Виктор Костевич

Подвиг Севастополя 1942. Готенланд

В оформлении переплета использована иллюстрация художника И. Варавина

© Костевич В., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Родина

Старший стрелок Курт Цольнер. Род. 1920

5 апреля 1942 года, пасхальное воскресенье

Увы, на факультете было пусто. Антикварный, еще мирных времен вахтер, оторвавшись от «Народного обозревателя», сообщил, что днем раньше я бы непременно встретил тут девушек – из добровольной помощи ПВО. Но по случаю праздника всех распустили, рассудив, что сегодня британцы не прилетят.

– Обидно, – сказал я в ответ, имея в виду не британцев. Улыбнулся и вышел на воздух. Выйдя, печально вздохнул. Легко говорить – днем раньше. Поезда, перевозившие отпускников через Украину, застревали у каждого столба, пропуская эшелоны, спешившие на восток. А бывало, и составы, шедшие на запад – в первую очередь санитарные поезда. Шансов приехать раньше у старшего стрелка Курта Цольнера не было.

Домой я вернулся в сумерках. Сбросив шинель, прямо в одежде завалился на кровать и часа полтора пролежал, уставившись глазами в потолок. Тикали настенные часы в гостиной – мне не приходило прежде в голову, насколько приятным бывает их звук. Кто-то, похоже ребенок, неумело играл на плохо настроенном пианино – и звук фортепьяно мне тоже казался приятным. Я поймал себя на мысли, что готов так валяться днями. Засыпать, просыпаться и вновь засыпать. Под стук часов и неумелую игру на старом-престаром, безнадежно испорченном инструменте.

Тем не менее встать пришлось. Часы пробили восемь, и настала пора переодеться, поменять кожу, вылезти из шкуры цвета «серый полевой» и вновь обратиться в нормального человека – то, на что не хватило духу, когда я по приезде отправился в город, а почему не хватило, не знаю. Хотя ничего удивительного: в моем возрасте и без заметных глазу увечий неловко ходить по улицам без униформы.

Из потрескавшегося шкафа, купленного дедом Мартином еще до боксерского восстания в Китае, были извлечены почти неношеный костюм английской шерсти, отутюженная матерью сорочка, новый галстук. Встав перед зеркалом в этом странном, на мой нынешний взгляд, одеянии и сделав мысленное усилие, я рассудил, что выгляжу не так уж плохо. Манжеты сорочки были чуть длинноваты, но рукава моего кителя были нисколько не короче, так что к этому я привык.

Из расположенного под нашей квартирой жилища госпожи Нагель, где сейчас, будто бы к Пасхе, а по существу – в честь моего приезда, готовилось небольшое торжество и где несколько часов уже хлопотала на кухне мать, тянуло ароматным и вкусным. Зная, что за мной всё равно придут, я сел за письменный стол и попробовал занять себя книгами. Не удалось. Их названия были не менее странными, чем новая моя одежда. Не то чтобы это было само по себе ненужно и неинтересно – необычайным казалось то, что человеком, которому еще недавно это было интересно и нужно, был я, старший стрелок третьей роты такого-то пехотного полка такой-то пехотной дивизии германских вооруженных сил. Которому не раз мечталось – он сядет за этот вот стол, обложится словарями и начнет в тишине и покое рассматривать картины, медленно вникая в текст на итальянском и хорвато-сербском. Но оказалось, что, кроме тишины и покоя, ему ничего не требуется. «Так Homo sapiens превращается в Amoeba proteus», – сказал я себе, но и это меня не расстроило. Стало быть, превратился.

Я погасил лампу, откинул занавеску и попытался смотреть в окно. Однако улица не освещалась, окна были затемнены, и разглядеть там что-либо не представлялось возможным. Проехал автомобиль, проскочил велосипедист, кто-то кого-то негромко окликнул – и снова воцарилась тишина. Она была бы абсолютной, если бы не тиканье часов. Я заснул.

* * *

Меня разбудила Юльхен. Четыре месяца назад ей исполнилось пятнадцать, но выглядела она на два, если не на три года старше, пребывая в том счастливом возрасте, когда данное обстоятельство не расстраивает девушек, но наполняет их гордостью – в матерей же вселяет тревогу. Моя уже успела поделиться своими опасениями. «Понимаешь, Курт, столько солдат вокруг, столько отпускников», – сказала она за обедом и отвела глаза в сторону. Она всегда отличалась своеобразным чувством такта, предпочитая сначала высказаться, а уж потом изобразить некоторую, но отнюдь не чрезмерную неловкость.

С Юльхен мы не виделись года полтора, если не считать сегодняшнего утра, когда я постучался в дверь и они с матерью, выбежав навстречу, стали стаскивать с меня шинель и прочие предметы армейского обихода. Пока я переодевался, сестра унеслась «по своим делам», что и дало повод к обеспокоенному высказыванию матери. Теперь – словно я вернулся не из России, а из соседнего Роттенбурга – Юльхен сказала «Привет!», прошлась глазами по моей фигуре и одобрительно заявила:

– Сойдет. Идем, нас ждут. Кстати, есть телеграмма от папочки. Всех поздравляет и обещает приехать на днях, если, конечно, отпустят.

Отца командировали на артиллерийские заводы где-то в районе Дюссельдорфа, и шансов на то, что его отпустят, было совсем немного. Командировка тянулась уже с полгода, он почти не писал, а в последнем письме сообщил, что работы невпроворот, особенно после того, как множество призванных в армию квалифицированных рабочих пришлось заменить иностранной рабочей силой, трудовые навыки которой оставляют желать лучшего.

Снова открылась входная дверь, и из прихожей выпорхнула нарядно одетая мать в туфлях на высоком каблуке. За полтора последних года она буквально помолодела, сделалась тоньше и легче. Наложенные войной ограничения явно пошли на пользу.

– Вы готовы? – спросила она, пройдясь по мне не менее критическим взором, чем Юльхен. Я кивнул, и мы спустились в жилище госпожи Нагель.

* * *

В гостиной нас дожидалось небольшое и хорошо известное нам общество.

Во главе стола монументально возвышалась фигура нашей домовладелицы. Она приходилась моей матери троюродной теткой, но, в отличие от нас, католиков, принадлежала к евангелической церкви – как почти все в этом городе, куда мы перебрались лет пятнадцать назад. Спустившись с гор, как шутя говорил мой отец. В свои шестьдесят пять госпожа Нагель отличалась отменным здоровьем, прекрасным аппетитом и склонностью к напиткам с низким, средним и высоким содержанием алкоголя. Несмотря на ежевечернее потребление как минимум четырех бутылок пива, данная склонность не переходила в хронический алкоголизм и единственным ее следствием было подавленное настроение по утрам.

Среди гостей была и младшая ее сестра – сравнительно недавно овдовевшая госпожа Кройцер, жившая на третьем этаже и бывшая чем-то вроде приживалки у преуспевшей на ниве жилищной аренды родственницы. Рядом с ней сидел ее пятидесятилетний, но весьма розовощекий и жизнерадостный ухажер, о появлении которого я узнал из матушкиного письма еще в России, немедленно позабыв об этой волнующей новости.

С другой стороны продолговатого стола расположились обитатели второго этажа: Гизела Хаупт – не совсем кинозвезда, но всё же довольно милая девушка двадцати двух лет, совсем не нордического, а скорей апеннинского типа, недавно потерявшая в Африке жениха, – и ее вечно печальная мать. Отец, военный чиновник, обретался ныне на севере Франции.

Возле них восседал дядя Юрген, непонятно по какому поводу нацепивший на себя мундир штурмовика. В нем он щеголял десяток лет назад, когда отдельные, не проникшиеся духом национальной революции граждане еще позволяли себе подтрунивать над подобной странностью вроде бы приличного человека. В их числе был и дядин старший брат, говоря иначе – мой отец, в ту пору придерживавшийся довольно левых взглядов, державший на книжной полке Карла Маркса и сыпавший цитатами из Гейне.

– Почему не в форме, солдат? – с ходу спросил меня дядя великолепным командным голосом, которому мог позавидовать фельдфебель Горский в нашем учебном полку. Я постарался быть вежливым.

– Еще надоест.

– А я, будь моя воля, никогда не снимал бы.

«Ну и дурак», – подумалось мне, хотя дядя был совсем не дурак. С этой нехитрой мыслью я уселся туда, куда указал приветливый, как обычно по вечерам, взгляд госпожи Нагель.

Чтобы оценить по достоинству стол, не нужно было ютиться в казармах, торчать в окопах и валяться по лазаретам. Я оценил и, не обращая внимания на завязавшийся разговор, приступил к трапезе, неторопливо занявшись двумя салатами и свиной отбивной с картофельным гарниром. Во взгляде матери мелькнуло умиление – вроде того, что вызывает у родителей вид подрастающих чад, поглощающих вкусную и здоровую пищу. Выпив красного вина, все заметно оживились.

– Две недели мечтал разговеться, – заметил дядя Юрген, выпивая вместе со всеми очередную порцию и прицеливаясь глазами в сторону печеной утки, удобно расположившейся на огромном блюде неподалеку от правого локтя Гизелы Хаупт. (Ее руки, открытые до середины плеча, отличались приятной полнотой.)

– Ты постился? – удивилась мать. – Может, ты еще и в церкви побывал?

Она забыла, что подобным буквоедством дядю было не смутить. Напротив – у него появился лишний повод продемонстрировать неординарность своего мышления.

– Пост – всего лишь верность предрассудкам, а вот разговение – дань уважения нашим народным традициям.

– Плодотворный подход. Но не для тех, кто хочет похудеть, – осушив бокал, качнула головою Гизель и повела глазами по сторонам. Лицо ее не отличавшейся стройностью матери сделалось еще печальнее. Госпожа Нагель, тоже не худышка, хмыкнула, влила в себя вино и, сунув ухажеру госпожи Кройцер бутылку мозельского, велела ее открыть.

Под звяканье ножей и вилок текла неспешная застольная беседа. Предмет ее был от меня далек, и я полагал, что оставлен в покое. Но ошибался, в какой-то момент дядя вновь принялся за свое. Идея униформы не давала ему покоя.

– Все-таки, Курт, ты должен показаться при параде! – решительно сказал мне он, и возразить на это было нечего. Разве для того берут людей на войну, чтобы в отпуске они разгуливали в штатском?

– И правда, Курт, покажись как-нибудь, – больше ради приличия поддержала дядюшку госпожа Нагель, обсасывая утиное крылышко.

– Будет сделано, – пообещал им я, – но если можно, не сегодня. К тому же моя форма совсем не парадная.

– Какая разница? Всякий мундир украшает мужчину, – высказался ухажер госпожи Кройцер и на всякий случай добавил: – Кроме, конечно, французских. Ваши полевые куртки, между прочим, будут покрасивее тех, что носили на нашей войне.

Прозвучало сильно – наша война. Мне представились меловые окопы Шампани, а в них дядя Юрген с гранатой в зубах. И ухажер госпожи Кройцер с саперной лопаткой за поясом, с которой стекает французская кровь. Правда, дядя в Шампани не был. Но кто знает, где послужил ухажер и чьи взрезал мундиры его смертоносный штык?

– Ну, это как поглядеть, мне так и наши нравились, – не согласился дядя. – Ты мне, Курт, лучше вот что скажи: когда ты получишь свой Железный крест?

Стало ясно, что от меня требуется не только униформа, а нечто гораздо большее. Дядю можно было простить, ведь, если судить по газетам, настоящие фронтовики с ног до головы увешаны наградами. И это не ложь репортеров, но естественная избирательность пишущих людей. Не строчить же про всех подряд.

– Как только совершу необходимые подвиги. Пока не успел.

– Но у тебя же есть какие-то награды?

Я понял, что он не отвяжется, и назвал свою инсигнию. Четко, почти по буквам, чтобы не оставалось вопросов.

– Черный знак за ранение.

– Скромный немецкий герой, – заключила фрау Нагель и, подняв бокал, призвала всех выпить за мое здоровье, а также за то, чтобы вдобавок к черному я не обзавелся серебряным знаком. Предложение было с готовностью поддержано всеми, не исключая Юльхен и Гизель, хорошевшей прямо на глазах. Я возражать не стал. Все-таки ранение – это больно и противно, даже если совсем легко. У меня было средней тяжести.

* * *

Разделавшись с отбивной, я немедленно взялся за утку, основательно потревоженную дядей, госпожою Нагель и ухажером госпожи Кройцер. Возможно, я уделял чрезмерное внимание мясу, но в конце концов имел на это право. Разговор опять ушел куда-то в сторону, и я мог есть, не отвлекаясь на ерунду. Гизель взяла надо мною шефство, периодически подкладывая мне что-нибудь в тарелку и заглядывая мне в глаза с блуждающей полупьяной улыбкой, делавшей ее лицо всё более и более привлекательным. Моя улыбка, подозреваю, давно была попросту пьяной. Закалкой фрау Нагель я не обладал.

Весело было всем, кроме разве что Юльхен. По причине малолетства она смогла получить лишь немного шампанского и теперь откровенно скучала.

– Из-за проклятой светомаскировки нельзя даже как следует отметить праздник, – заявила она, вклинившись в паузу между очередными сентенциями дяди Юргена. – Третий год обходимся без фейерверков. А в Констанце, говорят, светомаскировки нет.

Дядя не сплоховал и тут, дав точное объяснение феномену, вызвавшему зависть моей сестры.

– Это чтобы англичане думали, будто там еще Швейцария. И не бомбили. Им повезло. Правда, нас пока еще тоже не трогали.

Его слова вновь привлекли внимание ухажера госпожи Кройцер, который, блаженно щурясь после очередного глотка, заметил:

– Вот именно что пока. Начнут, тогда попляшем. А скоро за нас возьмутся еще и американцы.

– Верно! – поспешил согласиться с ним говорливый брат моего отца, обожавший внешнеполитические сюжеты. – Дяде Сэму надоело прохлаждаться на набитых золотом мешках, и он опять собирается наведаться в Европу.

– Утешает одно, – не упустил инициативы ухажер госпожи Кройцер, – он из тех, кто не торопится, пока не станет ясно, что к чему, а покамест перевес на нашей стороне. Но ведь что поражает: этот лживый народ, на протяжении столетий истреблявший благородных индейцев и строивший свое благополучие на страданиях целого мира, теперь намерен учить нас морали. Если задуматься…

Закончить мысль он не успел. Госпожа Нагель, встревоженная очередной попыткой перевести разговор на военную тему, строго заявила:

– Довольно о политике, мужчины. Мальчику скоро опять на Восток, а вы всё о войне да о войне.

– Но не влезть они тоже не могли, – воспользовался дядя заминкою собеседника, – ведь там евреи имеют не меньшее влияние, чем в России. Пёрл-Харбор для них – всего лишь удобный предлог. Мне вот лично не верится, что нашим косоглазым друзьям самим удалось провернуть столь блистательную операцию. Без клики Рузвельта там явно не обошлось.

– Ну, дядюшка, вы преувеличиваете, – сказал я как можно мягче.

– Курт, ты не знаешь евреев.

Возникла реальная опасность открытия еще одной темы, близкой сердцу дяде Юргена и его нового знакомца. Нависшую угрозу усугубила моя сестра. Она отвлеклась от начатого было разговора с Гизель и с интересом спросила:

– А в Японии есть евреи?

Неожиданный вопрос привел мать в негодование. Она уронила вилку.

– Сколько можно говорить о евреях? Просто безумие какое-то! Только и слышу: евреи-большевики, большевики-евреи. И ты туда же, Юльхен.

Женщины согласно закивали, но дядя Юрген был не их тех, кто сдается при первых выстрелах. Ему был свойствен интерес к истории цивилизаций, и он прочел когда-то, пусть и не до конца, нашумевшую книгу Освальда Шпенглера.

– Евреи есть везде, – авторитетно заметил он. – Просто в Японии они косоглазые и не выделяются из общей массы. К тому же там порядок и железные моральные устои. Самурайский кодекс бушидо. Никакой расхлябанности и серой плесени, что выплыла на поверхность у нас в Европе.

* * *

Уйти от войны не позволила и Гизель. Ее в большей степени интересовал романтический аспект.

– Ты ведь служил на Украине, Курт. – Она не стала говорить «воевал», и это мне понравилось. – Говорят, там много красивых девушек.

Чего только не услышишь порой от людей. У меня не было оснований сомневаться в достоинствах девушек Украины, но чем они принципиально отличаются от других и откуда об этом известно Гизель, я представить себе не мог. Но молчание могло быть истолковано превратно.

– Строго говоря, на Украине я пробыл недолго. Больше в Крыму, – начал было я, не зная толком, как продолжить. Помощь неожиданно оказал дядя Юрген.

– Я вам, Гизель, сам скажу, – заявил он, поблескивая глазками специалиста по женскому вопросу, в котором поднаторел более основательно, чем в историко-философских трудах. – Когда я мыкался там в восемнадцатом, у нас было две любимые девушки. Одну звали Махно, а другую Петлюра. И они были совсем не красивы.

– Про таких я не слышал, – заметил я, хотя читал лет пять назад о русской революции. – Нам было в Крыму не до девушек.

– Вот и я о том же. Что вы хотите, боевые части. Всё более или менее пристойное достается тыловым крысам.

Мать не выдержала вновь, и хорошо, что в этот раз в ее руке не оказалось вилки.

– Мужчины, как вам не стыдно? Гизель, Юлия, заткните уши, пока наш дядя не закроет рот.

Инициативу перехватила госпожа Нагель. Подняв бокал и слегка заикаясь (стало заметно, что spiritus vini оказал воздействие и на ее могучий организм), она торжественно провозгласила:

– Как замечательно все-таки, что мы смогли собраться здесь все вместе! Если бы еще приехал Фриц…

Дядя поспешил согласиться, но сразу же ловко свернул на любимый предмет:

– После войны мы будем собираться в имении нашего Курта в Готенланде. Ты слышал, мальчик, что обещал вам фюрер?

– В каком еще Готенланде? – сонно пробормотала Юлия (кажется, среди оживленной беседы ей удалось выпить несколько больше, чем положенный бокал шампанского; я даже догадываюсь, что подливала ей госпожа Кройцер, некогда баловавшая подобным образом меня). – Не хочу я ни на какой остров Готланд. Я солнышко люблю.

– Успокойся, Юльхен, так будет называться полуостров Крым на теплом, южном Черном море. Пока об этом мало кто знает, но название замечательное. Ведь там когда-то жили наши предки готы. Вам там об этом не сказали, Курт?

– Как-то нет. Возможно, в мое отсутствие, – ответил я. На формулировки вроде «наши предки готы» я не реагировал с двенадцати лет. Но в очередной раз изумился странным представлениям дяди об источниках знаний у студентов философского факультета.

* * *

Часа через два, когда все основательно подогрелись, а чуть не уснувшую было Юлию в сопровождении матери торжественно отправили спать (похоже, на сей раз госпожа Кройцер была щедра как никогда), мы разошлись по разным углам. Я оказался рядом с Гизель – в креслах у большой напольной лампы, красноватый свет которой лишь усиливал полумрак, придавая обстановке то, что принято называть атмосферой. Нашу беседу можно было отнести к разряду светских.

– Ты долго лежал в госпитале? – Честно говоря, я не заметил, когда мы перешли на «ты», но это нисколько меня не обескуражило.

– Месяца два.

– А что раньше? (Молодец, она не стала спрашивать о ранении, в отличие от глуповатой особы в берлинском поезде, битый час изводившей меня вопросами о том, куда мне угодило и что я при этом почувствовал.)

– Мотались туда-сюда. Рыли землю. Иногда стреляли.

– Это страшно? (Еще раз молодец. Особа из берлинского поезда интересовалась, убил ли я кого, насколько я в этом уверен и как выглядят мертвые русские.)

– Когда как. Иногда очень. Но в целом привыкаешь.

– Ты долго здесь пробудешь?

– Две недели. Потом поеду в Берлин, оттуда – в Россию.

– В свою часть?

– В свою.

– К товарищам?

– Угу.

Мы не знали, о чем говорить. Прежде едва знакомые, мы не имели общих воспоминаний, а дальнейшее углубление во фронтовую тему грозило вызвать ненужные мысли о погибшем Густаве (так звали ее жениха, сгоревшего в подбитом танке; «Как это ужасно! Бедный мальчик», – успела утром прокомментировать обстоятельства его гибели матушка). К счастью, после Крыма я стал достаточно смел, чтобы уверенно взять Гизель за руку и поднести украдкой к губам ее в меру тонкие пальцы. Она растроганно кивнула и как бы доверчиво улыбнулась. Нас не смутил даже внезапно нависший над нами дядя.

– Кстати, о служебном росте. Ты у нас теперь кто? Старший стрелок? Что дальше, когда? Унтерофицер, кандидат на офицерский чин?

Я определил свою верхнюю планку без лишних иллюзий:

– Максимум старший ефрейтор.

– Ефрейтор – мое любимое звание, – проговорила Гизель и ласково пожала мне руку, не смущаясь присутствием моего веселого родственника..

– Куда уж выше, – хохотнул дядя, после чего опять переместился в направлении стола, где госпожа Нагель, напевая что-то из Штрауса-сына, разливала по бокалам содержимое новой бутылки.

Лейтенант Густав Кранц, как и я, закончил гимназию имени братьев Гримм, но вместо университета подался в фаннен-юнкеры танкового полка, чтобы в положенный срок сделаться офицером. Гизель не сообщили подробностей его гибели и правильно сделали. В Крыму я не раз видел сожженные русские танки, а однажды – сгоревших русских танкистов. Зрелище было не из приятных. Они были совсем молодые, такие же, как мы, и их тоже кто-то ждал. Но сожалений не было, встреча с ними ничего хорошего не сулила.

* * *

Госпожа Нагель завела патефон. Настала пора, ради которой и устраивается бо́льшая часть вечеринок. Я приподнялся с места, однако выплывший из полумрака дядя ловко похитил Гизель и увлек ее за собой – в полумрак. Пошатываясь, я последовал за ними, имея целью перехватить девушку моей мечты, пока на место дяди не заступит ухажер госпожи Кройцер. Тот уже стоял посредине комнаты и, нетвердо держась на ногах, целил глазами в ту, что по совести предназначалась мне. Ему не повезло – я без лишних церемоний завладел своею Гизель, едва лишь смолкла первая мелодия, чтоб больше не выпустить добычи из рук. Дядя поспешно переместился к моей разомлевшей и глупо улыбавшейся матушке, тогда как ухажеру госпожи Кройцер пришлось довольствоваться госпожою Хаупт, чья физиономия за вечер так и не сделалась менее постной, а фигура не стала тоньше. Поскольку он также отличался корпулентностью (было, кстати, непонятно, куда исчез объект его матримониальных планов), парочка вышла весьма представительная. Но нам было не до них, мы были заняты друг другом, что бы ни думали по этому поводу наши матери, двое мужчин и госпожа Нагель.

– Ты придешь послезавтра? – прошептала Гизель, обвивая мне шею руками и прикасаясь щекою к моей.

– Почему послезавтра? – спросил я, крепче сжимая объятия и осязая всё, что позволяет почувствовать медленный комнатный танец. Грудь девушки оказалась больше, чем думалось, и это наполнило душу трепетом.

– Мама с утра на службе, а я буду дома. Поговорим. Нам ведь есть о чем поговорить?

– Полагаю, что есть. – И ощутивши новый прилив храбрости, я медленно провел рукой ей по спине, не обращая внимания на глядевшую в нашу сторону госпожу Нагель. – Тебя ведь интересует искусство средневековой Далмации?

– Это где?

– На теплом Адриатическом море, которое гораздо теплее Черного. С одной стороны Италия, с другой Далмация. Там живут хорваты и сербы.

– Сербы – нация убийц, – улыбнулась она. – Расскажи мне лучше про искусство Италии. У тебя ведь имеются книжки с картинками? Я обожаю Ренессанс.

– У меня есть сотня прекрасных книжек с чудеснейшими картинками. В том числе и про Ренессанс.

– Значит, до послезавтра?

Мы распрощались лишь за полночь. Легкое сожаление, что придется терять целый день, когда всё лучшее столь близко и доступно, не покидало меня в постели еще добрую четверть часа. А потом я уснул. Уверенный, что мне приснится Гизель. Но вместо Гизель мне приснилась Клара.

Большая немецкая любовь

Курт Цольнер

6 апреля 1942 года, пасхальный понедельник – 19 апреля, суббота

Из четырнадцати дней отпуска уже миновало два. Вернее, прошел всего один, но на следующий мне ничего не светило. И это повергало в уныние.

Несмотря на церковный календарь, праздники кончились. Мать еще до обеда ушла на службу, Юльхен уселась за уроки. («У меня завтра латынь. Представляешь? Этим ретроградам даже мировая война не указ».) Я отправился слоняться по улицам. Штатское надеть постеснялся. Несмотря на патрули.

Мой путь оказался извилист. Сначала я прошелся до ратуши, потом свернул в переулки, по привычке побрел к университету. Спохватившись на полдороге, решил подняться на холм, где стояли клиники Медицинской академии. Оттуда открывался отличный вид на город.

Тут, на одной из площадок, разделявших марши уходившей в гору лестницы, я и встретил Клавдию – небольшое толстенькое существо, отсутствовавшее в моем сознании на протяжении времени, проведенного в армии, да и ранее почти не занимавшее в нем места. В гимназические годы я знал ее благодаря нашим общим знакомым. Затем, подобно мне, она оказалась в университете. Не отличаясь внешней красотой, выбрала практически закрытый для женщин путь филолога-классика, войдя в число тех, кого Юльхен поутру обозвала ретроградами. Теперь же я рад был и Клавдии, а ее озарившиеся счастливой улыбкой серые глазки показались мне милыми, умными и уж во всяком случае не пустыми. (Именно этим словом моя мамочка спешила заклеймить глаза всякой особы, способной вызывать у мужчин интерес.) Я крепко сжал протянутую руку и в странном, невесть откуда взявшемся волнении выдохнул:

– Где ты теперь? Учишься?

Она смущенно улыбнулась и ткнула пальцем в светло-серое санитарное платье, угодив в неясно прорисованный бугорок, намекавший на место для бюста. Я закивал, по-прежнему не выпуская маленькой ладошки из рук. Пару раз растерянно мотнул головой.

– Ты знаешь, где Клара? – спросила она.

Это было то самое, о чем я хотел узнать вчерашним утром, но о чем совершенно забыл вчерашним вечером. Не случайно Клара, словно спохватившись, напомнила о себе, заявившись в мой сон. Теперь вот выслала навстречу Клавдию.

– Где? – спросил я, попытавшись изобразить интонацией радость – «изобразить» не потому, что радости не было, а потому, что и сам не знал, что со мной происходило.

– В нашем госпитале. В клиниках. Мы работаем рядом, в одну и ту же смену. Я уже освободилась, а она еще нет, там какая-то операция. Так что иди, она тебя хочет видеть. Valde, valde!

«Какая же ты милая и глупая идиотка», – подумал я и ответил:

– Gratias tibi ago, cara mea Claudia.

Для начальных классов вышло совсем не плохо, хотя в гимназии я ухитрялся вести и более содержательные диалоги – теперь не верилось, что подобное было возможно.

Я хотел приобнять ее на прощанье, но она сама проворно схватила меня за плечи, встала на цыпочки и ловко чмокнула в губы. Подобной прыти я не ожидал. Похоже, что война и ей пошла на пользу. Довольная и раскрасневшаяся, она махнула на прощание рукой и стремительно унеслась, вероятно вспомнив, что я предназначен для Клары. Так мне стало известно, зачем еще нужны солдаты. Они последний шанс дурнушек.

В госпитале я пробыл недолго. Задержавшая Клару операция кончилась, и мне осталось подождать, когда она выйдет из душа. (Вспомнились наши санитары, нередко засыпавшие, не смыв чужой крови с рук – на это не хватало ни времени, ни сил, да и с водой у нас бывало трудно.) Я поделился сигаретами с выздоравливающими, игравшими в скат во дворе под навесом. Перекинулся парой слов о том, кого из них где и как. Выслушал анекдот про Сталина, Черчилля и Рузвельта. Потом появилась она, ткнулась лицом мне в плечо и заплакала, будто мы были по меньшей мере невестой и женихом. У меня запершило в горле, еще сильнее, чем тогда, когда я наткнулся на Клавдию.

– Пойдем ко мне? – спросила она, и мы направились к воротам, сопровождаемые завистливыми взглядами моих недолгих знакомцев. Один из них, в наброшенном на плечи кителе с унтерофицерскими погонами (тяжело раненный прошлым летом под Бобруйском, он был старожилом госпиталя), решительно выбросил в диагональном направлении согнутую руку со сжатым кулаком, вероятно давая понять, как я должен действовать со славной худенькой санитаркой – одной из тех, с кого они не сводили неделями жадных тоскующих глаз.

Было бы любопытно узнать, какие подвиги припишет мне к вечеру их распаленное воображение. Фантазия выздоравливающих и хорошо накормленных бойцов не знает границ, и вряд ли разговоры здешних пациентов заметно отличались от тех, что велись в недавней моей палате. Да и теперь, пока мы спускались с холма и шли к трехэтажному дому, где проживало семейство Клары, я раз пять успел представить ее в самых волнующих позах, какие может принять девушка – пусть и отличавшаяся по комплекции и темпераменту от Гизелы Хаупт, но любящая меня давно и нежно.

– Ты будешь чай или кофе? – спросила она, когда мы переступили порог. – У нас есть хороший голландский.

– Лучше кофе. Тебе помочь? – спросил я в ответ, рассудив, что мое участие ускорит процесс.

– Не стоит, посиди в комнате.

Комнат было две. Решив, что, если бы Клара имела в виду гостиную, она бы так и сказала: «в гостиной», – я сразу же направился в ее небольшую спальню, очень похожую на мою комнатенку: неширокая кровать, письменный стол, полка с книгами, шкаф. Сначала присел на стул, потом перебрался на койку, усевшись поверх покрывал и спиной прислонившись к стене.

Дожидаться пришлось недолго. Не обнаружив меня в гостиной, она принесла поднос с чашками, хлебом и сыром в спальню. Улыбнувшись, поставила рядом со мной на кровать. Скинула домашние туфли, с ногами залезла на то, что я мысленно успел окрестить «ложем страсти», и положила мне голову на плечо. Я коснулся губами ее светлых волос, не таких густых, как у Гизель, но соответствовавших по цвету самым строгим расовым стандартам – редкое явление в наших краях. Гладя пальцами тонкую руку, подумал: «Выпью чашку, и вперед». Времени до прихода Клариной матери оставалось не так уж много.

– Знаешь, что у меня есть? – спросила она.

– Откуда мне знать? – ответил я, хотя был уверен, что знаю и остается лишь увидеть, как там всё выглядит на самом деле.

Она спрыгнула с кровати и сняла с полки книгу большого формата. Сунув ее мне в руки, сказала:

– Смотри. Мамина любимая.

На обложке значилось «Африканский корпус».

– Ты это купила?

– Дали как приз за меткую стрельбу.

Я сглотнул, внезапно осознав, что случайно встреченная поутру Клавдия спасла меня от подлости по отношению к покойному Густаву Кранцу. Сунул в рот хлеб с сыром и отпил немного кофе. Прожевав, сказал:

– Знаешь, я вчера обнаружил, что не люблю книг. Особенно про войну.

Она стала серьезной, даже слишком.

– Ты знаешь, я тоже. Маме нравится – красивые мальчики, в шортиках, загорелые, а я даже не знаю, как ей объяснить. Смотришь на эти фотографии, а потом видишь их в госпитале, обгоревших, изуродованных…

– Сюда привозят из Африки?

– Нет, в основном из России. Но какая разница?

Лицо ее сделалось угрожающе печальным. «Сейчас разревется», – встревожился я. Затягивать было нельзя. Осыпав милое личико поцелуями, я соскочил с кровати и переставил поднос на стол. Сбросил китель, расстегнул ей пуговки на платье, расцеловал хрупкие – на самом деле хрупкие – плечи. Освободил от бюстгальтера. Она не сопротивлялась, только прикрыла глаза и молчала, будто это происходило не с ней, а с героиней русского романа. Я снова вскочил, скинул с плеч подтяжки, стащил через голову серую рубашку и, прыгая то на одной, то на другой ноге, освободился от сапог. Оставались брюки, носки и трусы – благодаренье Богу, не кальсоны. Неловко перебирая пальцами – куда подевалась сноровка, приобретенная при подъемах и отбоях в учебном подразделении? – я стал расстегивать ширинку. Клара, широко открыв глаза, с интересом наблюдала за моими манипуляциями. Мне сделалось неловко, но останавливаться было нельзя. Порыв, я бы даже сказал élan révolutionnaire, смелость, смелость и еще раз смелость решали в нашем деле всё. Но безмолвное, в полный рост расстегивание штанов, возможно и подобающее мексиканскому macho, было мало уместным в присутствии скромной и хорошо воспитанной девушки, сидевшей на кровати в приспущенном до пояса платье.

– Клерхен, родная, – пробормотал я, опускаясь перед ней на колени в неосознанном стремлении сделать заключительные стадии своего раздевания как можно менее заметными.

– Хороший мой, – благодарно прошептала она. После чего добавила: – Только знаешь, сегодня ничего не получится.

У меня всё упало. Почти. Я вскинул голову и заглянул ей в глаза. Так, наверное, смотрят собаки, которых ни за что ни про что вдруг обидел любимый хозяин.

– Почему, Клерхен?

– Бывают такие дни, Курт. Вчера началось. Как назло. Ну, ты понимаешь.

– Понимаю, – прошептал я и уткнулся лицом ей в колени. «Что же за нелепое устройство… Интересно, сколько дней у нее продолжается… Отпуск…» – таковы были мысли, мелькавшие в моем сознании, и поэтому я молчал, а она нежно гладила меня по волосам и тоже молчала.

Я познакомился с ней в университете, в группе французского языка. Завязавшаяся к Новому году дружба переросла к дню рождения фюрера в светлое чувство, столь же светлое, как волосы Клары и само ее милое имя. В концу лета мы полагали, что любим друг друга, к концу следующего были в том совершенно уверены. Однако из всего, что могло между нами случиться, имел место лишь выезд в горы, где мы устроили небольшой пикничок с пирожками, бургундским и ласками в наивно французском стиле. Она отважно проделала тогда самое, по ее мнению, безопасное – проявив при этом трогательное бесстыдство, но в целом действуя неумело и слишком быстро устав, так что я при случае затруднился бы ответить, было у нас нечто серьезное или нет. Осенью меня призвали на службу. В первом же увольнении я понял, в чем заключалась ошибка Клары, но дать ей совет возможности не имел. А вскоре нас перебросили в Румынию, на границу с Россией.

У меня оставалась надежда, что Клара попробует воспользоваться дополнительными женскими средствами, теми самыми, что пыталась применить в тот единственный раз. Но она застегнула платье и виновато сообщила:

– Скоро мама придет.

Я вздохнул. Спорить было бесполезно. Мы еще раз сварили кофе, доели бутерброды, поговорили о пустяках и распрощались.

– Потерпи немножко, – сказала она, обнимая меня у дверей. Я обещал потерпеть.

* * *

Дома меня встретила Юльхен. Прямо в прихожей, с улыбкой на лице.

– Возвращение блудного брата. Часть вторая. Одиссей. Тебя тут Пенелопа потеряла.

– Какая еще Пенелопа? – слегка удивился я. Клара не могла появиться здесь раньше меня, а телефона не было ни у нее, ни у нас.

– Пенелопа зовется Гизелой Хаупт. Спрашивала про некоего Курта Цольнера. Куда, говорит, запропастился. Может, обиделся?

– На что?

– Ты уж прости, я в ваши секреты не посвящена.

– И чего она хотела?

– Срочно ждет тебя в гости. Желательно до восьми. Я тоже попросилась, но мне велели учить латынь. Она такая же ретроградка, как все.

С этими словами Юльхен показала язык и вернулась к письменному столу. А я, прихватив пару итальянских альбомов (Юльхен издевательски качнула головой), пошел на третий этаж, к Гизель. Оказалось, ее мать срочно вызвали на дежурство, которое должно было продолжиться до десяти.

С ней получилось легко и просто. Само собой. Естественно и без лишних слов. Даже не верилось, что тут могло выйти так, как сегодня с Кларой. То есть, конечно, чисто физиологически могло быть что угодно, но вот практически… Есть девушки, с которыми всегда всё выходит легче, и они ничем не хуже тех, с кем бывает наоборот. Даже лучше. Мой товарищ по николаевскому госпиталю, тоже студент, богослов, обсуждая степень женской покладистости, предложил собственную классификацию. Бывают девушки в железных трусах, бывают в трусах-самоспадах, бывают и без трусов. Я затруднился бы отнести Клару к одной из перечисленных категорий, между тем как Гизель тянула на самоспады. По крайней мере, со мной. Жалко, времени оставалось слишком мало, нужно было замести следы, но и того, что мы успели сделать, на первый раз вполне хватило. Потом пришла ее мать, как ни странно – более веселая и приветливая, чем накануне, мы пили настоящий чай и в течение получаса вели оживленную беседу. Предметом обсуждения был предстоящий брак госпожи Кройцер.

* * *

Спустя четыре дня – их описывать нет нужды, достаточно сказать, что я был счастлив, и счастлив был не только я, – так вот, спустя четыре дня, а может быть, и пять, меня вновь отыскала Клавдия, причем элемент случайности в данном случае отсутствовал напрочь. Она заявилась прямо ко мне, вечером, около восьми, даже, пожалуй, позже. Я как раз возвратился от Гизель, успев убраться до прихода ее матери, – и сразу же, едва открыл входную дверь, наткнулся на будущую специалистку по классическим языкам, которая, сидя на кухне – а дверь нашей кухни выходила в прихожую и почти соприкасалась со входной, – объясняла Юльхен аблятивный оборот. Кажется, на примерах из «Записок о Галльской войне», точно сказать не берусь. Усилия Клавдии были напрасны, как и старания педагогов, что на протяжении последних лет пытались выполнить аналогичную задачу в женской гимназии, а ныне обершколе имени Фридриха Гёльдерлина. (Получая очередную неудовлетворительную оценку, моя сестра с раздражением сообщала, что классические языки отменены как ненужный девочкам предмет, Гёльдерлин сошел с ума – и вообще куда смотрит партия? Отец, однако, был непреклонен – и заставлял ее посещать факультативные занятия.)

Насильственно погруженная в комментарии Божественного Юлия, Юльхен воздержалась от комментариев по поводу моего прихода. Клавдия подобного такта не проявила.

– Откуда ты без пальто? Я бы не сказала, что на улице жарко.

Пришлось объяснять, что я спускался к госпоже Нагель с целью принять там душ. Последнее вполне могло быть правдой – горячая вода не поступала к нам в квартиру даже по субботам и воскресеньям, то есть в те дни, когда немецкий народ имел законное право воспользоваться ванной. Клавдия скептически взглянула на мои сухие волосы и на мои пустые руки, после чего объявила: меня желает видеть Клара, более того, дело даже не в том, чего она желает, а в том, что она больна, и если не смертельно, то весьма тяжело. Меня призвали к исполнению долга.

Все было правдой – Клара свалилась с жестокой простудой. Еще вчера она была здорова, причем здорова совершенно, во всех, так сказать, отношениях, и будучи абсолютно здоровой, рассчитывала на встречу со мной – не зная только, приду ли я, проведя необходимые исчисления, сам, или же придется пускаться на поиски. Но с утра она почувствовала себя так скверно, что едва доплелась до госпиталя. Теперь, лежа в постели и получая видимое удовольствие от прикосновения моей ладони, покоившейся на ее и в самом деле горячем лбу, она испытывала неловкость.

– Глупо, правда? Такое невезение. Ты не сердишься?

Конечно же, я не сердился. За что? Склонившись над ней, я поцеловал ее в щеку, такую же горячую, как лоб.

– Бывает и хуже. Главное, выздоравливай.

– Ты вернешься и тогда…

– Конечно, солнышко.

В тот момент мне действительно показалось, что я непременно вернусь.

* * *

Бедная моя Клара, тоненькая, воздушная, похожая на девочку из предвыпускного класса школы средней ступени… Она не обладала достоинствами Гизель, теми самыми, что влекут молодых самцов, и была словно создана для декадентствующих поэтов, а коль скоро такие повывелись – для пожилых господ, чье либидо парадоксальным образом сочетается с потребностью проявлять к своей партнерше отеческие чувства. Я же по складу был бескрылый и в общем-то юный прозаик. К тому же историк, пусть и искусствовед, иными словами – патологический циник, бесчувственная скотина, ценящая в женщине не душу, а формы и, что существенно, бесконфликтность. Бесконфликтность – это когда без истерик и взаимных претензий. Одна очаровательная бельгийка объясняла мне так: «Я это я, а ты это ты, мы встретились, и это прекрасно, разойдемся – встретим кого-то еще. Надо уметь быть благодарным за то, что есть, а не злобствовать из-за того, чего нет».

Гизель умела быть благодарной, но без истерики у нас не обошлось. Однажды она разревелась в самый неподходящий момент. «В чем дело?» – спрашивал я в недоумении и долго не мог ничего добиться. Наконец она заявила:

– Ты считаешь меня шлюхой!

– Я? С какой стати?

– А разве нет? Думаешь, не успела жениха похоронить, сразу же спуталась с первым встречным…

Я долго молчал, «первый встречный» меня обидел. Собравшись с мыслями, я спросил:

– Ты дура?

– Сам дурак, – шмыгнула она носом.

– Ты редкостная дура, поняла? Если тебе нравится считать себя шлюхой, считай себе на здоровье. Я же останусь при своем мнении.

– Каком еще своем?

– Я тебя люблю. Если ты до сих пор не поняла этого…

– Вы всех нас считаете шлюхами.

– Плевать я хотел на всех. Я это я, а ты это ты.

Я и не заметил, как процитировал бельгийку, говорившую совсем о другом. Но Гизель об этом не знала.

– Кстати, как там мой друг поживает? – без всякого перехода и как ни в чем не бывало поинтересовалась она. По-хорошему, мне бы следовало уйти, но ее друг… Не всегда удается проявить надлежащую гордость.

* * *

Отец приехал перед самым моим отъездом, можно сказать – к прощальному ужину. Он тоже изменился, но, в отличие от матери, не в лучшую сторону, выглядел измотанным и опустошенным. За столом рассказывал о заводе и непроходимой тупости русских рабочих. Его возмущение было неподдельным.

– Это просто звери какие-то. Я не могу понять, как им удалось осуществить с подобными кадрами их хваленую индустриализацию, построить заводы и гидроэлектростанции. Ты представляешь, дорогая, – раньше он никогда не употреблял подобных слов, – по документам они числятся квалифицированными специалистами, а их приходится обучать простейшим операциям. Полный идиотизм. Теперь я понимаю, что русский социализм не более чем блеф. Такой же, как их непобедимая Красная Армия. Их Сталин опять всех надул.

– Может, это саботаж? – предположила мать. Я промолчал, а отец не ответил. Когда мы перешли к десерту, он попытался поговорить со мной о России, однако разговора не вышло, слишком далеки были его вопросы от того, с чем мне приходилось иметь дело на практике. Затем, расспросив Юльхен о школьных успехах и пожурив за пренебрежение классическими языками, отец высказал новую идею, а именно – не взять ли нам восточную работницу в качестве прислуги. Как инженер, работающий на оборону, он может на это претендовать. Я уткнулся глазами в тарелку. Созрел, стало быть. А ведь в свое время постеснялся участвовать в ариизации. Впрочем, там речь шла о людях, внешне, да и внутренне таких же, как мы, – ходивших в те же школы, говоривших на том же языке, читавших те же книги, потреблявших те же продукты питания. Матери идея тоже не понравилась. Во всяком случае, она насторожилась.

– Это еще зачем?

– Тебе облегчение и вообще, – ответил отец, несколько смущенно, понимая, куда та клонит. Мать в ответ пожала плечами, видимо рассудив, что отец всё равно пропадает на заводах и работница с Востока не представит серьезной угрозы семейному благополучию.

– Надо подумать.

* * *

Ближе к ночи, когда я готовился лечь в кровать, отец вошел ко мне в комнату. Неловко присел на стул у окна. Было видно, ему хочется общаться с сыном, более того, он видит в этом свой долг, и тот факт, что общения не выходит, не на шутку его расстраивает.

– Ты стал совсем другим, возмужал…

Прозвучало по-книжному, но вряд ли стоило винить отца. Ему трудно давались подходящие слова. Вопрос еще, каково бы было мне на его месте. Я улыбнулся, и это его ободрило.

– Значит, ты в Крыму. Говорят, там красиво.

– У нас тоже красиво, папа. Наши горы ничем не хуже крымских, даже лучше.

Похоже, и у меня было туго со словами. Я словно бы готовился к работе в туристическом агентстве. Хотя кто знает, чем придется заняться после войны.

– А там еще море и степь, – сказал он почти мечтательно. – Я был однажды в венгерской пуште. Вас хорошо там кормят?

– Нормально.

– Да. Нас тоже неплохо кормили в восемнадцатом, когда мы стояли на Украине. Лучше, чем в Германии и на Западном фронте.

Его нынешняя неловкость в общении со мной проистекала главным образом из обстоятельства, что во время той войны отец и дядя Юрген попали в действующую армию лишь по заключении Брестского мира с Советами – и им довелось поучаствовать лишь в оккупации Украины. При штабе и в каком-то благополучном месте, где их не тревожил ни Махно, ни большевики и вообще никто. Впоследствии данное обстоятельство не мешало его брату изображать бывалого вояку, а вот у отца с его привычкой к рефлексии как-то не получалось.

– У вас в подразделении есть партийные товарищи? – спросил он неожиданно. – Как складываются твои отношения с ними?

Я удивленно посмотрел на него. Он не смутился, скорее просто не заметил моего взгляда.

– Не надумал еще вступать в партию?

Я неуверенно усмехнулся.

– Шуточки у тебя сегодня.

– Я не шучу, – ответил он, и стало ясно, что он говорит серьезно. – Я собираюсь вступить. Вот и захотел узнать, как у тебя с этим.

– Понятно, – сказал я.

– Боюсь, не совсем.

Голос отца сделался жестче, слова теперь находились легко. Похоже, они давно были найдены – для меня или для кого-то другого. Его формулировки были не менее отточены, чем рассуждения бельгийки об отношениях полов.

– Пойми меня, Курт, я многое вижу теперь в ином свете. Я во многом заблуждался, пребывая в оковах традиционализма. Стереотипы, устаревшие представления, миф об интеллектуальной свободе. Но что важнее, в конце концов, моя прихоть читать те или иные книжки и ругать правительство – или благо народа в целом?

Я промолчал, вспоминая, как он морщился, слыша по радио о битве за урожай в Восточной Пруссии.

– Эта система, пусть она неидеальна, но ведь идеальных систем не существует, доказала эффективность и жизнеспособность. За шесть лет был вдвое увеличен валовой национальный продукт…

Я не ответил, предположив, что сейчас он скажет про ликвидацию безработицы, замечательные автострады, социальный мир, «Силу через радость», успехи во внешней политике. Так и вышло, после чего последовало высказывание о мощи наших вооруженных сил.

– Таких военных успехов не знала история. Ты солдат и можешь их видеть своими глазами. Я завидую тебе, поверь. Защищать отечество от восточного варварства, западной лжи…

Я ничего не сказал. Он вздохнул и виновато на меня поглядел.

– Возможно, я неправильно воспитал тебя в свое время, возможно, оказал нездоровое влияние, и теперь оно мешает тебе ощутить себя не только индивидом, но и частью национального сообщества. Прости меня, мой мальчик.

Мне стало его жалко. Жальче, чем Клару, Гизель, Клавдию, Густава Кранца.

– Всё нормально, папа, – ответил я. – Я часть, и еще какая. А если мне заменят винтовку на пистолет-пулемет…

Он снова печально вздохнул, попрощался и вышел. А я лег спать и, что поразительно, сразу уснул. Спасибо Гизель, после нее мне всегда хорошо спалось – несмотря ни на что.

* * *

На следующий день, а это была суббота, причем госпожа Хаупт уехала навестить дальних родственников в Роттенбурге и мы не были ограничены промежутком между шестью и десятью, состоялось последнее наше свидание. Как и прежде, всё было прекрасно. Почти ничего лишнего, за исключением того, что Гизель спросила о том, о чем я совсем не хотел говорить.

– Ты убил кого-нибудь?

– Не знаю.

Я соврал. Когда на протяжении недель приходится бросаться вперед, отбиваться, стрелять из винтовки, изводить десятки патронов, а потом идти мимо горящей техники, перешагивая через трупы, можно быть уверенным, что кого-то из тех, кто валяется тут, в измятой и жухлой траве, застрелил не кто-нибудь, а ты. Хотя, черт его знает… Но был случай абсолютно точный, однако и тогда я оказался не один.

– Правда не знаешь? – Она заглянула мне прямо в глаза.

– А что бы ты предпочла? – ответил я, возможно излишне резко.

Она промолчала. Я прижал ее к груди.

– Давай не будем об этом, ладно?

– Хорошо, давай не будем.

Вечером у госпожи Нагель состоялся прощальный ужин. На сей раз в сборе были все: и госпожа Кройцер, и ее ухажер, и всё наше семейство, и дядя Юрген, и Гизель, и ее вернувшаяся из Роттенбурга мать. Торжество было умеренным, но милым.

* * *

Утром я шагал на вокзал. Я совсем не стремился туда, куда мне предстояло вернуться, но такова была судьба миллионов моих соотечественников – и выбора у меня не было.

Возвращение

Старший стрелок Курт Цольнер

Вторая половина апреля 1942 года

Два дня спустя я ехал через Польшу, причем с относительными удобствами – на нижней полке и недалеко от печки. Время было весеннее, и последнее обстоятельство имело значение. Поездка протекала обычным порядком. Беспокойный сон ночью, ничегонеделание и пустые разговоры днем. С кем поболтать – было. Еще в Берлине я встретил Хайнца Дидье, отправленного в отпуск вместе со мной и теперь возвращавшегося из Кобленца. В отличие от меня, вюртембержца, он был рейнландцем, или, по-нынешнему, мозельцем, что же касается необычной фамилии, то так оно и было – тем, кто интересовался, Хайнц говорил о старинном гугенотском семействе и рассказывал про Нантский эдикт.

* * *

Поезд шел быстрее, чем хотелось. За окошком тянулась равнина, сначала плоская, потом всё более неровная. Мелькали деревеньки, беднее с каждой новой сотней километров, пробегали рядки пирамидальных тополей. Некоторые селения и станции сохраняли разрушения, напоминавшие о сентябрьской кампании, но в целом были более-менее залатанными и приведенными в рабочее или пригодное для жилья состояние.

Долгих стоянок почти не случалось, только раз у нас хватило времени, чтобы сбегать на маленький рынок неподалеку от станции и потолкаться среди местных жителей, одетых во что попало, польских полицейских в синих пальто и наших серошинельных солдат.

Большинство увиденных мною на этом торжище лиц, порой со следами недоедания, а порою – сытого самодовольства, оставляло не самое благоприятное впечатление. Обращенные к нам взгляды могли быть угодливыми или дерзкими, но всегда нехорошими и неискренними. Однако, так или иначе, все занимались своими делами, и вскоре нам удалось обменять банку кофе из Голландии – вроде того, каким поила меня Клерхен, – на деревенское сало и пару бутылок «бимбера», самодельной польской водки. Трансакцией остались довольны обе стороны – я с моим спутником по имени Клаус, хозяином банки (свою долю я возместил ему деньгами), и польская дама средних лет в слегка облезлой шубке и со смущенной улыбкой на лице, основательно тронутом жизненным опытом.

Обменом с нею дело не ограничилось. Не успели мы засунуть добычу в сухарные сумки, как перед нами, вынырнув из гомонящей толпы, появился шустрый молодой полячок – из категории личностей с дерзкими взорами. На чистом почти немецком, выдававшем в нем позавчерашнего гимназиста, он решительно заявил: «Приветствую доблестную германскую армию», – после чего стал делать странные жесты, намекая то ли на гранату, то ли на патроны, которые он надеялся получить в обмен на нечто крайне вкусное в рюкзаке. Сделка не состоялась, поскольку Клаус глянул на шустрика так, что тот моментально исчез – с легкостью, выдававшей солидный опыт рискованных операций.

– Этот свое найдет, – пробурчал Клаус, послуживший в свое время в генерал-губернаторстве и знакомый с нравами местного черного рынка.

– Зачем ему? – спросил я.

– Какой-нибудь уголовный тип или, хуже того, бандит из подполья.

– Больше похоже на второе, – почему-то решил я, видимо оттого, что знание языков не вязалось в моем воображении с банальной уголовщиной. Клаус хмыкнул.

– Какая, к черту, разница. Лучше держаться от них подальше. Хотя, с другой стороны, если он подстрелит одного из тех псов, что идут нам навстречу…

Он не договорил, поскольку «псы» подошли совсем близко. Лицо Клауса сделалось каменным. Простые солдаты не любят полевой жандармерии, а та отвечает им взаимностью. Полагаю, мы оба синхронно подумали о бутылках и сале в наших мешках, однако трое патрульных ограничились советом держаться поближе к поезду. Таких, как мы, тут вертелось множество, и мы не представляли особого интереса.

– Славные ребята, – смягчился Клаус. – Дай Бог им вернуться домой.

Я согласился.

* * *

Дальнейший путь – после того как бутылки были осушены, а сало съедено – проходил всё в той же полудреме, когда перестук колес на стыках то навевает сон, а то не дает уснуть, сколь бы сильно тебе ни хотелось. В нормальной жизни подобное путешествие вызовет скуку и желание, чтобы оно поскорее окончилось, но тут, прямо противоположным образом, хотелось, чтобы оно продолжалось бесконечно, – и чем ближе к цели, тем сильнее это желание становилось.

Потом потянулась Волынь, или, как называли ее в прежние времена, Лодомерия. На полустанках у поездов шныряли горластые, не очень красивые девки, предлагавшие всякую снедь, как водится, сало и самодельную водку. Их отгоняли местные полицейские, носившие иную форму, чем синяя польская, а то и вовсе обходившиеся безо всякой, одеваясь кто во что горазд. Разобравшись с бойкими соотечественницами, они, как правило, принимались за торговлю сами, озираясь по сторонам, чтобы не стать, в свою очередь, жертвой нашего военного патруля. Это забавляло Клауса, но отнюдь не мешало ему заниматься торговлей, обеспечивавшей меня, Дидье и пару наших знакомых туземными деликатесами, съев которые мы снова забывались в тревожном полусне.

По переезде через старую советскую границу количество разрушенных домов заметно увеличилось. Население сделалось более хмурым – хотя торговля продолжалась и тут, – полицейские поголовно были вооружены винтовками, количество наших военных на станциях заметно возросло.

На запад один за другим тянулись поезда с ранеными, мы старались на них не смотреть. Из других составов, не менее многочисленных и двигавшихся под хорошей охраной, раздавалось мычанье и блеянье домашней скотины. А однажды навстречу выкатил поезд, состоявший из открытых платформ, опутанных по периметру колючей проволокой. На них под прицелом пулеметов, водруженных на головной и замыкающий вагоны, плотной стеной стояли заросшие щетиной люди в грязных лохмотьях. Другие лежали и, по всей видимости, были мертвы. Моросивший с неба холодный дождь их нисколько не беспокоил.

– Хотел бы я знать, сколько выживет этих иванов, – пробормотал Дидье.

– А тебе не плевать? Самому бы живым остаться, – зло бросил Клаус и занялся подсчетом оставшихся у него банок с голландским кофе, пачек сигарет «Голуаз» и бесценных коробочек с зубным порошком «Колинос».

* * *

Спустя пару часов, уже под вечер, когда эшелон остановился у переезда возле черневшего в сумерках леса, мы увидели еще одну малопривлекательную картину. Прямо под полотном были аккуратно выложены трупы мужчин и женщин. Большинство в гражданской одежде (в глаза бросались вышитые сорочки), некоторые – в обносках военной формы, в полутьме не разобрать – нашей, русской, польской? Рядом стояло с десяток солдат и всё тех же вездесущих полицейских, которые оживленно о чем-то переговаривались на своем невразумительном языке.

– Какого черта их тут разложили? – пробурчал Клаус.

– Для подсчета, обычное дело, – ответил коренастый унтер лет тридцати, назначенный старшим по нашему вагону. Завязалась дискуссия. Кто-то прикинул:

– Штук двадцать, не меньше. Интересно, кто это?

– Какие-нибудь партизаны, – рассудил унтер.

– Или заложники, – заметил Дидье.

– Вряд ли. Погляди на тех в форме.

– А бабы? Тоже партизаны?

– Запросто. Мало их, что ли, по лесам прячется?

– От кого?

– От большевистских наймитов и их еврейских пособников, – предположил Клаус. Никто не рассмеялся, и он предложил: – Пошли лучше кофе пить. У туземцев мой товар не идет, не в коня корм. Если у кого есть лишнее мыло или спички – меняю.

Он отошел к печке, и вскоре по вагону разнесся аромат, напоминавшей о доме. Но покуда поезд не тронулся, к кофе никто не прикоснулся. Когда мы наконец расселись с кружками в руках, разговор зашел, конечно же, о бандах.

– Тут этого дерьма полным-полно, – делился с нами унтер, прежде служивший в Ровно, одном из главных здешних городов, и направлявшийся теперь в свою часть под Харьковом. – И чтобы разобраться, кто за кого, надо быть самим Риббентропом. Одни называют себя советскими, другие – польскими, и все ведут свою политику.

– Плевать я хотел на их политику, меня больше интересует их отношение к железной дороге, – заметил Дидье.

– Диверсанты они и есть диверсанты. Случается, рвут, – ответил унтер коротко.

– А как рвут: с поездами или без?

– Это уж как получится. Ясное дело, с поездами приятнее. Особенно если с отпускниками.

От шутки каждый невольно притих. Подпрыгивание вагона на стыках сделалось ощутимее, налицо был случай, когда опасность с полным основанием ощущается именно задом. Если честно, так себе чувство.

– Обойдется, – заметил некий фаталист, невидимый в темноте. – На все составы у них ни сил, ни взрывчатки не хватит. Железнодорожная охрана опять же. Положат, как тех, что сегодня.

Это не успокоило.

– И ведь наверняка предпочитают ближе к ночи действовать, – предположил Клаус, вглядываясь в густеющую темноту, в которой растворялся лес, огороженный от полотна широкой полосой отчуждения. Помолчав, добавил:

– Может, еще кофейку?

– Ага, на ночь оно в самый раз, – то ли поддержал, то ли пошутил Дидье. – Чтоб диверсанта не проморгать.

Унтер решил сменить тему разговора:

– А вот русские, я слышал, опять наступают.

– Далеко не продвинутся. Им снова наваляли под Демянском.

Мне удалось уснуть лишь под самое утро, когда за окном тоскливо забрезжил рассвет.

* * *

На станции Фастов я и Дидье покинули вагон. Клаус, унтер и другие попутчики продолжили путь до Киева, чтобы там пересесть на поезд, следовавший до Харькова, а мы покатили в Днепропетровск, где нам предстояло свернуть на юг. «Еще денек, и мы дома, – мрачно сказал Дидье, распечатывая пачку «Голуаз», дружески подаренную Клаусом. – Закуришь?» Я повертел головой.

На следующий день, ясный, солнечный и по-южному теплый, мы с десятками других солдат – побывавших в отпуске, выписанных из госпиталей, а то и вовсе только что призванных на службу – высыпали на станции посреди степи, согласно полученному в Фастове предписанию. Находившиеся там чины военной полиции объявили, что нас ждет дивизионный учебный лагерь. «Вот, оказывается, чего нам не хватало, – сказал Дидье. – Мы им фронтовики или щенята сопливые?» Кто-то разумно заметил: «Зато не сразу в окопы, разве плохо?» Дидье сплюнул в пыль и принялся пристраивать на ранец ставшую ненужной шинель.

Подъехавший к станции мотоциклист указал нам дорогу и в облаке пыли укатил восвояси. Жандармы проследили, чтоб никто не задерживался. Десяток минут спустя, растянувшись нестройной колонной, мы двинулись в сторону лагеря. До него оставалось километров пять ходу по раздолбанной белой грунтовке.

Пристанционный поселок, через который мы шли первую четверть часа, поначалу казался совершенно безлюдным. Однако вскоре на наличие населения указала установленная посреди пустынной площади и охраняемая русским полицейским виселица с десятком подвешенных к перекладине мужчин и женщин. Со связанными за спиной руками и, как водится, снабженных фанерными табличками, указующими на причину сурового наказания. На одной, свисавшей с шеи немолодой сухопарой тетки, я разобрал кириллическую надпись «САБОТАЖ».

– Пошла восточная экзотика, – прокомментировал Дидье и недовольно обратил лицо в противоположную сторону. Я поступил точно так же, лишь ненадолго задержавшись на прочих табличках. Реакция новобранцев заметно разнилась – если одни не могли оторвать от жуткого зрелища глаз, то другие поспешно отворачивались, словно от чего-то неприличного, на что до определенного возраста категорически не следует смотреть. «Привыкнете», – подумал я с не свойственным мне злорадством. Потом отметил, что не ужаснулся этой мысли, что дополнительный раз подтверждает, какой аморальной амебой я стал – хотя дело не в амебности и не аморальности, а в том, что душа обрастает защитной коркой, вот и моя обросла.

Мыслями о корке отделаться не удалось. Невесть откуда на пути нашей колонны возникли двое лейтенантов-танкистов, совсем еще молодых и розовощеких, и обратились они не к кому-нибудь, а ко мне.

– Старший стрелок! – сказал один из них, повыше ростом. – Окажите услугу – щелкните нас. Интересный план, не правда ли?

Я не стал предаваться раздумьям, отчего им захотелось сняться на столь неприглядном фоне. Возможно, им он виделся иным, вполне подходящим для привета с Восточного фронта. Выйдя из колонны, я взял в руки камеру и подождал, пока лейтенанты, в еще новеньких черных куртках, с широкими воротниками и лацканами, встанут лицом ко мне и спиной к мертвецам. Полицейский, спохватившись, отошел подальше от виселицы.

Я стал наводить объектив. Первым, что в нем оказалось, было посиневшее лицо – той сухопарой тетки, саботажницы. Я поспешно, пожалуй слишком, щелкнул пальцем по кнопке спуска. Отдал камеру лейтенанту. Спросил, могу ли идти. Он улыбнулся и пожал мне руку. Я догнал Дидье, не вполне уверенный в том, что достаточно низко опустил аппарат и лейтенанты попали в кадр.

Через час впереди показались ряды недавно выстроенных бараков. Наш путь завершился, по крайней мере на две-три недели.

Весна

Флавио Росси. Фронтовой корреспондент. Род. 1901

Вторая половина апреля 1942 года

Всё началось с того, что Тарди, начальник отдела, сказал мне в четверг, предварительно пригласив в кафе на интересный, как он выразился, разговор:

– У меня сложилось впечатление, Росси, что вы засиделись в Милане и успели изрядно устать.

Утверждение отчасти было верным, но я не признался бы в этом по собственной воле. Мне уже давно хотелось выбраться из Милана. Куда-нибудь в Гран-Сассо, на Капри, на худой конец – в Сардинию. Но поскольку достойное внимания, с точки зрения редакции, происходило исключительно в Албании, бывшей Югославии или России, я предпочитал помалкивать о подобных своих настроениях. Между тем начальник отдела продолжил:

– Вы ведь, я слышал, изучаете русский?

И это, увы, было правдой, и тоже отчасти, поскольку поверхностное ознакомление и основательное изучение совсем не одно и то же. Один вопрос – он-то откуда узнал? Неужто успел нашептать Тедески? Или, может, Елена? Дружеские отношения толстого Тарди с последней уже не раз сбивали меня с толку, и если бы не мое к ней равнодушие в последние шесть лет, я давно бы разобрался с этой парочкой. Но сама мысль о действиях, причиной которых могла бы стать супруга, вызывала у меня отвращение. Возможно, лет пять назад – но не после того, как я последовательно сбегал от нее сначала в Абиссинию, где меня могли запросто убить эфиопы, потом в Испанию, где меня едва не расстреляли марокканцы, и, наконец, во всё ту же Албанию, где я, по счастью, задержался недолго.

Мои успехи в русском были довольно скромными. Я взялся за него весной прошлого года, когда всё вокруг указывало, что скоро начнется и там, а мысль, что надо бы снова удрать от Елены, опять не давала покоя. Однако, когда ожидаемое на самом деле началось, мое желание отправиться на русский фронт мгновенно испарилось и даже Елена с ее семейством не пробуждала во мне неуемной прежде жажды странствий. Я становился тяжел на подъем, не говоря уже об учительнице русского, юной хорватке по имени Зорица, занявшей с прошлого сентября существенное место в моей жизни, ставшей в последние два года размеренной и даже буржуазной. Иными словами, я становился домоседом, готовым сменить ненавистное жилище с обитавшей в нем Еленой разве что на Капри или Сардинию, где под руководством бывшей студентки из Загреба продолжил бы изучение нелегкого славянского языка.

– Учитывая ваши успехи в русском, – между тем говорил Тарди, помешивая ложечкой в чашке, – лучшей кандидатуры для командировки в Россию не найти.

«Подонок», – подумал я, ожидавший чего угодно, только не этого. В конце концов, если бы речь шла о Хорватии, я бы мог прихватить с собой Зорицу и периодически скрашивать опасные будни заездами к ней в гости. (Хотя, боюсь, это была иллюзия, не для того она оказалась в Милане, чтобы добровольно вернуться назад.) Но Россия – это было уж слишком, безотносительно к ней, к Елене и даже к остолопу Тарди. А тот продолжал говорить. Оглушенный, я не слышал и половины, лишь изредка обращая внимание на отдельные фразы. Вроде такой:

– Поскольку мы с вами старые фашисты…

«Старый фашист тут ты, – в ярости думал я, – а я новый и в отличие от тебя довольно-таки молодой». Тарди же развивал свои мысли на тему важности военных репортажей для поднятия духа нации и чего-то еще. До меня доносилось:

– Наша публика… Наш вождь…

«Срать я хотел на твою публику, на тебя и на твоего вождя», – хотелось бешено выкрикнуть мне, но это тоже было бы слишком, во всяком случае, для сорок второго года, в котором мы обретались, и я молчал, невозмутимо отколупывая десертной вилкой кусочки от пирожного «Голова мавра».

– Разумеется, я не могу настаивать на вашей поездке, но, думаю, вам самому было бы любопытно поглядеть на военные действия подобных масштабов. Ведь это совсем иной размах, чем Абиссиния и Испания.

«Сам ты рогоносец», – подумал я, отпивая кофе и мучительно соображая, не плеснуть ли остатками ему в физиономию. В следующие двадцать минут мы пришли к полному согласию касательно необходимости и желательности моей поездки, размера командировочных и суммы возможных гонораров.

* * *

Дальнейшее развитие русского сюжета выглядело следующим образом. Дома меня встретила Елена, прямо на пороге. Грусть в ее глазах не скрывала радостного возбуждения.

– Я всё приготовила, дорогой. Осталось лишь сделать некоторые необходимые покупки.

– Что «всё», дорогая?

– Звонил Тарди, сказал, ты на днях едешь в Россию.

– Дорогая, а тебе известно, что ты шлюха?

– Почему, дорогой? – удивилась она, похоже искренне, хотя не без кокетства.

Я залепил ей пощечину. Было интересно наблюдать реакцию человека, я бы даже сказал, женщины, готовой получить подобное от кого угодно, но только не от меня. Строго говоря, ее удивление можно было легко понять: после двух годичных отлучек я давно уже лишился морального права на всякие претензии по отношению к ней. Но надо же соблюдать хотя бы видимость приличий.

Прощание с юной хорваткой оказалось более драматичным. Хотя внешне всё выглядело благопристойно.

– Я понимаю, милый, – говорила она, лежа в кровати на животе, что позволяло мне любоваться очаровательной попкой, которая семь месяцев назад в одночасье завладела моим воображением, позволив на время забыть о войне, редакционных дрязгах и пребывании Елены в моем доме (последняя считала, что это я нахожусь в ее доме, и в этом, увы, была доля истины). – Я всё понимаю, милый, и ты не должен беспокоиться по этому поводу.

Потом были слезы, по счастью, не очень обильные, бутылка фраскати, приличествующие случаю телодвижения и нежное расставание на пороге небольшой комнатенки, снимаемой не без моего участия. «Кто поможет ей теперь?» – грустно думал я, спускаясь по ступенькам и понимая, что любая помощь, оказанная Зорице, не обойдется без ответного дара, вроде того, который я, как мне мнилось, получал безо всякой корысти с ее стороны. Да и в корысти ли дело? Идет война, а женщины в этом мире так беззащитны, что всякому мужчине, не чуждому благородства, сразу же хочется защитить их, прикрыть своим телом, желательно в постели. Черт.

* * *

Последующие сборы заняли двое суток, а спустя еще несколько дней, переехав возвращенную румынам Бессарабию и старую границу на Днестре, я уже катил в пассажирском вагоне по Южной России. Зрелище за окном было довольно утомительным – одна и та же бесконечная равнина, оживляемая разве что покореженной техникой средь буйно зеленевшей в это время года степной растительности. Впрочем, слово «оживлять» в данном случае вряд ли подходило. Как бы то ни было, когда зашедший в купе немецкий ефрейтор сказал: «С приездом, господин репортер», – я был бесконечно рад. Мне захотелось дать ему на выпивку – но я не захотел быть понятым превратно.

– Хорошо доехали, – добавил солдат, – а вот следующий поезд пытались пустить под откос. Обошлось, но погиб офицер.

Я мысленно перекрестился. Что бы сказала Елена, постигни меня подобная участь? Лучше было не думать. Как и о той carte blanche, которую получила бы Зорица в случае моей безвременной трагической кончины.

– Я отнесу ваши вещи на вокзал, – продолжил ефрейтор. В ответ на мой протест прозвучало: – Приказ господина капитана.

Капитану я возражать не стал. В военной обстановке с военными лучше не спорить, им виднее.

Я легко соскочил с подножки и с удовольствием ощутил себя на твердой, пусть и вражеской земле. Полагаю, мой вид для здешних мест был довольно экстравагантен. Чего стоил один тропический шлем, на фоне которого фотоаппарат и пара свисавших с плеч кожаных сумок смотрелись вполне ординарно. Солдат с моим саквояжем в руке уверенно направился через рельсы в сторону сгоревшего строения. Потом мы пошли вдоль путей и разбросанных по соседству невзрачных беленых домов с невысокими изгородями, отделявшими их и примыкавшие к ним огороды от пыльного подобия улицы. Поскольку мой вагон был предпоследним, расстояние до вокзала оказалось порядочным, и я по достоинству оценил заботу неизвестного мне капитана.

Станция выглядела большой и оживленной. С гудками и пыхтением маневрировали паровозы, раздавался, неясно откуда, собачий лай, поспешно двигались группы людей с чемоданами и узлами. Вдоль товарных составов стояли русские полицейские с белыми нарукавными повязками, озабоченно сновали солдаты в зеленовато-серой (или серовато-зеленой) униформе. Сам вокзал представлял собой одноэтажное обшарпанное здание, возле которого возвышалась водокачка красного кирпича и ряд пирамидальных тополей. Мне еще предстояло убедиться, что обшарпанный вид самых разнообразных строений представляет характерную черту этой новой для меня страны.

– Разрешите доложить, господин капитан, – обратился мой Вергилий к невысокому румяному человеку в фуражке. – Господин итальянский корреспондент прибыл. В целости и сохранности.

Немец приветливо улыбнулся и протянул мне руку.

– Капитан Рудольф Хербст, рота пропаганды. Быть в наше время в подобном месте в целости и сохранности – немалое достижение, вы в этом скоро убедитесь. Мне поручено ввести вас в курс дела и оказать содействие на первых порах, пока не приедет Грубер.

Не спрашивая, кто такой Грубер, я ответил капитану улыбкой и привычно назвал себя:

– Флавио Росси. Фронтовой корреспондент газеты…

Эти слова, уже произносившиеся мною в Абиссинии, Испании, Албании, а теперь вот здесь, всегда нравились мне своей лаконичностью, сопряженной с неким суровым и даже величественным смыслом. Я не был уверен, что название моей газеты известно германскому офицеру, но при случае мог легко доказать, что она является не последним из изданий моей фашистской родины. Капитан Хербст его знал.

– Впервые в России, господин Росси? – осведомился он, открывая серебряный портсигар.

Я развел руками, заметив, что всё бывает впервые, даже первая любовь. Мне было интересно, пошутит ли он насчет моей фамилии или удержится от каламбура, которым меня донимали редакторы, испанские националисты и немцы из «Кондора». Хербст не удержался.

– Стало быть, Росси? – произнес он, задумчиво извлекая сигарету и протягивая мне портсигар. – Могу предположить, что, когда вы пишете о русских, вы не называете их красными.

Мой ответ был давней заготовкой.

– Разумеется. Профессиональная привычка – избегать повторов.

– Я тоже против подобных квазиметафор. Надо называть вещи своими именами, чтоб впоследствии не случалось недоразумений. Но начальство считает иначе. Разрешите пригласить вас отобедать в нашей офицерской компании.

Я был не против и в сопровождении приветливого капитана и ефрейтора стал подниматься по вокзальным ступеням. Как раз в этот момент мимо повели очередную толпу мужчин и женщин, порою очень молодых, почти детей, с чемоданами и узлами. Они были бы похожи на обычных пассажиров пригородных поездов, если бы не сопровождавшие их серо-зеленые солдаты и полицейские с повязками. Я не удержался от вопроса:

– Кто эти люди?

– Направляются в Германию. Трудиться ради победы нашего оружия. Великогерманская империя освобождает их от большевистского ига и вправе ожидать от них известной благодарности.

Ответ капитана Хербста, вопреки недавнему заявлению не назвавшего вещи своими именами, не исчерпал моего любопытства. Я задал новый вопрос:

– Они едут добровольно?

Хербст пожал плечами, было видно, что подобные зрелища давно ему наскучили.

– Более или менее. Кто в этом мире любит трудиться? Только люди творческих профессий вроде нас с вами, да и то не всегда.

Он улыбнулся вновь, но я, сам не знаю почему, не унимался, хотя ефрейтор уже давно держал передо мной распахнутую дверь. Возможно, в меня вселился дух противоречия, что порой случается с младшими партнерами по тому или иному предприятию. В нашем случае с младшим, пусть и не по возрасту, союзником.

– Похоже, менее, – заметил я. Хербст не смутился.

– Возможно, но обратите внимание – они довольно спокойны. В целом, это стадо. Человеческое стадо. Помните, в доисторическую эпоху?

– Что-то припоминаю, – ответил я, хотя подобное сравнение не показалось мне корректным. Но не стоило поспешно судить о том, о чем не имеешь ни малейшего представления. Тем более что на сей раз капитан сказал то, что думал на самом деле.

Мы вошли в здание вокзала и направились в буфет, где был накрыт стол для нас и двух товарищей Хербста. Он был совсем неплох, даже изыскан, и наличие консервов – отличных французских сардин в оливковом масле – скорее шло ему на пользу, не говоря о двух бутылках отличного мозельского, пусть я и не поклонник немецких вин. Ефрейтор с парой других солдат, вероятно, сопровождавших моих сотрапезников, сидел за несколько столиков от нас, утоляя голод примерно тем же, что и мы, и запивая съеденное пивом. Больше в буфете не было никого. Атмосферу мирного застолья прекрасно дополняла лившаяся из граммофона французская мелодия, почти заглушавшая репродуктор за окном, который попеременно транслировал военные марши и новости на немецком и на русском языках.

– Пропаганда не должна прерываться ни на час, – заметил по этому поводу капитан, – но мыслящим людям ее слушать не обязательно. Мы с господином Росси ее создаем. Ваше здоровье!

– Ваше здоровье! – отозвался я. – Однако после долгого пути мне хотелось бы услышать последние новости.

– Могу дать собственную версию, – усмехнулся молодой лейтенант, кажется артиллерист, сидевший слева от меня. – «Доблестные германские войска и их союзники теснят большевиков по всему фронту. Новые славные победы немецкого, итальянского, румынского, венгерского, словацкого, хорватского, финского оружия. Население радостно приветствует своих освободителей».

– Не факт, – возразил старший лейтенант, сидевший справа. – Последнее время на фронте затишье.

– Жалко, не в тылу, – хмыкнул Хербст. – Вы слышали, наш итальянский друг буквально проскочил под носом у диверсантов? А следующий поезд – нет. Между прочим, есть жертвы.

– Жертвы, к сожалению, есть всегда, – сказал молодой лейтенант. – Но, даст Бог, мы переживем всё это и…

Его высказывание было прервано неожиданно раздавшимися криками за окном. Грохнул выстрел, другой, третий. Мы поспешили на крыльцо. Офицеры на ходу доставали пистолеты. Я пожалел, что легкомысленно оставил личное оружие в саквояже. К нам подбежал рослый унтерфельдфебель.

– Что тут у вас? – резко спросил его старший лейтенант, по всей видимости отвечавший за погрузку трудового контингента.

– Бежал какой-то мальчишка. Проскочил под вагоном и дал деру.

– И что? Я слышал выстрелы.

– Не попали. – Лицо унтерфельдфебеля выразило раскаяние в проступке подчиненных.

– Кто стрелял? Разберитесь и… – старший лейтенант задумался, – и накажите. Понятно?

– Слушаюсь.

– И не нарядом по кухне. Знаю я вас.

Было видно, что старший лейтенант серьезно раздосадован. Хербст попытался его утешить.

– Должно быть, солдатам не очень по душе стрелять в безоружных. Их можно понять.

– Может, оно и так. Но если солдат стреляет, он должен бить без промаха. Во всяком случае, немецкий солдат.

Для него обед был безнадежно испорчен, и вскоре он нас покинул. Молодой лейтенант, напротив, был настроен оптимистически, и после того, как с мозельским было покончено, его стараниями на нашем столе (состав с отправляемыми в Германию работниками к тому времени убыл) появилась третья бутылка, кажется бургундского. Мы пили за победу, Германию, Италию и даже за Абиссинию, за отсутствовавших дам, за Милан, Берлин и Кобленц.

* * *

Вечером мы переместились в жилище Хербста (теперь ефрейтор нес не только мой саквояж, но также фотоаппарат, сумки и тропический шлем). Проворный лейтенант вновь обеспечил нас вином, а домохозяйка, у которой квартировал Хербст, привлекательная русская дама еще не средних лет, – горячей пищей, совершенно необходимой при интенсивном потреблении спиртного.

– Вы неплохо устроились, – позавидовал лейтенант.

– Анна – прекрасная хозяйка, но поверьте, ничего более, – отмахнулся пропагандист. – У нее своя жизнь, у меня своя.

– Тогда я бы попробовал установить с ней более тесный контакт, если вы не возражаете, конечно, – воодушевился лейтенант. – У меня есть кой-какие французские вещицы, духи, чулки, конфеты.

– С моей стороны никаких возражений, но, боюсь, полковник Хаген будет иного мнения.

Лейтенант печально вздохнул.

– Такова военная жизнь. Иерархия, субординация. Даже тогда, когда речь идет о любви.

– Такова всякая жизнь. Особенно если речь идет о любви, – наставительно ответил Хербст. – В правильно организованном обществе это дополнительный стимул для карьеры и служебного роста. Так что предлагаю выпить и не грустить по столь мелкому поводу.

– Фрау Анна, полагаю, не единственная женщина в этом городе? – заметил я.

Хербст тоскливо поморщился.

– Что вы называете городом, дружище? Жалкий городишко, хоть тут и обитает полсотни тысяч жителей. Это Россия, иной масштаб, а ко всему невероятная тяга аборигенов к перемещению в пространстве. Найти в такой дыре подходящую женщину не проще, чем в какой-нибудь альпийской деревушке. Всё достойное внимания сразу же после школы норовит упорхнуть в Киев, Днепропетровск, Одессу. А то и прямиком в Москву и Петербург. Я торчу тут почти два месяца, и мне приходится пробавляться черт знает чем. Или дешевыми шлюхами, прости господи, или вчерашними школьницами.

– Разве школьницы – это плохо? – удивился лейтенант.

– Вы еще молоды и не умеете ценить опыт. К тому же не воображайте, будто школьницы так и кинутся в ваши объятия. Среди них хватает идейных, впору организовывать «Сталинский союз русских девушек». Чин-чин.

На этом наш разговор о женщинах кончился. Началось обсуждение военных вопросов, и вскоре молодой лейтенант уснул. А Хербст, открыв новую бутылку, излагал свое видение положения на фронте:

– Тебе страшно повезло, старина, что ты оказался здесь именно сейчас. Ты ведь не против, если я буду на «ты», мы все-таки достаточно выпили вместе. Затишье скоро кончится. Скажу честно и не для печати: эта кампания будет решающей. Мы выдержали первую русскую зиму и должны избежать второй. Разумеется, если надо, выдержим и вторую, но лучше обойтись без излишеств. Не знаю, что решат наши стратеги, но главное теперь, я так думаю, и думаю, что я прав, окончательное завоевание русского юга. Перерезать Волгу, выйти на Кавказ. Ну и овладеть Крымом, этой чертовой занозой, засевшей в брюхе наших армий. Ты ведь, я слышал, направляешься туда, к Манштейну? Имей в виду – как человек южный, ты можешь не заметить, но для русских это крайний юг. Он был для них курортом, не для всех, разумеется, а для членов партии, правительства и прочих евреев. Так что желаю тебе приятного отдыха.

– Спасибо, – ответил я, и мы вновь осушили бокалы, принадлежавшие то ли Хербсту, то ли фрау Анне. Испытывая приятное головокружение, я добрел до туалета, где пробыл довольно долго. По возвращении меня потянуло на интервью. В состоянии опьянения это бывает со мною редко, но в известных обстоятельствах случается и такое.

– Ты позволишь вопрос? – спросил я Хербста. – Чисто формальный, однако с расчетом на искренний ответ: за что воюешь лично ты, помимо империи, чести, славы?

Тот не смутился и даже не стал напоминать, что, строго говоря, не воюет, а служит в роте пропаганды. Ответ прозвучал торжественно и вместе с тем доверительно.

– Видишь ли, Флавио, – начал он. – У меня личный счет к социалистам и евреям, настоящий личный счет, а не дешевый мелкобуржуазный антисемитизм. Мой отец, между прочим, барон, погиб во Фландрии в самом конце войны. Мне было тогда восемь лет, но я хорошо помню Берлин в восемнадцатом и девятнадцатом. Мне казалось, что все они чуть ли не радуются его гибели. Понимаешь?

– О да, – ответил я, вспомнив вдруг, как с позиций на Изонцо возвращались фронтовики, измученные и недоумевавшие, отчего им никто не рад, и как позднее моя мать ругалась по поводу тысяч безработных, заполонивших город после демобилизации.

– Кстати, ты фашист? – неожиданно спросил Хербст.

– Видишь ли, Рудольф, – начал я, – как всякий честный итальянец…

– Вот это оставь для других. Я спрашиваю о твоих личных убеждениях. Я, например, был воспитан в ненависти к самому слову «социалист» и долго колебался, прежде чем вступить в партию, в названии которой содержится слово «социалистическая». Но потом я понял, что это значит – быть национал-социалистом. Так кто же ты, Флавио Росси?

– Фашист, – ответил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза.

Он пристально поглядел на меня и уверенно поднял бокал.

– Чин-чин!

Мы снова чокнулись и, вконец обессиленные, завалились спать. Вытянувшись на раскладной походной койке, заботливо поставленной для меня Вергилием-ефрейтором, я забылся тяжелым сном. Мой первый день в России подошел к концу.

А на следующий день появился Грубер, мой настоящий Вергилий.

Скифская степь

Курт Цольнер

Конец апреля – 10 мая 1942 года

На следующий день по прибытии я в полной выкладке – ранец, шинельная скатка, подсумки, противогаз, куча всякой всячины, понавешанной и понатыканной там и сям, – в цепи из сотни человек штурмовал какой-то пригорок в нескольких километрах от нашего лагеря. Мы занялись этим приятным делом сразу же после двухчасовой пробежки, прерывавшейся по ходу упражнениями вроде отжиманий от земли или попеременного поднимания товарища на спине, – и конца нашему штурму не предвиделось. Надежно замаскированные на пригорке пулеметы поливали окрестности, так сказать, свинцовым дождем, солнце палило вполне по-летнему, и мы, извиваясь, ползли в пока еще зеленой траве, совсем не такой, как в прошлом году, когда мы вторглись в Россию, – ведь тогда был уже разгар лета, а сейчас всего лишь весна, наша первая весна в этой злосчастной стране. Последняя ли, и если последняя, то в каком смысле?

Нашему броску на полигон предшествовало утреннее построение. Когда отзвучал Хоэнфридбергский марш, начальник лагеря, майор Бандтке, поздравил нас с началом нового этапа нашей военной биографии и объяснил, в чем состоят наши задачи. Он был краток, откровенен и по-своему красноречив.

– Своим зимним наступлением, – сказал он, прокашлявшись и скептически оглядев серо-зеленые ряды новобранцев и вчерашних отпускников, – русские создали нам множество трудностей, но теперь, воспользовавшись передышкой, мы можем переломить ситуацию. Скоро будут нанесены удары невиданной мощи, и оборона русских где-нибудь да рухнет, после чего красная империя окончательно испустит дух. Не все доживут до великого дня, жертвы будут немалыми. А потому покуда есть время, вы должны учиться побеждать, то есть действовать так, чтобы мертвым оказался враг, а не вы. Пока есть время – учиться, учиться каждый день, учиться каждый час. Скоро времени не будет – и тогда вы пожалеете о том, чего не успели усвоить. Если успеете. Среди вас нет полных новичков в военном деле, среди вас хватает фронтовиков, но и им есть чему поучиться.

Так что теперь мы учились. Солнце стояло в зените, и было ясно – обеда нам не видать. Сукно мундиров пропиталось по́том. Стук пулеметов почти не прекращался, а когда он всё же ненадолго затихал, раздавались голоса наших наставников, лагерных унтерофицеров и фельдфебелей: «Жопы не поднимать… Готовьте гранаты… Вперед…» Пролетавшие в раскаленном воздухе пули сшибали листья с деревьев на краю полигона.

– Господи, сколько же можно, – пробормотал ползший рядом со мной и Дидье новобранец.

– Заткнись и делай, что сказано, – отрезал Дидье, вытягивая из-за пояса «толкушку», – русские перерывов на обед устраивать не станут. Они вообще могут месяцами ничего не есть.

– Разве что мясо молодых и неопытных бойцов германских вооруженных сил, которые не хотели учиться в тренировочном лагере, – поддакнул я.

– Кончай языками чесать! – проорал вынырнувший из травы унтерфельдфебель, руководивший всей операцией. – Бьют по левому флангу, у нас чисто, перебежками – вперед.

«Совсем очумел, – успел подумать я. – Эти олухи, если что, даже залечь не успеют». Но сразу же вскочил, дернув новобранца за воротник и увлекая его за собой. Мой прогноз оправдался: через секунду пули запели над нами и я плюхнулся на землю, вновь дернув новобранца и заставив его мешком повалиться рядом. Тот ошарашенно поглядел на меня, я попытался улыбнуться.

– Это не самое страшное. Как тебя?

– Петер…

– Ползем, Петер.

Мы поползли опять. До пригорка оставалось совсем немного, стук пулеметов сделался оглушительным, невыносимым, и лишь сознание, что проносящийся над нами вихрь пуль, в принципе, ни для кого не предназначен, позволяло мне и Дидье продвигаться без особого страха. Нашему Петеру, однако, приходилось труднее – бывать под настоящим обстрелом и видеть настоящую смерть парню не доводилось, и всё, что происходило здесь, воспринималось им совсем иначе.

Наконец обстрел утих, и нам дали приказ подняться. Задача была выполнена. Левому флангу нашей цепи удалось подползти к пулеметным гнездам и забросать их имитаторами гранат. Теперь, когда все выстроились, унтерфельдфебель Брандт, тот самый, что полз за нами следом, принялся распекать нас, правофланговых, за пассивность и трусость.

– Хотите выиграть войну на чужом горбу? – орал он, прохаживаясь вдоль строя нашего отделения. – Хотите меня опозорить? Хотите сдохнуть в первом же бою? Хотите дезертировать?

Утешало одно: выстроенным неподалеку другим отделениям, судя по доносившимся оттуда начальственным воплям, доставалось ничуть не меньше. Если бы не усталость и не пропавший обед, нам бы решительно не стоило расстраиваться. Но словно предвидя подобные настроения у бывших отпускников и желая доказать, что ему не до шуток, Брандт распорядился повторить операцию еще раз. А спустя полчаса (на этот раз с пулеметами было покончено заметно скорее) – еще два раза. Уже после первой нашей атаки пулеметные расчеты были демонстративно заменены другими и отправлены в лагерь. «Людям надо поесть», – объяснил Брандт, вызвав в наших рядах приступ безмолвной ярости, во многом ускоривший успешное завершение повторной операции.

Нам с Дидье удавалось держаться вместе. Петер тоже всё время оказывался вблизи. Парень он был, прямо скажем, неловкий. Мне трижды пришлось его поддержать, чтобы он не свалился, дважды, наоборот, уронить его на землю. «Нам теперь всё время с ним нянчиться?» – недовольно шипел Дидье, на которого иногда находило. Я молчал, не желая звереть раньше времени. Когда пригорок был взят четвертый раз и нас наконец построили в колонну, Петер вновь обнаружился рядом. Едва держась на ногах, он со странной надеждой смотрел на меня – и с некоторой опаской на Дидье. Проходивший мимо Брандт пристально поглядел ему в лицо и покачал головой, выделив для себя из остальных.

Возвращались мы с полигона не тем путем, что пришли, а другим, прямым, через небольшую деревню. Когда мы подходили к ней, Брандт приказал подтянуться и петь. Никто не отозвался. «Хотите осрамиться перед русскими свиньями и остаться без ужина?» – поинтересовался он. Ответом вновь было молчание. Брандт покачал головой, и я понял – медлить нельзя. Затянул первое, что пришло в голову, в надежде, что уж это известно каждому.

Мой грош и мой червонец,

Со мной вы были оба, но

Тот грош ушел на воду,

Червонец на вино, вино.

Я не ошибся. С третьей строчки за мной подхватили почти все, кроме разве что Петера и пары других новичков. На «Хайди-хайду-хайда» не молчал никто, даже Петер. Топот двух сотен каблуков по убитой годами и десятилетиями сельской улице звучал лучшим аккомпанементом старинному гимну студенческого жизнелюбия, даром что студентов, кроме меня и Дидье, тут не было. Не знаю, смотрели ли на нас местные жители, но ежели смотрели, то в их глазах мы должны были выглядеть разудалыми солдатами, совсем не такими, как десятью минутами прежде. А ведь наверняка смотрели. Чего стоил один запевала.

Трактирщики и девки

Мне прочили беду.

Одни – как к ним приду я,

Другие – как уйду.

Догадывались они, о чем мы поем, или нет? Вряд ли. Вряд ли им вообще было дело до наших песен. Хотя кто знает? Кого-то вполне могло заинтересовать, о чем это горланят проклятые оккупанты и чему они так радуются, дружно выкрикивая «Хайди-хайду-хайда». Не своим ли победам над их страной и ее жестокими бездушными вождями? Не своему ли пребыванию в этом пустынном краю, в этой безбрежной степи? Степи, по которой столетиями проносились орды скифов, готов, сарматов. Степи, видевшей гуннов, булгар и монголов. Степи, где едва не погибло бесчисленное воинство Дария Ахеменида и где спустя тысячу лет прошли в поисках новой родины «наши предки готы». А потом, тесня татар и турок, скакали свирепые казаки, маршировали полки сурового Миниха, любвеобильного Потемкина и кровожадного Суворова. Маршировали и тоже пели что-то свое, совсем не похожее на то, что теперь распевали мы. Но может быть, столь же веселое.

В какой же день чудесный

Меня Бог сотворил!

Парнишка я прелестный,

Ах, если бы не пил, не пил!

Вот так мы и заработали себе ужин. Брандт даже отметил, что благодаря Курту Цольнеру. Впору было надуться от гордости. Кстати, ужин был неплох. Обед, вероятно, тоже.

После отбоя новобранцы моментально забылись тяжелым сном, а мы с Дидье и двумя другими бывшими отпускниками вышли покурить на воздух. Точнее, курили все остальные, а я только присутствовал, поскольку до сих пор не поддался этой вредной привычке. Брандт появился неожиданно, вынырнув из темноты.

– Не спится? Неужто не хватило?

Мы пожали плечами, чтобы не провоцировать его на ужесточение завтрашней программы. Но он был настроен благодушно и даже угостил курящих сигаретами. На долю мне досталась похвала, вторая за день. «Становишься фаворитом», – съязвил потом Дидье.

– Долго нас тут продержат? – спросил я Брандта.

– Черт его знает, всё зависит от обстановки на фронте. Сосунков бы следовало помучить еще месяца два, но это вряд ли. Раньше ведь как было – полгода в армии резерва, не меньше, сами помните. А теперь гонят свежее мясо чуть ли не сразу на фронт.

Мне показалось, что он вздохнул.

– Большие потери, ничего не поделаешь, – заметил Дидье.

– А от этого они еще больше. Так-то, бойцы.

Он ушел, и мы вернулись в барак.

* * *

Еще через день нас переодели в рабочие штаны и куртки из зеленого хлопка – чтоб не портить понапрасну суконный мундир и меньше страдать от жары. Брандт велел нацепить на них все наши регалии – «чтоб видно было, кто не сосунок», – и постарался уходить нас так, что после отбоя больше никто не курил. Откуда он только брал силы? Носился с нами как лось, разве что без выкладки, орал без перерыва, что-то объяснял, отчитывался перед Бандтке, снова носился, ползал по траве, швырял гранаты. Делал свое дело, бывшее своим далеко не для всех. Похоже, он был не таким уж плохим человеком. Во всяком случае, не занимался столь любимой младшими командирами ерундой, как выбрасывание в окно не вполне идеально заправленных коек, не орал по десять минут из-за неотчищенного пятнышка на одежде, не водил пальцем по подбородкам, чтобы проверить тщательность бритья. «Этому надо было дома учиться, а я учу войне», – сказал он как-то мне и Дидье. А что гонял до потери сознания, так тем, кто там уже побывал, оно лишним не казалось, на то он и учебный лагерь. «Учебный лагерь штурмовых групп, – уточнил однажды Брандт и добавил: – Готовьтесь к самому худшему».

Его пунктиком была чистота оружия. Мне и Дидье дважды перепадало от него за микроскопические остатки смазки, которые Брандт, посредством надетой на металлический прут белой тряпочки, обнаруживал в отдаленных глубинах наших винтовок. Что говорить о новобранцах? К орудиям смерти Брандт испытывал нежность, свойственную многим кадровым военным. Безразлично, к немецким, союзным или трофейным. Для нас это было благом. Он так любил поговорить о достоинствах и недостатках различных видов оружия, что мы элементарно могли отдохнуть. Особое внимание, разумеется, он уделял не очень знакомым новичкам русским системам.

– Эта винтовка калибра семь шестьдесят два миллиметра, – радостно выкрикивал он, – ровесница нашей, даже чуть старше. Вещь надежная, в случае чего можно использовать, хотя никакими преимуществами по сравнению с нашими не обладает, к тому же у нее совсем другой предохранитель, обратите внимание и поупражняйтесь.

И новобранцы по очереди тянули непривычные и неподатливые предохранители русских винтовок, стараясь продлить это развлечение как можно дольше – чтобы не носиться как угорелым по жаре, – а потом разбирали и собирали затворы.

– А вот это самозарядная винтовка «СВТ-40», – Брандт любил загадочные аббревиатуры, что также свойственно всем кадровым военным, да и не только им. – Любимый русский калибр – семь шестьдесят два. Слово «самозарядная» звучит соблазнительно, но русские ее не любят, несмотря на нехлопотное перезаряжание. Для них она больно капризна. Боится сырости, холода, песка, неделикатного обращения и вообще всего, что бывает на войне. Особенно, если солдат ленив и не приучен ухаживать за личным оружием. Мы попрактикуемся и с ней. Мало ли что может случиться, а в Крыму этого добра навалом.

И мы радостно практиковались с ненадежной, по мнению русских, автоматикой, радуясь, в частности, ее ненадежности, потому что будь она надежной, то при скорострельности сорок прицельных выстрелов в минуту нам пришлось бы совсем погано. А так, объяснил нам Брандт, русские и сами нередко бросают их, меняя на простую и безотказную старую модель.

– А вот это во всех отношениях ценная вещь! – восклицал Брандт в другой раз, потрясая дубинкой с деревянным прикладом, с упрятанным в дырчатый кожух стволом и с круглым диском посередине. – Называется «ППШ-41». У русских их не так уж много – и это хорошо. Пистолет-пулемет, семьдесят два патрона. Калибр, разумеется, семь шестьдесят два. Выглядит не так красиво, как наш «МП-40», но в деле гораздо лучше. Достоинства – хорошая дальнобойность, неплохая прицельность, надежность. Недостаток – слишком высокая скорострельность.

И, направив русский автомат, точнее пистолет-пулемет, на мишень, он информировал:

– Эта штука разряжается в пять секунд. Считайте до пяти! И – раз…

Я знал, как разряжается эта штука. Когда прошлой осенью живот и грудь Рольфа Крюгера в одно мгновенье превратились в кровавое месиво, тому было безразлично, недостатком или достоинством является ее скорострельность. Но она стала несомненным достоинством для его выживших товарищей – когда у увлеченного стрельбою русского внезапно закончился диск, мы подбежали и закидали его гранатами. Он лежал в изорванной осколками зеленой рубахе, глупо таращил глаза в осеннее блёклое небо, и мне вдруг подумалось, что, если меня убьют, я буду выглядеть не менее глупо.

Еще Брандт рассказывал о русских пистолетах – мало ли что попадется под руку, – пулеметах, противотанковых ружьях. Но главным оставалось другое – беготня по степи, ползание под пулями, преодоление проволочных заграждений и условных минных полей. В конце недели при метании гранат в соседнем взводе случилась первая потеря – был тяжело ранен зазевавшийся новобранец, сначала не сумевший швырнуть смертельную игрушку достаточно далеко, а потом не успевший залечь. Хорошо, что больше никто не пострадал, такое ведь тоже случалось. А на следующий день впал в прострацию Петер, всё время находившийся рядом со мной и Дидье. («Никак не отлипнет», – возмущался Хайнц.) Похоже, он был смертельно напуган случившимся накануне и в какой-то момент просто выпал из реальности, встал с полуоткрытым ртом и не мог уже сдвинуться с места. Оказавшийся поблизости командир учебной роты капитан Шёнер был в ярости.: «Вот ведь дерьмо, на первой неделе…» По счастью, это произошло под вечер. Брандт приказал нам с Дидье отвести Петера в барак, где мы не без труда и не без помощи пощечин привели его в чувство.

Это было первым симптомом. Петер с каждым днем становился всё мрачнее, ни с кем не говорил, ничего не успевал, опаздывал на построения. Его движения замедлились, в глазах поселились страх и тоска. Что-то должно было произойти, и оно произошло. Снова в конце дня, на исходе второй недели, во время штурма проволочных заграждений под пулеметным огнем. Брандт приказал рывком преодолеть небольшое пространство, отделявшее нас от неглубокой канавы, в которой можно было залечь и отдышаться. Улучив момент, когда огонь откатился в сторону, мы перебежали открытый участок и тяжело плюхнулись на песчаное дно. И уже там обнаружили отсутствие Петера. Обернувшись, увидели, что он стоит во весь рост, бросив винтовку на землю, и кричит непонятно что. Пулемет испуганно смолк. Брандт поднялся, подошел к Петеру и что-то ему сказал. Тот только покрутил головой. Брандт поискал меня и Дидье глазами, мы подбежали, но помочь не смогли, Петер попросту нас не увидел. Напрасно Брандт приказывал ему поднять оружие, орал, убеждал, спрашивал: «Ты понимаешь, что тебе конец, парень?» Всё было напрасно. Петер никого и ничего не слышал. Он кричал, проклинал, плакал. Узнавший об инциденте Шёнер, казалось, был удовлетворен таким исходом. Думается, его логика была следующей: лучше сразу кого-нибудь примерно наказать, чтоб другим неповадно было, чем дожидаться, когда придется наказывать – или отсеивать – сразу нескольких. Петер сломался вовремя.

Для отказников, которых называли «пацифистами», в лагере имелись особые деревянные клетки. Сидеть в них приходилось скрючившись, сверху палило солнце, еды не давали. Нам показали клетки в первый же день, но до Петера они пустовали.

Его случай совпал по времени еще с одним – мы видели, как вели солдата второй роты, судя по всему, не новобранца, который тоже отказался выполнить приказ и тоже бросил оружие наземь. Как и Петера, его поместили в клетку, но он ночью исхитрился удавиться. Петер не смог или не захотел, и на следующий вечер, возвращаясь в лагерь, мы проходили с песней мимо, стараясь не смотреть в его сторону.

* * *

На каждом утреннем построении нам сообщали сводки с фронта. В субботу, после фанфар, по радио прозвучала новость о начале наступления на Керченском полуострове. На следующий день стало ясно, что туда нам уже не поспеть, обойдутся без нас. Вечером, несмотря на усталость, возникли споры: будет ли наша армия после очистки восточной части Крыма сразу же переброшена на Кавказ или сначала покончит с Севастополем? И следовательно, где окажется наша дивизия и мы вместе с ней. Встал и другой вопрос: какой вариант подошел бы нам больше? Хайнц находил таковым севастопольский.

– Посудите сами, – рассуждал он, как всегда авторитетно. – Под Севастополем мы уже стоим, поэтому никуда идти не надо. Мы торчим там с прошлого года, так что терять нам нечего. Потеряем мы как раз, если уйдем, ведь худо-бедно обустроились. Когда его возьмем, упремся прямо в море и сможем передохнуть. А если переправимся на Таманский полуостров, – многие из нас уже усвоили новое географическое название, – придется наступать в глубь суши, быть может, до самого Каспия, и черт знает, когда всё это кончится. В лучшем случае пойдем на юг, вдоль моря. А горы на Кавказе повыше крымских. Может, кто из вас и альпинист, но лично я предпочитаю равнину.

Оппоненты его возражали:

– Севастополь – сильнейшая в мире крепость.

– Не сильнее Сингапура, а японцы Сингапуром овладели. Мы хуже?

– Так там ведь были британцы.

– А британцы, что, хуже русских?

Оказавшийся рядом Брандт заметил:

– Когда я слушаю Дидье, мне кажется, что он бывал где угодно, только не под Севастополем. Но я знаю, что он там был, и поэтому удивляюсь.

– Я по натуре своей домосед и не люблю слишком часто менять место жительства.

Брандт ухмыльнулся.

– Ну-ну.

В лагере нам оставалось пробыть последние несколько дней.

Путешествие с Грубером. Борисфенские музы

Флавио Росси

30 апреля – 1 мая 1942 года

Клаус Грубер оказался невысоким крепышом лет тридцати пяти, с густыми темными волосами и умным пытливым взором из-под очков в дорогой металлической оправе. Его выправка была военной, а рукопожатие твердым.

– Очень рад, – сказал он, – очень рад. Мне как раз не хватало попутчика, вам, полагаю, тоже. К тому же я неплохо знаю страну, а вы здесь впервые.

Офицерский мундир сидел на нем получше, чем на некоторых кадровых служаках. На плечах поблескивали разноцветными нитями погоны зондерфюрера группы В, что соответствовало чину армейского майора. Я не знал таких тонкостей, но он мимоходом просветил меня на этот счет, небрежно махнув рукой – какая, мол, ерунда.

Мы выпили кофе в компании капитана Хербста и очаровательной фрау Анны, после чего Хербст отправился на службу, а фрау Анна перешла в другую комнату. Раньше это помещение занимали ее соседи-евреи, тогда как в третьей комнате обитала семья партийного активиста – но, как объяснил мне Хербст, в прошлом году евреев выселили, активист исчез, и теперь Анна Владимировна занимала всю квартиру, прежде представлявшую, по ее рассказам, настоящий советский содом, так называемую «коммуналку», жизнь в которой для образованного человека совершенно невыносима.

Грубер достал из портфеля карту и объяснил мне будущий маршрут. Сначала мы должны были ехать на восток, до большого города на Днепре, где нам уже завтра предстояло принять участие в торжествах по случаю Дня труда, а затем оставаться еще несколько дней, разъезжая по окрестностям и попутно следя за развитием дел на фронте. Если ничего не случится на востоке, нам следовало направиться еще в один город, ниже по течению, где Грубер собирался прочесть ряд лекций перед местной общественностью, а мне рекомендовал посетить колоссальную речную плотину, взорванную русскими при отступлении и являвшую собою ныне великолепный пример азиатского варварства большевиков («К тому же там замечательный пейзаж»). И уже оттуда, через так называемый Перекоп, въехать в Крым, занятый одиннадцатой германской армией с приданными ей румынскими дивизиями.

– Вам будет интересно побывать и на празднике, и на лекциях, – заверил меня Грубер. – Составите представление о здешней, – он усмехнулся, – элите. Весьма поучительно. Заодно попрактикуетесь в русском, вы ведь его изучали? Кстати, я слышал о вашей необыкновенной способности точно воспроизводить любую фразу на любом языке.

Его осведомленность меня насторожила. О чем он слышал еще – и главное, от кого? Неужто Тарди выслал им мою подробную характеристику – или они сами собирали информацию? И, спрашивается, зачем? Просто так, на всякий случай? И какое ведомство всем этим занималось?

Я ответил:

– Да, что есть, то есть. Этакий попугайский талант. Причем совершенно не понимая смысла.

Он сказал что-то по-русски. Я повторил. Грубер рассмеялся. Вернувшаяся в комнату фрау Анна тоже произнесла несколько слов. Я повторил и их.

– А ви непогано розмовляєте українською мовою! – заметила она, явно обращаясь к мне.

– Что вы сказали? – растерялся я.

– То, что вы неплохо говорите по-украински, – объяснил Грубер.

– Я училась этому дольше, – заметила фрау Анна. – Иначе бы коммунисты не взяли меня на службу.

Я не понял, что она имела в виду.

Мы выпили еще по чашке кофе, простились с милой хозяйкой и, захватив мои вещи, спустились вниз, где нас дожидались «Мерседес» Грубера и водитель – ефрейтор по имени Юрген, долговязый и простоватый с виду парень, судя по акценту и отдельным словечкам – баварец или австриец. Сам Грубер, кстати, был вюртембержцем и обитал перед войною в Штутгарте.

Мы выехали с обсаженного тополями двора, миновали оцепленную войсками и полицией станцию – туда под музыку и бодрый лай собак стекались новые толпы отъезжавших в рейх работников, – и вырулили на сравнительно широкую дорогу. «В добрый путь!» – сказал по-русски Грубер. Наше путешествие началось.

Зондерфюрер оказался интересным человеком. Возможно, чересчур разговорчивым, но на первых порах это не смущало, напротив, я получал от него массу полезных сведений.

Наш «Мерседес» почти без остановок катил по шоссе, обгоняя колонны грузовиков, танков, подразделения пехоты, вереницы повозок и пушки на конной тяге. Отобедав по пути, мы ближе к вечеру достигли цели – того самого большого города, о котором поутру говорил Грубер. Там мы неплохо поужинали в компании двух офицеров-пропагандистов, не злоупотребив, к моей радости, алкоголем, и разошлись по номерам в аккуратной военной гостинице. Я принял ванну и наконец-то, впервые за несколько дней, сумел по-людски отдохнуть. В одиночестве, уюте и имея достаточно времени на сон. От симпатичной девушки из гостиничной прислуги, уверенно и даже завлекательно застелившей мою постель, я откупился благодарной улыбкой, сопроводив ее парой советских и оккупационных бумажек, которыми располагал в изобилии. Полагаю, она оценила итальянскую галантность и бескорыстие.

На следующий день, уже довольно поздно, я был разбужен ликующим пением фанфар, вослед которому слаженный хор мужчин принялся оповещать окрестности, что знамя поднято, ряды сомкнуты, СА марширует, а товарищи, застреленные Красным фронтом и реакцией, маршируют вместе с живыми. Я отдернул штору и нехорошо подумал про человека, установившего репродуктор напротив моего окна. С другой стороны, грех было жаловаться, наступило первое мая, а часы показывали девять.

Я сделал зарядку, принял холодный душ, побрился и вышел в коридор. Настроение было великолепным. Попавшаяся мне по пути вчерашняя горничная, с чуть помятой прической, смазанной помадой, не вполне выспавшаяся, но вполне довольная, получила от меня в качестве праздничного подарка легкий шлепок по выпуклому заду и несколько новых бумажек. В зеленых глазках промелькнуло восхищение. Похоже, скаредные немцы приучили ее отрабатывать каждую марку, а сталинские большевики – каждый рубль.

– Доброе утро! – приветствовал меня Грубер, тоже вышедший в коридор, уже одетый и готовый следовать дальше. – Угадайте с трех раз, куда мы направимся?

– Полагаю, в ресторан.

– Само собой. А потом?

Я затруднился ответить, ожидая подвоха. Он рассмеялся.

– Правильно, всё равно не догадаетесь. Лично я бы не смог. Нас ждет городская школа, мы приглашены на праздничный концерт. Берите аппаратуру и все, что вам может понадобиться. Думаю, такого репортажа в итальянской прессе еще не бывало.

Я тоже подумал, что такого рода событий наша печать пока не освещала. Хотя за всем не уследишь, а я и не пытался.

Школа, куда мы подъехали после завтрака в ресторане, представляла собой приземистое двухэтажное строение, в котором, как нам объяснили, до революции располагалась женская гимназия – пока коммунисты не покончили с классическим образованием, сделав его «политехническим»; это когда всего помаленьку, никакой латыни и очень много идеологии, побольше, чем в Италии. Всю дорогу нас сопровождала музыка из репродукторов. Улицы, по которым двигалось наше авто, были украшены транспарантами с кириллическими, латинскими и готическими надписями, портретами фюрера, а также цветами и пестрыми ленточками. Красными, белыми, удивительно, что не черными. Кое-где среди цветков мелькали – то порознь, то в паре – синие и желтые. В этом содержался некий тайный смысл, иначе бы Грубер не строил каждый раз, замечая их, крайне насмешливой мины. Он хотел объяснить мне, в чем дело, но не успел.

На пороге школы, под огромным красно-белым транспарантом, прославляющим победы германского оружия и созидательный труд во имя освобождения от большевизма, нас встретил человек, внешне напоминавший моего спутника. Тоже невысокий и плечистый, однако довольно забавно одетый – в пиджачную пару в сочетании с вышитой цветными нитками крестьянской сорочкой. Его плутоватое лицо украшали пышные усы, делавшие его похожим на русского казака из повести Николая Гоголя, читанной мною незадолго до отъезда в Россию. Он представился директором и, поскольку недостаточно бойко говорил по-немецки, поспешил передоверить нас даме, которую назвал «заведующей учебной частью», короче говоря – заместителем. Даме было сильно за пятьдесят, держалась она уверенно, я бы сказал, монументально, и чем-то неуловимо напоминала Муссолини, произносящего очередную историческую речь на площади Венеции. К сожалению – впрочем, для кого? – ее несколько портила странная прическа в виде обернутой вокруг головы толстой косы пшеничного цвета, более подходившая нетронутой сельской девице, чем столь почтенной женщине на столь почтенной должности. Похоже, советский режим неблагоприятно сказался на русской моде, сместив смысловые акценты и всё перемешав. Победы германского оружия мало что могли тут изменить.

– Юлия Витольдовна Портникова, – с достоинством произнесла она, протягивая руку, которую Грубер и я по очереди пожали.

Мы вошли в здание и двинулись по узкому коридору. Из-за прикрытых дверей доносилась негромкая музыка, раздавались приглушенные детские голоса, в столовой гремела посуда, подготовка шла полным ходом. В актовом зале на поставленных рядами стульях расположились приглашенные. Двое были в серых, двое в серо-зеленых и один в коричневом мундире, прочие – в цивильных пиджаках, а то и просто в крестьянских сорочках вроде той, какую я увидел на директоре. Последний тоже вертелся тут, негромким голосом отдавая распоряжения. Фрау Юлия хотела усадить нас среди самых почетных гостей, но Грубер предпочел устроиться сзади, чтобы видеть всё и всех. Она присела рядом и, наклонившись ко мне, указала пальцем в сторону детишек, чинно сидевших на скамейках вдоль стен.

– Мои цветочки, я бы сказала, цветы жизни. Обратите внимание – ни одного чернявого носача. Наконец-то в нашей школе мы можем видеть только русые головки русских ребят.

– Русских? – переспросил я, раскрывая блокнот.

– Украинских, – поправилась она. – Настоящих украинских мальчиков и девочек, которые учатся в возрожденной украинской школе. Вы успеваете записывать?

Я кивнул, и она продолжила:

– Они счастливы, никто не морочит им больше головы коммунистической пропагандой. Отныне ничего лишнего: арифметика, чтение… – Она задумалась, словно бы соображая, что еще изучают настоящие украинские мальчики и девочки. – Да, отныне всё сосредоточено на самом главном… – Она вновь потерялась, но быстро нашлась. – Помимо старых, так сказать, традиционных предметов, мы приобщаем их к подлинной европейской культуре, прежде всего, разумеется, к великой культуре германского народа, этой сокровищнице мирового духа. Шиллер, Гёте… К итальянской культуре тоже. Данте, Петрарка…

Не знаю почему, но в последнем я усомнился. Однако вежливо произнес:

– Это стоит отметить.

– Обязательно отметьте. Я была бы очень рада. Мы будем счастливы развивать всемерные связи с вашей родиной. История итальянско-украинских отношений невероятно богата. Одесса, порто-франко… А сейчас извините, мне надо идти, мы начинаем.

Оставив нам красивую кожаную папку, она твердым шагом направилась к своим «цветочкам». Вертевший головой Грубер весело хмыкнул. Я проследил за его взглядом и увидел, что у нас за спиной – точно напротив портрета фюрера, украшавшего противоположную сторону зала, – висит, в обрамлении вышитых полотенец, портрет усатого субъекта в сюртуке и с похмельной тоской во взоре.

– Кто это? – спросил я шепотом. Грубер со значением поднял указательный палец.

– Местный святой. Вроде Ленина. Только тот теперь в отставке, а этот висел еще при царе и, похоже, перевисит тут всех.

Ему не удалось продолжить объяснение. Концерт начался. На середину зала вышел директор школы и, заглядывая в бумажку, затараторил на своем языке. Стоявшая рядом с ним фрау Юлия без запинки начала переводить, буквально слово в слово и более того – слог в слог.

– А теперь один из наших лучших учеников, отличник и пи… – в этом месте директор запнулся, а фрау Юлия, как мне показалось, слегка побледнела, – и пример всем детям Леня Кравченко выступит со стихотворением, впервые прочитанным в День рождения Вождя и посвященным героической борьбе германского народа и всех наций объединенной Европы против безродного большевизма, московского колониализма и англо-американского империализма.

Грубер порылся во врученной фрау Юлией папке и передал мне лист с немецким переводом произведения, которое нам предстояло услышать. Тем временем в центр зала вышел мальчик лет двенадцати в такой же, как у директора, крестьянской сорочке и в широких штанах, заправленных в невысокие сапоги. Весело тряхнув вихром на голове, он энергично приступил к декламации. Голос был радостен, рифмы точны, ямбы чеканны – чего нельзя было сказать о прозаическом переводе, по строчкам которого Грубер водил указательным пальцем, давая мне понять, о чем сообщают отдельные строфы.

Первая из них, как и положено, служила зачином, обозначала тему, расставляла акценты и указывала на главного положительного героя.

Настал, настал сей час великий,

И вечный революционер

Свой бросил вызов подлой клике,

Подав Европе всей пример[1].

Мне удалось разобрать, что «цио» в слове «революционер» мальчик, как, вероятно, и полагалось в его языке, произнес как «ца», благодаря чему размер нарушен не был. При этом он торжественно повернулся еще к одному портрету вождя, с пояснительной подписью «Гiтлер – визволитель», и места сомнениям, кто подлинный герой, остаться уже не могло, хотя я не вполне понимал, почему революционер назван вечным. Во второй строфе начиналось изложение событийной канвы, давалось указание на соратников и антиподов протагониста.

И вот от края и до края

Идут германские полки,

И в страхе, пятками сверкая,

От них бегут большевики.

Мне представились сверкающие пятки большевиков, это выглядело забавно. Однако нужно было следить за пальцем Грубера, переместившимся на следующую строфу, где тема антиподов раскрывалась в конкретных и узнаваемых образах.

Трепещет жид над подлым златом,

Ревет от страха комиссар,

И, озираясь воровато,

Грузин дивится на пожар.

В этом месте Грубер кратко пояснил: «Сталин». Весьма своевременно, поскольку я как раз не понял, кто такой этот «George». Тем временем изложение развивалось по нарастающей, в нем зазвучал пафос священной борьбы.

И возгоревшееся пламя

Не угасить уже вовек,

И, пронося победы знамя,

Идет свободный человек.

«Вероятно, доброволец из туземного батальона», – предположил зондерфюрер. Мальчик тем временем описывал трудности на пути свободных людей и их непреклонную решимость довести начатое дело до конца:

И пусть бандиты озверело

Вонзают в спины нам ножи…

«Это, похоже, о партизанах», – шепнул мне Грубер.

За правое, святое дело

Мы смело бьемся против лжи.

«Против сталинской пропаганды?»

Следующая строфа являлась утверждением исторического оптимизма автора, в несколько тривиальных, но запоминающихся образах.

И нет такой на свете силы,

Чтоб ход времен остановить,

И большевицкие громилы

Не смогут новый день убить.

Про «новый день» Груберу понравилось. В завершающей строфе акценты были расставлены окончательно, тем более что речь шла об исторической памяти, вещи для нации не менее важной, чем вера в счастливое будущее.

И наш народ не позабудет,

Чем был жидовский большевизм,

И вечно павших помнить будет

За истинный социализм.

– Грамотно, – оценил зондерфюрер. Между тем мальчик топнул ножкой в сапоге, что символизировало угрозу большевикам, и выбросил ручку в римском приветствии. Сразу же раздались торжествующие аккорды стоявшего в углу и потому не замеченного мною рояля. Играла фрау Портникова. Перед ней выстроился хор из полутора десятков мальчиков и девочек, прямо скажем, не сплошь русоголовых, но, вероятно, вполне украинских, которые после вступления дружно грянули «Германия, проснись». Грубер, убирая блокнот, покачал головой:

– О таком писать не стоит, шеф не одобрит. Гимн в честь вождя в исполнении маленьких недочеловеков – это несколько чересчур.

Публика так не считала. Раздались аплодисменты. Несмотря на известную агрессивность песни, старательно певшие дети были в своем усердии невероятно трогательны. Фрау Юлия профессионально молотила по клавишам. Давешний мальчик, тот, что читал стихи, выступал теперь в роли тамбурмажора и в конце каждого куплета, с улыбкой встряхивая вихром, наносил оглушительный удар по большому барабану – и это «буммс» звучало музыкой триумфа и всенародного счастья. Но наибольшее впечатление производила возглавлявшая школьный хор трогательная блондиночка, возможно старшеклассница, просто прелесть, лучше вчерашней горничной. Несмотря на молодость и, конечно же, неопытность, она напомнила мне Зорицу – круглым, словно луна, и непорочным лицом в обрамлении мягких и светлых волос – пусть Зорица была брюнеткой и вовсе не я был ее первым, вторым и, возможно, четвертым мужчиной. Голос девочки, ее манера петь не могли оставить равнодушным никого, даже завсегдатая Ла-Скала, каким я отнюдь не являлся. Когда она соло выводила зачин очередной строфы, он звучал как песня любви, – был ли то призыв не допускать в империю еврейских чужаков или странное в нежных устах заявление о принадлежности их обладательницы к бойцам НСДАП.

В первом ряду толстый партиец в коричневом кителе взметнулся с места и, размахивая руками, принялся изображать дирижера. Другие громко хлопали. Особенно старались местные уроженцы в пиджаках и деревенских сорочках. Поглядев на толстяка, Грубер заметил: не стоило так напиваться с утра. Я предположил, что он не отошел после вчерашнего. Грубер спорить не стал.

Дальнейшая программа была менее воинственной. Мы смогли полюбоваться народными плясками, выслушать несколько лирических песен и стихотворений немецких романтиков. Гвоздем программы была всё та же девушка, носившая красивое имя Оксана Пахоменко. По окончании мероприятия офицеры обступили именно ее. Мы с Грубером направились туда же, само собою, без малейшей задней мысли, но, к величайшей моей досаде, директор школы перехватил нас на половине пути и подвел к худому, длинному и давно не молодому человеку в очках. Что интересно – также облаченному в крестьянскую сорочку, служившую здесь, похоже, элементом униформы. Он был представлен как учитель словесности Михайло Кобыльницкий, автор стихотворения, прочитанного в начале концерта. Я счел необходимым выразить восхищение, в надежде поскорее отделаться от поэта и добраться до юной Оксаны. Мое высказывание было витиеватым, но в стенах гимназии уместным.

– Ваши прекрасные стихи заставили меня лишний раз убедиться в том, что украинский язык по благозвучию не уступает итальянскому, а возможно, и превосходит его. Жаль, что он так мало изучается за пределами вашей невыразимо чудесной родины. Полагаю, что со временем, с победой сил объединенной Европы над большевизмом, он станет одним из основных языков, преподаваемых в школах Апеннинского полуострова.

Мне показалось, он смутился. Грубер не замедлил внести ясность.

– Прошу прощения, Флавио, но эти, вне всякого сомнения, прекрасные стихи были прочитаны по-русски.

Честно говоря, я нисколько не удивился. С Зорицей мы иногда занимались и языком. Но всё же изобразил озадаченность.

– Да?

Оказавшаяся рядом фрау Юлия поспешила на помощь покрасневшему как рак стихотворцу.

– Видите ли, господин Росси, – сказала она, слегка запинаясь, – не все учителя нашей школы успели овладеть основами украинского… э-э… стихосложения. Столетия царизма и двадцать лет жидо-большевистской диктатуры оставили зловещие следы. Но смею вас заверить – это временное явление.

– Интересно, – заметил я, вытаскивая блокнот.

– Но, пожалуй, не для печати, – ухмыльнулся зондерфюрер.

Не задержавшись на обед (когда всех пригласили в столовую, Грубер незаметно повертел головой), мы вышли из школы на улицу, гораздо более оживленную, чем утром. Музыка из репродукторов гремела по-прежнему, но мостовую заполнили толпы людей, как солдат, так и местных жителей. Некоторые были нарядны и веселы. Не все, но не могут же все быть в одинаковом настроении.

Плюхнувшись на сиденье, я задал Груберу вопрос. Отчасти он был связан с прелестной Оксаной, переговорить с которой мне так и не удалось.

– Вы действительно считаете славян недочеловеками?

Зондерфюрер возмущенно хмыкнул.

– С какой это стати? Я похож на идиота? Но с пропагандистской точки зрения так удобнее. Раззадоривает солдат и успокаивает общество. Одно дело убивать тысячи себе подобных, и совсем другое – тупых и бессмысленных существ, почти животных. Ведь мы народ Канта и Гете, обремененный моральным законом и склонностью к рефлексии. Просто взять и убить нам порою бывает совестно. Надо верить, что это не только необходимо с государственной и военной точки зрения, но и позволительно с точки зрения нравственности. Потому лучше верить, что перед тобой не люди, а… Одним словом, вы понимаете. Правда, мой шеф на самом деле в это верит. Или делает вид. Впрочем, те, с кем мне приходится тут общаться, чаще действительно производят впечатление отбросов. Разве не так?

Я не ответил, и Грубер продолжил:

– То же касается и евреев. Тупой антисемитизм и примитивная юдофобия предназначены для тех, кому приходится заниматься черной работой, решая… проклятый немецкий вопрос. Так легче. Ведь правда, Юрген, не все евреи сволочи? – неожиданно спросил он шофера.

Наш водитель с готовностью кивнул.

– Верно. По мне, среди них есть неплохие ребята. Жалко, что приходится избавляться от всех. Но они ведь сами виноваты, правда?

Я поежился от подобной простоты и подумал, что в чем-то выгодно отличаюсь от попутчиков.

– Кстати, предлагаю перекусить, уже обеденное время, – сказал вдруг Грубер и приказал Юргену остановиться у показавшегося ему уютным кафе. Мы вышли из автомобиля. На крыльце зондерфюрер ненадолго задержался.

– Судя по объявлению, сюда пускают не всех. Но мы, благодарение Богу, не подпадаем ни под одну из указанных категорий. Под вторую и третью точно!

Он мрачно ухмыльнулся и ткнул пальцем в табличку у двери заведения. Над непонятной мне кириллической надписью красовалась немецкая: «Hunden, Russen und Ukrainern Eintritt verboten».

– Не слишком ли грубо? – поежился я. – Такое может оттолкнуть от нас людей.

– В самый раз, – ответил зондерфюрер с непонятным раздражением. – Наши должны постоянно помнить, что они здесь выше туземцев. Ну и, соответственно, наоборот. Те, кто нам служит, как правило, не страдают гипертрофированным чувством достоинства. А те, кто страдает, по ресторанам не ходят.

Я кивнул, и зондерфюрер улыбнулся опять. Как и прежде, совсем не весело.

Путешествие с Грубером. Сады и виноградники

Флавио Росси

3-8 мая 1942 года

На праздничном ужине, организованном партийными друзьями Грубера, я почти не пил, и спалось мне прекрасно. В субботу мы совершили интересную экскурсию на моторном катере, и после легкого пикника на живописном днепровском острове – с офицерами-пропагандистами, тремя симпатичными официантками из кафе, но безо всяких излишеств – я спал еще лучше. Утром Грубер спросил меня за завтраком:

– Как вам позавчерашний праздник?

Я честно признался, что мне понравилось, и не стал скрывать, кто на меня произвел наибольшее впечатление.

– Помните эту милую старшеклассницу – Оксану Пахоменко?

– О-о, – изумился Грубер, – вы даже запомнили ее фамилию. Что ж, «Пахомен-ко» звучит вполне по-итальянски. Особенно если учесть близость двух языков по степени милозвучности.

Я рассмеялся.

– Однако что вы имеете в виду под словом «старшеклассница»? – спросил неожиданно он.

– Только то, что она старшеклассница. Я бы не дал ей больше семнадцати. Не работает же она в классической гимназии учителем?

– А что вы имеете в виду под словами «классическая гимназия»?

Я начал злиться.

– Под словами «классическая гимназия», уважаемый доктор Грубер, я имею в виду классическую гимназию. В нашем случае – возрожденную классическую гимназию города, в котором мы находимся в настоящее время. Освобожденного от большевистской тирании, если я правильно понял.

Теперь рассмеялся Грубер.

– Право, не стоит так кипятиться, Флавио. Дело в том, что вы не поняли некоторых деталей, а после сами взяли и домыслили. Исключительно mea culpa. Я просто не успел объяснить. Дело в том, что ваша Оксана…

– Почему моя?

– Хорошо, хорошо, наша. Так вот, наша прекрасная Оксана Пахоменко, возраст которой вы определили в семнадцать лет, не может быть старшеклассницей. В этом городе нет старшеклассниц. Равно как и старшеклассников.

– То есть как нет? Советы отменили среднее образование?

– При чем тут Советы? Советы тут уж скоро год как ни при чем. Но мы ведь не обязаны восстанавливать среднюю школу. О классической гимназии я и вовсе молчу. Пару месяцев назад тут и вовсе не было никаких школ. Однако потом администрация испугалась, что, если туземцы станут учиться дома, они могут научиться совсем не тому, что им надо на самом деле. И их снова погнали в образовательное, так сказать, учреждение. Четырехлетнее. Большего им не нужно. Четыре года обучения самому необходимому – читать, считать, немного понимать по-немецки. А потом трудиться. Желательно в Германии. Так что скорее всего наша Оксана преподает арифметику или алфавит вместо какого-нибудь учителя – из удравших с большевиками или… А может, она просто чья-то родственница и ее пригласили, чтобы сделать приятное господам офицерам, ну и нам, разумеется, с вами.

– Понятно, – ответил я, отпивая из чашки кофе. (Надо сказать, не особенно качественный. Не потому ли, что русские купцы предпочитали чай, бояре – шампанское, казаки – водку, а комиссары – чистый спирт – и, как следствие, традиция варки кофе в этой стране не сложилась?)

– Вы, Флавио, я вижу, романтик. Впрочем, тут всё же имеется школа, где учатся целых семь лет. Но это для немцев. Местных немцев, которых не перебили и не депортировали большевики. Для русских подобное – непозволительная роскошь. Правда, наши шутники зачем-то открыли здесь университет. Если хотите, я могу свозить вас туда и даже познакомить с парой ученых мужей. Дядюшка Розенберг любит такие штуки. Он ведь и сам большой интеллектуал. В отличие от моего шефа.

– Кстати, кто у вас шеф? Вы так часто его поминаете.

Грубер неопределенно махнул рукой.

– Возможно, вы заметили, что компетенции в рейхе чрезвычайно запутаны, порой и сам не знаешь толком, кто в самом деле твой начальник. Но не Розенберг. Хотя, черт его знает, может, с какого-то боку и он. Однако вернемся к нашим мутонам. Я ведь не зря вам напомнил о школе. Сегодня в одном из парков состоится так называемый воскресник, и госпожа Портникова предложила нам посетить это историческое действо. Вы сможете сделать неплохой фоторепортаж о радости созидательного труда в освобожденной Украине. Не исключено, что там будет и Оксана Пахоменко.

– Клаус! – взмолился я. Он хихикнул и удалился в свой номер.

* * *

В парке звучала музыка. Как водится, из репродукторов. Собственно, назвать эту местность парком означало бы забежать в весьма отдаленное будущее. Парк предстояло создать, посадив на пространстве, засыпанном свежей землей, разнообразные деревья и кустарники. Чем и занимались тут сотни горожан, как детей, так и взрослых, под присмотром туземной полиции.

– Обратите внимание, – заметил зондерфюрер, когда мы покинули его «Мерседес», – не все полицейские русские, то есть, разумеется, украинцы. Вот те два – латыши, а вон тот – так и вовсе калмык, друг степей. – Последние два слова он произнес по-русски, я понял из них лишь одно, а именно «друг». Его употребляла Зорица, имея в виду не кочевников, а нечто, более склонное к пребыванию в одном и том же месте. – Так что можете записать – все народы Европы и Азии объединились в священной борьбе во имя…

Нам быстро удалось отыскать фрау Портникову, умело руководившую педагогическим коллективом и учениками своей четырехлетней школы. Неподалеку находился грузовик с отброшенными бортами, с которого господин Кобыльницкий и двое других учителей осторожно спускали вниз довольно крупные саженцы. В этом отношении школе повезло – прочим адептам безвозмездного труда приходилось таскать деревья издалека.

Из других знакомых мне лиц я обнаружил там мальчика с вихром и, что было приятно, Оксану. И вновь она была ужасно трогательна – в платочке, повязанном на тот же манер, что у девочки на оккупационной банкноте в пять карбованцев. Из-под светлой ткани выбивались пушистые волосы, слегка чумазое личико смотрелось еще более милым, чем прежде, а застывшая в глазах печаль лишь подчеркивала молодость и свежесть. Не будучи охотником до девичьих тайн, я не стал выяснять причин ее грусти, зато помог ей посадить деревце, не без удовольствия ощутив мимолетное и совершенно случайное касание маленькой крепкой ладошки. Грубер, воспользовавшись моим аппаратом, несколько раз снял нас двоих в разных ракурсах. Я предложил коллеге последовать моему примеру, был горячо поддержан фрау Портниковой и взялся за аппарат. Всего я сделал полтора десятка снимков – Грубера с Портниковой, Портникову отдельно, Оксану в фас, Оксану в профиль, детей с Грубером, детей без Грубера, коллектив в целом и несколько панорам. Портникова сияла, как новехонькая лира. Перспектива появления ее портрета в итальянской газете радовала ее до чрезвычайности.

– Пусть весь мир узнает о нашей прекрасной и юной стране! – восторженно заявила она.

– Весь мир не гарантирую, но Милан узнает точно, – пообещал я, твердо решив, что меня с Оксаной Пахоменко Милан увидит непременно. И пусть кретин Тедески, Тарди и Елена думают что хотят.

Мой диалог с Портниковой привлек внимание тощего господина в пенсне, явно относившегося к породе тех, кого зовут городскими сумасшедшими. Он смело направился к нам, остановился перед фрау и мной, поучительно поднял палец и произнес на довольно приличном немецком:

– Считаю своим долгом заявить, мадам, что, хотя мы молодая нация, мы отнюдь не молодая страна. Известно ли нашему немецкому другу…

– Итальянскому, – поправила Портникова.

– Известно ли нашему итальянскому другу, – не смутившись, продолжил он, – что древняя Украина существовала уже в девятом столетии от Рождества Христова и ее правители прибивали свой щит к воротам Константинополя?

Я напрягся, что-то смутно припомнил, но не был вполне уверен, то ли это самое, что имел в виду вцепившийся в меня старик.

– А известно ли вам, милостивый государь, – не унимался тот, – что древние украинцы напрямую восходят к носителям арийских культур Причерноморья и Поднепровья и что среди наших предков суть такие индогерманские народы, как готы, сарматы и скифы, не говоря о славянах, как всем известно, тоже арийцах?

Обескураженный его натиском, я оглянулся в поисках Грубера. Тот не стал церемониться с надоедливым типом.

– То, о чем говорит этот господин, Флавио, относится к истории древней России, так называемой Руси.

Старичок не смутился. Его не напугал даже офицерский мундир.

– Да, господин майор, это истинно так! Мы назывались и Русью. Но потом имя Руси у нас похитила монголо-туранская Московия. Царь Петр купил его по сходной цене у польского короля Августа Сильного в 1707 году во время свидания в Жолкве. Но мы не жалеем об этом. «Украина» нам нравится больше, в конце концов, теперь есть надежда, что нас перестанут путать с турками-московитами, незаконно именующими себя русскими.

– Ну… если так, – пробормотал слегка опешивший Грубер и отодвинулся в сторону, предпочтя нашей дискуссии мирное общение с госпожой Портниковой и Оксаной Пахоменко. Непреклонный же старец вцепился в меня. Ему хотелось завершить выступление эффектной концовкой.

– А известно ли вам, что означает слово «Украина»? – провозгласил он, поблескивая стеклами пенсне. – «Область, земля, страна». А вовсе не «окраина»!

Я не понял его пафоса, но в собственных глазах он, похоже, преуспел. Во всяком случае, выкрикнув последнюю фразу, победительно взмахнул лопатой, после чего отошел и яростно принялся вскапывать землю. Грубер покачал головой.

– Каков типаж! Здешний народ необыкновенно увлечен историей. Заметили?

– Да, это бросается в глаза.

В глаза мне бросилось и кое-что другое. Когда мы, оставив школьников и учителей, двинулись дальше, я обратил внимание, что некоторые из занятых саженцами людей были необыкновенно бледны. Физический труд на свежем воздухе отчего-то не шел им на пользу. Одной женщине, уже немолодой, и вовсе стало дурно, и она, посерев лицом, медленно опустилась на землю. Глаза ее были закрыты, а рот, напротив, открылся – то ль от нехватки воздуха, то ли в беззвучном плаче. Я на всякий случай задержался рядом и услышал, как подошедший к женщине полицейский прокричал – я не понял что, но звучало это следующим образом: «Копать, сука, копать! Или тоже туда захотела?»

Грубер был занят своими мыслями. Я не стал обращать его внимание на странные обстоятельства. Вскоре нас нагнал Юрген и сообщил, что мы приглашены на обед инженером Кребсом, специалистом по оформлению ландшафтов, который заведовал работами по озеленению участка. Он был давним знакомым Грубера.

* * *

Мы еще несколько дней оставались в городе на Днепре, выезжали в окрестности, возвращались назад, посещали предприятия, но чаще бывали в войсках. Чувствовалось скорое возобновление активных военных действий, неясно было только, кто ударит первым – немцы или русские. В четверг Грубер исполнил свое обещание и повел меня в университет, в стенах которого должно было состояться мероприятие, носившее название «Областное собрание работников умственного труда».

Мы заболтались за завтраком и слегка опоздали, поэтому по университетскому коридору перемещались почти бегом. В просторном лекционном зале, наполненном едва на одну восьмую, нас встретил вездесущий «Гитлер – освободитель», висевший над огромной черной доской. К стоявшему на возвышении длинному столу, за которым восседал президиум, была пристроена лекторская кафедра. Она была занята представителем местной интеллигенции, читавшим доклад о значении слова «Украина». Я узнал воскресного сумасшедшего.

– Простите, Флавио, – шепнул мне Грубер, – но я не буду переводить этот бред. Я славист, а то, что он несет, противоречит всему, что положено знать слависту. Похоже, этот тип нигде не учился. К тому же с основными положениями вы знакомы.

– Если бы я еще понимал, что всё это значит…

– Только то, что он осёл.

Суровая оценка Грубером умственных способностей докладчика не вызвала у меня возражений. Чтобы не скучать, я принялся вертеть головой, всматриваясь в лица представителей местной интеллектуальной элиты. Лица были заурядными. И одежда вполне приличной – пиджаки, галстуки, почти ни одной крестьянской сорочки.

После пары других докладов – о приднепровских казаках как санитарном кордоне Европы и о роли какого-то галицийского фольклориста в пробуждении украинской нации – Грубер покинул меня и направился к кафедре. Оказывается, в программе значился его доклад, точнее целая лекция. Он прочитал ее по-немецки, поминутно поворачиваясь к географической карте. Речь шла о международном положении. Это было занятно, хотя некоторые высказывания звучали неожиданно.

– Будущее объединенной Европы, – говорил он, почему-то улыбаясь, – зависит от нас, и только от нас. Нас всех – немцев, итальянцев, испанцев, французов, финнов, хорватов и… – небольшая пауза, – украинцев. Это потребует жертв, но жертвы не будут напрасны. Вознаграждением за них станет процветание вашей спасенной от большевизма и московского империализма родины. Но мы спасем ее не только от Московии. Не менее опасен империализм Северо-Американских Соединенных Штатов. Доподлинно известно, что еврейскими воротилами Нью-Йорка уже запланировано расчленение бывшего Советского Союза, иными словами – России и Украины. Эти территории будут разбиты на множество псевдонациональных марионеточных государств, подвергнутся колонизации, в которой примут участие негры и американские монополии. Если мы проиграем, черные придут в ваш дом и станут его хозяевами. Дальнейший этап – реставрация капитализма в наиболее уродливых формах.

Аргументация Грубера показалась мне непоследовательной и неубедительной, настолько разнородными были основные тезисы. Однако туземцы считали иначе. Они переглядывались, перешептывались, кивали головами. Некоторые кое-что записывали.

Когда Грубер окончил, посыпались вопросы. Поскольку мой переводчик находился на кафедре, я понимал лишь те, что задавались по-немецки. Так, длинноволосый тип, читавший доклад о фольклористе и представившийся доктором украинской филологии Ярославом Луцаком, спросил о полуострове Крым – скоро ли тот будет реально присоединен к рейхскомиссариату Украина?

– Вряд ли, – твердо ответил Грубер, – на этот счет существуют иные планы, поскольку Крым исконно германская земля. Вспомните древних готов.

Ответ зондерфюрера не удовлетворил Луцака. Он обиженно скривил лицо – и тут же подвергся нападению с другой стороны. Раздался громкий смех, выкрик: «Что, получили, милейший?» – и с места вскочил бородатый старик в старомодном, двадцатилетней давности, пиджаке. Вспыхнула перебранка, в которой часть зала была на стороне старика-профессора (звали его Ненароков), тогда как другие поддерживали Луцака. Горячий диспут продолжился на местном наречии. Я не мог понять, о чем они спорили, и безмерно об этом жалею – накал страстей позволял предположить нечто в высшей степени увлекательное.

То, чего не мог понять Флавио Росси

А говорили они вот о чем – крича, жестикулируя и самозабвенно ненавидя друг друга.

Сначала вскочивший с места профессор Ненароков выпалил по-немецки:

– Что, получили, милейший?

Продолжил он, однако, по-русски:

– И вообще, господин Луцак, не нужно вводить в заблуждение дорогих гостей. По-нашему, никакой вы не доктор, а всего лишь магистр. Доктор это я! Настоящий, не галицийский.

В этом месте раздался одобрительный смех той половины зала, что поддерживала Ненарокова.

– Доктор? – свирепо передразнил его Луцак. – Жалкий профессоришка, получивший свое звание от царского режима!

– Я представитель русской науки. Я получил свое звание в университете святого Владимира. Я четыре десятилетия трудился на ниве народного просвещения. Я был общественным деятелем нашего края. Мои сыновья сражались в русской армии против большевизма. Меня лично знал генерал Бредов. А вот вы тут – никто!

Ответ доктора Луцака, будучи слабо связан с высказыванием оппонента, ответом, по существу, не являлся. Такого рода реплики вообще были характерной чертой его полемического стиля, и оставалось лишь гадать, где он этому научился.

– Украинское крестьянство дважды изгоняло большевиков из Украины, в то время как ваши «русские армии» отсиживались в Крыму!

Ненароков отреагировал моментально, слышать алогичные доводы Луцака ему было не впервой.

– А какое отношение вы имеете к этому крестьянству? И где отсиживались тогда вы? В своей сраной Галиции? И позвольте заметить…

– Нет, не позволю! – перебил его Луцак. – И я вам не хо-хол! Прошу представителей германского командования обратить внимание на подобные высказывания подобных, с позволения, личностей! Личностей, которые в своем узком кругу смеют поднимать вопрос об использовании в школьном и высшем образовании московского языка, подвергая таким образом сомнению итоги украинской национальной революции и действия германских властей!

– Нечего тут клеветать на малороссийский народ, – прокричал в ответ Ненароков. – Не было у нас никакой национальной революции. Была петлюровщина, махновщина, а потом большевистская украинизация! И заметьте, господа, этот галичанин, ко всему, еще доносчик! Но я знаю, доктор Грубер не из тех людей, что стали бы прислушиваться к гнусным инсинуациям этого… господина.

Не обращая внимания на Ненарокова, Луцак продолжал излагать свое видение истории последних десятилетий.

– Местью большевистского режима стал искусственный голод в Украине, явившийся геноцидом станового хребта украинской нации – украинского крестьянства…

Ненароков, который, в отличие от Луцака, слышал не только себя, окончательно рассвирепел.

– Геноцид русского крестьянства, сопротивлявшегося большевистской украинизации!

– Московский наймит! – заклеймил его Луцак.

– Дурак, болван, осел, невежда! Такой, как вы, мог защитить магистерскую диссертацию во Львове только на украинской кафедре или в каком-нибудь тайном «университете», ни на одну приличную кафедру в настоящем университете вас бы попросту не пустили!

– Докторскую! – взвыл Луцак. – И что вы называете «приличными кафедрами»? Польские? Что такое «настоящий университет»? Прошу господина Грубера обратить внимание…

Ненароков смерил его презрительным взглядом.

– Я же говорил, жалкий доносчик. Но наше различие, милостивый государь, не только в этом. В отличие от вас, я потомок запорожских казаков и нахожусь у себя дома. Это мой город, пусть ему до сих пор не возвращено историческое название и он носит имя большевика и украинизатора.

На сей раз он был услышан.

– Так вот вы чего захотели! – со злорадством расхохотался Луцак. – Мечтаете о возвращении царизма? Черта вам лысого! Никогда больше украинские города не будут называться именами царей и царских сатрапов. Господин Грубер дал нам ясно понять, что реставрации Германия не допустит. Ведь, правда, господин Грубер?

Когда Луцак произнес свою последнюю, обращенную к Груберу фразу, тот неопределенно пожевал губами. То ли ему не хотелось поощрять Луцака, то ли он не желал обижать Ненарокова. Профессор же, видно, решил, что Грубер на его стороне. Когда заседание кончилось, он поспешил ко мне и Груберу и, подойдя почти вплотную, доверительно заговорил по-немецки:

– Ваш доклад был, конечно же, интересен. Но я хочу подчеркнуть, что настала пора сделать решительный акцент на деле возрождения русского народа. Сейчас мы раздроблены и задавлены последышами большевистских украинизаторов, которым ненавистно само имя моей многострадальной родины. Настоящая русская интеллигенция выбита, эмигрировала, запугана или измучена борьбой за существование. Единственной силой, которая может содействовать возрождению России, осталась русская православная церковь. Германии следует иметь это в виду. – В этом месте профессор печально вздохнул. – Однако мне кажется иногда, что Германии нет никакого дела до возрождения нашей страны.

Зондерфюрер поспешил заверить, что дело у Германии есть до всего, и мы тепло попрощались. Ободренный профессор поспешил с благой вестью к кучке единомышленников, столпившихся возле карты, отражавшей новое территориальное устройство континента. И тут же рядом появился Луцак. Обдав нас легким запахом дешевого одеколона (я поспешно отодвинулся), он заговорил с нами очень мягким и вкрадчивым голосом, произнося слова немного нараспев. Немецкий, не столь правильный, как у Ненарокова, звучал в его устах гораздо естественнее, а выговор напоминал один из южных диалектов – баварский, австрийский, богемский – короче, что-то в этом роде, я не специалист в германской филологии.

– Великолепно, просто великолепно, уважаемый коллега. Тема раскрыта, выводы сделаны…

«Знаки препинания расставлены», – подумал я.

От похвал Ярослав Луцак перешел к сути дела, заочно продолжив свой спор с Ненароковым и беспощадно того разгромив, – не переставая при этом вопросительно поглядывать то на Грубера, то на меня и спрашивать: «Ведь верно, господа? Вы со мной согласны?» Грубер терпеливо выслушал его до конца, после чего мстительно поведал Луцаку о казусе, случившемся в школе, а именно о моей промашке со стихами господина Кобыльницкого. Луцак, как ни странно, пришел в восторг.

– Замечательно, просто замечательно, – пропел он, по-кошачьи прикрыв глаза от удовольствия и проведя рукой по длинным волосам. – Это подтверждает мою гипотезу.

– Какую? – спросили мы с Грубером почти синхронно, и Луцак поделился с нами открытием.

– Я филолог. Так вот, наблюдая последние девять месяцев языковое развитие нашего региона, я пришел к заключению, что использование одного и того же языка совсем не обязательно является фактором интеграции. Один и тот же язык в определенных условиях вполне может разделять две нации, особенно столь непохожие в психологическом и расовом отношении, как мы и московиты. Да, большинство жителей этого насквозь русифицированного города по-прежнему говорит по-московски. Но! Я вижу, что сейчас, впервые в своей истории, этот язык в отдельных случаях может звучать как язык свободы, частично опровергая представление о себе как об инструменте тупой унификации и государственного угнетения. В нем появляются новые слова, новая фразеология, даже новые грамматические формы. И наконец – новые образы и принципиально новая поэтика, совершенно не похожая на традиционно московскую! Ваш пример – прекрасное тому подтверждение. Надо будет обязательно познакомиться с господином Кобыльницким и опубликовать его стихотворение в моей статье, которую я готовлю для сборника научного общества.

– Действительно, интересный вывод, – согласился Грубер с озадаченным видом. – Я бы даже сказал, целая и весьма плодотворная теория.

– Именно так. Перед нами явление интралингвальной дивергенции, детерминированной дифференциацией политикумов, – радостно возгласил Луцак. И скромно добавил: – Термин мой.

Наименование впечатляло. В особенности звучный и как бы греко-латинский «политикум».

– Думаю, однако, – прищурив глазки, уточнил украинский филолог, – мы не должны почивать на лаврах. Без твердой и последовательной политики в языковом вопросе обойтись невозможно. Нельзя обольщаться частным успехом. Господство украинского языка во всех сферах следует обеспечивать последовательно и непреклонно. Позитивная дискриминация, состоящая во всесторонней поддержке сознательных украинских элементов, помогает решить проблему, однако лишь отчасти. Наступает пора переходить к дискриминации негативной, направленной на окончательное вытеснение московского языка из всех сфер общественного бытия – иначе господин Кобыльницкий, хе-хе, так и не освоит основ украинского стихосложения. Следующим шагом, а может, и предшествующим, должно быть элиминирование промосковски настроенных элементов… Совершенно однозначно, что ограничиваться евреями и явными большевиками нельзя. Кстати, обратите внимание – этот псевдопрофессор Ненароков поставил под сомнение мое право называться доктором, и если вдуматься, не только мое, но и… многих выдающихся ученых Великогерманской империи. Для этого обломка старого мира мы всего лишь магистры. И вообще мне кажется, что германские власти еще не вполне оценили ту огромную пользу, которую может принести им украинское национальное возрождение. Вы должны помочь донести до самых высоких верхов правду о вековых чаяниях нашего народа.

– Обязательно помогу, дорогой коллега! – заверил его Грубер и начал поворачиваться к выходу из аудитории.

– И еще, – вцепился в него Луцак, – надо обратить особое внимание на укомплектование образовательных учреждений южных и восточных областей педагогическими кадрами. Было бы очень хорошо направлять сюда учителей и специалистов из… западного региона, сознательных сотрудников. Положение в Одессе, – было видно, как Грубер скривился, – Николаеве, Херсоне, Харькове, Донецком бассейне, – чем более затягивалось перечисление, тем более тоскливым становился у Грубера взгляд, – еще более катастрофично, чем здесь. И несмотря ни на что, нужно заниматься украинизацией Крыма. Независимо от его дальнейшей судьбы. Развивая национальное сознание тамошних украинцев, а они, увы, глубоко несознательны, Великогермания обретет там в будущем самую надежную опору.

– Хорошо, хорошо, – в панике проговорил Грубер. – Составьте записку для министерства восточных территорий, ее непременно рассмотрят. А теперь прощайте. Дела, дела, дела.

– О, я понимаю! Впереди непаханая целина, – и Луцак по очереди потряс нам руки. Ладони его были влажными и неприятно мягкими – как, впрочем, и он сам, мягкий, плавный, словно бы лишенный скелета и мускулатуры – или чего другого, тоже из области анатомии.

Когда мы шли по коридору, Грубер дал наконец волю чувствам, яростно и совершенно не интеллигентно вытирая правую кисть о штаны.

– Эти болваны упорно делают вид, будто нам больше нечем заняться, как кроить для них независимую Украину. Между тем им ясно было сказано, еще в прошлом году: речь идет лишь о рейхскомиссариате с таким названием. И то, что генеральный округ Таврия, иначе говоря Крым, считается относящимся к нему, ничего для них не меняет. Какая, к черту, Украина, когда Восточную Галицию, откуда большевики в свое время выписали этого ученого козопаса, мы включили в генерал-губернаторство, а территорию за Днестром отдали румынам? «Положение в Одессе, Херсоне, Николаеве катастрофическое», – зло изобразил он Луцака. – Но из тактических соображений приходится талдычить им о вольной Украине, освобожденной России и прочей ерунде. Порой в одном и том же месте сразу, что вы могли наблюдать сегодня собственными глазами. Разумеется, сейчас оно даже полезно. Мы ведь делаем вид, что считаем их людьми. А они делают вид, что считают нас друзьями. Правда, наше храброе воинство быстро ставит всё на свои места, так сказать, рассеивает иллюзии. И тогда руководство снова посылает доброго доктора Грубера – успокоить и разъяснить. Если бы вы знали, как мне это осточертело! Когда я вижу пана Луцака, моя рука тянется к пистолету. Да и Ненароков хорош. Возрождение русской нации… Мог бы поумнеть за девять месяцев, всё же немалый срок, из сперматозоида человек получается.

– Да, безусловно, – пробормотал я, вспоминая наших собеседников. Пламенный Ненароков, пожалуй, выглядел симпатичнее скользкого Луцака, но и он меня чем-то отталкивал. Я не мог понять чем, но это было так.

* * *

Потом мы посетили военный госпиталь и городскую гражданскую больницу. В госпитале я взял ряд интервью у раненых и выздоравливающих солдат, а в больнице мое внимание привлекли плакаты, пропагандирующие легкие и быстрые аборты.

– Наследие большевизма? – спросил я у сопровождавшего нас доктора из местных немцев.

– Не совсем. В военных условиях очень трудно прокормить массу новорождённых, и мы идем навстречу матерям. Такова директива, полученная из Берлина. Впрочем, дело не только в войне. Необходимо думать о корректировке этнического состава этой будущей житницы рейха. Вы же понимаете… Предоставленные самим себе русские плодятся как кролики, их не останавливает ничто. Бесчеловечный народ, которому нипочем самые бесчеловечные условия существования. У них даже есть поговорка: «От того, что идет на пользу русскому, немец всенепременно умрет».

Вечером мы ужинали в гостиничном ресторане, опять с инженером Кребсом. Пришедшего в гостиницу Луцака в ресторан, по счастью, не пустили (поразившее меня в первый день ограничение в данном случае спасло нас от малоприятного общества). Но филолог сумел передать небольшой подарок для меня и для Грубера – три килограмма лососьей икры.

– Рискованный человек, – сказал Грубер, разглядывая банку. – За такое по нынешним временам можно серьезно поплатиться.

Но икра была великолепна, и на следующее утро, 8 мая, мы с удовольствием ею намазывали наши бутерброды. Предстояло принять окончательное решение – ехать ли дальше или еще на пару дней остаться в городе на Днепре. Я склонялся ко второму варианту. На воскресенье приходился День матери, госпожа Портникова вновь приглашала нас в школу. Грубер отказался без раздумий, а я пообещал, если не уеду, заглянуть. Мне хотелось еще раз увидеть Оксану, сам не знаю почему и зачем. Пригласить в кино? Или прямо в номер? Взять интервью для миланской газеты? «Молодежь свободной Украины радостно приветствует родину фашизма». Горничные в гостинице меня не привлекали. Та, первая, по-прежнему рвалась проявить благодарность, но что-то мешало мне воспользоваться ее расположением. Передо мной постоянно возникала Зорица, да и уверенности, что все проезжие офицеры используют презервативы, у меня, к сожалению, не было.

Но уехать пришлось, и уехать срочно. Новость, о которой стало известно к обеду, заставила позабыть обо всем – Зорице, горничной, Елене, Оксане. Одиннадцатая германская армия перешла в наступление на Керченском полуострове.

* * *

Быстро собравшись, мы уселись в «Мерседес» и спустя некоторое время были на шоссе, по которому в том же направлении, что и мы, двигалась военная техника.

– Надо решить, как лучше въехать в Крым, – говорил Грубер, показывая мне карту. – Как мы планировали с самого начала, то есть через Перекоп, или же попробовать сократить путь и воспользоваться мостом через Сиваш.

– Вам виднее.

– Попробуем через Сиваш. Не самый надежный путь – на Азовском море хватает русских кораблей, мост могут запросто повредить. Но зато, если всё получится, сразу же окажемся на месте событий.

– А если русские перейдут в контрнаступление и захватят переправу?

– Я тоже этого опасаюсь. Но кто не рискует… В любом случае будем узнавать по дороге новости и, если что, изменим маршрут.

К вечеру стало ясно, что дела на фронте идут наилучшим образом. Оборона русских прорвана, их южный фланг совершенно разгромлен. Но наше продвижение от этого не ускорилось. Нас постоянно останавливали, долго проверяли документы, косились на меня, задавали идиотские вопросы. Разогнаться на забитой войсками дороге было просто невозможно. В придачу ближе к вечеру разразился сильный дождь, и шоссе оказалось почти непроезжим («Дураки и дороги», – зло пробормотал по-русски Грубер; я не стал интересоваться, что он имеет в виду). В одном небольшом городке мы чуть не застряли окончательно, и лишь незаурядные водительские навыки Юргена позволяли время от времени сокращать расстояние между нами и Крымом то на метр, а то на целых десять.

– Жаль, конечно, – констатировал Грубер, – но ничего не поделаешь. Меня подвела интуиция, и теперь мы расплачиваемся. Однако главное в нашем деле – не нервничать и сохранять спокойствие. А потому предлагаю выпить коньяку и поговорить о чем-нибудь занятном. Что бы вы хотели узнать, Флавио? Я вновь в вашем полном распоряжении.

Я подумал и спросил:

– Правда ли, что все украинцы смертельно ненавидят русских? Как этот Луцак?

– Чушь, – отрезал Грубер. – Вы вообще-то замечаете разницу между ними? Лично я – нет, по крайней мере здесь, на Днепре. Вспомните этого туземного архипиита – он же просто не знает языка, который называет родным. Да и не в языке тут дело. Это куда более сложная материя, не зря Луцак так напирал на сознание.

– Но столетия царской и большевистской русификации…

– Угу. С тем же успехом можно говорить о германизации Баварии и Гольштейна или итальянизации Неаполя. Сказки для дураков. А при большевиках у них, коль на то пошло, была украинизация, та самая, о которой вопил дурачок Ненароков. И что это нам дало? Большинство всё равно ненавидит нас. А заодно и желто-голубых.

– Голубых? – спросил я с интересом.

– Желто-голубых. Это наши местные союзники. Они, вы слышали этот термин от Луцака, называют себя «сознательными украинцами». Это как у большевиков – есть сознательные пролетарии, готовые резать буржуазию во имя черт знает чего, а есть прочая масса, которой до пролетарской революции нет никакого дела. Так и тут – активное меньшинство, которое мечтает отделиться от Москвы и прибрать к своим рукам пространство от Карпат и до Кавказа, а рядом – инертная масса, упорно не желающая к ним прислушиваться. Но желто-голубые свято верят в свою миссию. Они и тот же Луцак считают, что у этой массы надо лишь развить правильное сознание, ну а тех, у кого оно не разовьется, объявить предателями нации. В целом подход вполне здравый. Но не очень реалистичный.

– Идеалисты?

– Ага. Их идеализм хорош в специальных акциях – против поляков, евреев и партизан. Однако самого главного идеалиста по имени Бандера на всякий случай пришлось поместить в концлагерь, чтоб не путался под ногами со своим идеализмом. Вы не представляете, но во Львове в июне сорок первого приходилось сдергивать желто-голубые флажки, которые эти идеалисты, устроив маленькую, но весьма приятную для себя резню, понавывешивали там на радостях. Черт, что у них там?

Опустив окно и высунув головы под лившие с неба струи, мы убедились, что наша машина намертво застряла в грязи, прямо посреди городской площади. Чертыхаясь, мы с Грубером вылезли наружу и, ежась от заливавшей под воротник холодной воды, попытались подтолкнуть машину. Юрген отчаянно жал на газ. Убедившись в тщетности наших совместных усилий, он выскочил наружу и, пригибаясь, подбежал к нескольким солдатам, которые прятались под навесом, напоминавшим о существовавшей здесь прежде автобусной станции. Не знаю, что он про нас им сказал, но те моментально взялись за дело, начав выносить из соседнего, казенного вида здания связки разноцветных книг и швырять их под колеса.

– Что они делают? – озадаченно спросил я Грубера, хотя цель книгометания в целом была понятна.

– Хотят нам помочь. Надо же куда-то девать макулатуру из местной библиотеки.

– Но это же…

– Скажете, варварство? Наверняка какой-нибудь марксистский хлам. А если и не марксистский, тоже не велика потеря для европейской, так сказать, культуры.

Русская словесность не помогла. Мы сдвинулись с места, но вскоре застряли в другом, потом в третьем.

– Тут никаких библиотек не напасешься, – заметил Грубер в конце концов. Он был готов к капитуляции, я тем более. Не говоря о Юргене, который был просто измочален борьбой со стихиями, к числу которых, как выяснилось, относятся и русские дороги. Теряя контроль над собой, он уже несколько раз произносил слова, совершенно невозможные в присутствии начальства при иных обстоятельствах.

На выезде из города утопавшая в грязи трасса была забита двумя встречными транспортными потоками. С диким ором носилась дорожная полиция, какой-то полковник в непромокаемом плаще грозился всех расстрелять и повесить. Дождь хлестал не переставая, смеркалось, и мы сочли за благо прервать путешествие. Свернув на боковую улицу, Юрген не без труда, но всё ж относительно быстро добрался до местной комендатуры. Комендант оказался милейшим человеком и устроил нас в уютной квартирке, где обитали трое испуганных русских, мать, сын и дочь, а также двое немецких офицеров. Грубер сообщил, что проживание вместе с туземцами запрещено, но соблюдать все инструкции возможным не представлялось.

За ужином я снова вспомнил про книги в грязи, благо офицеры были на службе, Юрген спал, а хозяева притаились в оставленной им комнатенке.

– Вы славист, а так презираете русских и прочих славян.

– Презираю? – переспросил Грубер, успевший взбодриться хорошей порцией коньяка. – Сказано сильно. Нет, я просто хорошо их знаю. Что же до моей ученой степени, то нам, специалистам по славянам, еще предстоит сыграть свою роль в уничтожении этой насквозь пропитанной злом империи, – последние несколько слов прозвучали как цитата, – которая прежде называлась Россией, а ныне Советским Союзом. Выпейте коньяку, вы продрогли. Русскими ограничиться не удастся – правда, я чем-то напоминаю сейчас Луцака? Мой шеф, кстати, считает, что ваши в бывшей Югославии излишне либеральничают с сербами, мешают зачем-то хорватским идеалистам навсегда избавить Балканы от этой нации убийц.

– Но ведь наши хорватские союзники творят там такое…

– Этому надо радоваться, милый Флавио, разве вас не учили? – сказал он, криво усмехнувшись. – Мои соотечественники, скажем, и не подумают спасать поляков от желто-голубых, если дело дойдет до резни. Пусть потешатся. Хотя с другой стороны, и наши хороши – зачем-то церемонятся с чехами, надеясь их привести к общему великогерманскому знаменателю. Мой шеф считает, что зря. Чехи, по его мнению, лишь на вид безобидный народец, при случае они покажут зубы. Нет, я не идеалист, Флавио, отнюдь не идеалист. Имперский министр восточных территорий свято верит, что можно воспользоваться Украиной против России, воспитать из здешнего населения украинцев, которые станут нашим оплотом на Востоке. Я не верю. Мой шеф тем более. Русский всегда останется русским, если он не последний подонок. Что, разумеется, нисколько русских не оправдывает – черт бы их всех побрал с их климатом и скотством.

– Но ведь речь идет о судьбе целых народов. Европейских народов.

– Ага, вы еще о культуре скажите. Не забывайте только, что я славист. Не американский и не английский, а следовательно – знаю, о чем говорю. Это они, даже если до рвоты ненавидят Россию, сочтут своим долгом вспомнить попутно о гении Льва Толстого. Слава Богу – с тридцать третьего мы в Германии можем быть честными до конца. – Он подлил себе коньяка, мне тоже. Осушив стаканчик, проговорил с непонятной иронией и вновь как будто кого-то цитируя: – Для наших вождей это не только беспощадная война за идеалы, это – война непримиримых рас. Русские и прочие славяне занимают слишком много места в Европе, вместе нам не жить. Мы или они. Tertium non datur. – Он опять скривился, словно бы извиняясь за школярскую пошлость. – А коммунизм… Хороший предлог. Борьбой с коммунизмом можно оправдывать всё. Я уверен, что, если бы мы сразу начали войну против русских, оставив в покое Польшу и Францию, наши западные друзья отнеслись бы к нам с пониманием. Убить несколько миллионов человек, тем более европейской наружности, с их точки зрения, конечно, грех, но если убедить себя в том, что эти несколько миллионов красные… Начинать пришлось, однако, с Польши, иначе бы немецкий народ нас не понял – что ему Россия? Ведь правда жаль, что в Польше мало коммунистов? Но пора спать, я устал как собака.

Я был рад, невнятные намеки и излияния Грубера быстро меня утомили. Размышлять, в каких местах и над кем он издевается, у меня не осталось сил. И эти никчёмные разговоры о миллионах… Хвастливая гигантомания, в которой немцы превзойдут кого угодно, даже нашего величайшего дуче. Особенно когда напьются и устанут. Я, между прочим, тоже устал. И тоже как собака.

То, чего не узнал Флавио Росси и чего не узнал доктор Грубер

На следующий день, вернее вечер, доктор Ненароков был арестован и через неделю расстрелян. Семья его отправилась в концлагерь и оттуда уже не вышла. Год спустя, во время советского наступления, служба безопасности арестовала в Виннице доктора Луцака. Его обвинили в сомнительных связях и увезли в берлинскую тюрьму. Позднее, когда началось формирование Украинской освободительной армии, доктора выпустили на волю. Однако в немцах Луцак разочаровался. Даже хлебное место в немецком университете имперского города Праги не смирило его непреклонной решимости при первом удобном случае порвать с национальным социализмом и найти себе и украинскому делу иных, более предсказуемых покровителей.

Путешествие с Грубером. Киммерия

Флавио Росси

9-17 мая 1942 года

Пробудившись, мы попытались разработать план дальнейших действий. Безуспешно. Дождь продолжался по-прежнему, улучшений, увы, не предвиделось. Грубер, не вполне отойдя от вчерашнего коньяка, был мрачен, я тоже. Лучше всех себя чувствовал Юрген, он никуда не спешил. У меня возникла мысль, не взять ли интервью у хозяев квартиры, но Грубер заявил, что это бесполезно. Либо не скажут ничего, либо скажут лишь то, что может сказать и он. И даже если скажут, о чем действительно думают, – а это абсолютно невозможно! – сказанное окажется непригодным для печати, да еще придется обращаться в службу безопасности.

– Вы думаете, они не рады освобождению от коммунизма?

– Больно уж вид пришибленный. Оставьте их в покое. Если хочется общаться, дайте детям шоколад.

Так я и сделал. Мальчик и девочка, глядя исподлобья, взяли плитки и отнесли их матери.

– Что надо сказать дяде? – сказал та по-русски. Я понял всё, кроме слова «дяде». Те вернулись и хором проговорили:

– Данке шен, херр официр.

Изобразить радость даже не попытались. Ну и черт с ними, подумалось мне. Я занялся просмотром блокнота, в котором скопилось множество необработанных записей.

После скудного подобия обеда (доставать свои припасы посреди окружавшего нас убожества мы постеснялись) Грубер признал:

– Мысль ехать через Сиваш была не лучшей. Предлагаю вернуться к перекопскому варианту. Отъедем немного на запад и двинемся на юг другой дорогой. Что думаете, Юрген?

– Как скажете, господин зондерфюрер.

По счастью, к обеду дождь вопреки ожиданиям прекратился (точнее, переместился на юг, доставив множество неудобств наступавшим войскам Манштейна) и вновь воссиявшее солнце стремительно высушило вчерашнюю непролазную грязь. Не прощаясь с хозяйкой, мы нырнули в «Мерседес» и возобновили путешествие. Грунтовая дорога, по которой мы ехали, оказалась почти свободна, расстояние в несколько десятков километров, сначала на запад, потом на юг, было преодолено довольно быстро. В какой-то момент Грубер решил, что пора остановиться и поесть по-человечески. Миновав – после предъявления документов – пост дорожной полиции, рядом с которым на отходившем в сторону проселке теснились крытые армейские грузовики, он приказал затормозить, пояснив:

– В степи лучше находиться под охраной. Мало ли что… Когда-то здесь орудовал знаменитый анархист Махно. Знаете про такого?

– Смутно, – ответил я, приврав только самую малость.

– Иными словами, народ здесь склонен к бандитизму. Полиция нам не помешает.

Мы покинули автомобиль и расположились на траве. Юрген вытащил продукты и принялся намазывать на ломтики хлеба масло и подаренную Луцаком икру. Я же вытянулся на выделенной мне Грубером русской плащ-палатке, с наслаждением ощутив, как наполняются жизнью затекшие руки и ноги.

В последние два часа мое настроение существенно улучшилось. Вымытая дождем весенняя степь переливалась изумрудами и лазурью, в самом деле напоминая мне море. Деловито трещали мириады кузнечиков, сияла радугой стрекоза, усевшаяся на клеенчатую скатерть. Сгоревший прошлым летом элеватор напоминал о близости жилья. Равномерно рокотал в отдалении пулемет. Когда он замолкал, негромко хлопали одиночные выстрелы – похожие на удар хлыста винтовочные и совсем тихие, видимо пистолетные.

– Там стрельбище? – спросил я Грубера. Зондерфюрер прислушался, лицо его болезненно скривилось. Пулемет заработал вновь.

– Похоже на работу спецкоманды.

– Что вы имеете в виду?

– То самое, – проговорил он, побледнев. – Видите ли, Флавио, строительство великих империй – это не только праздники под пенье юных дев. Вы ведь бывали в Испании.

Я отложил бутерброд.

– Вы хотите сказать…

Зондерфюрер поднялся.

– Если угодно, – сказал он со злостью, – это музыка истории. Истории, какова она есть, а не такой, как ее опишут историографы и пропагандисты. Истории в чистом виде, без романтического пафоса и зеленых насаждений на неприятных местах. Считайте, что нам посчастливилось стать очевидцами. Боюсь, не последний раз. И к сожалению, не первый. Не зря у Оксаны Пахоменко был в парке такой бледный вид. Юрген!

Мы сочли за благо тронуться в дальнейший путь и перекусить не на траве, а в населенном пункте. Возможность представилась не сразу. Несколько встреченных по пути деревень были настолько разорены, что задерживаться в них не имело смысла. Наконец за поворотом мелькнула колокольня, и вскоре мы въехали в большое и почти нетронутое село.

Длинная, обросшая лопухами улица была пуста, словно жители попрятались, заслышав шум мотора. Грубер велел Юргену проехать прямо к церкви и не ошибся. Не успели мы затормозить, как на крыльцо вышел плотный мужчина лет тридцати пяти с черной бородой и в наряде русского священника, или так называемого попа. Следом за ним из дверей вынырнул тощий старик, то ли дьякон, то ли пономарь.

– Команда в сборе, – отметил удовлетворенно Грубер и, выйдя из машины, решительным шагом направился к служителям культа. Разговор между ними был краток. Вскоре все, кроме дьякона – взгляд его напомнил мне о недавних девочке и мальчике, – сидели в уютном домике священника, с удовольствием поглощая вкусный свекольный суп, которым угостила нас попадья, и привезенные нами деликатесы – салями, сардины и бутерброды с икрой Луцака. Священнику понравился Груберов коньяк, икра же, по его мнению, требовала сухого шампанского. «Но с этим нынче трудно, – посетовал он. – Новый Свет находится неподалеку от линии фронта, Севастополь не освобожден от коммунистов. А про настоящее, французское, за годы безбожной власти мы тут и вовсе забыли».

Звали его отцом Филаретом, и был он сама любезность – пусть слова о Севастополе и звучали укором рейху. После трапезы он не без гордости поведал о достижениях в последние девять месяцев. Я немедленно вынул блокнот и быстро стал делать записи, прикидывая, как бы назвать интересный материал. Грубер трудился как переводчик – языками отец Филарет не владел.

– Да и где было нам им учиться? Мы же здесь существовали, как первые христиане в римских катакомбах – лишь бы веру сохранить. Жили как на вулкане Везувия. Ах, что было, что было, вам такого и не представить.

Теперь, по его словам, всё радикально переменилось. Открыты запертые и оскверненные большевистской сворой храмы, молодые венчаются, покойники отпеваются, в школах введен Закон Божий.

– Я сам преподаю, не чураюсь. А детишки-то, детишки – тянутся, словно бы и не было жидовской коммунии. И ведь ни о чем раньше не ведали – ни о Новом Завете, ни о Ветхом. А теперь вот узнаю́т, разумом просветляются.

Я проявил любопытство, возможно излишнее.

– Не могли бы вы сказать, отец, как в процессе преподавания решается еврейский вопрос. Ну вот, скажем, Ветхий Завет…

Поп прыснул, сообразив, куда я веду разговор.

– Это вы о жидах, что ли? – Я уже знал русское слово «жид», еще от Зорицы, у них по-хорватски оно звучало так же и происходило от нашего giudeo. – Так я о них вовсе не говорю, зачем смущать юные души? Вы вот в Италии как выкручиваетесь?

– Не знаю, – пожал я плечами, – в мои школьные годы подобной проблемы не было.

Отец Филарет испытующе поглядел мне в глаза и наставительно заметил:

– Проблема была всегда, только вы ее не замечали. И что бы мы делали без нашего фюрера? А тут, не поверите, одним ударом двух зайцев – и от проблемы избавляемся, и народ обращаем к Богу.

– Это как? – не понял я.

– А мы объявили по селам да деревням, – в его речи я уловил русское слово «хутор», вероятно и обозначавшее деревню, – кто не покрестится сам или детей не будет крестить – тот еврей, ну и, понятное дело, его того… Толпами в церковь повалили, даже самые безбожники. Были дни в прошлом году – в день по семьдесят душ обращали, – он лукаво подмигнул. – А у вас в Италии много безбожников?

– Знаете ли, – протянул я задумчиво, – мы не ставим задачи поголовной евангелизации.

Грубер добавил – по-русски, но с последующим переводом для меня:

– И вообще у нас другие задачи, отче, почитайте основополагающий труд Альфреда Розенберга. Большой специалист в духовной области.

Отец Филарет уловил сарказм и пожевал задумчиво губами.

– Да, да, понимаю. Но у нас в России, то есть на Украине, всё совсем по-иному. Надо восстановить разрушенное жидами и коммунистами. Одно плохо, священников не хватает. Мне вот теперь приходится сразу несколько приходов окормлять. Одного попа неделю назад ваши… как бы лучше сказать… увезли. Не о том думал. Абстрактные представления о христианстве, неуместные в наше время конкретных дел. Не стоит этого записывать, я лучше что-нибудь о духовном возрождении.

* * *

Несмотря на целый ряд неожиданных препятствий и еще одну незапланированную ночевку, долгожданный момент наступил. Справа открылось море, слева заблестели озера – и мы, сквозь густую линию постов и заграждений, постепенно углубились в Крым. Пейзаж изменился не сильно. Немножко поблёкла степь – здешняя почва была сильно просолена, – но рядки пирамидальных тополей и появлявшиеся то и дело россыпи белых домиков мало чем отличались от виденных нами прежде. Правда, резко увеличилось количество военных грузовиков – от буквосочетания WH буквально рябило в глазах, – а в небе то и дело проносились охранявшие трассу немецкие истребители. Наша цель была ближе и ближе – но снова вмешалась судьба.

В какой-то момент наш шофер сообщил – горючее на исходе, пора заполнять бензобак. На первой же заправке нам сказали, что придется подождать – из-за операций на Керченском полуострове весь бензин на счету и сейчас его выделяют лишь тем, чье присутствие в зоне военных действий совершенно необходимо. Грубер не стал доказывать, что нахождение под Керчью корреспондентов и пропагандистов не менее важно, чем грузовиков с боеприпасами, – это бы было неправдой. Стоически перенеся удар, он заглянул в свою карту и хмуро спросил у Юргена:

– На сколько километров нам хватит?

– На пятнадцать, не меньше.

– Следовательно, всё идет в соответствии с нашим планом. За исключением Керченской операции, которую планировали не мы, а Левинский. В четырех километрах отсюда расположен учебный лагерь, который я был намерен посетить. До него нам горючего хватит.

– Может, там и нальют немного, – трезво заметил Юрген.

– Кто такой Левинский? – спросил я Грубера, когда мы тронулись по проселку, уводившему в сторону от главной дороги.

– Генерал-полковник фон Манштейн, – объяснил зондерфюрер. – Это его первая фамилия, до усыновления. Правда, неплохо звучит? Фон Левинский – истинно прусское имя.

Я равнодушно пожал плечами. Родовая история генерал-полковника занимала меня гораздо меньше, чем его успехи на керченском фронте.

Начальник лагеря майор Бандтке принял нас радушно, накормил обедом, бегло высказался о грядущих перспективах национал-социализма, фашизма, коммунизма и плутократии, после чего устроил обзорную экскурсию по своим довольно обширным владениям. Я не пожалел. Такого количества интересных снимков в течение дня мне не доводилось делать давно.

Большая учебная атака, свидетелями которой мы стали, была великолепна. Грохот пулеметов, разрывы гранат, быстро возникавшие и исчезавшие в высокой траве группки солдат пехоты – всё выглядело весьма натурально. Действия личного состава отличались слаженностью и целесообразностью. Огонь стремительно перемещался по фронту, то затухая, то вспыхивая вновь, работавшие в поле нашего зрения минометчики, получив по рации команду, быстро и ловко переносили обстрел на нужные участки, команды саперов стремительно уползали туда, где требовалась их помощь. Порой на поле не было заметно ни фигурки, но я постоянно чувствовал – оно наполнено людьми, идущими прямым путем к победе. Ничего подобного в Испании я не видел. Но там была настоящая война со свойственным той беспорядком и бестолковщиной, тогда как здесь всего лишь учения.

Я спросил сопровождавшего нас капитана Шёнера, командира одной из учебных рот:

– Стреляют холостыми?

– У обороны, кроме гранат и мин, всё боевое, – ответил тот с гордостью. – Наша обычная практика.

– И бывают потери? – уточнил я, подумав вдруг, что достаточно одному из пулеметчиков сбрендить и влепить очередь по совершенно открытому наблюдательному пункту, где находимся мы… Впрочем, Елена и миланская журналистика перенесут эту утрату спокойно.

– Мы прилагаем все силы, чтоб их не было, но солдатам об этом лучше не знать. Их дело самим научиться, как не стать потерей. В целом обучение продумано как нельзя лучше. Надо сделать так, чтобы солдат сам хотел уехать отсюда на фронт. И нам это удается.

После полигона мы прошлись по лагерю. В нем, конечно же, царил идеальный порядок, долженствующий воцариться в каждом месте, где ступит нога тевтона. Бараки были чисты, плац выметен, хотя и не блестел (добиться блеска в пыльной степи возможным не представлялось), и даже сортир, куда я зашел по надобности, практически не вонял.

– Санитарное состояние на самом высоком уровне, несмотря на полевые условия, – с удовольствием комментировал Шёнер. – Солдат сыт, одет, чист, и если бы не усталость от ежедневных многочасовых тренировок, он был бы доволен жизнью. Но последнее в учебном лагере ни к чему. А вот это для тех, кто оказался чести недостоин, – продолжил он, подводя меня и Грубера к деревянным клеткам, в одной из которых в полусогнутом положении находилось существо, отдаленно напоминавшее человека. – Некоторые, впрочем, исправляются.

– А если нет? – поинтересовался я, моментально осознав, что тот, кто в клетке, не исправится никогда.

– Не стоит писать об этом, – посоветовал Шёнер, ведя нас дальше, – но голод и жара помогают довольно быстро избавиться от балласта. В конце концов, это естественный отбор. Мы всего лишь его ускоряем. Наша задача – сделать из наличного человеческого материала то, что послужит Великогерманской империи и, в конечном счете, созиданию нового мира. Ведь у нас и у вас любят поболтать о сверхчеловеках, римлянах, германских доблестях – в том числе и те, кто далек от всего этого и никогда ни на йоту не приблизится к идеалу. Мы же на практике делаем сверхлюдей – вот из этих вчерашних мальчишек. Ну, а отходы неизбежны в каждом производстве. Кстати, могу предложить хорошее название для вашего очерка: «Здесь закаляется сталь».

Грубер странно хихикнул. Во мне же вновь взыграл мой дух противоречия.

– Человек может быть слабым.

– А наша задача – сделать его сильным, – не задумываясь, ответил Шёнер. – Время слабаков прошло. Настала эра героев. Таких, как эти.

Я проследил за пальцем капитана. В лагерь с песней возвращались запыленные, но бодрые солдаты. Расстегнутые воротники зеленых хлопчатобумажных курток обнажали крепкие загорелые шеи, потные лица под пилотками светились гордостью, полагаю – вполне законной. Я поспешил сделать несколько снимков. Шёнер пояснил:

– Моя рота. Сегодня выдержали первый экзамен и отпущены в лагерь на два часа раньше обычного. Дней через пять отправятся под Севастополь.

Я удивился.

– Не в Керчь?

– Там они уже не понадобятся. К тому же их дивизия не участвует в керченской операции.

– Мы могли бы побеседовать с бойцами? – спросил зондерфюрер.

– Разумеется.

По распоряжению Шёнера рота остановилась. Одному отделению была дана команда «вольно», прочие удалились. Нас представили. Солдаты с любопытством смотрели на двух людей, обвешанных совсем иным, чем они, снаряжением. Грубер стал задавать вопросы. Он выяснял, кто откуда родом, давая попутно понять, что отлично знаком с этими местами, чудеснейшими в Европе. Спрашивал об участии в военных действиях – и вновь демонстрировал, что прекрасно осведомлен, где, когда и что происходило, а тот, с кем он в данный момент разговаривает, является представителем одной из лучших частей непобедимого германского вермахта. Он умел общаться с людьми и, если хотел, сумел бы понравиться каждому.

Почти все оказались северянами, лишь один, высокий и темноволосый, был земляком Грубера, откуда-то с юго-запада. Он немного говорил по-итальянски – во всяком случае, приветствовал меня на моем языке и вообще производил впечатление неглупого парня. Открыв блокнот, я приготовился записывать.

– Не могли бы вы назвать свое имя и звание?

– Курт Цольнер. Старший стрелок.

– Чем занимались до армии?

– Учился в университете. Второй курс.

Отлично, подумалось мне. После пары бесед с рабочими и крестьянами, которых найти заведомо легче, можно будет написать об общенародной армии, в которой представители различных общественных классов ведут борьбу за общее дело. Чушь, конечно, но редакции понравится.

– Итальянский учили там?

– Да.

– Кто ваши родители?

Он ответил.

– Вас наверняка ждет девушка? Или вы женаты?

– Пока нет. Но девушка ждет. Пожалуй.

– С какого времени участвуете в военных действиях?

– С июня прошлого года. Первый раз в бою был в августе. Точнее даже не в бою, а под обстрелом.

– Вы, я вижу, были ранены, – висевший у него на груди значок за ранение был мне знаком по картинкам, изученным в поезде.

– Зимой. Не очень тяжело.

– Побывали в отпуске?

– Да.

– Как вам показались настроения на родине?

Цольнер пожал плечами. Повторять пропагандистские глупости ему, похоже, не хотелось, а настроения на родине могли быть крайне разнородными. Я сделал снимок и протянул ему визитку с названием газеты.

– Кто знает, может, как-нибудь почитаете, посмотрите на себя. Или ваша девушка. Мое издание наверняка получают в вашей университетской библиотеке. Ей будет приятно увидеть ваше фото.

– Спасибо.

Вероятно по привычке, старший стрелок поднес карточку к месту, где у обычного суконного кителя находился нагрудный карман. Однако на хлопчатобумажной куртке таковые отсутствовали, и он, подумав, спрятал мои координаты в брючный. Я продолжил беседу.

– Кто вы по специальности?

– Военной? Стрелок.

– Я имею в виду университет.

– Ах, вы об этом. История искусств. Правда…

– О-о! – протянул я, действительно изумленно. Кого только не встретишь на дорогах войны… Кажется, старший стрелок был моей реакцией смущен. Чтобы его ободрить, я решил продолжить тему. – Думаю, здесь, в Крыму, вам должно быть интересно. Ведь эта земля помнит народы, куда более достойные, чем ее нынешние, точнее вчерашние, владельцы. – Незаметно для себя я перешел на язык идиотов-пропагандистов. – Греков, римлян, готов, генуэзцев…

Парень не очень уверенно покивал головой. Второкурсник, что с него взять – наверняка в свое время на уме были не готы и уж тем более не генуэзцы. Возникшую было паузу прервал стоявший рядом Шёнер, вновь продемонстрировавший риторические навыки. Не лишенным изящества жестом он указал на солдат и промолвил:

– Теперь эта земля будет помнить их.

* * *

Юрген оказался прав – бензина в лагере ему налили. Правда, выехали мы только на следующее утро – комендант и офицеры пригласили нас на ужин, отказаться от которого не было возможности, не говоря уже о том, что приходилось думать о ночлеге. «К началу операции мы опоздали безнадежно, а Керчь без нас не возьмут», – справедливо рассудил зондерфюрер.

Одиннадцатого мая мы быстро и почти без остановок катили по грунтовой дороге в сторону Керченского полуострова, обгоняя шедшие в тучах пыли колонны грузовиков. Спустя несколько часов мы добрались до места, где восьмого числа началось наступление. Всё вокруг говорило о его успешном и стремительном ходе. Вскоре мне наскучило снимать брошенное русскими военное имущество. По обеим сторонам трассы виднелись танки, автомобили, тракторы, разбитые, а то и вполне исправные пушки. Табунами бродили лошади. Здоровые спокойно щипали траву, другие же, раненные осколками и пулями, жалобно ржали, поджимали перебитые ноги или лежали на земле, в предсмертной тоске поднимая и вновь опуская головы. Несколько раз попадались группы немецких техников – они осматривали русские танки, оценивая степень их пригодности. Тут же трудились занятые буксировкой германские тягачи.

Щелкнув напоследок пару панорам с убегавшими вдаль столбами знаменитой англо-индийской телеграфной линии, связывавшей некогда Лондон и Калькутту (и служившей инструментом британского империализма, как сказал бы зондерфюрер в очередной своей лекции), я занялся просмотром записей и набросками будущих корреспонденций. В частности, обработкой вчерашних бесед с солдатами. В лагере я поговорил еще с тремя, заполучив таким образом полный социальный комплект.

«Высокий и смуглый – воздействие жаркого крымского солнца – он напоминает чем-то наших соотечественников. Твердый и решительный взгляд, волевой подбородок, четко очерченная линия рта…» Бог знает, какая там была линия, но воин-победитель должен выглядеть так. Но можно и слегка детализировать. «Однако те же самые глаза становятся вдруг мягкими и веселыми, в них светится ум и…»

Что еще может светиться в солдатских глазах? Впрочем, главное намечено, непреклонные нордические болваны давно всем приелись, немцы тоже люди, и итальянцы это знают. «Его зовут Курт Цольнер. Он с немецкого юго-запада. Это многое объясняет, возможно, подумает кто-то из наших читателей или читательниц. Но нет – Курт Цольнер такой же, как и его боевые товарищи из других немецких земель. Не в том, конечно, смысле, что все они на одно лицо или обладают одинаковыми чертами характера, являя собой то, к чему стремится нивелирующая система большевизма. Речь не об этом…»

А о чем? Кстати, два раза подряд промелькнуло местоимение «то»: «в том смысле», «являя собой то». Да еще и «об этом» в придачу. Но пока можно пропустить, в первую очередь излагается суть. «Он принадлежит к классу, который принято называть образованным. Иными словами, к интеллигенции. Как часто в последние годы это слово становилось едва ль не синонимом равнодушия к судьбам нации, отрыва от народа, непонимания…» Непонимания чего? – снова задумался я. Ну, скажем, собственной страны, хотя звучит не очень. Ладно, решим потом. «Подобно миллионам немцев, его родители сегодня трудятся во имя грядущего торжества германского народа. А сам он, подобно миллионам других, носит сегодня серый мундир и держит в руках оружие, которое следует назвать оружием победы. Оружием чести. Оружием славы. С памятного дня двадцать второго июня сорок первого года он сражается под знаменами фюрера, неся свободу порабощенным народам построенного на крови советского «союза». Слова, подумает скептик. Но за словами – великая правда».

Или лучше «правда истории»? Подумаю после. «Тот, кто видел застенки НКВД…» Я не видел застенков сталинской тайной полиции, но подробностями можно поинтересоваться у Грубера. «Кто представляет себе беспросветную мглу колхозного рабства и ужасы искусственного голода, этого изуверского орудия террора, изобретенного коммунизмом…» Хм, знакомство с Ярославом Луцаком не только обеспечило меня икрой, но и обогатило новыми образами. Не добавить ли про геноцид украинского крестьянства? Впрочем, кто знает, насколько это согласуется с генеральной линией. И вообще слишком длинно, пора заканчивать мысль и возвращаться к Курту Цольнеру. «Тот не станет задавать ненужных вопросов». Есть!

«Он отвечает точно и по существу. Чувствуется привитая армией привычка к немногословности. Воевал, был ранен, побывал на родине, счастлив видеть земляков верящими в торжество национального социализма и Великой Германии. И всемерно способствующими грядущему триумфу. Ведь это так важно – не ощущать себя одиноким, особенно когда ты на фронте. И он не одинок. В городе, небольшом университетском городе в южногерманских горах его дожидается девушка. Энхен, Лизхен, Гретхен? Он не называет ее по имени, а я его не спрашиваю. Ведь это совсем не важно. Я вижу по лицу – их чувство глубоко и взаимно».

Как у меня с Зорицей или как у Тарди с Еленой? Не надо, однако, быть пошляком и равнять всех с собой, этот парень младше меня в два раза. «Она его ждет, а что в наши дни важнее? Что позволяет солдату существовать вопреки всему и преодолевать самоё смерть? И возможно, благодаря этой девушке даже здесь, в глубине России, он не забывает о будущей мирной жизни. Жизни, в которой будут семья и дети. А также университет, книги, возможно – ученая карьера. История искусств, которой он решил себя посвятить, никогда не утратит прелести и…» Напишем пока: «актуальности». «Даже здесь, на древней крымской земле, он находит применение своим недюжинным познаниям. Мы говорим с ним о греках и готах, о Византии и генуэзцах, он рассказывает, что мечтает побывать в Пантикапее и Херсонесе, в Кафе и Чембало».

Я заглянул в немецкий путеводитель, которым обзавелся в городе на Днепре, сверил названия и добавил Керкинитиду, Еникале и Согдейю.

– Чем вы там заняты? Строчите? – спросил Грубер. – Доставайте лучше камеру – перед нами представители братской семьи народов страны победившего социализма.

Я выглянул в окошко и увидел двигавшуюся вдоль дороги человеческую массу – русских пленных, огромную колонну, хвост которой терялся где-то за холмами. До сих пор я мог наблюдать подобное исключительно в кинозале. Они шли практически без охраны, по десять человек в ряд, а местами и вовсе беспорядочной толпой. Грязные, заросшие, оборванные. Держа руки в карманах распахнутых шинелей или измятых, побелевших от солнца бриджей. Сопровождающие их верховые, вооруженные винтовками и в касках, почти не обращали на подконвойных внимания. Когда мы, выйдя из машины, приступили к съемке, один из пленников, чем-то похожий на сицилийца, приветливо махнул нам рукой. Грубер ответил ободряющим жестом и с непонятной печалью сказал:

– Вглядитесь в лица. Оцените покорность. Вот она, сегодняшняя Россия.

Лица и в самом деле представляли интерес. Многие военнопленные больше походили на турок, чем на русских, – черный волос, горбатый нос.

– Средиземноморский тип, – не без ехидства пояснил мне Грубер. – Для русских просто кавказцы. Азербайджанцы, армяне, грузины и прочие «нерусские». Которые не очень-то рвутся проливать кровь за своего земляка – Иосифа Сталина. Кстати, я узнал, что в самом начале наступления прорыв был совершен как раз на участке азербайджанской дивизии. Накануне ее солдат-мусульман обрабатывали листовками на их языке, призывая сдаваться в плен и переходить на нашу сторону. Но дело не только в листовках. И не только в азербайджанцах. И возможно, не в исламе. Просто сегодня карта Сталина бита – и никто не желает его защищать.

* * *

В том, что карта Сталина окончательно бита, я усомнился на следующий день, когда пришли известия о начале русского наступления под Харьковом. Но первоначальное продвижение сталинских армий не поколебало уверенности Грубера. «Оно обречено», – мрачно сказал зондерфюрер. Боевые офицеры, а наш разговор шел в офицерской столовой, устроенной в огромной палатке невдалеке от передовой, согласно закивали головами, подтверждая, что русские лезут в мешок.

В те несколько дней мы мотались почти без отдыха. У меня раз пять заканчивалась пленка, Груберу приходилось выручать меня, обращаясь к коллегам-пропагандистам. Семнадцатого мая мы въехали в занятую немцами, или, как выразился Грубер, «вторично освобожденную» Керчь – большой портовый город, раскинувшийся у пролива, соединяющего Черное море с Азовским и отделяющего Крымский полуостров от Таманского.

– Занятно, – заметил Грубер, – но Керчь вновь попадает в наши руки шестнадцатого числа, ровно через шесть месяцев после того, как мы вошли в нее первый раз.

– Шестнадцатого ноября? – прикинул я.

– Угу. Правда, тогда мы продержались тут недолго, перед Новым годом русские высадили десант и показали, что у них тоже порой кое-что получается. Но только порой. А потом почти полгода полного беспорядка. Сотни тысяч людей, танки, самолеты – и всё лишь ради того, чтоб снабдить нас трофеями. Кстати, на обратном пути завернем в Феодосию. Говорят, там русские при высадке перебили наших пленных, будет о чем написать.

Что касается трофеев, то Грубер был прав. Такого количества я прежде не мог себе даже представить. Улицы и окрестности города были буквально забиты грузовиками, повозками, полевыми кухнями, артиллерией, продовольствием, обмундированием, разнообразными боеприпасами. Фотографировать стало неинтересно, в предыдущие несколько дней я наделал достаточно снимков. Местами выщербленные стены домов были забрызганы кровью, немецким солдатам, продвигавшимся в сторону порта, приходилось постоянно обходить валявшиеся на мостовой трупы в русских армейских рубахах. В какой-то момент перемещаться на автомобиле стало физически невозможно. Оставив Юргена, мы двинулись пешком, медленно поднимаясь на холм, господствовавший над городом и бухтой. На ведущей вверх тропинке дежурили жандармские патрули. Какой-то фельдфебель, проверив мои документы, добродушно заметил:

– А стоит ли? Русские с окраины порой колошматят по центру. Да и самолеты ихние летают.

– Такова наша работа, – с улыбкой ответил Грубер.

Перебравшись через разбитые позиции зенитных батарей, где лежали еще не убранные тела накрытых артиллерией зенитчиков, мы очутились на самой вершине, где копошилось множество немецких солдат. Открывшееся нам зрелище можно было назвать величественным без малейшего преувеличения. Прямо перед нами лежала обширная бухта, чуть левее – пролив, за которым, словно в тумане, виднелись очертания таманского берега. На северо-восточной окраине города, ближе к проливу, продолжалась стрельба. Горела нефть, черный дым временами скрывал от нас солнце. С воем носились «Штуки». Их целью была переправа, где русские пытались организовать эвакуацию. Мы хорошо видели суда и суденышки в проливе, а также множество медленно двигавшихся точек, скорее всего самодельных плотов, на которых красные хотели переправиться на противоположный берег. Иногда к ним подходили русские катера, по-видимому, чтобы забрать спасающихся – хотя на таком расстоянии было почти невозможно понять, что происходит на самом деле. Там и сям взметывались ввысь поднятые снарядами фонтаны воды – немецкая артиллерия и минометы вели огонь по отступающим. Изредка с той стороны отвечала невидимая нам русская артиллерия. Неожиданно появившийся русский самолет, мне известный по Испании как «крыса», был незамедлительно атакован двумя «Мессершмиттами» и, задымив, неловко повалился в воду.

– Достойное подтверждение преимуществ коллективизма над индивидуализмом, – прокомментировал Грубер. – То самое, на что молились большевики. Но молиться – это одно, а уметь организовать коллектив – другое.

– Или боевое взаимодействие, – бросил стоявший рядом с нами лейтенант-артиллерист, вероятно наблюдатель.

– Это то же самое, – ответил Грубер. – Кстати, Флавио, вы чувствуете себя стражем Европы у границ Азии? Эллином Геродота? Героем «Анабасиса»? Этером Александра Македонского? Крестоносцем на берегу Дарданелл?

Я не нашелся что ответить. Зондерфюрер продолжил, почему-то понизив голос:

– Невероятно, но я ощущаю нечто подобное. И это ужасно глупо.

* * *

Разгром был полным и сокрушительным. Говорили о ста семидесяти тысячах пленных, сотнях захваченных танков и пушек, неисчислимом количестве снарядов и патронов. «Теперь нам придется перейти на русское оружие, – пошутил кто-то из немцев. – Ведь надо как-то извести трофейные боеприпасы». В тот же день поступили известия о немецком контрударе в районе Харькова. «Чего и следовало ожидать», – кратко заметил Грубер. Почти все русские к северо-востоку от Керчи были либо захвачены в плен, либо ушли на таманский берег. Лишь в отдельных местах они еще продолжали переправляться и оказывать сопротивление, неся огромные потери от бомбежек и орудийно-минометного огня. Совершив поездку к местам завершающих боев, мы осмотрели завод, бывший некоторое время ключевым объектом русской обороны, и понаблюдали за приемом новых пленных.

– Для них война окончилась, – сказал бывший с нами лейтенант из роты пропаганды. – Но я не перестаю удивляться, с какой готовностью они бросают оружие.

– За исключением психопатов, укрывшихся в окрестных каменоломнях, – заметил на это сопровождавший нас лейтенант пехоты; он служил в дивизии, стоявшей в Керчи еще прошлой осенью и зимой. – Такое было и в прошлый раз. Те, первые, сумели дождаться новогоднего десанта и соединиться со своими. Кто выжил, конечно.

– Думаю, этим придется ждать слишком долго, – ответил лейтенант-пропагандист. – И никогда не дождаться. Учитывая происходящее в районе Харькова, сомневаться в близком разгроме красных не приходится.

Я не удержался от вопроса офицеру пехоты.

– Честно говоря, мне верится с трудом. В каменоломнях, почти полтора месяца… Чем они питались? Где брали воду?

– Воду? Слизывали со стен. А мы их морили голодом и пытались утопить, запуская в штольни воду из моря.

– Страх перед комиссарами, – решительно заявил лейтенант-пропагандист.

Лейтенант пехоты, помедлив, кивнул.

– Разумеется, что же еще.

* * *

В Феодосию мы отправились, не дожидаясь, когда последний участок керченского берега будет очищен от русских войск. «У меня еще множество дел в Симферополе, – сказал зондерфюрер, – надо посетить Евпаторию, Ялту, Алушту – и всё это прежде, чем Манштейн возьмется за Севастополь».

Одним из первых впечатлений от нового города, древней генуэзской Кафы, была вынужденная остановка – которая по счету за последние дни? – на оцепленной солдатами улице, представлявшей собой ряд полуразрушенных или крепко побитых снарядами домов. У крытого брезентом грузовика с номером, привычно начинавшимся буквами WH, толпились два-три десятка людей самого разного возраста. Тут же с винтовками наперевес стояли татарские добровольцы (Грубер научил меня отличать их от русских). Руководил операцией коренастый эсэсовский чин – его я определил по черным петлицам на вороте. Я плохо разбирался в знаках различия СС, всех этих полосках и квадратиках, однако погоны на плечах давали понять, что звание его соответствует фельдфебельскому, не знаю уж, каким именно «фюрером» он был в иерархии «черных». Впрочем, мундир его был не черным, а серого, вполне полевого цвета. Несколько светлее, чем у стоявших на мостовой серо-зеленых солдат с обычными армейскими петлицами в воротниках.

– Большевики, евреи, укрыватели, – объяснил остановивший нас жандарм. – Повылазили тут при советах после Нового года. А в январе удрать не успели, попрятались. Вот подчищаем понемногу. Саботажники опять же.

Люди торопливо, но не всегда успешно взбирались в кузов автомобиля. Одной женщине, еще молодой, наспех одетой, с растрепанными светло-русыми волосами, это никак не удавалось, она дважды срывалась под громкий смех добровольцев и немцев. В конце концов солдат с ефрейторской нашивкой, напомнивший мне Курта Цольнера, отдал товарищу винтовку и подошел к грузовику. Легко приподнял женщину, подсадил на край кузова. Потом подал ей ребенка, мальчика, года на три младше моего Паоло, лет девяти. Тоже русого, во вкусе госпожи Портниковой.

Я посмотрел на своих спутников. Юрген побелевшими пальцами стиснул баранку, Грубер внимательно изучал схему города. Тем временем один из задержанных, полный мужчина без пиджака, в рубашке и подтяжках, что-то сказал одному из татар и в ответ получил по зубам. Добровольцы снова заржали, ефрейтор вступил в перебранку с татарином, но не был поддержан другими немцами. Вмешался эсэсовский фельдфебель, и стороны послушно разошлись, давая возможность оставшимся саботажникам залезть в кузов (уже находившиеся там помогали товарищам по несчастью). Наконец погрузка завершилась. Грузовик уехал, оцепление сняли, и мы смогли отправиться дальше.

В тот же день мы посетили музей, где встретились с очередным знакомым Грубера, историком и тоже специалистом по славянам, ныне – сотрудником команды «Крым», занимавшейся, как он выразился, учетом культурных ценностей. Русский музейный работник (директор был болен, но, кажется, врал) устроил для нас небольшую экскурсию и в завершение преподнес мне сверток, развернув который я обнаружил средних размеров деревянную икону, выполненную в старинном русском стиле.

– Что это? – не понял я.

– Маленький презент, – улыбнулся тот.

– Но это же произведение искусства, быть может, семнадцатый век.

– Вторая половина шестнадцатого, – уточнил знакомый Грубера, повертев в руках расписанную потемневшими красками доску. И добавил: – Берите, господин Росси, это из подарочного фонда.

– Какого? – опять не понял я.

Грубер, кажется, тоже не понял. Во всяком случае, последней формулировки. Историк развел руками и пояснил:

– Видите ли… Мы отобрали тут всякие безделушки для награждения отличившихся офицеров, чтобы они могли привезти на родину маленький экзотический сувенир. После войны, когда всё утрясется, это будет стоить хороших денег. Так что не смущайтесь, перед вами общий подарочный фонд новой Германии и объединенной Европы. Вот…

– А это для господина Грубера, – перебил его музейный работник. Грубер только покачал головой и, не разворачивая, сунул подарок в портфель.

* * *

Вечером мы отметили керченскую победу в компании историка и одного немецкого репортера. На следующий день посетили военный госпиталь, где, по словам Грубера, под Новый год большевики уничтожили немецких раненых: часть была убита на месте, а часть вытащена на берег, облита водой и оставлена погибать на морозе. В обед – всё в той же компании – мы отпраздновали новые успехи под Харьковом и ближе к вечеру ощутили чудовищную усталость. Сказалось как напряжение последних дней, так и количество выпитого. Вливать в себя шампанское средь бела дня, пусть и неплохое, практически летом, в жару, нелегко. Грубер предложил пойти на набережную и немного подышать морским воздухом. Я с радостью согласился, понимая, что оставаться в номере – обрекать себя на муки.

На широком променаде слегка пришедшего в себя Грубера потянуло на рассуждения о русской литературе и особенностях национального характера – тему для меня новую и потому интересную.

– Я равнодушен к Толстому, но Достоевский довольно занятен, – говорил зондерфюрер, медленно прогуливаясь вдоль парапета, у основания которого с мягким шумом плескались волны, пока еще зеленые, но начинавшие уже темнеть. – Он неплохо сумел показать некоторые особенности русской души и даже создал ее своеобразную типологию. Вы читали «Братьев Карамазовых»?

– Не очень внимательно.

– Я напомню. Представьте себе следующую констелляцию. Отец – тиран и самодур. И три его сына – три совершенно не похожих на первый взгляд типа, которых объединяет то, что они русские. Один, что называется, в отца, хотя всё же несколько лучше. Его зовут Дмитрием. Бабник, греховодник, игрок, буен и смел, порой до безумия. Если увлечется, может наделать бед, но потом станет искренне каяться. Другой, Иван, холоден, расчетлив, на пути к своей цели не остановится ни перед чем, но каяться не станет, всегда найдет оправдание и обоснование собственной подлости, которая окажется и не подлостью вовсе, а чем-то правильным и нужным. Для Достоевского он человек западного типа, что вовсе не означает его нерусскости, это тоже русскость, но, так сказать, в извращенной форме, результат порчи, которой подверглось, с точки зрения автора, русское общество в результате ненужных заимствований. Третий – Алексей. Смиренный, богобоязненный, готовый простить всех, но твердо стоящий на неких нравственных принципах, ко всему еще и монашествующий. Некий идеал, возможно – импотент. Ну, а рядом с ними – четвертый. Незаконнорождённый Смердяков. Фамилия говорящая. Понимаете, что она означает?

– Я ведь почти не знаю языка.

– «Смердеть» – старинное русское слово, значит «вонять, дурно пахнуть». Оно, в свою очередь, происходит от еще более древнего слова «смерд», то есть «зависимый человек, холуй, холоп» – по крайней мере, во времена Достоевского оно понималось примерно так. И вот этот Смердяков, лакей в доме собственного отца (оцените изящество мысли прозаика), являет собой всё самое отвратительное в русском характере. Он способен сделать то, о чем подленький, но умный, правильный и осторожный Иван может только робко подумать. Для него не свято ничто. Ни семья, ни принципы, ни вера, ни родина, наконец. Он прямо так и говорит, с гордостью: «Я всю Россию ненавижу». Неплохо сказано, а? Этакое богоборчество на русский лад. И он же о нашествии Наполеона: было бы хорошо, если бы умная нация покорила весьма глупую. В конце концов Смердяков, истолковав по-своему и в общем-то правильно намек «западного человека» Ивана, убивает отца. Дмитрий идет за это на каторгу. А Алексею остается лишь негодовать, прощать и каяться в чужих грехах. Правда, интересно?

– Мрачноватая история, – проговорил я, глядя в открытое море. Оно было пустынным, совсем не таким, как под Керчью. Лишь далеко в стороне, у причалов морского порта, стояли немногочисленные немецкие катера, скорее моторные лодки, а также несколько кораблей, брошенных русскими при бегстве во время январского штурма. Пустынной была и набережная – почти никого, кроме нас, только военные патрули и укрытые маскировочными сетками расчеты зенитных орудий, грозно уставивших ввысь стволы, темневшие на фоне вечернего неба.

– Но назидательная, – сказал Грубер. – Мне порой кажется, что русские бьют все рекорды по проценту людей, ненавидящих свою страну. И этим рейх умело пользуется. Смердяков – такой союзник, которому поистине нет цены. И которого мало где найдешь в таком количестве.

Я не спешил соглашаться.

– Коллаборанты есть везде. Во Франции их больше.

– Тут имеется множество качественно иных коллаборантов, совсем не похожих на французов или, скажем, голландцев. Французский коллаборационизм зачастую трудно отделить от повседневной практичности. Иногда перед нами предательство, но чаще всего лишь факт, что жизнь продолжается. Надо печь хлеб, обеспечивать насущные нужды, предоставлять работу и минимум развлечений. Короче, делать так, чтобы работали театры, рестораны, кафе, магазины. Для получения разрешения на это вовсе не требуется предавать соотечественников. Война проиграна, но Францию никто не уничтожает. Более того, она наш союзник.

– Но Россию, как я понимаю, тоже не уничтожают.

Мы дошли до края набережной. Дальше на довольно большом пространстве расстилался галечный пляж, отделенный от городских построек пробегавшей чуть выше железной дорогой. Грубер остановился и, насупившись, заложил руки за спину. Расположившиеся неподалеку зенитчики с любопытством поглядывали на двух нетрезвых господ, одного в офицерском мундире, другого в летнем штатском пиджаке. Если бы они еще догадывались, о чем мы говорим…

– Не лукавьте, Флавио. России больше не будет. И те, что по-настоящему служат нам, не могут о том не догадываться. Тем более что война продолжается и каждый день гибнут тысячи их соотечественников. Очень часто на их же глазах. Нередко от их собственных рук. Нет, это совсем другое. Душевная болезнь.

Я ответил не сразу.

– А разве нельзя сказать, что это наследие кошмарной русской революции, кровавой гражданской войны и раскола, поразившего русское общество? Массовые убийства, взаимная ненависть, сведение счетов. Множество обиженных и озлобленных людей, лишенных коммунистами элементарных человеческих прав.

– Можно. Но ведь и гражданская война порождена, на мой взгляд, всё тем же Смердяковым… в соавторстве с Иваном Карамазовым. – На лице Грубера мелькнула его обычная ироническая улыбка. – Никак не объяснить всего нерешенностью аграрного, рабочего, национального или даже еврейского вопроса. Здесь иное – ненависть к самим себе в сочетании с искренней верой, что лично ты всё же лучше других и можешь, убив ближнего или, например, разрушив свою страну, сделать мир счастливее и богаче. Отсюда большевизм – я имею в виду ранний, нынешний декларирует свой патриотизм. Отсюда неуклюжая национальная, а на деле антинациональная политика. Отсюда красный террор.

– Разве Смердяков и Иван стремились сделать мир счастливее и богаче?

– Верное замечание. Но Смердяков – это, так сказать, безыдейная форма болезни. Идейная описана в другом романе, «Бесах». Не читали?

– Нет.

– Любопытнейшая вещь. Вернетесь в Италию, займитесь на досуге, местами скучно, но постепенно втянетесь. Детектив à la russe. Большевики оценили Достоевского по заслугам. Было время, его хотели изъять из публичных библиотек. О существовании «Бесов» вспоминать не принято до сих пор, иначе возникнет вопрос: почему сочинения контрреволюционера не запрещены вообще, а тех, кто занимается их изучением, поголовно не расстреляют?

Нельзя отрицать, что беседы с Грубером бывали порой в высшей степени познавательны. Мне было бы интересно узнать его мнение о психологическом состоянии Германии. Но я не стал его спрашивать о подобных вещах.

Между тем зондерфюрер продолжил, задумчиво глядя на волны, неторопливо набегавшие на кромку лежавшего под нами пляжа.

– Впрочем, какая разница, запрещен, разрешен… Время Достоевских прошло. Вы ведь обратили внимание – я сказал: России больше не будет.

Он смотрел на меня в ожидании ответа. Мне показалось, я смогу помочь ему точнее выразить мысль.

– Я понимаю вас, Клаус. Небольшое преувеличение с целью сделать суждение острее и отчетливее.

Зондерфюрер поводил головой из стороны в сторону, словно бы ворот давил ему на шею.

– Никакого преувеличения, Флавио, – ответил он строго. – России действительно не будет. Никогда. Ее не должно быть. Она не нужна Европе. – Грубер сделал паузу и расстегнул воротник. – Если бы вы знали, какие сейчас разрабатываются планы по сокращению народонаселения на Востоке, поощрению германской колонизации и окончательному вытеснению монгольских русских орд с Европейского континента… – Он опять посмотрел на меня, будто бы опасаясь, что я заподозрю его в этнографическом невежестве. – Только не подумайте, ради Бога, что я считаю русских азиатами. Я не настолько глуп, я изучал славянскую филологию, неоднократно бывал в Ленинграде, имел друзей среди русских научных работников – и не могу обманывать себя. Но во имя блага европейской цивилизации, – в голосе его зазвучало странное вдохновение, столь далекое от привычной иронии, – во имя счастья всего человечества их превратят в азиатов. Загонят в Сибирь. А всех, кого сочтут нужным оставить… заставят трудиться… на нас. Иного они не заслуживают. Вы ведь сами могли убедиться – приличных людей в этой стране не осталось. Ее сожрал Смердяков. Ненавижу…

Он скривился и неожиданно всхлипнул, беспомощно, почти по-детски. Похоже, что мы оба сильно перебрали. Но произнесенные слова не стали от этого менее убедительны. Я действительно поверил, что России больше не будет, пусть я и не считал, что ее быть не должно.

Мы еще долго стояли на берегу, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух. Ветер с моря приносил облегчение. Уходить не хотелось – напротив, хотелось остаться. Остаться и всматриваться в безмолвную даль, полыхавшую в лучах предзакатного солнца, багровым диском повисшего за спиной.

Но солнце в считаные минуты погасло. На море, на пляж, на притихший испуганный город легла непроглядная ночь.

Город славы

Красноармеец Аверин. Род. 1923

Вторая половина мая 1942 года, седьмой месяц обороны Севастополя

Моря в этот день я так и не увидел. Прибыли мы ночью, грузились вечером, я оказался в трюме, и говорили, оно даже хорошо: если потопят, так сразу ко дну, мучиться не придется. Я сразу понял, что это ерунда.

На причале мы ждали с утра, но скучали не очень сильно. Пока сидели, наслушались всякой музыки – нашей и американской. Утесов, Шульженко, Лещенко, антифашист Марек Вебер. Я давно уже столько всего не слышал, у нас в запасном полку совсем другой был джаз – в исполнении сержанта Рябчикова и лейтенанта Кривогузова. А тут радио играло почти непрерывно – так, видно, у моряков было принято, чтоб работалось веселее, что ли. Работы у них и впрямь было невпроворот, грузили боеприпасы, поднимали кранами огромные ящики. Любопытно было бы поближе подойти, посмотреть – но зачем у людей под ногами вертеться, когда они делом заняты, да и не разрешил бы никто.

Сидели мы под деревянным настилом. С одной стороны возвышался борт здоровенного транспорта, с другой подступала бетонная стенка. Потому ничего и не было видно, в смысле не было видно моря. Только слышно – волны плещут, чайки кричат, пароходы гудят иногда. Обидно, конечно, но я рассудил, что еще нагляжусь, коль пришлось оказаться на юге. И вновь изумился тому, сколько людей и оружия идет у нас против немцев. И если такая силища у нас, то какая ж она у них, если нам теперь снова так худо приходится?

А потом, ближе к вечеру, тоже по радио, хор краснофлотцев грянул: «Наверх вы, товарищи, все по местам…» Торжественно грянул, грозно – и началась погрузка личного состава. Застучали по сходням сапоги, потащили пулеметы, противотанковые ружья… Наша маршевая рота со Старовольским тоже подтянулась, стали ждать своей очереди. Разномастных маршевиков вроде нас грузили позже, сначала – боезапас и укомплектованные подразделения.

Однако продолжалась погрузка недолго. Едва краснофлотцы пропели: «Прощайте, товарищи, с богом, ура! Кипящее море под нами…» – как начался беспорядок. Раньше бы сказали «буза» – вроде той, что случилась в кавэскадроне из кинофильма братьев Васильевых «Чапаев». У нас кавэскадрона, разумеется, не было, но буза получилась не хуже.

Устроили ее кавказцы, целый батальон, а то и больше. Они тоже были маршевиками, но выглядели вполне строевой частью, всё, что положено, у них имелось – командиры, политруки, комиссар. И они-то как раз отказались грузиться, стали кричать, что никуда не поедут. Я и не думал, что такое бывает, не гражданская ведь война. Оказалось, бывает. Мне даже жутко сделалось – стоят на пристани сотни людей, в гимнастерках, ремнях, полной выкладке, и орут во всю глотку: «Зачем нам ваш Севастополь, тут оставаться будем, родной Кавказ защищать!» Некоторые подходили и к нам: «На убой посылают… Всё равно Севастополю крышка», – но это уже вполголоса, чтобы не услышали посторонние.

Начальники их растерялись. Комиссар с политруками просто встали в стороне, словно бы их тут не было. Некоторые командиры из младших бузили вместе со всеми и от имени красноармейцев говорили с капитаном корабля и начальником причала. Больше всех выступал молодой лейтенант, чем-то похожий на нашего Старовольского, тоже, видать, с незаконченным высшим. «Это, – говорил он, – неправильно, нерационально. Немцы захватили Керчь, скоро переправятся на Таманский полуостров, оттуда придут на Кавказ – кто защитит наши дома, нашу землю, наших матерей, наших жен? В Севастополе очень много войск, целый флот ему помогает, это неприступный черноморский бастион…» Вот и пойми, что у них на уме: одни кричат «все равно крышка», другие – «неприступный бастион». И так продолжалось полчаса, а может быть, и больше. Мы сидели рядом, видели. Рябчиков, тот только головой мотал – во дают, елдаши! – а Старовольский молчал, курил папироски, и вид у него был совсем нехороший. Ребята тоже помалкивали, ну и я молчал вместе с ними.

Как появились особисты, никто не заметил. Прикатили на «Виллисе» и двух грузовиках. Выскочили, рассредоточились, в руках на изготовку ППШ. Быстро и ловко оттеснили кавказцев от прочих – и кавказцы сразу затихли. И тогда из «Виллиса» вышел главный, по виду тоже кавказец, лет сорока пяти. Высокий, в ремнях, лицо черное, мятое. Прошел мимо нас, глянул мельком – запавшие глаза горели, как два уголька. И от взгляда его стало жутко, хоть бояться нам было нечего, мы ведь в бузе не участвовали.

Остановился неподалеку, рядом встали два автоматчика. И все замерли, безоружные, вооруженные, армейские и флотские, не издавая ни звука. Только чайки кричали изредка да билось в причалы море.

– Нехорошо, – сказал кавказец, медленно подбирая слова. – Очень нехорошо, товарищи… Родина доверила вам оружие. Доверила честь… защищать город… славы нашего народа. А вы… не оправдали доверия.

Стало еще тише, хотя тише, казалось, и быть не могло. Вскинув голову в фуражке с синим верхом, кавказец резко спросил:

– Кто не хочет в Крым? Пусть выйдет из строя. Он не поедет.

И сразу же взгляды устремились на лейтенанта, похожего на нашего Старовольского. Тот сделался бледнее смерти, было видно, как не хочется ему выходить. Но он вышел. Особист прокричал ему что-то на своем языке. Тот ответил. Кавказец опять закричал, громче прежнего, и тот ему снова ответил – хоть и без крика, но так, чтобы слышали и поняли все – если, конечно, знали язык. Особист покачал головой и что-то пробормотал. Потом спросил опять:

– Кто еще не хочет?

Медленно, с опаской вышел невысокий сержант, за ним, уже быстрее, сразу четверо красноармейцев. Особист-кавказец кивнул автоматчикам, и те стремительно завернули лейтенанту с сержантом руки за спину. Стали хватать и других, но кавказец распорядился:

– Остальных оставить, не будем ослаблять боеспособность подразделения.

А потом лейтенанта с сержантом отвели к бетонной стенке, и кавказец, не сходя с места, отчетливо произнес:

– По шкурникам, трусам и паникерам…

У сержанта и лейтенанта распахнулись от ужаса рты. Я невольно зажмурил глаза, и, уверен, не я один. Так вот оно как бывает…

Пауза тянулась вечность – пока всё тот же голос не сказал: «Отставить. Увести подлецов».

Лейтенанта и сержанта, подталкивая прикладами, загнали в кузов грузовика. Держа под прицелом, посадили на голые доски. Закрыли задний борт, щелкнули железными крюками. Теперь виднелись лишь две головы, но глядели оба, лейтенант и сержант, не на своих сослуживцев, а в сторону. Возможно, и вовсе никуда не глядели.

Кавказец обвел всех взглядом, нас зачем-то тоже, и усталым голосом спросил:

– Ну, кто еще не хочет защищать Севастополь?

Потом, обернувшись к капитану корабля и начальнику причала, бросил:

– Инцидент исчерпан. Продолжайте погрузку.

И только после этого обратился к комбату, ротным, комиссару и политрукам кавказцев, которые вытянулись перед ним в струнку, бледные, как тот лейтенант.

– А вам должно быть стыдно, товарищи. С такими вы должны справляться сами. А то как дети малые, без госбезопасности шагу ступить не можем.

Что они ответили, я не услышал. Снова ожил репродуктор, и хор Александрова, размеренно и твердо, как бы вбивая сваи в мерзлый грунт, запел о священной войне. Грузовики и «Виллис» укатили, причал пришел в движение, кавказцы гуськом побежали по трапам. Мимо нас провели под конвоем безоружных и распоясанных красноармейцев – тех, что сдуру пошли за лейтенантом. Вскоре погрузились и мы.

* * *

В трюме мне сначала показалось темно, однако со временем глаз привык – хоть и тусклые, но лампочки там имелись. Я и представить себе не мог раньше, что бывают на кораблях такие огромные помещения, похожие на заводской цех. Тут находилось множество разных ящиков – со снарядами, патронами, провиантом, – здоровые бочки с горючим и смазкой, и даже стояли лошади, жевали, уткнувшись в кормушки, сено.

Наша рота разделилась, мы с младшим лейтенантом Старовольским устроились в свободном уголке, стараясь ни с кем не смешиваться, чтоб чужие не поперли наши вещи. Вокруг звучала негромкая и нерусская речь. Приглядевшись, я увидел всё тех же кавказцев, серых, прибитых, напуганных. Порой по трюму пробегали занятые своим морским делом матросы. Зная об инциденте, смотрели на кавказцев исподлобья. За компанию – и на нас.

– Да, Багратионов среди них маловато, – сказал Старовольский. Скорее печально сказал, чем с издевкой. С непонятной, но очевидной тоскою в глазах. Сержант Рябчиков понял его по-своему, если вообще что-то понял. Но с готовностью подтвердил:

– Это точно, немного. – И добавил: – Может, закурите? Я как раз цигарку скрутил.

– Давайте, – проговорил Старовольский.

Нам самим было муторно смотреть на кавказцев, а вот Рябчиков в очередной раз рассмешил, даром что было совсем не до смеха. Уж он-то у нас точно Багратионом не был, и все, кто пришел из запасного, знали, что на этот раз он просто не смог отвертеться от фронта – по тревоге подняли весь полк, не разбирая, кто там учил, а кого учили. И зря Рябчиков столько месяцев рвал задницу и прыгал на задних лапках – воевать поехали почти в полном составе, и большинство командиров, особенно молодых, были этому скорее рады. Правда, на Кавказе наш полк разделили, почти всех отправили под Ростов, и лишь одну маршевую роту, то есть нашу, в Новороссийский порт, для переброски под Севастополь. Сначала в пути поговаривали, будто мы следуем на Крымский фронт, – только пока мы ехали, его не стало, целого фронта, навернулся за несколько дней.

– А вы правда из Киева, товарищ младший лейтенант? – поинтересовался Рябчиков.

– Да.

– Я там был. Перед войною. Красивый город. Правда?

– Правда.

Старовольский появился у нас совсем недавно, прямо перед отправлением. Его выпустили из размещенного в Сибири Белоцерковского пехотного училища и поставили на наш взвод. А поскольку командиров не хватало, приказали до прибытия в Севастополь командовать маршевой ротой и сдать ее тамошнему начальству. Правда, рота в пути поуменьшилась, кто-то отстал, кто-то и вовсе дал деру. Меня деревенские ребята тоже подговаривали уйти, прямо как сегодняшние кавказцы. Зачем, говорили, ехать на убой, всё равно войне кранты, зимой вон тоже думали – германцу крышка, а теперь он снова лезет и ничто его не берет. Скоро усатый с ним замирится, да только тем, кто поляжет, это по херу будет. Тоже, выходит, были не Ермоловы. Что сталось с ними потом? Может, тоже как тех кавказцев?

Не повезло сержанту Рябчикову, нашему наставнику в нелегкой воинской науке. Орал он, орал – и больше не будет, а ведь до чего внушительно звучало: «Ну, чё, дристоплясы, глазенки повылупили? Берут в армию детей, а молока не дают. Животы и сопли подобрали. Вот ведь, бля, пополнение. Вы же первого немца увидите, пообдрищетесь. А кто похоронки будет писать? Я, сержант Рябчиков? Так ведь я малограмотный, ошибок понаделаю, мамки на меня ругаться станут. Лечь, встать, лечь, встать! В уши премся, команды не слышим?» Поначалу было забавно – я раньше не видел таких идиотов. Но быстро надоело, в морду сержант мог заехать за милую душу – а потом потихоньку сказать: «А кому не нравится, сгною на губе по уставу, так что выбирайте, сучата».

– А багратионы – это кто? Вроде диверсантов-парашютистов? – зевнув, спросил Старовольского Мухин.

Старовольский не ответил. Мухин обратился не по форме, а стало быть, непонятно к кому. Рябчиков тоже промолчал, поскольку про Багратиона отродясь не слыхивал, это ему не «дристоплясов» на плацу дрючить. Ну а мне с Мухиным говорить резону не было, да еще при командирах.

Мухин был второй нашей общей радостью. Небольшого росточка, кривоногий, с фиксою во рту и колючими глазками, которые то светились безудержной наглостью, то воровато бегали. И в этих глазках отражалась на редкость пакостная сущность. Он был из тех, кто сначала осматривался, а после вел себя по обстановке. Объявился он у нас уже под самый конец, прибыв прямиком из исправительного лагеря, где получил амнистию как доброволец РККА. И началось. У Васьки Горохова кто-то сразу спер тушенку, у меня пропал отличный отцовский ножик. Рябчиков с Мухиным осторожничал, нарядами не мурыжил, и они быстро наладили отношения. Пили вместе в каптерке, а на что – надо было бы спросить у них, да вот только никто не спрашивал.

– Елдаши-то наши попритихли, – снова завел пластинку сержант, уж больно ему хотелось пообщаться с лейтенантом. Есть такие люди – из кожи вылезут, лишь бы поближе к начальству, инстинкт у них такой имеется. Был бы я командиром, он бы и передо мною ужом извивался.

– Суки, – поддержал его Мухин.

Старовольский им не ответил, рылся у себя в сумке, что-то искал. Но Рябчиков не унимался.

– По мне, так надо бы еще человек с десяток к стенке поставить, чтоб другим неповадно было. Эх, добрые у нас органы… Вот так-то Керчь немцу и сдали.

Великого стратега Рябчикова под Керчью не стояло, подумал я со злостью. Старовольский тоже разозлился. Поднял голову и буркнул:

– Вы можете помолчать, товарищ сержант?

Рябчиков вздрогнул от неожиданности и пробормотал:

– Виноват.

– Ни в чем вы не виноваты. Но если перестанете тарахтеть, я буду весьма вам признателен.

Рябчиков с Мухиным переглянулись – что-де с такого возьмешь. Но замолчали и, слава богу, никого больше не беспокоили. И это оказалось весьма кстати, потому что за последние дни мы вымотались как черти и страшно хотелось спать. Накрывшись шинелью и обнявшись с вещмешком, я моментально отключился. А утром мы пришли в Севастополь.

* * *

И вновь я почти ничего не увидел. Сначала мы сидели и ждали в трюме, потом выбирались из трюма на палубу, затем сбегали по трапу на пристань и вновь поднимались на борт. Носились туда и обратно раз десять, перетаскивая свое и чужое имущество, всё те же ящики с патронами и провиантом. Попутно узнали последнюю новость, и сообщил ее Рябчиков, услышавший от матросов, что на рассвете, при входе в бухту наш транспорт и сопровождавшие его корабли едва не влезли на минное поле, и крепко нам, стало быть, повезло, проживем теперь дольше обычного.

Потом мы построились в колонну и побрели по тропинке в гору, мимо замаскированных зениток и пробиравшихся узкой дорогой грузовиков. Я оглянулся напоследок, чтоб хоть теперь взглянуть на море, но снова не посчастливилось – обзор загородили бочки, ящики, мешки с песком. Зато увидел небо, серое и тусклое, словно не было на нем солнца. Однако солнце светило, пробиваясь сквозь дым пожара, и вообще было жарко, настоящее лето, юг.

Возможно, если бы я обернулся чуть позже, выбравшись из лабиринта ящиков и мешков, то смог бы увидеть бухту. Однако мне быстро расхотелось оборачиваться. Позади в кустах хлопнули револьверные выстрелы. Не знаю почему, но я решил – это кавказские командиры для порядка расстреляли своих, не пожелавших ехать в Крым. Обошлись, так сказать, без госбезопасности. «Господи», – пронеслось у меня в голове старорежимное слово.

– Подтянись! – с неожиданной яростью прокричал Старовольский. – Шире шаг! Каски надеть!

Мы пошли почти бегом, торопясь скорее выбраться к сборному пункту. На ходу срывали вещмешки и освобождали прицепленные к ним каски. Совали в карман пилотку и прикрывали головы килограммом стали (с толщиной стенок два миллиметра).

Появились самолеты. Издалека было не разобрать, немецкие они или наши. Но зенитки открыли огонь. Загремело повсюду: сначала в стороне видневшегося вдали диковинного, похожего на пирамиду сооружения, затем и в других местах. Потом громыхнули бомбы и повалили дымы.

– Быстрее, ребята, быстрее, – повторял Старовольский, нервно поглядывая на часы и на небо, вмиг ставшее жутко опасным для тех, кто двигался по земле. Мне тоже сделалось не по себе, и, конечно, не мне одному. Хотя сильно страшно еще не было, скорее интересно. С кавказцами куда страшнее вышло. Если, конечно, их на самом деле расстреляли.

Старовольский не зря посматривал на небо – видно, привык в сорок первом не ждать оттуда ничего хорошего. Мы трижды плюхались на дорогу и валялись в пыли, пока над нами проносились ревущие стальные махины. Потом кидались перебежками, озираясь по сторонам. Следом за нами, громко топая, бежали кавказцы.

Видно было, что немцы обрабатывают это место довольно часто – там и сям виднелись каркасы сгоревших грузовиков. Пора бы было испугаться, но пока что обходилось. Мы даже хихикали, вставая после очередной нашей лежки. Наконец добрались до каких-то строений, давно уже разрушенных, где среди цементных плит и выдолбленных в твердой породе щелей укрывались сотни солдат – как и мы, недавно прибывших. Тут же находилось местное начальство, занимавшееся распределением людей и обеспечением их оружием и боеприпасами. Спустя некоторое время – наши истребители как раз отогнали немецкие бомбовозы, и мы отчетливо увидели, как один из немцев, летя на север, задымил, – нам выдали винтовки и патроны. Почти всем в нашем взводе досталось по новой самозарядной Токарева и только пятерым – старые трехлинейки. После этого Старовольский ненадолго отлучился. Спустя полчаса он вернулся с молодым лейтенантом пехоты и матросом, одетым в сухопутную форму, но с бескозыркой на голове. Подозвав к себе старшего сержанта Лобова, еще одного нашего командира, Старовольский представил его лейтенанту. Те о чем-то поговорили и быстро проглядели бумаги. Старовольский коротко сообщил:

– Мой взвод следует за мной, старший сержант Лобов и остальные поступают в распоряжение лейтенанта Гусева. Есть вопросы, товарищи? Ну, тогда до свидания. Быстро прощайтесь, если есть с кем, и идем.

Я мало кого знал из других взводов, только Ваську Горохова и еще двух ребят, так что прощаться долго не пришлось. Мы пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Они за Лобовым и Гусевым, наш взвод за Старовольским и матросом. О том, надолго ли прощаемся, подумать было некогда.

Путь оказался и длинным, и долгим. Сначала нужно было идти по неширокой неровной улице, среди почти сплошных развалин, да еще прижиматься к стене, чтоб с высоты не приметил немецкий летун. Всё было чужое, незнакомое, ненадежное. Попадавшиеся дорогой бойцы и командиры передвигались осторожно, не задерживаясь подолгу на открытых местах. Одно было хорошо – с матросом сделалось спокойнее. Все-таки он человек был местный, знал, что к чему, не заплутает и с дороги не собьется. Он сразу же назвал себя: «Старший краснофлотец Шевченко». И добавил: «Но не Тарас, а Михаил». И пошел рядом со Старовольским. Тот всё время с ним переговаривался, выяснял обстановку, перестал поглядывать на часы. Рябчиков же, наоборот, занервничал, будто бы боялся остаться не у дел. «Хоть бы старшину завалящего прислали, – сказал он Мухину, – а то надо же, старший краснофлотец, ефрейтор задрипанный».

Когда снова налетели самолеты – один «Юнкерс» и два «Хейнкеля», задним числом объяснил Шевченко, – и мы спрятались в полуразрушенном кирпичном доме, я первый раз по-настоящему испугался. Взрывы громыхнули совсем неподалеку, всё пошло ходуном, мне показалось, что эта руина вот-вот на нас обвалится. В придачу по улице промело из пулемета. Бешено зарокотали зенитки. В воздухе глухо заурчало, и мы не увидели, но ощутили нутром, как над домом пронеслось что-то огромное и ужасное.

– Тяжелая артиллерия проснулась, – прокричал Шевченко. – Завтрак гансы скушали, начался рабочий день.

Мы услышали, как опять громыхнули разрывы, потяжелее, чем от самолетных бомб. Потом свистело и гремело вновь, минут сорок, почти без перерыва, и всё это время я ждал, что нас завалит к чертовой матушке. В голове колотилось: «Боже». Шевченко и тот надел болтавшуюся на поясе каску. Он называл калибры, но я их тут же забывал, одно понимал – большие, и если такая хреновина влепит в наше укрытие, останется от него одно лишь мокрое место. И от нас, понятное дело, тоже.

– Это они по порту лупят, – объяснял Шевченко Старовольскому. – Выгрузку-погрузку сорвать хотят. Только поздно проснулись, главную боевую силу проморгали. – И подмигнул почему-то мне.

– Часто тут так? – спросил Старовольский, когда немного затихло и на улице стали появляться военнослужащие, спешившие по своим делам.

– Раньше спокойнее было.

– Скоро, похоже, опять прилетят?

– Да, долго ждать не придется. До обеда время осталось, а немец свой хлеб отрабатывает честно.

– Собираемся и уходим, – распорядился Старовольский, и мы опять двинулись по разбитой снарядами дороге, всё дальше уходя от порта.

Полуразрушенные улицы, которыми мы брели, вовсе не были пустынными. Мы то и дело натыкались на замаскированные автомобили и полевые кухни, склады и часовых, замечали среди кустов развешанное на веревках – но так, чтобы не обнаружить сверху, – белье и стираные бинты, не белые уже, а желтоватого цвета. Похоже, до войны тут всё утопало в зелени, да и теперь, когда многие деревья стояли без листвы и со срезанными ветвями, другие зеленели так, словно старались компенсировать утраченное соседями.

– Красиво тут раньше было, – грустно сказал оказавшийся рядом со мною Шевченко. – Про город и не говорю.

– А это не город?

– Северная. Настоящий город на той стороне.

Следовательно, я не только не видел моря, но не видел и Севастополя. Не зря мне сразу показалось, что это больше похоже на поселок, чем на знаменитый город, основанный Александром Суворовым в 1783 году – дату я помнил еще со школы. Про Северную сторону мне тоже было известно. Сюда во время первой обороны отошла наша, то есть не наша, конечно, а царская армия. По наплавному мосту. Лев Толстой в своих рассказах тот переход описал – как медленно шли в ночи, как каждый вздыхал и грозился врагу. Первая оборона на этом и кончилась, на Северную французы с англичанами не полезли. Теперь, получалось, линия фронта была другой – удаляясь от бухты на север, мы от передовой не уходили, а к ней приближались. И война теперь стала другая, хотя и тогда было страшно, об этом у Льва Толстого тоже немало написано.

Я спросил у Шевченко (Старовольский был занят служебным разговором с Рябчиковым):

– Вы и зимой тут были? – сказать ему «ты» язык не повернулся, хоть «выкать» среди солдат не принято, среди матросов, вероятно, тоже.

– Угу, – ответил тот.

– А я впервые на фронте. Первый день – и сразу… Или сегодня это так, несерьезно?

– Серьезно, вполне. На то он и фронт. Привыкнешь.

И едва он это произнес, снова начали бить зенитки – а вслед их грохоту появились опять самолеты. Лейтенант, Шевченко и кто-то еще – возможно, Рябчиков, а возможно, я сам – проорали «Воздух!», и все мы попадали на землю, вдавливая в нее головы, руки и ноги. Сверху на нас посыпалась пыль, земля, штукатурка. Горячей волной прошлось по спине от совсем уже близкого взрыва, то ли третьего, то ли четвертого за какую-то пару секунд. А когда оглохшие, в побелевших гимнастерках мы поднялись, двое остались лежать. Один был жив и громко стонал, это был красноармеец Сафонов, другой же – совершенно неподвижен, и это был Рябчиков. Шевченко, склонившись над ним, обнаружил на шее, между воротом гимнастерки и каской, маленькое отверстие над покрасневшим подворотничком. Показал нам пальцами:

– Вот такой осколочек…

Мы с Мухиным перевернули тело. Рябчиков был мертв, сомневаться не приходилось. Старовольский стянул с головы пилотку. Потом сказал:

– Надо помочь раненому. Аверин, справитесь?

– Так точно.

Я поспешно и ни на кого не глядя достал индивидуальный пакет. Руки паскудно тряслись. Пришло то, чего я давно боялся, – большой настоящий страх. Пришло и проняло до печенок. Из раны в боку Сафонова сочилась густая кровь. Кто-то помог мне его приподнять и наложить бинты. Он больше не стонал, но дышал тяжело, широко разевая рот, как рыба на берегу. Шевченко тем временем нырнул между деревьями и вскоре возвратился с двумя пожилыми красноармейцами и неуклюжим на вид младшим сержантом. Объяснил – раненого отнесут в медсанбат, Рябчикова похоронят прямо здесь. Нам же надо спешить, еще идти и идти. Старовольский кивнул, забрал документы Рябчикова и, написав на вырванном из блокнота листе звание, фамилию, год рождения и день гибели, отдал бумажку младшему сержанту. Тот сунул ее в карман и попросил не беспокоиться, всё будет по-человечески.

– Отговорила роща золотая, – пробормотал наш Мухин и украдкой перекрестился.

– Продолжаем движение, – распорядился младший лейтенант.

Старший лейтенант флота Сергеев. Род. 1915

Ждать Шевченко и команду, за которой он был послан, пришлось гораздо дольше, чем я думал. Когда они наконец появились в траншее и обогнавший всех Мишка доложил о прибытии, я посмотрел на часы и заметил:

– Запаздываешь, приятель.

Тот обиженно пожал плечами.

– Как тут не опоздать, товарищ старший лейтенант? Немец два часа по бухте херачил, самолеты, артиллерия дальнобойная, несколько раз отлеживались. Это же не с фифами по бульвару гулять.

– Ладно, не дуйся. Понимаю, не по бульвару.

Шевченко был интеллигентным матросом и все окопные неологизмы образовывал от основы «хер», в то время как его товарищи, да и я, что греха таить, прекрасно обходились без подобных эрзацев. Я знал Михаила пять лет. Сначала новобранцем, мотавшим на ус военно-морскую премудрость, потом «старым опытным матросом» – как он называл себя сам, не дослужившись до старшины. Когда в августе набирали в морскую пехоту, мы вновь оказались вместе – с ним, с Левкой Зильбером и с парой десятков других. Теперь нас осталось немного, во всяком случае, под Севастополем, – и хорошо, если те, кого нет, выбыли по ранению.

Прибывшего с ним пополнения было двадцать пять человек, прямо скажем, не густо, хотя обещали стрелковый взвод, почти полного состава, только что без минометчиков. Умный Бергман сразу сказал: взвод полного состава – это утопия; но я до последнего сохранял оптимизм. Теперь они выстроились в три ряда на просторной по окопным меркам площадке и ждали, когда я закончу разговор с Михаилом.

Я повернулся к ним. На душе заскребли кошки. Ни одного сержанта и даже ефрейтора, все, кроме командира, красноармейцы, и сразу видно – зелень. Обвешаны, как верблюды, морды усталые, бледные, пот в три ручья. Их бы поставить на котловое да распустить, но я знал, распустить не получится. Часть придется послать расчищать засыпанную траншею в левом секторе, часть – направить на дежурство, чтобы сразу привыкали к позициям и службе. Двоих – в наряд, двоих в ночной секрет. Последние хоть отдохнут сначала, если немец позволит. А он не позволит, будет вести огневой бой, мы будем отвечать, и если мне без такого аккомпанемента давно уже не спится, неспокойно как-то и ждешь всякой пакости, то им еще придется привыкать.

Настало время знакомиться. Ко мне как раз подошел их младший лейтенант, среднего роста, в новой еще гимнастерке, портупея, кобура – все, как положено, кроме разве что возраста, уже не лейтенантский, лет тридцать, как и мне. Лицо строгое, с оттенком печального добродушия. Поднеся руку к пилотке, отрапортовал – или скорее представился:

– Младший лейтенант Старовольский. Прибыл в ваше распоряжение со стрелковым взводом в составе двадцати четырех человек. Было двадцать шесть. Один ранен, один убит. Вооружение…

– На фронте раньше были? – перебил я его. Не потому, что я невежливый, просто вооружение я и так видел – «СВТ» и трехлинейки. В первую очередь надо о человеке узнать.

– В прошлом году, товарищ старший лейтенант. Под Запорожьем, потом под Ростовом. После ранения прошел ускоренные курсы.

Я испытал облегчение. Впрочем, мало ли народу бывает на фронте, в особенности возле фронта, а ранение получить можно и в двадцати километрах от передовой. Но всё же лучше, чем ничего. Будет время, расспрошу подробнее.

– Под Запорожьем? Значит, почти земляки. Мы в Одессе были тогда.

Старовольский кивнул. Было видно, что он не из тех, о ком корреспонденты пишут «военная косточка», и всё-таки стало ясно, что здесь он человек не случайный и зря свой паек есть не станет.

– Хорошо, лейтенант, – для краткости я повысил я его в звании. – Если вы не против, будем на «ты».

– Не против, – ответил он.

– Говоришь, потери? Как звали убитого?

– Сержант Рябчиков. Евгений.

– Пал, защищая Севастополь, вечная, значит, память. Надо родным написать. Не про Севастополь, конечно.

– Напишу.

Теперь было нужно выяснить главное. Я снова посмотрел на стоявшие передо мной три короткие шеренги и тихо спросил:

– Народ, я вижу, совсем зеленый?

– Почти все из запасного полка. Двое из госпиталей, один, как бы это сказать, доброволец из этих… Блатных, одним словом. Но вроде спокойный.

– Понятно, видел таких. Если что, перевоспитаем. Ну, давай будем знакомиться с личным составом. Список при тебе?

– Пожалуйста.

Я взял в руку светло-зеленый листок и командным голосом произнес:

– Здравствуйте, товарищи бойцы!

Ответили бойко. Этому научились. И еще наверняка маршировать под барабан, только неизвестно, когда теперь снова придется. Надо было сказать что-нибудь ободряющее, тем более что из блиндажа выглядывал Бергман и они уставились на его капитанскую шпалу. Сказать, а потом провести перекличку.

– Я рад, что теперь мы будем служить с вами вместе. Защищать нашу батарею, которая страшно фашисту не нравится. Очень не любят фашисты нашу батарею. Они вообще не любят наших батарей. Потому что дают они прикурить им по первое число. Уяснили? А теперь по списку…

И я громко выкрикнул:

– Аверин!

– Я!

– Бухарцев!

– Я!

– Владимиров!

– Я!

– Воробьев!

– Я!

Пока были в наличии все буквы алфавита. Надолго ли? За Воробьевым следовали Горбатов, Дорофеев, Дьяконов. Затем шли Езеров, Жучко, Задворный. После Иванова, а Иванов таки присутствовал, стоял Исмаилов – и интересно было, татарин он или нет, а если татарин, то из каких, поволжских, сибирских, наших? Косых, Кузьмук, Лукьянов, Мирошниченко. Последний, видать, из переселенцев – или из спецпоселенцев. Имелся тут и наш человек – Федя Молдован. Я был рад, что попадет он к Левке Зильберу, земляк он есть земляк. Жалко, что стоял Молдован в третьей шеренге, не разглядеть, но голос не детский, похоже, он-то и прибыл из госпиталя. А вот Мухин, по роже видно, как раз и был тот самый, из блатных, ему направление к Левке несомненно пойдет на пользу.

На «о» никого не нашлось. Зато на «пэ» имелся красноармеец Зиновий Пинский. Ел меня глазами из первой шеренги и не догадывался, какую проблему создает для ротного командира. Состояла же проблема в том, что направить его к Левке означало подвергнуть жестокому испытанию, поскольку старшина второй статьи Зильбер придерживался малообоснованного мнения, будто еврей в Красной Армии и на флоте должен быть примером для подражания. В случае же с бойцом из отдаленных от Черного моря мест приобретала значение иная особенность Зильбера, а именно искреннее верование, что евреи, проживающие севернее Ольвиополя и восточнее Снигиревки, – исключительные шлимазлы. С другой стороны, передача Пинского в руки старшины Лукьяненко, а этого в принципе не стоило делать, чтобы не дробить подразделения, тоже не сулила ничего хорошего, поскольку Лукьяненко всячески стремился доказать Зильберу ошибочность первого тезиса, но пока за неимением подручного материала изощрялся только на словах. Когда начнется немецкий штурм, вся эта ерунда потеряет значение. Но штурм еще не начался.

Следующую фамилию я разобрал не сразу. Оказалось – Пимокаткин. Еще один кандидат в мой блокнот, в любимую мною графу, куда я вписывал для памяти забавные и необычные имена. Забавная фамилия была и у Плешивцева. Плешивцев этот стоял в первой шеренге, немолодой уже с виду, битый – тоже, видно, пришел из госпиталя. Боец на «эр», старший сержант Рябчиков, выбыл навсегда и отовсюду, на «эс», красноармеец Сафонов, выбыл по крайней мере от нас. На «тэ» шел Терещенко, в замыкающих числились Усов и Черных. На «я» никого уже не было, и удивляться не приходилось, поскольку букв в русском алфавите тридцать три, а бойцов всего двадцать четыре. Теперь осталось составить со Старовольским новый список – кого в какое отделение, поставить людей на довольствие, разослать по работам, а лейтенанта ввести в курс дела. Если Бергман ничего не захочет сказать.

Бергман ничего не сказал. Лишь поприветствовал бойцов, назвав свое имя и должность. Ему было не до разговоров, дел, как всегда, невпроворот, а на вечер вызывали в полк. И его, и меня. Потому что скоро будет штурм. Но не сегодня, это точно, и не завтра. А дальше – неопределенность. Я последний раз поглядел на бойцов и скомандовал: «Разойдись».

Красноармеец Аверин

Старший лейтенант Сергеев сказал: «Разойдись», Старовольский повторил – и мне захотелось повалиться на землю. Хорошо, хоть разрешили сесть в окопном закутке, съесть сухой паек. Тут бы обед не помешал, но раньше ужина ничего не светило, да и с ужином было неясно – будет он или нет, нам ничего не сказали. Пока шли через прореженный снарядами лесной массив, я сбил себе ноги и как волк проголодался. Зато получил массу впечатлений и узнал много нового. Новых запахов и звуков, например. Один гул и треск чего стоил, не прекращался ни на минуту, только стихал в одном месте, чтобы усилиться в другом, – и я понимал, что скоро не буду обращать на него никакого внимания.

Пока Старовольский с моряком обсуждали наши (а чьи же еще?) дела, мы расположились под маскировочной сеткой на пустых снарядных ящиках, достали сухари, консервы и приступили к еде. Я приглядывался к Мухину – не мелькнет ли вдруг мой ножик, но Мухина заслонил Молдован, здоровый парень, выписанный из новосибирского госпиталя и присоединившийся к нам по пути. Вскоре ко мне подошел Шевченко (вместо бескозырки на нем была теперь пилотка), и с ним еще двое. Хотя они тоже были в пилотках, я сразу понял – краснофлотцы.

– Это ведь ты Аверин? – спросил меня Михаил. – Могу поздравить, будешь в моем отделении. Я слышал, как вас капле́й с младши́м расписывали. Ты, Пинский, Пимокаткин… Рад?

– Ну, рад, – ответил я, не очень уверенный в том, как оно на самом деле. С одной стороны, Михаила я знал и парень он был ничего, так что лучше служить вместе с ним, а с другой – пес их поймет, что у них на уме и какой этот Шевченко отделенный.

– А кто у нас Мухиным будет, не скажешь? – тихо шепнул вдруг Шевченко.

Вот кто их на самом деле интересовал. И попал он, значит, в то же отделение, что я. Есть чему порадоваться, нечего сказать. Я легонько мотнул головой в сторону Мухина, жевавшего в стороне тушенку с белым хлебом – интересно было, где он его спер.

– С виду мелкий фармазонщик, – авторитетно сказал один из краснофлотцев, слегка чернявый, с носом из разряда орлиных.

– Посмотрим, – ответил Шевченко. – Кстати, знакомься. Костя Костаки, – показал на носатого. – И Саня Ковзун. – У этого волосы были посветлее, глаза тоже, и сам он был пошире и на вид добродушнее.

Я протянул руку.

– Алексей. Тушенку будете?

– Поели уже. А Молдован у вас кто?

– Вон тот.

– Не салага, сразу видно.

По всему выходило, что «салагой» был я и приписанные к моему отделению Пинский и Пимокаткин. Конечно. Хотя вслух краснофлотцы этого не сказали и нос свой не задирали – даром что у Костаки имелось что задрать. Но поглядим, как будет, когда до службы дойдет. Я слыхал, что такое на флоте «салага».

– Ладно, – сказал Шевченко. – Пойду познакомлюсь с товарищем предметно.

И направился к Мухину.

– Привет, пехота. Я Шевченко, хоть и не Тарас.

– Слышали уже, – ответил тот, сосредоточенно наматывая на ложку тушеночные волокна.

– Ты сам откуда будешь?

– Сейчас из Барнаула.

– Знаю, Сибирь. Западная, да? Что там делал?

– Чё надо, то и делал. Только я не из Сибири, а коренной москвич. Потому имей в виду, надо будет чё в Москве – помогу.

– Всё ясно. Ну, бывай.

Оставив Мухина в недоумении дожевывать паек, Шевченко вернулся к нам, вполне удовлетворенный «предметным знакомством». Теперь его внимание привлекла моя самозарядная подруга.

– Сегодня выдали?

– Ага.

– Стрелял из такой?

– Раз только, нас больше с трехлинейкой учили. И с «дегтяревым» немного. Рябчиков хороший был стрелок. Бил «в самую дырочку». Это он сам так говорил.

Вот и про Рябчикова нашлось у меня доброе слово. Прошло лишь несколько часов, и стал сержант другим человеком. Мертвым, зато положительным.

– Така крашче як трьохлынийна будэ, – сказал Саня Ковзун.

– Если не заест, – добавил Костаки.

– А заедает? – встревожился я.

– Бывает, – подтвердил Шевченко. – Так что имей в виду и при случае обзаведись чем-нибудь еще. Тут всё сгодится. Во, гляди, какая у меня техника.

Я уважительно поглядел на основательно вычищенный ППД.

– Случаев у нас тут бывает достаточно, – проговорил Костаки. И я сразу понял, о каких таких случаях речь, – винтовки Рябчикова и Сафонова мы всю дорогу несли по очереди.

Тут поверху крепко шибануло, шут его знает чем, кажется, хорошим снарядом. На нашу сетку, а сквозь нее на нас посыпались камешки, песок и мелкие древесные сучья. Шевченко вздохнул и встал.

– Товарищи гансы выпили послеобеденный кофе. И эти люди хотят, чтоб я к ним хорошо относился.

Не знаю, с чего Шевченко взял, будто немцы ждут от него хорошего отношения, однако подумать об этом я не успел. Нас окончательно разобрали по отделениям, и помкомвзвода, старшина второй статьи Зильбер, повел назначенных на работы, в том числе меня, Молдована и Мухина, на стрелковую позицию, показывать, что и как. Вместе с нами пошел Старовольский, ставший теперь командиром взвода в роте старшего лейтенанта Сергеева. Наша служба на плацдарме началась.

Татарское вино

Курт Цольнер

Двадцатые числа мая 1942 года

Вскоре после отъезда итальянского корреспондента, перед самым ужином, последним ужином в учебном лагере, несколько сотен человек выстроились в поле за колючей проволокой, что ограждала бараки, плац, склады и спортплощадки. Туда же конвоиры из второй роты вывели Петера Линдберга. Вконец отощавший, он едва передвигал ногами и выглядел полным лунатиком. Когда он проходил мимо нас – мы с Дидье стояли в первой шеренге и на мгновение он оказался очень близко, – лицо его не выразило абсолютно ничего. Сопроводив его презрительным взглядом, капитан Шёнер обратился к младшему фельдфебелю Брандту:

– Это ведь ваш человек?

– Так точно, господин капитан, – осторожно, словно бы чего-то опасаясь, ответил младший фельдфебель.

– Действуйте.

Думаю, не один я заметил, как у Брандта посерело лицо.

– Господин капитан, – медленно проговорил он, с несвойственной ему растерянностью оглядывая наш строй.

– Вы должны служить примером дисциплины, – отрезал капитан. – Выполняйте.

– Слушаюсь, – рявкнул Брандт, свирепо глядя ему в глаза, и молниеносным движением выдернул из кобуры свой «люгер». От стоявшего в отдалении Петера его отделяло метров пятьдесят. Он прошел их твердым, нарочито твердым шагом, жестом велел конвоирам отойти, быстро сделал то, что от него требовалось, и так же быстро вернулся назад. Проходя мимо нас, всё еще с пистолетом в руке, негромко бросил: «Чего уставились? Это уже не человек, а растение. Хотели бы, чтоб оно дальше мучилось? То-то же, бойцы».

* * *

На следующий день нас рассадили по грузовикам, и мы отправились в свои части. В кузове Дидье, непривычно бледный и мрачный, вытащил фляжку и, произнеся: «Был юный Петер, и нет юного Петера», разлил по кружкам ром, не пролив ни капли, хотя машину порядком трясло.

– Дико как-то всё это, – пробормотал один из нас.

– Тут есть свой raison, – возразил другой, из молодняка, простой белобрысый парень, по виду из рабочих, даром что щегольнул французским словцом. – Ты бы хотел оказаться вместе с таким в бою?

– Ага, или в разведке, – произнес Дидье не очень хорошим голосом. Но белобрысый парень на голос внимания не обратил и согласился:

– Ну да, или в разведке. Представляете? Это же война, тут свои законы. И что его ждало? Трибунал и штрафной батальон? Так ведь оно, говорят, еще хуже.

Я молча выпил.

* * *

Дорога была знакомой. Правда, мне никогда не доводилось видеть ее летом, когда всё вокруг цветет и зеленеет – трава вдоль шоссе, убегающие вдаль ряды плодовых деревьев, пирамидальные тополя, липы и еще какие-то деревья, породу которых я, не будучи ботаником, определить не мог. Осенью, когда мы вторглись в Крым, и потом зимой местность выглядела совершенно безотрадно. Особенно зимой – грязь, слякоть, бешеный и мокрый ветер. Не говоря о том, что тогда всё давалось с боем, повсюду таился враг, а теперь он остался только на юго-западной оконечности полуострова. Прижатый к морю и, по существу, обреченный.

В потоке прочего транспорта, в изобилии двигавшегося в сторону Севастополя, мы относительно быстро миновали равнинную часть Крыма. Начались пока еще невысокие горы, болезненно напомнившие мне те, что окружали наш город. Не столько своей похожестью – было бы уместнее говорить о различиях, – сколько каким-то общим настроением. Возможно, самим фактом, что ландшафт перестал быть плоским, став более похожим на тот, к которому я был привычен с детства.

Мы объехали крымскую столицу Симферополь и добрались до железнодорожной станции, расположенной у реки, памятной по одной из первых битв давней Восточной войны. Кажется, союзники разгромили здесь русскую армию – иначе какой был смысл называть именем этой речки парижскую площадь и парижский же мост? Впрочем, как насмешливо высказался Дидье, с французов станется – кто знает, не назовут ли они свои будущие площади и мосты в честь Дюнкерка и Мажино. Мы рассмеялись, хоть мне и тем более Дидье было немного жаль невезучих французов – так глупо для них обернулась война. «Это из-за поляков, – объяснил белобрысый пролетарий. – Западной цивилизации всегда приходится страдать из-за славян». Его сосед, тоже из «молодых», уточнил: «Не забывай про американскую плутократию и еврейских воротил лондонского Сити. Истинными поджигателями выступили именно они». Чувствовалось – парни основательно подкованы. Во всяком случае, выражались вполне литературно и обладали приличным запасом слов.

Русские штурмовики появились неожиданно. Запоздало загавкали привокзальные зенитки, и тут же над станцией полыхнуло огнем из внезапно разорвавшихся цистерн. Вдогонку донесся грохот. Грузовик затормозил. Мы повыскакивали на землю.

– Быстро в кювет, а лучше еще дальше! – закричал я новичкам, освоившим в лагере основы пехотной науки, но с авианалетами знакомым лишь теоретически. И сразу же бросился в сторону от дороги, туда же, куда улепетывали ко многому привычные водители.

Более чем вовремя. Едва я перескочил через канаву и взял курс на группу высоких деревьев, у подножия которых цвел неизвестный мне кустарник, как меня резким толчком приподняло в воздух и швырнуло на землю в паре метров от места, где я только что находился. Хорошо хоть не о деревья, иначе бы я больше не поднялся. Потеряв на время слух, я вжался в землю и пополз к кустам. Я не слышал разрывов, но пространство передо мной несколько раз освещалось неестественно ярким светом, и это придавало мне сил, заставляя из последних сил работать коленями и локтями. Лишь ощутив над головою лиственный покров – сугубо визуальное, но всё-таки прикрытие, – я рискнул обернуться и посмотреть, что творится на шоссе. И, как следовало ожидать, ничего хорошего не увидел.

Наши машины сиротливо стояли посреди обезлюдевшей трассы. Головная, переломившись надвое, бешено полыхала бензиновым пламенем. У другой, через одну от нее, болталась, словно на тонкой нитке, сорванная дверь водительской кабины. У следующей опасно дымился натянутый над кузовом брезент, вероятно простреленный зажигательными пулями.

Слух вернулся ко мне не сразу, и я не сразу услышал рев пролетающих над нами самолетов. Зато дорожки от пулеметных очередей, которые трижды чуть ли не вплотную стремительно приближались ко мне, я видел слишком хорошо и каждый раз в панике вдавливал в землю лицо. Когда же уши вновь стали выполнять доверенную им природой функцию, до меня одновременно донеслися треск пламени, уханье дальних разрывов, предсмертное ржанье раненой лошади и пронзительный человеческий вой.

Вой исходил от шоссе. В какой-то момент, когда рассеялся дым и ненадолго осела пыль, я разглядел лежавшее на обочине тело. Оно не было мертвым, дергались руки и ноги, приподнималась и падала вновь голова. Неожиданно для себя я пополз к дороге, заметив по пути, что ползу не один. Но вновь промчался самолет, швырнул бомбы, и мы опять вдавились в землю, пережидая, когда прекратятся разрывы и свист пролетающих пуль. И каждый раз, когда они смолкали, вновь и вновь раздавался вой.

Наконец всё стихло и мы сумели добраться до раненого. Им оказался тот самый белобрысый парень, что поутру рассуждал о raisons. Еще живой, он смотрел на нас невидящими глазами, издавая уже не вой, но всё более тонкий свист. Дидье, разорвав индивидуальный пакет, пытался остановить ему кровь, кто-то звал на помощь, шоферы, ругаясь, осматривали повреждения, возглавлявший нас лейтенант озабоченно распределял по другим машинам бойцов из уничтоженного грузовика. Появились санитары, крепкие ребята, вооруженные брезентовыми носилками. Забросив на них дергавшееся тело, один покачал головой – не жилец. Приятель белобрысого оторопело стоял возле нас, среди расползавшихся по грунтовому покрытию и стремительно бледневших на солнце кровавых пятен. Рот его был раскрыт, глаза вытаращены, а руки бессильно свисали вдоль бедер. Прошлым летом мы тоже бывали такими – не знавшими, как реагировать на чужую боль, на смерть, и с ужасом ощутившими вдруг, что и мы вполне можем оказаться на месте тех, кто вот так, прямо сейчас, уходит и уже не вернется. Но привыкли довольно быстро.

– Хватит таращиться! – раздался голос старшего по машине. – Садимся и едем.

Мы поплелись к грузовику. Дидье похлопал «молодого» по плечу.

– Держись. Бог даст, пронесет.

Залезши в кузов, тот потом всю дорогу молчал, не встревая в наши разговоры и не разоблачая трусов, предателей и поджигателей войны. Что, в принципе, было не так уж плохо, если бы не цена. Но на войне дорого платишь за всё, даже за подобную мелочь.

* * *

На русском юге темнеет быстро, и до расположения нашей части мы добрались в глубоких сумерках. Оставив грузовик, отправились по ходам сообщения на поиски третьей роты, которую, по счастью, отыскали без особого труда. Обнаруженный нами в просторном блиндаже командир второго взвода старший фельдфебель Греф был откровенно нам рад.

– Явились, красавцы? Ну, теперь пойдет служба. Сегодня, так и быть, высыпайтесь, а завтра в дозор. Выпьете?

Что Греф сделался старшим фельдфебелем и командует взводом, я узнал еще от Дидье, при мне взводным был Кригер. Но Кригера смертельно ранили в феврале, и наш бывший отделенный Греф пошел на повышение. Он забыл, как меня зовут, и несколько смущался – начальнику положено знать подчиненных. Поэтому Хайнц, обращаясь ко мне, постарался ввернуть мою фамилию и имя.

– Давай, Цольнер, правда выпьем. После сегодняшнего есть за что. Так ведь, Курт?

– Верно, Цольнер, надо выпить! – оживился Греф. – Пиво дрянь, но другого нет. А что у вас стряслось?

– Русские штурмовики, – объяснил Дидье.

– Все живы?

– Один. Как раз с нами ехал. Молодой.

– Это еще по-божески. Тут недавно такое было…

Мы посидели с ним часа полтора, изредка прислушиваясь к звукам вдруг возникавшей ночной перестрелки, узнавая последние новости и наводя справки о наших товарищах. Их стало значительно меньше. Райнхарда и Цвибеля убили, Шток, Мартенс, Ульман, Гайер и Фрич выбыли по ранению.

– Мартенс точно не вернется, – посетовал Греф. – После такого долго не живут. Даже не верится, позавчера пили спирт.

– Разбавленный? – поинтересовался Хайнц, уводя разговор от тягостной темы.

– А как же? Мы ведь не русские свиньи. Цивилизация. Хотя я готов теперь и неразбавленный пить. Как, кстати, молодняк? Что-то они мне не показались.

На новичков, пришедших с нами – всего три человека, направленных в наш взвод, – Греф даже не взглянул, сразу же отправив спать, чтобы заняться воспитанием после подъема. А скорее чтобы просто не мешали выпить пива и пообщаться со старыми знакомыми. Но вряд ли они спали, наш разговор не мог не привлечь их внимания, да и впечатления дня были для них пока слишком сильными.

– Нормальные ребята. В лагере бегали не хуже других.

– Хе, – рассмеялся Греф. – Вы же у меня прямо из лагеря. Законченные профессиональные убийцы. И чему вас там учили?

– Гимнастике, – буркнул я.

– Спорт вещь полезная, спорить не буду. Кто там теперь заправляет? Шёнер, поди?

– Начальником был майор Бандтке, Шёнер его заместителем и командиром нашей роты.

– Странно, я думал, что Шёнер уже выслужился. Драл нас когда-то как коз, плевать хотел, что мы были унтерами, а он сопливым лейтенантом. Такой не пропадет.

– Выслужится еще, – буркнул со злостью Дидье.

– Вам, видно, тоже досталось, – предположил не без удовольствия Греф. – Да ладно, каждый делает свое дело. Главное – делать его хорошо. Верно?

– Угу, – согласился я. Похоже, слава Шёнера была давнишней, но некоторые из его педагогических приемов родились совсем недавно и Греф о них не знал. Или не считал нужным говорить, что знает. Однако «профессиональные убийцы» задели. И меня, и Дидье.

* * *

Встав поутру, мы встретили пулеметчика из нашего отделения Отто Брауна. Обвешанный запасными патронными лентами, он возвращался с ночного дежурства. Здоровый и в меру добродушный гессенец был выше нас на полголовы, и Дидье в свое время прозвал его Оттоном Великим. Отто не возражал – ни против прозвища, ни против признания собственного величия. Увидев меня и Дидье, он потряс нам руки и с ходу сообщил, что мы приехали вовремя, потому что скоро Севастополю крышка и мы как раз успеем настучать русским свиньям по башке.

– Слышали ночью, я их поливал? Ползали, сволочи, у самых заграждений. Будете вечером свободны, выпьем. Спать хочу, как собака.

Однако спать он не лег, принявшись вместо этого бриться вместе с нами под аккомпанемент окончательно проснувшегося фронта. Потом же, когда, прихватив с собой новичков, мы отправились в батальонную канцелярию, чтобы доложиться и встать на довольствие, Отто потащился за нами, радостно излагая последние новости. В итоге ему пришлось пережить жестокую и незаслуженную обиду.

Вышло так, что в канцелярии мы простояли минут двадцать, дожидаясь, когда освободится новый, незнакомый нам писарь – бледный, длинноносый и ушастый старший ефрейтор в очках, которого офицеры при нас несколько раз называли Отто («Отто, принеси то, Отто, принеси это, Отто, перепиши так, Отто, запиши сяк»). Рассудив, что перед ним тезка, Браун последовал их примеру и, когда старший ефрейтор, наконец, обратил свой взор в нашу сторону, весело заявил:

– А теперь, Отто, ты займешься нами.

Давно я не видел столь сурового выражения лица. Если капитану Шёнеру для убийства понадобилась помощь вооруженного «люгером» Брандта, то этот тип был способен убить человека взглядом. Негодующе оглядев нашу компанию, он проскрипел голосом будущего доктора юриспруденции:

– Ежели вам угодно называть меня по фамилии, извольте говорить «господин Отто».

Произнеся эту фразу, заставившую проверенного в боях пулеметчика изумленно вытаращить глаза, старший ефрейтор встал и очень быстро удалился. И лишь спустя четверть часа, вернувшись и снова усевшись за стол, занялся нашими документами, что-то недовольно бурча и выискивая взглядом Брауна, который после случившегося предпочел оставаться на воздухе.

– Вот ведь индюк! – бормотал он на обратном пути, пробираясь под маскировочной сеткой, прикрывавшей ход сообщения. – Откуда мне знать, что у него такая идиотская фамилия? Нет чтоб объяснить по-человечески да посмеяться. «Извольте говорить…» Попадется он мне в тихом месте теплым вечером…

– Не подавай дурного примера молодежи, – предостерег его Дидье. – Что же касается этого чурбана, то, думаю, он развлекается этим лет примерно с пятнадцати.

– С момента, когда он обнаружил, что его не любят девчонки, – уточнил я.

– Так что предлагаю разойтись, – продолжил Хайнц, – а вечером, если Греф не загонит нас на службу, отметить счастливое возвращение и встречу старых друзей.

Но Греф, разумеется, загнал нас куда следовало и гораздо дальше. Весь день мы приучали пополнение к окопной жизни, занимаясь с ним шанцевыми работами, а потом до утра проторчали в секрете, удивляясь, насколько холодной может быть ночь после невыносимо жаркого дня. В результате выпить с Брауном удалось только на следующий вечер. Причем, к раздражению Отто, не в самом тесном кругу – не ко времени оказавшийся рядом Греф с удовольствием к нам присоединился.

– Рекомендую, – говорил он, – разливая по кружкам принесенное Брауном вино, красное с черным отливом. – Покупаем тут у одного татарина. Они сами вина не пьют, но делают совсем не плохо.

– Чтобы спаивать потом немецких гяуров, – предположил Дидье.

– Не надо так говорить, – встал Греф на защиту освобождаемых народов России. – Ведь мы тут меньше года. Следовательно, вино предназначалось не для нас, а для русских большевиков, а еще раньше – для царей и их слуг.

Хайнц задумчиво покачал головой.

– Довольно интересная коллизия, – заметил он. – Британские колонизаторы использовали крепкие напитки, чтобы в корыстных целях спаивать туземцев, а тут всё наоборот: туземцы спаивают колонизаторов. Вопрос: является ли это проявлением корыстолюбия, или же перед нами утонченная форма антиколониальной борьбы?

– За что будем пить, умник? – перебил его Браун, уставший держать в руке алюминиевую емкость.

– За диалектику, господин Отто, за диалектику, – объяснил ему я. Мы рассмеялись, в том числе и Греф, понятия не имевший, что означало обращение «господин Отто». Возможно, ему понравилась «диалектика». Как ни крути, Гегель – это понятие.

Мы осушили кружки. Вино приятно разлилось по жилам. Мне подумалось, причем не первый раз, что здесь, в условиях, в каких никто по доброй воле не окажется, поводов для радости находишь порою не меньше, чем в мирной жизни. Ты рад, что сегодня будешь спать, а не торчать в дозоре. Что бьющий в отдалении пулемет стреляет не по тебе, а гул пушек далек и не угрожает твоей безопасности. Что не проносится над головой строчащий бешено штурмовик, что не горит под ногами бензин и не стоят поблизости виселицы с саботажниками и лесными бандитами. И пьешь ты не мерзкую бурду вперемешку с песком, которая только символизирует кофе, а приличное татарское вино, и рядом с тобой друзья, а не капитан Шёнер или спесивый болван по фамилии Отто. И ты по-прежнему жив, и штурм, которого все ожидают, не начался, и если начнется, то начнется не завтра. А значит, у тебя, в отличие от Петера Линдберга или белобрысого пролетария, имени которого ты уже не узнаешь, еще будет шанс отведать вина. Татарского, русского или еврейского – какая, к чертям собачьим, разница? Не так уж мало, право слово.

– А теперь – за удачу! – предложил Греф. – Спорт в нашем деле, конечно, штука нужная, но без удачи ничего не стоит. Мина не знает, что ты сильный и ловкий, – долбанет, и кишки наружу. Верно?

– Верно, – согласился быстро хмелевший Браун. – А бывает, попадет так, что лучше некуда. Как Хорсту. Списали вчистую, а всё на месте, кроме самой малости, но девкам до нее и дела нет. Теперь попивает пивко и плевать хотел на весь этот бардак.

– Что я слышу, старший стрелок? – ехидно прищурился Греф. – Попахивает пациф…

– За удачу так за удачу! – перебил его Дидье.

– За удачу, – присоединился я.

Когда вино окончилось и Греф поспешил нас покинуть, Отто не удержался от проявления недовольства.

– Дослужился до взводного, так мог бы и не выпивать с рядовым составом.

Дидье не согласился:

– Он тоже человек. И к тому же наш товарищ.

– А если товарищ, то мог бы угостить. Товарищ… Как в наряд, так командир, а как пить на дармовщинку…

Продолжая ворчать, он завалился на спальную полку. Дидье последовал его примеру, а я нащупал в кармане три письма, переданные мне сегодня из канцелярии. Времени прочесть их до сих пор не нашлось, но впереди была целая ночь (если, конечно, русские не устроят артналет или другую пакость). И это тоже радовало.

Первые радости

Красноармеец Аверин

Двадцатые числа мая 1942 года, седьмой месяц обороны Севастополя

Старшина второй статьи Зильбер был мужчина крупный и серьезный, с атлетическими плечами, могучим, в командирских бриджах задом и носом Ильи Эренбурга. И таким же грозным, как тот. Когда Старовольский ненадолго отлучился, старшина, демонстрируя нам кулак величиной с не самый маленький арбуз, произнес небольшую речь:

– Третий взвод, слушай сюда. Попрошу помнить: я против рукоприкладства и прочих мер воздействия на личный состав, не предусмотренных уставами РККА и РККФ. Но если кто туточки думает валять дурака, то я имею первый разряд по боксу. В полутяжелом весе.

«Проверим», – прошептал у меня за спиною Мухин, а я подумал, что в лице Зильбера на нашу голову свалился еще один Рябчиков, в полутяжелом весе и тельняшке.

Мы стояли на дне траншеи, там и сям потрескивали выстрелы, изредка ухали пушки, грохотали вдали разрывы – и всё это называлось затишьем. Так нам объяснил старшина: «Сейчас у нас затишье, передовые части оборонительного района занимаются улучшением позиций». Я не сразу понял, что это такое – улучшение позиций, но когда пронесли раненого краснофлотца, стало ясно, что без крови оно обходится не всегда. Если вообще обходится.

Потом, когда вернулся Старовольский (его вызвал по телефону Сергеев), мы, низко сгибаясь в узком ходе сообщения, продвинулись несколько дальше. Окопы здесь были мельче, поэтому Зильбер, добравшись до цели, велел нам присесть на дно. Наверху, перекатываясь из края в край, продолжался редкий ружейный огонь. Постреливали и немцы и наши, то и дело, надрываясь, принимался рокотать невидимый, но близкий пулемет. С такой музыкой можно было не опасаться, что кто-то нас услышит, но всё равно Зильбер говорил теперь тихим голосом. И нам приказал делать так же, потому что передний край, даже если и не самый передний, громкого трепа не любит.

– А это ваше сегодняшнее оружие, – объяснил он, указывая пальцем на кучу инструментов, аккуратно разложенных в глубокой выемке, проделанной прямо в окопной стенке. – Вот это называется лопата. Вот это – кирка. Это, – показал он на обвалившийся участок траншеи, – боевая задача. Работаем на брюхе, землю и камни выбрасываем в сторону тыла. Начнем, когда сядет солнце, чтоб немец не заметил и миной не саданул.

Мы поглядели на небо. Солнце как раз закатывалось, и в скором времени предстояло засучивать рукава. А пока светило не закатилось окончательно, Зильбер, спросив разрешения у Старовольского, объявил перекур – велев курить так, чтоб ни дыма, ни огня ниоткуда видно не было. Сам же, пристроившись со Старовольским в удобном для наблюдения месте, стал показывать тому лежавшие перед нами позиции.

Мне, некурящему, заняться пока было нечем. Я осторожно потянулся, чтобы выглянуть из-за бруствера и увидеть поле сражения, о котором начиная с ноября так часто писали в газетах. Ничего примечательного не обнаружил. Нет, пейзажик был, в принципе, ничего. Травка, цветочки, кустарники, деревья. Некоторые, правда, стояли голыми, несмотря на теплое время года. В отдалении, слева и спереди, виднелись невысокие горы, справа почти вплотную подступали холмы, а прямо по курсу, между мной и горами на большую глубину протянулось ровное, но довольно узкое пространство. Чуть левее от нас его пересекала какая-то ложбина – возможно, русло неширокой реки, – а справа, по видимости, проходила железная дорога. Где немцы – было не понять, но столбики с проволокой были различимы.

Я едва успел пожалеть об отсутствии бинокля, как меня резко сдернули вниз – и тут же над окопом, прямо над головой, чиркнуло мелкой железной гадостью.

– Совсем охренел? – свирепо прошептал мне прямо в лицо Шевченко. Было видно, что ему не по себе, глаза чуть не вылезли из орбит. – Жить надоело?

Я не стал его спрашивать, откуда он тут взялся, только пробормотал «спасибо». Шевченко тоже немного успокоился. Сел рядом и объяснил, мне и всем остальным:

– Имейте в виду, у них снайперы. У нас тоже. Высунешься на полголовы без приказа – каюк.

– А если с приказом? – полюбопытствовал Мухин.

Шевченко отмахнулся. Федя Молдован покачал головой.

– Куда ж ты полез, балбес? И я хорош, недоглядел.

Мне стало совестно. Но всё же я спросил:

– А старшина со взводным как?

Шевченко пожал плечами.

– У них замаскированный НП, с немецкой стороны не видно.

– А мне показалось, то же самое.

– Когда кажется, креститься надо, пацан, – посоветовал Мухин. Я покосился на него и ничего не ответил. Сам бы и крестился, если больно хочется. И молился бы заодно, если умеет.

Я молиться не умел. И нужным не считал, поскольку был комсомолец, окончил десять классов. Отец мой еще в семнадцатом стал атеистом – на этот счет его просветили на империалистическом фронте. Когда он, дезертировав в корниловщину, на пасху добрался домой, то объяснил родителям всё: и про Христа, и про богородицу, и про святых угодников. Иконы так и вовсе хотел порубить на дрова. Уж больно был зол на небесную братию после июньского наступления. Но дед и бабка ему не позволили, унесли образа на свою половину. Потом вспоминали об этом со смехом, но молитвам меня не учили.

– Кончай прохлаждаться, – прозвучал голос Зильбера, и мы разобрали лопаты.

* * *

Отец не рассказывал нам об окопной жизни, и потому я не думал прежде, что половина войны, если не больше, – это работа лопатой. Мне еще предстояло понять, и довольно скоро, что лучше работать лопатой, чем бежать на пулеметы или вдавливаться в землю под огнем.

Мы работали. Когда смогли встать на колени, радовались, что не надо лежать, а когда распрямились почти в полный рост, так и вовсе казалось – счастье. Дневная жара немного спала, но пот по-прежнему тек ручьями.

Мы старались не шуметь, но без шума не обходилось. Лопаты натыкались на камни, порой приходилось падать, почувствовав – сейчас пройдет поверху немецкая очередь, – и очередь проходила, оставляя во тьме следы трассирующих пуль. Наши тоже не оставались в долгу, били в немецкую сторону – в ответ на фашистские выстрелы и чтобы отвлечь внимание от создаваемого нами и не только нами шума.

Ночные работы шли повсюду полным ходом. Периодически освещаемые взлетавшими над позициями ракетами – нашими, красными с желтизной по краям, и немецкими, ослепительно белыми. Ненадолго разорвав тяжелый мрак, ракеты медленно угасали потом в постепенно сгущавшейся над окопами черноте.

– Шевелись, пехота, – торопил нас Зильбер. – А то на поспать ни хера не останется.

Старшина трудился вместе с нами, и он, и Старовольский, и Шевченко. Мы управились с завалом часа за четыре и потом еще долго брели обратно, чтобы наконец завалиться на отдых в землянке – небольшой норе с каменистыми стенками. Было тесно, но не обидно, хотя Мухин и тут успел о чем-то поворчать. Но я уже не расслышал о чем.

* * *

Поутру с нами провел политбеседу военком батареи, старший политрук Зализняк. Родом он был, по нашим меркам, почти местный, из донбасского города Ворошиловграда. Не знаю, работал ли он когда шахтером, но его легко было представить в забое, здорового приземистого дядьку, сутуловатого, широколицего, с чуть прищуренными монгольскими глазками и стрижкой под комбрига Котовского. Усадив нас перед землянкой и присев перед нами сам, он произнес речь – после речей Сергеева и Зильбера третью из прослушанных нами за сутки..

– Стало быть, с приездом, хлопцы-запорожцы. В окопах первой линии, я слышал, побывали? Это хорошо. Поговорить бы с вами, что называется, о международном положении, но сейчас не до того. Поэтому буду краток. Задача на сорок второй Верховным поставлена ясная – разгромить, так сказать, фашиста. Предпосылки для этого есть. От Москвы мы его отогнали, Ростов освободили, Тихвин, Лозовую тоже. Здесь в декабре неплохо врезали по мордасам.

Он помолчал, словно стараясь вспомнить о чем-нибудь еще. Поднял указательный палец:

– Союзники наши – Англия и Америка и другие, так сказать, державы, которые сражаются с кровавой гитлеровской шайкой и подписали Атлантическую хартию.

Он вновь ненадолго задумался, после чего продолжил, гораздо тверже и более строго:

– Что случилось под Керчью, вы знаете. Под Харьковом… обратно нехорошо получилось. Немец попер, как говорится, сильно. Попрет скоро и тут. Остановим, конечно, но…

Военком опять сделал паузу, словно бы прикидывая, о чем говорить нужно и о чем говорить не стоит.

– Севастопольский оборонительный район у него как бельмо. Здесь, если кто не знает, самый южный участок войны, срежь его, и немецкий фронт сократится. Кончается наш район в Балаклаве, на той стороне бухты. Что еще? Патроны беречь, оружие блюсти, под пули не соваться, от пуль не бегать. Увидим труса в бою – пристрелим к ядреней матери, вы уж не обижайтесь. Потому что главное для нас – удержать свой участок. Сделает каждый свое дело как надо – и всё тогда будет как надо. Не сделает – себя погубит и других подведет. Красноармеец дрогнет – погубит соседа-красноармейца, рота не выдержит – подведет соседнюю роту. Батальон – батальон, полк – полк, дивизия – дивизию. Это, так сказать, в местном масштабе. А в общем и целом, если мы не сдадим Севастополь, а другие не сдадут Ленинград, Ворошиловград, Лозовую, вот тогда мы и победим. Мы ведь, хлопчики, русский народ, не буржуазия, а против русского народа у германца кишка, так сказать, тонка.

Он подумал опять и добавил:

– Но воевать германец умеет. Есть чему у него поучиться. Кто здесь служит давно, вам объяснят, чему именно. Таким вот образом. Вопросы есть?

Военком замолчал. Тишина была недолгой, человек с вопросом отыскался быстро.

– Есть, – ляпнул я неожиданно для себя. Видно, сказалось то, что я совершенно не выспался. Хотя другие тоже не выспались, а все-таки промолчали.

– Слушаю, – проговорил Зализняк не без удивления.

– Вопрос первый, товарищ старший политрук. Как развиваются наши отношения со «Свободной Францией» генерала Шарля де Голля?

– Ха-ароший вопрос, – протянул комиссар. – Ну, и отношения тоже, как говорится, хорошо развиваются. Союзнические у нас отношения с товарищем де Голлем. В общем и целом. А второй вопрос про что будет?

Честно говоря, мне уже не хотелось задавать второго вопроса, такие ответы я и сам бы давать мог пачками, но было поздно, назвался груздем, так иди до конца. Я и пошел.

– Как, по-вашему, товарищ старший политрук, следует оценивать британскую операцию при Мерс-эль-Кебире?

Тут я, похоже, переборщил, и переборщил довольно сильно.

– При Мерсель… чем? – тихо бормотнул Мухин, и все другие посмотрели на меня уважительно, в том числе военком Зализняк. Почесав пальцем переносицу, он не очень уверенно произнес:

– Ну, это дело, как говорится, давнее и, так сказать, прямо скажем, не простое. Империалистические противоречия, как говорится, то да сё. Есть что еще у вас, товарищ боец?

Я смущенно и не совсем по уставу помотал головой, но тут вмешался Шевченко.

– Какая теперь обстановка на Мальте, товарищ старший политрук?

Тот облегченно рассмеялся.

– А Мальта, товарищ Шевченко, держится, подавая пример борьбы двадцати шести объединенным нациям и лично вам с товарищами Зильбером и Костаки. Другие вопросы имеются?

Был у меня еще один вопрос, про поляков – почему их армия с генералом Андерсом до сих пор не принимает участия в боях. Но, похоже, комиссар спешил. А жалко, интересный был вопрос, у нас в Новосибирской области с позапрошлого года поляков на спецпоселении проживало великое множество. С началом войны их быстро амнистировали и стали звать в непонятную польскую армию. Только что были белые паны, а сделались братья-славяне.

– Вижу, вопросов больше нет, – удовлетворенно заключил политрук. – А значит, расходимся по работам, будет время – наведаюсь, посмотрю.

Договорив, он сразу же ушел в штабной блиндаж к капитану Бергману, заниматься хозяйственными и прочими делами. Мы же с Зильбером и Старовольским отправились во вчерашние окопы в боевое охранение.

В целом речь военкома, несмотря на обилие слов-паразитов, произвела на меня положительное впечатление. Раньше я такого не слышал – и что немцы умеют воевать, и что надо у них учиться. Все понимали, что это так, но скажи кто такое у нас в запасном – приписали бы пораженческие настроения и антисоветские разговоры. Да и на фронте, я знал, за такое не жаловали. Военком же и про Керчь сказал, и про Харьков. Пусть не всё, но сказал. Он, видимо, не очень верил, что прикончим мы немца в этом году, но главным были не сроки, главным было другое – выстоять и не сдать. И еще он говорил, похоже, то, что в самом деле думал. Совсем не так, как некоторые суровые товарищи, которых я видел раньше.

* * *

Из охранения мы вернулись через сутки. Без приключений, если не считать, что Мухина пытался подстрелить немецкий снайпер. «Хрен тебе!» – сказал со злостью Мухин и заявил Старовольскому, что тоже хочет учиться на снайпера. Старовольский ответил, что, если будет возможность, так и быть, отправит Мухина на переподготовку.

Чуть позже за Бельбеком – так называлась здешняя речушка – вышел форменный бой, со стрельбой, громким матом и криками раненых под конец. «Позицию улучшают», – пояснил старшина. Кажется, ничего улучшить не удалось, но немецкая артиллерия еще долго молотила по участку. «Хорошо, не по нас», – заметил Молдован и порадовался, что нам не пришлось улучшать свою. «Еще придется, – пообещал Шевченко, обтирая пот со лба, – боевая активность – без нее никак. Оборона не должна быть пассивной, иначе кранты, закон военного искусства». Похоже, он тоже был стратегом. Но в отличие от Рябчикова кое-что видавшим.

Во время боя он дежурил наблюдателем, следил за немцами, чтобы в случае чего подать необходимый сигнал. Нам же велено было лежать и не высовываться, держать винтовки наготове. Впрочем, по очереди мы все побывали на наблюдательных постах. Шевченко, Костаки и Старовольский показывали нам изрытое воронками поле, наши передовые посты, ряды проволочных ограждений и почти неразличимые немецкие окопы в долине. Я долго вглядывался туда, стараясь угадать, где может укрыться немец, и даже представил себе, как он точно так же осматривает нашу позицию и ищет глазами меня. И хорошо, если это простой наблюдатель, а не фашистский снайпер.

Ближе к закату я уже сам был наблюдателем и, затаив дыхание, снова пялился в немецкую сторону, стараясь не отвлекаться на дальние, поросшие лесом горы, напичканные, по словам Шевченко, германскими пушками, пехотой и техникой. Раз за разом, с равными интервалами, оттуда доносился тяжелый и неприятный гул – это фашисты, как и вчера, вели методичный артиллерийский огонь по городу и причалам. Иногда мне казалось, будто я различаю движение в ближних немецких окопах. «Может быть, и шевелятся, – согласился со мною Мишка, – фриц, он не спит, тоже делом занят».

Когда возвращались обратно, угодили под минометный обстрел. Не сильный, но пришлось довольно долго отсиживаться в ходе сообщения, и оставленный для нас в землянке завтрак – два бачка овсяной каши, – несмотря на крышку, остыл. Мы съели кашу с аппетитом, закусили сухарями, запили водой. Воду Зильбер велел беречь, с водой здесь было туго. «Шут с ней, с водой, – недовольно буркнул Мухин, – овсянка и так на воде. Где мои законные сто грамм?» Однако водки не выдавали вторую неделю, ссылаясь на новый приказ наркома обороны, то есть лично товарища Сталина, и этот вопрос беспокоил Мухина гораздо больше, чем отношения объединенных наций.

* * *

Я с самого начала понял, что в армии человеку всегда хочется спать. Связано это не только со спецификой военной службы, но и со специфическим взглядом начальников на физические потребности подчиненных. В запасном у нас считали, что лишний сон красноармейцу скорее вреден, а никакого другого отдыха, кроме сна, ему и вовсе не положено (если командир говорил: «иди отдыхай» – это значило «иди спи»). И вообще, полагало начальство, личный состав необходимо приучать к лишениям и тяготам военной службы. К тому же шла война, сроки подготовки сократились, и времени ни на что не оставалось.

Однако тут, на берегу Бельбека, наш сон зависел не столько от начальников, сколько от обстановки, а обстановка была военно-полевая. Первые два дня недосып сказывался не сильно, спасали новые впечатления, но на третий и четвертый у меня уже подкашивались ноги. Днем надо было пахать (работу немец подкидывал всегда) или лежать в охранении – караулить, чтобы фашисты не полезли. Ночью через раз тоже что-нибудь да случалось – то срочная работа, то секрет, то еще какая ерунда, как правило, долгая и утомительная. Когда по ночам не дежурили и не работали, на сон оставалось часа три-четыре. Но это чисто теоретически – потому что немцы могли устроить артналет и среди ночи. Когда же мы заступали в ночную, не оставалось ничего. Я не понимал, откуда берутся силы у командиров, но видно было, что и те клюют порою носом, мечтая о том же, о чем мы все. Однажды я нечаянно вздремнул прямо в окопе, но тут же получил тычок от Левки Зильбера. Легкий, но заставивший поверить, что разряд по боксу у Льва Соломоновича действительно имеется, и именно в полутяжелом весе.

Другой напастью была жара. С каждым днем она становилась всё сильнее, и мы начинали понемногу ненавидеть и юг, и Крым, и Черное море, которого я, впрочем, до сих пор не увидел. Собственно, если бы скинуть с себя всё лишнее, вылезти под солнышко, поваляться на одеяле, оно бы было совсем не плохо, но подобные фантазии, по мнению Шевченко, являлись вредными, расслабляющими и деморализующими. Было бы лучше даже не на одеяле, все-таки шерсть кусается, а на каком-нибудь лежаке. Или прямо на песке, на пляже, чтобы море шумело под ухом. Мухин однажды полюбопытствовал, где тут находится пляж, далеко ли. Шевченко объяснил: «На левом фланге сектора. Мы на правом». Однако не думаю, что бойцы левого фланга, даже те, что стояли у самого моря, бывали на этом пляже.

Еще одной напастью были мухи. Они роились над валявшимися на ничейной мертвецами, над отхожими местами позади траншей, залетали в окопы, садились на лицо. О борьбе с ними думать не приходилось. И еще очень мало было воды, правильно предупреждал старшина. Просто потому, что много было людей, и всем нужна была вода, и не только людям, но также лошадям, машинам, пулеметам. Я просто представить себе не мог, как на такую массу народа удавалось доставлять даже то немногое, что мы тут получали. От речки, что протекала поблизости, проку не было, пить из нее, говорили, опасно – по причине всё тех же трупов. Мне однажды вспомнилось из Толстого, как русские и французы под Севастополем заключили перемирие на несколько часов, чтобы убрать мертвецов. Теперь такое и в голову не приходило. «Бескомпромиссная война антагонистических идеологий», – криво усмехнулся Старовольский, когда я осторожно поделился с ним своими соображениями. Но, думаю, в империалистическую трупы тоже не убирали, а ведь тогда идеология была у всех одна – империалистская.

А что такое трупы? Трупы – это вонь. Не знаю, сколько их там валялось и чьих было больше, советских или фашистских. Может, не так и много по сравнению с количеством живых. Тем более что серьезных боев давно не происходило, а наши и немцы по ночам старались вытащить с нейтральной полосы тела погибших накануне. Но хватало и тех немногих, которые там остались. От жары они раздувались, лопались, издавали зловоние. Густой тяжелый смрад постоянно висел над полем, и ощутим он был не только в первой, но и в последней линии траншей. И мы старались не думать, что совсем недавно это были такие же люди, как мы. И что мы сами можем оказаться такими же, как они.

Мы тоже не благоухали. Всё: гимнастерки, шаровары, обмотки, пилотки – насквозь пропиталось вонючим потом. Не говоря о портянках. До смены, а когда она будет, не знали ни Шевченко, ни Зильбер, о мытье и стирке думать не приходилось. Но к своему аромату привыкли быстро. И не только к своему, но и к аромату устроенных за окопами выгребных ям, над которыми сидели, с опаской вслушиваясь в писк пролетавших поверху пуль, и которые являлись выгребными лишь по названию, потому что выгребать из них в наших условиях не было практической возможности. К тяжелому духу от мертвых со временем принюхались тоже. И если кто из штабных, забредя к нам в окопы, старался дышать пореже и не слишком глубоко, на наше сочувствие ему рассчитывать не приходилось.

«Все это чепуха, – успокаивал нас Шевченко. – Главное, чтобы не было вшей». Вшей пока не было. Крыс, тьфу-тьфу, тоже – если и пробегали, то редко.

О водке в подобных обстоятельствах не думалось. Но это мне не думалось, а вот Мухин не унимался. У него появилась новая теория: поскольку запасы спиртного наверняка должны быть огромными, на целый оборонительный район, то значит, теперь его выпивают штабные, а главное – интенданты, на свой лад толкующие приказ наркома. Ко всему он узнал от кого-то, что будто бы в здешнем госпитале раненым дают шампанское, прямо со склада, вместо воды. Новость его ужасно взбудоражила. «Цельная натура», – заметил Старовольский.

Младший лейтенант почти постоянно был с нами. Вместе с нами спал в землянке, вместе ел, вместе пил – разумеется, воду. Когда не спал и не ел, дежурил или работал, ну и руководил, конечно. Лишь изредка отлучался к Бергману или задерживался в штабе по разным бумажным делам. Тогда командование целиком и полностью переходило к Зильберу.

Как помкомвзвода Зильбер оказался скорее сносным. Строгим, однако не злым. Возможно, в мирной обстановке он был бы вполне душевным человеком, этаким южанином в духе поэта Багрицкого и одного одесского прозаика, которого теперь… Прозаика, одним словом. Правда, красноармеец Пинский, призванный из университета, был о старшине второй статьи немного иного мнения. На то имелась причина. Дело в том, что, помимо множества прямых своих обязанностей, Зильбер добровольно возложил на себя особую миссию. Почти во всякое время он, используя удобный момент, занимался воспитанием Пинского, употребляя слова, непонятные нам, но для Пинского крайне обидные. Я хотел спросить однажды, что такое «тухес», но, честно говоря, не рискнул, уж больно зол был Пинский в ту минуту – шепотом обозвал старшину второй статьи «жидовской мордой». Мухин, помню, тогда долго бесшумно ржал, а Пинский сделался красным как рак и производил впечатление опасного для окружающих человека.

* * *

После смерти Рябчикова Мухин попритих – по первости мы все там сделались тихими. Но дня через три доброволец пришел в себя. Вновь появилась наглость в рыскающих глазенках, голос сделался совершенно другим, будто сюда он прибыл не вместе с нами, а минимум полжизни провел на передке. Возможно, он полагал, что его лагерь был чем-то вроде фронта. И что порядки здесь такие же, как там. Однажды, обнаружив, что никого рядом нет, Мухин сунул мне свою лопату.

– Потрудись-ка, молодой, за уважаемого человека.

Мы поправляли дальний окоп, в очередной раз попорченный немцами, и лопата, коль на то пошло, была у меня своя собственная. Но для Мухина имело значение, чтобы я взял его инструмент. Возникла необходимость послать его подальше. Сразу и навсегда, иначе не отвяжется. Я сказал ему:

– На хер пошел.

Похоже, мои слова прозвучали неубедительно. Может быть, голос подвел или слово оказалось не тем. Мухин, пакостно ухмыльнувшись, ухватился за мою гимнастерку.

– Ты чё тут, фраер, совсем оборзел? Ты с кем говоришь, гаденыш? Да там, где я был, такие гниды, как ты…

Еще бы немного, и я испугался. Лапы у него были цепкие, драться я толком не умел, а в кармане у него наверняка был спрятан нож. С такого психа станется, пырнет и только потом сообразит, что сделал. Расстреляют, конечно, но мне оно не поможет. Но испугаться не получилось. Едва я почувствовал на себе его руки, как почти непроизвольно взмахнул своими и резко рубанул ребрами ладоней Мухину по запястьям. Не знаю, насколько сильным вышел удар, но Мухин сразу же отскочил.

– Ты чё? Нюх потерял, салага?

– Я сказал, пошел на…

На этот раз у меня прозвучало тверже. И слово нашлось подходящее. Похоже, есть такие люди, которые реагируют не на смысл сказанного, а на привычные звуки, вроде как псы. Мухин отреагировал правильно.

– Ты чё, молодой, шуток не понимаешь?

– Не понимаю. Чувства юмора нет. С детства.

– Оно и видно, – пробурчал бытовик и принялся перекидывать землю. Меня потом еще два часа трясло от ярости, а подонку было хоть бы хны. Какая-то особая порода людей. Красноармейскую книжку мне помял, в правом нагрудном кармане, скотина.

Потом, я слышал, он цеплялся к другим ребятам. Но там или сразу ничего не выходило, или Молдован грозился набить ему морду, или вмешивались Шевченко и Ковзун. Мухин стал грустным и говорил, что скоро сделается снайпером и вновь обретет свободу. В голосе его звучала обида и мечта.

– Снайперить – это по мне. Один, как человек, без кодлы. Хресь фрицу в башку, и море душевного покоя. Я ж на воле отличный был стрелок, в тире брал призы. А тут – кирка, лопата, матросня, жиды. А душа, она ведь просит.

* * *

Мы не только рыли землю. Начальство заботилось, чтобы мы поскорее стали обстрелянными бойцами. На шестой день наш взвод получил боевое задание. Мы обрабатывали ружейно-пулеметным огнем боевые порядки противника. Он в ответ обрабатывал наши. Огонь, что с нашей стороны, что с немецкой, был не особенно интенсивным, но всё равно, когда пуля вдруг чиркала чуть не под носом, делалось неприятно. Вновь высовываться из окопа не хотелось. Но приходилось. Высунул голову – нажал – нырнул на дно. Высунул – нажал – нырнул. Много ли было проку от такого ныряния, не знаю, но патроны уходили быстро, хотя большинство бойцов как в копеечку лупило в белый свет. Будущий снайпер, между прочим, тоже.

– Это называется беспокоящий огонь, – с довольным видом выдавал он усвоенные накануне термины. – Чтоб жизня фашистам медом не казалась.

Не знаю, как немцам, но мне жизнь и так не казалась сладкой. Зильбер тоже был не в восторге от наших плясок.

– Надо срочно подтянуть боевую подготовку, – озабоченно заметил старшина, когда в окоп пробрались с проверкой старший лейтенант Сергеев и военком батареи Зализняк.

– Тут тяни не тяни, время нужно, – покачал головой военком, присаживаясь на дно рядом с Сергеевым и Старовольским. – Вот ты в запасном чем занимался? – обратился он ко мне. (Я как раз запихивал в магазин обойму, а она, видимо от близости начальства, как-то косо пошла и не запихивалась.)

– Строевая. Штыковой. Стрельбы. По-пластунски.

Старший лейтенант насмешливо хмыкнул:

– Всё как положено. И штыковой, и стрельбы. Штыковой – это с беззащитным чучелом, а стрельбы – из положения лежа по неподвижной мишени в свободное от разгрузки угля и картошки время. Месяц – и боец готов. Точно?

– Полтора, – уточнил я.

Тогда Сергеев спросил у Зильбера:

– А помнишь, какая у нас была пехотная подготовка? Шли по кукурузному полю в полный рост, как на параде.

Зильбер поморщился, видимо воспоминание было тяжелым. Мрачно процедил:

– Зато я у немца видел глаза.

– Ага, – кивнул Сергеев и добавил: – А многие так и не увидели.

Они помолчали. Старовольский извлек из кармана папиросы и предложил их оказавшимся поблизости. Кроме меня, потому что знал – я у него некурящий.

– Я ведь тебя помню, – неожиданно сказал мне старший политрук. – Умный парень. Газеты читаешь. Десять классов небось закончил?

– Да, – ответил я, еще не зная, куда он клонит. А военком повернулся к Сергееву.

– Помнишь, Бергман говорил, ему грамотный человек для бумажной работы нужен?

– Помню, – буркнул тот. – Алексей, дашь комбату человека?

Старовольский вопросительно посмотрел на меня и непонятно чему усмехнулся. Мне стало совестно, и я вопреки собственному желанию пробормотал:

– Разрешите обратиться, товарищ старший политрук? Пинский у нас так вообще студент. Из университета.

– Пинского не отдам! – решительно вмешался Зильбер. – Он мой.

– Это даже не подлежит обсуждению, уважаемый Лев Соломонович, – успокоил его Сергеев. Потом приподнялся не в полный рост и сказал Старовольскому: – Ну бывай, мы побрели обратно. Пощелкайте тут еще с полчасика, только патроны берегите.

Оба нырнули в ход сообщения, а мы занялись своим беспокоящим делом. Спустя некоторое время к нам присоединился Шевченко, выступивший на сей раз в роли пулеметчика. Трофейный «МГ» и ленты к нему он приволок вместе с Костаки, установил машину в подготовленном накануне гнезде и сразу же позвал меня к себе.

– Устраивайся поудобнее, будешь ленту держать, чтобы не перекосило. Полезное дело, осваивай. Костик понаблюдает пока.

Потом, поискав глазами, Шевченко проговорил:

– А теперь братский привет трудящимся Германии. Крестьянам, рабочим, трудовой интеллигенции.

И, прищурившись, мягко нажал на спуск. И хотя мне по-прежнему было страшно и было нужно следить за лентой, я не сразу сумел оторваться от облачка пыли, заплясавшего на той, немецкой, стороне. Я словно вживую увидел, как попадали фашисты на дно, как вжимаются они в землю – и как кто-то уже не вжимается, потому что ему всё равно, потому что он мертв и не видеть ему фатерланда. И впервые с момента высадки на Северной стороне Севастополя я почувствовал подобие радости.

Испытание совести

Курт Цольнер

Двадцатые числа мая 1942 года

Чтение полученной накануне почты мне хотелось начать с писем Клары и Гизель, однако, как примерный сын, я первым делом ознакомился с короткой запиской от матери. Из нее я узнал, что «пока писать не о чем», отец опять в отъезде, а некий Гельмут (я не сразу сообразил, что это ухажер госпожи Кройцер) куда-то исчез. Материнское послание сопровождала приписка от Юльхен, несколько более содержательная.

«Я нарочно вскрыла мамочкино письмо, – сообщала мне моя послушная родительской воле сестра. – Ты не поверишь, но с помощью твоей Клавдии (с какой стати она моя? – возмутилось мое естество) я освоила независимый аблятивный оборот. Оцени, бездельник! Caesar omni exercitu ab utramque partem munitionem disposito… Если перевести дословно и со всеми падежами, получится вот такая ерунда: «Цезарь всем войском с обеих сторон укреплений расположенным». Но если это переделать вот так: «Цезарь, когда он расположил всё войско по обеим сторонам укреплений», – всё встает на свои места. Более литературные варианты: «Когда Цезарь расположил всё войско» или «Цезарь, расположив всё войско». Блеск! Клавдия здорово умеет объяснять, даже мне понятно. И вообще, она такая умница, хоть и страшненькая, постоянно говорит о Кларе, о тебе и вздыхает. Надеюсь, ты не влюблен в эту белобрысую селедку? Я ее видела лишь однажды, но думаю, она вполне бы могла работать натурщицей Адольфа Циглера. И вообще, Гизела просто прелесть, мы всё время вместе, и я за ней присматриваю.

P.S. Я обнаружила историческую параллель между Цезарем и Манштейном. Когда русские высадились на востоке Крыма, ваша армия, осаждавшая Севастополь, сама оказалась как бы в осаде, под ударом с двух сторон. Как Цезарь под Алезией. Ведь правда? Но Гай Юлий победил всех варваров!»

Моя сестрица становилась военным историком. Дело заведомо не женское, но что поделаешь – эмансипация. Любопытно, куда этот процесс заведет историческую науку лет через пятьдесят? Хотя и так понятно – ничем хорошим он окончиться не может.

Два оставшихся письма, однако, интересовали меня больше, чем судьбы европейской историографии. Естественнее было бы начать с послания Гизель, но я заставил себя вскрыть конверт, надписанный рукою Клары. И нельзя сказать, что меня постигло разочарование – нечто подобное я как раз и ожидал увидеть.

«Мой милый и хороший Курт! – писала мне потенциальная натурщица Адольфа Циглера. – У меня всё по-прежнему. Здесь, в нашем городе, ничего не меняется, и это даже к лучшему. Я думаю только о тебе, лишь с тобой мои мысли, мои чувства, всё, что во мне есть…»

«И что же там есть? – несправедливо подумал я вместо того, чтобы восхититься Клариным умением выстраивать риторическую градацию. – И есть ли там что?» Мой рот скривила усмешка, взгляд равнодушно заскользил по бессмысленным строчкам, и мне живо представилась Клара, та самая, в расстегнутом до пояса платье, без бюстгальтера, с любопытством ожидающая, когда я наконец займусь своей ширинкой.

Где-то посередине письма характер Клариной риторики менялся. «Мой милый мальчик (это еще что за новости?), если ты меня по-настоящему любишь, я буду твоя и только твоя. Если ты думаешь обо мне, я буду думать только о тебе. Если ты не забыл наших встреч (было что забывать?), я непременно тебя дождусь и мы снова будем вместе (что бы значило это «снова»?). Родной мой, хороший, славный…»

Вот, оказывается, каким приемам учили девушек в гимназии имени Гёльдерлина. Но Юльхен тоже училась там. Или то были уже плоды академического образования? В любом случае Клара выдвигала слишком много условий, и я окончательно осознал, что мой удел не хрупкие блондинки. Убрав ее письмо в сухарную сумку (тоже ведь пища, можно сказать – духовная), я развернул домашнее сочинение страстной и крепкой брюнетки. Умеренно спортивной и с бюстом, который не нужно искать.

«Дорогой Курт, – писала она мне, – даже не знаю, с чего начать и о чем рассказывать. Не о работе же, не о доме, не о всей той ерунде, что окружает меня и не имеет к нам с тобой никакого отношения. Тут только и разговоров что о предстоящем замужестве госпожи Кройцер, которое грозит в очередной раз сорваться. Что касается наших с тобою дел, госпожа Нагель, похоже, обо всем догадалась, твоя мать смотрит на меня искоса. Не вздумай только выговаривать ей за это, она мать, ее можно понять. Я к вам не захожу, но Юльхен часто бывает у нас, веселая девочка, умненькая, хотя мне кажется, слишком интересуется мужчинами. Не мне ее упрекать. И не тебе. Не знаю почему, но к ней постоянно таскается твоя однокурсница Клавдия, учит ее латыни. Она случайно в тебя не влюблена? Ничего между вами не было? Ведь ты известный блудодей! Я шучу, не обижайся, сама такая, мы нашли друг друга. Скорее бы всё это кончилось. Я даже боюсь тебе признаться, какие мысли порой приходят мне в голову, но я так хочу, чтобы ты снова был здесь, со мной. Мы ведь будем счастливы вместе, правда? Как ты думаешь – да или нет? Проклятая война всё поставила с ног на голову. Никто ни в чем не может быть уверен. Ты сказал, что любишь меня. Я поверила. Это главное. Дальше решать тебе».

Я был растроган. Правда, как человек, стремящийся к объективности, всё же счел необходимым подумать: желай я добиться Клары, не проявил бы я тогда большей снисходительности к ее риторическим упражнениям? Ведь, домогаясь любви, мы столь часто восхищаемся в девушках тем, чего в них нет, или тем, что вовсе не достойно восхищения. Восхваляем ум, талант и еще Бог знает какие качества, вовсе не свойственные данной особе. И всё ради того, чтобы залезть не будем уточнять куда. Иными словами, следуем по стопам хитрого лиса из басен Эзопа и Лафонтена. А потом думаем, как бы исчезнуть, чтобы не повторять тех глупостей, которые бездумно произносили, устремляясь к заветной цели – мясу (согласно греку) и сыру (согласно французу) мужчин.

* * *

Накануне ожидаемого всеми штурма наша третья рота пребывала не в самом плачевном состоянии. Она была пополнена, довооружена, каждый взвод и отделение имели своих командиров. Если русские еще не трепещут, то у них замедленная реакция, говорил наш старший лейтенант Аксель Вегнер, ставший ротным после декабрьских боев и бывший на самом хорошем счету у командира батальона майора Берга. Помощник Берга, лейтенант Иоахим фон Левинский, также проявлял к нашей роте повышенную благосклонность. Мы и в самом деле неплохо тянули лямку, спокойно, уверенно, без происшествий и лишних потерь. Впрочем, всякая потеря бывает лишней, но это с нашей, солдатской точки зрения, тогда как наверху полагают иначе, подразделяя потери на допустимые, чрезмерные и какие-то еще – арифметика особого рода, разумению чувствительных натур неподвластная.

Из числа прибывшего до нашего приезда пополнения у нас во взводе оказалось шестеро. Наиболее колоритной фигурой был старший ефрейтор Йорг Главачек, уроженец Богемии и Моравии. Он успел послужить в полицейских частях протектората и высокое звание принес на фронт оттуда. Длинный, костлявый, мрачный, он от старания буквально лез из кожи. До мобилизации в вооруженные силы он побывал даже в членах партии. Во время окопного дежурства мне иногда казалось – еще немного, и Главачек выскочит на бруствер, чтобы рвануть в атаку с воплем «За родину и фюрера». Короче, был среди нас самым главным немцем. Его поставили на наше отделение, но Греф по привычке вел себя как непосредственный наш начальник, и мы почти не воспринимали Главачека в качестве командира.

Приехавшие с ним двое австрийцев, Каплинг и Штос, производили лучшее впечатление. Первый был из Мелька, второй из-под Кремса, оба деловитые, спокойные ребята, в особенности санитар Штос. Главачека они недолюбливали и с удовольствием передразнивали его чудный богемский акцент: «Нашя-а рота… да-ални-ий лэ-эс…». Шутили, что наконец-то сделались стопроцентными «имперскими немцами». Однако причина их появления была ничуть не смешной, особенно у нас в третьей роте, где процент призванных из округа заметно сократился после штурма Перекопа, когда дивизию стали спешно пополнять вне установленного окружного порядка.

Первое из благодеяний Левинского выпало на нашу долю спустя шесть дней после нашего прибытия. Мы и недели не прокоптились в окопах, как получили шикарный подарок. Не только смену, баню и новое белье, но также концерт фронтового ансамбля с участием артистов из Симферополя. Мы отправились туда командой во главе со старшим лейтенантом Вегнером и отдохнули совсем не плохо. Парни из ансамбля среди прочего выдали смешную пародию на девушек, недостаточно благонравно ожидающих своих женихов – тема для многих весьма злободневная, Главачек тот прямо позеленел – видимо, представил свою Марушку или Катержинку в объятиях удальцов вроде Дидье и прочих недавних отпускников.

Совсем неплохо смотрелись симферопольские артисты. Труппа украинского театра побаловала нас казацкими плясками, татарский и болгарский инструментальные квартеты – народной музыкой, а известный московский тенор, пострадавший от советской власти, – русскими романсами – местной разновидностью лирической песни, несколько заунывной, но отвечавшей моему настроению. Окончив пение, он на безупречном немецком заявил:

– До встречи в Севастополе, друзья!

То же самое мы услышали от артистов украинского театра, а также от татарских и болгарских музыкантов. Подобное единодушие заставило бы всякого поверить в счастье освобождаемых туземцев. Всякого, кто не был на Востоке более двух дней. Мы тут пробыли несколько дольше – и ловко находили кур в наиболее укромных местах. Как минимум.

В расположение мы возвращались в сумерках и здорово навеселе. Даже Вегнер не отказал себе в удовольствии приложиться к местному вину, заботливо нам поднесенному освобожденными татарами. Сухарные сумки ломились от купленной и добытой в деревне снеди, и когда по дороге нам встретилась группка румынских солдат, тем несложно было догадаться, что у немцев отыщется чем разжиться – при наличии на то нашей доброй воли. Доброй воли проявлено не было. Когда перед Грефом появились двое тощих румынских крестьян в напоминавших мундиры обносках и стали жестами объяснять, до чего же им хочется есть – а по их измученным голодом лицами было понятно и так, – тот свирепо на них наорал и, поведя автоматом, велел убираться прочь.

– Откуда они тут взялись? Шарятся как шакалы в чужом расположении. Куда только смотрит полевая жандармерия?

Некоторое время спустя появились трое новых румын. Подойти к нам они не рискнули. Так и стояли в стороне, жадно всматриваясь в наши сухарки, пока мы не прошествовали мимо. Мне стало неловко, и, немного отстав, я поманил союзников пальцем. Опасливо озираясь, они осторожно приблизились, один молодой, почти мальчишка, другие заметно старше меня.

– Prenez, prenez, camarades, – говорил я, передавая им буханку хлеба с кусками вяленой козлятины – и в который раз убеждаясь, что оказывать ближним помощь приятнее, чем заниматься убийством себе подобных. И пусть даже ближний не понимает твоих слов и сам говорит на непонятном наречии, он кажется тебе в такой момент чертовски симпатичным. Хотя, возможно, эти румыны, радостно кивавшие доброму немцу, и в самом деле были милыми людьми.

Интернационально-гуманистическая идиллия продолжалась совсем недолго. Из сгустившихся сумерек вынырнул толстенький человечек, на плече которого поперек погона блеснули золотом две тонкие полоски. Вежливо мне улыбнувшись, он развернулся к солдатам и неожиданно исторг из глотки вопль, выражавший крайнюю степень командирского возмущения. Солдаты в возрасте моментально вытянулись по швам, а чуть замешкавшийся паренек незамедлительно схлопотал кулаком по физиономии.

– Pardon, monsieur, – обернулся офицер ко мне и отвесил парню новую оплеуху. Сноровка его в этом деле могла бы вызвать уважение, если бы уважение вызывало само дело, возможно вполне обычное по меркам Великой Румынии. Он проорал что-то вновь, и испуганные бойцы вынули из мешка уже спрятанные мясо и хлеб. С учтивым кивком союзный лейтенант вернул мне мой скромный подарок.

– Они роняют честь румынского солдата, – объяснил он по-французски подошедшим к нам Вегнеру и другим. – Их поведение недостойно потомков древних римлян.

С презрительной гримасой офицер махнул рукой, и незадачливые его подчиненные тут же растворились во мраке. Сам он, однако, уходить не спешил. Открыв небедного вида портсигар, он стал предлагать сигареты. Мне как некурящему врать не пришлось – в отличие от Дидье и других. Отказались все, кроме Главачека, Грефа и пары новичков, еще неопытных в ротных делах. Румын умело сделал вид, что ничего не понял, и, прежде чем нас покинуть, пообещал прислать вина из бессарабского поместья, героически отбитого у большевиков в июне прошлого года.

– Римляне, – прошипел со злостью Вегнер, когда мы снова двинулись в путь.

– Вот и я говорю, нечего с ними тут связываться, – высказался Греф, дымя союзной сигаретой. – А Цольнер полез зачем-то.

Отто поделился мыслями с Дидье:

– Интересно, а у советов бьют по морде?

– Нет, – ответил тот, – к стенке запросто, по морде не положено.

Я добавил:

– Общенародное единение. Почти как у нас.

* * *

Главачек раздражал не только меня и австрийцев. Дело было не в его богемском происхождении. Просто так устроен мир – в одних сообществах от членов ожидаются такие-то качества, в других – совсем другие. Возможно, попади наш Йорг в иную роту, даже в нашем батальоне, он бы вполне пришелся ко двору, но у нас таких не любили, так уж оно сложилось. Каких «таких»? Трудно сказать, но не любили – и всё. И бедолага это чувствовал, хотя своей нелюбви к нему мы внешне никак не выказывали. Но он умудрялся нарваться сам. Однажды, слегка навеселе и вне строя, он сумел рассердить даже Вегнера. Поприветствовал того по-партийному, общеизвестным «римским» жестом.

– Вы в армии, Главачек, – сказал лейтенант недовольно.

Йорг поспешно поправился, но всё ж немного погодя спросил:

– Разрешите вопрос, господин лейтенант?

– Я вас слушаю.

– Мне говорили, это равноценно. У нас в протекторате…

Вегнер посмотрел на него как на странное и абсолютно постороннее существо, которое по сугубой случайности забрело в его роту и вообще на землю.

– Вас неверно информировали, старший ефрейтор. Армия есть армия при всякой погоде. Другие вопросы?

– Никак нет, – не на шутку расстроился Йорг.

Его успокоил Греф, с самого начала оценивший стремление Йорга нравиться начальству и его готовность при необходимости угостить своего взводного вином. «Старая военная каста, – сказал он о Вегнере, – динозавры. Но порядок есть порядок, он должен быть всегда, тут уж ничего не попишешь. Скажи-ка лучше, как ты исхитрился просочиться в партию? Я бы после службы тоже попробовал, хорошее дело, какой ни есть, а шанс».

Лучшим приятелем Главачека вскоре сделался ефрейтор Гольденцвайг, переведенный к нам за неизвестную провинность из местной комендатуры под Винницей прямо накануне моего приезда. Он был уроженцем дивизионного округа, однако, в силу таинственных обстоятельств появления его в нашем взводе, Греф относился к нему с недоверием. Тот, в свою очередь, старался недоверие рассеять и, пользуясь дружбой с Главачеком, при каждом удобном случае заводил разговоры со взводным. На следующий день после случая с румынами (наш отдых еще не кончился и время для бесед пока имелось) он, наскучив игрою в скат, поинтересовался:

– А правда, что у русских на каждом взводе по лейтенанту?

– Правда, – ответил Греф, самодовольно улыбнувшись. Ему явно не хватало подобного внимания, которое бы напомнило всем, что старший фельдфебель Греф находится на офицерской должности.

– Где же они их столько берут?

– Пекут как пирожки, – охотно объяснил ему Греф. – Несколько месяцев – и на передовую. И ладно бы брали из фронтовиков, так нет – у них в военных училищах почти сплошь вчерашние школьники.

– Что? – изобразил удивление Гольденцвайг. – И вот он, значит, приходит в окопы, ни разу не видел фронта, никогда никем не командовал, и его ставят на взвод? А во взводе старые вояки, унтерофицеры?

В этом месте мы с Дидье переглянулись и даже Главачек покачал головой, возможно завидуя умению Гольденцвайга польстить непосредственному начальнику – и при этом почти незаметно.

– Именно так, – подтвердил с достоинством Греф.

– И как же они командуют? – продолжил изумляться Гольденцвайг. – Ведь они и как солдаты ничего еще не знают. Я вот даром что ефрейтор, но раньше на передовой не бывал, так теперь всему тут заново учусь.

В этом месте он, похоже, польстил всем нам, и вновь-таки почти незаметно.

– А у них, – ответил, затягиваясь, Греф, – естественный отбор. Кто-нибудь знает из вас, сколько дней живет на фронте красный лейтенант?

– Занятный вопрос, – подал голос Главачек. – Думаю, после нашей победы статистики этим займутся.

«Больше им заняться будет нечем», – подумал, в свою очередь, я, прикидывая, чем бы после войны могли заняться великогерманские статистики.

– Теперь я понимаю, почему у них такие потери, – удовлетворенно заключил Гольденцвайг.

– Но они, подлецы, тоже учатся, – огорченно отметил Браун. – Цепью в рост на пулеметы не бегают. Раньше, помню, была благодать – устроишься поудобнее и лупишь как тараканов, комиссары только валятся. Теперь поумнели, работают мелкими группами, только и смотришь, как бы гранатой в задницу не залепили.

– Когда как, – возразил ему Греф. – Вот придет такой героический лейтенантик и погонит красножопых за милую душу.

– У нас, что ли, такого не случается? – пожал плечами Дидье.

– Так и я о том же, – не стал спорить Греф. – Если даже у нас случается, то что же тогда у них?

Присоединившийся к беседе Каплинг предпочел рассказать, как происходит у нас.

– Я в палате лежал с одним парнишкой из войск СС. Страшные вещи рассказывал. Почти все сопляки-добровольцы, сильные, конечно, высокие, красавцы нордические. Но подготовки почти никакой. В первый же день после выгрузки их полковник погнал в атаку – чуть ли не строем, покажем, говорит, армейским крысам, что такое настоящее геройство. И так целую неделю. Пока полковника не сняли к чертовой матери, а их в тыл не отвели на переобучение. Кто остался в живых, конечно.

* * *

Меня мучили сомнения и нехорошие предчувствия. Последние посещали тут многих, ждать хорошего не приходилось, и для меня они были не внове. Однако на сей раз всё было как-то по-другому, даже не знаю как. Предстоящее массовое убийство подступало ближе и ближе. Мне было суждено стать его активным участником.

Разумеется, я кое в чем участвовал и прежде, но ни разу не был, скажем, в рукопашной, только слышал – и от таких рассказов выворачивало наизнанку. Я стрелял, возможно убивал, но никогда не видел убитого именно мною, во всяком случае, не знал об этом точно и потому не смог ответить на заданный Гизель вопрос. А тут, ни с того ни с сего, вдруг появилась уверенность, что увижу – и не только мертвого, но и умирающего, живого еще, теплого, раненного моими собственными руками и глядящего мне в глаза. У меня возникло непонятное желание исповедаться. Я сказал об этом лейтенанту Вегнеру. Тот удивленно хмыкнул:

– Что с вами, Цольнер? Вы же образованный человек.

В ответ я развел руками.

Воспользовавшись телефоном в батальонном штабе, Вегнер не без труда отыскал дивизионного католического капеллана. Как и евангелический, тот был сильно загружен работой – в нашей дивизии католиков хватало, – и потому далеко не всегда находился на месте. Я отправился в путь вместе с австрийцем Штосом, который тоже рассудил, что «перед этим оно не помешает».

Старший капеллан вооруженных сил по имени отец Георг оказался высоким, плотным и улыбчивым мужчиной. На его священнический сан указывали фиолетовые лацканы висевшей в прихожей шинели и крест на фуражке – аккурат под свастикой национальной эмблемы. На боку красовался не положенный по чину пистолет.

– Я не хотел бы стать добычей партизан, – заметил он, перехватив взгляд Штоса.

Он пригласил нас в одну из комнат занимаемого им и его коллегой беленого домика, где, набросив на плечи епитрахиль, приступил к совершению таинства. Я отправился первым, поскольку Штос заявил, что еще не вполне завершил испытание совести.

– Проведи его как можно тщательнее, – напутствовал его капеллан и, заведя меня за походный алтарь, после короткого вступления спросил: – В чем ты желаешь покаяться, сын мой?

Он говорил негромко, но внушительно, порою несколько нараспев, отработанными за годы служения речевыми блоками. Мне было труднее. Едва я увидел его пистолет, мое желание высказать мучившее меня пропало. И тогда я рассказал о Гизель. В конце концов, мои отношения с ней являли собою проступок против морали, а что раскаяние еще не пришло, так ведь на фронте его и вовсе можно было не дождаться. Отец Георг проявил интерес. Отметив бесспорную греховность произошедшего, он полюбопытствовал о подробностях. Выслушав обстоятельный ответ, удовлетворенно покачал головой.

– Выходит, получилось слишком быстро? Едва познакомились? Н-да. Но ты, я полагаю, собираешься на ней жениться?

– Скорее нет.

Я поймал себя на мысли, что еще ни разу об этом не думал. Отец Георг рассудительно заметил:

– Следовательно, это не любовь? Что же тогда? Признайся – у тебя были другие девушки?

– Да, – повинился я. Склонив голову и, возможно, слегка покраснев.

– Ты уже говорил об этом на исповеди?

– Я не исповедовался четыре года, – признался я вновь.

– Скверно, но поправимо, – посетовал капеллан. – Знаешь что? Расскажи-ка мне об этих девушках и постарайся не упустить ничего существенного.

Похоже, этот поп – большой весельчак, подумал я тут. Нормальный парень, которому не хватает того же, чего не хватает сегодня большинству нормальных парней. Однако рассказал ему всё, причем главным образом о существенном. О Гизель, о Кларе и даже о прекрасной бельгийке. Имел же я право поделиться хоть с кем-то, кто не станет мне ржать в лицо. Отец Георг не ржал, напротив – дал мне отпущение, а также пару полезных советов по духовному совершенствованию в полевых условиях. В завершение подарил мне и Штосу по новому походному молитвеннику.

Теперь я был вооружен не только гранатами и винтовкой. Душа моя была чиста, как никогда. У Штоса, полагаю, тоже – и в этом заключается преимущество истинной римской веры над аугсбургским и гельветским исповеданиями, в коих погрязли Дидье, Браун, Греф и сотни иных бедолаг. Если же серьезно, мне в самом деле стало легче.

Краски русского юга. Трусики на лампе

Флавио Росси

23 мая 1942 года, суббота – 26 мая, вторник

Ночью в Феодосии я впервые за время пребывания в России не ограничился ужином. Не помню, как ее звали, вероятно, я и не спрашивал. Делая свое дело, она сдержанно, но без притворства стонала – полузакрыв глаза, закусив губу и, похоже, получая удовольствие. А потом лежала, свернувшись калачиком, напоминая маленького беззащитного зверка. Я дал ей денег и спросил:

– Тебе хватит или еще?

Она растерянно кивнула и, не дав ответа, выпорхнула в коридор, аккуратно прикрыв за собою дверь. Я подумал о Зорице и осознал, что наконец она оставила меня в покое и я волен делать, что захочу.

– У вас вид хорошо отдохнувшего человека, – приветствовал меня за завтраком Грубер.

– У вас тоже.

– И заметьте, совсем не за дорого. Думаю, нам стоит задержаться здесь на пару деньков, отдохнуть на морском берегу, подготовить материалы о героях зимнего штурма Феодосии и нынешнего Керченского сражения. Ну а потом нас ждут столица Крыма и Севастополь.

– Мы не опоздаем к штурму?

– Не шутите, Флавио. Перебросить такую массу войск… Пусть уж лучше рассосется немного. Если выедем позже, так, может, и задержек в пути не будет.

* * *

Крымская столица показалась мне невзрачной. Керчь впечатляла ослепительным видом на бухты, пролив, азиатский берег. Феодосия – генуэзскими руинами и ощущением покоя. Судак – крепостной стеной, наброшенной, как ожерелье, на голые, нависшие над морем холмы в окружении безлесных, бесплодных и фантастических гор. А Симферополь был плоским и пыльным скопищем одноэтажных и двухэтажных строений, иногда прикрытых от улиц садиками – отнюдь не самыми ухоженными по причине вызванной войной неустроенности. Картину несколько оживляли храмы ортодоксальной церкви и мусульманский минарет, но и те выглядели довольно запущенными.

Приличные дома стояли только в центре. В один из них мы отправились почти сразу по приезде, лишь самую малость пробыв в гостинице. Была суббота, и Грубер сказал, что своими киммерийскими трудами мы заслужили себе право на отдых. Он отпустил Юргена, мы привели себя в порядок и, выпив кофе в гостиничном буфете, двинулись на танцевальный вечер, устроенный заботами военных властей для немецких и союзных офицеров.

Я не пожалел о решении Грубера. Ступив в обширный зал, где нам предстояло провести несколько беззаботных и, вполне вероятно, счастливых часов, я немедленно пришел к выводу, что если измерять столичность и провинциальность количеством красивых девушек на единицу площади, то Феодосия, и тем более Керчь, и даже город на Днепре покажутся рядом с Симферополем тоскливым захолустьем. Разумеется, не все из толпившихся в зале красавиц являлись местными уроженками, но ведь тем столица и отличается от периферии, что магнитом притягивает к себе лучшее, что наличествует в стране: интеллектуальные, художественные, трудовые и прочие здоровые силы. Тем более если в столице располагается штаб-квартира отдельной армии и оккупационная администрация генерального округа – не говоря о резиденции фюрера СС и полиции Таврии и Крыма.

Я сразу же обратил на нее внимание. В простеньком сиреневом платье с белым воротничком, с темными волосами, завитыми явно не в парикмахерской, в туфельках со стертыми на четверть каблучками, она всё равно казалась милее прочих. Возможно, лишь потому, что была в моем вкусе и чем-то – не лицом, а скорей силуэтом и пластикой – напоминала мне Зорицу. Роль играло не сходство Нади с моей миланской любовью, но то, что обе относились к одному и тому же наиболее привлекательному для меня типу. Недорогое платьице прекрасно подчеркивало все необходимые выпуклости женской фигуры, с которыми у Нади, при ее всей юности и свежести, дело обстояло наилучшим образом.

Грубера она не заинтересовала. Он сразу же занялся худощавой пергидрольной блондинкой, взиравшей на мужчин подобно женщине-вамп и не оставлявшей никаких сомнений в высшей степени своей доступности. Увлекательный, но нелегкий труд соблазнителя был чужд высокоученой натуре доктора и зондерфюрера, об этом он сказал еще в городе на Днепре. «Занятия наукой не оставляют на подобное ни времени, ни сил, а снимать напряжение периодически нужно. В этом смысле я пошлейший из буржуа».

Знакомство с Надей было облегчено одним немаловажным обстоятельством. Вместе с ней и ее подругой здесь находился мой старый приятель, еще по университету, Пьетро Кавальери, тоже журналист и в последние годы военный корреспондент. Встреча была приятной, но вовсе не неожиданной. Я прибыл ему на смену.

– Ну, наконец-то! – воскликнул он, подойдя ко мне в сопровождении двух русских граций, чье присутствие заставило сладко сжаться сердце старого романтика – возможно, одного из последних на Апеннинском полуострове.

– У тебя прекрасный эскорт, – не стал я размениваться по мелочам. Звуки фокстрота и мягкое освещение зала побуждали к решительным действиям. Пьетро без колебаний пошел мне навстречу.

– Если хочешь, он будет твоим. Всё равно я завтра уезжаю.

Он давно дожидался моего приезда, чтобы покинуть Крым и отправиться на родину. Хотел ли он этого сам или то была воля комитета по делам военной прессы, мне точно известно не было, в такие вопросы я предпочитал не вникать. Тарди дал мне понять, что Пьетро и его газета не вполне справляются со своими, в принципе, несложными обязанностями по освещению военных действий на юге русского фронта, что же конкретно имеется в виду, я у Тарди не спрашивал. Но рад мне Пьетро был до чрезвычайности.

– Мужчины, вы не вежливо люди, – сказала подруга Нади на кошмарном немецком. – Про итальянцы говорить как очень вежливо, а вы – фи…

– Прошу прощения! – спохватился Пьетро, переходя на общепонятный язык объединенной Европы. – У меня есть оправдание – я встретил старого друга, которого не видел почти три года.

– Три с половиной, – заметил я. – Теперь ты наконец представишь меня своим очаровательным спутницам?

– Это даже не вопрос. Надежда Лазарева, прекраснейшая из жемчужин Симферополя и Южного берега Крыма. Валентина Орловская, другая прекраснейшая жемчужина означенного региона. Флавио Росси, золотое перо Милана, Италии и Абиссинии.

Я поклонился, адресовав обеим красавицам в меру смущенную улыбку. И добавил:

– Ты забыл про Испанию, Пьетро.

– О да! Ему рукоплескали Севилья, Бургос и Саламанка. Генерал Франко требовал ежедневного перевода его корреспонденций на испанский. Для собственного ознакомления и перепечатки в местной прессе. Долорес Ибаррури, Негрин, Кольцов, Хемингуэй и лично Илья Эренбург грозились повесить его на самом высоком мадридском столбе. Трое последних исключительно из зависти.

Надя расхохоталась, проявив достаточно ума, чтобы не поверить нелепым фантазиям Кавальери, а ее подруга обласкала меня долгим внимательным взглядом – поправив при этом белокурую прядку и нежно приоткрыв умело обрисованный ротик. И, конечно же, ничего не поняв из того, что городил тут Пьетро. Она тоже была невероятно мила, примерно той же конструкции, что и Надя, но с еще более заметной грудью, возможно и содержавшей излишек, ощутимый во время прогулок, но в известных обстоятельствах суливший мужчине радостное потрясение. Не меньшее обещали и чувственные голубые глазки искренней и опытной шалуньи.

Фокстрот окончился, заиграло танго, и Пьетро, взяв Валю за руку, решительно повел ее в круг. Я поклонился Наде и спросил, добавив в голос долю неуверенности в ее позитивном ответе:

– Вы позволите?

– Это даже не вопрос, – повторила она излюбленную фразу Пьетро Кавальери. И улыбнулась в ответ.

Аргентинский танец я любил со студенческих лет и, хотя гениальным танцором не был, в целом неплохо справлялся с его основными па. Надя, как выяснилось, тоже. Положив мне руку на плечо, чуть откинув назад головку, слегка закусив губу (и напомнив мне феодосийскую горничную), она словно вбирала в себя разливавшуюся по залу мелодию – со всеми ее рублеными и плавными частями, стремительными подъемами и мягкими спусками, скрипками, аккордеонами и ударными. Я радостно ощущал ладонью гибкую талию, упругую и податливую одновременно, и не в силах был оторваться от сияющих загадочным счастьем огромных и весьма неглупых глаз. А потом, когда музыка смолкла, не мог понять, отчего Надежда сделалась серьезной и печальной.

– Вам нехорошо? – спросил я ее, на сей раз безо всякого притворства.

– Что вы, что вы. Было так чудесно. Просто нам с Валей пора уходить.

Мы договорились о встрече на следующий день, на четыре часа пополудни.

* * *

– Так ты еще не понял, что война проиграна? – удивленно спросил меня Пьетро во втором часу ночи, когда мы, и без того выпив больше, чем планировали, по-прежнему не могли остановиться.

Моя рука с бокалом красного замерла на полпути между столом и губами.

– Кем?

– Нами, разумеется, – пожал плечами Пьетро, нимало не смущенный моей непонятливостью.

Я глубоко задумался. Разговор принимал неожиданный оборот. Пусть и довольно любопытный. Подозреваю, что подобные беседы в этой русской квартире, где обитал ныне Пьетро, велись далеко не часто.

– Честно говоря… – промямлил я, еще не придумав, как продолжить.

– И знаешь когда? – снова спросил Кавальери.

– Ты хочешь сказать, зимой? – высказал я первое предположение, имея в виду московскую неудачу германского вермахта.

– Раньше, – отрезал Пьетро, гордый своей прозорливостью. – В июне прошлого года. Двадцать второго числа. Когда тевтонский маньяк напал на Россию, а лучший друг итальянских физкультурников вприпрыжку поскакал за ним – вместе со всеми этими хорти, тисо, антонесками и павеличами.

– Пожалуй, ты преувеличиваешь, – попытался возразить я ему. Но он не услышал, продолжая развивать свою мысль, если вдуматься – не столь неординарную. Но это, конечно, если вдуматься.

– А может быть, и раньше. Нельзя воевать против всего мира с его неисчерпаемыми людскими и материальными ресурсами. Тем более, когда не понимаешь зачем. Это азбука стратегии, хотя я никогда в ней не был силен.

«Потому и застрял в своем паршивом листке», – прозвучало в моем мозгу. Я внимательно посмотрел на Пьетро: неужели и в нем заговорил озлобленный неудачник?

– А они знают об этом? – спросил я, подразумевая русских.

– Знают, – спокойно ответил Пьетро. – К тому же у них нет выбора. Они защищают элементарное право на жизнь. Не дутые идеалы, не спесивых вождей, не какой-нибудь новый «изм»: фашизм, национализм, социализм, – он словно выплюнул три последних слова, – а просто родину. В самом банальном смысле слова, то есть место, где родился, где живешь. Их идеологи прекрасно поняли это, назвав войну «отечественной». Они в самом деле воюют за отечество, даже если порою думают иначе.

– А мы?

Пьетро печально пожевал губами.

– За слова. «Революция». «Держава». «Величие». И разумеется, «империя» – как же без нее? «У Италии наконец появилась своя империя». – Выставив вперед челюсть, он очень похоже воспроизвел пассаж из речи вождя по случаю взятия Аддис-Абебы. – А еще из благодарности – за то, что австрияк не бросил нас в Греции, куда мы вперлись, возомнив себя наследниками римских легионеров.

Он тяжело вздохнул и подлил мне вина. Я медленно отпил и посмотрел ему в глаза.

– Так, по-твоему, всё, что сейчас происходит, не имеет никакого смысла? Эти жертвы, эта кровь?

Он вздохнул опять.

– Для русских имеет. Для нас – нет. Мы просто переживаем агонию – и весь вопрос в том, на сколько лет она растянется.

– И что потом?

– Конец, – сказал он всё с тем же полнейшим спокойствием. – Хотя кто знает? Может, удастся еще договориться о мире не на самых позорных условиях. Но уже без этих двух.

Я отпил еще глоток, подцепил серебряной хозяйской вилкой кусочек вяленого мяса и завернул его в чрезвычайно тонкую белую лепешку. Досадно, но маслин в Симферополе не водилось, а времени позаботиться о приличных салатах и горячем блюде с гарниром у Пьетро не отыскалось. При количестве выпитого нами за вечер данное обстоятельство приобретало роковое значение.

– Грустно всё это.

– Ты знаешь, я привык к этой мысли. К трупам привыкнуть не могу, а на это давно наплевать. В отличие от великих полководцев, у которых всё наоборот. Можешь считать меня пацифистом.

– Ты изменился, – заметил я.

– Ты тоже. Сразу же после Абиссинии, только не хочешь себе в этом признаться. Но хватит о грустном. Я вижу, тебе приглянулись русские барышни?

Я кивнул. Пьетро подлил себе и мне вина. (Именно в таком порядке, что свидетельствовало о глубочайшей степени опьянения.) Потом задумчиво проговорил:

– Я тебя понимаю и сам сожалею, что познакомился с ними совсем недавно, всего три недели назад. Надя – это сокровище. Но не рассчитывай на быстрый успех, над этим бриллиантом нужно потрудиться. Я не пытался. Впрочем, он драгоценен сам по себе, без практического применения. И даже не нуждается в оправе. А Валя оправляет ее совсем не плохо, правда?

Я не мог с ним не согласиться.

– Кстати, имя Нади означает «надежда», – добавил Пьетро.

– Speranza, – повторил я за ним. – На что?

* * *

Утром русские не очень успешно бомбили железную дорогу. Спросонок я услышал, как над городом взвыли сирены, в районе станции затарахтели зенитки, несколько раз громыхнуло – и снова сделалось тихо. Посмотрев на часы, уронил голову на подушку. Вчерашний перебор давал о себе знать. Предстоящая встреча с Надей представлялась не столь соблазнительной, какою казалось мне вечером.

Не без труда сумев выйти к обеду, я встретил в буфете Грубера, свежего и довольного жизнью. Пергидрольная женщина-вамп оказала на пропагандиста менее разрушительное воздействие, чем алкогольные излишества на меня. Скорее наоборот – вдохнула в доктора новые силы. В этом смысле ученый-славист сам был успешным вампиром.

– Как спалось? – сказал он мне вместо приветствия.

– Лучше не бывает.

– Я вчера наблюдал вас с одной довольно милой особой.

– Сегодня я с ней встречаюсь, – признался я без энтузиазма.

– Желаю удачи. Но будьте осторожны. Это Россия.

– Можно подумать, вы были сегодня с француженкой.

Он рассмеялся.

– У меня, Флавио, безошибочный нюх. Я никогда не сделаю ничего, что могло бы повредить мне и нашему общему делу. И не стану встречаться с кем бы то ни было, в ком не уверен на сто процентов.

– Эта девушка вызывает у вас подозрения? – вяло поинтересовался я.

– Ничего подобного. Но безграничного доверия тоже. А я не люблю неопределенности. Ни в чем. Prosit.

– Prosit, – уныло ответил я.

Но уныние вскоре прошло. Обед с бокалом белого вина взбодрил утомленную за ночь душу, и к назначенному времени во мне опять проснулся апеннинский романтик.

На этот раз Надя была одета еще скромнее, чем накануне. Вместо вчерашних стоптанных туфелек на ней были сандалии, вместо чулок из персидской нити – белые короткие носочки (полагаю, не единожды штопанные), вместо относительно нарядного сиреневого платья – нечто светлое в синий горошек. Однако свет дня, этот безжалостный разоблачитель вечерней женской фальши, нисколько ей не повредил. Умные глазки стали только выразительнее, щечки светились природным румянцем, губки алели без всякой помады, а крепкие ножки сияли золотистым загаром. Иными словами, всё было натуральным и, подобно итальянской экономике, не нуждалось в чужеродных добавлениях.

Я вздохнул глубоко и безнадежно. Притворяться было бессмысленно.

– Вы так прекрасны, Надежда.

Она смущенно улыбнулась и принялась рассматривать асфальт под ногами. Я не знал, как продолжить, и, чтобы не дать разговору повиснуть, позволил себе относительно безобидную пошлость.

– Ваш Симферополь напоминает мне оранжерею, в которой произрастают прекраснейшие цветы России.

Получилось на удивление удачно – к моему и Нади удовольствию тема сразу же отыскалась.

– Мы с Валей обе из Ялты, – сказала она.

Я удивился, вернее изобразил удивление. Ведь Кавальери уже говорил о Южном береге Крыма.

– Почему же вы здесь? Ведь там у вас гораздо лучше. Горы, море. Приехали в гости к родственникам?

– Здесь спокойнее. Не бомбят. Ялту бомбят часто.

– Кто?

– Наши, – ответила она и, чуть замешкавшись, поправилась: – То есть русские… красные… советы… рохос.

– Росси, – поправил я. Видимо, Надя хотела сказать по-итальянски, но испанский в ее стране был гораздо популярнее.

Мы медленно пошли по улице. Слово за слово разговор начал клеиться. Я взял ее под руку. Она не стала возражать, хотя зачем-то всё же оглянулась.

Выяснилось, что у нее и у Вали есть родственники в Симферополе, у одной тетка, а у другой дядя (или наоборот). Что сейчас многие перебираются в Симферополь, здесь легче устроиться… и вообще безопаснее. Что в Ялте жил писатель Чехов («Вам нравятся его рассказы? А пьесы?»), и вообще в Крыму перебывало множество русских писателей, композиторов и живописцев. Лев Толстой защищал Севастополь. В Коктебеле жил некий Волошин. В Балаклаве обитал Куприн и какая-то знаменитая украинка по имени Леся. (Надя сказала: «Леся-украинка», – а потом перевела: «Lessja die Ukrainerin».)

К своему стыду, я не знал, кто из великих итальянцев хоть как-то был связан с Крымом. Вспоминался один Гарибальди, который в Крыму не бывал, но выступал за участие Сардинии в осаде Севастополя – поскольку по его, Гарибальди, мнению, это бы возвысило Пьемонт и способствовало объединению Италии. Но в такой своей роли пламенный Джузеппе проигрывал безобидному страдальцу Чехову, и потому я решил воздержаться от упоминания о величайшем уроженце Ниццы. Я даже позабыл про генуэзцев. Надя сама рассказала, что в Балаклаве сохранились руины генуэзской крепости, сильно разрушенной недавним землетрясением, но там сейчас линия фронта.

Мы вошли в небольшой скверик, зеленый и уютный, защищенный от городского шума каштанами, акациями и какими-то другими насаждениями. Разбросанные вдоль дорожек пустые скамейки выглядели крайне соблазнительно, но когда я предложил Надежде посидеть, та покачала головой и указала на двуязычную надпись «Только для немецких солдат». Я махнул рукой: ерунда, нас это не касается, – но она твердо сказала «нет». Я не стал с ней спорить и продолжил прогулку. Мы незаметно перешли на «ты».

– Сколько тебе лет? – задал я вопрос, который бы мог показаться бестактным, если бы не существовавшая между нами внушительная разница в возрасте.

– Уже двадцать.

Я насмешливо переспросил:

– Уже?

Она ответила с присущим ей достоинством:

– Я была в одном учреждении.

– О-о! – протянул я слегка озадаченно, вспоминая намеки Грубера. Из мыслимых учреждений мне представились первым делом мокрые от крови подвалы Винницы, Лубянки и Кремля. Однако я быстро сообразил, что речь идет не об Institution, а об Institut, можно сказать об istituto. Переспросил:

– In einer Hochschule?

– Ja, ja, – закивала она. – Hier, in Simferopol.

Мы слонялись по улицам и скверам около часа. В моей излюбленной манере гулять по чужим городам – постоянно меняя направления, перемещаясь с улицы на улицу, с площади на площадь, из переулка в переулок. В какой-то момент, когда я в очередной раз захотел свернуть и направиться в сторону гремевшей поблизости железной дороги, Надя вдруг резко остановилась и заявила – так же твердо, как тогда, когда отказалась сесть на предназначенную для немцев скамейку:

– Нет, туда я не пойду. Лучше в кино.

Мы как раз оказались неподалеку от кинотеатра – по словам Нади, еще одной достопримечательности Симферополя, поскольку в Ялте кинотеатры не работали.

– В кино? – спросил я ее. И с некоторым опасением показал на афишу, с которой угрожающе глядела зловещая физиономия еврейского плутократа эпохи Просвещения. В том, что это не кто иной, как он, убеждало написанное кириллицей название фильма – «Жид Зюсс». (Славянское слово «жид» я, как уже говорилось, узнал от Зорицы.)

– Если это, то я уже видел.

Похоже, Надя уловила мое нежелание смотреть сей сомнительный Meisterwerk, и оно вызвало ее сочувствие. Она успокаивающе повертела головой.

– Нет, это завтра, сегодня будет это, – и показала на другую афишу, изображавшую широко шагавшего молодого человека в белой шляпе и с улыбкой до ушей. Подпись гласила «Веселые ребята». Я не понял, что она означает, но Надя перевела: – Lustige Kerle.

Название обнадеживало. Афиша была довоенной, и цифры с указанием числа и сеанса на ней уже не раз заклеивались новыми. Тем не менее я спросил (мало ли какие шедевры производил сталинский кинематограф, если даже Чинечитта порой выдавала такое, что хотелось чесаться при просмотре):

– А это, собственно, что?

– Комедия, – улыбнулась она как-то особенно трогательно. – Наша комедия.

– Это интересно, – сказал я безо всякого лукавства.

Как раз был должен начаться сеанс, и я купил билеты. В полутемном зале, куда мы вошли, русских было значительно больше, чем немецких солдат, и это не удивляло, поскольку фильм шел на русском языке. Солдаты сидели кучками, не смешиваясь с туземцами, что-то себе жевали и, пока не погас свет, громко переговаривались. Показанный вначале выпуск «Еженедельного немецкого обозрения» был наисвежайшим, в нем рассказывалось о Керчи. Я вновь увидел знакомый пролив и гору Митридат (еще прошлогодней съемки), а потом уже свежие кадры керченской степи, разбитой техники и колонн бесчисленных военнопленных. Немцы радостно зааплодировали, а Надя шмыгнула носом, как при насморке, и неловко от меня отодвинулась. Но вытянуть ладошку из моей руки я Наде не позволил – и спустя некоторое время вновь сумел привлечь ее к себе.

А потом на экране появился молодой человек с киноафиши и, погоняя коров, принялся распевать маршеобразную и донельзя оптимистическую песню. Я ощутил, как в моей ладони чуть заметно и, видимо, непроизвольно подрагивают в такт музыке Надины пальцы, посмотрел на нее, она на меня, и мы оба улыбнулись. С экрана прозвучало что-то смешное, и люди вокруг рассмеялись, даже немцы. Еще раз улыбнувшись Наде, я заставил себя следить за действием фильма, и хотя мне мало что удавалось понять, смеялся я вместе со всеми, потому что не мог не смеяться, когда смеялась Надя. Мы часто переглядывались, иногда она пыталась мне что-то объяснить – и тогда невольно прижималась ко мне, что вселяло в душу романтика самые радужные надежды.

В целом картина производила впечатление старомодной и банальной, однако обладала наивной прелестью – несмотря на чудовищный монтаж. Звучало много музыки, простенькой, как Надино платье, но веселой и запоминающейся. Юмор сводился к клоунаде, глуповатой, но местами забавной, особенно для человека, последними впечатлениями которого было степное бездорожье, учебные лагеря и движение автоколонн. Побоище между оркестрантами до боли напоминало нечто виденное мною в юности, однако выглядело потешно. Зрители, наверняка смотревшие на это в сотый раз, буквально надрывались от смеха.

Фильм подошел к концу, поползли последние титры. Я поглядел на Надю. Поглядел – и поспешил отвернуться. Мне показалось, она плачет. Я не стал ни о чем ее спрашивать. Тем более что заметил, как дама в ряду перед нами вдруг уронила голову на руки и плечи ее задрожали. Загорелся свет. Опасаясь смотреть на Надю, я растерянно вертел головой по сторонам – и невольно обращал внимание на всхлипывающих женщин.

Повисла тишина. Немцы, глядя перед собой, молча пробирались к выходу. Лишь один, в унтерофицерской фуражке, горделиво пялился на русских и старался держаться викингом, крестоносцем и Дитрихом Бернским в одном лице. Но и он не посмел произнести ни слова, даром что был не один, а в сопровождении подчиненных.

– Пойдем, – прошептала Надя.

Я кивнул и пошел вслед за ней, молча, как немцы. Странная реакция отдельных зрительниц подействовала на меня удручающе.

– Уже поздно, – сказала Надя на улице после долгого молчания. – Мне надо идти домой.

Рядом никого не было, и я попытался ее обнять. С целью поцеловать, разумеется. Она высвободилась и попросила:

– Не надо. Пожалуйста.

Я изобразил частичное раскаяние и прибегнул к одному из бесчестных приемов.

– Понимаю. Я стар для тебя.

– Неправда, – возмутилась она. И я почувствовал – возмутилась искренне.

– Значит, я просто тебе не нравлюсь, – опять надавил я на жалость, осторожно заводя свою руку ей за спину.

– Тоже неправда, – прошептала она чуть слышно и мягким движением вернула мою ладонь в исходное положение. – Ты хороший. Правда, хороший. Не такой…

– И тем не менее я тебе совсем не нужен, – проговорил я голосом, полным тоски.

– Но мы ведь знакомы всего два дня, – нашлась Надежда. – Даже меньше. Сутки.

Она укоризненно посмотрела мне в глаза, и я окончательно удостоверился, что передо мной прекрасная, чудесная, восхитительная, но, увы, до невозможности порядочная девушка. Пребывающая – несмотря на революцию, марксистскую теорию и вероятное членство в коммунистическом союзе молодежи – в плену традиций и предрассудков прошлого столетия. И это тоже по-своему трогало.

– Не сердись, – сказал я. – Я просто хотел тебя поцеловать. Ты очень красивая. Больше не буду.

И тогда она, чуть приподнявшись на носочках, легонько чмокнула меня в щеку. И позволила сделать то же самое мне. А потом сказала:

– Всё. Теперь иди домой.

– Я хотел проводить тебя, – сказал я, вовсе не пытаясь ковать железо. – Тут небезопасно. Патрули.

– Время до комендантского еще есть. Иди домой. Я прошу тебя, Флавио.

И ушла, оставив меня с разбитым вдребезги сердцем. А также в раздумье. Скажем, на тему, что бы могли означать слова «не такой». Она имела в виду – не такой, как все? Но это было неправдой, я не был лучше других мужчин. Не такой, как немцы? Но откуда ей было знать, ни о чем таком мы не говорили. Или я источал какие-то правильные флюиды? Мне сделалось неловко. Я никогда не любил обманывать девушек, тем более таких славных, как Надя.

Я стал обдумывать, что бы ей подарить. Чулками тут было не отделаться. О них вообще следовало забыть как о вещи в данной ситуации совершенно неприличной. Духов было недостаточно, равно как цветов, ресторанов и кафе. Необходимо было завоевать ее душу – или постыдно остаться навеки в друзьях. Возможно, подошли бы книжки, альбомы, репродукции – я видел на улицах стариков-букинистов, пытавшихся заполучить за старые издания хоть какие-нибудь гроши. Но что я понимал в русских книгах и русском искусстве? Стоило посовещаться с Грубером. Если он, конечно, не пребывал в пергидрольных объятиях.

* * *

В понедельник я переселился на квартиру Пьетро. Прощание вышло недолгим и деловитым. Я передал ему отснятые мной пленки, пару пространных статей и крепко пожал загоревшую на крымском солнце руку. Мне не терпелось впервые за месяц странствий обрести свое собственное жилье, ему – покинуть Симферополь, Крым, Россию и Восточную Европу. Наши желания пребывали в полной гармонии.

С Надей в этот день мы встретились случайно. По крайней мере, так мне показалось. Она задумчиво стояла на центральной улице, всё в том же светлом в горошек платье. Я подошел к ней и поздоровался. Ее радость от встречи не выглядела чрезмерной, если вообще было можно говорить о радости. Но я не смутился, зная, что опытный человек всегда в состоянии заставить девушку улыбнуться. Тем более если этот человек – профессиональный литератор.

– Ты никуда не торопишься? – спросил я ее.

Надя пожала плечами.

– Скорее нет. А что?

– Пройдемся?

– Если недолго.

Я пообещал, что прогулка будет наикратчайшей, и постарался сделать всё, чтобы Надя не захотела покидать меня как минимум до комендантского часа. Я уже был близок к цели – она начала оттаивать и несколько раз улыбнулась. Но вдруг на ее лицо набежала тень, а глаза распахнулись, словно она увидела нечто невыносимо страшное.

Я резко обернулся. Ничего экстраординарного на улице не происходило. Редкие прохожие, немецкие солдаты, румынский офицер, татарский полицейский… К тротуару жалась конная коляска, пропускавшая выкрашенный в серо-зеленый свет глухой автофургон. И похоже, дело было как раз в фургоне.

Он ехал очень медленно, сопровождаемый двумя мотоциклами. Один шел спереди, другой катился сзади. Мне показалось, что я уже видел сегодня эту процессию. И сказал об этом Наде. Она кивнула головой, растерянно и испуганно.

– Что это? – спросил я очень тихо, и она так же тихо, почти шепотом ответила:

– Мы называем это «душегубка». «Душа» значит «die Seele», «alma», а «губить», – она заколебалась, подбирая слово, – «töten», может быть… «Matar».

Я ничего не понял и вопросительно посмотрел ей в глаза. Тем временем машина прошла мимо нас, и в этот момент Надя крепко вцепилась мне в руку. Как маленький ребенок, который боится, что взрослый оставит его одного в темноте.

– Там люди, – прошептала она, – и газ. Их возят – чтобы умирали.

Я был поражен. То, о чем говорила Надя, казалась невероятным. Глупым вымыслом, одним из тех, к которым прибегают потерпевшие поражение. С единственной целью – представить своих победителей извергами и монстрами. Мало ли небылиц сочинялось про немцев в четырнадцатом году? Газетные гунны ели фламандских детей, запивая их кровью брабантских девственниц, и в лучшем случае плясали на рояле в сапогах. И мало ли люди Геббельса врали теперь о русских? Но Надя не походила ни на фантазеров, ни на повторявших чужие фантазии попугаев. Я осторожно спросил:

– Откуда ты можешь это знать?

– Все это знают, – сказала она. – Немцы говорили.

– Немцы? Сами? Ты не путаешь?

Она молчала. Я не унимался. И даже схватил ее за плечи.

– Но зачем? Зачем говорили? К чему вся эта демонстрация? Ты можешь ответить?

Ее глаза сделались злыми. Сбросив мои руки, она выкрикнула – шепотом, но все-таки выкрикнула:

– Чтобы помнили. Кто теперь хозяин. Прости, мне нужно идти.

Я не стал напрашиваться в провожатые и остался стоять, молча глядя ей вслед. Присел на скамейку под кустом акации. В голове непрерывно гудело. В ней будто что-то разорвалось, и мне предстояло справиться с последствиями разрыва.

Я никогда не обольщался на чей-либо счет и, будучи военным репортером, видел множество гадких вещей. В Абиссинии, Испании и, конечно, в России – во время путешествия с Грубером. Не видел, так слышал. Но тут, рядом с Надей, в центре города, так откровенно? «Всё это чепуха, – убеждал я себя. – Она славная девушка, но она русская и испытывает психологическую потребность ненавидеть врага. Это ее право, но ты не должен попасться на эту удочку». И словно бы опровергая мои жалкие доводы, вновь показался страшный кортеж. Неторопливый, как и в прошлый раз. Я вглядывался в лица мотоциклистов, но из-за пылезащитных очков-консервов почти ничего не видел. Не в силах подняться с места, я просидел на скамейке целый час. За это время они проехали еще дважды.

Небо стало сереть. Забыв о скором приближении комендантского часа, я побрел наугад – и вышел к месту, где Надя в воскресенье решила повернуть обратно. Я двинулся в том направлении и вскоре узнал причину ее нежелания продолжить путь. По сравнению с газовой машиной причина выглядела тривиальной. Собранная из прямоугольной арматуры виселица, на которой болталось семь трупов. Рядом, с длинной винтовкой в руках, слонялся доброволец-татарин. Бросив взгляд в мою сторону и удостоверившись, что я иностранец (поразительно, но в России каждый с легкостью определял мою неместную принадлежность), доброволец продолжил свой путь. А я, подавив дурноту, взялся выяснять, в чем состояла вина казненных. О ней сообщали таблички на груди. Было довольно светло, и я смог разобрать сделанные крупными русскими буквами надписи. Более краткие и более емкие, чем эпитафия на камне у Фермопил. «Она помогала бандитам», «Коммунист», «Жидовка», «Бандит», «Саботажник». Демонстративность имела, таким образом, воспитательное значение и была призвана дисциплинировать туземцев. Какое воздействие она должна была оказывать на солдат союзных армий, сказать было сложнее. Но вряд ли высшее командование задавалось подобным вопросом. В моей душе шевельнулось неясное и очень тоскливое предчувствие. Пришло, но сразу же ушло – благодарение Богу.

Я развернулся и быстро зашагал к дому Пьетро Кавальери, ставшему отныне моим.

* * *

На следующий день, после поездки в татарскую деревню, Грубер познакомил меня с одним из сотрудников службы безопасности, оберштурмфюрером Фридрихом Листом. Встреча произошла в гостиничном ресторане. Элегантный оберштурмфюрер пришел не один, а с симпатичной блондинкой. Крашенной – однако не столь вульгарно, как Груберова женщина-вамп, и звонко хохотавшей от шуток филолога, остроумие которого возбуждал роскошный бюст, сиявший подобно солнцу из обширного декольте. «Везет же людям!» – посетовал он, когда Лист, пообещав устроить выезд на контрпартизанскую акцию, покинул ресторан, уводя за собою блондинку.

– Вам-то что мешает? Надо всего лишь приложить небольшое усилие, а не довольствоваться тем, что валяется под ногами.

– Это время, Флавио, понимаете, время! – с досадой ответил Грубер. – А я с юности приучен отцом не тратить понапрасну ни минуты. Наука превыше всего. Я ведь даже художественной литературы не читаю. Достоевский и русские писатели не в счет – это моя профессия. Но иногда я умираю от зависти и думаю, не совершаю ли глупость. – Взгляд зондерфюрера стал непривычно грустным. – Однако имейте в виду – возможности офицеров службы безопасности несопоставимы с возможностями скромного пропагандиста. В этом они дадут фору даже художникам, пишущим ню с хорошеньких натурщиц. Бездарные сволочи.

Мне прежде и в голову не приходило, что за черти беснуются в потемках докторской души. Я как мог постарался его утешить, не рискуя давать советов. Потом мы выпили по бокалу шампанского и разошлись. Он в свой в номер – в надежде поймать по пути завалящую горничную, – а я к себе домой. Без надежды и, как оказалось, ошибочно. Грубер бы умер от зависти. И даже Лист – ведь в отношении к нему пышногрудой блондинки не было ни грана бескорыстного чувства. В моем же случае только оно и присутствовало.

Когда я дошел до бывшего дома Пьетро, окончательно и бесповоротно стемнело. В садах затрещали цикады, небо покрыли мириады светил, с гор спустился прохладный ветер, а в душу – легкая грусть. Ни при воскресной, ни тем более при последней встрече с Надеждой мы ни о чем не условились, и пора было свыкнуться с мыслью, что моей девушкой в этом городе будет совсем не Надя. И вопрос еще – будет ли у меня в этом городе девушка. Хорошая девушка, разумеется, а не дешевая горничная или пергидрольная шлюха. Я вздохнул, печально и безнадежно, почти как Грубер.

Тень, неожиданно выступившая из-под густого платана, не напугала меня нисколько. Во-первых, рядом был немецкий патруль (я только что предъявил документы и полученный от Листа особый ночной пропуск). Во-вторых, итальянский репортер никому не был нужен. А в-третьих – силуэт был женский и довольно приятный на вид. Я осторожно – чтоб не заметили с улицы – посветил фонариком и увидел перед собою знакомые ласковые глаза, слегка приоткрытый рот и красивую полную руку, убиравшую прядку со лба.

– Валя? – прошептал я в искреннем изумлении.

Она одарила меня улыбкой и произнесла довольно длинную при ее познаниях в немецком фразу. Если абстрагироваться от речевых неуклюжестей, общий смысл заключался в следующем:

– Флавио, я тебя заждалась. Пригласи меня к себе. Мне холодно и грустно. Уже комендантский час, и мне нельзя идти домой. Estoy cansada y tengo sueño.

Я был растроган, в особенности неожиданной испанской вставкой – красноречивым свидетельством того, что девушка запомнила всё, что рассказал обо мне Кавальери. Ее настроение совпадало с моим, а подобные совпадения душевных камертонов обещают нечто экстраординарное. Но всё же я полюбопытствовал, постаравшись, чтобы голос звучал добродушно:

– Откуда ты знаешь, где я живу? Выследила?

Она хмыкнула.

– Еще чего. Пьетро сказал, что тебя поселят в его квартире.

Конечно же, и как я мог забыть…

– Ты у него бывала?

– Внутри еще нет. No crees?

Я поверил. Охотно и даже с сочувствием к предшественнику. Похоже, горькие мысли о войне лишили Пьетро последних сил и стремления к личному счастью.

Я достал из кармана ключ и пропустил Валентину вперед. Как заговорщики, стараясь не шуметь, мы пробрались по узкому коридорчику и оказались у моей двери.

– Заходи, – шепнул я ей на ухо. И невольно задрожал от аромата духов, недорогих, но подобранных умело и со вкусом. Естественным следствием моего возбуждения, едва мы переступили порог, стали жаркие объятия и серия длительных поцелуев. Инициатива принадлежала мне, но разумных возражений у Вали не отыскалось.

Квартирка ей понравилась. Усевшись после поцелуев в кресло, она с интересом обвела глазами набитые книгами полки, массивный письменный стол, лампу с зеленым абажуром, широкий раскрытый диван и плотные шторы, которые я тщательно задернул, прежде чем зажечь неяркий свет. Потом она встала и заглянула в ванную. Проверила, есть ли вода, и осталась довольна. На кухню не пошла – та была общей, а выходить в коридор Вале совсем не хотелось.

Пока она бродила по жилищу, я проворно достал из чемодана кое-какие вещички, купленные накануне у одного интенданта. Купленные просто так, на всякий случай, без всякой задней и конкретной мысли. Увидев чулки и флакон с туалетной водой, Валя не стала выражать восхищения. Отказываться, впрочем, тоже. Лишь вздохнула и порассуждала вслух.

– А что поделаешь, Флавио? Жить как-то надо. Не зря же мы в школе немецкий учили. Жизненный опыт опять же.

Потом повернулась ко мне спиной и попросила:

– Расстегни, пожалуйста. Только не думай, что я из-за подарков. Ты мне на самом деле нравишься. И Надя про тебя хорошо говорила. Yo te quiero. Ein bisschen.

Деликатно перебирая пальцами, я занялся Валиной блузкой. Было чертовски приятно вновь ощутить себя галантным кавалером, сумевшим к тому же понравиться само́й неприступной Наде. Что же касается Валиного хохдойча, я быстро к нему привык и вскоре стал воспринимать ее фразы как нечто вполне законченное, словно бы мое подсознание подрядилось на роль литературного редактора. Однако упоминание о Lebenserfahrung меня развеселило.

– У тебя богатый словарь, – проговорил я, помогая ей справиться с бюстгальтером, которому на самом деле было что поддерживать. – Жизненный опыт…

Она улыбнулась и, ступая как балерина, вышла из упавшей прямо на пол юбки. Я поспешил поднять ее с паркета и положить на стул, рядом с блузкой и лифчиком. Валя же рассудительно заметила:

– Жизненный опыт нужен. А вот это, пожалуй, нет.

После чего, блаженно ойкнув, упала спиной на диван и, слегка приподняв в полусгибе красивые сильные ноги, освободилась от шелковых трусиков. Задумчиво подержала их в руках, потом изящным жестом раскрутила над головой и грациозно отбросила в сторону. Вышло эффектно, во всяком случае для меня, имевшего некоторое представление о летных качествах разных объектов и женских навыках в данной области.

Описавши в воздухе дугу, интимнейший предмет мягко опустился на лампу, сообщив и без того неяркому освещению дополнительную интимность. А Валя откинулась на подушки и дала разъяснение по поводу словарного запаса.

– Это мне Надька сказала, она у нас отличницей была. А жизненный опыт – вещь хорошая. Хоть что-то с вас иметь, если уж к нам приперлись.

Строго говоря, она употребила нейтральное «gekommen», однако я услышал именно «приперлись» – интонация сомнений не оставляла. Но так или иначе, суждение Вали показалось мне резонным, и я без долгих разговоров подарил ей всё, что мог. И получил взамен совсем не мало.

* * *

Поутру Валентина в восторге плескалась в ванной. Горячей воды, разумеется, не было, но холодная оказалась не столь уж холодной, а они с Надей купались в море до поздней осени.

– Мы были физкультурницы, las deportistas, – объяснила она через дверь. – Понимаешь? У вас в Италии много физкультурниц?

– Хватает, – ответил я, вспоминая Елену с ее пристрастием к горным курортам, австрийцам и швейцарцам. Во время моих первых командировок, еще до Тарди.

– Какие виды спорта?

– Всякие. Лыжницы, например. А у тебя какой был?

– Легкая атлетика. Но я больше танцевать люблю, bailar. Потому что люблю, и чтобы ножки были красивые. Te gustan mis piernas?

– О-о! – простонал я, не в силах выразить восторга.

– А физкультурников у вас много?

– А я, по-твоему, не физкультурник? – ответил я, подумав, однако, про дуче и про то, как его обозвал Кавальери.

– Еще какой! – рассмеялась она, выходя из ванной в комнату. Обнаженная и величественная, как эллинская богиня физической культуры. С влажными растрепанными волосами и серебрящимися каплями на теле. – Я утром тоже красивая?

Я снова что-то простонал. Чувствуя, что еще немного – и я разучусь высказывать мысли и стану говорить на любом наречии хуже, чем Валя на языке Фейербаха и Лойолы. Она же, приоткрыв дверцу шкафа, занялась изучением книжных фондов.

– Тут и немецкие есть, Флавио. Сможешь читать в свободное время.

– Вряд ли оно найдется.

– А эта на французском вроде бы.

Она передала мне книжку в синем переплете.

– Верно, – ответил я, бросив взгляд на титульный лист. – Вольтер, «Орлеанская девственница». Прямо про нас с тобой.

– А эта? Итальянская?

– Итальянская. Надо же, де Амичис… «Ieri sera è morto Garibaldi. Sai chi era?»

– Кто-то умный жил. Смотри – тут знак. – Она показала мне раскрытый том с фиолетовым экслибрисом. – И тут такой же, – удивленно пробормотала она. – И тут. Слушай, я знаю, чья это квартира!

– Чья? – обеспокоился я, в общем-то полагавший, что в настоящее время квартира является моей. Валя бережно положила книгу на стол и взяла со стула одежду.

– Я знала этого человека. Доцент Виткевич. Он работал в Надькином институте и умер зимой. От голода.

Я сочувственно вздохнул. Помочь кому-либо я был не в состоянии. Валя озабоченно забралась с ногами в кресло и слегка прикрылась юбочкой. Было видно – она расстроена.

– Его звали на службу в управу. А он отказался. Потому и голодал. Comprendes?

Я вздохнул опять и решил никуда не ходить до обеда. Оставлять Валю одну и тем более выставлять ее на улицу было бы откровенным свинством.

Мы позавтракали тем немногим, что нашлось в моей дорожной сумке, а потом опять лежали на диване и вели неспешный разговор. О Крыме, Симферополе и Ялте, о Пьетро Кавальери, Наде Лазаревой и неизвестной мне Любови Фисанович, расстрелянной немцами в прошлом году и зарытой во рву на окраине города. И снова о Наде, к которой Валентина относилась почтительно, но не без юмора.

– Надька, она такая… У нее папа – моряк. Он ее ноги морским узлом завязал, а как развязать – не объяснил. А моя мамочка – портниха. Связала мне ножки бантиком, дерни, донечка, за кончик, он и развяжется.

– Так это ты, выходит, дернула? А я-то думал, я.

– Мы вместе, – согласилась она и ловко перекатилась на другой конец дивана. Мелькнул очаровательный треугольник.

Вот оно, счастье усталого воина, подумалось мне в тот момент. Что тебе еще надобно, Флавио Росси? Вот она, прямо перед тобою, хорошая, милая, добрая девочка. Синие глазки исполнены нежности, бедра готовы открыться навстречу, два полушария дышат любовью – и всё это для тебя. И этот припухший безудержный ротик, и рука, что опять теребит белокурую прядку, и сияющий нежным бесстыдством живот, и внизу чуть взлохмаченный островок. А застывшая на дне этих глазок печаль – так стоит ли думать об этом? Ведь тебе порой тоже бывает грустно и даже бывает страшно. А если двум славным людям становится страшно и грустно, им следует друг другу помогать.

– Потрогай меня, – сказала мне Валя. – Девочек надо трогать.

Я прикоснулся пальцами к теплому шелку и, задохнувшись от нахлынувшего счастья, вновь поддался непреодолимой силе.

– Ты у меня, Флавечка, зверь, – сказала Валя спустя примерно полчаса. – Красивый и волосатый, совсем как грузин.

– Почему грузин? – спросил я в недоумении. Сравнение было странным и, мягко говоря, неожиданным. Не хотела ли Валя сказать, что я чем-то похож на Сталина? Причина оказалась иной. Я сам бы ни за что не догадался, Грубер бы, подозреваю, тоже.

– А они у нас самые красавчики, – сказала Валя с мечтательной ноткой в голосе. – Южные, смелые, денег не считают, прямо как ваши. Только они азиаты, а ты европеец.

И, положив мне головку на грудь (волосатость которой представлялась ей достоинством), Валя быстро уснула. А я еще долго глядел в потолок. В раздумье о войне и мире, о сладком бремени белого человека и гордом счастье называться европейцем.

Тишина. Младший сержант Волошина

Красноармеец Аверин

Двадцатые числа мая 1942 года, седьмой месяц обороны Севастополя

Дни проносились со скоростью, я бы сказал, «Мессершмиттов», меняя всё вокруг до неузнаваемости. Менее двух месяцев прошло после прибытия в запасной, а казалось, будто и не было никогда другой жизни – без портянок и обмоток, винтовки и каски, подсумков и вещмешка. Меньше недели я пробыл на речке Бельбек – и уже с трудом верилось, что можно прожить без пыли и пота, кирки и лопаты, свирепого солнца над головой и голоса старшины Зильбера. И что не только в окопах полного профиля можно передвигаться не сгибаясь в три погибели, а лишь наклоняя голову.

В моей жизни появлялись новые люди, а кто-то навсегда исчезал или на время терялся. И я почти не вспоминал о тех, кого не было рядом, и мало что знал о тех, кто рядом был. Например, о Шевченко, в первый же день спасшем меня от глупой, по собственной моей дурости, смерти. Или о том же Зильбере.

* * *

В один из дней тяжело ранило осколками разорвавшегося над траншеей снаряда и в придачу засыпало землей военкома Зализняка.

Я увидел комиссара вечером. Меня вызвали к Бергману для тех самых бумажных дел, о которых говорил Зализняк. Недавно миной убило батарейного писаря, и в канцелярии скопилась писанина. Нужно было провести регистрацию прибывшего пополнения (то есть нас самих), оформить заказ на котловое довольствие и заполнить кучу других бумаг. Мне объяснили, как это делается, и оставили в закутке при блиндаже командира батареи.

Кроме телефониста, сидевшего с аппаратом в другом закутке, никого там больше не было. Так мне показалось поначалу. Что совсем рядом лежит Зализняк, мне в голову не пришло. Пока не появились Бергман и Сергеев.

С ними была незнакомая девушка, как я понял, из полковой санчасти (батарейного санинструктора Гошу Семашко я знал), а вместе с нею два немолодых, но здоровых санитара-носильщика. Санитары остались у входа, девушка, открывая на ходу медицинскую сумку, уверенно прошла за командирами. Я успел ее разглядеть, и она показалась мне красивой – несмотря на шаровары, которые и на мужчинах нередко выглядели по-уродски. Коротко подстриженные волосы были темными, нос немножко клювиком. В темно-зеленых петлицах тускло поблескивали треугольнички младшего сержанта. Я давно не видел женщины, но подумал совсем не о том, о чем был должен подумать мужчина. Посетившая меня мысль была на редкость идиотской: куда же она, бедная, по нужде-то бегает, неужели тоже, как мы…

– Вот, отправляюсь на отдых, – услышал я голос комиссара. – В самое неподходящее время. Понимаете, хлопцы-запорожцы?

– Понимаем, Федор Игнатьевич.

Я осторожно заглянул в окошко, проделанное в стенке, отделявшей «канцелярию» от главной части блиндажа, и увидел лежавшего на деревянном топчане военкома, возле которого сидела девушка. Сергеев стоял рядом с нею, Бергман устроился за грубо сколоченным из некрашеных досок столом.

Было видно – комиссару худо. Его лицо то и дело искажала боль, дыхание становилось прерывистым. Но он держался. Закончив говорить о делах, принялся балагурить.

– Вам вредно разговаривать, товарищ старший политрук, – сказала девушка.

Тот не согласился.

– А чем мне еще прикажешь заниматься? Дело мое такое, комиссарское, языком чесать. Правда ведь, Бергман?

– Правда, правда, – вздохнул капитан, – но Маринку слушай. За медицину она лучше знает.

Тут комиссар заметил меня. Выдавил улыбку.

– И ты здесь. А мне… не повезло. Ничего, оклемаюсь. Вот таким образом.

Девушка метнула на меня не самый приветливый взгляд. Я растерянно кивнул и нырнул обратно в тень. Зализняк опять обратился к командирам:

– Одних вас оставляю. Скорее бы уж Некрасов вернулся.

Младший политрук Некрасов был политруком нашей роты и находился в госпитале по причине нетяжелого ранения. Шевченко говорил, что парень он толковый, хотя и немного нервный, но что значит «нервный», не объяснял.

Когда санитары унесли комиссара и девушка – младший сержант удалилась, Бергман через окошко заглянул ко мне.

– Всё закончил?

– Так точно.

– Как служба?

– Хорошо.

– Жалобы имеются?

– Никак нет.

Сергеев не обошелся без замечания.

– Ты где, боец, по-старорежимному отвечать научился?

Я не стал объяснять, что от мертвого уже Рябчикова.

– Не знаю, товарищ старший лейтенант. Как учили.

– Слава богу, не «не могу знать», – усмехнулся Сергеев. – Ладно, если все сделал, дуй к своим, там сейчас Лукьяненко паек раздает. Не возражаешь, комбат?

Комбат не возражал.

* * *

Старшина нашей роты Лукьяненко был мужиком до крайности вредным. «Мужиком» в дореволюционном смысле слова, то есть деревенским жителем. При этом хитрым, прижимистым и сильно недолюбливавшим городских. Мне довелось однажды столкнуться с его предрассудками, но тогда я был в коллективе и рядом со мной был Шевченко. Теперь малоприятный разговор произошел с глазу на глаз.

Когда я появился рядом, старшина уже закончил выдачу и, завидев меня, в резкой форме проявил недовольство. Впившись в мое лицо небольшими и злобными глазками, скрипучим голосом проговорил:

– Где шляешься, как там тебя?

– У комбата был. Писал. Только что отпустили.

– Писатель… Не опи́сался еще? Пролез ведь, гаденыш, втерся в доверие. Попадешься мне как-нибудь. Пшел к своим, получили на тебя давно.

От его жуткого сельского говора сделалось тошно, но виду я не подал. Спросил: «Разрешите идти?» – и отправился в отделение. Вид у меня был расстроенный. Шевченко сразу понял почему.

– Имел приятный разговор с Лукой? Вот козлище – ведь дождался тебя, проявил принципиальность. На, жуй.

Он пододвинул мне котелок с разведенным в воде концентратом из пшенки. Вытащив ложку, я принялся уныло жевать.

Лукой они с Зильбером за глаза называли Лукьяненко. Старовольский именовал старшину еще смешнее – Лукианенко, сильнейшим образом напирая на «иа». Старшине это, похоже, нравилось. Вероятно, он считал – так принято среди «образованных», поскольку звучало не по-деревенски. Хоть не любил городских, а всё же было приятно.

«Не вздумай при нем ничего сказать», – предупредил меня Шевченко несколько дней назад, когда я впервые увидел долговязую и жилистую фигуру со старшинской «пилой» в петлице и подозрительным выражением в маленьких узких глазах.

«Чего именно?»

«Всего. И вообще держись от него подальше».

Я и держался. Зато с Лукьяненко быстро снюхался Мухин, нашедший в старшине замену Рябчикову. «Хотел бы я знать, какие есть промежду них гешефты», – хмуро прокомментировал их взаимное расположение Зильбер и постарался сделать так, чтобы наш «шмаровоз» пореже встречался с «Лукой». Благо работы хватало всегда, у нас своей, у «Лукианенко» своей.

Все еще злой на старшину, я ел пшенку и перебирал в уме своих начальников, выстраивая некую феодальную лестницу. К концу недели я знал их всех и почти со всеми так или иначе познакомился. Бергман командовал батареей. К ней была придана стрелковая рота Сергеева, когда-то состоявшая сплошь из моряков, но теперь на четыре пятых разбавленная обычной пехотой. С нами взаимодействовали минометный, бронебойный и пулеметный взводы. Всё это называлось опорным пунктом, образуя целый батальон – или дивизион, как говорили в артиллерии. Начальником над ним стоял всё тот же Бергман. Военкомом батареи числился Зализняк, политруком моей роты – временно отсутствовавший Некрасов. Бергман подчинялся командиру полка, подполковнику, и командиру дивизии, полковнику. На нашем первом взводе стоял Старовольский, его помощником был Зильбер. Хозяйством роты ведал Лукьяненко. Он же временно командовал вторым взводом. Других взводов в нашей роте не имелось, и капитан Бергман насмешливо называл нас полуротой – такое подразделение существовало когда-то в царской армии. Самым непосредственным моим начальником был старший краснофлотец Шевченко.

– Михаил, ты давно командиром отделения? – побеспокоил я Мишку, в состоянии глубокой задумчивости жевавшего концентрат, вещь питательную, но не самую вкусную.

– С тех пор как вы здесь появились, – ответил тот. – Правда, у меня старшинского звания нет. Присвоить не успели.

– Почему? Долго оформить, что ли?

– Писаря ранило, бумагу в полк не отослали. Так что теперь моя карьера от тебя зависит. Ну и от Старовольского с Сергеевым, как бы не позабыли. Они ведь люди занятые.

* * *

Хорошие отношения с Лукой не спасли Мухина от новой жестокой обиды. Случилось это на следующий день, когда мы, переждав вечерний минометный обстрел, возвращались в свое расположение с работ по углублению траншей в первой линии обороны. Пока мы там трудились, с немецкого самолета раскидали листовки. Как водится, с предложением не проливать кровь за комиссаров с жидами и добровольно переходить на сторону победоносного рейха. Я слышал о таких бумажках и раньше, но своими глазами видел в первый раз. Невзирая на строгий запрет, их поднимали – прикидывали, не сгодятся ли на самокрутки. Но бумага была слишком грубой. Мухин высказался, что может хоть на подтирку сойдет. Пимокаткин усомнился: «А вдруг они того, отравленные?» – на что Шевченко ответил: «Намазаны ядом свирепой ливонской гадюки. Действует, попадая в кровь. Если нет геморроя, будешь жить». – «По мне, так лучше травкой», – состорожничал Пимокаткин.

На обратном пути, когда мы медленно перебирались по ходам сообщения, зашел негромкий разговор о пленных, о перебежчиках и о том, как с ними обращаются немцы. По всему выходило, что обращаются хуже некуда, но добровольные переходы тем не менее случаются, находятся людишки, и не только среди бывших кулаков и вредителей. За иным порой и поглядывать нужно, бывали такие случаи. Тут-то Мухин и пошутил на свою голову.

– Кто у нас здесь самый надежный, – ухмыльнулся он, – так это товарищ Пинский. С его стриженым хреном в плен точно попадать не стоит.

Пинский, обычно тихий и молчаливый, смолчал и на этот раз, только наклонил ниже голову, обиженно пряча глаза. Костаки тоже промолчал, но промолчал по-своему. Без слов, почти не оборачиваясь, врезал Мухину в лицо кулаком. Тот, поперхнувшись, свалился на дно окопа и в ярости прошипел:

– Ты чё, совсем рамсы попутал, пиндос сраный?

Вскочил и кинулся на Константина. Но тут же был сбит на землю новым ударом. На этот раз полученным от Шевченко, что оказалось для Мухина не меньшей неожиданностью. Ладно бы Зильбер, но Зильбера-то рядом не было.

– За что? – просвистел он сквозь зубы.

– За фашистскую пропаганду, – злобным шепотом бросил Мишка. – Понял, урка недоделанная?

Мухину, оскорбленному до последней крайности, только и осталось, что пробурчать – тихо, чтобы слышал только я:

– Фраера позорные… Правда, Леха?

Нашел у кого сочувствия искать.

В этот раз вместе с нами был Сергеев, шел себе впереди, погруженный в свои командирские мысли. Заслышав неподобающий шум, вернулся и резко спросил:

– Шевченко, что там у тебя?

Михаил попытался замять инцидент.

– Все в порядке, товарищ старший лейтенант.

Сергеев не поверил и, ткнув пальцем в Мухина, приказал:

– Ко мне!

Мухин подбежал чуть ли не рысцой и в несвойственной ему манере доложился:

– По вашему приказанию прибыл, товарищ ста…

Не дослушав до конца, Сергеев взял его за грудки и, прижав к стене траншеи, прочел короткое дисциплинарное наставление, завершив его следующими словами:

– И запомни, морда уголовная, здесь фраеров нету. И блатных нету тоже. Здесь все солдаты – и ты среди них пока самый распоследний. Будешь выкобениваться – придушу своими руками. А чтоб не сомневался, получи для профилактики.

И раза два, с виду легонько, встряхнул бытовика, аккуратно приложив того спиной о земляную стенку. На лице у Мухина застыло удивление – откуда старший лейтенант узнал про фраеров? Не мог же услышать на таком расстоянии. А я обратил внимание на кое-что выпавшее из его кармана при вторичном падении. Поднял и в свете взлетевшей в небо красноватой ракеты удостоверился – мой ножик. Тот самый, что пропал месяц назад.

– Слушай, друг, – сказал я Мухину, когда старший лейтенант отошел и мы, отстав от прочих, остались наедине, – где-то я уже встречал этот предмет.

– Нравится – бери, – предложил с готовностью Мухин. И, размазывая по физиономии сопли и грязь, побрел следом за мною, то и дело спотыкаясь в темноте и вполголоса чертыхаясь.

Так, под тихую брань Мухина, пение кузнечиков и редкий треск немецких пулеметов, я в очередной раз убедился – для исправления людей порою нужно совсем немного. Но характер такое исправление, как правило, имеет временный, и забывать об этом не следует никогда.

И еще я подумал – надо бы спросить у младшего лейтенанта, кто такие пиндосы.

Тишина. Человек по имени Земскис

Старший лейтенант флота Сергеев

27-28 мая 1942 года, двести десятый и двести одиннадцатый день обороны Севастополя

Ничего еще не началось, а мы за один день потеряли двух людей. Из числа самых нужных, сколь бы несправедливо ни звучали такие слова по отношению к другим. Сначала ранили Семашко. Не сильно – но батарея осталась без санинструктора, знающего, опытного, да еще с подходящей фамилией. А спустя час засыпало Игнатыча – и мы оказались без комиссара. Теперь вся надежда была на скорое возвращение Некрасова. Так я думал. Но оказалось – ошибался.

– Можешь себя и меня поздравить, – сказал мне Бергман, когда я, побывав с отделением Шевченко на одной из ближних наблюдательных точек, завернул перед сном к нему в блиндаж.

– С чем еще? – спросил я с опаской, поскольку радости в голосе комбата не услышал. У меня и самого настроение было не очень – пришлось провести воспитательную работу с одним неприятным товарищем из третьего взвода. А от работы такого рода я удовольствия не испытывал, скорее наоборот.

– Человека нам нового присылают вместо Игнатыча. Большого и важного. Целого батальонного комиссара. Представляешь?

Я слегка присвистнул. Политотдел разбрасывался кадрами. Целый батальонный комиссар, почитай – майор, на четыре полковые пушки и роту пехоты на самом почти на переднем крае – это была серьезная жертва. Правда, Бергман тут же уточнил, что этот батальонный комиссар уже не батальонный комиссар. Поскольку понижен в звании. Хотя и не сильно, всего на одну ступень – до старшего политрука.

– И зовут его Земскис, – добавил он, помня о моей коллекции не вполне обычных имен.

Имя старшего политрука меня тронуло меньше всего. Тем представителям Красной Армии, Красного Флота и государственной безопасности, кого я когда-то внес в свой реестр, Земскис конкуренции составить не мог. Сейчас у меня в роте имелся таинственный Пимокаткин. Я лично знал капитана Хренова. Один начальник особого отдела именовался Ярилов, а помощником его был Дамскер – как хотите, так и трактуйте. После успехов колхозного строительства меня бы не удивила и Гертруда Свиноматкина. «Земскис» на общем фоне звучало вполне пристойно, не хуже Бергмана или Сергеева. Бергман клялся, что до войны был у него в батарее младший сержант Тугодрищенко, которого начштаба дивизиона за глаза называл ходячим парадоксом. Но похоже, комбат заливал.

Я задал вопрос по существу:

– Знаешь про него что-нибудь?

Бергман ответил не сразу.

– Разное говорят. Во-первых, красный латышский стрелок, партработник, имеет правительственные награды. Служил в агитотделе политуправления Южного, а потом Крымского фронта. Это, так сказать, плюс.

Я что-то промычал. Безо всякого энтузиазма. Больно уж высокого полета птица для нашего скромного опорного пункта.

– Но, – Бергман поднял указательный палец и ухмыльнулся в усы, – как бы выразился «по-гусски» мой сосед Наум Самуилович Гопман, на все плюса есть свои минуса. По слухам, этот Земскис редкостный мудак и ухо надо держать с ним востро. Понял? Опять же в звании понижен. За что? Может, под раздачу попал после Керчи. А может, другое.

Я кивнул. Мудаков в Красной Армии и на Красном Флоте хватало всегда. Как в любой другой армии, любом другом флоте и во всяких иных местах.

Бергман, по-прежнему безрадостно, продолжал:

– Вероятно, его просто сплавили в СОР, так сказать, на перевоспитание в боевых условиях. И теперь, вполне возможно, он займется перевоспитанием батареи и роты. Чтобы вернуть свое высокое звание и восстановить порушенную честь. Понял?

Я вновь равнодушно кивнул. Воспитателей я не боялся.

– Так что постарайся произвести на него должное впечатление. Я со своей стороны постараюсь тоже. Чтобы товарищ Земскис начальство понапрасну не беспокоил и от работы не отрывал. Но воли ему давать не следует, а то он всех замучит. Будем учиться дипломатии.

– Заняться нам больше тут нечем.

– Такова наша тяжкая доля. Кстати, привет тебе от Зализняка. Пришел в себя. Может, на Кавказ отправят.

– С этого бы и начал, – ответил я. – А то Земскис, Земскис. Нам тут что Земскис, что Небескис. Хотя если мудак, то что – другого места для него не нашли?

– А кому он на хер нужен? Все, кто мог, от него отбрыкались, а дальше нас его ссылать уже некуда. Разве что к немцам – Геббельса разоблачать.

* * *

Следующий день был вполне обычным. С ружейно-пулеметным и артиллерийско-минометным огнем по нашим окопам и обстрелом порта из тяжелой артиллерии. Кроме того, город ночью бомбила авиация. Моя рота с утра копошилась в земле, охранение вело ответный огонь в немецкую сторону.

Ближе к вечеру к нам наведалась целая делегация. Комиссар полка батальонный комиссар Ханевич, начарт полка капитан Лукашов и наш полковой особист, сержант госбезопасности Котиков с автоматом Дегтярева на груди. Вместе с ними прибыл новый комиссар батареи, тот самый пресловутый Земскис. По случаю визита высоких гостей меня со Старовольским, командирами огневых взводов, взвода управления, а также комвзводами минометчиков, бронебойщиков и пулеметчиков вызвали к Бергману, где и состоялась встреча с нашим новым боевым товарищем.

Я бы не сказал, что Земскис с первого же взгляда произвел на меня плохое впечатление. Скорее наоборот – вполне представительный мужчина, лет сорока, с сединой в волосах, подтянутый и аккуратный, в еще не мятой гимнастерке. С комиссарскими звездами на рукавах и шпалами в петлицах. Может, и не мудак вовсе, подумалось мне, когда мы жали друг другу руки. Мало ли чего могут люди наговорить. Я знал лейтенанта, о котором шептались, что он неисправимый трус, – пока тот не погиб, в одиночку с пулеметом прикрывая отход подразделения.

– Водички выпить дашь? – спросил у Бергмана Ханевич.

Комбат развел руками.

– Еще не подвезли. Шампанское будете? У меня холодное, храню для торжественных случаев. По-моему, в самый раз.

Комиссара полка передернуло, и не так чтобы совсем притворно.

– Я после войны на эту гадость еще пять лет смотреть не смогу.

Мы рассмеялись, только Земскис не понял юмора. Еще поймет, если жив останется, подумалось мне.

Мы посидели над картами, уточнили обстановку. Фланги, соседи, связь, ориентиры, боевая подготовка расчетов и пехотных подразделений. Потом начарт Лукашов, серьезный как никогда и даже слегка взволнованный, произнес небольшую, но крайне содержательную речь.

– Товарищи командиры и комиссары! – начал он. – После… разгрома Крымфронта обстановка вокруг СОРа серьезно обострилась. Нет сомнений, что вскоре фашисты атакуют главную базу. Положение трудное. В частях некомплект, боезапас ограничен.

Мы это прекрасно знали и без него, но всё равно стало немножко не по себе. Одно дело думать самим и другое – удостовериться, что наверху думают так же. А значит, нет каких-то неведомых тебе резервов и непредусмотренных тобой возможностей. И вся надежда лишь на то, что удастся выстоять наличными силами. И с наличным боекомплектом. Именно об этом Лукашовым было сказано далее.

– Да, положение трудное. Но если удастся сдержать первый натиск, то немецкое наступление выдохнется, как это было в декабре и январе.

Разумеется, если сдержим, выдохнется – кто бы сомневался. Но боезапас есть боезапас, а с его пополнением последние месяцы дело обстояло гораздо хуже, чем раньше. Лукашов не стал говорить, где остались наши боеприпасы, но и так было ясно – их сожрал более перспективный, с чьей-то точки зрения, Крымский фронт, и все неизрасходованное в боях попало теперь в руки к немцам.

После того как Лукашов окончил, а окончил он скорее за здравие, комиссар полка Ханевич ознакомил нас с директивой недавно сформированного Северо-Кавказского фронта, в подчинение которому был передан оборонительный район. Директива была приятной во всех отношениях, ничем не хуже известной дамы.

В первом ее пункте сообщалось, что с 20 мая противником ведется интенсивная переброска сил к Севастополю. По данным разведки – четырех пехотных, одной танковой и одной легкой пехотной дивизии. Понятное дело, из-под Керчи, и об этом мы тоже могли догадаться сами. Второй пункт звучал успокаивающе: Севастопольский оборонительный район имеет прочную систему обороны, могущую противостоять любому наступлению противника. Так и было. От себя я бы мог добавить, что не далее как сегодня мы ее, систему обороны, совершенствовали и тем же самым будем заниматься завтра.

Затем шли три пункта приказа, один решительнее другого. С особенным чувством, слегка волнуясь и от этого волнения произнося мягкое «ре» как «рэ», Ханевич прочел первый:

– Предупредить весь командный, начальствующий, красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на Кавказский берег не будет.

Прочел и выразительно посмотрел. Как будто бы кто из присутствовавших стремился попасть на Кавказский берег. Но звучало тревожно. Второй пункт непосредственно нас не касался. Речь шла о необходимости создания армейского резерва и резервов в секторах для нанесения мощных контрударов. Зато третий (и последний) снова был по нашу душу, и комиссар опять прочел его с чувством:

– В борьбе против паникеров и трусов не останавливаться перед самыми решительными мерами. Подписано: Буденный, Исаков, Захаров. Уяснили?

– Уяснили, – не стал разводить турусы на колесах Бергман. – Наше дело маленькое – стоять и не уходить. Стояли в декабре, постоим и сейчас.

– Ну и славненько, – заключил батальонный комиссар, складывая бумажку и засовывая ее в полевую сумку. Видно было, однако, что у него на душе поскребывают кошки. Как и у начарта. И то сказать – отразили в декабре – январе. Но тогда, перед Новым годом, был десант в Феодосии и Керчи.

И тут подал голос Земскис. Мягко и словно бы извиняясь перед старшим по званию, бывший батальонный комиссар заметил:

– Я думаю, товарищи, нам не стоит поддаваться паническим настроениям. И что за выражения такие – «разгром Крымфронта»? С политической точки зрения недопустимые выражения. Мы ведь с вами в Красной Армии.

Он подчеркнул слово «красной», шут его знает зачем. Лукашов был явно задет его словами и, недовольно поморщившись, сразу же взял быка за рога.

– Тут, товарищ старший политрук, – ответил он, подчеркнув, в свою очередь, слово «политрук», – никто не паникует. Мы обсуждаем сугубо военные стороны создавшегося положения. Правильно, товарищи?

Мы все закивали, в том числе сержант госбезопасности Котиков – тощий, бледный юноша в очочках, хороший тем, что не лез не в свои дела, а занимался с немногими приданными ему бойцами боевой подготовкой и очень хорошо стрелял из автомата. Он с самого начала своей службы в полку сообразил что к чему, и когда писал, писал по существу. Мы это знали – не потому, что он знакомил нас со своими сочинениями – вещь заведомо невозможная, – а потому, что в полку не случалось неприятных неожиданностей, да и вообще присутствия в нем особого отдела особенно не ощущалось. (У нас с излишней бдительностью было поспокойнее, а вот про Крымфронт доводилось слышать пакостные вещи. Расстрел как мера пресечения, воспитания и психологического воздействия. Вот и воюй с немцем после такой педагогики. Петров, конечно, тоже крут, однако с ума не сходит.)

– И всё же… – попытался продолжить дискуссию Земскис. Ханевич его остановил.

– Мы знакомы уже с вашей точкой зрения, Мартын Оттович. Однако в узком кругу можем себе позволить называть вещи своими именами. Не впадая при этом в панику. Верно, товарищи?

Мы снова согласно кивнули. Начарт поставил задачи на ближайшие дни. Земскис больше не вмешивался, и слава богу. Хотя и мог бы проявить побольше интереса, а не гордо сидеть в углу за коптилкой. Зализняк на его месте намотал бы всё на ус, да еще предложил бы что-нибудь дельное. От Земскиса, конечно, как от человека нового и далекого от артиллерии, предложений ожидать не приходилось, но всё, о чем шла речь, касалось его не в меньшей степени, чем прочих. А он даже в карту не заглянул, и это был нехороший признак.

* * *

Наше знакомство с Земскисом продолжилось после ухода начарта и комиссара полка (за ними следом ушли командиры артиллеристов, бронебойщиков, минометчиков и пулеметчиков; Старовольский тоже порывался удалиться, но я его задержал – мне не хотелось возвращаться одному). Как раз принесли воду и вечернюю овсянку. В дополнение Бергман достал шампанское, а комиссар извлек из чемоданчика бутерброды с сухой колбасой, которые, после некоторого колебания, вероятно вызванного прирожденной стеснительностью, предложил отведать и нам.

– Вы очень хорошо и капитально устроились, – сказал он, внимательно оглядев блиндаж. Неясно, чего было больше в этом замечании – одобрения наших фортификационных усилий или намека непонятно на что.

– Время у нас было, – ответил Бергман. – Мы вам позиции покажем, еще не то увидите.

Он некоторое время подождал ответа, но Земскис не отозвался. Засунул в рот остатки бутерброда и сразу же взялся за новый. Дожевав, пояснил:

– Я имею сегодня нечеловеческий аппетит. Ничего не ел с утра.

– Такое бывает часто, – улыбнулся военкому Бергман. – Полагаю, можно выпить за знакомство?

Комиссар покосился на шампанское. Этаким понимающим взглядом. Дескать, вот оно то, чего и следовало ожидать. Однако кивнул и продублировал Бергмана:

– Я думаю, нам можно выпить за знакомство.

Мы и выпили. Старовольский с явным удовольствием, комиссар с неявным. Очень сдержанный оказался человек. Бергман даже крякнул, чтобы его подзадорить. Но тот лишь взглянул на него, а потом на меня.

Первая бутылка ушла, но разговор никак не клеился. Бергман извлек еще одну, из неприкосновенного запаса, однако лишь ближе к ее концу комиссар вдруг проявил интерес – к младшему лейтенанту, который, прикрыв глаза, на минуту о чем-то задумался. Это было, к слову, наше первое совместное распитие с момента его появления на батарее – Бергман подобными вещами почти не баловался. И это был, кажется, первый раз, когда со Старовольского сошла его улыбчивая строгость и он позволил себе хоть чуточку расслабиться и ненадолго уйти в себя. Однако военком был начеку.

– Вы имеете очень необычную фамилию, товарищ Старовольский, – заметил он со странной интонацией.

Старовольский раскрыл глаза и удивленно ответил:

– Самая ординарная, товарищ старший политрук.

Мы с Бергманом переглянулись, вспомнив недавний разговор о фамилиях. Комиссар между тем не унимался. Должно быть, тоже захотел, чтобы склеилось подобие беседы.

– Откуда вы родом?

– Из Киева.

Собственно, ничего странного в вопросе Земскиса не было, скорее наоборот, но ни меня, ни Сергеева он о месте рождения не спросил, а к Старовольскому привязался. Но я решил поддержать разговор. Знакомиться так знакомиться.

– А вы откуда, товарищ старший политрук? Если не секрет, конечно.

Земскис развел руками.

– Ну, какие могут быть секреты между большевиками? Ведь вы член партии, товарищ Сергеев?

– Да.

– А вы товарищ Бергман, конечно, тоже?

– Так точно, – усмехнулся комбат.

– А вы, товарищ младший лейтенант?

Старовольский отрицательно повертел головой.

– Комсомолец?

Старовольский посмотрел на комиссара и что-то промычал про возраст. Комиссар в ответ посмотрел на него. Очень пристально, надо сказать, посмотрел. Некоторые так смотрят, скажем, на гусениц, невесть откуда взявшихся у них на письменном столе. А моя теща, Маргарита Васильевна, так смотрела на тараканов. Перед тем как прихлопнуть их тапкой.

Бергман мягко вернул комиссара к теме заданного мною вопроса.

– Так откуда вы будете, товарищ Земскис?

– Что? – переспросил тот, отводя глаза от Старовольского, по лицу которого пробежала тень – но не раньше, чем комиссар отвел свой взгляд. – Я родился в городе Либава, она же Лиепая, на Балтийском море. С девятнадцатого года работаю в Украине. Перед войной работал в Днепропетровске. В райкоме ВКП (б).

– Хороший город, – отозвался я. Совершенно искренне, поскольку бывал в Днепропетровске и мне действительно там нравилось. Парки, девушки, днепровский пляж.

– Хороший, – согласился Земскис. – Начинал я работать в Киеве. Но не в райкоме. В девятнадцатом году было много другой работы. Ты ведь, младший лейтенант, был в Киеве в девятнадцатом году?

Произнося эти слова, он снова пристально поглядел на Старовольского. И получил не менее пристальный взгляд в ответ. Впрочем, «пристальный» – не то слово. Взгляд был, я бы сказал… Ну нет, не ненавидящий, конечно, но… Даже не знаю, как объяснить. Словно бы искра какая промелькнула в глазах лейтенанта, злая такая искра, понимающая, нехорошая. Мне потом Бергман сказал потихоньку, что увидел такую же искорку в глазах латыша. Я-то видеть не мог, сидел рядом с Земскисом, а Бергман как раз был напротив.

Кстати, Старовольский так латышу и не ответил, был ли он в Киеве в девятнадцатом году. Вернее, ответил одним лишь взглядом – и нашему новому военкому оказалось взгляда вполне достаточно.

Так началась странная вражда младшего лейтенанта и старшего политрука. Невысказанная, молчаливая, но от того не менее заметная, хотя и совершенно необъяснимая. Мало ли кто и зачем в девятнадцатом году был в Киеве? Мой отец, военмор Сергеев, скажем, не был, а запросто мог побывать. И в девятнадцатом, и в двадцатом. С каким-нибудь отрядом революционных моряков, идущих из красного Питера на Деникина, Врангеля, белополяков. А если человек родился в Киеве, то чего же ему там не быть, пусть и во время гражданской войны?

Пауза затянулась. Земскис и Старовольский уставились друг на друга так, словно бы играли в гляделки и теперь дожидались, кто первый сморгнет или опустит глаза. И трудно сказать, как долго неприличная, с учетом разницы в званиях, сцена могла бы продолжаться, если бы не комбат.

– По военной дороге, – вполголоса запел вдруг Бергман любимую песню нашего Игнатыча, – шел в огне и тревоге боевой девятнадцатый год…

Земскис вздрогнул от неожиданности, хотя ничего не случилось. Командиры приняли и запели, как водится в Красной Армии. Да и тему он задал сам, заговорив о своем девятнадцатом годе. В песне, между прочим, речь шла о восемнадцатом, это уж Бергман переиначил на новый лад. Короче, я подхватил.

Были сборы недолги,

От Кубани до Волги

Мы коней собирали в поход.

После некоторого колебания Земскис тоже решился вступить, и следующий куплет мы пропели втроем. Негромко, но внушительно, отчеканивая каждую строчку, как будто и сами шли в поход по выжженной солнцем кубанской степи.

Среди зноя и пыли

Мы с Буденным ходили

На рысях на большие дела…

И так далее. Про горбатые курганы, речные перекаты, белые кости в Замостье и на Дону с шумящими над ними ветерками. Со стороны поглядеть – встреча давних конармейцев. И ведь подумать только – совсем недавно была Гражданская, а кажется – в другом столетии. Но закончили мы как надо, лихо пропев заключительные строчки:

Если в край наш спокойный

Хлынут новые войны

Проливным пулеметным дождем, —

По дорогам знакомым

За любимым наркомом

Мы коней боевых поведем!

Новая война уже целый год бушевала в недавнем спокойном краю, и не было ей ни конца и ни края. Поэт Алексей Сурков сочинял теперь другие стихи. Мне лично нравилось про «Землянку», да и не только мне.

Пока мы пели, Старовольский молчал. Опустив голову и отдыхая от гляделок с комиссаром. Мы же с Бергманом и Земскисом, не останавливаясь на достигнутом, исполнили «Красная Армия всех сильней» и «Красных кавалеристов» (прежде удивлявшее меня «Дай Берлин!» звучало нынче очень даже к месту). У Бергмана отыскалась еще одна бутылка, из самого неприкосновенного запаса, и контакт с латышом худо-бедно наладился. Он опять мне показался мужиком что надо, а до того, что Старовольский попросил разрешения уйти, никому уже не было и дела. У прибывшего за мной Шевченко была довольно удивленная физиономия, но я неловкости не испытал. Имеем право. Редко, но имеем.

Потому и имеем, что редко. Жалко, не все в Красной Армии понимают. И пьянством на посту… позорят комсостав.

Тишина. Изящная словесность

Старший лейтенант флота Сергеев

29 мая 1942 года, пятница, двести двенадцатый день обороны Севастополя – ночь на 30 мая, субботу

Визиты продолжались. На следующий день нас посетила пресса в лице киевского литератора Евгения Нестеренко. О скором его появлении нам с утра сообщил Земскис, которого, в свою очередь, известили из политотдела.

– Киевлянин за киевлянином, – сказал наш новый военком, поглядывая на стоявшего рядом с мной Старовольского. – Это очень приятно. Люблю ваш город с девятнадцатого года. Я ведь там не чем попало занимался, а в чрезвычайной комиссии работал. Много киевлян повидал. Очень разных и интересных. Вот так-то, младший лейтенант.

И снова уставился на Алексея. Но тот не стал в этот раз играться с военкомом в гляделки. Только спросил, твердо и даже чуть строго:

– Разрешите вопрос, товарищ старший политрук?

– Пожалуйста, – ответил Земскис без прежней уверенности.

– В какой именно чрезвычайной комиссии вы работали? В девятнадцатом году их в Киеве было минимум три. Всеукраинская. Губернская. И особый отдел 12-й армии. И в какой период? До августа или с декабря? И кто был вашим начальником?

Он произнес эти слова совершенно спокойно, разве что без обычной своей улыбки да еще слегка побледнев.

– В губернской, до августа, – пробормотал Земскис, чем-то сильно смущенный. – А вы, я вижу, разбираетесь… в истории гражданской войны.

– Я киевлянин, – напомнил младший лейтенант. – Настоящий. Разрешите идти?

И ушел, не дождавшись ответа. Я поглядел на Земскиса. Тот стал задумчив и бледен – сильнее, чем Старовольский. Между тем причин для бледности не было вовсе. В небе сияло солнце, немцы не начали обстрела, и ожидались интересные, можно сказать столичные, гости.

– Пойдемте знакомиться с ротой? – спросил я у Земскиса.

Тот кивнул, и мы пошли по ходу сообщения.

Знакомство затянулось ненадолго. Я представил нового военкома, тот пожал руки сержантам и старшинам, покивал бойцам и произнес дежурные фразы. Пока он разговаривал с Зильбером, я шепотом сделал замечание Мишке, из-под расстегнутой гимнастерки которого, как обычно, сияла застиранная тельняшка.

– Краснофлотец Шевченко, застегнуться.

Тот, не обращая внимания на военкома, насупился.

– Что же нам теперь, совсем как армейским ходить?

У Костаки был расстегнут ворот и целых две пуговицы. Совершенно нахальное нарушение формы одежды – но без него морская пехота чувствовала себя так, как если бы с нее стянули штаны. Весенний приказ о замене в стрелковых подразделениях флотской формы на защитного цвета армейскую, несмотря на его разумность, отдельные моряки восприняли крайне болезненно – и хотя бы в мелочах стремились подчеркнуть свое отличие, выставляя наружу тельняшку и надевая при случае бескозырку. Как правило, на это форменное безобразие смотрели снисходительно, однако бывают ситуации, когда надобно знать меру. Поди разбери, что на уме у товарища Земскиса. Он же как раз обернулся и внимательно рассматривал своеобразные наряды Костаки, Ковзуна и Шевченко (хорошо хоть Зильбер не выпендривался). Я слегка повысил голос, постаравшись, чтобы новое замечание прозвучало как можно добродушнее.

– Вы мне тут своими тельняшками, нижним, замечу, бельем, позиции демаскируете.

Военком улыбнулся и заметил, в тон со мною, что было не так уж плохо:

– Да, товарищи моряки, давайте все-таки соблюдать уставную форму.

Товарищи моряки вздохнули и застегнулись.

В первую линию Земскис решил не идти, сославшись на какие-то дела. У меня по горло хватало своих, настаивать я не стал. Нужно было успеть закончить всё к приходу Нестеренко. Старовольский сообщил, что он знаком с писателем по Киеву, да и просто было любопытно поглядеть на известного человека. Говорили к тому же, будто он хочет пообщаться с моряками, а значит, без меня ему было не обойтись.

Нестеренко появился ближе к вечеру. Политрук в новеньком черном кителе и фуражке с крабом, по виду – чистый моряк. На носу у него были очки, в глазах – живой интерес, значительно живее, чем у Земскиса. Последнее не удивляло – человек приехал за собственным хлебом. И хотя он немножко смущался и чувствовал себя в военном облачении неловко, впечатление он производил неплохое.

Мы встретили его у моего КП. Я, Земскис, нужные писателю моряки и Старовольский как их комвзвода. Нестеренко узнал лейтенанта и испытал облегчение – вроде того, какое испытал бы и я, обнаружив в чужой компании знакомого мне человека. Он долго жал руки – ему, военкому, мне и остальным.

– Нестеренко, корреспондент газеты «Красный флот», – каждый раз говорил он, улыбаясь худощавым и умным лицом. – Нестеренко, корреспондент…

– Младший лейтенант Старовольский, – звучало в ответ. – Старший лейтенант Сергеев. Батальо… старший политрук Земскис. Старшина второй статьи Зильбер. Краснофлотец Костаки.

– Шевченко, – заявил Мишка, когда очередь дошла до него, – но замечу, совсем не Тарас.

В глазах Нестеренко появился немой вопрос. Старовольский хмыкнул:

– Он тут не Байрон, он другой.

Шевченко не обратил внимания на лестное сравнение. Его занимало иное – черная морская форма киевского гостя.

– Как поживаете? – спросил нас Нестеренко с неловкой улыбкой гражданского человека, одевшегося вдруг в чужой костюм. Первым ответил Шевченко – с несвойственной ему в обычное время серьезностью.

– Все хорошо, товарищ политрук. Одно плохо. Демаскируете вы нас.

И бросил мстительный взгляд в мою сторону.

– Что? – не понял Нестеренко.

– Демаскируете, говорю, – строго продолжил Шевченко. – Товарищ старший лейтенант, скажите, ведь демаскирует нас товарищ писатель?

Возражать было бесполезно. Свое утреннее замечание я сделал Мишке на этом самом месте, а солнце, как и тогда, светило в полную силу.

– Однозначно демаскируете, – согласился я, всем видом показывая смущенному литератору, что это не более чем шутка и он не должен принимать ее всерьез.

– Вот и я говорю, – продолжал измываться надо мной Шевченко. – В таком виде перед немцами лучше не щеголять – враз засекут. Вы вот про адмирала Нахимова, скажем, слыхали?

– Ну как бы это сказать, – не очень уверенно ответил Нестеренко, – в общем-то, конечно, слыхал.

– Оно и видно, товарищ политрук, что в общем, – сочувственно вздохнул Шевченко. – А от чего он погиб, знаете? От того, что демаскировал. Своими золотыми эполетами. Тут его снайпер и засек. Но то адмирал, ему по чину положено.

– Демаскировать? – съязвил Нестеренко, слегка оправившись от неожиданного напора и переходя в контрнаступление.

– По всей форме одеваться. А нам здесь форсить ни к чему. Хотя вам, – спохватился Шевченко, – как комиссару виднее. Вы уж извините, если что…

Мы рассмеялись, и дальнейший разговор потек в правильном направлении.

Писатель спрашивал, краснофлотцы отвечали (Зильбер помалкивал, говорун он был неважный). Земскис контролировал ситуацию – чтобы не было лишних вопросов и несоответствующих обстановке ответов.

После беседы, когда стало темнеть, мы направились к Бергману обмыть нашу встречу. У писателя имелся коньяк, а у комбата отыскалась бутылка шампанского, из самого-самого неприкосновенного запаса. Старовольского рядом не было, и Земскис снова не удержался, сообщил о своем киевском прошлом.

– А ведь я у вас в Киеве был, в девятнадцатом году, – негромко сказал он писателю. Со значением, но чуть другим тоном, чем накануне Старовольскому.

– Много людей бывало в Киеве, – отозвался Нестеренко. – Я там и сейчас живу. Только временно отсутствую. Вы, товарищ старший политрук, угощайтесь.

– Вы напишете книгу или статью? – спросил Земскис, отпивая коньяк.

– Репортаж напишу непременно. А книгу – это уж как получится. Для книги надо многое увидеть. Мне, честно говоря, и для репортажа материала не хватает. Три дня в оборонительном районе – это несерьезно.

– Материал получить несложно. Обратитесь в политотдел, там располагают необходимой информацией.

Писатель усмехнулся. Разговор коснулся его ремесла. Тут он чувствовал себя на коне.

– Если бы всё было так просто, никто бы никуда и не ездил. Сиди себе в Москве, получай необходимую информацию и строчи, ни о чем не думая. Только людям такое потом читать неинтересно. Им нужны живые впечатления. Мне они тоже нужны.

– Что значит – интересно, неинтересно? – насупился Земскис. – Это не людям решать. И не писателям. Существует политическое руководство.

Нестеренко, я и Бергман с любопытством взглянули на военкома. Сам-то он читает что-нибудь, кроме инструкций ГлавПУРа? Или читать по-русски ему нелегко?

– Разве не так, товарищи? – обратился Земскис за поддержкой ко мне и Бергману.

– Будь оно так, – ответил комбат, – то политическое руководство не отправляло бы писателей и журналистов в командировки. И вообще бы обходилось без них. Само бы сочиняло и очерки и книжки.

Довод был железным. Почесав переносицу, Земскис согласился:

– Наверное, так и есть. Мнение читателей пока учитывать приходится. Не так-то легко, товарищи, наладить литературный процесс. Но прежнего хаоса в литературе нынче нет! Вспомните, что творилось в двадцатые годы. Вот мы тут вчера с товарищами, – он взглядом показал на нас, – песню конармейскую пели. Хорошая песня, правильная. А ведь была когда-то книжка одна про Конармию. Так и называлась.

– Нехорошая книжка, – сказал Бергман. – Вы ее, я так понимаю, читали?

– Нет. Конечно, нет. Я читал отзыв на нее товарища Буденного. И ответ Горького Буденному. И ответ Буденного Горькому. Поучительная была литературная дискуссия. Хотя дискуссии в принципе неуместны. В наше тяжелое время… и вообще.

Все-таки по-русски читает, подумалось мне. Не в том, конечно, смысле подумалось, что если нерусский, так уж совсем ни на что не способен, а в том, что нередко человек вроде бы и говорит неплохо на чужом языке, практически без ошибок, а книжку на нем ни за что не осилит, терпения не хватит, привычки нет. Кириллица опять же, а у латышей латиница. Но Земскис оказался начитанным, даром что изъяснялся с акцентом. Надо же – дискуссия Буденного с Горьким. Я о ней почти ничего и не знал, хоть до войны читал и много, и охотно. Надо мной еще в училище подтрунивали: «Сергеев, ты на танцы или в избу-читальню? Для Сергеева вина не покупать, он сегодня «Ленинград» получил». За одиннадцать месяцев треть шутников сгинула под Одессой, в Крыму или пошла на дно – а я давно не видел ни «Знамени», ни «Ленинграда», ни «Интернациональной литературы».

Покачивая кружку с коньяком на дне, военком неторопливо продолжал:

– Зачем я это говорю, товарищи? Представьте себе, если вот сейчас какой-нибудь такой литературный вредитель что-нибудь подобное напишет про нас, про защитников Севастополя? Выставит нас идиотами, пьяницами, насильниками, погромщиками. А?

Сказав это, Земскис насмешливо поглядел на Нестеренко. Тот пожал плечами. Бергман заметил:

– Тот вредитель разоблачен как враг и сурово наказан. Больше таких, я думаю, не осталось.

– Всё может быть, – возразил военком. – Бдительность необходима везде, в том числе на литературном фронте. Сейчас многие, знаете ли, ощутили некоторое, так сказать, опьянение и позволяют себе отдельные, прямо скажем, высказывания.

Мы переглянулись. Коньячно-шампанский коктейль оказал на комиссара еще более сильное воздействие, чем вчерашний неприкосновенный запас, и от суровой балтийской сдержанности не осталось и следа. А быть может, латыш просто любил говорить о культуре?

– Какие высказывания? – полюбопытствовал Нестеренко, открывая блокнот.

– Идущие вразрез… Вы меня, товарищи командиры и политработники, на слове не поймаете. Я свою меру знаю.

Мы рассмеялись. В этот момент в блиндаже появился Старовольский. Внимание Нестеренко естественным образом переключилось на земляка, и наш политический руководитель на время остался без аудитории.

– Как же мы давно не виделись с вами, Алексей.

– И года не прошло, Евгений Петрович.

– А кажется, целая вечность. До чего уплотнилось время. Ведь правда? Вы, я понимаю, закончили военное училище?

– Ускоренные курсы при Белоцерковском военно-пехотном.

– Белоцерковском?

– Так точно. В городе Томске Новосибирской области.

Писатель кивнул. Похоже было, что он хотел спросить о чем-то еще, но не стал. Однако был доволен – встретить на фронте старого и хорошего знакомого – и в самом деле редкостная удача.

– Присаживайтесь, товарищ младший лейтенант, – радушно показал на стол размякший Земскис. После чего снова взялся за писателя: – Я почему так болею за литературу, товарищ Нестеренко? Потому что очень ее люблю. Читать удается нечасто, работа, служба. Но когда есть время, читаю… – он поискал подходящее слово и завершил: – с наслаждением.

– И кто же ваши любимые авторы? – великодушно спросил Нестеренко. – Что вы предпочитаете – стихи, прозу?

– Стихи, – с легкой робостью признался военком. – Очень я, товарищ писатель, люблю стихи. Вот вы пишете поэтические стихи?

– Больше прозу. А кто вам нравится из поэтов?

Мы заинтригованно уставились на комиссара. Кто окажется в избранниках – Пушкин, Лермонтов, Иосиф Уткин? Или, быть может, Симонов?

– Вы знаете, – опять признался комиссар, – я не всегда запоминаю авторов. Но, например, мне очень понравилась вот эта книга. Совсем свежая, только что вышла – подарили друзья из политотдела фронта.

Он извлек из своей сумки тоненькую брошюрку и показал ее нам. На обложке, под шапкой «Смерть фашистским оккупантам» значилось: «Песни отечественной войны». Еще ниже указан был издатель: «Трансжелдориздат – ЦДКЖ».

– Действительно свежатинка, – согласился Бергман, повертев книжку в руках. – Подписано к печати 30 апреля сорок второго года. Знаете, что такое ЦДКЖ? А вот я уже знаю – Центральный дом культуры железнодорожников. Хм, песни братьев Покрасс. Интересно.

Он передал брошюрку Старовольскому, тот мне, я – Нестеренко. Пролистав, писатель заметил:

– Серьезные авторы. Прокофьев, Лебедев-Кумач, Я. Шварц.

– Правда? – расцвел Земскис. – Мне вот лично этот стих нравится. На тринадцатой странице. Называется «Городок».

И раскрыв брошюрку на тринадцатой странице, он прочел нам довольно длинное стихотворение. Про то, как на мирный городок в украинской степи налетели как звери враги – со всеми вытекающими для городка и обитателей последствиями. Голос Земскиса дрожал от сопереживания, и было, признаться, чему.

На полях плодородной земли

Храбрых воинов тлеют останки.

В городские ворота прошли

Черной тучей фашистские танки.

Город пал,

Запылал,

Как безрадостный факел.

Я стоял,

Я молчал,

Думал и плакал…

Плакать герою было о чем – в следующей строфе сообщалось, что в городке у него погибла мать. Земскис и сам чуть не заплакал в этом месте. Закончил, однако, бодро.

Если память о ней дорога,

Если видели груды развалин,

Уничтожить, как зверя, врага

Мы клянемся тебе, мудрый Сталин!

Все кругом

В бой с врагом

Кто в сединах и молод.

Будем жить,

Будем мстить

За свой любимый город.

Слушая Земскиса, я тоже думал. Не плакал, правда, а просто не мог понять одной-единственной вещи – чем именно плохи эти стихи. Вроде бы речь шла о том, что и в самом деле было нам до смертной боли близко, а всё равно выходило не так. Но военкому нравилось.

– Жалко, я не понимаю ноты, а то бы я спел, – сказал он, закончив чтение. Вздохнул и добавил: – Очень мне нравится этот стих. До самого сердца достал. – Глаза его увлажнились (или мне показалось?). – А вам? Вот что вы, товарищ Нестеренко, скажете как писатель?

Нестеренко взял книжку и пробежал глазами по тексту.

– Честно?

– Конечно. Как коммунист коммунисту.

– Мне не очень. Несколько, я бы сказал… безыскусно. Скажем, вот тут рифма странная: «факел – плакал». Ведь чтобы это зазвучало, надо говорить не «факел», а… «факал», но такого слова в русском языке не имеется.

– А может, товарищ Я. Шварц произносит не «факел», а «факэл»? – предположил повеселевший после коньяка Старовольский. – Тогда худо-бедно рифмуется. Особенно если хором запеть. – И выразительно посмотрел на военкома, потому что подразумевал не столько поэта Шварца и возможный хор ЦДКЖ, сколько некоего латыша, который минуту назад именно так произнес слово «факел». Нестеренко этого не заметил – он не очень прилежно внимал декламации Земскиса.

Военком пожал плечами. Противный младший лейтенант лягнул его второй раз за день, и пора было дать отпор. Авторитетным голосом грамотного человека старший политрук произнес:

– Почему бы и нет? Слово «факэл» иностранное. По-немецки – «ди факэль». Ведь мы говорим не «дЕпо», а «дЭпо».

И не «техника», а «тэхника», вспомнил я симпатягу Априамашвили.

– А зачем нам в русской песне вражеский язык? – плутовато усмехнулся Бергман. Слегка же захмелевший Нестеренко после некоторого раздумья выдвинул предположение.

– Возможен другой вариант. Поэт Я. Шварц – это переодетый учитель украинского языка, и все слова произносит на украинский манэр. И вообще его настоящая фамилия не Шварц, а Черненко. То есть, разумеется, Чэрнэнко.

– Или Чорновил. Или Чорнобик. Или Чорногуз, – предложил Старовольский.

– Это мысль! – поддержал прозаика комбат, решивший окончательно добить прибалтийского уроженца. – Я такых учителив багато бачив. Они даже Одессу «Одэсой» называют.

Но комиссар решил держаться до конца.

– Всё это, товарищи, маленькие недочеты. А если по существу вопроса?

– А если по существу, – сказал Нестеренко с глубоким вздохом, – то жуткая халтура. В Ташкенте и Алма-Ате многие этим кормятся.

– И в Уфе, – подсказал Старовольский, уж не знаю, чем ему не угодила Уфа.

– И в Уфе, – со странным удовольствием повторил Нестеренко. – А могли бы на заводе трудиться, полезную для фронта продукцию выпускать. И шестьсот грамм хлеба получать по рабочей карточке. А то и все восемьсот.

Земскис поперхнулся, но не сдался.

– А я вот, – сказал он со страстью, достойной Долорес Ибаррури, – так и вижу свой Днепропетровск. Как входят в него фашистские танки.

– В Днепропетровске есть городские ворота? – брякнул я. И потеряв окончательно совесть, спросил: – Вообще, в каком у нас городе имеются ворота?

– В Смоленске должны быть, – стал прикидывать Старовольский. – Или в Каменце-Подольском, в крепости. Но туда на танке не въехать. Подъем крутоват.

Земскис начал горячиться.

– Как же вы не понимаете, товарищи? Это поэзия! Это образ!

– Образ чего? – сдвинул брови Нестеренко.

– Городских ворот, – промямлил Земскис. Пассионария испарилась.

Тем временем Бергман опять пролистал брошюрку и, словно забыв про Земскиса, озабоченно хмыкнул:

– Да этот Шварц, я вижу, на все руки мастер. Он не только от имени степных городков сочиняет. Вин ще в нас козак, железнодорожник, москвич и гвардеец. Смотрите: «Великий город» – про Москву, дальше – «Песня гвардейских частей», «Казачий эскадрон», «Боевая железнодорожная». Во, послушайте, что у него железнодорожники распевают: «Строить счастье светлое гады помешали нам». А дальше припев:

Только черный дым клубит,

Только рельсы убегают.

И оружие сверкает

В свете дня.

Нас на битву посылает,

Нас в пути благословляет

Изумительная родина моя.

И так два раза.

– Изумительная родина моя, – пошел наперекор стихиям Земскис. – Очень красиво.

– Поэт-многостаночник, – почтительно сказал Нестеренко. – Не всякому дано.

Уловив иронию, Земскис встал на защиту профессионализма.

– Если так рассуждать, товарищ Нестеренко, то писатели должны писать только о писателях. Но вы ведь пишете не только о себе?

– Не только.

– И к тому же, это очень важно, – резюмировал военком. – Такие стихи вдохновляют на борьбу с коварным врагом.

Нестеренко спорить не стал.

– Тут вы правы. Если стихи кого-то вдохновят, они имеют право на существование. В конце концов, если звезды зажигаются… Но люди петь такое всё равно не станут. Впрочем, скажу по совести – писатели часто халтурят. Идет война, обстановка меняется, реагировать нужно быстро. Опять же газета должна выходить в свой срок – не всегда найдется время как следует всё обдумать и написать так, как бы того хотелось. Смягчающее обстоятельство. Но от этого халтура литературой, увы, не становится. Еще по одной?

Мы чокнулись кружками. Все, и даже Земскис со Старовольским.

* * *

Нестеренко вообще сильно у нас повезло – ночью привели захваченных немецких саперов. Их взяли разведчики на нейтральной, где те возились с проволочными заграждениями и, похоже, снимали мины. Взяли тихо, без стрельбы и без потерь, сразу трех – удача не менее редкостная, чем неожиданная встреча старого знакомого. Что там редкостная – невероятная. Тем более перед ожидающимся немецким наступлением.

Их сразу же разделили. Старшего, унтерофицера, разведчики, показав в окопах Бергману, погнали в полк как ценного языка. Двух других, менее значимых, чтобы не таскать среди ночи по тылам целые группы пленных – мало ли что может произойти? – до утра оставили у нас. Бергман приказал Шевченко и Зильберу отвести их в блиндаж. Чтобы самому пообщаться и писателю показать.

Оба были напуганы и сильно помяты. Одного, молодого, высокого и кадыкастого, трясло так, что казалось, отвалится челюсть. Другой, мужичок средних лет, потолще, выглядел спокойнее, однако нашей встрече не радовался. Стоял, тяжело дыша, и теребил ворот куртки без погон, какие немцы носят летом, чтобы не париться в тяжелых суконных мундирах.

– Первый раз их вижу вот так, еще свежих, – прошептал Нестеренко, всматриваясь в немецкие лица.

– Мы их такими тоже видим нечасто, – утешил писателя Бергман.

Порывшись в планшетке, комбат извлек листовку – из тех, что сочиняют в политотделах для немцев. Протянул бумажку Зильберу.

– Дай им, пусть прочтут, а то ведь обложиться могут. Тут у нас и без того воздух не ахти.

Немцы уставились глазами в бумажку, пошевелили губами и, кажется, уяснили главное – никто их тут расстреливать не будет. Они, конечно, и раньше могли видеть подобные листки, не придавая им никакого значения, – но обстоятельства переменились. И если с ними церемонятся и здесь, значит, не всё, что пишут русские, есть ложь, обман и пропаганда.

– Спроси, какой они части, – приказал Бергман Зильберу.

Старшина что-то проговорил, но, судя по всему, его не поняли. Или же поняли превратно. Один из немцев приподнял брови, другой испуганно дернулся. Комбат прикрыл ладонью рот. Я с интересом посмотрел на Соломоныча.

– Тебя где немецкому учили, старшина?

– В школе, как и всех, – огрызнулся тот. – А больше дома говорили. У них язык на наш похожий.

– Заметно, – ухмыльнулся комбат.

Черт его знает, зачем понадобился Бергману Зильбер. Он, видимо, припомнил давний разговор, когда старшина обругал за глаза переводчика штаба дивизии («да я такого за пояс заткну»), – и решил дать Левке шанс показать лингвистические способности.

– Давайте я попробую, – предложил Старовольский и, получив согласие, повернулся к толстому пленному. Задал вопрос другими словами, и немец, закивав, быстро-быстро ответил. Другой посмотрел на товарища с осуждением и что-то неслышно пробормотал. Зильбер, отвернувшись к стене, обиженно пробурчал:

– Ну, мы университетов не кончали.

– Кончите, старшина, непременно кончите, – поспешил заверить его Старовольский. – Да и говорите вы гораздо свободнее, чем я. Просто терминологии не знаете, но это дело наживное.

Я мысленно усмехнулся. Странный он был парень, младший лейтенант Старовольский, выпускник ускоренных курсов Белоцерковского военно-пехотного училища. Другой бы поставил заносчивого старшину второй статьи на место да еще бы добавил при случае, а этот его ободряет. У них там в Киеве все такие? Вряд ли – Земскис вон тоже в Киеве ошивался.

– Что делали на нейтральной полосе? Зачем снимали мины? Что известно о предстоящем наступлении? Какие части стоят по соседству? Какие калибры заняли позиции? В каком количестве подвозят боезапас? – сыпал вопросами Бергман. Возможно, и не стоило этого делать при посторонних, но Нестеренко не был похож на трепача, да и секреты были немецкими.

– Хотите что-нибудь спросить? – повернулся комбат к писателю, вызнав у немца всё, что ему хотелось.

– Да, конечно, – ответил Нестеренко. Потом спросил: – Алексей, вы переведете? – и начал спрашивать: – Откуда вы родом? Сколько вам лет?

И так далее, совсем о другом, чем Бергман. Каждому свое, у артиллериста одни интересы, у инженера человеческих душ – другие. Немцы были родом из какого-то Люнебурга в Северной Германии. Одному было двадцать пять, другому под сорок. Были они саперами, по-немецки – «пионирами». «Но не штурм-, не штурм-», – поспешил заверить нас толстяк. Понятно было, куда он клонил, дескать только дороги чинят, окопы роют и проволоку путают. Но в атаки не ходят, наших не убивают. В отличие от «штурмпиониров», то есть той же пехоты, только посильнее оснащенной технически и знающей саперное дело.

– Жены? Дети? Родители? Образование? – продолжал Нестеренко, делая записи в блокноте. – Что вы чувствуете, когда идете в бой?

Так они ему и сказали, размечтался, прозаик.

– Как вы оцениваете сегодняшнее состояние рейха? Настроения народа? Много ли недовольных? Как воспринимаются британские бомбардировки?

Немного оправившись от потрясения, толстяк отвечал охотно и деловито. Настроения в Германии, как выяснялось по ходу беседы, были давно хуже некуда. Население поголовно испытывало недовольство и страдало от голода. Бомбежки вызывали страх и желание как можно скорее закончить войну. Если бы не НСДАП, гестапо и СС, она бы окончилась самое позднее через месяц. (Первое негодование на лице молодого и кадыкастого постепенно сменялось изумлением.) Идя в бой, немецкий солдат ощущал исключительно досаду на то, как сильно ему не повезло в этой жизни, а Россия была прекрасной страной с зелеными лесами, бескрайними степями, тучными коровами и красивыми девушками.

– Девушками, говорит? – зловеще прошипел Земскис, и немец без перевода понял, что ляпнул что-то лишнее.

– Нет, нет, никаких девушек. Дисциплина. Мы никого не трогаем. СС, айнзацгруппы, боже, что они творят, – быстро переводил Старовольский.

Военком, уставясь в дно кружки, мрачно изрек, похоже вновь цитируя газету:

– Мы не дрогнем, увидев перед собой презренного эсэс.

Немец основательно разговорился и заметно повеселел. Показывал на отобранных у него фотографиях, кто есть кто в его семействе, и чуть не плакал от счастья, видя, что мы не звери и не поставим их к стенке. Бергман даже плеснул им по капле шампанского – не так-то часто последнее время мы видели пленных, притом таких общительных. Уловив носом запах напитка, толстый немец вконец расчувствовался, обругал за что-то Геббельса и, зажмурившись, выпил. Кадыкастый, хотя и не одобрял его поведения, тоже ломаться не стал.

– Вот оно как, почти такие же люди, – сказал Нестеренко, когда немцев увели. – Пусть и трясущиеся от страха.

– Ну да, вроде нас, две руки, две ноги, одна голова, – задумчиво ответил Бергман. Старовольский кивнул. Но тут не выдержал Зильбер.

– А когда они, товарищ капитан… наших… тысячами – тоже люди, тоже как мы? Ну, пусть не они сами, но ведь всё видят, всё знают. Дорогу расчищают… саперы.

Стало тихо. Старовольский вздохнул, Нестеренко виновато посмотрел на старшину второй статьи. Военком перехватил инициативу и решительно высказался:

– Вот и я думаю, товарищи, что нам не следует поддаваться минутным настроениям. Гуманизм, чистоплюйство и прочие штучки не для советских людей. В отношении немецких захватчиков нужно следовать генеральной линии. – И, помолчав, добавил: – А не разбазаривать ценный напиток!

Вероятно, он пошутил, и это радовало. Военком с чувством юмора всегда лучше, чем военком без чувств.

Бергман поглядел на часы.

– Засиделись мы с вами, однако. На сон времени почти и не осталось. Предлагаю разойтись. Вам, товарищ писатель, лучше у меня устроиться.

– Спасибо, – ответил Нестеренко. – Но если вы не возражаете, я еще подышал бы воздухом.

Понятно было, что ему хотелось поговорить наедине со Старовольским, и никто не был вправе его осуждать.

– Разумеется, не возражаю. Если хотите, располагайтесь прямо под небом. Только имейте в виду – немцы могут среди ночи устроить обстрел. Если что – сразу в блиндаж.

Мы разошлись.

Ночной разговор Е. П. Нестеренко и А. В. Старовольского, которого не слышал никто

Они устроились в дальнем ходу сообщения, подальше от землянок, блиндажей, часовых. Никого рядом не было, только трещали кузнечики и зависали изредка в небе осветительные ракеты. Нестеренко спрашивал Старовольского – о матери, об отце, о фронте, об эвакуированном отцовском заводе. А потом высказал мысли, часто посещавшие его в последние несколько месяцев.

– Возможно, Алексей, это вам покажется нелепостью, да что тут говорить – огромный фронт от Баренцева до Черного моря, миллионы людей, сотни городов, чудовищная трагедия, какой никогда не бывало в истории. Но почему-то мне кажется, не сочтите интеллигентскими глупостями, хотя что уж тут – оно и есть, не говоря уж о пристрастности. Мне кажется, что если Россия когда-то началась отсюда, то отсюда, возможно, начнется ее возрождение.

– Что вы имеете в виду? – озадаченно спросил Старовольский. – Что значит – началась?

– Ну как же, – удивился Нестеренко, – древний Херсонес, Корсунь наших летописей. Я очень хотел увидеть эти камни, да вот пока не получилось, сразу оказался у вас, на Северной. Начало христианской Руси, крещение князя Владимира. Хотя и это еще не всё. Ведь с этим городом, этим краем связано и второе рождение России – России как завершенного целого, с Новороссией, Таврией, Черным морем, флотом, тем слиянием и переплавкой, что происходили на черноморских берегах и которые из прежних хохлов и москалей сотворили русский народ нашего времени, тот, что накануне первой войны существовал не только фактически, но и официально.

– Пожалуй, так, – согласился Старовольский, который в последние недели меньше всего думал о русском народе. – У меня это, кстати, второй исторический разговор в течение двух дней. И на близкую тему. Ну а возрождение? Что вы понимаете под возрождением?

Нестеренко задумчиво покачал головой.

– Видите ли, Алексей, меня всё чаще посещает мысль, что эта страшная война – при всех своих неисчислимых бедствиях – несет с собой возрождение того самого единого русского народа. Я много общаюсь с людьми и вижу, как буквально на глазах исчезает то, что разделило нас в последнее десятилетие. Нет больше «бывших» и «пролетариев», бедняков и кулаков, а нас, «украинцев», словно бы позабыв, чему учили в советской школе, снова запросто называют «русскими». Мы снова все вместе защищаем свою страну, мы снова единая нация. Я давно об этом думаю. Жаль, не могу написать, тема давно закрыта. Впрочем, вы не поверите, но я читал материалы, где Донбасс, Одессу и даже Киев запросто называют Россией.

– А вы о чем напишете?

– Если наберу достаточно материала, то о вас. Как воюете, бьете немцев, какие вы прекрасные люди – вот вы, Алексей, или этот Шевченко, Зильбер, Сергеев, Бергман. Ведь это тоже правда, и эта правда очень нужна.

– Думаете?

– Знаю.

– Ну, я-то немцев немного набил. Здесь так вообще неделю с хвостиком, – усмехнулся Старовольский. Помолчав, насмешливо спросил: – Про Земскиса нашего тоже черкнете? Он у нас заслуженный человек. Красный латышский стрелок, чекист, ответственный работник. Работал в Киеве, Днепропетровске. Ха-арошо работал, если ему верить.

– Пошел он на хер, копрофаг, – отмахнулся Нестеренко.

– Вы давно в «Красном флоте»?

– Недавно. Так себе пока газетенка, скучная, говорят. Моя первая командировка. Повезло – сразу же к вам угодил.

– Когда в Москву?

– К сожалению, завтра, в крайнем случае – послезавтра. Но, даст бог, еще приеду. Очень бы хотелось. Поверьте мне, я говорю вам правду. Когда же быть писателю в крепости, как не во время штурма?

– Не сомневаюсь, – успокоил его Алексей.

* * *

Транспортный «Дуглас», которым писатель Нестеренко убыл с аэродрома «Херсонесский маяк», на базу в Краснодар не вернулся.

Покушение

Флавио Росси

29 мая, пятница – ночь на 30 мая, субботу

Валя, Валентина, Валечка, Валюша. Как мне называть тебя, какими словами думать о тебе, кем ты стала для меня? Милая славная физкультурница, воплощение чистоты и бескорыстия – всего того, что на глазах исчезает в нашем жестоком и скаредном мире. Как это мало и как это много – ощущать на спине твои крепкие руки, осязать твои икры, яростно сжимающие мой торс в уносящем нас в небо порыве. Прошло уже полных два дня, мы с Грубером побывали в Евпатории, но и теперь, укачанный в его машине, я продолжал купаться в море безбрежного счастья. И совершенно нелеп и не нужен был этот голос со стороны, настойчивый и укоряющий.

– Довольно спать, Флавио! Посмотрите-ка лучше налево.

Я чуть приоткрыл глаза и увидел Грубера, принявшего утреннюю порцию коньяка и довольного жизнью. Грубое и бестактное вторжение привело меня в негодование. И оно было бы не меньшим, окажись на месте Грубера вождь итальянского народа, папа римский или сам Франциск Ассизский с Веспасианом и Титом в придачу. Я помотал головой и снова погрузился во внутреннее созерцание. И вновь увидел и услышал то, что хотел бы видеть и слышать всегда: ягодицы, крепкие как мячики, крутой изгиб упругого стана, мечущийся взад и вперед затылок, капельку пота в ложбинке спины и последний, отчаянный стон.

– Флавио, – снова раздался голос, на сей раз вкрадчивый и тихий. – Если вы после каждой русской девки будете терять работоспособность…

– Она не девка, – прошептал я, не размыкая век. – Она солнце.

– Русской поэзии? – язвительно спросил Грубер.

– Cosa? – не понял я. Зондерфюрер не ответил.

Да, вот именно, солнце. Девушка доброго поведения, солнце на мрачном киммерийском небосклоне. Тихие охи, робкие вздохи, нежные ахи, страстные… Боги! А кто тогда Надя? Милое, доброе, славное солнышко. Ты счастливец, Флавио Росси! А они? Доверились тебе, а стоило ли, право? Не настигнет ли их кровавая месть большевистских партизан? В состоянии ли ты защитить это чудо природы, ты, развратный и пустой макаронник? Уж если диверсанты добрались до главы имперской службы безопасности…

Но эти плечи, эти груди, эти руки, эти бедра. Стыдно, конечно, думать о живом человеке с анатомической точки зрения, оценивать не душу, а то, что для кинолога есть экстерьер, а для кавалериста – стати. Но так уж устроены скоты, что зовутся мужчинами. Фантастическая девушка, возможно даже фантастичнее, чем Зорица, не говоря о Елене, гром ее разнеси с идиотом Тарди. Какие там леды, какие там лебеди, какой там, к чертям, д'Аннунцио. Жалкие декаденты.

Само собой сложилось двустишие:

О сколь отрадно среди тусклых лиц

Узреть сиянье ваших ягодиц.

Жалко, не подходит для печати. Но может сгодиться на что-нибудь еще. Для той же Зорицы, если вновь доведется быть вместе. Или для другой, когда мне снова повезет. При надобности стишок можно будет варьировать. Например, меняя типы лиц – «пошлых», «подлых», «мерзких», «сонных», «гнусных». Впрочем, «гнусные» – это уже не лица, а морды. Их тоже хватает вокруг – где бы я ни очутился. Можно, кстати, изменять и вторую строчку – пусть будет, скажем, так: «О сколь отраден среди тусклых лиц мне светлый образ ваших ягодиц».

– Господин Росси, имейте совесть! – снова воззвал ко мне Грубер. – Я не умею мечтать подобно вам, мне хочется поговорить со спутником.

– Говорите, – рассеянно бросил я.

– И вы не будете думать о дамских прелестях?

– Не обещаю. Но постараюсь. Только, ради Бога, не о Гейдрихе. Я устал за вчерашний день.

– Тогда давайте обсудим наши планы. Большая война начнется со дня на день – и нам следует быть поблизости. Но Симферополь – это совсем недалеко. Поэтому предлагаю совершить двухдневный объезд позиций армии – от устья Качи, вот здесь, – Грубер ткнул пальцем в разложенную на коленях карту, – на восток, в район селения Камышлы, это здесь, а оттуда – на юг до Балаклавы, это вот здесь. Побеседуем с людьми, пощелкаем, если позволят, где-нибудь переночуем. Будет тихо – заедем в Ялту или вернемся в Симферополь. И будем ждать, занимаясь другими делами, скажем, освещением борьбы с бандитизмом. Идет?

Я кивнул. Других идей у меня не было. Грубер подкинул идею сам.

– Можно также завернуть к вашим флотским землякам.

– Прекрасная мысль, – согласился я, и наша экскурсия началась.

По всему было видно, что наступление ожидается со дня на день. В лесных массивах стояла замаскированная техника, местность кишела озабоченными солдатами, в небе проплывали шедшие на юг бомбардировщики и прикрывавшие их истребители. Нам позволили осмотреть огневые позиции тяжелой артиллерии – подобного количества стволов на километр фронта я прежде не мог себе даже представить.

– Писать об этом, конечно, пока не следует, – без особенного рвения предупредил нас командир батареи, расположенной неподалеку от морского берега, – но полагаю, вскоре вы сможете и снимки сделать, и подготовить хороший репортаж.

Так было везде на нашем обратном пути по рокадной дороге от устья Качи. Полная готовность. При разговорах с людьми, однако, бросалось в глаза различие в восприятии будущего в зависимости от рода войск. Если оптимизм солдат и офицеров тяжелой артиллерии был неподдельным, то пехота, особенно рядовой состав, скорее храбрилась. И было ясно почему – основные потери нести придется им. Многие из этих солдат уже штурмовали Севастополь зимой и знали, что за крепость стоит перед ними.

Постоянно останавливаясь для бесед, мы продвигались на восток очень медленно и за несколько часов проделали не более пяти километров. С тем же успехом можно было перемещаться пешком, а не высаживаться каждый раз из машины, вызывая молчаливое недовольство Юргена. Добравшись до одного из полков, Грубер предложил задержаться в нем подольше, поужинать и переночевать. У него и здесь имелись приятели.

– Начальник штаба полка – мой старый знакомый, – похвастался он. – Так что нам не только позволят заночевать, но накормят, напоят и развлекут. Правда, вместо солнечных девушек вам придется любоваться загорелыми стрелками и унтерофицерами.

Начальник штаба не подвел. Поскольку мы изъявили желание увидеть русские траншеи, нас отправили в передовой батальон, велев пошедшему с нами лейтенанту Левинскому беречь и лелеять нас вплоть до возвращения в штаб батальона.

– А вот и наши старые знакомые, – сказал Грубер, когда лейтенант по ходу сообщения провел нас в расположение одной из рот – узкий окоп, вырубленный в тяжелой, местами каменистой почве. Оснащенный пулеметными гнездами и всем прочим, чему положено быть в боевых порядках пехоты.

Я вгляделся и действительно увидел знакомые лица. Передо мной были тот самый студент с немецкого юга-запада, о котором я писал по дороге в Керчь (доработав позднее свой текст в Феодосии) и его товарищ по учебному лагерю. Они сидели возле пулемета с парой своих коллег, смертельно уставшие – после бессонной ночи? – и тихо переговаривались. Кроме Курта (я запомнил его имя), все курили – что-то крепкое и не очень приятное, возможно, собственноручно скрученные папиросы из местного табака. Завидев нас, вскочили на ноги, поспешно нахлобучили пилотки и отдали честь Левинскому. Я улыбнулся скромному герою собственного очерка. Он тоже узнал меня. Но все-таки представился:

– Старший стрелок Цольнер.

– Старший стрелок Дидье, – последовал его примеру товарищ.

– Старший стрелок Браун. Старший ефрейтор Главачек. Стрелок Каплинг.

Я угостил их сигаретами из серебряного портсигара, который носил с собой исключительно для подобных случаев. Подарок Елены, прекрасно, кстати, знавшей, что я не курю. А может, забывшей об этом. Мы так редко бывали вместе.

– Что нового, Курт?

– Практически ничего. Сидим в окопах, ждем.

– А русские?

– То же самое.

– Но инициатива принадлежит…

– Господу Богу, – усмехнулся подошедший к нам старший лейтенант с ленточкой Железного креста в пуговичной петлице. – В лучшем случае, генерал-полковнику. Никто ничего не знает, но все чего-то ждут. Хотя предположить не трудно.

– Но не стоит, – подсказал Грубер. – Всему свое время.

– Верно, – кивнул старший лейтенант. И представился: – Старший лейтенант Вегнер, командир третьей роты.

– Флавио Росси, военный корреспондент газеты, – я назвал свой орган.

– Честно говоря, не слыхал, но я плохо знаю прессу, даже немецкую. Вы, я вижу, знакомы с моими людьми?

– С некоторыми.

– Что ж, поговорите с ними, а часа через два возвращайтесь к Бергу. Он пригласил на ужин всех командиров рот. Левинский вас проводит. Тем более что у него есть повод – новый мундир. Совсем не такой, как новое платье короля.

Все поглядели на Левинского. Тот слегка покраснел. Мундир и впрямь был новым и, что примечательно, не суконным, а хлопчатобумажным. Точно таким же, как обычный, с карманами и всем, что положено, и даже нормального серо-зеленого, а не «африканского» цвета – но не жаркий и не тяжелый. Бесспорное достоинство при тридцати пяти, если не больше, градусах выше нуля. Я, во всяком случае, давно изнемогал в своем наилегчайшем тиковом костюме и откровенно жалел бедолагу Грубера, которому приходилось куда хуже, чем мне.

– Таких я еще не видел, – одобрительно хмыкнул зондерфюрер. – Ценная вещь. Я бы не отказался.

– Прислал мой дядя, – объяснил Левинский, и видно было – объяснил не в первый раз. – Он служит интендантом во Франции. Думаю, скоро у всех будут такие. Так что Вегнер напрасно завидует.

– Иоахиму завидуют все, – сказал Вегнер. – Начиная с генерал-полковника. Мыслимое ли дело – париться в этом, – он ткнул пальцем в свой китель, – в такое пекло? Мои ребята, – он показал на солдат, – давно ходят в чем попало, но от нас на службе требуют быть при параде. А то ведь русские снайперы могут ошибиться и вместо меня снять старшего стрелка Дидье.

Дидье ухмыльнулся. Не желая зла ротному, он явно предпочитал, чтобы русский снайпер ошибся как-нибудь по-другому.

Вегнер ушел. Я спросил Курта Цольнера:

– Есть письма из дома?

Тот пожал плечами.

– Кое-что есть. Но и там без перемен.

– А у вас? – повернулся я ко второму старшему стрелку.

– У меня тоже, – ответил Дидье.

– Думаю, еще увидимся, – предположил я. Курт вновь пожал плечами.

Левинский предложил пройти на батальонный наблюдательный пункт, где он сможет показать нам русские позиции. Мы проследовали за ним и вошли в хорошо укрепленный и хорошо замаскированный блиндаж, где стояли две стереотрубы и занимались текущими делами несколько солдат и унтерофицеров – связистов и топографов.

– Прошу, – сказал Левинский, жестом радушного хозяина показывая на раздвоенный оптический прибор.

Я жадно припал к окулярам. Правда, кроме пейзажа, мало что увидел – русские не спешили позировать перед итальянской прессой. Но сознание того, что они где-то здесь, совсем рядом, придавало моим ощущениям дополнительную остроту. Там были русские, совсем не такие, как Надя и Валя, и уж тем более не такие, как Ненароков, Луцак, Портникова. В солдатских рубахах навыпуск, ремнях, касках, вооруженные до зубов истребительным оружием и одушевленные фанатичной идеологией. Готовые убить меня, Грубера, Левинского, Цольнера и всех остальных, кто был здесь, рядом со мной.

С возвышенности, откуда немецкие позиции плавно сбегали в долину узкой, практически не видимой глазу реки, открывался вид на поле прошедшей, то есть зимней, и будущей, летней, битвы. Русские, как объяснил нам Левинский, имели на северном берегу свою передовую линию, тогда как главный рубеж проходил по южному берегу, доходя от берега моря до железной дороги Севастополь – Бахчисарай. Оттуда он плавно загибался на юг. Русскими траншеями было буквально изрезано всё пространство, лежавшее у подножия холмов – почти полностью голых в западной части, ближе к морю, и покрытых деревьями и кустарником к востоку, ближе к железной дороге. Холмы прикрывали Севастополь с севера и тоже были изрезаны траншеями и ходами сообщения.

– От берега моря до поворота на юг фронт занимает около шести километров, – объяснял мне Левинский. – Здесь сосредоточены целых две русские дивизии, не считая разных артиллерийских частей и еще черт знает чего. До Северной бухты от нас будет километров семь-восемь. Все это пространство напичкано артиллерией, войсками, дотами, дзотами, фортами. Перед нами действительно мощнейшая крепость, пусть крепостные стены и не бросаются в глаза. Современная война. Немецкому солдату придется потрудиться.

Не в силах оторвать своих глаз от казавшихся такими близкими высот – на их склонах изредка рвались немецкие снаряды и мины, – я не удержался от вопроса.

– Сколь велики силы, сосредоточенные для пролома русской обороны немецким командованием?

По губам Левинского скользнула тонкая усмешка.

– Я не могу ответить на ваш вопрос. Но полагаю, эти силы достаточны.

Я не стал задавать другого вопроса: здесь ли будет нанесен главный немецкий удар? Он был бы еще более бестактен. Левинский продолжил объяснение.

– В южную сторону фронт тянется до Балаклавы, знаменитой по Восточной войне. Этот участок, назовем его восточным фасом, гораздо длиннее – до двадцати километров. Его занимают не только немецкие, но и румынские войска. С русской стороны он разделен на три сектора, тогда как на северный фас приходится только один.

– Я могу записать?

– Пожалуйста. Когда начнется штурм, это вам пригодится.

* * *

Еще около часа мы ходили по траншеям, говорили с солдатами и знакомились с нехитрым военно-полевым бытом. А потом Левинский пригласил нас в батальонный штаб, рядом с которым размещалось уютно обустроенное и довольно просторное жилище командира батальона майора Берга. Под расположенным рядом навесом был накрыт стол для сегодняшнего ужина.

Майор принял нас не без удовольствия. Было видно, что он соскучился по новым людям и не прочь пообщаться с ними за бутылкой вина. Он был мало похож на своих подчиненных. Левинский был юн, долговяз, розовощек и стремился серьезной интонацией придать себе солидности. Вегнер казался старше, но всего лишь настолько, чтобы более не заботиться, как бы его не сочли юнцом. Другие командиры рот также были относительно молоды. Рядом с ними командир батальона, мужчина лет сорока, а то и больше, выглядел пусть и не стариком, но человеком из другого мира, мира степенных мужей, знающих цену себе и давно уже оценивших всё, что их окружает в жизни. И хотя он приходился мне почти ровесником, я понимал, что сам, увы, принадлежу совсем к другому, глубоко несерьезному миру – потаскунов и шалопаев, постоянно ощущающих свою незавершенность, но нимало от того не страдающих. Зато ужинавший с нами батальонный врач, седовласый и сухопарый господин с крупным носом и моноклем в глазу, явно относился к той же породе, что и батальонный командир.

– Надеюсь, мой адъютант дал вам исчерпывающие объяснения? – спросил меня Берг после первой смены блюд.

– Более чем. Тем не менее вы позволите задать вам несколько вопросов?

Берг милостиво кивнул.

– Сколько, по-вашему, продлится штурм? – спросил я его.

Он молча прикинул в уме.

– Зимой бои продолжались две недели. Но их пришлось прервать… на самом интересном месте. Думаю, сейчас тоже придется повозиться. Неделю, если не больше, людей у русских хватает.

– Много их там?

– Тысяч сто.

Я посочувствовал немецкой пехоте.

– Нелегко с ними будет управиться.

Берг наставительно поднял палец.

– Важно не только количество солдат, но и качество. И военное искусство, в котором генерал-полковник Манштейн не уступит никому.

Меня, как обычно, потянуло на возражения.

– Но ведь осенью и зимой ничего не вышло.

Берг внимательно посмотрел мне в глаза и снизошел до объяснения.

– Тогда обстановка была не столь благоприятной. Мы были ослаблены боями за Перекоп, а в разгар штурма носились по всему Крыму, отбивая красные десанты. Феодосия, Керчь, Евпатория. Бандиты в горах. Теперь вокруг нас чисто. К тому же снабжение. Война – это ведь не только люди. Это еще оружие, боеприпасы, техника. Авиация, наконец. У нас есть всё, не говоря о массе трофеев. А у них со всем этим плохо и с каждым днем все хуже. Пробиться сюда с Кавказа стало почти невозможно. Наша авиация блокировала морские подходы и гоняется буквально за каждым кораблем.

– Значит, вы уверены? – спросил я тоном человека, которому не требуется дополнительных доказательств.

– Разумеется. Мы должны взять эту груду развалин, случайно оказавшуюся на пути локомотива истории. Крепость Севастополь.

Мы снова выпили, и я задал Бергу вопрос, имевший для меня практическое значение:

– Как вы думаете, когда начнется штурм?

Майор усмехнулся и оглядел офицеров, не без любопытства ожидавших ответа.

– Этого я вам не скажу. Во-первых, не имею права. Во-вторых, не знаю сам.

– Иного мы и не ждали, – сказал зондерфюрер. – Каждый из нас на своем посту исполняет свой долг.

– Вот именно, – согласился врач. – Но подозреваю, что писать и фотографировать менее утомительно, чем готовить наступление, – он кивнул на Берга, – или ампутировать конечности. Когда солдаты вопят от боли и…

– Бесспорно, – отозвался Грубер. – Но порой не менее ответственно. Кстати, как вы оцениваете тяжесть ранения Гейдриха? Насколько велика опасность для жизни?

Черт бы тебя побрал, раздраженно подумал я. Без обсуждения последней сенсации не обойдется и тут.

Я не понимал, отчего я злюсь на Грубера. Возможно, потому что сам, занятый мыслями о Вале, не испытал никаких эмоций, услыхав о пражском покушении, и при виде людей, живо им взволнованных или, по меньшей мере, заинтересованных, стыдился собственного безразличия – но ничего не мог и не хотел с собой поделать.

Врач пожевал губами.

– К сожалению, я не обладаю полной информацией. Только экстренное сообщение, которое читали и слышали все. Пишут, жизнь вне опасности.

– Известно хоть что-нибудь? – спросил старший лейтенант Вегнер.

Грубер кое-что знал.

– Граната сильно повредила автомобиль. Открытый «Мерседес-Бенц». – Зондерфюрер бросил взгляд на меня, возможно напоминая, что наш «Мерседес-Бенц» закрыт и потому гораздо более надежен. – Перед этим были произведены выстрелы из пистолета-пулемета британского производства. Обнаружен на месте покушения. Также найдены дамский велосипед, плащ, шапка, два портфеля. Их уже выставили для опознания.

– Вы, я вижу, в курсе дела, – заметил командир батальона.

Польщенный Грубер кивнул.

– Профессионально занимаюсь разнообразными славянами. Протекторат моя слабость. Позавчера я несколько раз слушал передачи из Праги, не говоря уже о… Между прочим, за головы покушавшихся обещают десять миллионов крон.

– Это много? – спросил один из командиров рот.

– Десять крон за рейхсмарку, – объяснил ему другой. – В тридцать восьмом, когда мы стояли в Судетах, за марку давали семь. Но после воссоединения Богемии и Моравии с рейхом мы установили новый курс. Официальный.

– Всё равно приличная сумма, – вздохнул первый. – Жалко будет, если достанется чеху. Кто бы мог подумать, такой покорный народец. Подозреваю, что не обошлось без сталинской разведки.

– В любом случае подобное не должно сойти богемцам с рук, – насупился железный Берг.

У Грубера имелось чем порадовать майора.

– В протекторате объявлено чрезвычайное положение. Всякий, кто может что-либо сообщить, но не сделает этого, будет расстрелян. Вместе с семьей.

Я содрогнулся. Не только от излагаемых фактов, но и от спокойного тона, которым они излагались. Добрый, славный и умный филолог снова меня изумлял. Хотя давно пора было привыкнуть.

Грубер продолжил:

– Хозяева домов и гостиниц, у которых проживают лица, незарегистрированные в полиции, обязаны сообщить о таковых и направить их на регистрацию. В противном случае те и другие будут казнены.

– Действия вполне разумные, – прокомментировал майор. – Но все это скорее необходимые полицейские мероприятия. Предусмотрены ли акции возмездия? Чтобы чехи содрогнулись. Не одним же русским и полякам отдуваться за строительство новой единой Европы.

– Кое-кого уже расстреливают, – успокоил его зондерфюрер. – Население оповещается о казнях. Как только будут получены относительно достоверные данные об исполнителях и их местонахождении, машина будет запущена на полную мощность.

Старший лейтенант Вегнер взглянул на часы.

– Господин майор, если не возражаете, я отправлюсь в роту. Уже поздно, завтра много работы. Мне еще нужно проверить посты.

За пропавшим во тьме лейтенантом потянулись и прочие офицеры, воспринявшие его уход как сигнал к прекращению трапезы. Берг и врач еще некоторое время поговорили с зондерфюрером о Гейдрихе (мне всё время хотелось сказать «покойном», но это было не так, обергруппенфюрер всего лишь ранен и жизнь его находится вне опасности).

Потом немногословный и жердеобразный старший ефрейтор в очках отвел нас в стоявший неподалеку сборный домик, где стояли железные койки для гостей батальона. Не самые удобные, но, вымотавшись за день, я сразу же уснул. По-прежнему не думая о Гейдрихе.

О Валентине, впрочем, тоже. Нельзя же все время мечтать.

Воспитание чувств

Красноармеец Аверин

30 мая, суббота, двести тринадцатый день обороны Севастополя

Жара не спадала, наоборот… С каждым днем всё яростнее палило солнце, и порою казалось – до вечера не дожить. Чем бы мы ни занимались, с нас градом катился пот. И когда доводилось забраться в прохладный блиндаж, хотелось остаться там навсегда. Облегчение приносила лишь ночь – недолгое, но облегчение. А с утра начиналось опять. «Дураки вы, ребята, – говорил, видя наши мучения, Зильбер. – Чего не хватает? Тепло, сухо. Вот пойдут дожди, начнутся холода, а высушиться будет негде. Не были вы тут зимой, не были».

Иногда краснофлотцы пели песню, мы вместе с ними тоже. На мотив старой песни о кочегаре, но переделанную на новый, севастопольский лад. Были в ней и такие слова:

Мы холод и стужу видали в боях,

Мы свыклись с дождем и ветрами,

Мы будем фашистов в боях истреблять

И знаем: победа за нами.

– Так вот, – сказал однажды Зильбер, – с дождем и ветрами я, конечно, тут свыкся, но шоб я так жил, как мине то было нужно. Так что радуйтесь, хлопчики, пока на вас солнце греет.

Мы и радовались, насколько было возможно. Тем более что имелись вещи похуже жары. Тот же обстрел из пушек и минометов. Рябчиков, Сафронов, Семашко, Зализняк… И вечный вопрос: кто еще?

Короче, досталось и мне. Как водится, по-дурацки. Немцы, вероятно перекусив и решив поставить галочку в отчет о боевой активности, затеяли минометную стрельбу, медленно переводя огонь из глубины наших позиций к переднему краю. Разрывы мин, спускаясь с каменистого склона, постепенно приближались к нашему окопу, и умные люди поспешили укрыться от разлетавшихся осколков и камней. Но со стороны обстрел казался вялым, разрывы редкими, а сам себе я виделся опытным и неустрашимым бойцом. Решил, что опасаться нечего, – будет надо, спрятаться успею. И продолжал, выполняя полученный приказ, свирепо махать лопатой. Хотелось скорее закончить и хоть немного передохнуть – начальства в лице Зильбера или Старовольского поблизости не было, и имелась надежда, что никто не задастся вопросом: чего это красноармеец Аверин сидит тут без дела?

Вот так же, вероятно, бывает на заводах – рабочий знает о технике безопасности, о том, чего делать нельзя и что делать нужно, чтобы с ним ничего не случилось, – но спешит и надеется, что проскочит. Проскакивает раз, проскакивает другой, проскакивает третий, а на четвертый машина отрывает ему кисть. Кто виноват? Никто, поскольку сам дурак.

Как бабахнуло, я даже не расслышал. Только ощутил, что кто-то бешено вдруг дернул меня за руку. Я скосил глаза налево и увидел, как из разрезанной повыше локтя гимнастерки фонтанчиком выбивается кровь. Поначалу боли не ощутил, только ойкнул от изумления и присел, чтоб не накрыло снова. Когда же боль пришла, сжал зубы, чтобы не орать – орать захотелось сильно, – и сполз на самое дно окопа.

Закатав рукав, попытался разглядеть, что с рукой. Дрожащими пальцами порвал индивидуальный пакет. По счастью, рядом оказался Молдован, помог перевязать. Закончив, сказал:

– Ничего опасного, поболит и перестанет. Царапина.

Слово «царапина» прозвучало утешительно. Острая боль после перевязки отступила, превратилась в ноющую. Немного, правда, лихорадило, но и это быстро прошло. Самым приятным было то, что рука двигалась почти как обычно и пальцы на ней шевелились. В этом я убедился, когда мы обедали.

– Это хорошо, – рассудил многоопытный Шевченко. – Можно обойтись без медицины. А то некоторые товарищи на ранения в левую руку смотрят довольно косо.

Я знал про бдительных товарищей. И про самострелов знал. И про то, как с ними поступают, слышал. Но у меня всё было чисто – осколочная царапина. С одной стороны, никаких следов от близкого выстрела, с другой – ничего серьезного.

– Это ты так думаешь, – буркнул Шевченко. – А они по-своему понимают.

– А что тут понимать? Что, я сам на себя миномет навел?

– Кто тебя знает, – хихикнул Михаил. – Ты у нас парень ученый. Дал немцу семафор с координатами.

– Та видчепысь ты вид нёго, – оборвал его Ковзун и участливо на меня поглядел. Повезло мне все-таки с сослуживцами, положительно повезло.

Даже суровый Зильбер меня в этот раз пожалел. Обратил внимание, что я имею бледный вид, поинтересовался: «Болит?» – и сделал полезный подарок.

– Ты, политбоец, часы имеешь?

Часы у меня были еще в запасном, у одного из немногих. Однако появления Мухина не пережили, хоть берег я их пуще глаза. Но ведь в баню часы не наденешь… Хотя, возможно, то был и не Мухин. Он ведь к нам не один такой прибыл, блатной доброволец.

Зильбер вынул из кармана бриджей блестящий кругляш с ремешком.

– Носи, трофейные. Со вчерашнего немца снял. Крепко хорошая вещь.

Я протянул руку, но на беду для старшины рядом с нами оказался Старовольский. Услышав разговор, он сразу же нахмурился.

– Покажите-ка, будьте любезны, – недобрым голосом попросил он Зильбера. Осмотрев циферблат, заметил: – Швейцарские, фирма «Гельвеция». Только знаете, старшина, чем такое попахивает?

Помкомвзвода насупился. Я понял, что внутренне он с командиром не согласен. Повисло неловкое молчание, в котором был задействован десяток человек – Зильбер, Молдован, Ковзун, Мухин… Молчал и Старовольский, задумчиво подбрасывая мои новые часы на ладони и глядя куда-то в сторону. Первым не выдержал Шевченко.

– Разрешите дать объяснение, товарищ младший лейтенант?

Старовольский печально вздохнул.

– Ну валяйте, Цицерон Демосфенович.

– Все по совести было, товарищ младший лейтенант. Эти фрицы не какие-то добровольно сдавшиеся, а захваченные с оружием в руках и с риском для жизни. Как нашей, так и ихней. Мы их запросто придушить могли, а привели живых и почти не покоцанных. Это, во-первых.

– Есть во-вторых?

Мишка пожал плечами.

– Есть, конечно. Их же в тылу обдерут как липку – вот где будет настоящее мародерство. Так что же – тыловым ходики оставлять?

– Бронебойная логика, – грустно согласился Старовольский и, ничего не говоря, протянул часы Зильберу.

– И третье тоже есть, – поспешно добавил Шевченко. – Если разрешите.

Лейтенант кивнул.

– Вы, я слышал, фрицев сегодня в штаб поведете. Так будьте там с ними по дороге повнимательнее. Народ в тылах горячий. Немцев видит нечасто. Иной как увидит – рвет гимнастерку до пупа и кидается мстить. Им ведь тоже хочется из личного оружия пострелять. Чтоб детишкам было что рассказать потом. Ну, это я так.

Лейтенант покачал головой, развернулся и, пригибаясь, ушел по ходу сообщения в сторону землянки ротного. Шевченко с Зильбером переглянулись.

– Жалко парня, – посочувствовал ему Мухин. – Вроде не дурак, а жизню ни хера не знает.

– Ша! – оборвал его Зильбер и передал мне швейцарское изделие. Теперь насупился Мухин.

* * *

Шевченко оказался прав. Младшего лейтенанта действительно отправили по важному делу в штаб полка и поручили захватить с собою пленных немцев. В качестве конвойных он выбрал меня – с моей рукой я был сегодня не работник – и попавшегося на глаза Мухина.

Немцы были как с картинки. Пат и Паташон, живые персонажи Кукрыниксов. Один длинный и тощий, с выпирающим кадыком, другой короткий, румяный и толстый. Первые пленные, которых я видел собственными глазами, а не в кинохронике или газете. Мне, верно, следовало подумать: «Вот они какие», – но ни о чем таком не подумалось. Даже злости не появилось. А ведь мог бы разозлиться, хотя бы из-за руки.

– Принимайте красавцев, – сказал Зильбер Старовольскому. Старшине было неловко, что лейтенанту приходится заниматься такой ерундой, но в штаб было нужно лейтенанту, а гонять туда-сюда других людей большого смысла не было.

Немцы выглядели вполне спокойными. Без наглости, но и без страха в глазах. Переминались с ноги на ногу, тихо переговаривались. Ничего удивительного, бояться им у нас было нечего, простые солдаты, не зачинщики и поджигатели, «люди подневольные», как сказал князь Александр Невский в одноименном фильме Эйзенштейна. Они, разумеется, фильма не видели, но знали ведь, гады, что мы не фашисты.

Я невольно взглянул на левую руку – не торчат ли из рукава подаренные Зильбером часы – и так же невольно подумал, которому из фрицев они раньше принадлежали. Пока мы шли к блиндажу комбата, я, под неодобрительным взглядом лейтенанта, успел их хорошенько рассмотреть. Серебристый корпус, крепкий кожаный ремешок, на черном циферблате белые цифры и стрелки, которые, по словам Шевченко, светятся в темноте. Прочная задняя крышка привинчена болтами, на ней какой-то номер и латинские буквы – D и H. «Самое главное, – подчеркнул Михаил, – что они с противоударным устройством. Цени». Я оценил, но перед бывшими хозяевами всё равно было как-то неловко.

Лейтенант зашел в блиндаж комбата. Воспользовавшись его отсутствием, Мухин вступил в беседу с пленными. Их спокойный вид ему решительно не нравился.

– Чё таращитесь, падлы? – мрачно спросил он их. Толстый широко улыбнулся и с готовностью сообщил:

– Хитлер ист шайскерль.

Длинный бросил на товарища крайне суровый взгляд. Еще более суровый, чем тот, которым недавно одарил старшину Зильбера младший лейтенант Старовольский. Ответ толстого, однако, не понравился и Мухину – хотя нетрудно было догадаться, что немец сказал про фюрера какую-то гадость.

– Видал, Лёха, совсем чувство меры потеряли, – изумленно обратился ко мне бытовик. Потом, подойдя вплотную к фашистам, повел у них перед носами примкнутым штыком. Те моментально перестали улыбаться. Я бы тоже на их месте перестал: штык под носом – зрелище малоприятное, пусть он похож не на нож, как у моей самозарядки, а на длинную иглу с отверточным концом, как у мухинской трехлинейки. Но может быть, отвертка с непривычки выглядит пострашнее. Толстый побледнел, приоткрыл в испуге рот, а длинный задержал дыхание и вытянулся по швам.

– Чё, суки, ощутили? – удовлетворенно спросил Мухин и, поставив приклад на землю, с наслаждением зевнул, показав устрашенным немцам свою роскошную фиксу.

Из блиндажа вынырнул Старовольский.

– Готовы? Начинаем движение.

Прозвучало серьезно. Мухин взял трехлинейку наперевес, я скинул с плеча «СВТ», и мы гуськом двинулись по запутанным ходам сообщения, зигзаг за зигзагом уводившим наверх, к гребню холмов над долиной Бельбека. Несмотря на извилистый маршрут, добрались мы до верха довольно быстро. Пленные вели себя как следует, не копошились и не торопились. Лейтенант уверенно вышагивал впереди. Встречавшиеся по дороге бойцы на немцев не обращали внимания. Разве что спрашивал кто: «Ночью взяли, а?»

Мы перевалили через гребень и пошли по лесному массиву, полого спускавшемуся по направлению к далекой отсюда Северной бухте. Стало просторнее, теперь мы брели не гуськом, а по двое, как положено – впереди немцы, позади я и Мухин. Было приятно, что не нужно больше пригибаться. Деревья, хоть и пострадавшие от многократных обстрелов, давали тень. Тень – но не темноту, потому что мы шли через пихтовый лес, пронизанный лучами солнца.

Вскоре мы вспомнили о подзабытых предостережениях Шевченко. Сначала к нам привязались веселые саперы, занятые на строительстве бетонированной огневой точки. Руководивший ими сержант нахально окликнул Старовольского:

– Эй, младшой, куды гансов ведешь? Им не жарко? Может, тут оприходуешь?

Лейтенант не ответил. Скользнул по сержанту нехорошим взглядом и прошел вместе с нами мимо. Саперы расхохотались. Сержант, обращаясь к своим, но так, чтобы слышали мы, громко заметил вдогонку:

– Гордый юноша. Со своими не говорит. Он нынче к немчуре приставленный.

Свинья, подумал я. Обращается не по уставу и еще хочет, чтобы с ним считались. Пусть спасибо скажет, что лейтенанту не до него.

По мере нашего продвижения приключения продолжались. Присматривавший за полевыми кухнями старшина предложил дать своих бойцов, чтобы «кончить гадов в балочке». Лейтенант нецензурными словами послал его подальше (ответ старшины я пропустил мимо ушей). Ну а потом завелся Мухин. То ли всерьез, то ль затем, чтоб позлить Старовольского, он заявил:

– Нет, товарищ лейтенант, на хера мы с этими козлами по жаре таскаемся?

Старовольский не обернулся. Лишь бросил на ходу:

– Молчать.

Мухин принялся за меня.

– Нет, Лёха, скажи мне, на хера всё это надо? Ты что думаешь – мы их приведем, и их вывезут из Севастополя? Ага. Добро пожаловать, товарищи фрицы, на курорты Черноморского побережья Кавказа. Хрен те в сраку. Выведут в балку и посекут из пулеметов.

Я не ответил. Но Мухин вошел во вкус.

– Слушай, Лёха, ты бы которого взял? Бери лучше толстого, чтобы не промазать. А я худого.

И щелкнул затвором. Прозвучало резко и выразительно. Перепуганные немцы дернулись. Лейтенант стремительно обернулся.

– Аллес ин орднунг, – крикнул он немцам. И добавил, лично для Мухина: – Не дай бог, пристрелю на месте.

Мы потопали дальше. Старовольский заметил, что мне, с моей рукой, тяжело тащить винтовку наперевес, и приказал взять ее на ремень. Чтобы не было обидно Мухину, ему разрешил тоже. Немцы, увидев, как мы убрали оружие, заметно приободрились. Мухин снова принялся изводить Старовольского.

– Вот вы, товарищ младший лейтенант, всё время говорите: «молчать, молчать»…

Лейтенант не ответил. Мухин не унимался.

– А я вот вам прямо скажу, товарищ младший лейтенант, есть вещи, которых вы не понимаете.

Бытовик интригующе смолк. Старовольский не удержался. Любопытство оказалось сильнее – молча идти было скучно. Не с немцами же болтать.

– И чего ж такого я не понимаю? – спросил он, не оборачиваясь.

Мухин того и ждал.

– Демократии вы не понимаете, товарищ младший лейтенант, как она есть прописанная в нашей конституции. То есть как власть народа против всех евоных эксплуататоров. Мне вот папаша рассказывал, как они в семнадцатом на Румынском фронте офицеро́в порешили.

Про Румынский фронт Старовольский слушать не захотел, но упоминание о конституции его позабавило.

– Ты ее хоть читал-то, конституцию? И какого года – восемнадцатого, двадцать четвертого, тридцать шестого?

– Зачем ее читать? – не понял его Мухин. – Я чё, богом насмерть пораненный? Есть умные люди – обскажут всё, чё надо. Нам в лагере товарищ Нечитайло на политзанятии это дело честь по чести разъяснил. И про конституцию, и про власть народа против всяких буржуёв, и про то, за что наши отцы свою кровь проливали.

Старовольский хмыкнул и против своего обыкновения перешел с бытовиком на «ты».

– У тебя, я вижу, там не лагерь был, а санаторий с политпросветом.

Мухин осклабился. Рожа его сделалась довольной – потрепаться он любил, а удавалось редко, тем более с такой птицей, как лейтенант.

– Это уж кому как. Одно дело социально близким, другое – всякой контре. Вот помню, привезли к нам на лагпункт пятьдесят восьмую…

Старовольский помрачнел.

– Опять пошли приятные воспоминания?

Мухин разозлился. И вместо того, чтобы заткнуться, полез в бутылку, начал отстаивать демократические принципы.

– По-вашему, товарищ лейтенант, так все должны в тряпочку молчать? Как при старом режиме? А это, скажу я вам, не по-советски, потому что против демократии. Я вам подчинюсь, как иначе, потому командир, но не по-нашему это, не по-нашему. Не в Америке живем, не под властью капитала.

Он гордо отвернулся – от лейтенанта, от меня и от немцев, с опаской прислушивавшихся к странному разговору (им наверняка удалось разобрать слова «конституция», «демократия» и «капитал»). Старовольский покачал головой.

Мне сделалось смешно. При Сергееве бы Мухин и гавкнуть не посмел, и ни о какой там демократии он точно бы не вспомнил. При Старовольском же разошелся. Потому что был уверен – лейтенант ему в рыло не заедет. До чего же несложно устроен наш мир.

До штаба полка оставалось немного. Мы притомились. Лейтенант стирал пилоткой пот со лба. Осмелевшие немцы с любопытством озирались – они впервые были на этой, недоступной для них стороне. Низенький лес, дубки, множество расходящихся тропок, люди в советской форме, техника, пушки, пулеметные гнезда. Дорого дал бы немецкий шпион, чтоб увидеть всё это и донести в свой фашистский штаб. Однако хрен вам с перцем и луком – сами будете отвечать на вопросы и рассказывать, как оно там, на той стороне, на вашей.

Так я подумал. И ошибся. Получилось совсем по-другому. Хотя ведь могло обойтись. Не развяжись у Старовольского шнурок, не задержись он за кустом, чтобы его завязать – и попутно справить малую нужду, постеснялся при немцах, должно быть. Короче, мы с фашистами удалились от него на некоторое расстояние и остались на время без начальства. И тут появился кавалерийский капитан, в сопровождении сержанта и двух рядовых, судя по виду – здорово пьяный. Ни о чем говорить не стал, только махнул рукой мне и Мухину.

– Эй, вы двое, отошли.

Нетвердо держась на ногах, вытянул из кобуры наган и два раза выстрелил в наших немцев. Сначала в толстого, затем в длинного. Мухин от неожиданности разинул рот, я, вероятно, тоже. Дальше было как при съемке рапидом. Это когда снимают на повышенной скорости, а показывают на нормальной – и действие на экране замедляется. Вот так же всё замедлилось и у меня: изумленно таращащий зенки Мухин, качающийся капитан, растянувшийся по земле долговязый немец.

Толстый, получивший пулю в живот, сидел на траве и с надеждой смотрел в сторону бегущего к нам лейтенанта. Попытался подняться, что-то сказать. Капитан добил его выстрелом в голову.

Потом мы с Мухиным висели на руках Старовольского, дико кричавшего на капитана и рвавшего «ТТ» из кобуры. Капитана оттаскивали кавалеристы, и он тоже что-то дико кричал – про Машу, гуманистов драных, сраную интеллигенцию. И уже кружилась первая муха над раззявленным немецким ртом.

* * *

Капитана давно увели, а Старовольский продолжал сидеть рядом с убитыми. Когда наконец встал, распорядился:

– Копать… Здесь… Живо…

Я потянулся к лопатке. Мухин не шелохнулся. Нас выручил какой-то младший сержант, прибежавший со своими людьми на выстрелы. Перепалку между капитаном и Старовольским он видел от начала до конца, но вмешиваться не стал. Зато теперь сказал:

– Идите, ребята. Мы тут сами приберемся. Иди, лейтенант, иди. Нечего тут больше делать.

Мы потащились в сторону штаба. Лейтенант впереди, мы на расстоянии. Какое-то время шли молча. Покамест Мухин не ляпнул:

– Да оно и лучше. И им легкая смерть, и нам облегчение.

Когда я увидел лицо Старовольского, мне сделалось страшно. Только что мертвенно бледное, оно моментально побагровело. На лбу набухли жилы, глаза сверкнули яростью, злобой. Бессильной и оттого еще более жуткой. После долгого молчания он отрывисто проговорил:

– Вы оба… Назад в роту. И Мухин, и ты, увечный воин. Не застану при возвращении, буду считать дезертирами. Марш!

И сразу же пошел прочь, быстро и не оглядываясь. По дороге махал руками, словно бы с кем-то споря, и совершенно по-идиотски мотал головой. Мы с Мухиным переглянулись.

– Видал психа? – сказал бытовик.

Я не ответил. Мы побрели обратно. Я был здорово обижен на младшего лейтенанта. Обругал ни за что ни про что да еще обозвал напоследок. И вообще, сам он был увечный. Не на руку, а на голову. Что, заметим, нескоро проходит. У некоторых остается до конца жизни.

Делиться мыслями с Мухиным не хотелось. Пошел он к чертям собачьим.

Вновь я увидел Старовольского часа через три, когда дежурил у КП капитана Бергмана. По причине моего увечья (привязалось же слово) меня оставили там кем-то вроде порученца, посылая по разным делам. Лейтенант сделал вид, что меня не заметил, и сразу же спустился в блиндаж. Вскоре командиры вышли. Лицо Бергмана было озабоченным.

– Я признаю свою вину, – горячился Старовольский. – Но капитан должен быть наказан.

Бергман отмахнулся.

– Какая там, к черту, вина. Дело, конечно, отвратительное, пьяная стрельба средь бела дня. Счастье, что больше никто не пострадал. Но об этом подонке лучше забыть. Хрен его теперь найдешь. Только время зря тратить и нервы мотать.

– Я все равно сообщу, – твердо сказал лейтенант.

Бергман с печальным видом пожал плечами.

– Попробуй, мы поддержим. Только безнадежное это дело, поверь.

Сергеев напряженно молчал и, похоже, не хотел, чтобы младший лейтенант влезал в дурацкую историю. Но я был полностью на стороне Старовольского – хоть он того и не заслуживал. На наших глазах совершилось дикое нарушение норм социалистической законности. Молчать было невозможно.

Меня еще дважды гоняли с поручениями, а потом отпустили во взвод. Поболтав с дневальным, я устроился в щели и какое-то время смотрел, как исчезает за холмами солнце. Скоро утонет в море, совсем как в книжках, но этого мне не увидеть.

Сделалось грустно. Книжки. Море, пираты, Гражданская, Петр Первый, двенадцатый год. Кстати, Лев Толстой, матерый человечище, тоже писал про убийства военнопленных. В «Войне и мире», в четвертом томе. Васька Денисов спорил с Долоховым, говоря, что отсылает пленных в город «под г’асписки», тогда как Долохов марает честь солдата. А тот над Васькой насмехался, дескать, так рассуждать прилично лишь молоденькому графчику, то есть Пете, а им, старым солдатам, пора уж бросить ненужные любезности. Ну и французы туда же: расстрел «поджигателей», смерть Платона Каратаева.

Выходило, что Старовольский был похож на Денисова, а капитан-кавалерист на Долохова. Хоть сочинение пиши. А на кого тогда похож был я? На Петю Ростова, молоденького графчика? Привык не спать перед сражением… Заточи мне, голубчик, саблю, затупилась… Славненькая перспективка, нечего сказать.

Из состояния задумчивости меня вывел неожиданно появившийся у блиндажа незнакомый человек с палкой в руке, очками на носу и петлицами младшего политрука на гимнастерке. Осмотрев меня, резво вскочившего и вставшего по стойке «смирно», он коротко спросил:

– Ты кто?

Я ответил.

– Почему филонишь?

Я объяснил про свое ранение и для пущей убедительности ткнул пальцем в зашитый рукав гимнастерки с бурым пятном от пролитой за родину крови.

– Повезло, – резюмировал младший политрук, присев в щели и обмахиваясь пилоткой. – И ранение никакое, и работать не надо. Садись, боец. Помню, было у меня в училище рожистое воспаление правой нижней конечности. Как температуру сбили, обнаружился занимательный феномен: если лежишь, нога разгибается, а если встаешь – ни в какую, приходится с костылями скакать. Не болезнь, а мечта новобранца. Две недели дурью маялся, вроде как ты сейчас.

Мне снова сделалось обидно. Сравнил свою рожу с моим боевым, пусть и легчайшим увечьем. Ранением то есть. Однако я сообразил, что передо мною тот самый политрук Некрасов, возвращения которого из госпиталя с нетерпением ждал Сергеев, и понял – нынешнее его ранение моему не чета.

– Но я свой долг воспитателя выполню, – пообещал мне Некрасов с довольным видом, – и киснуть тебе, Аверин, без дела не дам. Небось семилетку кончил?

– Десять классов.

– Ого. Образованный кадр. И книжки читаешь?

– Есть опыт, – признался я.

– Опыт… В общем, считай, тебе повезло.

Он раскрыл свою пухлую командирскую сумку и извлек из нее несколько номеров газеты «Правда». Потряс у меня перед носом.

– Во, видал? Из госпиталя увел. Прогляди и выдели что поинтереснее. Завтра мне доложишь. Уяснил? Тогда вперед, пока никого нет. Будут приставать, скажи, Некрасов дал срочное поручение к вечеру. Огромной политической важности.

* * *

Младший политрук одарил меня просто по-царски. Я и позабыл, когда читал последний раз. И потому что нечего было читать, и потому что некогда. А тут – сразу несколько часов, целых три газетины и возможность узнать, что происходит в мире. Политинформациями Зализняк нас не баловал, пострадавшая при обстреле радиоточка сто лет как не работала – так что даже сводку Совинформбюро я последний раз слышал в кавказском порту.

Со сводок я и начал. Искусством их чтения я владел уже с прошлого лета, когда быстро, и даже слишком, научился угадывать, хорошо или неважно идут дела на фронтах. Вот и сейчас я сразу же ощутил – после неудачи на Крымском положение не улучшилось.

О Харьковском направлении, где совсем недавно наши активно наступали (говорилось о количестве уничтоженной и захваченной техники, о десятках пройденных километров и сотнях освобожденных населенных пунктов), теперь сообщалось крайне скупо. Утренняя сводка от 25 числа звучала так: «В течение ночи на 25 мая на Харьковском направлении наши войска закрепляли занятые рубежи, вели наступательные бои. На Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели оборонительные бои с танками и пехотой противника». В вечерней сводке о наступлении не говорилось вовсе: «В течение 25 мая на Харьковском направлении продолжались бои. На Изюм-Барвенковском направлении наши войска вели ожесточённые бои с танками и пехотой противника. На остальных участках фронта ничего существенного не произошло».

При наличии некоторого опыта можно было догадаться: немцы вовсю наседают на Изюм-Барвенковском и, возможно, уже перешли в наступление на Харьковском. Я заглянул в номер за двадцать седьмое число и прочел: «В течение 26 мая на Харьковском направлении наши войска закреплялись на занимаемых рубежах. На Изюм-Барвенковском направлении наши войска отражали ожесточённые атаки танков и пехоты противника». Формулировки были знакомыми, хорошего не сулили. Разумеется, когда дела идут нормально, тоже приходится закрепляться на рубежах и отражать контратаки. Но сообщают обычно о другом – о тех же пройденных километрах, количестве пленных, населенных пунктах. Про ожесточенные атаки противника вспоминают, когда становится паршиво.

Почти так же недавно говорили о Керчи. Сначала упорные бои с перешедшим в наступление противником. Через день силы противника стали превосходящими. Еще через день наши войска ввиду вражеского превосходства отошли на новые позиции – и то же самое сделали на следующий день. Потом как гром среди ясного неба – напряженные бои в районе города Керчь, при том что от Керчи до позиций, где началось немецкое наступление, было более ста километров. А еще через несколько дней – эвакуация проведена в наилучшем порядке.

Стало досадно. Не от того, как писали, а от того, как было. Писать иначе, видимо, нельзя – можно представить себе, что будет, если Левитан день за днем примется загробным голосом информировать: «Сегодня нам нанесен удар там… Сегодня немцы нажали здесь… Сегодня мы понесли большие потери тут…» Обыватели и без того вечно преувеличивают. Хотя, может, потому и преувеличивают, что привыкли – всей правды им не скажут. Да и ладно, бог с ними, с обывателями.

Я вернулся на первую полосу номера за двадцать шестое. И сразу же нашелся подходящий материал для политрука, содержательный, зажигательный, вдохновляющий и мобилизующий на борьбу с германским фашизмом. Заголовок гласил: «Великому вождю и полководцу, гениальному полководцу и учителю товарищу Сталину. Письмо партизан и трудящихся энского района Орловской области, находящегося в тылу врага».

Партизаны писали наркому обороны так:

«Ваш призыв, вытекающий из Вашего доклада 6 ноября, речи 7 ноября и приказа 23 февраля об уничтожении всех немцев, пробравшихся на нашу родину в качестве ее оккупантов, еще больше зажег наши сердца и вызвал новый прилив священной ненависти к оккупантам». Написано было, как сказала бы мама, несколько витиевато, но партизанский отчет о проделанной работе действительно впечатлял. «За время наших действий мы истребили более 1250 немецких солдат и офицеров, 25 взяли в плен».

«И на каждого пленного отыскался свой капитан, – вдруг раздраженно подумал я. – Или у них обошлось? Или эти двадцать пять – те, кого капитаны не заметили и кого потом переправили на «большую землю»?» Кроме того, партизаны уничтожили двадцать один самолет (как это?), три танка (вполне возможно – скажем, на минах подорвать, да и гранаты сгодятся), сто пятьдесят автомашин с оружием и живой силой. «Мы взорвали 15 железнодорожных и 60 других мостов, пустили под откос 3 поезда с военными грузами…» В итоге партизаны энского района Орловской области одержали полную победу над противником. Разгромив гарнизоны и карательные отряды, «а также уничтожив вражескую агентуру и подлых предателей и изменников родины, мы 14 февраля установили по всему району советскую власть». В настоящее время партизаны строили два бронепоезда, в районе были восстановлены и развернули работу «колбасный завод, пекарня, слесарные, часовые, портняжные и сапожные мастерские, фотографии, больницы, поликлиники, амбулатории, аптеки, ветлечебницы, радиоузел, телефонная сеть, почтовая связь, сберкасса». Выходила ежедневная районная газета.

Я присвистнул. Насчет сберкассы партизаны, пожалуй, загнули, но всё равно – какие молодцы! «Все, как один, приняли участие в подписке на Военный заём, оплатив наличными 475 тысяч рублей. Мы знаем, что Военный заём – это удар и смертоносный шквал губительного огня по отступающим под могучими ударами Красной Армии гитлеровскими оккупантами».

По отступающим… Как-то несколько… Но ведь и по наступающим надо вести губительный огонь, иначе совсем станет худо.

Под письмом орловских партизан помещалось еще одно, с похожим названием: «Вождю нашему и учителю любимому Иосифу Виссарионовичу Сталину. Письмо партизан и трудящихся энского района Смоленской области, находящегося в тылу врага».

В Смоленской области немцам тоже дали прикурить. Семнадцатилетняя комсомолка Ульяна Арсеньева, идя по какому-то делу на лыжах, встретила и перебила из засады пять фашистов. Дед из деревни К., тов. Огурцов, во время боя присоединился к партизанам, вырыл у дома окоп и из винтовки застрелил шестнадцать немцев. Снайпер при этом геройски погиб.

Я снова вернулся к сводкам. В германской армии понемногу происходило разложение. Пленный солдат 2-й роты 1-го первого батальона 408-го пехотного полка 121-й немецкой пехотной дивизии (интересно, какая стоит против нас?) Петер Росс рассказал на допросе: «В нашей части солдатам запретили говорить о том, когда кончится война. Несмотря на все запреты, солдаты очень много говорят на эту тему. Все считают, что Германии долго не выдержать. За последнее время военно-полевой суд приговорил нескольких солдат к расстрелу за антивоенные и пораженческие настроения».

Но и разлагаясь, немецкая солдатня продолжала зверствовать на советской земле. «Немецко-фашистские изверги в деревне Новая, Ленинградской области, долго пытали, а затем повесили колхозника Евдокимова на пороге его дома, на глазах жены и трех малолетних детей. Подлые бандиты не разрешали снимать повешенных в течение семи дней. Жена Евдокимова сошла с ума».

Вот встретились бы ей наши немцы… Или ее соседям… Может, и у капитана что-то было? Кричал же он про какую-то Машу.

Партизаны действовали не только у нас, но и на Балканах. Под заголовком «Югославские патриоты ведут самоотверженную борьбу против оккупантов» сообщалось, что 16 мая партизаны устроили крушение военного эшелона, под вагонами погибло 150 итальянских солдат. Бой произошел и в районе города Крушевац, где отважные югославы истребили 165 солдат и несколько офицеров противника.

На третьей странице меня посетила мысль, что, возможно, я смотрю на сводки чересчур пессимистично. Заметка корреспондента Я. Макаренко называлась «Большие потери немцев на Изюм-Барвенковском направлении» и рассказывала, как несладко приходится атакующим фрицам. Особенно им доставалось от N-ского гвардейского артиллерийского полка. «Он отбил не одну атаку немцев. В районе города N артиллеристы истребили до 500 немцев». Большие потери несли фашисты и на Харьковском направлении. Корреспонденты Л. Бронтман и Г. Григоренко сообщали: инициатива в воздушных боях принадлежит советской авиации. Это было очень хорошо. Молдован рассказывал, как в прошлом году над ними все время висели немцы и не было видно ни одного нашего сокола.

Ожесточенные воздушные бои произошли над селом N. Семь наших самолетов схлестнулись с двадцатью тремя немецкими, сбили два «мессера» и один подбили. Доставалось немцам и с земли. «Наши бойцы научились метко бить фашистских летчиков из пехотного оружия. Младший сержант Глущенко одним выстрелом из противотанкового ружья сбил немецкий бомбардировщик, направлявшийся бомбить наши боевые порядки. Два сопровождавших его самолета противника ретировались».

(Потом мы обсудили этот случай. «О дае той Глущенко», – изумился Ковзун. «Интересно, какое надо упреждение давать?» – задумался практичный Шевченко. «Математик», – хмыкнул Старовольский. «Тут тренировка нужна», – оптимистично заявил будущий снайпер Мухин. «Ага, давай немцев вызовем, шоб красноармеец Мухин поупражнялся в стрельбе по низколетящим целям», – пробурчал Лев Соломонович. «Да ладно, хлопцы, мало ли что на войне случается. Повезло парню, – резюмировал мудрый Молдован. – Немцы-то… как там сказано? Ретировались».)

На четвертой странице я наткнулся на большую статью Ильи Эренбурга «Оправдание ненависти», но оставил ее на закуску. Для начала ознакомился с новостями международной и гражданской жизни.

Вновь открылся яснополянский музей-усадьба Льва Толстого, разоренный немцами во время их пребывания в Ясной Поляне. В Татарии плохо использовались тракторы. Японцы обосновались на острове Новая Британия, теснили британцев в Бирме и наседали на китайцев в провинции Чжецзян. (Война на Тихом океане – кто бы такое себе представил? Новая Гвинея, джунгли, папуасы, Миклухо-Маклай, каннибалы, – а теперь и там разрывались бомбы и такие же, как мы, английские и австралийские ребята дрались с беспощадными самураями.)

Гитлеровцы гнали латышей, литовцев и эстонцев на каторжную работу в Германию (интересно, почему об этом сообщалось на четвертой, «международной» странице, ведь латыши и литовцы советские граждане?). В Германии разваливалась школа. В мексиканской столице Мехико состоялась стотысячная антифашистская демонстрация. Причиной явилось потопление немцами двух мексиканских танкеров. Двадцать восьмого мая мексиканский парламент собирался обсудить вопрос об объявлении войны Германии. Вероятно, уже обсудил – и теперь к Объединенным Нациям присоединятся ветераны Сапаты и Панчо Вильи. Не так уж плохо, надо признать. Немцы, видимо, снова взялись за привычную им неограниченную подводную войну. Морской разбой у тевтонов в крови.

Из Стокгольма передавали, что гитлеровцы страшатся советской артиллерии, а в Финляндии начался голод. «Получай же, Суоми-красавица», – злорадно подумал я, перефразировав слова полузабытой ныне песни времен финляндской кампании. Мой отец, между прочим, находил в ней мотивы, свойственные буржуазно-троцкистскому лжеучению Зигмунда Фрейда. Фраза «принимай нас, Суоми-красавица, в ожерелье прозрачных озер» звучала, по его мнению, по меньшей мере двусмысленно, в строчке «ломят танки широкие просеки» он обнаруживал фаллическую символику, а слова «раскрывайте ж теперь нам доверчиво половинки широких ворот» вообще в комментариях не нуждались. (Когда он изложил свои соображения нашему соседу-пианисту Кацнельбогену, тот только махнул рукой: «Э, советские евреи не читают австрийских. Они сочиняют русские народные песни».)

Под заголовком «Провокации гитлеровских пиратов» сообщалось, что немецкие подлодки торпедировали в болгарских водах второе за пять дней турецкое судно. Команда, по счастью, спаслась. Гитлеровские радиостанции поспешили заявить, что это якобы дело советских подводных лодок. Поскольку такие случаи участились, можно было не сомневаться – немцы пытаются втянуть в войну против нас и Турцию.

Английская авиация совершила налет на район Кале и проявляла активность на Ближнем Востоке. В московских кинотеатрах шло кино – «Дочь моряка», «Машенька», «Истребители», «Салават Юлаев». В двух местах крутили фильм «Противохимическая защита», в «Луче» – «Как уберечь себя от действия ОВ», в «Диске» – «Помощь газоотравленному». Я невольно потрогал противогаз.

В Москве работали театры. В филиале ГАБТа давали оперу «Демон» и балет «Лебединое озеро». В Театре Ленсовета в помещении Театра Моссовета шла оперетта «Давным-давно», про девушку-гусара, а в Концертном зале им. П. И. Чайковского 27 и 28 мая в шесть часов вечера выступал железнодорожный джаз-оркестр «под управлением и при участии Д. Покрасс».

Продолжалась научная жизнь. Член-корреспондент АН товарищ А. Леонтьев 26 числа прочел в помещении Парткабинета МК и МГК ВКП (б) доклад на тему «Рабско-крепостнические порядки в фашистской Германии и оккупированных ею странах».

Следующий номер я развернуть не успел, только пробежал по четвертой странице. На Тихом океане союзники нанесли авиаудары на Новой Британии и по аэродрому в Лае (Новая Гвинея), в США росло военное производство, в Германии – инфляция. Из Стокгольма передавали: в рейхе казнено тридцать человек. Из Женевы: на 1-15 июня в Германии объявлена кампания сбора старого платья на трикотаж.

Корреспондент Д. Заславский в своем фельетоне писал: «Неудачи немецких войск на Харьковском направлении германское радио объясняет «ненормальной» погодой. Оно сообщает доверчивым немцам: «На Харьковском участке фронта стоит ненормальная температура, превышающая 30 градусов». Свой язвительный фельетон журналист заканчивал так: «Немцам жарко на Харьковском направлении. Нет нужды смотреть на градусник. Погоду на фронте делает Красная Армия». Я вздохнул. Если бы погоду делал я, то градусов пятнадцать постарался бы сбросить. Но главное, у немцев неудачи. Не так-то всё худо, как мне показалось.

ТАСС из Стамбула сообщало о провале вербовки французских «добровольцев» в гитлеровскую армию. Это грязное дело было «поручено Дорио, который мобилизовал всю прессу оккупированной зоны Франции и заклеил стены плакатами, призывающими французскую молодежь «записываться в германскую армию, чтобы вместе с ней спасти цивилизацию». Вот ведь сволочи, подумал я о фашистских пропагандистах, вломились к нам, стоят под Ленинградом и Севастополем и еще цивилизацию призывают от нас спасать! Разумеется, фашистский прихвостень Дорио остался на бобах – он не набрал и сотни желающих умирать за Гитлера. Более того, храбрые французские патриоты повыбивали стекла во многих открытых Дорио вербовочных бюро. Здорово всё-таки, что мы не одни.

27 мая, в 18 часов, в Колонном зале Дома союзов должна была состояться лекция т. Заславского «Насаждение германским фашизмом рабовладельческой «культуры» немецких банкиров и баронов».

* * *

Заслышав, что возвращаются наши, я убрал газеты в вещмешок. Поужинал вместе со всеми перловкой. А после ужина, когда надеялся, что удастся поспать чуть больше обычного, ко мне подсел наш бытовик, блеснул фиксой и заявил:

– Вот ты-то мне и нужен.

– Зачем? – насторожился я. Быть нужным Мухину мне, скажем прямо, не хотелось.

– Ну ты же это, человек у нас образованный.

Возражать я не стал. Стало даже любопытно – у него-то что за надобность в образованных людях?

– Ну и? – спросил я с легким высокомерием.

– Письмишко помоги смастрячить. Есть у меня одна краля на станции Тайга. Хорошая баба, не шалашовка какая. Из спецпоселения, давала чисто по любви. А любила меня. Четыре месяца подряд.

Лицо у Мухина сделалось блаженным – как у сибирского кота, что нажрался ворованной сметаны. Глядя куда-то вдаль, он доверительно посвятил меня в специфические детали своих романтических отношений.

– Как раз между ходками было, последней и предпоследней. Мне товарищ Нечитайло, умный мужчина, сразу сказал – ты, говорит, парень шустрый, на воле не засидишься, так что вали отсель и до скорого. Но свой кусок от человеческого счастья я отхватить успел. Мы потом, перед судом, сговорились с ней писаться, да я всё никак собраться не мог. И она мне не писала, сучка подзаборная, так что был я в великой обиде. А сегодня вот вспомнил вдруг, сердце прогрелось, дай-ка, думаю, черкану, любовь она и на фронте любовь.

Я понял, что он не отвяжется. Усталым голосом спросил:

– Бумага есть, карандаш?

– Уже имеется, нашел.

«Интересно, у кого спер?» – подумал я и сказал:

– Ну диктуй.

Мухин несколько смутился и приобрел вдруг вид, в котором смог бы вызвать у незнакомых людей симпатию.

– Знаешь, ты бы там сам, это, написал всё, что надо, а я прочту, это, и подпишу. Ты, это, сделай. А я тебе патронов отсыплю. Мы как раз достали там кой-чего, запас карман не тянет, скоро начнется, сам понимаешь, короче.

Привалило же мне счастья, всего за единственный день. Сначала зацепило. Потом немцы и капитан. Теперь выступление в качестве Сирано де Бержерака. И главное, для кого. Одна отрада – газеты в сидоре, да и те – надолго ли?

– Но хоть примерно-то о чем? – взмолился я.

– Ну… Воюем там… Геройски бьемся, себя не щадим, море, солнце, город русской славы.

– Про море и город русской славы не годится – военная цензура не пропустит. Указание на расположение части.

– Ну там загни как-нибудь, чтобы картина была. Как в Третьяковском музее.

Я взял и написал всё, что он хотел, стараясь, чтобы никто не приметил, чем я занимаюсь, а то набегут ведь охотники – Пимокаткин, Иванов и прочие земляки. Им-то я бы даже с большим удовольствием написал, чем Мухину, но, как говорят несознательные продавщицы, вас много, а я одна. Пинский опять же имеется. Пообразованнее, чем я.

В основных чертах мое сочинение Мухина удовлетворило.

– Только надо еще чуть-чуть художества прибавить. Чтоб как у Репина было, когда запорожцы, это, турецкому султану. У моей Марфутки как раз над койкой висело – видал такой портрет?

Во мне проснулось качество, из-за которого мать обзывала меня «сибирской язвой».

– Так ты кому пишешь – женщине или Адольфу Гитлеру?

– Я пишу женщине. В общем и целом любимой, – серьезно объяснил мне Мухин. – Но Гитлер с евоной шайкой должен свое получить во всяческом случае. Понял? Все-таки фраер ты, Леха.

Я состроил глумливую рожу.

– Да вот не довелось в уголовники пойти.

Ответ мой Мухина удивил.

– Я не уголовник, Лёша. Я – бытовик.

– Существенная разница? – сыронизировал я не к месту.

Взгляд Мухина выразил разочарование в моих умственных способностях.

– Ну ты даешь, парень, – протянул он, разведя руками. – Основополагающих вещей не понимаешь. Уголовник – это настоящий вор. А бытовик – не фраер, конечно, как ты, но… Хотя, спору нет, человек я был уважаемый. И чему вас только в школе учат. Десятилетка…

Далась же им моя десятилетка. Я снова взялся за карандаш, изобретая, как бы органичнее припечатать шайку Гитлера в письме к любимой в общем и целом женщине. Освоившийся в непривычной роли Мухин подсказал:

– Ты, главное, там про двуногих зверей не забудь.

– Каких еще зверей?

– Я же сказал – двуногих! Гансов, значит. Ты меня удивляешь, Лёха. Надо же хоть изредка газеты читать, не все на жопу переводить.

Я молча вставил «двуногих зверей». Одобрив окончательный вариант, Мухин как бы невзначай полюбопытствовал:

– Как твои новые котлы?

– Чего?

– Ну эти, которые тебе старшина отвесил.

Я ничего не сказал. Снял с руки часы и сунул в карман гимнастерки. После случившегося за день я начисто о них забыл. А теперь не мог на них смотреть. Мухин истолковал мое действие по-своему.

– Это, Леха, верно, ценная вещь, надо беречь от всяких там разных. В два счета свистнут. А лейтенантик наш кругом дурак, я это всегда говорил. Не мужик. Разорался, как баба. Тебя обозвал словами – за что, спрашивается? Теперь вон обратно залупается, комбата науськивает. А было бы с чего. Правильно я говорю, Лёш?

Мне сделалось тошно. Я прошипел:

– Пошел ты…

Мухин обиженно сложил письмо и отошел. Про патроны, разумеется, не вспомнил.

Политическое просвещение

Красноармеец Аверин

31 мая, воскресенье, двести четырнадцатый день обороны Севастополя

На следующее утро я был занят писаниной в блиндаже у комбата и мог наблюдать нового военкома батареи, старшего политрука Земскиса.

Выглядел политрук довольно представительно и был старше прочих командиров. Плотного телосложения, но не толстый, с седыми висками и очень правильным лицом. Говорил с легким нерусским акцентом, но это ему скорее шло, придавая сходство с настоящими иностранцами, скажем, с польскими спецпоселенцами (других иностранцев, если не считать вчерашних немцев, я в своей пока недолгой жизни никогда не встречал).

Земскис вел разговор с Бергманом, Сергеевым, Некрасовым и тремя взводными, в том числе Старовольским, не обращая внимания на меня и сидевших в своем закутке телефонистов.

– Мы должны, товарищи, – говорил он, тщательно взвешивая слова, – усилить политическую работу, которая, прямо скажем, в подразделениях запущена. Имеются отдельные недостатки. Боевые условия – это понятно. Но пренебрегать политработой нельзя ни при каких обстоятельствах.

– Что вы имеете в виду, Мартын Оттович? – спросил его Бергман, минуту назад украдкой взглянувший на часы.

– Действительно, – удивился Сергеев, – у нас всё на самом высоком уровне. Старший политрук Зализняк…

Земскис прервал его мягким взмахом руки.

– Я понимаю, товарищи. Товарищ Зализняк активно занимался политическим воспитанием бойцов. Но в любой хорошей работе всегда есть место для улучшений. Разве не так? Вот вы, товарищ капитан, разве не совершенствуете постоянно систему обороны и огневого взаимодействия?

Я переглянулся с телефонистами. Комиссар попал в самую точку. Совершенствование всех систем и фортификации, быстрое занятие расчетами мест согласно боевому расписанию, проверка связи и ориентиров, наблюдение за противником и артиллерийская разведка занимали на батарее и в нашей роте практически всё время.

– Совершенствуем, – согласился Бергман, уяснивший, что от совершенствования политической работы отвертеться ему не удастся. Земскис был явно иной породы, чем Зализняк. Тот, как говорили, вполне бы мог стать строевым командиром – а фактически им и был, освободив Бергмана от целой кучи второстепенных, но неизбежных и хлопотных дел.

– Хорошо, – согласился Сергеев. – А что именно мы можем усовершенствовать в политической работе? Газетку почитать? Так мы всегда рады. Можно, кстати, лекцию провести. Вот вы, товарищ старший политрук, могли бы прочесть нам лекцию?

Я почувствовал – говоря о лекции, ротный насмешничает, но сама идея мне глупой не показалась. Старший политрук Земскис вполне бы мог рассказать что-нибудь интересное о Латвии – как там жилось трудящимся при буржуазно-фашистской диктатуре Карлиса Ульманиса. Впрочем, наш военком скорее всего давно обитал в России, слишком уж складно говорил он по-русски. Вероятно, вместе с другими красными стрелками покинул Латвию после гражданской войны, чтоб не погибнуть в застенках реакции. Но оставались и другие темы. Например, героическая борьба народов Латвии и Эстонии против тевтонско-ливонских псов-рыцарей.

– Лекцию прочитать я, конечно, могу, – ответил Сергееву старший политрук. – Но лекции для нас, товарищи, не главное. Фронт – это, знаете ли, не лекторий. – В этом месте Сергеев кивнул. – Главное – возбуждать священную ненависть к врагу и воспитывать готовность сражаться с ним до последней капли крови. В связи с этим необходим ряд мероприятий. Надо провести собрания партийно-комсомольского актива. Призвать к защите социалистических завоеваний. Напомнить о традициях наших доблестных предков.

– Хорошо, напомним, – сказал Бергман. – И проведем. То есть, разумеется, вы проведете. Я сейчас же вызову парторгов, вы с ними и обсудите. А я, если позволите, займусь…

Земскис не дал ему договорить.

– У вас есть политбойцы?

– Как бы это сказать, – засомневался Бергман, оглядываясь на Сергеева и на своих взводных. Всеобщее замешательство не укрылось от взгляда военкома. С удовлетворенным видом он поднял указательный палец.

– Надо восстановить структуру политического воспитания в полном объеме.

Сергеев мрачно заметил:

– Были у нас политбойцы. Только пали смертью храбрых. Один в атаке, другой в контратаке. Как положено, с криком «За Родину!». С тех пор…

Комиссар перебил и его. Кажется, перебивать собеседников было его привычкой. А может, и правильно сделал, больно неподходящий был у Сергеева тон.

– Они умерли как настоящие коммунисты, – сказал Земскис правильным голосом. – Мы никогда не забудем о них. Сообщите мне имена, я запишу. Но когда погибают одни, на смену приходят другие. И если в подразделениях сейчас отсутствуют политбойцы, надо назначить новых.

Тут и раздался голос младшего политрука Некрасова.

– У нас со вчерашнего дня политбоец имеется, просто я Сергееву доложить не успел. – Он оглянулся в мою сторону. – Аверин! Выйди-ка на свет божий.

– Есть.

Только этого мне еще не хватало. Вслед за Некрасовым в мою сторону обернулись другие, в том числе озадаченные Сергеев и Старовольский (хорошо, хоть Лукьяненко не позвали, даром что старшина исполнял обязанности взводного). Я и не ожидал, что младший политрук запомнит мою фамилию. Хотя спору нет, она редкая, не Ковалёв какой-нибудь все же.

– Как вы сказали? – заинтересованно спросил Земскис, отечески заглядывая мне в глаза. – Каверин? Есть такой писатель. Вы не родственники?

– Красноармеец Аверин, товарищ старший политрук, – ответил я, постаравшись как можно четче произнести начальное «а».

– А-а, – протянул комиссар. – Комсомолец?

– Комсомолец.

– Значит, будешь политбойцом. Проведем и утвердим.

– Будет, товарищ старший политрук, – сказал Некрасов. – Он парень что надо. Десять классов кончил.

Я не стал говорить про наличие у нас во взводе настоящего студента Пинского. И потому, что однажды уже пробовал, и потому, что могли подумать, будто я боюсь ответственности.

– Справишься? – спросил меня Земскис.

– Буду стараться, – ответил я, подумав про тех двух, что кричали «За Родину».

– Тогда, когда освободишься, бери газету и готовь политинформацию.

Старовольский и Сергеев переглянулись. Видно, как и я, не поняли, что означает слово «освободишься» и при каких обстоятельствах это может произойти. Ночью, когда другие будут спать?

– Он уже готовится, товарищ старший политрук, – вмешался Некрасов. – Я ему вчера вечером «Правду» выдал. Четыре номера. Как там, Аверин, есть подходящие материалы?

– Есть. Письмо партизан товарищу Сталину.

– Это хорошо, – кивнул Земскис.

– О международном положении интересное есть. Я еще не все прочел. Югославские партизаны, бои на Ливийском фронте, налеты на Мальту, война на Тихом океане, саботаж во Франции и… – я сделал паузу перед главной сенсацией, – покушение чешских патриотов на Гейдриха.

– Это я слышал по радио, – заметил Земскис.

– Я тоже, – сказал Некрасов, – но все равно любопытно.

– Есть подробности, – добавил я.

– Да ты садись, – великодушно предложил мне Земскис и показал на пустующий табурет у стола.

Я присел, чувствуя себя довольно неловко. Старовольский ободряюще кивнул.

– Получил свое, обер-бандит, – радостно сказал артиллерийский взводный, младший лейтенант Априамашвили, бывший всего лишь на год старше меня, но успешно скрывавший юность за пышными кавказскими усами. Другой артиллерист, лейтенант Данилко, весело оскалился. Старовольский уточнил:

– В обер-бандитах у нас ходит Гиммлер, – он так и сказал: «у нас», – а Гейдрих его заместитель. Тоже, конечно, бандит. К тому же обергруппенфюрер СС, так что в общем-то и «обер» тоже. Опять же заместитель протектора Богемии и Моравии.

Земскис как-то странно на него покосился, а потом обратился ко мне:

– Ну а что еще есть в «Правде», товарищ боец? Гейдрих он, конечно, гад известный, но ведь его пока только ранили.

– Есть статья Ильи Эренбурга, большая, – сказал я и сразу признался: – Но я ее еще прочесть не успел. Называется «Оправдание ненависти».

– Хорошее название, – похвалил старший политрук Эренбурга. – Вот и почитаете вместе с бойцами.

– Разрешите идти? – спросил я, с надеждой глядя на Бергмана.

– Иди, работай, – ответил тот. – Статью почитаете вечером, если ничего не случится. Сергеев с Зильбером послушают, они Эренбурга любят.

Я переместился на старое место, и дальнейший разговор слышал уже оттуда.

– Есть у меня, товарищ капитан, – поделился Земскис, – собственная оригинальная задумка, целая большая тема. Можно и нужно подчеркнуть, что великий город защищают все народы Союза ССР.

Задумка военкома совсем не показалась мне оригинальной. Командирам, кажется, тоже. Но старший политрук не обратил на них внимания и принялся развивать свою мысль.

– Вот, скажем, я, – для пущей наглядности он ткнул себя пальцем в грудь, – латыш. Младший лейтенант Априамашвили – сын великого грузинского народа. Лейтенант Данилко и младший лейтенант Старовольский – украинцы.

Мне показалось, что лицо у младшего лейтенанта чуть скривилось. Но, видимо, всего лишь показалось. Ведь не стал бы я кривить рожу, назови меня кто-нибудь русским. Не каждый русский – великорусский шовинист. С этим в последние годы разобрались, и теперь нам своей национальности стесняться более не нужно. Прошло то время, когда одна политграмотная татарка из поселка Большая Мурта, придя в неистовство от тройки по русскому языку, орала в пединституте на мать, прямо на кафедре, при всем коллективе: «А не много ли вы на себя берете, проживая у нас в Сибири? Не пора ли вам как бывшим колонизаторам и незваным пришельцам покаяться перед коренными жителями и встать в стороне, не мешая их национальному и культурному развитию?» Никто из сотрудников этой девице слова сказать не посмел, чтобы не получить выговора (или чего похлеще) за шовинизм и высокомерное отношение к коренным народностям и национальным меньшинствам. А украинцы как раз и есть бывшая угнетенная нация, вроде татар и хантов, и им, в отличие от русских, с самого начала стыдиться было нечего – а только гордиться освободительной борьбой против русского царизма, польских панов и румынских бояр.

– Старший лейтенант Сергеев, политрук Некрасов и наш новый политбоец, – продолжал развивать свою мысль Земскис, – русские, а вы вот, товарищ капитан… еврей. В подразделениях должны быть и представители других наций. Это же замечательно. Дружба народов, которая стала боевым братством.

Бергман отхлебнул воды из алюминиевой кружки и добродушно усмехнулся.

– Действительно замечательно, Мартын Оттович. На редкость плодотворная идея. У нас есть понтийские греки, крымские татары, бессарабские молдаване. Только в одном вас должен разочаровать…

– В чем? – смешался Земскис.

– В своем еврействе. Я, как бы это лучше сказать, не еврей.

– То есть как не еврей? – не понял военком.

Мы с телефонистами навострили уши, старательно делая вид, будто нас тут нет. Краем глаза я заметил, что Сергеев из последних сил старается сохранить серьезную мину, а лейтенант Данилко глотает воздух ртом, как вытащенный на берег карась.

– Вот так, не получилось, – сокрушенно объяснил комиссару Бергман. – Мама с папой подкачали. А что, если не еврей, так уже и нельзя?

– Я не об этом, – ответил Земскис нетвердым голосом.

– Нет, – продолжил Бергман, – если вам для дела нужны евреи, то это легко поправить. У Сергеева точно имеются.

– Что есть, то есть, – сказал Сергеев. – Морская пехота, Одесса – мама, Поти – папа. Могу рекомендовать старшину второй статьи Зильбера.

– Я хотел бы подчеркнуть, – заметил Бергман, – Льва Соломоновича Зильбера.

– И одного красноармейца, – добавил Сергеев. – Тоже парень ничего, образованный, вроде Аверина, но… нужной национальности. Был еще один краснофлотец, но его у нас в марте убили. Тот самый, политбоец. Другого ранили тяжело, в госпитале лежит в Инкермане.

– Я не об этом, – повторил военком. И со странной надеждою задал вопрос: – А вы не из советской Прибалтики будете, товарищ капитан?

– Нет, Мартын Оттович, я родом из Ленинталя. Тоже, между прочим, совершенно советского.

Не знаю почему, но мне казалось, что Сергеев и Бергман еле сдерживаются, чтоб не расхохотаться.

– Вы п-поляк? – спросил тогда Земскис, словно бы цепляясь за соломинку.

– Нет, – вздохнул комбат, – и тут мне не посчастливилось. Но поляки у меня знакомые в Одессе были, если хотите, могу из Адама Мицкевича прочесть, вы же любите поэтические стихи. Как раз за Прибалтику. Ли́тво, ойчи́зно мо́я, ты е́стесь як здро́ве… Да вы не смущайтесь, Мартын Оттович, где надо – знают.

– Понял, товарищ капитан, – напряженно произнес Земскис. – Если не возражаете, я займусь подготовкой к политбеседе. У меня есть архиинтересный для наших бойцов материал. Прекрасно разжигает ненависть к немец… к фашистским захватчикам.

Бергман возражать не стал. Когда Земскис вышел, командиры и в самом деле расхохотались. Некрасов, тот вообще стал заикаться от смеха. Так заикаясь и проговорил:

– Далек товарищ Земскис от черноморской жизни. Даром что из Днепропетровска.

Бергман, справившись со смехом, покачал головой.

– Дурной пример подаем, товарищи командиры. Мартын Оттович старший по званию, наш политический руководитель, нельзя же так, право… Что бойцы о нас подумают?

Совладав с собой, Старовольский заметил:

– А мне ведь, признаться, тоже в голову не приходило.

– Есть многое на свете, друг Горацио, – ухмыльнулся Бергман. – Хотя странно – что же он в личное дело до сих пор не заглянул? Раньше, помню, этим в первую очередь интересовались. Ну да ладно, повеселились и хватит. Продолжаем работу.

И показал кулаком своим телефонистам. Мне не стал. Все-таки я был теперь политбоец.

Я так и не понял, почему они развеселились. Еврей – не еврей, что тут было смешного? Я тоже был не еврей и нисколько от этого не страдал. Или дело в том, что евреи при царизме были самой угнетенной и потому революционной нацией? Рассудив, что надо спросить у Шевченко, я вновь занялся бумагами, уже не слушая, о чем говорят командиры. Отвлек меня новый голос. Не мужской и очень знакомый.

– Разрешите войти, товарищ капитан?

Я вскинул голову и увидел Маринку. Никакой Маринкой она, разумеется, для меня не была, но мысленно я назвал ее именно так. Должно быть, потому, что так называл ее в моем присутствии Бергман.

– Входите.

– Младший сержант медицинской службы Волошина прибыла в ваше распоряжение.

Бергман не понял.

– Что? В каком таком качестве?

– В качестве санинструктора, товарищ капитан. Согласно вашему запросу.

Видно было, что прибытие младшего сержанта Волошиной не вызвало у комбата восторга. Он почесал переносицу и непонятно кого спросил:

– Они там что, с ума посходили в санчасти?

– Товарищ капитан, – проговорила Марина и обвела командиров глазами, словно ища защиты и понимания.

– Извини, Марина, – пробормотал Бергман. – К тебе это не относится. Если не сама напросилась, конечно.

– Вы же знаете, товарищ капитан, в санчасти людей не хватает. Были бы, прислали бы вам мужика, ваше мнение там известно.

– Правильное мнение, – твердо сказал Сергеев. – Нечего тут женщинам делать. Не обижайтесь, младший сержант.

– Я не обидчивая, товарищ старший лейтенант.

Однако в окошко я видел – обиделась. Лица не видел, а обиду видел. Кулачки ее сжались, спина напряглась, словно бы старалась от чего-то удержаться. Мне даже стало ее жалко, но ведь командиры были правы – нечего тут женщинам делать.

– Разрешите приступить к исполнению обязанностей? – звенящим все той же обидой голосом спросила Марина Бергмана.

– Приступайте, – ответил капитан. – Устроитесь во взводе связи, там найдется где.

Я заметил, что лейтенанты-артиллеристы довольно переглянулись, а командир связистов Априамашвили провел рукой по правому усу. Однако под взглядом Бергмана все поспешили уставиться в карту.

– Разрешите идти?

– Идите, – вздохнул комбат. – Надо бы вас сопроводить.

– Не заблужусь, товарищ капитан.

– Тем не менее надо. Товарищ младший политрук, пошлете своего политбойца?

– Да я бы и сам, – пожал плечами Некрасов.

– При чем тут пехота? – изумился младший лейтенант Данилко. – Что-то последнее время рота прикрытия занимает слишком много места в нашей жизни. На собственной батарее я чувствую себя в гостях. Даже писарь у нас теперь ихний.

– Разрешите мне, товарищ капитан, – вскинул голову Априамашвили. – Устрою товарища сержанта в лучшем виде.

Все повеселели – кроме Бергмана и Марины.

– Товарищ Аверин, – сказал комбат жизнерадостному грузину, – внушает мне больше доверия. Это во-первых. Во-вторых, мы еще не закончили. Что же касается писаря, могу взять во взводе Данилко. Кого дашь, Мишенька?

Данилко не ответил. Дать он никого не мог. Грамотных людей у артиллеристов было, возможно, и больше, но каждый имел свою специальность и при нехватке людей становился незаменим. С нами было проще – специальность почти у всех одна. К тому же канцелярию нашей роты по причине нехватки личного состава давно объединили с канцелярией батареи – и было вполне естественно, что занимался ею наш человек.

– Аверин, у тебя с бумагами всё? – спросил комбат.

– Две закорючки поставить, товарищ капитан.

– Ставь и иди с сержантом Волошиной. Пусть старшина на довольствие поставит и место покажет, где разместиться. И помоги там Марине устроиться. Придешь, доложишь.

* * *

– Пойдемте, товарищ младший сержант? – спросил я, когда мы вышли на воздух, под яркое полуденное солнце, лившееся ручьями через натянутую над траншеей маскировочную сеть. От нашитых на сеть лоскутков на Маринкином лице подрагивали тени, и мне казалось – она смеется.

– Пошли, товарищ политбоец.

– Только осторожнее, тут у нас немцы мины частенько кидают. И делают это, замечу, без предупреждения.

Словно бы в ответ на мои слова вдали прогремел негромкий разрыв и затарахтел станковый пулемет. Я развел руками – ничего не могу поделать, такова окопная жизнь. О вашей безопасности, конечно, позаботятся, но при сложившихся обстоятельствах от меня зависит немногое. Сказано же было командиром батареи – женщинам тут не место. Я ощутил некоторое превосходство над младшим сержантом Волошиной. Почувствовал себя бывалым фронтовиком, к тому же слегка накануне раненным.

Марина тоже заметила в моих словах неподобающие нотки. Остановившись, прислонилась спиной, точнее висевшим за ней вещмешком, к окопной стенке, поправила лямки и насмешливо на меня поглядела. Глаза у нее были карие, очень красивые, под пушистыми ресницами и золотистыми бровями. Я попытался ее обойти, но она, выдвинув ногу в брезентовом сапоге, легко перекрыла проход.

– Ты кого тут учишь, салажонок?

И легонько щелкнула меня по носу. Даже не щелкнула, а изобразила, что щелкает. Но я вспыхнул от возмущения.

– Вы что себе позволяете, товарищ сержант?

Мой негодующий вид произвел впечатление. Лицо ее сделалось виноватым, глаза опустились, а носик клювиком едва заметно дрогнул. В этот момент ухнуло за холмами, в районе железнодорожной станции, в глубоких тылах дивизии. То есть примерно там, откуда пришла Марина.

– Ну не сердись, я пошутила. Тебе сколько лет?

– Девятнадцать… будет в октябре, – растерянно ответил я. И, оправившись, строго спросил: – А вам?

– Двадцать один, – сказала она и попыталась оправдать свое некорректное поведение: – Я твой старший товарищ, понял? И я здешняя, живу в Севастополе. Ты у нас в городе был?

Я молча мотнул головой. Как будто имело значение, был я у нее в городе или нет. Равно как и то, что тут она местная. Но раскаяние младшего сержанта медслужбы было искренним, и я ее простил.

– Побываешь еще, у нас красиво… – Она запнулась, потому что в этот момент издалека, от бухты донесся невнятный гул, и мы поняли, что там разрываются авиабомбы. – Только знаешь, давай будем на «ты». А то «выкать» тебе у меня не получится, а если ты мне «выкаешь», а я тебе «тыкаю», это нехорошо. Я ведь тебе не начальник. Договорились? Давай знакомиться. Марина.

Она протянула мне руку, и день обиженных, кажется, кончился.

Поплутав по ходам сообщения, мы отыскали старшину батареи, занятого подсчетом наличного боезапаса. Увидев Марину, он торопливо вскочил, поправил кожаный ремень и отогнал назад складки шевиотовой гимнастерки. А узнав, что санинструктор останется в подразделении, улыбнулся тридцатью двумя зубами. Попытался побыстрей меня спровадить, чтобы самостоятельно заняться ее обустройством. Но мы сослались на приказ комбата, и старшине пришлось смириться.

Марина поселилась в медпункте, там, где раньше обитал Гоша Семашко. Название «медпункт» звучало, правда, слишком громко. Такой же блиндажный закуток, как те, в которых размещались у Бергмана я и телефонисты. Но все равно свой угол. Мы завесили его плащ-палаткой (ее нам по требованию Марины выделил старшина). Получилось отдельное жилье. С земляным столиком и вырубленной в стенке нишей для сна.

– Ну я пойду? – спросил я, когда счел свой долг исполненным до конца.

– Иди. Может быть, вечером увидимся, я загляну к вам в роту – проверить санитарное состояние.

– Может, и увидимся. Если в охранение не отправят.

* * *

В охранение пошло отделение второго взвода, и вечером мы в самом деле встретились. Не где-нибудь, а на политбеседе, которую устроил нам новый комиссар, по той самой «архиинтересной теме». Вместе с оставшимися людьми второго взвода нас набилось в блиндаж человек примерно тридцать. Из нашего взвода отсутствовали Зильбер и краснофлотцы – вместе с Некрасовым они выполняли распоряжение ротного. Зато присутствовали Старовольский и старшина Лукьяненко. Марина, уже выяснившая всё, что собиралась, и успевшая сделать замечания Старовольскому и Сергееву, хотела потихоньку смыться, но ее не отпустил комиссар. «Садитесь, – сказал, – рядом с нашим политбойцом, послушайте». Второй раз за день я ощутил преимущества нового положения.

Ничего интересного военком не рассказал. Просто прочел передовую из апрельской «Красной звезды», с которой нас знакомили еще в запасном. Но Мухин, сидевший рядом со мной, слушал ее с интересом – он появился у нас позднее, уже после этой статьи. Называлась передовая «За честь наших женщин!» и разоблачала гнусности, творимые гитлеровцами на оккупированной территории.

– «Немецкие фашисты, нагло глумящиеся над честью советской женщины, – с расстановкой читал товарищ Земскис, поглядывая на бойцов и делая выразительные паузы, – это похотливые животные. Они загадили свою юность в публичных домах Германии и сделали нравы притонов катехизисом своего поведения в оккупированных странах».

– Разрешите вопрос, товарищ старший политрук? – воспользовался паузой Мухин.

Комиссар благосклонно дал согласие.

– Чё такое кахитизис?

– Катехизис, товарищ боец. Это… как бы лучше сказать… такая книжка, по которой попы учат людей всякой поповщине. Но в нашей стране катехизисы в прошлом. Так же как публичные дома и притоны.

Старовольский прикрыл ладонью рот. Ему опять захотелось смеяться, и я понимал почему – если бы даже объяснение товарища Земскиса было верным, оно никак не способствовало пониманию текста. Выходило, что немцы сделали нравы притонов поповщиной своего поведения. Или пособием по поповщине.

– «Всему населению оккупированных стран, – продолжал комиссар, – несут они голод и унижение, а женщинам сверх всего, – тут товарищ Земскис сделал особенно длительную паузу и посмотрел в нашу с Мухиным, а значит и в Маринкину, сторону, – позор и венерические болезни. Медицинский осмотр пленных, документы, захваченные в немецких штабах, показывают, что пятая часть солдат и офицеров немецкой армии – венерики».

Мне стало стыдно. Не за немецких венериков, а за комиссара батареи. Я виновато посмотрел на Маринку, взглядом давая понять, что думаю о военкоме (а думал я: идиот). Маринка пожала плечами, дав понять в свою очередь, что спрос с товарища Земскиса невелик. К тому же она медик, и ей известно много разных слов.

Земскис еще долго рассказывал о немецких зверствах в отношении женщин. Читал прямо из газеты и доставал из блокнотика вырезки. У него, похоже, набралась солидная коллекция архиинтересных эпизодов.

– Или вот какой кошмарный случай, товарищи, произошел у нас в Крыму. В деревне… – комиссар вгляделся в листок. – Кучук-Кой. Знаете, где это?

Никто не ответил – в блиндаже почти все были нездешние. Только Маринка мне тихо шепнула: «Возле Симеиза». Но я не знал, где находится Симеиз.

– Читаю, – продолжил Земскис. – «Симферополь, Ялта, Евпатория. Зверства немцев в Крыму. В деревне Кучук-Кой немецкие солдаты раздели, – пауза, – догола двух девушек-украинок, – комиссар поднял голову и огляделся, словно бы выискивая среди нас украинцев, – и привязали их к скамейкам. Изнасиловав девушек, солдаты, – он сделал обычную паузу, обозначавшую ударное место, – отрезали им груди, носы, уши и пальцы».

Дурак был, конечно, Земскис, но немецкие солдаты в данном случае показали себя настоящими фашистами. Действительно, двуногие звери, других для них слов не найдешь.

Обратившись к нам, комиссар неожиданно задал вопрос:

– Почему же немецко-фашистские захватчики поступают подобным образом? – И сам на него ответил: – А вот почему. Читаю. «Подлый враг, чуя свою близкую гибель, пытается чудовищными зверствами отсрочить час неминуемой расплаты. – Очередная пауза вышла длиннее прочих, и когда товарищ Земскис возобновил чтение, голос его исполнился торжества. – Не выйдет! Крым, по телеграмме от нашего корреспондента».

Земскис привел еще несколько страшных примеров фашистских надругательств над советскими гражданками. Бойцы тяжело насупились, лицо Старовольского посерело. Лукьяненко сжал кулаки, а наш бытовик прошептал: «Ну, доберусь я до вашего сраного рейха, всех там поставлю раком». Тут я на Маринку уже не глядел, лишь понадеялся, что ей было не слышно.

– Но немецкие фашисты не только насилуют и калечат наших женщин, – сказал комиссар, отложив газету. – За ними тянется дымный шлейф других кровавых преступлений. Во всех населенных пунктах Украины и Крыма – Киеве, Виннице, Житомире, Одессе, Днепропетровске, Кировограде, Полтаве, Харькове, Херсоне, Николаеве, Симферополе, Керчи, Феодосии и других – они осуществляют массовые расстрелы советских граждан.

Стараясь, чтобы не услышал никто, кроме меня, Мухин шепнул: «Жидов-то, говорят, под корень выводят. И цыган с ними разом». Однако товарищ Земскис услышал. И поправил:

– Евреев, товарищ боец, евреев. В нашей стране жидов нет. То есть их нигде нет, потому что это нехорошее слово, от которого вам следует быстрее отучиться. Но гитлеровские псы, – повысил он голос, – убивают не только евреев, а самых разнообразных представителей различных советских национальностей. Например: русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, карело-финнов, молдаван…

Перечислив народы полностью и частично оккупированных советских республик, военком перешел к новой теме, имевшей непосредственное отношение к жизни нашего подразделения. Глядя на младшего лейтенанта, он произнес:

– В свете вышеизложенного мною я должен сделать следующее замечание, которое касается всех. Как выяснилось, не все еще бойцы и командиры, – он снова сделал паузу, как при чтении газеты, и затем протараторил как по писаному, – освободились от иллюзии, что под серым мундиром немецкого солдата бьется человеческое сердце. Имеют место быть случаи ложной жалости и откровенной бесхребетности. Если бы мы позволяли себе подобную мягкотелость в гражданской войне, то советский народ до сих пор бы жил под гнетом царей, помещиков и капиталистов.

Старовольский посерел еще сильнее и посмотрел на комиссара так, словно бы хотел заехать ему в морду. То есть, разумеется, ударить по лицу. Я удивленно скосил глаза на Мухина – а тот, похоже, и сам удивленный, в недоумении уставился на Лукьяненко. Старшина же, одобряя слова военкома, усмехнулся в рыжие усы.

Несколько слов о Мухине

Не следует думать, что красноармеец Мухин в чем-то сочувствовал младшему лейтенанту Старовольскому. Повествуя Лукьяненко о происшествии с немцами, он отзывался о командире исключительно пренебрежительно. Также не следует думать, что он бы ни за что не дал военкому обстоятельной характеристики на младшего лейтенанта. Поднажали бы – и дал, материалец имелся, за пару недель накопилось. Мухин слишком презирал окружавших его людишек, чтобы мерить свои поступки по отношению к ним какими-либо нравственными мерками, да и о мерках таких имел несколько смутное представление. Но стучать просто так – без принуждения, без выгоды, навара? Такое его пониманию было недоступно и вступало в противоречие с куцым сводом житейских правил, усвоенным в годы жизни за пределами Марьиной Рощи.

Окончив политбеседу, старший политрук вышел из землянки с Мариной – им и в самом деле было по пути. Но прежде чем уйти, он обратился к Старовольскому, грубо и как-то злорадно:

– Младший лейтенант, подойдите ко мне! Надеюсь, вы сделали выводы? И вот еще что… Меня все-таки интересуют ваши родственники в Киеве. У вас были родственники в Киеве в девятнадцатом году?

По-прежнему бледный Старовольский ответил не по чину резко:

– Да, у меня были родственники в Киеве, и именно в девятнадцатом году. Что вы еще желаете знать… товарищ старший политрук?

Земскис покраснел как рак и, не стесняясь стоявшей с ним рядом Марины, раздраженно гавкнул на младшего лейтенанта:

– Почему вы так невежливо разговариваете со старшим по званию… и возрасту?

Старовольский кинул руки по швам и ответил с яростью в голосе:

– Я отвечаю на вопрос в полном соответствии с уставом. И хочу сказать вам еще. Если, говоря о мягкотелости, вы имели в виду вчерашнее убийство двух безоружных людей, то я должен поставить вас в известность, что постараюсь довести это дело до политотдела дивизии, а если надо – армии. Разрешите идти, товарищ старший политрук?

– Вы свободны, идите, – сказал комиссар озадаченно и, когда Старовольский ушел, пожаловался Марине: – Вот такие порой, товарищ Волошина, бывают у нас командиры. Петушок. А ведь вы еще не все про него знаете. Да, милая девушка, упустили мы что-то в воспитании молодежи. Я не вас имею в виду, не вас.

Та промолчала, тем более что понятия не имела, из-за чего разгорелся сыр-бор. Я тоже не все понимал. И вообще, мне не стоило там находиться, ведь комиссар нарушил правило – критиковал командира в присутствии подчиненных. Я попытался улизнуть. Но старший политрук был начеку.

– Ты куда, Аверин? Я еще не все сказал. Читку проведешь сегодня же. Приказ.

– Есть, – ответил я.

– Обязательно прочти про второй митинг представителей еврейского народа. Будет полезно для несознательных бойцов. Это здесь. – Он сунул мне газету «Красный флот». – И Эренбурга прочти из «Правды». И там, я знаю, еще одна есть, очень литературная статья, про летчика. Найдешь. Остальное по своему усмотрению. И чтобы не скурили. Знаю я вашего брата.

Я мысленно ойкнул, представив, сколько времени уйдет, пока столько удастся прочесть. Ведь вслух – это не про себя. И кто выдержит мое чтение, если люди валятся с ног?

* * *

Однако задание было получено. Ни Старовольский, ни Некрасов освободить от него не могли.

– Послушаем, – успокоил меня вернувшийся с краснофлотцами Зильбер. – Ты читай, а мы харчиться будем.

– Читай, Аверин, читай, – поддержал старшину Некрасов, раскладывая на столике принесенный из госпиталя паек. – Что там нового на фронтах отечественной войны?

Я сделал поярче карбидную лампу и взялся за порученное дело. Правда, немного схитрил. Сразу же начал с номера за двадцать восьмое, который не успел проглядеть накануне, а в нем – со сводок Совинформбюро. Делал так: быстро проглядывал текст, а вслух пересказывал самое главное, пропуская половину слов и кое-что добавляя от себя. Получилось неплохо, меня на самом деле слушали.

Судя по сводкам, положение в течение дня изменилось не очень сильно. На Харьковском направлении закрепляли, на Изюм-Барвенковском отражали. Партизаны разгромили немецкий гарнизон в Ленинградской области. Пленный солдат 15-го мотополка 29-й немецкой мотодивизии Бруно М. рассказал, как зимней ночью отправляли в тыл жителей города Мценска. Тех, кто не мог идти, расстреливали. Еще Бруно М. сообщил, что у немцев множество дезертиров, сам он присутствовал при казни двоих. В Финляндии росла преступность, финские газеты писали: «воруют всюду и всё, что только можно». На Севере несколько десятков вражеских машин попытались провести налет. Наши истребители сбили пять из них, а батальонный комиссар тов. Дягин на самолете «Харрикейн» таранил шестой. Тот упал и взорвался на собственных бомбах. Дягин возвратился на аэродром.

– Вот это я понимаю, комиссар, – прокомментировал Некрасов. Кто-то хихикнул, а я отметил, что младший политрук тоже нарушил командирскую этику, пусть и не так открыто, как Земскис.

Потом я сразу же перекинулся на четвертую страницу, в международные новости, решив, что представители еврейского народа обождут. Самое интересное касалось, разумеется, Гейдриха.

«Покушение на гитлеровского наместника… Гейдрих ранен… В Чехии и Моравии введено чрезвычайное положение.

Стокгольм, 27 мая (ТАСС). Как передает германское информационное бюро из Праги, там опубликовано сообщение германских властей о том, что сегодня на исполняющего обязанности «протектора Чехии и Моравии» Гейдриха совершено покушение. Гейдрих ранен. За поимку лиц, совершивших покушение, объявлено вознаграждение в размере 10 миллионов крон».

– Это сколько на наши будет, а? – спросил Пимокаткин.

– На пиво хватит, – ответил Молдован. – И на раков, если что.

Мухин с умным видом заметил:

– Вот и этот Гейдрих тоже на «гэ».

– И что? – спросил Старовольский, хотя ежу было понятно, что бытовик имел в виду. Мы так еще в школе шутили. До войны.

– А они там все на букву «гэ». Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс. Германия, говно.

– По-немецки это, положим, не совсем так… Гитлер и Гиммлер, они на «ха», а Германия и вовсе «Дойчланд», – смущенно пожал плечами младший лейтенант (вот уж действительно, горе от ума, детских шуток не знает). – Кстати, вы еще Гесса забыли. Тот действительно на «гэ».

– Ага. И этот еще, как его, Йобль.

– Кончай языком чесать! – оборвал Мухина Некрасов. – Давай, Аверин, читай дальше. А то с этим демагогом точно без ужина останешься. Как там в Чехии?

В Чехии было беспокойно. Оказывается, в октябре прошлого года там прошли огромные антигерманские демонстрации. (Странно, но раньше об этом не писали.)

– Молодцы славяне, – заметил Шевченко. – У них там с немцами всегда нелады. Еще при Яне Гусе и Яне Жижке. Я книжку старую читал.

В ответ, сообщалось в газете, обер-бандит Гиммлер направил «для кровавой расправы с чехами отличившегося на убийствах и зверствах в Германии своего заместителя Гейдриха. Специалист по злодействам, Гейдрих жестоко расправился с мирным населением. Он объявил военное положение в шести округах, в которых производились массовые убийства населения». В итоге Гейдриха назначили исполняющим обязанности протектора Чехии и Моравии.

– А протэхтор це хто? – спросил Саня Ковзун.

– Протэхтор це така людына, яка очолюе протэхторат. Або тварына, – ухмыльнулся в ответ Шевченко. Я понял не всё. Ковзун тоже.

– А шо такэ протэхторат?

Это ему объяснил Старовольский. Основательно и терпеливо.

– Протекторатом немцы назвали присоединенные к рейху территории Чехословакии. В отличие от Судетской области, переданной им по мюнхенскому соглашению, они их официально не аннексировали, а как бы взяли под покровительство, слово «протекторат» как раз это и означает. Словакию они объявили независимой. Очень ловкий трюк. Правда, Алексей?

Я не сразу сообразил, что он обращается ко мне – вероятно, как к политбойцу, – а когда понял, согласился.

– Ловкий. Получается операция в три хода. Сначала по международному решению и прикрываясь правом наций на самоопределение они оттяпали от Чехословакии большую территорию…

– Важную в стратегическом отношении, – добавил грамотей Шевченко.

– Потом якобы поддержали словаков, – продолжил я. – Не ради себя, а ради другого народа. Снова право наций.

– Точно, – сказал лейтенант. – А потом взяли под защиту остатки разваленной ими Чехословакии, будто бы ради того, чтобы спасти ее от хаоса. И стали насаждать там свои порядки. Без формального, повторяю, присоединения к рейху. И Европа это проглотила. И еще неизвестно, как бы смотрела на это, не начнись в тридцать девятом война.

Я стал читать дальше.

В заметке говорилось: «Вся дальнейшая деятельность Гейдриха – этого палача чешского народа – заключалась в систематическом зверском истреблении чехов». Сообщалось, что десятки тысяч людей были убиты и замучены в тюрьмах, сотни тысяч находились в концлагерях. Гейдриха прозвали «палач на гастролях», потому что из Чехии он направился в Норвегию, «где обучал квислинговских уголовников расправляться с норвежским населением».

– Кисловские уголовники – это какие? – спросил заинтересованно Мухин. Старовольский объяснил про Квислинга.

– Вроде полицаев, что ли? – сообразил бытовик. – Так бы и писали. А то чуть что, так сразу «уголовники».

Некрасов молча показал ему кулак.

В начале мая палач чешского народа находился во Франции. Однако «в связи с тем, что за последнее время в Праге, Моравской Остраве, Брно, Кладно и других городах и округах Чехословакии произошли серьезные выступления против оккупантов, а в Брно был разоружен немецкий гарнизон, Гейдриху было дано указание немедленно оставить Париж и вернуться в Чехословакию».

– Гарнизон разоружили, во дают чехословаки! – восхищенно присвистнул Зильбер. Старовольский скептически покачал головой. Мне тоже не поверилось – гарнизон в крупном городе, практически в рейхе – да случись такое, об этом бы твердили все газеты. Может, написали в предыдущих номерах, которых я не видел? И как это «разоружили» – без боя, что ли? У них, выходит, там вовсю идет восстание, и немцы толпами сдаются в плен?

– Что дальше? – спросил Некрасов.

Теперь, после покушения, протекторат Чехия и Моравия был объявлен на чрезвычайном положении. В Праге запрещено появление на улицах с 21 до 6 часов.

– Раньше, значит, было можно? – слегка удивился Шевченко. Я тоже подумал, что, похоже, оккупация бывает разной и в Чехии она чуть-чуть другая, чем у нас. И как это следует понимать – «протекторат объявлен на чрезвычайном положении»? У них там прежде нормальное было положение? Патриоты разоружают гарнизоны в городах, а дела идут обычным порядком? Или положение стало еще более чрезвычайным?

В приказе о комендантском часе указывалось, что всякий, кто появится на улице после 21 часа, будет расстреливаться на месте. Все пивные, рестораны, театры, увеселительные места закрывались. Дополнительно объявлялось, что будут расстреляны вместе со своими семьями все, кто знает о местонахождении виновников покушения и не сообщает об этом властям.

– Что-нибудь еще есть про Гейдриха? – спросил Некрасов.

– Здесь всё.

– Посмотри-ка в другом номере.

Взяв последнюю «Правду», за 29 мая, я сразу же нырнул в конец, где обнаружил «Подробности покушения на Гейдриха». Из Лондона передавали, что на него покусились в 10 часов 30 минут, на Штроссмайерском шоссе, одной из главных автомагистралей, ведущих из Праги в Берлин. Покушавшихся было двое, тридцати – тридцати пяти лет, оба ушли по шоссе, причем один бежал, а другой катил на велосипеде. На месте остался чемоданчик с наклейкой маленькой пражской гостиницы.

Состояние Гейдриха, по сообщению из Виши, было тяжелым. Накануне покушения он созвал к себе чешских министров (у них там, выходит, и министры имелись), которым заявил, что намерен реорганизовать «правительство» (так в заметке и стояло, в кавычках) и ввести военную повинность для чешской молодежи. Чешские патриоты укрылись в лесах и совершали теперь из чащ налеты на железные дороги. В ночь на 28 мая из Лондона прозвучало обращение к чешскому народу. «Сегодня исполняется семь месяцев с тех пор, как палач Гейдрих впервые прибыл в Прагу…»

– Короче, собаке собачья смерть, – резюмировал Некрасов.

– Может, еще не сдохнет. Немцы, они живучие, медицина на высоте, – пробурчал из угла Молдован.

Теперь фашисты, говорилось далее, готовились к расправе над чешским народом. По мнению женевских журналистов, приказ об обязательной регистрации по месту пребывания представлял собой не что иное, как подготовку к подобной расправе. (Интересно, подумал я, чем отличается регистрация от прописки?)

Мое раздумье прервал Некрасов.

– Что там еще в международной жизни?

Я быстро перечислил основные темы. Бои на Ливийском фронте – тщетные танковые атаки немцев. Воздушный налет на Мальту, есть жертвы. Антивоенные настроения в Италии. Сорвана демонстрация французских фашистов в городе Безье – полторы тысячи человек преградили дорогу фашистам, шедшим под антианглийскими лозунгами. Югославы в Далмации побили итальянских карателей. Болгарское правительство расправилось с болгарскими патриотами.

– Вот это прочтите, – попросил Старовольский.

В Софии заседал военный трибунал. Судили восемь солдат, обвиненных в том, что они заявляли о солидарности с русским народом. Еще пятерых будут судить за агитацию в пользу СССР, а тринадцать, как сообщают, тайно расстреляны в начале мая.

– Сволочи, – сказал Шевченко.

По совету гитлеровцев болгарское правительство запретило празднование дня Кирилла и Мефодия. Министерство просвещения рекомендовало отметить его «возможно скромнее». (Так «запретило» или «скромнее»? – снова не понял я.) Патриоты попытались организовать демонстрацию на бульваре «царя-освободителя» (Александра II? – снова не понял я. У них в Софии есть такой бульвар? Хотя чему удивляться – монархия). Конная полиция применила нагайки. (Царский режим, он и в Болгарии царский режим, без нагаек не обойдется.) В городе были расставлены полицейские посты, но всюду появлялись листовки и лозунги: «Предатели Болгарии запретили празднование общеславянского праздника Кирилла и Мефодия, долой предателей Болгарии», «День Кирилла и Мефодия – день борьбы за объединение славян», «Кирилл и Мефодий – день борьбы против фашистского рабства». Вот уж не думал, что из-за двух православных святош может быть столько шума. И что за «общеславянский праздник»? Отродясь я о нем не слышал, а тоже вроде из славян.

Новости с Дальнего Востока и Тихого океана были неутешительны. Наших союзников жали по всем направлениям. Самураи сосредоточивали на Новой Гвинее бомбардировочную авиацию и подбирались к Австралии. Англичане ушли из Бирмы в Ассам. По горной дороге, почти непроходимой от дождей. Сразу же после ухода британцев она стала совершенно непроходимой.

Я обратился к Некрасову:

– Товарищ старший политрук приказал прочесть еще о втором митинге представителей еврейского народа. И две статьи. Разрешите сначала перекусить?

Все рассмеялись.

– Давай мне газету, – сказал Зильбер. – За митинг это по моей части.

– Ты читать-то умеешь, музыкант? – съехидничал Шевченко.

– Смотря что.

Пока он читал «за митинг», я наслаждался горячей кашей.

В послании советских евреев товарищу Сталину говорилось:

«Впервые за последние два тысячелетия для сынов нашего народа открылась величественная дорога мужества и подвигов. Широким потоком устремились на эту дорогу наши братья и сыновья.

Евреи всех стран с радостью смотрят на своих советских собратьев, обладающих этим правом и честью строить свою свободную жизнь наравне со всеми народами нашей родины. Бесправие и нищета, преследования и погромы ушли в область печальных преданий».

Ну и так далее. Кончалось обращение призывом «Смерть гитлеровским мерзавцам!».

– Смерть, – согласился Некрасов. – Что там еще?

– Обращение «К евреям всего мира!», – сказал Зильбер.

– Строго говоря, это не к нам, а к загранице, – засомневался младший политрук. – Может, пропустим? Еще целых две статьи.

– Разрешите прочесть, – попросил Зильбер. – Интересно же. За границей тоже люди живут.

Обращение было длинным. Звучало оно сильно. «Велико горе еврейского народа. В захваченных городах гитлеровцы предают мученической смерти евреев, еврейских женщин, еврейских детей, евреев-стариков».

Я перестал есть кашу и опустил глаза.

Весь народ предавали смерти, об этом я знал давно. И всё равно не понимал – почему? Ясно было, фашисты звери. Ясно, что они свирепо угнетали нации Европы и вели против нас войну на уничтожение. Ясно, что, если мы проиграем, нам не жить на нашей земле. Ясно, что враг расправлялся с активными коммунистами и комсомольцами – а значит, при случае не пощадит и меня. Но почему евреев истребляли сразу же, поголовно и не разбирая, кто есть кто? Ведь не все евреи были коммунистами, не все ненавидели немцев, наверняка и среди них были враги советской власти, которые могли бы при случае стать вражескими пособниками – полицаями, гестаповцами, переводчиками. Или просто торговцами, ведь немцы поощряли всяческих нэпманов и прочую мелкобуржуазную плесень. Раньше всё было иначе – отец рассказывал, как на империалистической, случалось, ловили евреев, шпионивших в пользу германцев. Очень разные люди были евреи, такие же как все – дерьма не меньше, чем в остальных. Что же они такого сделали немецкому фюреру, что он с ними вот так – беспощадно и навсегда?

Голос Зильбера сделался громче, он читал призывы, один за другим.

– «Бойцы-евреи, будьте снайперами. Бойцы-евреи, метко кидайте гранаты, будьте грозными бронебойщиками, прямой наводкой громите врага! Евреи-летчики, уничтожайте адскую технику гитлеровских полчищ! Пусть ваши имена сияют среди лучших имен советских летчиков, прославленных на весь мир! Евреи-танкисты, идите вперед, отвоевывайте родную советскую землю: там могилы ваших отцов и там будущее счастье ваших детей.

Каждый месяц множатся ряды евреев-гвардейцев».

– Вот станет наша дивизия гвардейской, – заметил Некрасов, – и ряды евреев-гвардейцев еще более умножатся. Минимум на одного старшину второй статьи.

Зильбер хищно поглядел на сидевшего в дальнем углу, рядом с Пимокаткиным, Пинского.

– И минимум на одного красноармейца.

Далее шли пламенные призывы к зарубежным евреям. «Евреи оккупированных германским фашизмом стран, ломайте стены зловонного гетто! Берите в руки оружие! Вступайте в партизанские отряды! Евреи Великобритании и Америки! В этой войне нет места выжиданию. От Иоганнесбурга до Монреаля, от Александрии до Сан-Франциско, евреи, идите в бой… Евреи всего мира! Соберем деньги, закупим тысячу танков, пятьсот самолетов и пошлем их Красной Армии!»

– Точная цифра, – подивился Старовольский. – Финансовые возможности мирового еврейства подсчитаны до последнего американского цента?

Зильбер не обратил на него внимания. «Борьба идет не на жизнь, а на смерть. Между силами реакции и силами прогресса. На стороне реакции – гитлеровская Германия и ее союзники, на стороне прогресса – Советский Союз, Великобритания, Соединенные Штаты Америки и другие свободолюбивые народы… Братья-евреи всех стран! Наступает лето 1942 года. Оно решит судьбу еврейского народа. Это лето должно принести разгром уже надломленной армии Гитлера… Будьте же суровыми солдатами! Под знамена свободы! К оружию!»

Последние слова старшина второй статьи прочел с несвойственным ему воодушевлением. Некоторое время мы молчали. Потом Некрасов сказал:

– Ты, Левчик, конечно, будь суровым солдатом, но как-нибудь больше с немцами, чтобы подчиненные не стонали.

– У меня всё в мэру, – ответил Зильбер и вернул мне «Красный флот». Я печально вздохнул, обнаружив на развороте здоровенную статью член-корреспондента АН СССР Л. Иванова «Война на Тихом океане». Мне давно хотелось разобраться, что же происходит на новом театре военных действий и каковы причины наших, то есть американо-британских, неудач в войне с японскими милитаристами. Да и командирам было бы интересно. Но вместо этого надо было по приказу товарища Земскиса читать из «Правды» статью о летчике.

Я направил луч лампы в свою сторону и быстро отыскал нужный мне материал. Назывался он «Стой, смерть, остановись!» и принадлежал какому-то Александру Довженко с Юго-Западного фронта. Стиль был довольно необычным, и так показалось не только мне.

Не по-газетному мощный зачин звучал, как оперная увертюра. «Встаньте, бойцы и командиры! Обнажите головы! Слушайте, как боролся со смертью изумительный русский летчик, капитан Виктор Гусаров, и как победил он смерть».

– И как же? – заинтригованно спросил Некрасов, отставляя в сторону котелок. Старовольский, покачивая головой, нараспев повторил слово «изумительный».

Виктор Гусаров был ранен во время воздушного боя, в чем ничего необычного не было. Поражало иное – количество подробностей, известных автору статьи, и весьма неординарная манера изложения.

«Смертельная вражеская пуля пробила ему шею насквозь. Плюнул Гусаров кровью и закрыл рот, крепко, крепко сжал зубы. Тогда кровь хлынула из шеи направо и налево двумя струями, как дорогое красное вино из драгоценного сосуда. И понял Гусаров, что он убит, что он умирает».

– Той Довженко там був, чи шо? – удивился Саня Ковзун.

Я пожал плечами.

– «Оторвался он от шестерки, как лебедь от стаи, и пара врагов уже набросилась на него, и кружится, и поливает огнем. Десятки пробоин в машине, уже не служат шасси. Смерть… Гусаров открыл глаза, и вот откуда-то из глубины его души, от лесов и полей, от песен и широты русской натуры заговорил в нем голос жизни, всемогущая воля к победе. Стой, смерть, остановись! Стой! Дай посадить машину на родную землю, а там уж черт с тобой! Пожелал Гусаров, и смерть отступила от Гусарова».

– Нэ вмэр? – спросил с надеждой Ковзун. Я тоже вдруг понадеялся, что летчик Гусаров останется жив.

Увы, смерть только отступила, не ушла. Когда истребитель без шасси приземлился, сидевший в нем капитан Виктор Гусаров был мертв. А Александр Довженко снова завел свою песню: «Воины великой советской земли, братья мои! Это был великий человек! Слава победителю!»

Когда я кончил, Старовольский пробурчал:

– Олэсь Довженко у свойому рэпэртуари. Товарищ Земскис лично велел прочесть?

– Да. Лично.

Младший лейтенант переглянулся с младшим политруком.

Не знаю, был ли он лично знаком с Александром Довженко или просто что-то у того уже читал. Мне такой автор был неизвестен. Я знал лишь кинорежиссера, который снял картину про Щорса, красивую такую, с песнями и плясками. Полфильма на украинском языке, я даже не всегда всё понимал. Довженко же из газеты был просто идиот, напоминавший чем-то комиссара Земскиса. Как сказала бы мать, невыносимый пошляк. Хотя фильм про Щорса тоже местами был, прямо скажем, не очень. Слишком много в нем болтали, особенно про Украину. Она, конечно, родная и несчастная, и любить ее надобно из всех последних сил, но когда все только об этом и талдычат, как-то не больно верится.

Некрасов зевнул. За ним зазевали другие, и даже Старовольский. Мне тоже чертовски хотелось спать, было порядком за полночь. Немцы почти не стреляли, наши молчали тоже.

– Что у нас еще? – спросил младший политрук, прикрывая ладонью рот.

– Статья Ильи Эренбурга. «Оправдание ненависти».

– Воздержимся? – с надеждой спросил Старовольский.

– Перенесем на следующий раз, – дипломатично рассудил Некрасов.

– Покурить бы надо, – сказал, алчно щурясь на газеты, Молдован.

– А это пускай мой помощник решает. Как Аверин, отдадим на растерзание «Правду» с «Красным флотом»?

Я моментально принял решение, для меня максимально выгодное.

– «Красный флот» мне дал товарищ старший политрук, его я должен вернуть. А «Правда» ваша, пусть терзают, если не жалко. Только я Эренбурга сохраню.

Некрасов согласился. Лишенная Эренбурга «Правда» пошла по рукам. «Красный флот» со статьей о Тихом океане остался у меня. Аккуратно сложив, я засунул его в нагрудный карман гимнастерки.

– Эренбурга дашь почитать? – спросил Шевченко, забирая свою долю «Правды».

– Мне тоже, – присоединился Зильбер.

Я милостиво согласился.

В течение двух дней я сделался чертовски важным человеком. Подумать только – благодаря случайной царапине, которая почти перестала болеть. Правда, коричневое пятно на заштопанном рукаве гимнастерки осталось и было довольно заметным.

– Товарищ младший политрук, – неожиданно спросил Некрасова Мухин. – Объясните, пожалуйста, темному человеку, кто такие демококи?

Мы с Шевченко прыснули. Оказывается, бытовику всю дорогу не давало покоя непонятное слово, которым обозвал его Некрасов. Младший политрук, не вдаваясь в подробности, дал собственную трактовку:

– Не демококи, боец, а демагоги. Пустые балаболы вроде некоторых.

– А чё слово-то нерусское, товарищ младший политрук? – снова спросил Мухин, вероятно подозревая, что иностранное слово (или, как сказала бы мама, «варваризм») содержит в себе некий скрытый и более обидный смысл.

– Греческое это слово, Мухин, греческое, – пожалел бытовика Старовольский. – И буквально означает «предводитель народа». Короче, тот, кто любит о демократии языком чесать – по делу и без. Не встречал таких часом?

Мухин вспомнил свой вчерашний бессмысленный спор с лейтенантом и обиженно насупился. Но Старовольский не обратил внимания. Вероятно, тоже кое-что вспомнил. Потускневшим голосом дал команду «Отбой!» и вместе с Некрасовым вышел из блиндажа.

Мы стали укладываться. Каждый на свой лад, хотя и без особых вариантов. Я, как всегда, устроился на шинели, подсунув под голову сидор. Не очень удобно и не очень мягко, но какие уж тут удобства. Перед тем как забыться на пару часов, успел подумать о русской натуре – что за особенная в нас широта и почему так о ней распинается репортер Александр Довженко. Ладно бы старорежимный националист Достоевский с его всемирной отзывчивостью и реакционным почвенничеством. Или какой-нибудь Боборыкин, которого нынче никто не читает. Или, скажем, черносотенец Пуришкевич. Никакой широты я в себе не ощущал и ничем шире Молдована и Зильбера не был. Быть может, Некрасов, Сергеев или Маринка пошире? Не факт, совершенно не факт. Да и вообще… Глупости какие-то.

С тем и уснул.

Первые залпы

Флавио Росси

1-2 июня 1942 года, понедельник – вторник

Мы вернулись в батальон майора Берга вечером первого июня, можно сказать, в первый день лета сорок второго года.

– Я чую запах битвы, – раздувая ноздри, возвестил мне Грубер ранним утром, когда мы еще находились на самом южном участке Севастопольского фронта и рассматривали в бинокли очертания занимаемой полком НКВД генуэзской башни. – Не сегодня, так завтра начнется. А начало большого наступления – это то, на что стоит посмотреть. При таком количестве артиллерии зрелище обещает быть феерическим.

Нашим размещением по прибытии к Бергу занялся батальонный писарь, тот самый, что двумя днями ранее устраивал нас на ночлег в сборном фанерном домике. В первый раз я не имел возможности присмотреться к нему внимательнее, но теперь моментально его узнал и даже ощутил расположение к долговязому молодому человеку в очках, выглядевшему в военной форме неуклюже, но по-своему трогательно. Моего расположения, впрочем, хватило ненадолго – парень оказался недостаточно расположен ко мне. И ко всему невероятно, я бы сказал не по-ефрейторски, важен – что не замедлил продемонстрировать. Отчасти по моей вине. Я услышал, как офицеры в штабе называют писаря «Отто», и, рассудив, что таково его личное имя, точно так же обратился к нему и сам, да еще в отсутствие Грубера.

– Мы подождем вас, Отто, на крыльце, – вот что сказал я ему, за что и был незамедлительно наказан. Старший ефрейтор, подняв от стола унылую физиономию и обратив в мою сторону выпиравший в пространство массивный треугольник носа, с расстановкой проговорил:

– Ежели вам, милостивый государь, угодно называть меня по фамилии, то извольте говорить «господин Отто».

Поначалу я растерялся. Пришедши в себя, попытался не остаться в долгу. Мой проникнутый ядовитым сарказмом ответ оказался довольно пространен.

– О нет же, милостивый государь, – сказал я с полнейшим почтением, – я отнюдь не намерен называть вас по фамилии, равно как и по имени. Всему виной всего лишь недоразумение, каковое тяготит меня не менее, нежели вас. Стремясь искупить свою вину, покорнейше прошу позволить мне именовать вас в последующем исключительно по вашему высокому званию… господин старший ефрейтор.

Моя ирония не сбила его спеси. Не говоря ни слова и сжав бескровный рот, он просверлил меня сквозь линзы взглядом, не оставлявшим ни малейших сомнений касательно места, занимаемого итальянским народом, итальянской армией и лично мной в той иерархии, что давно сложилась в его голове. Подозреваю, что Бенито Муссолини стоял в ней не выше лейтенанта Левинского, а скорее всего размещался где-то между старшим ефрейтором Отто и старшим стрелком Куртом Цольнером.

Я ощутил учащенное сердцебиение. Не знаю, чем бы кончился наш разговор, если бы не приход Грубера, уладившего дела и теперь готового отправиться на отдых.

– Идемте, Флавио. Отто покажет наш домик, и мы попробуем выспаться.

Вякать на зондерфюрера жалкий ефрейтор не посмел, и я получил пусть скромное, но удовлетворение. Впрочем, господин Отто совсем не казался смущенным – и причина была всё в той же пресловутой иерархии. Учтиво взглянув на доктора, ефрейтор прошелся по мне столь нахальным взглядом, что захотелось врезать ему в пах – чтобы согнулся пополам и долго бы не разгибался. Грубер небрежно сунул ему в руки чемодан. Я оставил свое имущество при себе – доверять такому типу не стоило даже пары кондомов.

По дороге к сборному домику Отто уверенно вышагивал перед нами с груберовским чемоданом в руке. Горделиво и, как представлялось ему, величественно. Правда, со своими длинными ногами, торчавшими из-под кителя подобно двум спичкам, он был похож не столько на военнослужащего, сколько на цаплю или другую болотную птицу. Дать бы тебе пинка, чтоб подлетел метра так на два, снова подумал я – и сам подивился проснувшейся во мне брутальности.

Перед сном к нам заглянул с бутылкой коньяка фон Левинский. Обмахиваясь газеткой, сказал:

– Ужасный день, давно я так не бегал. Хорошо, что вы приехали. Выпьем, но совсем немного. Есть за что, есть… Постарайтесь выспаться, пока еще можно, скоро будет нельзя, даже глухому.

Он хихикнул. Всё было ясно. Ждать оставалось недолго. Грубер сумел последовать совету лейтенанта и вскоре заснул сном младенца. А я так и не смог. Валя, Валя, Валя…

* * *

Пресловутый Отто (неужели нельзя было прислать кого-нибудь другого?) разбудил нас еще затемно. Я не отказал себе в удовольствии сказать о нем всё, что думаю, правда по-итальянски. Отто пожал плечами и вышел.

– Чем он вас обидел? – удивился Грубер, когда старший ефрейтор удалился и я занялся чисткой зубов.

– Скотина, – буркнул я, сплевывая пасту в жестяную раковину под медным умывальником.

– А-а, – протянул Грубер и, не требуя дальнейших пояснений, накинул на плечи подтяжки. – Собирайтесь скорей, успеем выпить кофе.

Кофе мы выпить не успели. Резко ударили первые выстрелы, а после загрохотало по всему фронту – и даже мой дилетантский слух различил, что бьют орудия и установки самых разных калибров – кроме разве что противотанковых пушек и ротных минометов.

– Добро пожаловать на наблюдательный пункт, майор уже там, – любезно сказал нам фон Левинский, когда мы подошли к штабу. Нам выдали каски, и мы отправились к батальонному НП.

– Наконец-то! – радостно выкрикнул Берг, оторвавшись от стереотрубы, и непонятно было, к чему относилось произнесенное им слово – к нашему ли приходу или к начавшемуся артиллерийскому наступлению, как обозначил сегодняшние действия германской артиллерии фон Левинский.

Зрелище, которое Грубер предвкушал накануне утром, и впрямь можно было назвать феерическим. Если, конечно, данный эпитет подходил к плотным клубам пыли и дыма, тут и там взлетавшим над русскими позициями и медленно опадавшим, чтобы тут же смениться новыми. Насколько видел глаз, весь передний край русской обороны был словно опоясан буро-черно-желто-красной лентой, неровной, грохочущей, стремительно вздымающейся в одних местах и ненадолго оседающей в других. Почти сплошной – лишь кое-где ненадолго возникали просветы, позволявшие на мгновение увидеть склоны холмов на русской стороне долины.

– Нравится? – спросил меня Берг, стараясь голосом перекрыть грохот выстрелов и взрывов.

Я кивнул и решил воспользоваться моментом.

– Как вы думаете, долго ли продлится артиллерийская подготовка? Час, два, три?

Берг усмехнулся и прокричал:

– Думаю, гораздо больше. По крайней мере, мне бы так хотелось.

– Полдня? – опять спросил я.

Грубер уточнил мой вопрос:

– Когда пойдет пехота, господин майор?

Берг усмехнулся опять и переглянулся с Левинским.

– Надеюсь, не скоро. Русские создали мощную фортификационную систему, и нам нужно разнести ее вдребезги. Это потребует времени. Я не должен говорить этого, но допускаю, что затянется на несколько дней. Торопиться некуда, снарядов хватает. Пусть русские тратят свои.

Грубер хмыкнул и снова припал к стереотрубе, наблюдая за очередной серией разрывов. Я был несколько разочарован. Зрелище зрелищем, но особенно писать покамест было не о чем.

– Да, – отчетливо повторил майор, – дело может затянуться очень сильно. Обратите внимание – на нашем участке еще не было ни одного хорошего попадания.

Я не понял, что имеется в виду. Левинский пояснил.

– Если бы мы накрыли русскую батарею, артиллерийский дот или, скажем, склад с боеприпасами, мы бы увидели это по особенно сильному взрыву – боеприпасы и тому подобное. Пока же всё выглядит более или менее однообразно.

Берг кивнул.

– Это так. Артиллерийская обработка столь мощных укреплений требует огромных затрат времени и снарядов. Так что решайте сами, стоит ли тут все время торчать. Езжайте лучше в Симферополь, займитесь другими делами. Не будет ничего страшного, если не увидите начала атаки – Левинский вам расскажет. Верно, Иоахим?

Тот молча кивнул, задумчиво расправляя складку на нарядном летнем кителе. Видно было, что ему, как и нам, не терпится. Но ждать приходилось всем.

– Только не уезжайте сразу, – спохватился Берг, оторвавшись от трубы. – Я приглашаю вас на обед, так сказать, первый обед второго севастопольского штурма. Неплохо звучит, не правда ли?

– Отлично, – согласился я с ним.

Старший стрелок Курт Цольнер

1-2 июня 1942 года, понедельник – вторник

– Слыхал? – сказал мне Отто Браун перед сном. – Опять твой друг-макаронник пожаловал. Видел я его, шел вместе со штабным придурком и этим зондером, как его там…

– Каким еще придурком? – спросил я устало. День был сумасшедший, и, привалившись к окопной стенке, я мечтал об одном – поспать хотя бы часок. Моему сну не помешало бы ничто: ни хождение по окопам разнообразного начальства, нашего, саперного и артиллерийского, ни рокот грузовиков, подвозивших всё новые снаряды на огневые позиции, ни близкая и дальняя стрельба из винтовок и пулеметов – обычная музыка русских ночей.

– Да этот писарь гвазданый, ефрейтор Отто, очкастый такой. Помнишь?

– Ага, – зевнул я в ответ.

Браун взглянул на часы со светящимися стрелками.

– Завтра начнется, несколько часов осталось.

– Откуда знаешь? – счел нужным усомниться Дидье.

– Не видно, что ли? Не первый день на фронте. Хорошо, хоть в атаку погонят не сразу. Дадут отдохнуть пару дней.

– А это откуда? – не унимался скептический Хайнц.

– Жопой чую.

Последнее замечание вселяло надежду. Такой орган, как жопа, не подводил Отто Брауна никогда. Не знаю уж, какое у него гнездилось там чувство – шестое, седьмое или десятое. Однако оружие было готово и двадцать раз проверено, гранаты и патроны розданы, и надо было ждать – только ждать и более ничего.

– Будут давить красных огнем, пока всех не передавят, – продолжал делиться стратегическими соображениями Браун. – Не завидую иванам, паршивенько им придется. Дай-то Бог, чтобы их там поубавилось. А то ведь как подумаю об этом штурме…

– Спи лучше, – посоветовал Хайнц. – Недолго осталось.

* * *

Спать и впрямь оставалось недолго. Греф поднял всех на ноги еще до начала пальбы. И почти сразу же началось. Прямо над головами пронеслись волны горячего плотного воздуха, и с двух сторон загромыхало – сзади наши залпы, спереди разрывы. Я подумал, не высунуться ли из окопа – поглядеть, что там делается у русских, но понял – не хочу. Ни высовываться, ни тем более выскакивать. А ведь скоро придется. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Я поглядел на лица товарищей. Отто выглядел бледным, Хайнц – усталым, Греф – озабоченным. Похоже, их настроение было таким же, как у меня.

Греф бросил взгляд на часы.

– Запомните исторический момент, ребята. Пять часов сорок минут.

И о чем-то серьезно задумался. Не о том ли, сколько дней жизни оставит ему безжалостная история? Лично мне пришло в голову именно это.

– Жрать будем? – раздался голос Штоса.

Мы оглянулись. Штос прибыл вместе с Каплингом, доставив бачки с горячим завтраком и кофе. Свой вопрос он выкрикнул, но в гуле канонады его голос показался писком.

– Что у нас сегодня? – живо, возможно даже чрезмерно живо, полюбопытствовал Отто Браун – тоже криком.

– Горох с говядиной, – проорал Каплинг.

– Не самое худшее, – гаркнул в ответ Дидье. – Подзаправимся?

Мы повытаскивали ложки и кружки.

– Никто не хочет поглядеть, как там русские? – ухмыльнулся Греф, прислушиваясь к очередной серии разрывов.

– Только по вашему приказу, господин старший фельдфебель, – ответил я.

– Или после вас, – добавил Дидье.

– Приказа не будет, – раздраженно махнул рукой Греф. – Займемся говядиной. Еще бы пивка к ней достать.

Пивко нашлось у появившегося вскоре Гольденцвайга. Правда, немного, только для командира взвода. Но мы не обиделись. Обижаться на Гольденцвайга было бы последним делом. Равно как обращать внимание на произносимые им глупости.

– Скорей бы уже в настоящий бой, – сказал он, преданно глядя на смаковавшего пиво Грефа. Тот, разумеется, не поверил в такое невероятное рвение, однако, щадя самолюбие полезного подчиненного, ограничился кратким «успеется».

– Я тут огнеметчиков видел, – продолжил Гольденцвайг. – Туда, верно, кого попало не берут.

Мы промолчали.

– Интересно, а авиация сегодня будет? – спросил он некоторое время спустя.

Мы промолчали вновь и были посрамлены – вскоре к чуть-чуть ослабевшему гулу орудий добавилось гудение авиамоторов. Сначала отдаленное и тягучее, а потом бешеное, яростное, рвущее сердце и душу на части. Даже у нас – что говорить о русских?

Подняв глаза, Дидье изумленно присвистнул.

– Господи, да сколько же их там?

Я тоже вскинул голову. Невысоко над землей, среди поднятых артиллерией облаков дыма и пыли проносились десятки машин. Наших, с крестами на плоскостях – «Юнкерсов», «Хейнкелей», «Мессершмиттов». Почти сразу же завыли сирены пикировщиков и раздался грохот рвущихся авиабомб. Небо сделалось черным, стало труднее дышать. Греф повертел головой и провел ладонью по стволу автомата.

Так мы и сидели. Не обращая внимания на время и не думая ни о чем. Поднявшийся ветер то и дело вбрасывал в нашу траншею песок вперемешку с землей и каменной крошкой. Сначала мы их стряхивали, потом перестали. Только спрятали посуду и плотнее надвинули каски. Я извлек из ранца кусок брезента и прикрыл им затвор винтовки. Вроде бы ни к чему, а всё же спокойнее.

– Концерт затянется надолго, – будто бы с сожалением заметил пробравшийся к нам Главачек.

– Ну и пусть себе тянется, – честно выразил общее мнение Греф.

Капитан-лейтенант Сергеев

2 июня 1942 года, вторник, двести пятнадцатый день обороны Севастополя

Вот и поехало, сказал себе я, услышав, как в один момент загрохотало по всему фронту – и не замолкло через десять минут, как бывало при обычном артналете. Началось, и долго теперь не кончится. Быть может, до самой смерти. Моей, Старовольского, Бергмана или кого другого.

И ведь ясно было, что начнется и что начнется именно сегодня. Весь вчерашний день происходило движение на нейтральной. Мелкие немецкие группы перемещались по кустарникам, прощупывали нашу оборону, пытались пробраться в тыл. Там и сям возникала перестрелка. «Нездоровая активность», – констатировал Бергман с видимым удовлетворением. Ожидание его утомило, как и прочих командиров.

Началось. Земля заходила ходуном, загудела, мы попрятались в блиндажи и щели, готовые выскочить сразу же, едва прекратится грохот. Но били не столько по позициям пехоты, сколько по предполагаемому расположению наших пушек. Нами займутся позднее. Через час, через два? Или раньше? А потом пойдет их пехота.

А у меня между тем был праздник. Неожиданный и тем более приятный. Жалко, обмыть было не с кем, да и не время. Как раз сейчас мой вестовой Сычев, не обращая внимания на поминутные сотрясения земли, присобачивал на петлицы моей гимнастерки новые защитного цвета шпалы, принесенные им из штаба вместе с приказом о присвоении мне звания капитан-лейтенанта – за считаные минуты до начала артподготовки. Я вырос в чине, и теперь на опорном пункте имелось целых три капитана, на одного больше, чем у писателя Каверина. Правда, назывались они по-разному – по-армейски, по-политсоставовски и по-флотски. Капитан Бергман, старший политрук Земскис и капитан-лейтенант Сергеев. Второй был недавно пониженный, а третий – как раз повышенный. Каждому свое, как говорили, если верить Шевченко, древние римляне.

– Вам как лучше сделать, товарищ капитан-лейтенант, – Сычев смаковал непривычные слова, словно бы звание присвоили не только мне, но и ему, – прямо или с наклончиком?

Черт его знает, как было лучше. Чужая пехотная форма, чужие знаки различия. Пусть сам разбирается, если не лень. Я же пока – в нарушение недавнего приказа – сидел в своем старом флотском кителе. Демаскировал, так сказать.

– По собственному вкусу, – ответил я Сычеву.

– Есть. А кубарики себе оставите, на память?

– А ты думал, тебе подарю?

– Я бы не отказался.

– Давай, заканчивай уже. А то сижу тут весь в черном, как на похоронах.

– Щас, петличку на место пришпандорю.

То и дело трещал телефонный аппарат. Из штаба обеспокоенно запрашивали, что у нас и как. Будто и так не ясно. Радовало, однако, что линия нигде не перебита. И с Бергманом есть связь, и со стрелковым полком, и с артиллерийским.

– Как в госпитале было? – спросил я Сычева. – Хорошо отдохнул?

Тот ухмыльнулся.

– Так себе, товарищ капитан-лейтенант. Сестричек мало, одни братовья, а с братовьев что за прок? Да и шамовка не ахти. Я у себя дома такое, бывало, едал…

– Зато шампанского попил, – съехидничал я, вспомнив, как мы вчера вечером пытались угостить шампанским другого нашего возвратившегося, Некрасова.

– Глаза б мои эти ссаки не видели. Всё, товарищ капитан-лейтенант, готово. Можете переоблачаться.

Я внутренне усмехнулся – «переоблачаться». Сычев нахватался разных слов от Шевченко, даром что его слегка недолюбливал, крестьянским своим умом подозревая в краснофлотце соперника, могущего занять его, сычевское, место. Не такое уж теплое, как может показаться, но которым Сычев, не любивший перемен, весьма и весьма дорожил. Шевченко же ему был вовсе не конкурент – я не видел Мишку в роли ординарца и при первой же возможности назначил командиром отделения, в надежде на дальнейший служебный рост. Зато Сычев, смышленый и смелый без дури сорокалетний мужичок из-под Вятки, был идеальным вестовым – толковым, надежным и без претензий. Я твердо решил, что не буду его менять, и пока он пребывал на излечении, обходился в хозяйстве собственными силами.

– Что ж, посмотрим, – сказал я и, натянув гимнастерку, заглянул в осколок зеркала над жестяным умывальником. Пальцем потрогал металлические прямоугольники, поймал краем глаза взгляды связистов. Протянул к Сычеву открытую ладонь.

– Давай кубари и бери автомат. Пойдем, поглядим, как там рота. Приподнимем боевой дух.

Красноармеец Аверин

2 июня 1942 года, вторник, двести пятнадцатый день обороны Севастополя

Ну вот оно, похоже, и пришло! Я как раз стоял на посту, когда с воем пронеслось над головой, потом донесся грохот с немецкой стороны, а вслед рвануло в недальнем тылу. А потом еще и еще, ближе и ближе – и на меня посыпались комья земли. Не первый вроде бы раз, но я почувствовал – это иное.

– Чего ворон ловишь? – проорало сбоку голосом Старовольского. – В щель!

Я плюхнулся на дно траншеи и вкатился в подкоп под стенкой. Стиснул руками винтовку, сжался в комок и вдавился лицом в жесткий грунт. Кажется, вовремя – за моей спиной с шумом осыпалась земля.

Я быстро утратил ощущение времени. Только и слышал – буммм, буммм, буммм. Иногда казалось, что сейчас меня расплющит в моем убежище, а иногда – что выбросит из него, прямо в грохочущие тут и там разрывы.

Дыхание сперло, ноздри забились пылью, легкие, кажется, тоже. Я почти не чувствовал воздуха – но прекрасно ощущал мерзкий кислый запах, вмиг пропитавший буквально всё вокруг. Трясущейся рукой стал расстегивать на боку противогазную сумку. Проклиная себя, что неудачно лег и до нее теперь трудно добраться. Потом сообразил, что это запах тола, давно знакомый, но в невиданной мной прежде концентрации. От души отлегло, ненадолго.

Не знаю, сколько я лежал в щели. В какой-то момент мне показалось, что снаряды рвутся где-то в стороне. Потом меня дернули за ногу. Чей-то незнакомый голос просипел:

– Яйца целы, салага?

Я с трудом повернул голову и увидел перед собой Шевченко. С почерневшим лицом и гимнастерке, побелевшей от пыли.

– Яйца, спрашиваю, целы? – просипел он опять.

Я разозлился. Нашел о чем спрашивать, герой Севастополя.

– Пошел ты, знаешь, куда…

– Не груби старшим. Рванули в блиндаж, там попросторнее будет. Шнеллер, шнеллер.

Мы успели вовремя. Едва скатились по ступенькам, как на входе сверкнуло, громыхнуло и вслед нам полетели горячие камни. И опять загрохотало, засвистело – но уже снаружи, ослабленное глубиной, на которой мы оказались, метрами почти что каменной породы, такой надежной и такой спасительной.

– Доставил? – прозвучал из темноты голос Старовольского.

– Здесь, оба, – ответил Шевченко. – А то бы сидел в своей щели без всяких удобств.

– У нас тут, можно подумать, удобства, – ответил голос Мухина.

– Хочешь наружу? – поинтересовался бас Зильбера.

Мухин не ответил.

– Давай, устраивайся, – потихоньку сказал мне Мишка. – Тут у нас светло, тепло и мухи не кусают. Если немцев засекут, нам сообщат. Сергеев сюда младшего лейтенанта послал, чтобы в щели не коптился, а тот требует – давайте мне сюда моего политбойца Аверина. Вот я за тобой и прогулялся, когда немного стихло.

Глаза понемногу привыкли к тому, что поначалу показалось темнотой. Скорее это было полумраком. На столе посреди нашего убежища стояла коптилка, и я теперь мог различать отдельные лица – Старовольского, Пинского, Молдована. Снаружи по-прежнему гремело. В придачу еще и выло.

– Бомбят, – вздохнул Молдован.

– А вот если бомба прямо сюда попадет, что тогда? – задумался кто-то вслух.

– Смотря какая, да смотря под каким углом, да надо, шоб еще попала. Не дрейфь, – успокоил его Зильбер.

* * *

Понемногу жизнь в блиндаже налаживалась. Снаружи по-прежнему гремело, гудела и вздрагивала земля, а мы сидели себе и сидели, изредка узнавая новости от тех, кто в недолгие минуты относительного спокойствия пробирался к нам от Бергмана, из полка или дивизии. Даже не верилось – казалось, что всё должно было если не умереть, то замереть, затаиться, – но нет – люди затаились, а работа продолжалась. Едва канонада стихала, мы по команде неслись наружу и, направив оружие в сторону немцев, до боли в глазах пялились в мутную пелену.

Обстрел возобновлялся, и мы с чистой совестью убирались в укрытия. Наше дело было маленькое – сидеть и ждать. Пока накроют или пока всё кончится. То есть начнется по-настоящему. А пока можно было поговорить. Например, о том, каково оно будет, когда начнется по-настоящему. После первого возвращения в блиндаж разговор получился такой.

– Интересно, танки будут? – деловито спросил красноармеец Езеров, внимательно рассматривая пол-литровую бутылку – не с водкой, а с горючей смесью № 1, изготовленной из автомобильного бензина, загущенного особым порошком, и дающей при воспламенении температуру 700-800 градусов по Цельсию. Это я выучил в запасном. Мухин недовольно пробурчал:

– Чё тут интересного? Ни хрена в них интересного нет.

– Можно подвиг совершить.

– Обосраться тоже можно. И гораздо легче. И вообще, убери от меня свою дурацкую бутылку, нашелся тут, бля, панфиловец.

Теперь проявил недовольство комвзвода.

– Мухин, заткнитесь, а?

– Есть, товарищ младший лейтенант.

Чтобы не терять понапрасну времени, я занялся своим барахлом. Первым делом проверил кожаные подсумки, пересчитал патроны, прикинул, сколько немцев смогу положить, если, скажем, каждый пятый попадет прямо в цель. Получилось порядочно, но это если каждый пятый в цель, что маловероятно, а ведь фашисты, сволочи, тоже будут по мне стрелять. Потом прощупал содержимое гранатной сумки – две «РГД». Вспомнил на всякий случай, какой там у них разлет поражающих осколков – двадцать пять метров. Проверил запалы к гранатам в особой коробке. Затем занялся винтовкой. Разобрал затвор, собрал опять. Капнул маслом в нужные места.

– Как там автоматика? – спросил меня Шевченко.

– Вроде работает.

– «Ф-1» у тебя есть?

– Нет.

– Возьми из ящика, – приказал Старовольский. – Мы тут все вооружились до зубов.

Вооружились… Я взял пару «лимонок» и взвесил их в руке. Ощущение было приятным. Снова вспомнил занятия в запасном: радиус разлета осколков – двести метров. Господи, зачем же столько?

– А куда их засунуть? У меня под них сумки нет.

– Прояви солдатскую смекалку, – мудро посоветовал Зильбер, укладываясь на нары.

Шевченко вместо мудрых советов вытащил из-под нар старый ранец (я прежде никогда у него ранца не видел, только сидор) и извлек оттуда маленькую брезентовую сумочку, специально предназначенную для гранат «Ф-1». Я подвесил ее к своему ремню, тоже брезентовому. Когда-то я сильно досадовал, что мне не достался настоящий, кожаный, но теперь это казалось совершеннейшей глупостью.

Разделавшись с гранатами, я извлек свою лопатку.

– Подточить захотелось? – с ядовитой ухмылкой поинтересовался Мухин.

Я мысленно содрогнулся, представив, как острый край заточенной мной лопаты вонзается немецкому солдату в горло и мне прямо на руку хлещет горячая кровь. Нет, на такое духу точно не хватит. Только бы не дошло до рукопашной – тогда мне точно хана. Я засунул лопатку назад в подвешенный к ремню брезентовый чехол.

– Передумал? – опять напомнил Мухин о себе.

– И так острая.

Потом я помог Михаилу с немецким пулеметом. Поймал себя на мысли, что страшная машина кажется мне красивой. Короткая деревянная ручка, как у пистолета, деревянный приклад и целый метр вороненой стали. Особенно – непонятно почему – впечатлял длинный ствол с дырчатым кожухом. Дырки были круглые, и было их так много, что ствол напоминал непонятное кухонное приспособление.

– Как у нас с патронами? – спросил у Шевченко Зильбер.

– Есть восемь лент.

– И всё?

– И всё, Лев Соломонович.

– Мало, – резюмировал старшина.

– Будем беречь. Там, глядишь, у немцев чего надыбаем.

– В обороне-то? Вряд ли.

Я осмотрел свою каску. Сегодняшний день оставил на ней следы – царапин стало гораздо больше. Вероятно, от камешков. По крайней мере, так хотелось думать.

А наверху гремело и гремело. Иногда по стенам пробегала дрожь, и казалось, что вот оно, сейчас… Но обходилось. Я раскатал шинель, убедился в отсутствии повреждений и снова сделал скатку. Порылся в вещмешке. Заметил краем глаза, что Зильбер дремлет, Старовольский тоже. Подумал, что и мне бы не мешало вздремнуть – раз есть такая возможность. Но не смог. Спросил у Мишки, который час.

– Обеденный, – ответил тот.

Подумав, чем бы еще заняться, я извлек из нагрудного кармана небольшой пластмассовый патрончик. Такие патрончики нам раздали перед убытием из запасного. Маленькая фиговинка с крышечкой на резьбе, а внутри ленточка – с личными данными. Я знал, что на фронте шутники прозвали их «паспортом смерти». Ну и черт с ними, шутниками. Я открутил крышку и задумчиво уставился на занесенные на ленточку имя и фамилию. Как будто не знал. Аверин Алексей Викторович, красноармеец.

На мое занятие обратил внимание Молдован. Озабоченно посоветовал:

– Ты лучше это выброси.

Я вопросительно посмотрел на Мишку. Тот промолчал.

– Хорошо, – сказал я. Но пока засунул патрончик назад.

– Ты себе лучше что-нибудь на счастье заведи, – дал Молдован еще один совет. Я увидел в полумраке, как Шевченко ухмыльнулся. Молдован успел сделаться авторитетом по части военных примет.

Затронутая им тема привлекла внимание Пимокаткина. Он подсел к нам и, расстегнув гимнастерку, вытащил нечто, напоминающее ладанку. Без всякого, кстати, стеснения. Хотя что с него было взять – он в комсомоле не состоял.

– А у меня вот что есть. Маманя дала.

Молдован спросил, что внутри, и одобрил. А я не расслышал – да и не слушал. Молдован тоже хорош – опытный боец, самый, может, надежный из нашего пополнения – и такие вот детские суеверия. Но тут, видимо, ничего не поделаешь – возраст, воспитание, Бессарабия опять же.

Равномерный гул наверху сменился совсем другим – резкие звуки, резкие толчки, дрожь, ощутимая даже ногами. Вздрогнула и погасла коптилка. Я невольно открыл рот, вновь ожидая этого самого. Да чем же они там лупят, сволочи?

Краем уха услышал неясное бормотание Пимокаткина. Со злостью подумал: «Молится, что ли, придурок?» И тоже начал шептать. Не помню что, но шептать, яростно, как говорят церковники – истово, без остановки.

Внезапно стало чуть тише. Гул наверху снова сделался ровным, более того – казалось, он постепенно отдалялся. Я замолчал. Услышал чей-то вздох. Еще чей-то, и чей-то еще.

– Ладно, ребята, – решительно сказал Старовольский, выбивая кресалом искру и зажигая коптилку, – хватит дурью маяться. Будем обедать. Консервы, надеюсь, у всех наличествуют?

– Наличествуют, но я бы лично предпочел шашлык, – признался Шевченко. – На шампуре, с дымком, из баранинки.

– Или хотя бы чебурек, – отозвался Зильбер. – Шоб сок от мяса вытекал. Ты в своей Сибири ел чебуреки, Аверин?

Ответить я не успел. Меня опередил бытовик.

– Наркомовских бы щас.

– А я, товарищи бойцы и командиры, и на шампанское согласен, – признался Молдован.

После сегодняшних впечатлений я бы тоже не отказался. Ни от наркомовских, ни от шампанского. Бог уж с ними, шашлыками и чебуреками.

Краски русского юга. Стабильные системы

Флавио Росси

3-5 июня 1942 г., среда – пятница, второй, третий и четвертый день артиллерийского наступления на Севастополь

Возвращаясь в Симферополь, я рассчитывал встретиться с Валей, однако напрасно. Разыскивать ее я не мог – не имея понятия где, – и надеялся только на случайную встречу. Или на то, что Валя придет сама, на это – больше всего.

Валя не появилась и в среду. Утром в четверг я отправился в небольшой временный лагерь, устроенный для восточных добровольцев – перебежчиков из Красной Армии и пленных, изъявивших желание бороться с большевизмом в одном строю с германскими товарищами. Поездка была организована Грубером. В расположенный по соседству с обителью добровольцев огромный лагерь настоящих военнопленных мне наведаться не позволили. Точнее не рекомендовали, указав на немыслимую антисанитарию, которую повсеместно разводят русские, а также объяснив, что ничего интересного для союзной прессы там нет и не может быть.

На несколько часов я оказался среди людей Востока, в таинственном и загадочном для меня мире. Не настолько, конечно, загадочном, как Абиссиния, но все же чуждом и малопонятном.

Мне дали переводчика, бывшего лейтенанта Красной Армии (точнее, как он мне объяснил, военюриста) по фамилии Романков. Это был невысокий худощавый брюнет, с тихим голосом, робкими движениями, легкой курчавостью и искательно бегающими глазками присномаминого сынка, неожиданно для себя оказавшегося вдали от родной и привычной юбки. Спрашивать о причинах перехода на сторону рейха не приходилось, и я решил не мучить его расспросами. Он и без того был напуган на всю оставшуюся жизнь, независимо от того, сколь долго последней предстояло продлиться.

Со мною военюрист говорил довольно путано и переводил крайне неуверенно, заботясь не столько о точности перевода, сколько о том, чтобы я остался им доволен. Поначалу он даже норовил предложить мне на выбор несколько вариантов и робко спрашивал, какой из них лучше. Как будто русский был не его, а моим языком. В конце концов, чтобы не провалить интервью, мне пришлось поставить юриста на место. В результате его испуг только усилился. Зато не сорвалось интервью.

Экземпляры, с которыми меня Романков познакомил, оказались гораздо колоритнее, чем он. На встречу со мной в небольшой глинобитный домик немецкие солдаты привели троих субъектов. Один был тоже лейтенантом Красной Армии, но во всех отношениях отличался от навеки пришибленного Романкова. С него можно было писать героический портрет на тему «Дети гор в германских мундирах» (впрочем, мундир, как и у Романкова, на нем пока был русский – бумажная рубаха цвета хаки со споротыми знаками различия). Уверенный и в меру нахальный взгляд, горбатый нос, стройное, гибкое, крепкое тело, загорелые мускулистые руки, торчащие из-под засученных рукавов.

– Лейтенант Мамулия, – представился он и добавил: – Бывший. Теперь доброволец.

Романков поспешил объяснить, что этот лейтенант – грузин. Данное обстоятельство заставило меня присмотреться к нему повнимательнее, и не только потому, что он приходился земляком кремлевскому диктатору.

Мамулия перешел на сторону Германии под Керчью, со взводом солдат. Я проявил долю свойственного мне скептицизма.

– Со взводом в полном составе?

– Почти, – ответил Мамулия. Во взгляде его мелькнули искры воспоминания, возможно неприятного, хотя кто знает…

Другой назвал себя сержантом Абрамяном. Тоже бывшим и тоже добровольно перешедшим на сторону германской империи с целью активной борьбы с большевизмом и русскими колонизаторами за освобождение народов Кавказа. Эти слова он выпалил единым духом, после чего уставился на меня в ожидании одобрения. Я милостиво кивнул и поинтересовался:

– Вы не опасаетесь за судьбы своих близких?

– Мы их освободим, – решительно ответил Абрамян, резко одернув бумажную рубаху. – И не только их, но и всю Армению.

– И Грузию! – твердо добавил Мамулия.

Третий был из закавказских татар, которых при советской власти переименовали в азербайджанцев (так мне объяснил Романков). Мне почему-то показалось, что особой симпатии к своим бравым товарищам азербайджанец не испытывал и потому помалкивал. Не знаю, было ли отчуждение обусловлено разницей религий. Но суровый взгляд магометанина выражал ничуть не меньшую решимость бороться с красными колонизаторами, чем взоры его христианских собратьев.

Меня по привычке потянуло на провокацию.

– А что вы скажете о тех из своих соотечественников, которые продолжают сражаться против Германии?

– В горах всегда водились бараны, – ответил Абрамян.

– Но настоящий джигит всегда умел их резать, – прищурился Мамулия. И даже молчаливый татарин согласно кивнул, после чего трое горцев презрительно уставились на Романкова, испуганно переводившего эту фразу на немецкий.

Славные ребята, подумалось мне, но лучше держаться от них подальше.

Потом меня накормили обедом (к сожалению, не кавказскими деликатесами, а обычным для германской армии гороховым супом) и показали традиционные горские танцы. Пока я делал фотографии лихо плясавших армян и грузин, Романков, подражая стоявшим рядом грозноликим горцам, без устали бил в ладони. Получалось у него неплохо, и некоторые дети Кавказа, расходясь, одобрительно хлопали военюриста по плечу.

Представленный мне контингент отнюдь не исчерпывался кавказцами. По лагерю кучками, в таких же военных рубахах без петлиц, сновали непохожие на них люди монгольской расы, а также промежуточные типы.

– Что с ними будет? – спросил я коменданта.

Тот ответил:

– Кого-то направят в дислоцированную здесь же войсковую часть, а некоторые, самые перспективные, отправятся на обучение. Детали мне неизвестны, а что известно, то не для печати. Но думаю, толк с ребят будет. Хотя и не со всех, не со всех. Есть, знаете ли, такие, что только записались в добровольцы, чтобы не сдохнуть в лагере военнопленных.

– Что вы имеете в виду?

– Вы же понимаете. Только не стоит об этом писать.

– Хорошо, не буду. Так значит, вы полагаете, не все из них вполне искренни?

– А о какой тут искренности может идти речь? – хмыкнул комендант. – Предатель всегда остается предателем. И чем больше он кричит о свободе и независимости, тем смелее можно предположить, что его рыло по самые уши в пуху. Будь на то моя воля, я бы при разгрузке лагерей в первую очередь избавлялся как раз от таких.

– Что вы называете разгрузкой? – снова не понял я.

Комендант промычал что-то нечленораздельное и посмотрел на меня как на безнадежного идиота. Вернее, как на итальяшку, ни черта не смыслящего в современной войне и ее объективных законах.

* * *

Вернувшись ближе к вечеру домой, я несколько часов ждал Валю. Но Валя не объявилась. Я был не удивлен, но сильно разочарован. И бессильный что-либо предпринять, принял приглашение Грубера отужинать в его компании. В итоге около восьми часов мы сидели с ним на террасе небольшого, но уютного кафе, украшенного немецкой вывеской «Schaschliki und Tschebureki» и обслуживаемого интеллигентного вида женщиной и очень ловким, хоть и немолодым официантом.

Вечер был теплым, по русским меркам даже жарким, но после безумного знойного дня мог показаться прохладным. Увитая виноградом терраса выглядела уютной, неприятные для глаз посетители отсутствовали. Да и вообще посетителей было немного: пара коренастых пехотных офицеров, юный лейтенант-танкист, две девушки рядом с ним, хорошо одетый господин с супругой и трое нас – я, Грубер и его старый университетский знакомый по имени Дитрих Швенцль, ныне трудившийся на интендантской ниве. Мы пили красное вино, ели шашлыки – примитивную, но вкусную русскую пищу из жареной по особому рецепту баранины, – и наслаждались покоем. Шум отдаленной канонады нисколько нам не мешал.

– Вот так-то, Дитрих, – говорил Грубер, продолжая разговор о скончавшемся накануне Гейдрихе, – теперь сантименты кончились. И по большому счету, слава Богу! Гейдриха, конечно, жаль, но он пал героем в священной, так сказать, борьбе, принеся себя в жертву – ну и так далее. Зато теперь с чехами перестанут церемониться.

– Ты по-прежнему их недолюбливаешь, Клаус.

– Дело в другом. Они ничем не хуже других. Но и не лучше. И меня бесит, повторяю – бесит то особенное отношение, которое считают нужным проявлять к ним некоторые из наших заправил. Не будем называть имен.

– Не будем.

– Пойми меня правильно. Я человек науки. А тезис о чехах как о старинном имперском народе глубоко антинаучен. И приводит к непоследовательности. К исключениям из правил, к привилегиям – короче, ко всему тому, что мне – как человеку науки – глубоко противно.

– А как же быть с политической гибкостью? – спросил Дитрих, подливая всем вина и подкладывая себе на тарелку кусок шашлыка, основная масса которого лежала на подносе, прикрытая, чтобы не простыть, тонкой белой лепешкой.

Грубер поморщился.

– В Чехии нужна не гибкость, а дисциплина. Чехи ничем не лучше поляков.

Швенцль рассмеялся.

– Все-таки ты их недолюбливаешь. Признайся, у тебя не заладилось с какой-нибудь богемочкой.

– Плевать я хотел на богемочек.

– Напрасно. Чертовски приятные девушки, если иметь к ним подход. Вы не пробовали, Флавио?

– Я в Чехии не бывал.

– А я, знаете ли, частенько ездил в Прагу и Карлсбад. Туристом, еще в студенчестве. Когда Клаус по уши погряз в науке о славянах, я предпочитал заниматься славянками.

– Ты ими, похоже, и здесь занимаешься.

– Не без того, – скромно признался Швенцль. – Что же касается раздражения Клауса по поводу чехов, то я, кажется, знаю причину.

– В чем же она? – с любопытством спросил Грубер, отправляя в рот кусок мяса, предварительно смоченный им в довольно остром красном соусе.

– Причина в том, мой друг, что ты слишком много занимался Россией. И теперь тебе обидно, что чехам достается меньше, чем русским. Ведь ты всегда обладал обостренным чувством справедливости.

– Может быть, – не стал возражать зондерфюрер.

Мне сделалось грустно. Ход разговора и выводы были нелепы. Пустая болтовня, не имевшая отношения ни к Вале, ни к Надежде, ни к гудевшей в тридцати километрах отсюда войне. Или наоборот – имевшая непосредственное отношение и оттого становившаяся зловещей, если не чудовищной по смыслу.

Между тем Дитрих Швенцль не выглядел злым человеком. Он был кругловат (как положено интенданту), на добродушном лице светились неглупые глаза, а способность находить общий язык с обитательницами разных регионов свидетельствовала об открытости и широте души. Я знал интенданта уже два дня и успел получить от него совет относительно обхождения с русскими Mädel. Его суть заключалась в том, что не стоит тратить времени на тех, кто не проявляет здоровой алчности, хмуро смотрит на немецкий мундир и плачет по поводу и без, – они безнадежно испорчены большевизмом и почти наверняка состояли в комсомоле, слухи о половой распущенности в котором, похоже, всего лишь слухи. Я не стал делиться с ним своим пока что скромным опытом и отчасти сходными выводами – делать предметом пустых разговоров имена Валентины и Нади казалось мне кощунственным и диким. К тому же Валя проявляла не алчность, но здоровый интерес к симпатичному человеку, весьма и весьма приличному на фоне иных иностранцев, наводнивших ее страну.

Мои размышления прервал знакомый голос.

– Добрый день, друзья мои!

Я вскинул голову. Возле стола, деликатно поддерживая под локоть уже виденное мною белокурое чудо, стоял оберштурмфюрер Лист. Мы трое поднялись и поклонились, Грубер даже поцеловал даме руку. Я тоже изобразил движение в указанном направлении, но остался на месте, смущенный обращенным на меня странным взглядом оберштурмфюрера. Ужин мы продолжили впятером, благо наш стол был достаточного велик.

Во время завязавшейся между интендантом, пропагандистом и сотрудником службы безопасности беседы – они говорили о наших потенциальных союзниках в России – я предпочитал отмалчиваться. Лишь изредка подливал даме Листа вина, и она, мало интересуясь мужским разговором, награждала меня улыбкой, являя городу и миру все тридцать два еще не тронутых временем и кариесом зуба. Похоже, не будь рядом с нею Листа (или не будь тот столь важной и опасной персоной), она бы явила мне и кое-что другое. Склонность русских женщин к выходцам с жаркого юга представлялась мне очевидной – равно как и факт, что не каждая из них отличалась Валиной разборчивостью и тонким пониманием людей. Признаюсь, я понемногу стал надеяться, что вскоре почувствую на своей ноге прикосновение лакированной туфельки. Вовсе не потому, что этого хотел, но чисто из спортивного интереса – чтоб хоть самую малость насолить надоедливому эсэсовцу. Он, конечно, не сделал мне ничего плохого, но такова сила наших предубеждений. Тем более что роскошный бюст таврической Венеры заслуживал внимания подлинного ценителя – на коего Лист походил гораздо в меньшей степени, чем я.

Мои грезы, как водится, были оборваны Грубером. Обращаясь сразу ко всем – а меня, чтобы я не отвлекался, так вообще легонько дернув за рукав, – доктор заявил, вероятно развивая затронутую прежде тему:

– А теперь, господа, посмотрите на этого кельнера. Вот кто действительно хочет, чтобы мы оставались тут вечно.

Я посмотрел. Кельнер не представлял собой ничего примечательного. Я еще раньше обратил внимание на его неюный возраст, на профессиональную сноровку, но не придал тому никакого значения – профессионалы встречаются в каждом деле, что же тут такого особенного? И хотя у меня не было особых сомнений относительно желания официанта оставаться под немцами – как, впрочем, и относительно его возможного нежелания, – я спросил:

– Почему? Он чем-то принципиально отличается от прочих русских?

Грубер явно ожидал подобного вопроса и, обтерев салфеткой губы, с довольным видом приступил к объяснению, предназначенному как для меня, так и для оберштурмфюрера Листа.

– Безусловно отличается. Дело в том, что всё, происходящее сейчас с его страной, не является для него катастрофой.

– Да? – спросил Лист и внимательнее пригляделся к фигуре, склонившейся с подносом наперевес через два столика от нас. В голосе оберштурмфюрера послышалось разочарование, смешанное с подозрением. – Чем же оно для него является?

Я ожидал услышать какую-нибудь ученость и не ошибся. Формулировка доктора-слависта была чеканной, хотя звучала несколько загадочно.

– Переходом из одной стабильной системы в другую, вот чем. Уже третью на его памяти, если не считать промежуточных этапов.

Я не вполне понял мудреную мысль Грубера.

– Поясните, Клаус.

– Мне тоже, – присоединился Лист, не без труда отрывая взгляд от кельнера.

– И мне, – встрепенулся Швенцль, добавив: – Здесь сильное эхо.

Все рассмеялись. Разумеется, кроме блондинки – при столь шикарном бюсте знание французской классики ничего не могло улучшить и только бы понапрасну обременяло. Слова еврейского царя о многой мудрости справедливы для женщин ничуть не в меньшей степени, чем для мужчин. Скорее, даже в большей.

Не обращая на красотку внимания (но меня ему было не обмануть), зондерфюрер развил свою мысль.

– Первой стабильной системой была старая Россия, тот режим, который большевики называют царизмом. Мы, кстати, тоже. С легкой руки всё тех же, между прочим, французов.

Будучи слегка навеселе, он хохотнул. Красавица, едва ли понимавшая причину веселья Грубера, благосклонно посмотрела в его сторону. Ей нравилось звучание умных слов. Такое с женщинами бывает. Даже с красивыми и эффектно оформленными.

– Ну а потом, – Грубер отпил вина и внезапно одарил блондинку продолжительным взглядом, – всё разлетелось вдребезги.

В этом месте блондинка вздохнула и извлекла из сумочки платочек. Грубер понизил голос, возможно, чтоб случайно не услышал кельнер.

– Но ему – не знаю, кем он был в то время, – повезло. Его не прирезали освобожденные из тюрем уголовники, не утопили пьяные матросы, не расстреляла ЧК. Между прочим, – Грубер поглядел на меня, – одного моего рижского родственника она расстреляла – так что имейте в виду, Флавио, это не антибольшевистские сказки. Его, – взмах рукой в сторону кельнера, – не замучили в белой контрразведке – это, к слову, тоже не большевистская пропаганда, имейте в виду и это.

– Кто бы сомневался, – хмыкнул Лист, знавший толк в контрразведывательной работе.

– Буду иметь, – сказал я покорно. Швенцль промолчал, только положил на тарелку несколько кусков шашлыка (кельнер сразу же по приходе Листа принес нам новый поднос) и обильно полил их соусом.

– Ну а потом, – продолжал Грубер, – худо-бедно утвердилась вторая стабильная система. Не рай, скажем прямо, но если жить незаметно, желательно в городе, и иметь толику везения, можно было прожить и в ней. Однако недостатки новой системы были весьма серьезны. Не думаю, что этого типа слишком волновали аресты и расстрелы – он не относился к «бывшим» и даже не был в числе, если можно так выразиться, «настоящих». Но вот отсутствие частной собственности безусловно отравляло ему жизнь. Хотя кто знает… Он всего лишь кельнер. Было бы кому прислуживать. Потом, однако, пришли мы, и худо-бедно сложившаяся система опять разлетелась. Снова стало некого обслуживать и некому доносить.

– Доносить? – удивился Швенцль.

– Пятьдесят на пятьдесят, что он был каким-нибудь секретным сотрудником, – авторитетно заметил Лист. – Кстати, не заняться ли им на всякий случай?

Грубер небрежно махнул рукой.

– Думаю, не стоит. Ну, так вот… Прошло всего несколько месяцев, и жизнь опять наладилась. В ней появилась стабильность и состоятельные господа, которых он вновь может обслуживать в надежде на чаевые. Мы с вами или, скажем, вон тот лейтенант.

Блондинка с интересом посмотрела на танкиста, чья голова последние десять минут мирно покоилась на персях одной из прекрасных спутниц. Вторая спутница гладила немецкого друга по обнаженной по локоть руке. В своей левой, свободной кисти юная дева сжимала зеркальце, то поднося, то отдаляя его от лица. Ее интерес к своему отражению был объясним легко – перед тем как уснуть, лейтенант нахлобучил ей на голову черную танкистскую пилотку. Пастушеская идиллия с налетом меланхолии, русская буколика и крымская георгика – в сгущавшемся мраке, под пенье сверчков. Не хватало только звуков мандолины или какой-нибудь балалайки. Мы растроганно улыбнулись, на сей раз все без исключения. Тут блондинка Листа понимала больше нашего – и возможно, была знакома с обеими потаскушками.

– Не все, однако, смирились с такой стабильностью, – заметил Швенцль и махнул рукой в сторону юго-запада, где, пусть и не так интенсивно, как днем, продолжала работать немецкая артиллерия.

Грубер пожал плечами.

– Этот смирился. Смирился – не то слово. При наличии известных холуйских наклонностей он будет в любой системе как рыба в воде. В отличие от нас, он не страдает избытком убеждений и фанатизма, и потому именно он – наша самая надежная здесь опора.

– Верно, – согласился Лист и, воспользовавшись отлучкой своей прелестной подруги, присовокупил: – Когда мы приступим к окончательному решению славянского вопроса, – он широко улыбнулся мне и Швенцлю, – таких мы оставим. А еще мы оставим приятных девушек, скажем, вон тех.

Во мне опять взыграл дух противоречия. Не столько из-за рассуждений Грубера, сколько из-за странных, но несомненно зловещих слов оберштурмфюрера. Я вступил в спор с доктором, но поскольку Лист только что с ним согласился, выходило, что и с Листом тоже.

– Вы хотите сказать, что возвращение большевиков для него нежелательно?

Грубер кивнул, и я с легким раздражением продолжил:

– Но если он готов приспособиться к любой системе, почему бы ему снова не приспособиться к большевикам? Разумеется, их возвращение невозможно, но сугубо гипотетически…

Лист посмотрел на меня с любопытством. Его дама, которая как раз вернулась из – назовем вещи их именами – клозета, тоже взглянула на меня без былого расположения. Швенцль, напротив, с некоторым сочувствием. Грубер, в свою очередь, улыбнулся и приступил к терпеливому объяснению.

– Готовность не есть возможность, дорогой Флавио. Смена системы, если она вдруг случится, не пройдет безболезненно. Во-первых, снаряды и бомбы не спрашивают о лояльности. Во-вторых, большевики как раз об этом спросят – и привлекут к ответу.

– Но за что? – развел я руками. – За то, что он обслуживал клиентов в ресторане?

Лист рассмеялся. Дама с опозданием в полсекунды последовала его примеру. Даже Швенцль удивился моей наивности. Но Грубер сохранил терпение.

– За то, что обслуживал нас с вами: старшего интенданта Швенцля, корреспондента миланской газеты Флавио Росси, оберштурмфюрера Листа и зондерфюрера Грубера. А также множество других, не менее приятных и достойных людей. Но вам, Флавио, похоже, этого не понять, война не итальянская стихия. Зато русские разбираются в этом не хуже нас, немцев, и при случае спуску никому не дадут. И он, – Грубер вновь показал на кельнера, забиравшего пустую бутылку со стола у танкиста, – это прекрасно знает. И боится. И этот страх – залог его верности. Хотя в глубине души он наверняка тоскует о временах проклятого царизма. Предлагаю провести веселый эксперимент. Маленький фокус-покус.

При последних словах Грубер обернулся в сторону официанта, ловко щелкнул пальцами и выкрикнул по-русски: «Человек!» (Я знал это слово от Зорицы). Кельнер сразу же вырос над нашим столом. Впрочем, слово «вырос» подходило тут в наименьшей степени – он умудрился встать возле нас так, что мы, сидящие, все равно ощущали себя выше. Грубер что-то спросил по-русски. Тот расплылся в улыбке. Ответа я не понял, но по лицу официанта было видно, что он безмерно счастлив, хотя, возможно, сам не понимает почему.

Когда он удалился, Грубер довольно сказал:

– Всего лишь парою барственных слов, без всяких чаевых я доставил ему недолгое удовольствие побывать в полузабытом старом мире. Как мало иногда бывает нужно. Но главное его качество не это, а умение приспосабливаться к обстоятельствам. И когда мы завершим объединение Европы, ей будут нужны именно такие русские. Те, что там, – Грубер показал ладонью в сторону, где находился Севастополь, – ей не понадобятся. Не правда ли, господин оберштурмфюрер?

– Очень верная мысль, – с готовностью согласился Лист, вставая из-за стола, чтобы направиться в туалет.

Швенцль со вздохом признал:

– В последние двадцать лет русские сами уничтожили себя, и способствовать их возрождению в задачи новой Европы, пожалуй, не входит.

Дама Листа печально кивнула. В свете висевшей над нами лампы розовым мрамором блеснуло умопомрачительное декольте, так взволновавшее когда-то ученого зондерфюрера. Я вспомнил про Валю и Надю – а они понадобятся новой Европе? Мне сделалось неуютно. И хотя Листа рядом не было, розовый мрамор оставил меня равнодушным.

Сквозь полумрак я посмотрел зондерфюреру прямо в глаза.

– Мне кажется, Клаус, есть еще одна причина, о которой вы все время забываете упомянуть.

– Какая же?

– Страх.

Грубер задумался. Швенцль его опередил.

– А хотя бы и так, господин Росси. Эффективная оккупационная политика невозможна без страха. Мы умели пользоваться им и в четырнадцатом году, и в восемьсот семидесятом. Не в таких масштабах, как здесь, конечно. Французы – цивилизованный и более понятливый народ. Правда, Клаус?

Грубер ответил не сразу. И не Швенцлю, а мне. Фактически продолжив наш давний разговор на пляже в Феодосии.

– Полагаю, Флавио, можно сформулировать так. Наш главный союзник здесь – Смердяков.

– Кто-кто? – переспросил Швенцль. Грубер не обратил на него внимания.

– А главное оружие в отношении прочих – страх. Теперь вы довольны, Флавио?

Дама смотрела на нас в недоумении. Мысли Грубера о Смердякове ей были неизвестны. Вернувшийся к нам Лист услышал только слово «страх». И было видно, что оно ему понравилось.

– Да, – сказал он, возлагая руку на плечо русской дамы, – страху мы здесь понагнали. Что есть, то есть. Но ведь тоже, знаете ли, не молотили без разбору.

– В самом деле? – спросил Дитрих Швенцль, непонятно что имея в виду.

Лист ухмыльнулся и прошелся по нас глазами.

– Порой такие задачки решать приходилось, что мозги набекрень сворачивались. И всё о том же – кто тут друг, кто тут враг. Кого в ров, кого в газ – а кого в самооборону.

Он был пьян, и оттого слова про ров и газ вырвались из уст его легко и буднично. При первом слове я моментально вспомнил Валю и наш разговор о закопанной во рву на окраине города девушке. При втором – Надежду и таинственную машину на симферопольской улице.

– Вы уже знаете, – с улыбкой рассказывал Лист, – где находитесь и сколько тут обитает разнообразных народцев. Можете себе представить, какой потребовался дьявольский труд, чтобы разобраться во всем этом содоме и не нарубить тут дров. Без них, конечно, тоже не обходилось, война есть война. Но все-таки… Вылавливать большевиков и явных евреев – это еще полдела. Нужно было разобраться со всеми остальными, с кем можно сотрудничать, с кем нет. Отделить русских от украинцев. Это гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Грубер понимающе кивнул. Оберштурмфюрер продолжил:

– Мы этим продолжаем заниматься и сейчас, хотя я не особенно верю в успех. Затем нужно было отделить русских, готовых сотрудничать, от остальных. И то же самое проделать с татарами, армянами, болгарами, греками. Создать всяческие национальные комитеты. – Он хихикнул, его дама тоже. – Не допустить, чтобы на важные посты проникли тайные большевики. Коммунистов и прочие подрывные элементы, в том числе потенциальные, разоблачить и отправить куда следует. С другой стороны, – поднял он палец, – простить некоторых очевидных коммунистических активистов, готовых с нами сотрудничать. Признать их заблуждавшимися или загнанными в партию насильно. Особенно, если они не русские, а, скажем, татары. – Оберштурмфюрер ласково посмотрел на блондинку, та вздохнула. – Но и это еще не всё. Возник очень серьезный вопрос, требовавший безотлагательного решения. Дело в том, что здесь, в Крыму, существуют… точнее, существовали… два… занятных племени. Так называемые крымчаки и так называемые караимы. Тысяч десять тех и тысяч десять этих. И проблема – что делать с этими парнями? В общем, надо было срочно решать, евреи они или нет, ну а потом действовать в соответствии…

Оберштурмфюрер неожиданно вздрогнул и на мгновение запнулся. Словно бы кто-то под столом толкнул его ногой. Удивленный взгляд, обращенный на даму, дал понять, что толкнула она, той самой туфелькой, о которой недавно грезилось мне. Блондинка оказалась вовсе не такой уж дурой и попыталась удержать покровителя от разглашения секретной информации. Однако добиться своего не смогла. Лист благодушно махнул рукой – ничего, дескать, особенного, – и она, пожав плечами – решай, дескать, сам, – занялась шашлыком. Олицетворявший будущее России кельнер как раз принес нам третий поднос и еще одну бутылку вина.

– Это интересно, – неуверенно сказал Грубер. – Помнится, в тридцать девятом году рейхсминистерством внутренних дел было принято решение, что караимы евреями не являются.

– Точно, – икнул обрадованно Лист. – Их расовая психология совсем не еврейская, теперь я тоже про это знаю. Но то ведь в рейхе. А тут, в России, всё пришлось начинать заново. Были люди, которые считали, что раз караимы придерживаются еврейской религии…

– Они не признают Талмуда, – уточнил поспешно Грубер.

– Верно, – снова обрадовался компетентности доктора Лист. – Но раз они признают Ветхий Завет и не являются христианами, то они такие же евреи, как и прочие иуды… Кое-где в имперском комиссариате не стали вникать в тонкости и отправили караимов туда же, куда и всех. В Киеве все пошли в один овраг.

Я почувствовал вдруг, как под скатертью кто-то крепко сжал мне запястье. И понял, что это Грубер. Похоже, он вообразил, что сейчас я вскачу и наделаю глупостей. Я был польщен. Но зондерфюрер меня переоценивал.

Неожиданно зазвучала музыка. Всё тот же кельнер, по видимости озабоченный беспробудным сном танкиста и призванный на помощь взглядами юных дев, нашел деликатный способ пробудить героя от сна. Подойдя к стоявшему в углу террасы комоду, он завел стоявший на нем патефон. Поставленная пластинка оказалась самой подходящей – с легендарной «Песней о танке». Я невольно заслушался незатейливым, но благородным мотивом, бесхитростными, но шедшими от сердца словами.

Беснуется буря иль воет пурга,

И ночью и днем мы идем на врага.

Покрыты пылью лица,

Но духом мы тверды,

да, мы тверды!

И танки несутся сквозь пламя и дым.

Заслышав бодрые мужские голоса, танкист моментально встрепенулся и победительно оглядел окрестности. Лист отсалютовал ему вилкой. Чтобы не быть заглушенным красивой, но несколько мешавшей ему мелодией, оберштурмфюрер повысил голос.

– С другой стороны, караимы не только не признают Талмуда, но и говорят по-тюркски. Те же татары, только жиды. А какое нам, спрашивается, дело до веры, если духовная суть заключена в расе, а? Следовательно, нужно было определить, являются ли они тюрки… тюркизи… – сложное слово далось Листу лишь с третьего раза, – тюркизированными семитами, сохранившими не только свою иудейскую религию, но и совокупность расовых пороков, или же они представляют собой природных тюрок, которым евреи в Средние века навязали свое лжеучение – но не свою расу! Чистый Гегель, правда?

Я тупо уставился в мясной поднос, краем глаза заметив, что туда же смотрит Дитрих Швенцль. Но Листу не было дела до нас, равно как и до поющих танкистов, которые, завидев неприятельское войско, немедленно включают полный газ. Оберштурмфюрер был занят освещением научной проблемы.

– Другой вопрос – кто такие крымчаки. Язык опять же тюркский. И снова нужно решить: или это асси… ассими… ассимилированные татарами евреи или объевреенные евреями татары. Религия-то у них, прямо скажем, жидовская, при этом с Талмудом всё в порядке. И вот ребята из опергруппы строчат запрос в Берлин – немедленно помогите нам принять единственно правильное решение, люди ждут… И лучшие специалисты по вопросам расы и религии проводят тщательное изыскание и выносят окончательный вердикт… – Лист ненадолго замолк, отправляя в рот кусок баранины, и закончил, уже пережевывая мясо: – Короче, караимам повезло. А крымчакам – нет. И после этого кто-то посмеет утверждать, что гуманитарные науки не имеют практического применения?

Вероятно, последние слова предназначались Груберу. Возможно, даже мне. Но Грубер промолчал, а я снова вспомнил страшную машину и вцепившуюся в меня Надю. Поющие танкисты между тем радостно сообщили, что «смерть за Германию – высшая честь» – более чем к месту, хотя автор, конечно же, имел в виду иные смерти, совсем не те, о коих нам сообщил беспечный оберштурмфюрер.

– Уже поздно, – произнес Грубер бесцветным голосом.

– Пожалуй, да, – отозвался Швенцль.

Я изобразил глубочайший зевок и пробормотал:

– Завтра рано вставать.

– Да, милый, – сказала блондинка Листу, – завтра рано вставать.

Оберштурмфюрер обвел нас беззаботным взором, ненадолго задержавшись на мне и снова дав почувствовать, что я здесь иностранец. Потом несколько раз качнулся – словно бы в такт вокальному повествованию о том, как немецкие танкисты мастерски преодолевают все препятствия и находят пути, которых, кроме них, никто не найдет. Затем решительно кивнул.

– Точно, завтра рано вставать. Но учтите, господа, если что, газу хватит на всех.

Огонь

Красноармеец Аверин

3-5 июня 1942 года, среда – пятница, двести шестнадцатый, двести семнадцатый и двести восемнадцатый день обороны Севастополя

Проходит день, за ним другой. Из блиндажа невозможно высунуть носа. Повсюду носятся осколки, сметая вокруг всё живое и мертвое. Но живое прячется, оно не хочет, чтобы его сметало. Не так-то легко смести человека, если он стремится жить – и умеет зарываться в землю.

И мы сидим в блиндаже. Час за часом и день за днем. Нам еще хорошо – кто-то хоронится в щелях – как в самом начале хоронился там я. Хуже всего связистам – проводная связь, бывает, рвется, а батарея, полк и дивизия требуют одного: связи, связи, связи… Потому что связь на войне – это главное. Без нее мы все, с нашим оружием, нашим умением и нашей благородной яростью, превращаемся в шахматные фигурки без игрока. Я – в слетевшую со стола бесполезную пешку, капитан Бергман – в закатившегося под койку ферзя, Сергеев – в потерянного слона. Слон и ферзь – фигуры сильные, но и они, сражаясь в одиночестве, обречены на гибель. Или на бездействие в нужный момент, что для них, пожалуй, гораздо хуже. И потому связисты ползают под огнем.

В минуты, когда огонь уходит с нашего участка, в окопах происходят перемещения, наблюдатели пытаются разглядеть хоть что-то сквозь сплошную пыльно-дымную пелену. За ней, среди непрекращающегося грохота, вспыхивают огни относительно близких разрывов. Далеких разрывов не видно. Лишь бесконечный гул и стон земли.

* * *

– А я на флот попал смешнее не бывает, – сказал нам Константин Костаки, когда мы в третьи сутки вспоминали за обедом, кто и как очутился в армии и на флоте.

– Слыхали уже, – ухмыльнулся Шевченко.

– Слыхали, да не все. Вот товарищ младший лейтенант не слыхал. Правда ведь, товарищ младший лейтенант?

– Не слыхал, – согласился Старовольский, зажигая плошку с жиром, только что угасшую из-за сильного сотрясения почвы.

– А было так, – эпически начал Шевченко.

– Да, было так, – не обижаясь, повторил Костаки. – Прихожу я в тридцать девятом в военкомат. Гадаю – куда пошлют. Куда хочу, и сам не знаю. А меня спрашивают: собак, говорят, любишь?

– Це воны на кордон набыралы, щоб из собакамы ходыты, – пояснил Саня Ковзун, как и Шевченко, знавший историю Костаки с давних пор.

Мухин понял про собак иначе.

– Какой там на хрен кордон! В вохру брали, зэка́ охранять. Попал бы на мой лагпункт, меня бы на ём сторожил. И пристрелил бы при случае.

Старовольский не удержался.

– То-то бы полегчало трудящимся…

Мухин обиженно насупился.

– Да ладно, – примиряюще сказал Костаки, продолжая рассказ. – Я им говорю: собак не люблю, а животных, значит, уважаю. У меня есть дома попугай и целых две морские свинки. Они заржали, как дураки, а военком и скажи: так ты у нас, значит, морская душа – ну и будешь служить на флоте. Если б не началось, я бы в июле в отпуске был, черешню бы дома ел.

– Что за морская свинья такая? – полюбопытствовал Мухин. Я тоже имел о таком грызуне довольно смутное представление. Естествознанием не интересовался и станцию юннатов не посещал.

– Це жодна свыння, бо сала вона не дае, – ухмыльнулся Ковзун (который, по его же словам, сала до войны не ел – в отличие от Зильбера, находившего этот продукт чрезвычайно полезным по причине его питательности).

– Это, Мухин, вроде крысы, только без хвоста, – объяснил Шевченко с видом знатока морского свиноводства. Костаки не поддался на провокацию и не начал доказывать преимуществ свинок перед крысами.

– Редкое животное, – заметил младший лейтенант. – Откуда они у вас?

– Тетка привезла из Сталино. Она в мединституте лаборантом работала. Там эти свинки плодятся как скаженные, вот она и взяла себе.

– А на хера в медицинском крысы? – не понял Мухин.

Костаки болезненно поморщился. Будто бы непонятно было, зачем нужны медикам звери. Чтоб изучить анатомию и испытывать всякую дрянь. Те же подопытные кролики, мученицы науки.

Теперь, правда, в Сталино убивали людей. Расстреливали, вешали, еще живыми бросали в шахты. Угоняли девчонок на каторгу. Мужчин украинской национальности пытались загнать в полицию, тоже якобы украинскую, – я читал про это в статье «Оккупанты в Донбассе».

– А я, – вернулся Мухин к исходной теме, – если бы война не заварилась, сейчас бы лес валил. Зато в тишине и спокойствии. Тут ведь что главное, хлопцы: организационный момент, особенно если контриков хватает.

В свете плошки довольно сверкнула фикса. Слово «хлопцы» резануло мне слух – раньше Мухин его не употреблял. Вот ведь хамелеон.

– Отставить треп! – привычно оборвал бытовика Старовольский.

Я приготовился выслушать очередную речь в защиту демократии и конституции, но открывшего рот Мухина опередил Шевченко.

– А я вот сам попросился на флот. Очень хотелось на море остаться. Я ведь даром что из Одесской, теперь Николаевской области, а моря почти и не видел, пока не начал в порту работать. Вот музыканта нашего никто и не спрашивал. Родина сказала «надо», Левчик двинулся на флот.

– И хто у нас сичас хто? – с достоинством напомнил Зильбер о своем начальственном положении. Шевченко пренебрежительно хмыкнул. Отсутствие в петлицах треугольников и прочей командирской мишуры нисколько его не расстраивало.

Я отважился спросить о давно меня занимавшем – и возможно, не только меня. Момент был подходящий. Риск, конечно, имелся, но Зильбер был настроен благодушно.

– А почему музыкант, товарищ старшина?

Зильбер хмыкнул и покосился на Мишку.

– Потому что старший краснофлотец Шевченко держит себя за шибко остроумного.

– Так ведь оно так и есть, – честными глазами обвел нас Шевченко, после чего обратился к Зильберу: – Лев Соломоныч, объясните ж людям, не томите. А то ведь правда подумают, что вы у нас тут вместо Давы Ойстраха.

Старшина проявил милосердие и ввел нас в курс стародавних дел.

– Моя мама Хавва Ицковна хотела, шобы я стал скрыпачом, бо боялась, я заделаюсь еврейским бандитом.

Шевченко не удержался от комментария.

– Ее желание исполнилось ровно наполовину, Лева стал не еврейским бандитом, а сознательным советским моряком.

– А почему не скрыпачом? – бестактно полюбопытствовал я, хотя в общем и целом сумел догадаться, чем там закончилось у Левиной мамы.

Вместо Зильбера опять отозвался Мишка.

– Видишь ли, Алеша, – сказал он с добродушной улыбкой, заметной даже при бледном свете плошки с жиром, – есть такой милый зверик, который хотя и не водится в причерноморских степях, непонятным образом умудрился наступить своей косолапой ножкой Льву Соломонычу на нежное детское ушко.

Мы хихикнули, но Зильбер не обиделся. Напротив, добавил:

– Моя мама не поверила в это целые четыре года.

– В отличие от соседей, – уточнил Шевченко.

– Но, – поднял палец старшина, – когда она поняла мою судьбу, мне таки разрешили заняться боксом. И я очень сильно буду жалеть того Ойстраха, что выйдет напротив мине.

– Скрипачом было бы лучше, – задумчиво заметил Мухин.

– Подозреваю, так же думают и фрицы, – ухмыльнулся Шевченко. – Им больше нравится иметь дело со скрипачами.

Однако Мухин с непреклонной решимостью досказал свою мысль до конца. Даже отставил в сторону котелок.

– Нет, в самом деле, скрипачом совсем другая служба. Ни хера не делаешь, стоишь во фраке, пиликаешь – а пайка не чета нашей. Небось сардины жрут, засранцы, и коньяком заливают. И среди баб опять же всё время… А чё ржете, видел я ихних баб, стоял раз на шухере возле ихней консерватории на Большой Никитской, нынче улица Герцена, ничё так девахи, на каблучках, с папочками, пахнут как надо, не наши марухи. Эх, был бы я таким Ойстрахом или этим, как его… Гилельсом! Так что рано вы сдались, товарищ старшина.

– Кто кому сдался? – не понял Зильбер и задумчиво посмотрел на свои боксерские лапы.

* * *

– Есть потери? – кричали по телефону.

– Нет, – отвечал Старовольский, и было видно, что он безмерно счастлив. Шутка ли – еще один день, а во взводе все по-прежнему живы и здоровы. Нервы, правда, на пределе, но тут ничего не поделаешь. Главное – люди целы, и если что – они дадут отпор.

К нам даже прибыло пополнение. Невероятно, но факт. Когда мы ночью вылезли наружу, чтоб надышаться воздухом – тяжким и пыльным после обстрела, – мы увидели их, пятерых, бредущих гуськом, пригибаясь, по нашей основательно засыпанной и ставшей мельче, чем прежде, траншее. Испуганно озиравшихся, с опаской глядевших на нас – почерневших от ожидания старых волков Севастопольского оборонительного района.

– Дэнь добрый, люды добри, – сказал один из новичков, старикан лет под сорок пять, если даже не больше.

Новеньких раскидали по отделениям, деда определили к нам. Звали его Дмитро Ляшенко, родом он был с Полтавщины и говорил на украинском языке. («Сам ты украинский, – обиженно сказал Шевченко. – Нормальный человеческий язык».) Воевал он еще в империалистическую, в пехоте – и теперь, призванный из эвакуации в Сталинградской области, попал в пехоту по собственному желанию. «Чи я хворый? Я шче цих молодых сам усёму навчу». Шевченко взял его к себе вторым номером. «Такой спокойный – в нашем деле самый подходящий».

Между прочим, после прибытия пополнения между Сергеевым и Старовольским состоялся разговор, услышанный мной случайно, что называется, краем уха и, можно сказать, нелегально – незаметно для них, что меня не красило. Но виноват я не был, поскольку просто оправлялся в закутке, а дать о себе знать постеснялся.

«Шевченко-то ваш давно на флоте?» – спросил Сергеева Старовольский. «Четвертый год». – «Странно… С его талантами и до сих пор краснофлотец». – «А он шел на старшину второй статьи, вместе с Левкой. А потом кого-то у них в Первомайске взяли». – «И что – за это притормозили?» – удивился Старовольский, но как-то не очень сильно. «Зачем за это? Было бы желание, а повод всегда найдется. Был там у нас один…» – «Теперь они незаметными стали. По крайней мере, здесь». – «Может быть, – усмехнулся Сергеев. – Только я Мишку уже три раза представлял – и на «Боевые заслуги», и к «звездочке», и на повышение – дулю с маком. Кстати, ты с Лукьяненко поосторожнее». Старовольский помолчал, а потом заметил: «Что-то Земскиса не видать». Сергеев в ответ усмехнулся: «У товарища старшего политрука важные дела в политотделе армии. Третий день уже. Да и ладно, перетопчемся, без него спокойнее».

С Лукьяненко поосторожнее… И Мишка говорил о нем похоже. Даже Мухин надулся тогда на старшину, хотя и ненадолго, на следующее утро снова были лучшие друзья. Однако есть же такие люди – никто их не любит, ни начальники, ни подчиненные. И они никого.

* * *

Следующим утром, до начала обстрела, когда взвод со Старовольским заканчивал ночные труды, а я дневалил по блиндажу, у нас появилась Марина Волошина. Как просочилась – непонятно. Словно бы из другого мира – чистая, аккуратная, настолько другая, чем мы, что даже гимнастерка и бриджи смотрелись на ней как нарядное платье. Увидев меня с веником, улыбнулась во весь свой красивый рот.

– Привет, боец. А младший лейтенант Старовольский где?

Я не слишком учтиво ответил:

– Младший лейтенант Старовольский занят. Что ему передать, товарищ младший сержант медицинской службы?

Она не ответила, пожала плечами и села за наш деревянный стол с горевшей на нем плошкой. Поставила под стол тяжелый с виду вещмешок, извлекла из медицинской сумки блокнотик и стала что-то туда писать. Я терпеливо ждал. Махать в ее присутствии веником было неловко. Она поощрительно усмехнулась.

– Ты не стесняйся, продолжай. У тебя своя работа, у меня своя.

– Я уже закончил, – ответил я с легким раздражением. – Вы, я так понимаю, тут у нас намерены остаться? А то ведь скоро начнется.

– Нет, не намерена, – сказала она. – А что, места жалко?

Я буркнул:

– Не жалко, оставайся. Хотя у нас и в самом деле тесновато. И все больше мужчины. Грязные и вонючие.

Она прошлась глазами по моей фигуре. Порой прищуривая глаз – словно стараясь что-то на мне разглядеть. Видит, что ли, первый раз, физические данные оценивает?

– Ты проверялся на педикулез? Моешься? Чистота – залог здоровья.

«Ах ты, паразитка», – окончательно разозлился я. И гневно отрезал:

– Нет у меня вшей.

Заметив мою злость, она изменила тон, добавив в голос чуть виноватые и слегка материнские нотки.

– Да не дуйся ты, политбоец. Есть хочешь?

Я хотел и честно в этом признался. Уже вторую неделю мы питались одними сухарями, а из-за обстрела в последние дни случались перебои с водой. Между тем как в Маринкином вещмешке заметно круглились интересные банки.

– Вот и ладно, – сказала Марина. – А я попрощаться пришла. Заменили меня на батарее. Вот так. Отпустили на полчасика, а потом в тыл, в санчасть. Там сейчас работы много, больше, чем здесь, говорят.

Я скорее за нее порадовался. Отложил в сторону дурацкий веник, присел за столом напротив и приготовился к душевному разговору. Но тут в блиндаж притащился Зильбер, и я поспешно вскочил.

– Здравия желаю, товарищ старшина.

– И тебе того же.

– Будешь с нами есть? – вместо приветствия спросила его Маринка. – Я тушенку принесла. Где ваш начальник?

Зильбер не обратил на это «с нами» никакого внимания. В отличие от меня, испытавшего удивление, смешанное со странным удовольствием.

– А шо не поесть. От шамовки только дурной откажется. Начальник скоро будет. Где тушенку-то надыбала?

Вслед за Зильбером появились Шевченко, Костаки и Мухин.

– Весь актив, вижу, в сборе? – констатировал Михаил. – А у меня, между прочим, тоже кое-что есть, из рассредоточенного провианта, – и вытянул из противогазной сумки две фляжки, явно не с водой.

До меня стало доходить, что Маринка зашла к нам совсем не случайно, а заранее с кем-то договорившись. Решила навестить напоследок, посидеть с нами пару минут. Вот так-то, немцы нас с землей мешают, а мы друг к другу в гости ходим.

Усевшись за столом и внимательно посмотрев на младшего сержанта Волошину, Мухин задумчиво сказал, безо всякого повода возвращаясь к давней теме:

– Моряком-то оно, может, и лучше, чем музыкантом. Девушки любят. Правда ведь, Мариночка?

«Какая она тебе Мариночка?», – недовольно подумал я. И вообще, при чем тут моряки и музыканты – Марина не в курсе вчерашнего трепа. Но она, зная о прошлом Зильбера, сразу же поняла, что имеет в виду бытовик.

– Может, какие и любят. А мне больше сухопутные нравятся, из пехоты. С малиновыми петличками. Вот Алёша, например. Симпатичный мальчик. Политически грамотный. Домовитый.

Шевченко с Зильбером переглянулись. Я в очередной раз нахмурился, зло покосившись на веник. К тому же малиновых петличек у меня не было, их нам не выдавали даже в запасном. «Только добро на говно переводить, – заявил мне Рябчиков, когда, получив гимнастерку, я спросил его о знаках различия, – все равно их теперь на передке не носят. Фрицы вас, недоносков, и без них определят куда следует». И уже потом, в маршевой, пехотные петлицы имелись только у Рябчикова и младшего лейтенанта. Старовольский их так и таскал до сих пор, полевых для замены не было, а посадить лейтенантские кубики просто на ворот, как делали многие, не захотел. Эстет.

– Да не дуйся ты, – рассмеялась Марина. – Что за человек, совсем шуток не понимает. Не нравишься ты мне, Аверин. Глубоко противен и невыносим. Антипатичен и совершенно не волнителен. Доволен?

Я промолчал. В отличие от Мухина, который картинно расправил плечи – как, верно, прежде расправлял перед Марфуткою со станции Тайга.

– Верно, зачем тебе такой? То ли дело я. Правда, Мариночка?

На сей раз Марина поставила бытовика на место.

– Кому Мариночка, а кому младший сержант медицинской службы, товарищ боец.

– Вот так всегда. Никакого равенства в природе, – обиженно пробормотал Мухин и переместился в дальний угол. Шевченко и Костаки, занятые сервировкой стола фляжками, кружками и банками с тушенкой, не обратили на его обиду внимания. Закончив, даже позвали обратно. Хотя лично бы я свободно обошелся без него.

Мы успели уже начать – к тушенке Марина принесла настоящей свежевыпеченный хлеб, – когда снаружи засвистело и загромыхало, и по лестнице с шумом и гамом стали скатываться бойцы. Молдован, Пимокаткин, Дорофеев, Пинский и прочие. Побледневшая Марина слегка привстала, словно бы разыскивая кого-то глазами.

– Вольно, – поспешно сказал Старовольский, хотя мы, честно говоря, и не пытались встать. – День начался. Немцы работают, мы загораем. А вы тут чего затеяли? Марина?

– Отмечаем начало дня, если вы не против, – объяснил Шевченко. – Завтрак с постепенным переходом в обед и ужин. Угощайтесь, товарищ лейтенант. Когда еще придется? – И повернулся к остальным: – Подсаживайтесь, ребята, у нас тут целый сидор с банками. Бергманов старшина невероятно расщедрился и выделил нам как передовикам производства свое предпоследнее мясо. Марина организовала переброску. С моей, разумеется, помощью.

– Мне правда пора, – грустно вздохнула Марина.

– А куда ты теперь пойдешь? – осведомился Шевченко. – Всё, попалась птичка, стой.

– Да, – согласился Старовольский, – теперь уйти не получится.

Младший сержант медицинской службы не стала спорить и робко предложила младшему лейтенанту:

– Угощайтесь, пожалуйста. Тут у меня и тушеночка есть говяжья, и картошечка, и лучок зеленый. Мне тетя из Бартеньевки передала.

«Вот это да», – подумал я, испытав неожиданную досаду. Простодушный Зильбер удивился:

– А чего ж ты лук с картошкой зажимала?

– Не зажимала, а просто достать не успела, – ответила Марина и густо покраснела (что было заметно даже в нашем полумраке). А Мишка вдруг взял и надулся – совсем как недавно я.

– Спасибо, Марина, – сказал Старовольский, озабоченный чем-то совсем другим. – Сто лет не ел ни картошки, ни лука.

– Ни водки! – торжественно заявил Зильбер и плеснул из фляжки в алюминиевую кружку.

* * *

Пить я не стал, сказал, что лучше вечером. И тушенку поел без особенного удовольствия. Перебрался подальше от столика и, испросив разрешения начальства, вытянулся на нарах. То же самое сделал в противоположном углу Шевченко. Наверху по-прежнему гремело. Раз за разом звонил телефон – что тут, как мы, готовы ли, если… Один раз перебило линию, и Шевченко с Езеровым, чтобы не дергать лишний раз телефонистов, сами прошлись по связи и исправили повреждение. Потом угодило по блиндажу второго взвода, и в роте появились первые потери – один убитый, неизвестный мне Локтев, и двое тяжелораненых. Маринка схватила сумку и кинулась туда, а растерявшийся было лейтенант, оставив Шевченко за старшего (Зильбер был на НП у Сергеева), сразу же бросился следом. Я тоже побежал за ними, но Мишка тут встал на пути: «Стоять!»

Я понимал, как ему неспокойно. За лейтенанта, за Маринку – какая разница… Хоть разница, надо признать, была. Женщина есть женщина, и когда мы сидим в блиндаже, позволять ей бегать под жутким огнем – стыдно. Но они вернулись. Испачканные, измученные, и Маринка была теперь такой же, как мы, в пыли и копоти, но веселая и довольная. Потому что смогла помочь и вернуться назад. Я поймал себя на том, что мне хочется сказать ей что-нибудь хорошее.

И снова грохотало, и снова тряслось, и снова гасла коптилка, и казалось порой – вот сейчас, вот немного, еще чуть-чуть – и конец. Но конца не было, время шло, и шло оно к вечеру. Шевченко взял гитару – я и не знал, что у него имеется гитара, – и что-то себе бренчал, а мы подвывали вполголоса, сжимая в руках винтовки, потому что с чего-то нам вдруг показалось – вот еще одна минута, и немцы пойдут. Но немцы не появлялись.

Пока мы пели я, стыдно признаться, украдкой поглядывал на Маринку, пытаясь решить для себя, насколько она красива. Тонкая девчоночья фигурка, слегка великоватая гимнастерка, крепкие, недлинные кисти рук, коротко подстриженные ногти. Стянутые на затылке густые волосы, при свете дня, я знал, темно-русые, золотившиеся на солнце. Плотно прижатые уши, широкие, но вовсе не пухлые щеки, с неуловимой горбинкой нос. Слегка полноватые губы, нижняя чуть выдается вперед – как раз такие, если я правильно понимал, писатели называли «чувственными». Глаза большие и глубокие, обозвать их глазками не повернулся бы язык – и точно так же не повернулся бы он сказать: «ручки», «ушки», «щечки», «носик». Сейчас глаза были задумчиво-нежными, а совсем недавно, при разговоре со мною – насмешливыми. Но всегда оставались внимательными и какими-то… не знаю какими. Что-то еще, совершенно особое было в ее лице. В голову пришло странное, неподходящее для девушки слово – значительность. И именно значительность мне нравилась больше всего.

Никто не поверит, но я почти ни разу не целовался. И не имел понятия, как это бывает с женщиной. Если не считать, конечно, Екатерины Белых. Была у нас в классе такая девушка, можно сказать, практически не дура. И однажды, кто бы мог подумать, она вдруг разрешила мне себя потрогать. Вдуматься – ничего особенного, а было… ну, в общем, приятно. На этом, правда, всё и кончилось. Мне Славка Кротов, известный пошляк, сразу сказал: с Белых, отличницей и комитетчицей, только время попусту тратить, надо выискивать тех, что дают (он выражался весьма примитивно). Из активных комсомолок, по его словам, давала только Лизка Селезнева. Не всем, конечно, но парень у нее был – из университета имени Куйбышева, футболист. К Катьке тоже студенты клеились, но получали отлуп (Кротов про всех знал всё). А мне вот потрогать разрешила, на Новый год, в десятом классе, тогда снова стали устраивать елки. И целовалась, поднимаясь на цыпочки, ведь была меня меньше на голову – но груди выросли побольше, чем у Валентины Серовой в кинофильме «Девушка с характером». Было, короче, там что потрогать. И если бы не Гитлер с его вонючим вермахтом, еще неизвестно, куда бы я добрался за следующий год.

– Чего размечтался? – раздался рядом противный голос Мухина. – О девочках небось? Понимаю.

– Какие тебе тут девочки? – буркнул я. И словно в подкрепление моих слов стены блиндажа качнуло, и на какой-то момент показалось, что вот сейчас-то и сплющит нас всех к чертовой матери в лепешку. Качнуло снова, я скатился с нар и в кромешной тьме – наша коптилка погасла – нашаривал руками упавшую вместе со мной винтовку. Я ползал не один, другие тоже искали свое имущество. Некоторые матерились, не обращая внимания на женское присутствие. Впрочем, всё равно ничего не было слышно, а Маринка, должно быть, и не к такому привыкла.

Огонь опять перекатился в сторону, коптилку в очередной раз зажгли. Теперь одни молча сидели вокруг, другие лежали. Больше не пелось. Думалось лишь об одном – скорее бы ночь, чтобы немцы хоть ненадолго оставили нас в покое. Изредка, правда, когда отступал вой и грохот, в углах завязывались разговоры. Шепотком, вполголоса, чтоб никому не мешать.

Марина, уже не такая веселая, как прежде, сидела рядом со Старовольским. Он говорил, она кивала. Вслушиваться было бесполезно, но я все время скашивал в ту сторону глаза. Мухин заметил это и шепнул:

– Ты на Маринку не пялься – она не про нашу честь. Бабам на фронте одного хрена мало. Им шпалы подавай, а еще лучше звезды. Кубари на худой конец, если конец не худой, конечно. – Он рассмеялся, весьма собою довольный, хотя и не знал, что шутка подобного рода называется каламбур. Дурацкий, правда, и скотский. – Тут даже дружку твоему Шевченко не светит.

Я прошипел:

– Катись ты…

Мухин обиделся и прошипел в ответ:

– Да сам катись! Не понимаешь юмора, сопляк чалдонский.

* * *

Часа через два к нам пробрался из роты Некрасов, а ночью нас посетил старший политрук Земскис. Он пришел с капитан-лейтенантом Сергеевым и тремя бойцами, притащившими бак воды и мешок сухарей. На Волошину Сергеев посмотрел с неудовольствием, но ничего ей не сказал. Земскис же, после короткого общения с личным составом, поманил меня пальцем и вывел из блиндажа.

– Ну что, боец, поговорим? – сказал он мне, плотно втискиваясь в щель одного из ходов сообщения, подальше от красноармейцев и краснофлотцев, занятых приведением в порядок траншеи, делом, показавшимся мне вдруг совершенно безнадежным – настолько сильны были в этот раз разрушения.

– Нелегко нам приходится, – посетовал военком.

Я кивнул. При свете взлетавших ракет отчетливо было видно, до чего же неузнаваемо изменился привычный пейзаж. Малые и большие воронки, засыпанные в разных местах окопы, камни, обломки дерева, куски металла под ногами, висящая в воздухе пыль. И бьющие, даром что ночь, орудия. Не так интенсивно, как днем, но все же… В другое бы время мы спрятались в блиндаже, а теперь это как бы и не считалось.

Земскис продолжил:

– Но духу мы при этом не теряем.

Я подтвердил:

– Не теряем, товарищ старший политрук.

– А чтобы сделать его еще крепче, нужна… что? – спросил политрук, немного ежась от дальних разрывов.

– Политработа, – ответил я. Что ж еще нужно советскому человеку, чтобы иметь крепкий дух? Лучше бы, конечно, немцы стрелять перестали, но ведь немцам мы приказать не в состоянии.

– Проводишь? Даешь пример?

Я неопределенно покачал головой. Честно говоря, за последние три дня я думал совсем о другом и даже не прочитал статьи Эренбурга. Даже Зильбер о ней позабыл.

– Трудно, понимаю, – сказал политрук. – Но работа, товарищ Аверин, есть работа, а высокое звание политбойца обязывает ко многому. Верно я говорю, товарищ красноармеец?

– Так точно, товарищ старший политрук.

– А значит, нам нужно работать. А чтобы не тратить времени зря, нужно определить направления работы. Как ты думаешь, кто больше всех нуждается в нашей с тобой помощи?

Я не понял, что он имеет в виду. Военком, хотя и торопился, попытался объяснить.

– Ведь не все бойцы вашего подразделения одинаково подкованы теоретически, правда?

– Так точно.

– Не все получили одинаковое воспитание? Не все учились в средней школе? Не все были членами ВЛКСМ? Не все одинаково устойчивы в политическом отношении?

Он неожиданно смолк. Обстрел катился в нашу сторону. Снова отошел куда-то влево, снова вернулся к нам. И наконец затих. Я мысленно поблагодарил немецкого офицера, отдавшего последнюю команду. Возможно, не только я. Земскис, выдохнув, продолжил:

– А значит, для успешной работы мы должны первым делом выявить таких бойцов. Они и есть главный объект нашей работы. Правильно?

Я ничего не сказал.

– Так что получай первое ответственное задание. Нужно составить список таких товарищей. Происхождение социальное, родственники разные. Но даже не это главное, это мы и так можем узнать. Главное – что они говорят между собой, какие проявляют настроения. Чтобы понять, что и как можно исправить, каким образом повлиять на людей, какие следует провести мероприятия.

Ага, подумал я, через пару часов фрицы нам сами устроят мероприятие. Но ясное дело, опять промолчал.

– У тебя бумага есть? Блокнот, карандаш? Чтобы делать заметки. Это необходимо.

Я поспешно соврал:

– Есть.

– Ну и хорошо. Будет нужно еще, я дам. А теперь ступай, работай. Мне уже пора.

Он встал, потянулся и тут же присел – рассекая с ревом воздух, высоко над нами пронесся какой-то особо тяжелый снаряд. В западной стороне, совсем неподалеку, громыхнуло так, что под ногами качнулась земля. Небо окрасилось заревом. Затем еще и еще. Били по береговой батарее, в расположении соседней дивизии. Военком прошептал:

– Стреляют.

И когда стрельба тяжелыми прекратилась, низко пригибаясь, пошел к блиндажу, оставив меня одного.

К своим я вернулся не сразу. Надо было слегка отдышаться и переварить услышанное. Вот оно, значит, как делается. «Поручение… настроения… оказать помощь». И вроде бы само по себе, в военных условиях задание понятное, но всё равно противно, как будто измазали дерьмом. И если сделать то, что просит Земскис – на вполне законных основаниях просит, и не просит совсем, а приказывает, – станешь доносчиком. Вроде тех, что работали на царскую охранку или в странах капитала шпионили против компартий. И какая тогда разница? Знал я, что Земскис болван, но не думал, что дойдет до такого. А с другой стороны – какой с меня спрос? Да еще теперь, когда не знаешь, будешь ли завтра жив.

В относительной тишине я не заметил, как задремал. Проснулся, быть может, через минуту – от разговора. Прямо как Джим Гокинс в бочке из-под яблок. Хорошо хоть не на корточках, как в прошлый раз.

Говорили Старовольский и Марина Волошина. Их силуэты четко читались в неярком предутреннем свете на фоне окопной стенки. Что говорили, мне, по счастью, слышно не было, но как говорили – я видел. Она держала Старовольского за руку. Уходили, расставались, покидая тихий край. Ты мне что-нибудь, родная…

В моей душе шаляпинским басом расхохотался Мефистофель. Прав, стало быть, оказался Мухин. Ну что же, так и быть, милуйтесь, голубки. Только поосторожнее, как бы чего не вышло. В полевых условиях бывает весьма некстати. Так-то, гражданка Волошина.

Я подивился женскому консерватизму – через двадцать четыре года после величайшей из революций, в условиях бесклассового общества, слабый пол упорно мыслил устаревшими социальными категориями. Впрочем, ничего непонятного тут не было. Ведь при самом простейшем анализе ложноклассовый женский подход объяснялся проще пареной репы. Коль скоро у лейтенанта под штанами то же самое, что у прочих – у меня или даже у Мухина, – то неизбежно приобретала значение иная дифференциация, в нашем случае – по наличию или отсутствию треугольников, кубиков и шпал.

Они давно ушли, а я всё не мог успокоиться, додумавшись в своей обиде до того, что под юбкой (а на Волошиной была даже не юбка, а уродливые красноармейские шаровары) тоже ничего экстраординарного не обнаружится. И вскоре услышал недовольный голос Зильбера.

– Шо расселся тут? Заняться нечем? Дуй к Шевченко, завал разгребать. Светает уже.

В голове против воли мелькнуло: «Жидяра хренов, лезет из кожи, пилу старшинскую зарабатывает». Но Зильбер исчез за поворотом хода сообщения и мыслей моих прочитать не мог. Зато неизвестно откуда явившийся Мухин, похоже, прочел как по книге. И доверительно сообщил:

– Вот так всегда с жидами, хлебом их не корми, дай над нашим братом поизмываться.

Видно, нечто подобное было написано в моих глазах, «кои», как любила говорить наша слегка старорежимная словесница, «суть зеркало души» даже у воспитанного в духе пролетарского интернационализма советского человека. Мне стало стыдно, и я пошел выполнять приказание. Мухин, бурча, потащился за мной. Вскоре немцы открыли огонь.

* * *

Четвертый день, когда же это кончится? Становится хуже и хуже. Вчера были прямые попадания в артполку. Есть потери. Сегодня разбило дот слева от позиций нашей роты и задело батарею ПТО.

Мы сбились в блиндаже, винтовки на коленях, и ждем, ждем, ждем… Не может ведь это продолжаться бесконечно. А когда окончится – начнется то самое, которое нельзя пропустить ни за что, когда придут убивать тебя, и надо будет выбежать под огонь и стрелять, стрелять, стрелять. Меня колотит, и не меня одного. Все-таки есть пределы, человек не может так долго ждать. Посреди ужаса ждать еще более страшного. Удивительно, как мы держались три дня подряд, просто невероятно. Но резервы души исчерпаны. Или нет?

В книжке Ремарка о Западном фронте был, помню, такой эпизод. Немецкие солдаты двое суток сидят под непрерывным огнем. Как и мы, ожидая штурма. И среди них – молодняк. Старые держатся, а эти больше не могут. Один хочет выбежать на воздух – и ему уже наплевать, что там его дожидается смерть. Он не может! И я не могу. И трясущимися руками перебираю свое оружие – самозарядную винтовку, лопатку, гранаты.

Устали все. Даже Шевченко и Костаки. Даже Зильбер. Бледен Старовольский. Хорошо хоть Марина успела уйти на рассвете, но каково там у них в санчасти – не знаю. В тылу, говорят, потери даже больше – нет таких, как у нас укрытий, а немец бомбит и обстреливает оборону на целую глубину.

Мы совершенно оглохли за эти дни. Гадим по очереди в ведро и, когда становится чуть спокойнее, выплескиваем скопившееся наружу. Сжимаемся при реве самолетов, несущихся с неба на нас. Они совершенно безнаказанны. Нашей авиации не видно. Вот что такое господство в воздухе.

– Суки, – бормочет Мухин.

И при этом всегда, когда артобстрел чуть стихнет, нужно бежать наружу и занимать свое место в окопе. И так десятки раз в день. Занять, приготовиться, дождаться команды «Назад». И снова слышать вой и грохот.

К горлу подкатывает тошнота. У меня до сих пор обходилось, хотя уже не одного за эти дни успело прополоскать. Судорожно сглатываю. Проскочил. Рядом шепчутся Пимокаткин и Пинский. Странно – почему математик все время с ним? Умный парень, а общается всё время с сельским дурачком. Нет, я вовсе не считаю, что если человек из деревни, то с ним и пообщаться нельзя, разные люди живут в деревне. Но Пимокаткин самый из всех никакой. Вот и теперь – забились в угол и шепчутся, шепчутся. Надо бы с ними поговорить, ведь я как-никак политбоец.

– Как дела, ребята? – спросил я, подобравшись к ним поближе.

– Нормально, – ответил Пинский, поведя крючковатым носом и уставившись мне в глаза.

– Как настроение?

– Задание выполняешь? Политрука?

– Чего?

Сделалось досадно. Какого он имел в виду политрука? Стал бы я стараться ради Земскиса… А Некрасов такого задания никогда и не дал бы. Ему теперь и вовсе стало не до политики – в третьем взводе убит командир, Некрасов его заменил. Я с ужасом подумал: а если Пинский слышал? Вот ведь позорище… И меня еще, как назло, угораздило подойти, и слово «настроение» вырвалось. Я захотел отвернуться.

– Слушай, – спросил меня вдруг Пинский. – Ты в бога веруешь?

– Чего? – не понял я.

– Вот и я не верую, – прошептал Пинский. – А как тогда жить-то, а?

Теперь внимательно смотрел на него я. Пимокаткин что-то шептал, а Пинский повесил нос и переживал из-за неверия. Что за болваны…

Тут и долбануло. Всё куда-то обрушилось с бешеным воем, и я обрушился вместе со всем. Возможно, потерял сознание. Ничего не было видно, ничего не было слышно, что-то сыпалось на голову, кто-то стонал. Я даже не пытался встать. Лежал непонятно на чем и ощущал собою, как дышит земля. Сколько так пролежал, не помню, но в какой-то момент почувствовал – задыхаюсь.

Когда прекратились толчки, я через ватную пелену в ушах расслышал, как кто-то пытается высечь кресалом огонь. Прозвучали слова:

– Без паники, хлопцы. Кажись, засыпало.

Старовольский, вроде бы он, хрипло спросил:

– Кто у входа? Подайте голос.

В ответ раздался стон.

– Я…

Я понял – надо пробираться туда. Винтовку искать не стал. Вытянул лопатку из чехла (слава богу, что не снял) и пополз. Наткнулся на Молдована, на Шевченко, на Кузьмука, на Зильбера.

– Осторожно, ребята, не пораньте друг друга.

Надо было торопиться. Кое-как разобрались. Двое копали, почти на ощупь, прочие ждали очереди. Возились добрый час, обливаясь потом, хватая ртом остатки воздуха. Где действуя лопаткой, а где руками, обдирая пальцы, ломая ногти. Скидывали вниз землю, песок, камни. Паники не было. А что не все участвовали, так иначе бы и не вышло, место было узкое, развернуться негде. Когда мелькнул первый проблеск дневного света – и сразу же сделались громче разрывы (по счастью, не очень близкие), – Старовольский распорядился:

– Кто не копает, приготовить оружие. Мало ли что.

Я как раз был занят копкой. Крикнул, обернувшись назад:

– Мою подайте! – и, поднапрягшись, отвалил здоровенную булыгу на самом выходе. Вместе с Мишкой вывалился наружу. Много ли надо для счастья?

– Пронесло, – выдохнул он и, вытащив из кармана пилотку, вытер с лица черный пот.

Следом, щурясь на солнце – хотя какое тут солнце, почти не видно, – вылезли Старовольский и Зильбер. Мне передали винтовку. Появились Молдован, Мухин и еще кто-то – под слоем пыли я не узнал.

– Пока живем, – констатировал лейтенант, сияя черным лицом. Обернулся назад. – Что Костаки?

Я не понял, о чем это он. Зильбер ответил:

– Плохо.

Оказалось, что сидевшего у входа Костю завалило рухнувшими сверху камнями. Это он и простонал тогда «я». Его быстро откопали, еще раньше, чем я дополз туда со своей лопаткой, но пострадал он очень сильно. Была повреждена рука, левая нога перебита и, похоже, продавлена грудная клетка. Он уже час находился без сознания, и оказать ему помощь на месте возможным не представлялось. Только приладили на ногу самодельную шину.

– Еще раненые? – серым голосом спросил Старовольский Зильбера.

– Двое, но не сильно. Ушибы, порезы.

Едва он это произнес, как нам пришлось нырять обратно. Под рев сирены немецкого пикировщика. Ввалившись спиной в проход, я успел увидеть, как взметнулась стеной земля и как посыпались сверху камешки, пыль и осколки.

Больше нас, однако, не заваливало. Лейтенант решил спасать Константина. «Есть добровольцы?» Мишку он не пустил, пулеметчику отлучаться не следует. Пошли вчетвером: Молдован, Кузьмук, я и Саня Ковзун. Костя был без сознания, может, и к лучшему, мы погрузили его на плащ-палатку и понесли. Несчастные двести метров до Маринкиного медпункта забрали у нас более часа. По пути я увидел убитого красноармейца. И еще лоскут гимнастерки, круживший в воздушном вихре. Правда, мы сами добрались без потерь. Костя в сознание не приходил.

Там оказалось хуже, чем у нас. Раненых набралось уже шесть человек, из разных мест, причем совсем не легких. Они лежали на земле, в тесном пространстве, наполненном запахом йода. В придачу ко всему ранило нового санинструктора, в живот, безнадежно, так что с заменой ничего не получилось и поэтому Маринка оставалась здесь. Санинструктор терял сознание, возвращался и, позабыв медицинские правила, просил у Маринки воды. «Нельзя», – говорила она. А сама чуть не плакала – от отчаяния, бессилия. Увидев Костика, не выдержала, схватилась за голову. Я понял – боится спросить о своем. Но ничего не сказал от нечеловеческой усталости. Ее успокоил Молдован, обычным кивком головы.

Костаки открыл глаза. Увидев Марину, проговорил: «Ты снова к нам в гости пришла?» Она заплакала. «Всё хорошо», – прошептал он ей. «До санчасти його треба», – сказал Саня Ковзун. «Надо», – сказала Марина.

В санчасть надо было не только его. В санчасть надо было всех. И едва огонь немножко ослаб, мы с бойцами из взвода Лукьяненко и двумя артиллеристами занялись выносом раненых. Провозились до самой ночи. По счастью, остались целы и сумели вытащить всех – кроме умершего на Маринкиных руках санинструктора. Когда волокли Константина, он из последних сил старался не стонать – чтобы нас чересчур не расстраивать. Хирург отправил его в инкерманский госпиталь. Уже не видя нас, Костик выкрикнул из кузова полуторки: «Увидимся, хлопцы. Тримайтесь».

– Должны доехать, – рассудил Молдован, оценив какие-то приметы.

– Доидуть, – согласился Саня Ковзун.

Хотелось верить.

Краски русского юга

Большая прогулка

Флавио Росси

5-7 июня 1942 года, пятница – воскресенье, четвертый и пятый день артиллерийского наступления и первый день штурма крепости Севастополь

– Мне осточертели шашлыки, чебуреки, вино и эта чертова канонада! – решительно заявил Грубер, когда оберштурмфюрер Лист, опираясь на свою блондинку, торжественно удалился с веранды, а стеснительный Швенцль, дождавшись ухода дамы, стремительно бросился в клозет. – Надеюсь, вы не забыли, что нас ожидает завтра?

– Не забыл, – безрадостно ответил я.

Признаться, я весь вечер надеялся, что об этом забудет Клаус. Или, скажем, напьется и окажется не в состоянии исполнить намеченный план. И если бы не Лист с его дурацким пьяным трепом, так бы скорее всего и было. Но вышло иначе. После свидетельств Листа Грубер оказался не в состоянии пить. В итоге он остался трезв, и на следующий день меня ожидала прогулка в горы, привлекавшая меня после излияний оберштурмфюрера еще меньше, чем накануне.

– Я вот только, знаете, что думаю, Клаус – стоит ли, право? Штурм может начаться с минуты на минуту, и лучше находиться в Симферополе. Мне так, по крайней мере, кажется.

Грубер понимающе ухмыльнулся.

– Наслушались всяких ужасов и теперь боитесь наглядеться. Но это наша работа. Мы с вами военные люди. Борьба с партизанами – это не бессмысленное убийство безоружных людей, а настоящая война – суровое дело для настоящих мужчин. Вроде нас с вами. Представьте, какой великолепный очерк появится в миланской прессе! «СС под ливнем пуль. Уничтожен очередной очаг коммунистического бандитизма. От нашего корреспондента с Крымской Яйлы». Звучит?

Я вздохнул.

– Звучит, конечно…

Грубер пожал плечами.

– Я понимаю, что вы все еще надеетесь кое-кого дождаться. Однако боюсь, некоторые личности поймут ваше нежелание иначе. Тот же Лист, например. Ему не суждено уразуметь высоких устремлений наших душ, и он истолкует всё на свой примитивный манер: итальяшка и докторишка наложили в штаны и предпочли отсидеться в тылу.

Я вздохнул еще раз и плеснул себе вина. Грубер поднял глаза на подошедшего Швенцля – тот, не понимая, о чем разговор, был заметно удивлен последними словами зондерфюрера.

– Присаживайтесь, всё в порядке, – успокоил его Грубер. – Предлагаю выпить за успехи наших предприятий и разойтись по домам. Уже на самом деле поздно. А нам с Флавио рано вставать.

* * *

От поездки в горы я не ждал ничего хорошего. Не говоря уже о перспективе схлопотать пулю от лесных разбойников. При одной лишь мысли о подобном исходе перед моим измученным умственным взором возникали скорбные физиономии Тарди и Елены. Признаюсь, мне легче было вынести мысль об их художествах в постели – какие бы фортели они там ни проделывали. Потому что плевать я хотел на их фортели, покуда я жив и сам могу кого-нибудь любить. Валю. Зорицу. Бьянку Гримальди.

Интересно, кстати, чем теперь занималась Бьянка? По-прежнему торговала книжным антиквариатом в лавке своего хитромудрого папаши, строя глазки университетским докторантам? Между прочим, ходили упорные слухи, что папашка тот был не вполне ариец, а его дедушка даже не был католиком. Что бы сказал на это оберштурмфюрер Лист? Подлая тевтонская скотина.

Суждение о скотстве Листа было последним проблеском моего засыпающего сознания. Мой сон, увы, оказался недолог. В полвторого ночи я проснулся. Выпил воды, попытался уснуть, но больше не смог. В полчетвертого утра появился сияющий Грубер. В камуфлированной брезентовой накидке и с ранцем в руках.

– Это вам, – объявил он, вытаскивая из ранца точно такую же накидку. – Хоть какая, а маскировка. Оружие проверили?

Я кивнул.

– Патронов достаточно? Какой у вас пистолет?

– «Парабеллум».

– Патроны попросим у наших полицейских чичероне. Впрочем, стрелять не придется. Больших операций нынче не проводится, всего лишь дежурная подчистка прифронтовой зоны. Маленькая прогулка, род экзотического туризма. Испытание на прочность. Кстати, вчера в пражском госпитале умер Гейдрих. Заражение крови, общее воспаление. Представляю, что теперь начнется. Тоже не спали всю ночь?

– Почти.

– А я и не пытался. Выходим. Юрген с машиной ждут.

«Мерседес» Грубера тоже изменил свой цвет, покрывшись подобно нам бурыми и зелеными маскировочными пятнами. Заметив мое изумление, Юрген довольно ухмыльнулся.

– Отличная краска, сохнет молниеносно.

– А старый цвет удастся восстановить? – обеспокоенно спросил я, вспомнив прежнее сияние нашего авто.

Юрген равнодушно махнул рукой и посмотрел на шефа.

– Восстанавливать будем в рейхе, – бодро сказал зондерфюрер. – А здесь светиться лаком ни к чему. Я уже давно хотел перекрасить нашу лошадку. Для прогулок с девицами окрас, пожалуй, не самый подходящий, но мы поедем в совсем другое место.

И мы поехали в совсем другое место. Нет нужды описывать нашу многочасовую дорогу. Сперва она вела меж лесистых холмов, затем петляла среди гор, сначала по шоссе, затем по каким-то сомнительным каменистым тропам, где казалось вполне естественным сверзиться в неожиданно возникавшую рядом пропасть. На дорожных постах к нам присоединялись новые люди и техника – и перед началом собственно операции наш караван состоял из бронеавтомобиля, десятка мотоциклов, двух грузовиков с солдатами и двух легковых авто – нашего «Мерседеса» и открытого «Опеля», в котором, словно бы позабыв о плачевной судьбе обергруппенфюрера Гейдриха, сидели два чина СС – хауптшарфюрер Хазе и унтерштурмфюрер Эренталь, как пояснил мне специальный фюрер Грубер.

– Всего лишь одна граната… – заметил он, глядя с восхищением на храбрых парней, блондина и шатена. Я поежился, отчетливо представив себе, как бы при случае это выглядело. Бесчувственный Юрген хихикнул. Он не сильно скорбел по умершему Гейдриху.

– Кстати, хотите развлечься? – предложил неожиданно Грубер.

– Валяйте.

Зондерфюрер вытащил записную книжку.

– Некоторые итоги изучения мною вечерних советских сводок. Перевод с русского доктора Клауса Грубера.

Под аккомпанемент севастопольской канонады зондерфюрер начал читать. Торжественным и несколько зловещим голосом, что, вероятно, должно было напоминать манеру кремлевского диктора.

– От Советского информационного бюро. В течение второго июня на фронте ничего существенного не произошло. На отдельных участках фронта происходили бои местного значения и разведывательные акции.

Я не удивился. В тот день обстрел Севастополя только-только начался – не сообщать же, в конце концов, населению о каждом массированном артналете.

– В течение третьего июня, – продолжил Грубер столь же зловеще, – на фронте ничего существенного не произошло. На некоторых участках фронта имели место бои местного значения.

В этот раз громыхнуло по-особенному сильно, что заметно усилило звучание последующего сообщения.

– В течение четвертого июня на отдельных участках фронта имели место бои местного значения и активные действия авиации. Вот видите, уже кое о чем информируют. А в целом как и положено – на Западе без перемен.

Грубер спрятал книжку в нагрудный карман.

– Надо полагать, когда мы возьмем Севастополь, они сообщат о начале штурма. Хотя, возможно, я не прав. Им же надо будет подготовить население к возможному неприятному исходу. Так что послушаем сегодня вечером.

Я ответил ему кивком.

Движение было медленным, с частыми задержками и переговорами по рации. Наконец где-то около полудня, въехав в густой сосновый лес у подножия горы, наш кортеж остановился на румынском кордоне. Румынский лейтенант отрапортовал Эренталю, солдаты поспрыгивали с грузовиков. Мы тоже вышли из автомобиля, с интересом наблюдая, как несколько десятков румын быстро разворачиваются в цепь. Появились и местные мусульманские добровольцы, занявшие правый фланг. Немцы сформировали вторую линию и топтались в ожидании, поправляя снаряжение и лишний раз проверяя оружие – винтовки Маузера, пистолеты-пулеметы «МП-40» и пару «МГ-34».

Грубер тронул меня за локоть и показал глазами на Эренталя. Тот, выпрямившись в «Опеле», говорил по рации непонятно с кем. Над высокими соснами медленно прошел небольшой самолет.

– Разведчик, – пояснил Грубер. – Тоже кого-то вынюхивает.

Самолет возвратился и снова исчез, а Эренталь всё говорил и говорил. Наконец он кивнул головой невидимому собеседнику – и махнул стеком, зажатым в правой руке.

Цепи двинулись вперед. В две линии – впереди румыны и мусульмане, следом за ними немцы. Мы с Грубером, Эренталем и румынским лейтенантом, чтобы не портить одежды, пошли по широкой тропе – вероятно, накатанной мотоциклами и велосипедами еще в прежние, довоенные времена. Она становилась круче и круче, однако благодаря изломанности оставалась всё же более пологой, чем гора. Цепям приходилось труднее. Но закаленные бойцы не роптали. Эренталь периодически отводил стеком нависавшие над проходом еловые ветви и рассказывал Груберу о львовских кабаре – он недавно вернулся из отпуска, и, похоже, провел его совсем недурно. Румынский лейтенант высокомерно скучал, а я не знал, чего больше хочу: или чтобы мы скорей дошли до места и окончилась пытка солнцем, или чтобы наш путь продолжался как можно дольше и обошлось без кровавой схватки с засевшими в чаще бандитскими формированиями.

* * *

Сторожка лесника стояла на опушке, примерно в четырех километрах от места нашего развертывания. Если бы там и находился кто-то посторонний, уйти бы он не смог – румыны, немцы и добровольцы, пробравшись между деревьями, быстро и бесшумно перекрыли все пути отхода (еще одна группа румын, по радиосигналу, двинулась нам навстречу). Тем не менее захватить удалось одного только лесника. Его допрашивали перед низким бревенчатым домиком, возле которого расселись перекусить группки румынских пехотинцев и местных полицейских. Вскоре сюда же – по пройденной нами тропинке – подъехали мотоциклисты, оставленные на кордоне во избежание лишнего шума. За ними, другой дорогой, подкатили грузовики и бронеавтомобиль.

Лесник был старым, лет под семьдесят, с почерневшим от солнца и времени лицом, без бороды. С ним говорил унтерштурмфюрер Эренталь. Он сидел на деревянном чурбане, сняв с головы измятую фуражку и постоянно вытирая платком измученное и злое лицо («Я не спал трое суток», – признался он нам по дороге). Рядом стояли двое татар-полицейских и трое немецких солдат с рунами на воротниках. Один держал канистру с бензином. Переводчиком был русский, совсем непохожий на Романкова, тоже злой и тоже измученный. До меня доносились отрывки фраз, русских и немецких. Я ухватывал смысл разговора и вскоре перестал замечать, на каком языке что звучит: одно улавливалось на одном, другое на другом. Удовольствия мне этот разговор не доставлял. Но я слушал как завороженный.

– Ты будешь говорить, старая сволочь?

– Ваше благородие…

– Говори, мерзавец!

– Ваше благородие…

– Что это, сука?

Грубер дернул меня за рукав. Похоже, разговор не нравился и ему.

– Флавио, пойдемте отсюда. Идемте же.

Я не успел обернуться в сторону зондерфюрера, потому что увидел, как лесника сбили на землю и мусульманские добровольцы с размаху принялись колошматить его под ребра сапогами. Обхватив руками голову, он жалобно закричал – и эти слова я точно услышал по-русски.

– Ничего не знаю, сынки.

– Для кого жратва в доме? – проорал Эренталь.

– Идемте, Флавио! – снова дернул меня Грубер.

– Моя, моя, моя! – кричал старик. – Ей-богу, моя!

– Врешь, ублюдок. Тебе столько и за год не сожрать! А больше ты все равно не проживешь.

У Грубера окончательно сдали нервы. Гуманитарии бывают порой невыносимо чувствительны.

– Флавио, черт побери! Мы идем или нет?

Но я не мог оторвать от Эренталя глаз. Вскочив с чурбана и вырвав из кобуры пистолет, унтерштурмфюрер выкрикнул:

– Ты знаешь, что это такое, дед?

Ответа не последовало. Эренталь показал на канистру и повторил вопрос. Дед продолжал молчать.

– Спички сюда! – крикнул унтерштурмфюрер. – У кого тут спички?

– Флавио! – Грубер вцепился мне в рукав и потащил прочь. – На черта вам это нужно видеть, всё равно писать не будете!

На этот раз я повиновался и уже за спиной услышал истошный старческий вопль.

– Деточки!

– Лей, Ибраимов! – раздался следом крик переводчика.

Стараясь не оглядываться, мы с Грубером прошли, почти пробежали мимо немцев и румын, под злобный собачий лай (даже не знаю, откуда взялись тут собаки – быть может, прятались в грузовике?), мимо тарахтящих машин и настороженных пулеметчиков в мотоциклетных люльках. Вопли Эренталя и переводчика возле сторожки стали неразличимы. Я на мгновение перевел дух. И тут же увидел отражение огня в ветровом стекле только что подъехавшего открытого «Опеля». Следом раздался дикий протяжный вой и новые крики, гораздо громче прежних.

Спустя полчаса, уже в автомобиле, Грубер, отдышавшись и глядя в сторону, произнес:

– Надо перекусить и за работу. Мой очерк ждут завтра. А ваш?

– Обойдутся без очерка, – ответил я со злостью.

Грубер повернулся ко мне.

– Не валяйте дурака, вы же профессионал. У всех своя работа с собственной спецификой. В отличие от нас, этим парням не нужно постоянно врать. Они озабочены исключительно поисками истины. Коньяк?

Я кивнул.

* * *

Разведсамолет летал не напрасно. В нескольких километрах севернее ему удалось засечь странный дым. Стремительно переброшенная в район боевая группа нашла там земляные постройки с ранеными русскими.

Об этом я узнал позднее от командира группы, который, как и Хазе, носил звание хауптшарфюрера. Мы ужинали с ним, Эренталем и Хазе в татарской деревне, куда наш отряд спустился незадолго до заката. Поселение представляло собой настоящую крепость – ощетинившуюся пулеметами, с укреплениями из мешков с песком, с контрольными постами на въездах и наблюдательными вышками. С гарнизоном из немецкой полиции и местной самообороны. «Это место относительно безопасно, – приободрил Эренталь окончательно упавшего духом Грубера. – Крупные силы, повсюду наши люди, население к нам расположено». Впрочем, я населения не заметил. Жителей в деревне практически не осталось, лишь самые благонадежные. Прочих выселили, чтобы освободить жилье для гарнизона и обезопасить себя от неприятных неожиданностей.

– А вот как всё происходило, – повествовал хауптшарфюрер за освещенным керосиновой лампой столом. – Идем, без всякого понятия, что там у них такое, готовы ко всему, оружие с предохранителей, в любую минуту пиф-паф. Находим несколько землянок. Охраны практически нет. Только какой-то парень дрыхнет в обнимку с винтовкой. Перерезали глотку, он и пикнуть не успел. В землянках две бабы. Одна успела выскочить наружу – ее тоже убрали, чтобы не шумела. Не молодая, да и на морду так себе, ничего особенного. Совещаемся потихоньку – не швырнуть ли пару гранат на всякий случай. Но быстро сообразили, что больше тут вояк не осталось. Взяли всех. Тринадцать человек. Двигаться не может почти никто, только четверо ногами шевелят. Санитарка и еще трое.

Нетрудно было догадаться, что произошло потом, – боевая группа вернулась на базу всего с одним пленным. Эренталь откровенно зевнул. Но рассказа не оборвал. Фельдфебель продолжил (хауптшарфюрер СС было фельдфебельским званием, и Эренталь, приглашая к нашему столу представителя нижних чинов, проявлял свойственный этой организации демократизм).

– Опять совещаемся. Что делать? Допросили на месте. Ничего интересного. Ребята кивают на вторую бабу, не лучше первой. Ну разве что моложе. Перемигиваются. Я не позволил. Поставили всех, кроме одного, на обрыв, дали залп. И надо же случиться, что трое из ходячих успели спрыгнуть как раз в тот момент, когда я скомандовал «огонь». Баба и еще двое. Стали бить по ним, одного достали, двое ушли. Моя вина, не думал, что прыгнут, обрыв был высокий.

– Не берите в голову, – махнул рукой Эренталь. – И хорошо, что одного привезли. Завтра покажем Икорникову.

– А как же иначе? Надо было бы еще и бабу прихватить, да не хотелось ребят по дороге растравливать. И она-то как раз ушла. Сука.

– Бывает, – сказал Эренталь. – Должно же хоть кому-то везти в этой жизни? Вы как думаете, господа корреспонденты?

– Должно, – ответил Грубер, не поднимая глаз от стопки из латуни.

Дальнейший разговор естественным образом вертелся вокруг бандитов и наших местных союзников. Про Гейдриха никто не вспоминал. Эренталь оказался знатоком крымско-татарского вопроса и познакомил нас с любопытнейшим, по его словам, документом – посланием членов какого-то мусульманского комитета в Симферополе самому Адольфу Гитлеру по случаю дня его рождения 20 апреля. Мне документ замечательным не показался, но под диктовку Эренталя я его переписал, чтобы использовать в очерке о верных мусульманах.

Члены писали, апеллируя, как подобает, к истории и не забывая упомянуть о братстве, единстве, освобождении, большевиках и евреях.

«К вам, великий вождь германского народа, обращает сегодня свои взоры с преддверия мусульманского Востока освобожденный крымско-татарский народ и шлет свой сердечный привет ко дню вашего рождения.

Мы помним нашу историю, мы помним и то, что наши народы в продолжение трех десятков лет протягивали руки помощи друг другу. Большевистско-еврейская свора помешала в 1918 году осуществить единство наших народов, но вы своей прозорливостью и гениальным умом сегодня в корне повернули колесо истории, и, к нашей великой радости, мы сегодня видим на полях Крыма наших освободителей, льющих свою драгоценную кровь за благо и счастье мусульман Крыма и Востока.

Мы, мусульмане, с приходом доблестных сынов Великой Германии с первых же дней, с вашего благословения и в память нашей долголетней дружбы, стали плечом к плечу с германским народом, взяли в руки оружие и клялись, готовые до последней капли крови сражаться за выдвинутые вами общечеловеческие идеи – уничтожение красной еврейско-большевистской чумы без остатка и до конца.

Наши предки пришли с Востока, и до сих пор мы ждали освобождения оттуда, сегодня же мы являемся свидетелями того, что освобождение идет к нам с Запада. Может быть, первый и единственный раз в истории случилось так, что солнце свободы взошло на Западе. Это солнце – вы, наш великий друг и вождь, со своим могучим германским народом, и вы, опираясь на незыблемость великого германского государства, на единство и мощь германского народа, несете нам, угнетенным мусульманам, свободу. Мы дали клятву верности вам умереть за вас с честью и оружием в руках и только в борьбе с общим врагом.

Мы уверены, что добьемся вместе с вами полного освобождения наших народов из-под ига большевизма».

Среди набора традиционной галиматьи о величии народов и вождей на меня произвели впечатление только «общечеловеческие идеи». Невольно представились новогвинейские папуасы, требующие торжественного съедения главарей жидо-большевизма на ближайшем людоедском митинге. Впрочем, повернутое в корне колесо тоже звучало цветисто. Доля оригинальности – и даже вызова банальному европоцентризму – содержалась в утверждении о первом и единственном разе в истории, когда солнце свободы взошло не на Востоке. По-своему изящным был сам риторический переход: наши предки с Востока – солнце взошло на Западе – и это солнце вы, наш великий друг и вождь. Похоже, усвоенная членами школа словоблудия имела восточные корни. Или это тоже общечеловеческое? В особенности если вспомнить, что писали кретины вроде Тарди и Тедески. Неужели эта скотина сегодня вновь пихается с Еленой? В то время как рогатый муженек шныряет по смертельно опасным горам и слушает рассказы пьяных фельдфебелей про убийства раненых и женщин.

Тем временем Эренталь принялся рассказывать младшим товарищам о мусульманских комитетах в Крыму. По его словам выходило, что последние играли немалую роль в мобилизации татар в германскую армию и в полицейские отряды – и именно поэтому немцы охотно шли на их создание и поощряли их деятельность. Самым активным был Симферопольский, претендовавший на то, что является главным представителем крымско-татарской нации, выразителем ее чаяний и духовных запросов.

– И много их мобилизовалось? – спросил Эренталя Грубер.

– Тысяч двадцать, – ответил унтерштурмфюрер. – Часть взяли в армию, часть в полицию и самооборону.

– А сколько в Крыму этих татар вообще? – подал голос Хазе.

– По мне, – заявил второй хауптшарфюрер, – тут куда ни плюнь, одни татары.

Эренталь отрицательно мотнул головой. Грубер вытащил блокнот и посветил в него фонариком.

– Если вам интересно, у меня есть точные цифры. Данные последней переписи.

– Кто проводил? – осведомился Хазе. – Розенберг?

(Еще когда мы шли к сторожке, Эренталь рассказал, что Хазе появился в Крыму недавно, а прежде обретался в генерал-губернаторстве, инспектируя какое-то гетто. Когда евреи ему обрыдли, блондин подал рапорт о переводе на Восточный фронт и таким образом оказался здесь. «Редкостного рвения парень, большого будущего», – похвалил его Эренталь.)

– Нет, – ответил Грубер с некоторой холодностью. – Ее провело Центральное управление народно-хозяйственного учета Государственной плановой комиссии при Совете Народных Комиссаров Союза Советских Социалистических Республик.

Пока Грубер, садистски расшифровывая все советские аббревиатуры, произносил бесконечное название, Хазе дважды успел икнуть. Удовлетворенный его реакцией, я тоже открыл записную книжку и, войдя во вкус, попросил зондерфюрера повторить наименование учреждения по-немецки и по-русски – для будущей статьи. Зондерфюрер проделал это с видимым удовольствием, закончив словами:

– Короче, ЦУНХУ Госплана при СНК СССР.

– Когда была перепись? – спросил Эренталь.

– В январе тридцать девятого.

– И сколько насчитали иванов? – поинтересовался второй хауптшарфюрер.

– Население Советского Союза составляло тогда сто семьдесят целых шесть десятых миллиона человек.

– Значит, теперь миллиона на два меньше, – хихикнул блондин.

– А то и на пять, – буркнул второй хауптшарфюрер.

Грубер возразил, обращаясь, впрочем, не к ним, а к Эренталю.

– Это было еще до присоединения к СССР Восточной Польши, Северной Буковины, Бессарабии и балтийских государств. С тех пор население выросло. Однако мы говорили о Крыме.

Эренталь кивнул. Грубер снова посветил фонариком в блокнот.

– Всего на полуострове тогда проживали миллион сто двадцать шесть тысяч триста восемьдесят пять человек.

– Тринадцать можно смело отбросить, – снова встрял второй хауптшарфюрер.

– И этого деда в сторожке, – добавил Хазе, посмотревший на Грубера с явным неудовольствием. Грубер в его сторону не взглянул.

– Что касается крымских татар, то на них пришлось двести восемнадцать тысяч сто семьдесят девять человек. То есть девятнадцать целых и четыре десятых процента. Менее пятой части.

– Точно, – подтвердил Эренталь, – мне в штабе говорили примерно то же. Двести тысяч. Так что двадцать тысяч добровольцев – роскошный результат. Отбросим половину – бабы, потом откинем стариков и детей – и останутся искомые двадцать тысяч молодых и здоровых мужчин. Мне положительно нравятся дети Пророка. А остальные, надо полагать, были евреи и русские?

– Не только, – отозвался Грубер. – Тут жили очень многие. Хотя бы греки. Или немцы. Но русских было, конечно, больше всех. Пятьдесят процентов, а вместе с так называемыми украинцами – шестьдесят три с лишним. Евреи составляли пять целых восемь десятых процента. Шестьдесят пять с половиной тысяч. Без крымчаков и караимов.

Раздался голос второго хауптшарфюрера:

– Евреев можно не считать. И этих, как их там, крымчаков. Я знаю, о чем говорю, господин доктор.

Я вспомнил пьяную болтовню Листа, и мне захотелось, чтобы статистические выкладки прекратились. Так и случилось. Эренталь, желая показать, что не уступает доктору в эрудиции, возвратился к теме татарских организаций.

– Да, чуть не забыл. Помимо Симферопольского, имеется еще какой-то комитет в Берлине. Во главе с неким Шинкевичем.

– П-поляк? – с подозрением прищурился Хазе.

Второй хауптшарфюрер решительно возразил:

– Еврей. Все «евичи» и «овичи» – иуды.

– Это далеко не так, – возразил зондерфюрер, но не был услышан. Ясность внес унтерштурмфюрер.

– Расово безупречный татарин. Чистый и беспримесный. По-другому его зовут Кырымал.

– Кирималь, – попытался воспроизвести звучное имя Хазе и с видом знатока восточных языков добавил: – Да, что-то турецкое безусловно есть. Так что там с этим польским евреем?

– Трудится во благо рейха. Хочет татарского государства в Крыму под германским протекторатом.

– А луну с неба ему не надо? – недовольно поинтересовался второй хауптшарфюрер.

Эренталь поспешил его успокоить.

– Мусульмане могут хотеть чего угодно, а мы можем им что угодно обещать. Так будет, пока они нам нужны. Но Германию это ни к чему не обязывает. Поверьте, господа, у меня совершенно точные сведения.

– Откуда? – устало спросил Грубер.

– Оттуда! – ухмыльнулся Эренталь и ткнул пальцем в потолок. После чего неприлично заржал и, стукнув кулаком по столу, возгласил:

– Мы исполним вековые мечты крымско-татарского и турецкого народов! За исполнение желаний, товарищи в борьбе! Аллах акбар!

Фюреры чокнулись. Трое весело, четвертый, Грубер, с отсутствующим выражением лица. Я предпочел воздержаться, прикинувшись безнадежно пьяным.

– Однако, господа, время довольно позднее, – спохватился Грубер. – Нашему итальянскому другу давно пора на покой. Да и я бы, признаться, соснул.

Эренталь согласился и начал прощаться. Завтра рано вставать – дел у полиции выше копчика. Очистка прифронтовой зоны продолжается непрерывно. И хотя активные силы бандитов уже разгромлены, есть еще что прочесать и почистить. Сегодняшний день дал отличные результаты – увидим, что даст грядущий. Жалко, что чертов дед ничего не сказал. Но возможно, он ничего и не знал. Быть может, то вообще была ошибка. Но ради устрашения стоит порой ошибиться. Туземцы должны понимать…

«Подлец!» – гневно подумал я и крепко пожал ему руку.

* * *

Бандиты атаковали перед рассветом. Мы чудом остались живы, Грубер, я и Юрген. Я вовремя услышал треск и резкие хлопки. Грубер вовремя спрыгнул с койки. Мы оба вовремя повалились на пол – и остались целы, когда окно нашей хибары разнесло пулеметной очередью и на нас посыпались осколки стекла и сбитая со стен штукатурка.

– Вот ведь свинство! – возмущенно прокричал Грубер, стаскивая со стула штаны. Дергаясь на полу, он исхитрился, не вставая, натянуть их на ноги. Мы поползли к двери. Я, по счастью, спал не раздеваясь, уж больно устал. Или это было предчувствие?

– Пистолет с собой? – спросил зондерфюрер. Я показал «парабеллум».

– Отлично, зададим им жару, – буркнул он без энтузиазма и выкрикнул: – Юрген!

– Я здесь, – раздался голос из темной прихожей (или как это называется в татарских домах?).

– Автомат при тебе?

– Да.

Похоже, кроме нас, в доме не было никого. Пробравшись к двери – но стараясь держаться от нее чуть в стороне, – мы напряженно прислушивались к шуму на улице. Громыхнули разрывы гранат. Прострекотал пулемет («Русский», – отметил Грубер). Забухал в ответ другой («Немцы», – подумал я). Хлестнули выстрелы из винтовок. В целом ситуация выглядела безотрадной – ненадолго откатившись на окраину, бой вновь приближался к нам.

Несколько пистолетных выстрелов прогремело под самой дверью. Кто-то занял оборону на крыльце. Эренталь? Хазе? Кто-то еще? Раздались крик и стон. Затем громыхнуло в комнате. Повалил неприятный дым. Я понял, что в окно забросили гранату, а следом дымовую шашку.

– Выкуривают, – прошептал зондерфюрер. И тут же в дверь на уровне груди ударила пулеметная очередь. Я понял это задним числом, а сначала просто шарахнулся от брызнувших в сторону щепок и яркого пламени. Трассирующие пули – это я тоже понял потом.

– Поджигают, – отметил Юрген, кивая в сторону комнаты. Я обернулся и увидел прыгающее за распахнутой настежь дверью пламя.

– Терять нам нечего, – прохрипел зондерфюрер. – Резко открываем дверь, выползаем. Флавио, дверь за вами, толкайте снизу, не подставляйтесь, нижнюю часть они не видят, у крыльца сплошные перила. Юрген прикрывает из автомата по фронту, я смотрю, что там справа, и выбираю путь – остальные делай как я. Пошли!

Есть такое слово – «незабываемое». До сих пор самым незабываемым у меня было, по счастью, не вполне состоявшееся падение самолета в районе Аддис-Абебы (из-за неверной информации Елена похоронила меня первый раз – и вскоре ей здорово пришлось разочароваться). Другим подобным впечатлением стала попытка пятерых марокканских кавалеристов расстрелять меня неподалеку от Кордовы. Если предположить, что в обоих случаях судьба стремилась положить конец моему земному существованию, во второй раз она продвинулась гораздо дальше, чем в первый.

Мое удостоверение не произвело на пятерых смуглых неучей абсолютно никакого впечатления. И не только потому, что они не умели читать. Им нравилось убивать. Я тянул тогда время, как мог. По дороге к кювету, в котором кровожадные твари намеревались меня прикончить, я угощал их сигаретами, показывал фотографии детей, спрашивал об оставленных в Африке семьях, кричал «Да здравствует традиционная и национальная Испания!», выбрасывал руку в фашистском приветствии, изображал Муссолини c Гитлером («Bravos!»), Сталина с Троцким («Bastardos!») и даже немного всплакнул – с достоинством и скупо, по-мужски, сожалея исключительно об отсутствии взаимопонимания в рядах борцов с коммунистической заразой.

Меня спас более чем своевременно появившийся офицер-фалангист, «camarada», как называли его сопровождавшие солдаты – на сей раз, благодарение Богу, нормальные европейцы. Африканскую беспощадность фалангист объяснил мне тем, что кавалеристы приняли меня за русского диверсанта, пустившего под откос эшелон с их марокканскими собратьями. Я не поверил ему, рассудив, что политически безграмотным негодяям просто хотелось пристрелить безнаказанно еще одного белого, тем более столь респектабельного, как я. Но не исключено, что это было предзнаменованием. И теперь, в сорок втором, ложному русскому диверсанту предстояло погибнуть от рук настоящих.

Из покинутых комнат дохнуло жаром. Юрген от дыма зашелся кашлем.

– Пошли, пошли! – бешено крикнул Грубер, и я, упав на колени, ударил руками в основание двери. В распахнутый проем хлынул кровавый свет. Над головой прогремела очередь из автомата Юргена.

Не помню, как мы скатились с крыльца. Лежа на земле, я поднял голову и попытался осмотреться. Зрелище напоминало Трою в ночь смерти царя Приама. Улица полыхала, над домами снопами взлетали искры. Винтовочные выстрелы, треск автоматов и крики боли тонули в грохоте крупнокалиберных пулеметов. На фоне пламени ненадолго возникали чернильные тени. Перемещались в нашу сторону и исчезали, залегая и отстреливаясь. В поисках упора для пистолета я наткнулся на что-то кожаное и не сразу сообразил, что это надетый на ногу сапог. Поведя глазами вправо, увидел мертвое лицо владельца, такое же красное, как всё вокруг. Хауптшарфюрер, тот самый, имени которого я так и не запомнил.

Пристроившийся рядом Грубер трижды выпалил в багровую тьму. Следом выпустил очередь Юрген. Имело ли то смысл, не знаю, но не действовать было нельзя. Я выстрелил из «парабеллума» – и нас тут же обдало градом щепок, сбитых с крыльца ответным огнем.

– Смотрите! – крикнул Юрген. – Нам крышка!

Я перевел взгляд влево и похолодел от ужаса. На меня и на тех, кто находился рядом, неотвратимо надвигался конец. В облике огромного и толстого партизана, который, что-то крича, заходил в нашу сторону откуда-то сбоку и, прижав к животу пулемет, лупил перед собою длинными очередями. На нас опять посыпались щепки, в придачу к щепкам – глиняная крошка. На полпути между диверсантом и нами раздался дикий вопль, черная тень метнулась в нашу сторону, скошенная, рухнула на землю. А толстяк, словно бы не видя ничего перед собой, шел и шел, орал и орал, и крик его казался сатанинским хохотом.

Все увиденное мною продолжалось менее секунды – я немедля прижался к земле, инстинктивно подавшись назад. Перевалился через труп хауптшарфюрера и спрятался за мертвецом. Как будто это могло спасти. Над головой просвистели пули. И снова кто-то громко закричал.

– Ползем отсюда, Флавио, – прошипел Грубер. Мы, стремительно пятясь задом, начали выползать из опасной зоны.

Пулемет рокотал всё ближе. И вдруг оборвался. Я вскинул голову и увидел, как буквально рядом с нами медленно оседает, постепенно погружаясь во тьму, огромное грузное тело. Пулемет, задравшись кверху, выпустил последнюю огненную струю и окончательно смолк. Отправленные на поиски пулеметчика нити трассирующих пуль сошлись уже на земле, вне моего поля зрения.

* * *

Нас спас хауптшарфюрер Хазе, сумевший собрать и привести в чувство полтора десятка метавшихся в панике солдат и добровольцев. Ведя их за собой, фельдфебель выбрался из села, совершил хитроумный маневр и неожиданно ударил партизанам в тыл. Оказавшиеся у людей его группы два пулемета («МГ-34» и чешская «Шкода») произвели наилучший эффект – нападавшие бросились отступать и были перебиты из автоматов и винтовок на контрольных постах у въезда. Уйти удалось немногим.

Наши потери составили восемь немцев, двенадцать добровольцев, пять румын, не считая тридцати двух раненых, в том числе восьми весьма тяжелых. Если сравнить с потерями нападавших – одиннадцать человек, – последние добились серьезного успеха. Впрочем, если принять во внимание, что на их стороне был фактор внезапности, а поле боя осталось за Хазе, то несомненно победили мы.

Трупы осматривали утром. Русских аккуратно разложили на сельской площади, и долгожданный Икорников стал объяснять, кто есть кто. Его привезли утром на бронетранспортере. Вместе с ним прибыла свора собак, взвод немецкой полиции, два взвода румын и добровольческая рота. Таким образом, несмотря на ночную убыль, силы порядка значительно возросли.

Кто есть кто, Икорников знал по той причине, что убитые были людьми из покинутого им отряда. «Он удрал оттуда зимой, – пояснил Эренталь, – и предложил нам сотрудничество». «Почему?» – удивился я. «Зимой было холодно, голод, множество бандитов погибло. Он хотел жить». – «Но почему сотрудничество?» – «Чтобы жить в Симферополе. Как же иначе? К тому же, у него что-то не заладилось с бандитским начальством, личные счеты».

Икорников был худощав, черняв, горбонос и, в отличие от военюриста Романкова, вовсе не казался испуганным. Лицо его скорее было наглым. Довольный выпавшей судьбой, он верил в свою нужность и полезность. Ему передали ворох документов, и я заметил, как просветлело его лицо. Он быстренько скосил глаза на трупы – словно бы желая удостовериться. И снова остался доволен.

– Знакомьтесь, Георгий Георгадзе, – сказал он на жутком немецком.

Слова относились к большому мужчине, лежавшему крайним справа. Я угадал в нем ночного пулеметчика и пристально вгляделся в лежавшего у моих ног человека, который часа два тому назад пытался лишить жизни меня и Грубера – и сделал бы это, не будь остановлен десятком пуль. Вероятно, даже большим количеством – грудь его была красна от крови, и сосчитать количество дырок возможным не представлялось. Рот был открыт, открыты были и глаза. Остекленевшие и мертвые, но я и теперь видел в них неизбывную ненависть, что ночью вела его к нам.

– Ein entsprechender Name für einen George, – попробовал сострить зондерфюрер, мрачный и бледный после ночного кошмара.

Мне вспомнились бараны, о которых говорили бывший сержант Абрамян и бывший лейтенант Мамулия. Передо мной был один из них. Но он не был похож на барана, прошедшей ночью на баранов были похоже мы. Грубер был явно такого же мнения.

– Кто он? – коротко спросил унтерштурмфюрер, делая пометку в блокноте.

– Врач из санатория в Гурзуфе, – объяснил ему Икорников. – Хирург по специальности.

– Со своим новым скальпелем он управлялся не так уже неплохо, – пробормотал зондерфюрер. Я снова вспомнил бешено кричавшего и шедшего в нашу сторону великана.

– Это он меня раскусил! – неожиданно выкрикнул Икорников и попытался пнуть мертвеца сапогом. Его оттащили шедшие за ним двое немцев. Безо всякого удивления, как будто не в первый раз.

Я снова невольно взглянул на грузина. Не знаю, что имела в виду Валентина, но он был ничуть не похож на меня. На лейтенанта Мамулию тоже. Огромная, чуть курчавая голова, длинные усы, мощные руки, способные одновременно придушить сразу двоих таких, как я или как Грубер. Или как Эренталь. Или Икорников. Правда, последнего ночью тут не было.

– Коммунист? – спросил, отведя взгляд от мертвого, Грубер.

– Бэпэ, – коротко ответил Икорников.

– Что? – не понял его зондерфюрер.

– Беспартийный.

Грубер перевел для меня и пояснил: «Кажется, анкетная аббревиатура».

– Авдеенко, комиссар, – продолжал опознание Икорников, говоря то на немецком, то на родном языке. – Колосов, член. Гнатюк. Судейкин, та еще был сволочь, хотя тоже бэпэ… Лапинь.

– Латыш, – вновь пояснил мне Грубер. – По-латышски Лапиньш. Приезжий?

– Не знаю, вроде бы из местных.

– Партийный?

– Комсомолец. Тоже гнида порядочная. А эта – Роза из совхоза.

Грубер не понял опять.

– Что?

– Шутка. Работала раньше в совхозе Софьи Перовской. Прошмандовка комиссарская.

Он снова попытался ударить труп ногой, но его оттащили вновь. Видно было, что он искренен в желании мстить обидчикам. Но причина обиды оставалась неясной.

Впервые в России (Испания осталась в далеком прошлом) я видел убитую женщину. Точнее, убитую из огнестрельного оружия. Повешенные мне попадались. Она была еще молодой, глаза распахнуты, и в них всё та же неизбывная ненависть. Или я додумывал? Ветерок шевелил ее волосы, такие же, как у живых.

– Азизов. Агроном.

– Татарин? – спросил Эренталь.

– Точно. И у них в семье не без урода.

Передо мной лежал молодой человек с красивым и мужественным лицом. Пуля попала в грудь, оставив небольшое углубление на месте входного отверстия. Кровь почти не окрасила серо-зеленого сукна германского мундира. Трофейного, наверняка с кого-то снятого, быть может, еще с живого, – однако судьба его первого владельца оставила меня равнодушным.

– А этот чернявый кто? – поинтересовался Эренталь, а я продолжал смотреть на мертвого татарина. Машинально переводя взгляд на исламских добровольцев, стоявших по другую сторону трупной экспозиции. Со стороны могло показаться, будто бы я их сравниваю, что, конечно, было неправдой. Тем не менее мои мысли носились где-то рядом. Господи, ну и рыла.

* * *

Еще одним неприятным последствием ночного нападения стала гибель нашего авто. Защитная окраска его не спасла, и оно сгорело, как сгорело многое другое в разгромленном бандитами селе. Грубер расстроился, но не чрезмерно. Он сделался фаталистом. Сгорели и наши камуфлированные накидки.

Мы добирались до Симферополя на военном грузовике. Вел его Юрген. С грузовиком всё вышло наоборот – ночи не пережил шофер. До города доехали довольно поздно, причем Юрген сразу же сдал машину ожидавшей нас технической бригаде – тащиться в полицейский гараж и ночевать в казарме ему не улыбалось. Поскольку до моей квартиры было ближе, чем до гостиницы, зондерфюрер охотно согласился заночевать у меня.

Я улегся на диване, Грубер разместился на столе, Юрген устроился на полу. В отличие от нас, имевших возможность дремать по дороге, он был донельзя измучен и заснул моментально – обнаружив за собою скверную привычку храпеть. Между прочим, Елена утверждала, что это свойственно также и мне, но я ей не верил – сам за собой я такого не замечал, а Зорица ни на что подобное не жаловалась. Интересно, кстати, храпит ли мерзавец Тарди?

Мне не спалось, я чувствовал неясную, нарастающую тревогу. Убитая девушка (женщина – какая, к черту, разница) словно живая (боже, что я несу) стояла (лежала) передо мною на обгоревшей и вытоптанной траве. Молодое, не очень красивое лицо (хауптшарфюрер был прав), светлая челка под грязной косынкой. Разбросанные в стороны белые, не очень-то южные руки, задравшаяся над коленями суконная юбка, ноги в солдатских сапогах из грубой искусственной кожи. Роза из совхоза… Икорников… Услышав, что Грубер ворочается на столе, я тихо спросил:

– Не скажете, кто такая Софья Перовская?

Мой вопрос не удивил зондерфюрера.

– Русская террористка. Вроде вашего Обердана.

– Кого она убила?

– Царя-Освободителя. Она была не одна. И строго говоря, убила не она. Но ее повесили вместе с другими. Первого марта. Хотя нет, первого марта они как раз убили. По новому стилю тринадцатого. Для прошлого века двенадцать дней разницы. В его карету швырнули бомбу. Как в Гейдриха.

Я попытался заглушить тревогу шуткой.

– Этот царь освободил Россию от большевизма?

– Нет, – ответил Грубер, – Россию он освободил от крепостного права, а Болгарию от турок.

Я продолжал шутить, стараясь отогнать отвратительное видение, дикое, невыносимое, непостижное, мерзкое.

– Так эту Перовскую, возможно, подослали мстительные османы?

– Нет, они были идейными борцами.

– За что?

– За освобождение России и счастье трудящихся.

– А-а. Слушайте, Клаус, а что такое совхоз? То же самое, что колхоз?

– Совхоз – это советское хозяйство, а колхоз – коллективное.

– В чем разница?

– В форме собственности. Но знаете, Флавио, я не сильно интересовался земледелием. Больше Пушкиным.

Он явно хотел окончить разговор, но я боялся остаться один. Наедине со всё более гадкими мыслями, из тех, которые боишься выразить словами, даже безмолвно.

– Великий поэт, я знаю. Что-то вроде Леопарди, правда?

– Современник.

– Слушайте, прочтите что-нибудь. По-русски. Хотелось бы услышать.

Грубер ответил не сразу. Видимо, выбирал, что прочесть.

– Вот ведь дерьмо, – сказал он наконец с искренней досадой в голосе, – ничего подходящего в голову не приходит. Всякая ерунда. Впрочем, какая вам разница?

– Действительно, – поддержал его я, – какая мне разница, всё равно не пойму.

Грубер шмыгнул носом.

– Верно. Тогда послушайте русский стишок про иностранных журналистов. Внимайте, миланский вития.

И легонько прыснув, зондерфюрер продекламировал – тихо, чтобы не разбудить Юргена, но в то же время с некоторым чувством:

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиной сверкая,

Не встанет русская земля?

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

– Ваш слух усладился, Флавио? – спросил он, закончив чтение.

– Звучит довольно бодро, – великодушно похвалил я московского барда. – И что это значит?

Ответом было молчание, показавшееся мне тяжелым. Возможно, из-за темноты. Немного погодя я услышал, как к прерывистому храпу Юргена присоединилось ровное дыхание слависта. Грубер спал крепким сном человека с чистой совестью – или с железными нервами.

Мне же долго еще не спалось. Будем считать, из-за нервов.

Sturm und Drang

Старший стрелок Курт Цольнер

6-7 июня 1942 года, суббота – воскресенье, пятый день артиллерийского наступления и первый день второго штурма крепости Севастополь

Обстрел продолжается пятый день. Бьет батальонная, полковая, дивизионная, корпусная артиллерия. В непроницаемой пелене из пыли и дыма мечутся вспышки разрывов. Гул и грохот не прекращаются, только ослабевают – чтобы спустя немного усилиться вновь. Иногда мы слышим особенно тяжкие удары – это производят свои редкие выстрелы сверхтяжелые мортиры и гаубицы. А вчера ранним утром показалось, будто начинается землетрясение, и вечером нам сообщили, что где-то (в Бахчисарае, но это, конечно, военная тайна) стоит особая невиданная пушка. Ее обслуживает целый полк солдат во главе с генерал-майором, длина ее ствола – тридцать метров, калибр – 80 сантиметров, снаряд, если поставить его вертикально, будет высотою с маленький домик, а весит он целых семь тонн. С трудом себе представляю, зачем необходим такой монстр, но говорят, он в состоянии разрушить сверхпрочные сооружения из железобетона и стали на русских береговых батареях. Сверхтяжелые, сверхпрочные, как же всё надоело. Сегодня эта дура стреляла опять.

Штабники непобедимой 11-й армии дали русским батареям остроумные, как им кажется, названия – «Максим Горький I», «Максим Горький II». Еще есть форт «НКВД», форт «Сталин», форт «Молотов», форт «ЧК». При мысли о предстоящем штурме эти имена вовсе не кажутся смешными.

Когда умолкает артиллерия, русские позиции обрабатывают десятки самолетов. Оглушительный вой сирен и свист авиабомб сливаются в невыносимую какофонию. Тонны металла рушатся с неба – неужели там кто-то еще остался? Дидье пожимает плечами: «Почему бы и нет? В первую войну по неделе и больше сидели». Но в первую войну такой авиации не было.

Мне бы как рефлектирующей личности поставить себя на место людей, уже пятый кряду день смешиваемых с землей и камнями там, – но рефлексия моя отключилась сама собой. Ее нет, а я есть. Тут, живой и невредимый. Пока не начнется штурм. А он начнется. Быть может, завтра. Или даже сегодня.

Я читал описания артподготовок – и у запрещенного ныне Ремарка, и у правильного Карла Юнгера. Я сам кое-что видел в последний год. Но эта по масштабам превосходит всё мне известное. «Чтобы мы жили, русский должен умереть», – то и дело повторяет Греф. Ну да, конечно, я и забыл. Пусть их себе умирают.

«Боже, сколько это может продолжаться, – шепчет кто-то рядом, и мне лень оглянуться, чтобы увидеть кто. – Я не могу, не могу я больше». «Чем дольше, тем лучше для нас, – объясняет ему Дидье. – Надо, чтоб там никого не осталось».

Там никого не останется, думаю я, и мы пойдем как по луне, от кратера к кратеру, обходя разорванные останки стриженных под ноль людей, озираясь и переглядываясь. И это будет самый лучший вариант. Правда ведь, Цольнер?

Пекло во всех отношениях. Солнце жарит невыносимо. Слава Богу, есть вода, мы много пьем и почти не мочимся. Говорят чуть ли не о пятидесяти градусах по Цельсию. Охотно верю. Голова раскалывается, нечем дышать, кровь ударяет в виски, хочется забиться в нору и не показывать носа. Артиллеристы работают полуголыми, оставшись в брюках, а то и в одних трусах. Нам тяжелее – надо быть готовыми к броску. Хорошо хоть не нужно носить суконных мундиров – не то, что в прошлом году, когда начальство не позволяло и этого. Но теперь даже хлопчатобумажная куртка кажется слишком жаркой. Но все это вздор по сравнению с тем, что нас ожидает там.

«Опять шестиствольные загудели», – с довольным видом замечает Греф. Наносят удар реактивные минометы. Для большего впечатления ближе к вечеру. Кометы с дымным хвостом прорезают с протяжным воем сумерки. Кошачий концерт продолжается по пять, а то и более минут. Говорят, по силе эти мины существенно уступают реактивным снарядам русских, но они оказывают прекрасный психологический эффект – понятный всякому, кто побывал, как мы, под обстрелом «сталинских орга́нов» или, как русские, мог наблюдать их действие со стороны. Хорошо, что русские батареи молчат, до чего же всё-таки хорошо.

Саперы по ночам снимают наши и русские мины. Изредка вспыхивают перестрелки, но в целом идет всё по плану. Оглушенные за день «советы» слабо реагируют на происходящее прямо под носом. А вот и последняя новость, вполне официальная – идем сегодня, то есть завтра, ночью. В три ноль пять. Мы выдвигаемся в передовые окопы, во тьме гудят моторы и лязгают гусеницы. Вегнер объясняет задачу командирам взводов, те, в свою очередь, нам. Этого Вегнеру мало, и он обходит подразделение, словно бы стараясь заглянуть в глаза каждому. «Я верю в вас, ребята». И мы тебе верим, наш доблестный ротный. И каждый будет героем. Аой!

* * *

Ранцы и шинели сданы были главному фельдфебелю. Под огнем они ни к чему, там нужно быть прытким и легким. Винтовка, лопатка, штык-нож, гранаты, патронные сумки, противогаз, фляжка, перевязочные средства. В сумках, помимо неприкосновенного «железного рациона», дополнительный запас сухарей, двойная порция колбасы, шоколад – то, что можно будет съесть, даже если оно раскрошится или помнется. В сетки на касках вставлены пучки травы и веточки. Дидье выпустил штаны поверх сапог – чтобы при ползании в голенище не набивалась земля и камни. Я оставил по-уставному – чтобы можно было всунуть что-нибудь полезное, скажем гранату. Воистину, всё имеет свои плюсы и минусы. Греф проверил у каждого наличие на шнурке личных опознавательных знаков.

Я поглядел на часы. Фосфоресцирующие стрелки показали – осталось совсем немного, меньше сорока минут. Прошелся взглядом по траншее: Греф с «МП-40», Главачек с полученным недавно русским автоматом, Дидье, Гольденцвайг. Браун со своим пулеметом, его второй номер – новичок по фамилии Хюбнер. Каплинг и рядом с ним Штос с санитарной сумкой. Все, кому положено, были на месте. Теперь только ждать. Сигналом будут ракета и свисток. Саперы уже выползли к проволочным заграждениям. Аккуратно и без шума режут спирали Бруно. И так, должно быть, на всем протяжении фронта. Я провел ладонью по каске. Бог даст, проскочим.

Одно было неясно, что тут делает фон Левинский. Он пришел вместе с Вегнером, да так и остался. Стоял слева, рядом со мной и курил. В забрезжившем рассвете четко читалось сосредоточенное лицо. Слегка дрожащими пальцами лейтенант зажигал сигарету, совал ее в рот, не докуривал, бросал на землю. Аккуратно придавливая носком сапога. Щелкнув зажигалкой, закуривал новую.

Заметив мой взгляд, он спросил:

– Как самочувствие, старший стрелок?

– Отлично, – ответил я с надлежащей бодростью. Стоило бы спросить: «А у вас?» – однако дерзить я не стал.

– И всё же немного не по себе?

– Самую малость, – легко согласился я.

Получив психологическую поддержку, лейтенант протянул портсигар. Я покачал головой.

– Спасибо, господин лейтенант, не курю.

– Похвально, – заметил тот.

Он собрался засунуть портсигар в карман галифе. Я вспомнил привычку Грефа и как бы невзначай ткнул пальцем туда, где у меня при обычной форме имелся нагрудный карман – и где он был на летнем мундире Левинского. Лейтенант улыбнулся.

– Верно, – и последовал моей ненавязчивой рекомендации. – Вы давно на фронте?

– С Днепра.

– А я вот первый раз иду в атаку. Стыдно признаться.

– Я первый раз чуть с ума не сошел, – признался я в свой черед. – Да и сейчас. Что первый, что пятый.

– Конечно, конечно.

Он поправил кобуру на животе и потрогал гранатную сумку.

– Взял вот. На всякий случай. Хороший запас.

Я одобрил и показал на свою амуницию.

– Я слышал, вы студент? – поинтересовался Левинский.

– Да, нас тут несколько. Я искусствовед. Недоученный, правда.

– Я тоже недоученный. Географ.

Я уважительно кивнул. Занятно, его послал полковник Берг или самому не сиделось в штабе? Совестливый, не может оставаться в стороне? Напросился и теперь пойдет вместе с нами? Есть же, однако, люди.

Поставленная перед нами задача выглядела довольно просто. Преодолеть проволочные заграждения перед расположением батальона, занять передовую линию русских окопов, овладеть разведанными огневыми точками и ждать дальнейших распоряжений. Всего ничего, если русские и в самом деле перебиты или ушли. А если нет? Война, она и в Крыму война. Зимой они не уходили, лезли из всех щелей, и я бы не сказал, что это доставляло нам большое удовольствие.

Я вновь поглядел на часы. Вот сейчас, еще десять минут… И тут-то по всему фронту – как гром среди ясного неба – ударила русская артиллерия. Мы и забыли, когда слышали ее последний раз. А теперь, в самый неподходящий момент, когда траншеи были забиты штурмовыми группами, когда нейтральная полоса кишела подбиравшимися к русским позициям саперами, она вдруг заработала всеми калибрами. И нам пришлось испытать примерно то же, что испытывали русские на протяжении нескольких суток.

Прикрываясь плащ-накидкой от сплошного потока земли и камней, я судорожно скорчился на дне. Долго ли это продолжится? Дыхание сперло, горячий воздух волнами проносился над головой, барабанные перепонки, казалось, вот-вот не выдержат и порвутся. А может, лучше сдохнуть прямо сейчас? Раз, и готово. По нас молотили из противотанковых пушек, минометов, гаубиц и еще Бог знает чего. Кажется, даже из жутких орудий «Максима Горького» (первого или второго?). Похоже, они догадались о нашем наступлении и теперь прилагали усилия, чтобы его сорвать. Такое мероприятие называется артиллерийская контрподготовка.

Хотя все, кто был рядом минуту назад, по-прежнему были здесь, я ощутил тоскливое одиночество. Чтобы преодолеть неприятное чувство, заставил себя приоткрыть глаза. Левинский был рядом, держался молодцом и даже подмигнул. А вот один из новеньких, прибывших со мной и Дидье из учебного лагеря, не выдержал и выскочил из окопа. «Куда!» – в отчаянии выкрикнул Штос, но было поздно – тот скрылся в сплошной стене поднятой разрывами породы.

Не знаю, как долго продолжалось это безумие, но я успел передумать о многом. Хотя о многом ли тут подумаешь? Перед глазами то и дело возникало одно и то же – извещение о том, что некий старший стрелок погиб на поле чести (разумеется, за вождя и отечество), скорбные физиономии господина Цольнера и его безутешной супруги, мордочка Клары. И Гизель, почему-то обнаженная и почему-то не со мной. Впрочем, как же ей быть со мной, когда пришло такое извещение?

Завыли «сталинские орга́ны». Только бы не по нас, только бы пронесло… Небо окрасилось в багровый цвет.

Русский обстрел окончился так же внезапно, как начался. Я машинально взглянул на часы – двадцать минут, не больше. Но до чего же мерзко.

– Похоже, они там живы, – шепнул подползший ко мне Дидье.

Я кивнул. Они живы. И их там много. Очень много. Странно только, что так недолго всё это длилось. Быть может, у них не хватает снарядов. Если так, то неплохо, совсем неплохо.

Стало понятно, что наш выход на авансцену истории будет несколько отсрочен. Часа так на два, если не больше. Заговорили немецкие пушки. Артиллеристы старались накрыть засеченные только что цели. Поначалу пальба была довольно редкой и нестройной, но постепенно нарастая, входила в четкий, привычный режим.

Некоторое время я по инерции поглядывал на часы. Потом перестал. По русским били всё новые батареи, и в какой-то момент я стал надеяться, что атака будет отложена еще хотя бы на сутки. Слишком очевидным представлялось, что русская оборона нуждается в дальнейшей обработке. В розовеющем небе на высоте пары тысяч метров проплыли десятки самолетов, и русский передний край окончательно превратился в бушующий пламенем океан. Я бы этого не увидел, если бы не Левинский. Он осторожно выглянул из траншеи. Последовав дурному примеру, мы как зачарованные уставились на бешеный вихрь, крутившийся неподалеку от нас. Ныряли назад, когда вдруг казалось, что нам угрожают осколки, и снова выглядывали – как там у них, не кончилось?

– Четыре тридцать, – сообщил появившийся рядом с нами Вегнер.

– Когда пойдем? – спросил его Левинский.

– Скоро, скоро.

Значит, всё-таки скоро. Я сжал ладонью шейку винтовки.

– Проверить патроны, – распоряжался, чтобы не сидеть без дела, Греф, – приготовить гранаты, следить за сигналами.

Появившиеся вчера после полудня облака обманули. Жара обещала быть невыносимой. Едва различимое в дыму и вихрящейся пыли солнце послало изувеченной земле первую порцию тепла, осветив красноватым светом долину Бельбека и гряды холмов по ее сторонам. Нашу и русскую – которой нам предстояло еще овладеть. Пока что русские холмы были едва различимы и казались недостижимыми – как солнце или, по меньшей мере, луна.

* * *

Огненная волна откатилась в глубь русских позиций. Взлетела красная ракета, раздался протяжный свист – и всё осталось позади. Очутившись вне окопа, я согнувшись побежал вперед, выискивая глазами место, где залягу и пропущу вторую цепь. Так ничего и не выбрал. Тяжело плюхнулся на землю, успел заметить, как залегают другие, ползком переместился влево. Пока бежал, собирался ползти направо, но в последний момент передумал – вдруг русский стрелок прочел мои мысли. Дурь, конечно, но чем черт не шутит.

Второе отделение пробежало мимо и залегло в десятке метров от нас. Раздался голос Грефа.

– Вперед.

Ноги бежали сами. Должно быть, со стороны мы смотрелись неплохо – аккуратные группки стремительно перемещаются, залегают, встают, чередуясь в простом и ясном порядке. Как на учениях. Но я никогда не видел этого со стороны. В том числе на учениях.

Пока обходилось без стрельбы. Быть может, они действительно выбиты или ушли? Мы займем первую линию без боя, закрепимся, и задача будет выполнена. Нам принесут обед, возможно выдадут шнапса, а там выяснится, что русские оставили также вторую линию и третью.

– Вперед.

Еще одна перебежка. Другая, третья. Начались проволочные заграждения, разбитые снарядами и порезанные саперами. Повсюду зияли воронки, местами горела трава. Где-то на правом фланге, за остатками кустарника прерывисто застучал пулемет. Эхом отозвалось слева. В грохоте продолжавшейся канонады расслышать треск пулеметов было почти невозможно. Но я расслышал.

– Вперед.

В сущности, мы были не первые. Перед нами прошли саперы. И приняли первый удар. А теперь вслед за ними устремились сотни и тысячи пехотинцев. Один из них в моем лице лежал у перебитого снарядом кола с свисавшим обрывком колючей проволоки, ожидая, почти с нетерпением, новой команды.

– Пошли, ребята, пошли.

В непрерывный орудийный гул вплелись еле слышные звуки ближнего боя. Хлопки гранат, стрекотание пулеметов. Возникавшие в секунды относительной тишины автоматные трели и выстрелы из винтовок. Стало быть, у четвертой роты началось. Доносился шум моторов – слева пошли штурмовые орудия.

Я почти ничего не чувствовал, даже страха. Он прошел, остался где-то там, в узком постылом окопе, казавшемся теперь надежным и безопасным местом. Покинутым навсегда. Но возвращаться туда не хотелось.

– Вперед, – прошипел Греф, и мы, вертя задами, поспешно стали вползать в проход между оборванных саперами спиралей Бруно. А вот и оно – цвиркнуло несколько раз подряд. Небольшие кусочки металла, калибром семь целых шестьдесят две сотых миллиметра. Неужто заметили или бьют наугад? Или даже не в нас, а в саперов?

Если вернуться к ощущениям, то было еще всегдашнее опасение чего-то недослышать, недопонять, не сделать и, главное, остаться одному.

– Цольнер, ты как?

– Порядок.

Нас накрыло при следующей перебежке. Я не увидел, кто упал, кто цел, кто ранен, просто повалился на землю и стал выжидать. Теперь однозначно стреляли по нас. По фронту работало два пулемета, справа колошматила пушка, одна за другой просвистели мины.

– Вот ведь уроды! – выругался Браун и, приладив поудобнее пулемет, выпустил длинную очередь. Ответом был снаряд, шлепнувшийся метрах в пяти от него. Браун со своим вторым номером поспешно скатился в темневшую рядом большую воронку. Туда же прыгнул Дидье. Мне захотелось к ним, но было слишком далеко.

Русский передний край взорвался бешеной стрельбой. Плотным огнем нас прижали к земле. В поисках укрытия я прополз мимо свернувшегося в позе эмбриона сапера (край погона с черной окантовкой был виден издалека). Первая встреченная мною жертва второго севастопольского штурма, да упокоит Господь ее душу.

– Продолжаем движение.

Кажется, это был Вегнер, Греф бы сказал иначе. Быть может, Левинский? Голоса я не узнал. Штурмовое орудие слева ударило по русскому пулемету и, похоже, его погасило. Нет, заработал опять.

Я утратил ощущение времени, а посмотреть на часы не решался. Медленно полз вперед, пережидая всякий раз, когда пальба усиливалась. Снова увидел наших – Дидье, Брауна, ротного.

– Как дела, Цольнер?

– Нормально, господин лейтенант.

Чуть позже от проползшего к нам корректировщика минометного взвода мы узнали – на левом фланге наметился вроде успех. Самоходкам удалось подавить русский дот, пехота сумела ворваться в окопы. Правда, ее моментально выбили, но атака возобновилась. Потери немалые – оттого что поперлись густыми цепями, полагая, что русские не успеют очухаться после обстрела. А они, подлецы, очухались гораздо раньше, чем думалось. (Не приходилось сомневаться, что третьей роте здорово повезло с командиром. Повел наступление строго по наставлению, без всяких ненужных импровизаций.)

К Вегнеру подобрался Греф с командиром первого взвода. Они о чем-то посовещались. Нам передали приказ – будьте готовыми к броску. Минут через десять в русскую сторону ударили минометы.

– Вперед!

Мы вскочили – и с ходу напоролись на кинжальный огонь. Практически в упор. Падая, я услышал чей-то щенячий взвизг. Дерьмо.

Мы тоже принялись палить – из пулемета и винтовок. Взводные и отделенные лупили из автоматов. Я бил почти не целясь, на вспышки, целиться было не во что. Передергивая затвор, распластывался по земле, вскидывал голову и бил. Справа, пригнувшись, перебегали фигуры в немецких касках.

– Вперед!

Теперь побежали мы, другие нас прикрывали. Довольно эффективно – выстрелы русских сделались крайне редкими. Впереди громыхнули гранаты, похоже, наши, уже в окопе. Я на бегу выстрелил в возникший над бруствером силуэт. Он исчез, но вряд ли из-за меня. Снова ударили минометы.

* * *

В конечном счете атака захлебнулась. Вместо решительного броска вышла разведка боем. Через пару часов нам дали приказ на отход, и вновь началась обработка русских позиций снарядами и авиабомбами. Нашу роту, по предусмотрительности Вегнера почти не понесшую потерь (впрочем, убитый и четверо раненых тоже имеют цену), перебросили на «обещающий успех» соседний участок, поручив штурмовать занятый русскими матросами пригорок. Овладение им позволило бы разрезать русские боевые порядки. Предварительно дали перекусить.

Там было ничуть не лучше. Мы взбирались ползком по пологому склону. Кое-где средь кустарника возникали короткие вспышки, иногда раздавался треск и вокруг начинали шлепаться русские пули.

Метрах в тридцати от каменной глыбы, торчавшей из ската, наше движение надолго остановилось. Сверху строчил пулемет и летели гранаты. Они взрывались у нас под носом, обдавая жаром и осыпая комьями земли – бывшими ерундой по сравнению с осколками, проносившимися со свистом прямо над головой.

Слева пыхтели саперы с трехметровыми подрывными зарядами. Справа я увидел Левинского, необычайно сосредоточенного, с пистолетом в левой и гранатой в правой руке. В глазах застыла твердая решимость добраться до окопа и закинуть в него эту штуку на рукоятке. Заметив мой взгляд, он шевельнул бровями. Я ответил гримасой взаимопонимания.

Взрыв мины за спиной показался совсем не громким. Я съежился, пережидая, а когда обернулся, Левинского не увидел. Вероятно, его отбросило куда-то в сторону, если вообще не разорвало на части, такое бывает тоже. Зубы сжались сами собой.

Среди непрерывного гула прозвучало еще три хлопка. Нас засекли – или швыряли по площадям, справедливо считая, что тут ползают толпы немцев?

– Хватит думать. Пошел, пошел!

Это был Греф. Тяжело дыша, взводный быстро перебирал локтями, зыркая глазами направо и налево. Стало спокойнее, и я последовал за ним. Боковым зрением заметил Дидье. Бледное лицо светилось охотничьим азартом – тем, который овладевает порой несмотря ни на что. Он толкал перед собою винтовку, в одной ладони сжимая лопатку, стискивая гранату другой. Совсем как недавно Левинский.

После очередной серии мелких разрывов (пронесло и на этот раз) я увидел перед собой закопченную рожу взводного. Показав движением головы на воронку, зиявшую справа от нашего курса, он знаками показал: «Собираемся там». Я кивнул и пополз в ту сторону.

В воронке нас оказалось четверо. Я спросил у Дидье, как его самочувствие, и сообщил о Левинском. Греф подтвердил: «Разнесло в чертям собачьим. Рука мне прямо перед рылом шлепнулась. С золотым обручальным колечком».

– Судьба, – ответил Хайнц.

– При чем тут судьба? – не согласился Греф. – Просто невезение. Случай.

Диспут о дефиниции понятий «судьба», «рок», «везение» и «случай», по счастью, не состоялся. Бедный Левинский. Что скажут при случае обо мне? Да пошли вы в жопу, все.

Я уселся на развороченной железом земле и откинулся спиной на покатую стенку.

– Хорошо устроился, – проворчал насмешливо Греф, заботливо обтирая припасенной ветошью автомат.

– Рекомендую, – отозвался я, занявшись своей винтовкой.

* * *

Мы просидели в воронке несколько часов, с тревогой вслушиваясь в звуки вокруг и изредка получая информацию о состоянии взвода и роты. Переждали третью в течение дня артобработку русской обороны (не без оснований опасаясь, как бы в нас не залепила родная артиллерия). Затем были брошены дымовые шашки и саперы сумели, подтащив свои заряды, подорвать мешавшую нам скалу. Она тяжко обрушилась в пыльных клубах – и мы, швырнув перед собою гранаты, рывком преодолели последние метры, запрыгнув наверху в полузасыпанный окопчик. Там действительно валялся пулемет, но, похоже, его накрыло еще во время артобстрела – настолько он был покорежен. От пулеметчиков вообще ничего не осталось. Пошарив по дну окопа, Дидье подобрал черную бескозырку с золотыми буквами на околыше. «Что написано, Курт?» – «Commune de Paris», – механически перевел я с русского на французский. «Что за фигня? При чем тут Париж?» – поморщился оказавшийся рядом Главачек. Богемец считал себя специалистом по славянским языкам и теперь, усомнившись в моей способности понимать кириллический шрифт, был этим явно доволен. Чем бы дитя ни тешилось…

Не успели мы обосноваться на пригорке, как нас стремительно контратаковали русские. Они бежали почти в полный рост, с разверстыми в бешеном крике ртами. Целой ротой, не меньше, ломая кустарник, с винтовками наперевес. В однотипных военных рубахах, перепоясанных ремнями и выгоревших добела. На некоторых были матросские бескозырки вроде той, что подобрал Дидье. Искрами вспыхивали кончики страшных штыков – ножевых вроде наших и чисто русских, похожих на иглы. Поразительно, сколько порой успеваешь увидеть за пару секунд.

«Что, азиаты, вконец озверели?» – яростно крикнул Браун и, тоже разинув пасть, открыл пулеметный огонь. Мы стали бешено стрелять из винтовок. Главачек, не успевший залечь, прямо с колена бил короткими очередями из русского автомата. Они падали один за другим, вскидывая руки, издавая вопли, хватаясь за животы, вертясь на месте волчком. «Вперед, товарищи, вперед!» – полуобернувшись назад, кричал человек в фуражке – не матросской бескозырке, а обычной армейской с малиновым околышем. Его перерезало пополам, и он повалился в трех десятках шагов от нас, взмахнув напоследок рукой со звездою на рукаве. «Получай, получай, суки!» – как безумный вскрикивал Браун. Я тоже что-то кричал, азарт охватил и меня.

Над головами просвистели наши мины, и в смешавшейся толпе атакующих взметнулись фонтаны камней. Русские схлынули и укрылись в траншее. В пространстве между окопами остались мертвые и тяжелораненые. В ушах звенел надрывный крик. Однако когда, разгоряченные удачей, мы кинулись русским вслед, сходная участь постигла и нас. Повалилось не менее десяти человек, тоже вопя, тоже вертясь и тоже за что-то хватаясь.

Я больно ударился при падении о камень, отполз чуть в сторону и изготовился к стрельбе. Браун остался без помощника – Хюбнер получил ранение в пах и, кажется, умирал. Дидье и Каплинг заволокли его обратно в траншею, Штос пытался ему помочь, но только измазался кровью, залившей Хюбнеру брюки. В тылу урчали моторами штурмовые орудия и бронемашины. В разрывах дымных туч, опять затянувших небо, ровным строем проходили бомбардировщики.

Ясность / День первый

Капитан-лейтенант Сергеев

7 июня 1942 года, воскресенье, двести двадцатый день обороны Севастополя

До чего же все относительно… Когда через час после нашего налета немецкая артподготовка достигла полной силы, вчерашний и позавчерашний обстрелы показались детскими штучками – а ведь они ими вовсе не были. Сразу же перебило связь, пришлось посылать Сычева к Бергману. Не успел вернуться Сычев, приполз человек с НП батареи – как вы тут, хлопцы? Порядок, порядок, ждем. По небу плыли самолеты.

Великая вещь определенность. Вчерашний «язык» в штадиве показал – приказ отдан, батальоны и техника выдвигаются на передний край, в три часа пополуночи двинут. Похоже, своим артналетом мы им сильно подпортили музыку – уже шестой час утра, а они не решаются высунуть носа, пытаются нас уничтожить снарядами и бомбами. Давайте, валяйте, ублюдки.

Они и валяли. От серии сброшенных «Юнкерсом» бомб досталось взводу Априамашвили, убито шесть человек, разбито орудие. Были потери у бронебойщиков. Попало и по моим – Лукьяненко сообщил о двух убитых и четверых раненых. Если так пойдет дальше… скорее б уже, черт возьми. Я напряженно поглядывал на часы и тщетно пытался разглядеть хоть что-то со своего КП. Стереотруба, полезный подарок хозяйственного Бергмана, не помогала. То и дело приходилось прикрывать ладонями уши – запасных у меня не имелось. Вернулся Сычев, и мы, пригибаясь под осколками, побежали к Лукьяненко. Тот из подкопа, в котором сидел в обнимку с «дегтяревым», проорал, что новых потерь нет и что пусть только, сволочи, сунутся. Вредный он был мужик, но военное дело знал.

Штурм начался как-то без перерыва. Еще продолжали грохотать орудия, перенося огонь всё на большую глубину, а уже затарахтели пулеметы, забухали винтовочные выстрелы. Личный состав стремительно кинулся по местам. Отдав Лукьяненко последние распоряжения и узнав от некрасовского посыльного, как дела у третьего взвода, я поспешил к Старовольскому. Там я был нужнее.

Его ребята держались на удивление хорошо. Не всякому доведется пережить подобное в первый же настоящий бой. А ведь были еще предыдущие пять дней. Только что улетели «мессеры», полив напоследок траншею из пулеметов (по счастью, обошлось без потерь), и взвод стремительно разместился за бруствером. Мне сразу же попался на глаза тот паренек, первый по списку, Аверин. Бледный, таращил глаза в пространство, искал врага, рука под ложем винтовки чуть-чуть дрожала.

– Привет, политбоец.

Полуоглохший и черный, как негр, он выкрикнул, даже не обернувшись:

– Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант.

– Не высовывайся так сильно.

– Ага.

Невдалеке, через несколько человек, удобно пристроился Мишка Шевченко, в надетой по случаю бескозырке. Тоже слегка почерневший, он закусил губу и нежно, как любимую девушку, сжимал свою немецкую бандуру (штатный «дегтярь» примостился у ног, дожидаясь, когда закончатся немецкие патроны). С шеи свисала запасная лента, еще две были переброшены через плечи у второго номера, недавно прибывшего мужичка, кажется, из-под Полтавы. Из хода сообщения вынырнул Зильбер, тоже в бескозырке и тоже с немецкой лентой. Козырнул мне и крикнул Мишке:

– Хватай, еще одну достали.

Кричали тут все. И рожами были вполне себе арапы. Интересно, я тоже орал? Сам себя я, понятно, не слышал, но если что – удивляться не приходилось. Лютый обстрел второй линии не прекращался, а небо чернело от самолетов.

– Привет, Санек, – сказал я, пробираясь мимо Ковзуна (еще одна бескозырка). Кивнул Молдовану, еще троим, которых не помнил по именам. Мимоходом подумал о Костике – как он там, доехал? Увидел студента, которому перепадало от Зильбера. Ничего, когда выдержит бой, старшина поумерит свой пыл. А не умерит, то студент при случае сумеет дать отпор. В рамках устава внутренней службы.

Хотя выглядел он, прямо скажем, не боевито. Я похлопал его по плечу. Заодно и другого стрелка, по фамилии Пимокаткин, со смертельно испуганными глазами. Не пугаться ему было трудно – позади стеною стояла земля, над головой висели бомбардировщики, а выстрелы в дымной мгле приближались всё ближе и ближе. И между ними находился он, и этот день, быть может, был последним его днем на земле. Тут и в штаны с непривычки наложишь.

– Слушай, парень, что такое «пимокатка»? – быстро спросил я его, кося левым глазом в пыльное облако перед фронтом.

– А? – вздрогнул он и уперся в меня побелевшими глазами.

– «Пимокатка» что такое, спрашиваю.

– А-а, – он не сразу пришел в себя, но все же пришел. – А это… баба, которая пимы катает. А если мужик… то, значит, пимокат.

Я с удовлетворением заметил – у соседа-студента по лицу промелькнуло подобие улыбки. Не так уж тут всё было безнадежно.

Над ухом проорали:

– Филологией решили заняться, товарищ капитан-лейтенант?

Старовольский все время забывал, что мы с ним на «ты». Или просто постарался, чтобы все услышали и знали – наш ротный, капитан-лейтенант Сергеев здесь. Если так, то поступил он правильно.

– А чем еще комроты заняться на досуге? – ответил я и снова повернулся к Пимокаткину, продолжая косить левым глазом туда же, куда и прежде. – А что такое «пимы», товарищ красноармеец?

Тот посмотрел на меня удивленно (но не испуганно, налицо был результат профилактической работы). Пожал плечами.

– Пимы, товарищ капитан-лейтенант, они и есть пимы.

– Пимы – это валенки, – подал вдруг голос студент. С волнением, но и с чем-то еще. Неясным, едва уловимым, но всё же… Раздражением, что ли? Как будто я своей болтовней отвлек его от очень важных мыслей. Я вспомнил фамилию – Пинский, математик, кажется. Занесло же его в пехоту. Надо порекомендовать его Бергману, артиллерии нужны такие, умеющие быстро считать.

– Понятно, – ответил я и двинулся дальше уже со Старовольским. Он тоже держался неплохо. Во всяком случае, был спокоен. Обходя вместе со мною изготовившихся бойцов, продолжал осипшим голосом отдавать распоряжения, вероятно не в первый раз.

– Без приказа огня не открывать. Бьем залпом по команде отделенного. Дальше по обстановке. Целиться не забываем.

Я мысленно усмехнулся – стратегия. Команду отделенным даст он сам, не зря поставил их неподалеку друг от друга, на правом и левом фланге первого и второго отделений. Третье, если не услышит приказа, просто выстрелит вдогонку. Но приказ среди этого грохота будет услышать непросто.

– Ты это по какому уставу действуешь? – спросил я его, остановившись у поста наблюдения.

Он пожал плечами и ответил, стараясь перекричать серию дальних разрывов сброшенных с «Хейнкелей» бомб:

– Отец рассказывал, он так командовал полуротой.

– На империалистической?

Странно, я даже не подумал о гражданской. Но в РККА полурот вроде не было. Чертовы «Хейнкели» снова бросили бомбы и, похоже, попали по Бергману.

– Угу. Говорил, что с новобранцами лучше так, да и вообще. Двойной психологический эффект – и для нас, и для неприятеля.

Вторую линию обороны потряс могучий залп из тяжелых немецких орудий. Молчать не хотелось, и я продолжил разговор.

– А на каком он был фронте?

– На Юго-Западном.

– С австрийцами?

– С германцами тоже. После Горлицы. Он под ней как раз и оказался в пятнадцатом.

Залп громыхал за залпом. Второй приходилось худо, как незадолго до этого нам. Стайка «Юнкерсов» в небе изготовилась к атаке.

– В каком чине?

– Прапорщик, как водится. Так и оставался на Юго-Западном до самого конца. В пехоте. Но по специальности инженер.

Старовольский был сегодня на удивление разговорчив. Однако я не стал расспрашивать про дальнейший путь прапорщика Старовольского. Скорее всего, он привел его в Красную Армию. Иначе бы… хотя… Короче, не стал расспрашивать, и всё.

Зато я успел подумать про Ленку и Володьку. Выходит, что в Новосибирской области, куда их эвакуировали, они зимой носили не валенки, а пимы. Или так не по всей Новосибирской области говорят, а только в отдельных местах? Область огромная, целая Франция. Господи, как они там? Ленка писала, что работает на заводе, Володька пошел в первый класс – судя по письмам, полная идиллия. У меня, судя по письмам, тоже. Про пимы надо будет спросить, когда снова удастся списаться.

– Идут, – услышал я чей-то голос и резко прильнул к стене, пялясь до рези в глазах в пыльное облако перед траншеей. Где же они, ну где? Или кому-то почудилось, или кто-то был больно зрячий. Но похоже, действительно зрячий – вот они, нарисовались. Мелькнуло что-то серое – вон там, вон там и еще там, упало, поднялось, исчезло. И в мареве замелькали вспышки.

Просвистело над головой, ударило в тыльный бруствер. Ойкнул и откинулся на заднюю стенку паренек в трех шагах от меня. Пилотка, сверкнув алой звездочкой, упала на дно окопа. Как звали его, комроты? А вот и ответ – голосом Молдована:

– Что с тобой, Воробьев? Живой?

– Ага… Только больно очень… А-а…

И стих – как затихают умершие. Первый. Даже ни разу не выстрелил. Я чертыхнулся, уложил ППШ на бруствер и тщательно прицелился в подозрительный бугорок у колышка со свисавшей оборванной проволокой. Взрывов сзади я больше не слышал, мой слух и зрение полностью были здесь.

Я угадал, а как же не угадать на знакомой до боли местности. Бугорок подскочил, подскочили другие – и понеслись на меня под прикрытием трех пулеметов. Их было больше – конечно, больше, – но я успел заметить три.

– Огонь! – свирепо рявкнул Старовольский. «Огонь!» – прозвучало следом. Десятки винтовок хлестнули воловьим бичом. Заработал «МГ» Шевченко. Мой немец поскользнулся, попытался схватиться руками за воздух и навсегда пропал из поля зрения. Я повел ствол влево и выпустил очередь по другому невнятному бугорку. Похоже, зря, не достал. Или там давно уже был труп.

Немцы швырнули дымовые шашки, и через несколько секунд мы оказались без глаз. Медлить было нельзя. «Не стрелять!» – проорал Старовольский. Бить из винтовок наугад было рискованно, фрицы того теперь только и ждали. Один Шевченко бешено водил пулеметом, клал пули как можно ниже. Второй номер схватил «дегтярева» и держал его на изготовку. Мерзкая минута, нечего сказать. Гранатами надо, гранатами, пока нас самих тут не забросали.

– Подготовить гранаты! – выкрикнул Старовольский.

– Аверин и Мухин – гранатой огонь! – скомандовал Мишка.

– Бухарцев и Езеров – гранатой огонь! – донеслось с другого фланга.

– Черных, Исмаилов…

Красноармеец Аверин (Мухин в дыму был не виден) бросил грамотно, по хорошей траектории, сноровисто укрылся. Я переждал осколки, выглянул краем глаза и поспешно присел опять – бойцы швырнули вторую партию «лимонок». Результат был вполне приемлем. Дым от шашки порвало в клочья, и наметанный глаз мог теперь угадать неясное движение перед фронтом. Что приятно – не в нашу, а в обратную сторону. Шевченко выпустил вдогонку немцам очередь и довольно ощерился.

– С почином, товарищ капитан-лейтенант.

Я не остался в долгу.

– Товарищи бойцы, благодарю за службу… Всех… Молодцы… Так держать… Чтоб ни одна немецкая…

Честно говоря, когда я ставил взвод Старовольского в свою самую первую линию, а взвод Лукьяненко оставил в резерве, у меня все ж имелись сомнения, больно много было у Старовольского молодых и толком еще не обстрелянных. Но с другой стороны, логичнее было поставить вперед именно их, чтобы опытный Лукьяненко в случае чего сумел бы прийти на помощь. Хотя черт его знает, что в подобных случаях логичнее. Главное, я не ошибся, ребята не подвели. Но день пока что только начинался.

Я обернулся на звуки грязной ругани. Ругался старшина второй статьи. Размахивая наганом, стоял у щели и кого-то беспощадно костерил. Я подобрался поближе и увидел двоих знакомцев – Пинского и Пимокаткина. Оба забились в подкоп и сидели там, как испуганные щенки. Мне сделалось неприятно. Такое случается не так уж редко, не с одним, так с другим, но всегда страшно хочется, чтоб обошлось.

Зильбер был особенно возмущен своим подопечным.

– Ты что же, Пинский, курва сраная, мине тут нацию позоришь? Кто тебе дал команду ховаться? Во, видали, товарищ капитан-лейтенант?

Я махнул рукой.

– Оставь ты их, Шевченко разберется. Продрищутся и успокоятся, самим стыдно станет.

Подбежавший Мишка показал обоим кулак.

– Быстро наружу, воины хреновы. Пинский, ты-то как там оказался?

«Непедагогично, – подумал я машинально, – Пимокаткин решит, что на него не рассчитывают».

Шевченко как-то странно на меня посмотрел.

– Вы ранены? У вас весь лоб в крови.

– У тебя тоже, – ответил я. – И у Левки.

Старшина вытер кровь со щеки, удивленно хмыкнул. Лица повернувшихся к нам Аверина и Молдована тоже краснели подтеками. Должно быть, от мелких камешков и металлических частиц, которые мы перестали замечать. А двое героев были целехоньки. «Целки», – зло сформулировал Зильбер. Правда, один, как бы сказать помягче, только что пережил острый приступ морской болезни.

Герои стояли, страшась поднять глаза. Когда «Юнкерсы», воя, стали рушиться на вторую линию, оба невольно присели. Впрочем, не только они. Я видел, как сжался Аверин, да и сам бы охотно забился в щель.

– Хоть оружия не бросили, – отыскал положительный факт Михаил. – Живо по местам!

По местам пришлось кинуться всем. Немцы полезли опять. Под плотнейшим огневым прикрытием, стремительными перебежками. Снова кто-то пронзительно вскрикнул. Я мельком успел заметить, как Пинский и Пимокаткин, сжавшись, сидели на дне. Великая сила страх. Я и сам уже почти не стрелял, то и дело пригибаясь и прячась от пуль. Лишь Шевченко бил короткими очередями, уже из «ДП» – в немецкой штуковине окончились патроны. Мишкино место оказалось вне зоны пулеметного обстрела, и он мог позволить себе не прятаться. Другим приходилось хуже, нужно было ждать, когда немцы приблизятся вплотную. Дело грозило дойти до рукопашной – и я испытал невероятное облегчение, когда среди наступающих вдруг взметнулись фонтаны земли вперемешку с огнем. Три, еще три, еще. Их оказалось достаточно. Бергман, перенеся огонь, поставил перед нами заграждение. Только почему три, не понял я. Но тут же вспомнил – разбито орудие у Априамашвили.

Выбравшийся из хода сообщения Сычев взглянул на меня с укором. Я согласно кивнул, потому что действительно засиделся во взводе, забыв о прочих своих обязанностях. По-скорому простившись со Старовольским и Зильбером, побежал на ротный КП. Немец утюжил вторую линию из тяжелых гаубиц и мортир.

* * *

День и в самом деле только начинался. И был он невыносимо длинным, быть может, самым длинным в моей жизни. Немцы упорно атаковали, и держать их на расстоянии становилось трудней и трудней. Связные от Лукьяненко спрашивали: как дела, не пора ли? Но первый и третий стояли.

На правом фланге, по удобному, сравнительно плоскому месту, пытались прорваться немецкие самоходки, отсечь нас от соседа справа, которому тоже приходилось несладко. Отделение ПТР сумело одну подбить, но две другие, отойдя на безопасное расстояние, принялись осыпать бронебойщиков снарядами. Еще одну прикончил взвод сорокапяток, но вторая самоходка, укрывшись за первой, продолжала стрелять, теперь уже во фланг Старовольскому. Третью атаку он еле отразил, фрицы падали прямо у бруствера, еще бы немного, и немцы ворвались в траншею (я вновь пожалел, что поставил вперед молодняк).

Старовольский доложил о потерях. Убито четверо, ранено семеро, трое из них тяжело. Еще хуже было у Некрасова. Прибывший от него Сычев доложил о пятерых убитых и десяти раненых.

Немцы снова пошли вперед. Перебегали по отделенно, в сопровождении пулеметов, часть которых наугад хлестала с невидимых за дымом транспортеров. Чем-то им нравился наш участок, лезли как мухи на мед. Старовольский отчаянно отстреливался. Хорошо, что у большинства бойцов имелись самозарядки, позволявшие вести непрерывный огонь. Я видел, как немцы валились на землю, скорее всего залегали, но главное – не продвигались.

* * *

Сколько же это продлится? Мы пережили новый артобстрел и новую свирепую бомбежку. После нее я на время оглох. Снова были потери, особенно у противотанкистов. Потом, под прикрытием самоходок, немцы полезли опять. Старовольский и Некрасов держались из последних сил. Я видел с КП, как в небо взлетала земля. Иногда, когда рассеивался дым, мог даже разглядеть серую массу приземистой самоходки, нахально подъехавшей чуть ли не к самым окопам. За нею перемещалась пехота. Методично, неторопливо, без утреннего задора. «Что творят, что творят», – вертел головой Сычев, следя за взлетавшими над окопами фонтанами земли. Я подсчитывал в уме, сколько, кого и чего у меня оставалось.

«Что там бронебойщики? Почему молчат?» – заорал по телефону Бергман, когда удалось восстановить перебитую в очередной раз связь. Орал, потому что боялся – подавлены. А они и были подавлены. Честно исполнив свой долг – две самоходки, я знал, дымились на правом фланге. Рядом полыхал бензиновым факелом танк, новый советский «Т-70», с намалеванными на бортах крестами, вероятно керченский трофей. Отсвет пламени пробивался даже сквозь плотный дым. Однако еще оставались сорокапятки, неужели их и подавили? Недолго же мы продержались, недолго.

Но противотанковые пушки заговорили снова. Артиллеристы доложили: еще одна самоходка подбита, другая, получив повреждение, спешно отходит – и пехота уходит следом. И сразу же над нашими огневыми позициями взметнулся огненный вихрь – немцы ударили по ним сразу из нескольких пушек.

Спустя полчаса, в который раз за день, нагрянули «Юнкерсы». В дыму их не было видно, лишь слышно протяжный вой, плющивший всё вокруг, когда они срывались в пике и бешено валились нам на головы. Рев двигателей и сирен с тупой предсказуемостью сменялся свистом бомб. Земляной пол КП ходуном ходил под нашими распластанными по нему телами, и в тот момент не думалось ни о чем. Ни о жизни, ни о смерти, ни о живых, ни о мертвых. Но думать было надо. И только «Юнкерсы» улетели, сознание возвратилось.

– Прогуляться до ребят? – тяжко дыша, предложил Сычев, когда мы снова обнаружили, что отсутствует связь с первым и третьим взводами.

– Валяй. Осторожнее только, – как добрая мама напутствовал я его. И потом с полминуты следил, как маленькая фигурка, где пригибаясь, где ползком по-шустрому пробирается в сторону боя. Но связь перебило не только с пехотой, перебило ее и с Бергманом. Корректировщик, молодой сержантик с торчавшим из-под пилотки вихром, в ярости стискивал кулаки и грубо высказывался о противниках радиосвязи. Я его не одергивал – их бы на место этого парня. Бергман опять ослеп. Стукнув себя по колену, корректировщик побежал под осколки искать повреждение. Я послал с ним еще одного человека. Для верности, мало ли что.

– На первый опять самоходки пошли, – выкрикнул вернувшийся Сычев.

Я притиснул бинокль к глазам. Точно. Самих не видать, но вспышки орудий прослеживаются отчетливо и совсем близко к нам. Стоят и стреляют, вконец обнаглев. Еще немного, и у меня там всех поубивают. «Четырнадцать человек осталось, – сообщил Сычев, – восемь убитых, остальные поранены, много тяжелых, вынесли только двух». Я не стал спрашивать, как там Шевченко, Зильбер или Ковзун. Узнать хотелось, но проявлять особое внимание к «своим» было бы с моей стороны нечестно.

– Что Старовольский?

– Целый. Держится. Огня только просит, огня.

– Будет ему огонь, – сказал я, надеясь на корректировщика. А чтобы наверняка, добавил: – Дуй к Бергману, пусть лупит по старым координатам.

– Есть.

Самоходки продолжали свое поганое дело. Над стрелковым окопом, не оседая, клубилась пыль, в мою сторону тянулся черный дым, и я буквально шкурой ощущал, каково там приходится ребятам. Несколько снарядов было пущено в мою сторону, легли дугою вокруг КП. Почуяли – или шарахнули наобум? Далась же им наша рота – самоходки, танк, транспортеры, авиация. И у соседей не приведи господь что происходит. Главный удар в полосе нашей дивизии? Лестно, конечно, но я не настолько тщеславен.

– Лактионов!

– Я!

– Живо к Лукьяненко, пусть готовится к контратаке. Скоро, скажи, пойдем. Сигнал – зеленая ракета.

В необходимости контратаки сомневаться не приходилось. Немцы упорно наседали, и если Бергман отгонит самоходки, не факт, что пехота отступит следом, она подошла слишком близко и скорее бросится не назад, а вперед, в окопы. А значит, бой начнется прямо там – матерых немцев с пацанами Старовольского. Если же самоходки не отойдут – тогда тем более немцы перешагнут траншеи, и их придется отбивать теми силами, что остались. Кроме того, фрицы могли прорваться через позиции бронебойщиков, остатки которых, лишившись своих ПТР, пока еще бьются, но хватит их ненадолго. Впрочем, там немцев дожидался сюрприз – дзот с «максимом» из пулеметного взвода. Другой мой «максим» прикрывал левый фланг и давно уже поддерживал Некрасова огнем.

Самоходки по-прежнему долбили Старовольского. Отсекая пехоту, стучал «дегтярев». Один-единственный на взвод, а с утра было три, не считая «МГ». Шевченко?

Химическим отсветом брызнуло пламя – бутылка с горючей смесью. Вторая, третья, четвертая… Кажется, что-то у немцев зажглось. Самоходка? У фрицев она называется «Штуг» – «штурмгешютц» или что-то такое. Автоматный и винтовочный огонь с немецкой стороны не прекращался, почти неслышный, но приметный отсюда по вспышкам. Словно комар запищал телефон.

– Первый взвод, товарищ капитан-лейтенант! – выкрикнул телефонист, счастливый, что поползшим по связи катушечникам удалось восстановить нашу линию.

Я схватился за трубку.

– Алешка, ты? Что там? Самоходку сожгли?

– Нормально. Горит сучка. Огня давайте, сейчас полезут. У меня два пулемета осталось.

Все-таки два, не один. Берегут, стало быть, патроны.

– Продержись еще немного, надо.

– Держусь, но у меня раненые, немцы молотят, высунуться нельзя.

– Поможем. Держись. Будет огонь, контратака будет. Я со вторым пойду, с Лукой. Будь готов, главное, поддержи.

– Хорошо, поддержим. Привет от Зильбера и Мишки.

Выходит, оба были живы. Старовольский кинул трубку. Я лихорадочно ткнулся в бинокль.

Над участками обеих стрелковых взводов сделалось чуть светлее. Самоходки, пытаясь разделаться с левым «максимом», лупили в ту сторону, зато на участке первого резко усилился ружейно-пулеметный огонь. Пошла их пехота, почувствовал я. И крикнул:

– Зеленую! Быстро!

Вбив в автомат свежий диск, выскочил из блиндажа. Ракета медленно таяла в вышине.

* * *

Контратака прошла успешно. Немцы как раз подобрались вплотную, когда появились мы. Три отделения стрелков, четыре ручника. (Здоровый как бык Лукьяненко, даже став командиром взвода, не расставался в бою с «дегтярем». Оружия куркуль накопил на зависть всем.)

Буквально за пару секунд до нашего броска Бергман нанес огневой удар. Как я и просил, по старым координатам. Самоходки исчезли в дыму, а пехота – я вновь угадал – метнулась вперед, на нас. И сразу получила по зубам.

– Ну давай, сучары! – орал Лукьяненко, поливая немцев из пулемета. Другие тоже орали, что-то вопил и я. Отогнав немчуру от Старовольского, мы кинулись на выручку Некрасову, зайдя во фланг атаковавшим гансам. Четыре пулемета сделали дело и тут. Немцы бросились врассыпную за отошедшими самоходками – и аккурат попали под новые снаряды Бергмана.

Не успели мы отдышаться в окопах первого и третьего, как немцы попытались проскочить на правом фланге. Там, чуть правее моего КП, отстреливаясь из винтовок и залегая в воронках, медленно отступали остатки отделения ПТР. Кинувшиеся через окопы немцы вот-вот должны были их смести – но пробежали совсем немного, напоровшись на молчавший до сих пор станкач в моем правом дзоте. Огонь был открыт неожиданно, пулеметчик Генка всегда отличался меткостью, и можно было не сомневаться – не менее половины упавших были убиты и ранены. Когда я пробрался туда, бронебойщики залегли рядом с дзотом и продолжали перестрелку, посылая пули в направлении оставленных окопов. Оттуда бил немецкий пулемет. Неуверенно, почти вслепую – пули уходили вверх.

Подтянулось четверо противотанкистов. Раненный в голову сержант, размазывая копоть по лицу, ткнул пальцем в большую брезентовую сумку:

– Прицелы, панорамы здесь…

Я кивнул, но он уже потерял сознание. Младший лейтенант Исак Быковский, комвзвода сорокапяток, был убит три часа назад. Целясь в тот самый «Т-70». Немец выстрелил первым – и был подбит из другого орудия.

Минут так двадцать после атаки немцы нам не мешали, и мы успели перетащить всех раненых в свой относительный тыл. Некоторых я сразу же отправил дальше, к Волошиной, выделив для работы людей из управления и из остатков бронебойного взвода. Хорошо бы было отправить всех, но остаться совсем без бойцов я не мог. Взвод Лукьяненко занял место между третьим и первым. Из полка прислали отделение бронебойщиков. Своих резервов у меня больше не было.

* * *

Передышка была недолгой. Все шло по ставшему привычным кругу. Интенсивный артобстрел, интенсивная бомбежка. Будь я немцем, я бы ценил такое командование. Оно не жалело боеприпасов и всемерно старалось, прежде чем пускать пехоту в бой, подавить огнем возможное сопротивление. Но я был не немцем, и они подавляли меня. Чем дальше, тем всё более успешно. Окопы превращались в неясного назначения ямы, один блиндаж был разрушен, другой наполовину засыпан.

Подобной артподготовки и обработки с воздуха я прежде не мог и представить. Однако был на удивление спокоен. Мы продержались уже два цикла. Можно было сказать, всё развивается по плану. Взвод Старовольского потерял убитыми восемь, Некрасов потерял шестерых. И еще двадцать с лишним раненых. Но потери ведь тоже планируют. И еще планируют пополнение. Если оно придет, мы сумеем отбиться и завтра.

* * *

Не верилось – неужели наступит вечер? Сколько времени это тянется? Десять часов, двенадцать? Рота, в полуразрушенных блиндажах и полузасыпанных подкопах, пережидала очередной артобстрел и авианалет.

Два моих стрелковых взвода были больше чем наполовину уничтожены, и с этим фактом я не мог не считаться. Ребята, впервые увидевшие немцев, в первом. И старые участники обороны, прослужившие тут по три-четыре месяца, а то и с самого ее начала, в третьем. Ковзуну, Зильберу и Мишке повезло. Возможно, в силу большего опыта. Мне посчастливилось тоже. Уничтожены… Убиты… Первый раз…

– Разрешите обратиться, товарищ капитан-лейтенант.

Я поднял глаза. На пока еще не разбитый КП, тяжело дыша, ввалился Аверин. Видно отправился в путь до обстрела и в самый раз под него угодил. Но добрался, назад не свернул. Физиономия, как и раньше, в крови и саже.

– Обращайся.

– Младший лейтенант Старовольский докладывает, взвод ждет дальнейших распоряжений. Новых потерь нет… Не было.

– Молодцы. Что делаете?

– Пережидаем, – ответил Аверин. Предположил, разумеется. Ведь о том, что у них там теперь, знать он никак не мог.

Землю опять качнуло, Аверин с трудом устоял на ногах.

– Сядь, – посоветовал я. – Культурно гранаты кидаешь. Я видел.

– Служу трудовому народу. Советскому Союзу то есть. Разрешите идти?

– Куда? Сиди уж, пережидай. Жрать хочешь? Знаю, хочешь. Сычев, осталось там что?

– А чего не остаться-то? Маненько, а есть. С ночи не жрамши бегаем. Открывать?

– Давай. У тебя ложка с собой, Аверин?

– С собой.

Я выдал ему ополовиненную банку перловки (полбанки вывалил себе в котелок). Немного спустя в блиндаж с нерусской руганью ворвался Левка Зильбер. Отдышавшись, заметил Аверина.

– Ха, наш политбоец уже устроился. Не пройдет ведь мимо шамовки. То Маринка его кормит с ложечки, теперь вот начальство.

– А ты думал, – ответил я. – После обстрела объяви всеобщий перекус, пока немцы опять не пошли.

– Сделаю. Было бы чем перекусывать.

– Позаботишься. НЗ, сухой паек, не мне тебя учить.

– Яволь. Угостите пока? Сычев, давай, не будь евреем.

Сычев нахмурился, но вскрыл последнюю жестянку. Левка обтер лицо и руки грязным платком, уселся на землю, устроил банку между колен (на левом зияла огромная дыра) и быстро опустошил, не обращая внимания на судорожные колебания почвы. Утолив голод, о чем-то задумался. Спрашивать, о чем, я не стал. Скорее о том же, что я.

– Как там Мишка?

– Нормально. И Сашка нормально. Шо нам сделается? Морские волки. А вот зелени побило. Как вспомню… Один плачет, а плеча нет – осколком срезало вчистую. Хорошо, хоть мучился недолго. А немцы прут и прут, босяки голопузые.

Аверин молча уставился в банку.

– Как там твой подопечный?

Зильбер сначала не понял.

– А, той… Целый. И дружок его Пимокаткин. Встали на путь исправления. Стреляли.

Аверин подтвердил, что красноармейцы Пинский и Пимокаткин действительно стреляли. И вообще дрались, как все. Не хуже прочих.

– Стихает вроде, – заметил Сычев.

Действительно, грохотало чуть тише и трясло не так сильно, как прежде.

– Ну я пойду? – спросил старшина. – Займусь обедом. Или ужином – что у нас там? Пока немец обратно не лезет.

Я кивнул. Аверин и Зильбер выскользнули наружу.

* * *

Обстрел всё еще продолжался, а наблюдатели сообщали, что немцы накапливаются в районе оставленных позиций ПТО и перед третьим взводом. Их поддерживали две самоходки и, кажется, настоящий немецкий танк, «трёшка».

Другое, менее важное сообщение поступило ко мне от Бергмана.

– Ухохочешься, – сумрачно сообщил комбат по телефону после очередного восстановления связи и передачи мне распоряжений. – Нашего Оттовича комиссар дивизии пинками сюда погнал. По достоверным слухам, приближается. Медленно, но неотвратимо, как победа мировой революции.

– И на хера он нам теперь загнулся? – подумал я вслух.

– Для укрепления боевого духа. Ты не беспокойся, он у меня осядет. Да и шут с ним, нехай сидит.

Потом нас снова обстреливали и снова атаковали. Уничтожили мой правый пулемет, один пулеметчик погиб, другому перебило руку. Все сильнее наседали на соседа справа, пытались просочиться слева, упрямо долбили из самоходок, не рисковавших теперь подходить слишком близко. Бергман и дивизия помогали огнем. Связь с батареей поддерживалась вживую. Разбились мои часы. В ушах звенело от стонов раненного в живот сержанта-корректировщика. Едва различимое солнце упрямо сжигало землю.

* * *

Предпоследней немецкой атаки, уже под вечер, мы не сдержали. Хотя как сказать. С такими потерями, под адским огнем, а отошли в порядке и строго по приказу. Сычев даже захватил с КП стереотрубу (я был занят стрельбою из автомата). Накрылись, правда, наши рассредоточенные запасы. Но немцев полегло порядком. И главное – мы вынесли раненых, всех до единого. Это стоило еще одной жизни, но иначе было нельзя, тут либо жертвуешь собой, либо становишься сволочью.

В принципе, можно было не отходить. Но немцы смяли соседа справа, и угроза нависла непосредственно над батареей – двумя еще исправными пушками из взвода Данилко. Пришлось выбирать.

Самое гадкое произошло позднее. Когда, оторвавшись от противника и кое-как разместившись на новой позиции, я прибежал на КП комбата, мне сообщили, что Бергман ранен. Осколками, в грудь и голову. Снаряд разорвался прямо над ним, когда он шел по ходу сообщения. Двоих красноармейцев убило на месте.

– Тяжело? – спросил я доложившую о ранении комбата Волошину (такую же, как все, – черную и едва стоявшую на ногах).

Та кивнула, но поспешила заверить, что раны излечимы, командир будет жить, хотя сейчас он без сознания и нуждается в немедленной отправке в тыл. И не он один. Я применил универсальное средство – потрепал ее ладонью по мокрому от пота плечу. Ободрил. Приободрить меня было решительно некому, при том что ноги едва держали. Я совершенно некстати вырос в должности и потерял – дай бог, временно – одного из лучших своих товарищей. На котором почти всё держалось.

В результате я сорвал раздражение на Земскисе, что имело сквернейшие последствия. Однако по порядку.

Я не сразу заметил военкома, смирно сидевшего в полутемном углу в покрытой пылью гимнастерке и с несколько отвисшей челюстью. Рядом с работавшими телефонистами, в гуле продолжавшегося боя комиссар казался посторонним предметом. Но когда убежала Волошина, он напомнил о своем присутствии сам.

– Как там снаружи, капитан-лейтенант?

Вероятно, он спрашивал про обстановку. Голос его казался несчастным, испачканные в чем-то белом руки мяли лежавшую на коленях фуражку. Мне захотелось помочь и ему. Не столько даже захотелось, сколько вышло само собой. Как поутру с Пимокаткиным. Мне было нужно успокоить себя. Я сел перед комиссаром и дурашливо произнес:

– Фашистские гады кладут все усилья… Но каждый из братьев силен и плечист… Но вот засверкали знакомые крылья… Явился отважный танкист…

Мой странный ответ вполне устроил военкома – он ощутил мою уверенность в победе. Я же, напротив, испытал недоумение, не понимая, откуда вдруг выскочили идиотские строчки из полузабытого сборника братьев Покрасс. Я даже не знал, из какой они песни, ни разу их с тех пор не вспоминал, но именно они сорвались с языка. Сказалось присутствие владельца чудной книжки?

Обстановка, что ни говори, была паршивой. Явившийся через минуту Некрасов оценил ее как «полуокружение». Ему нравился звучный термин, еще с декабрьского штурма, когда нам довелось побывать в полуокружении и успешно оттуда выбраться.

– Полу… что? – переспросил с заметным волнением Земскис. – Вы сказали: «полуокружение»?

– Оно самое, – подтвердил Некрасов и озадаченно почесал затылок рукояткой пистолета. – Что будем делать, товарищ командир?

Я пожал плечами – как будто были варианты.

– Обороняться. Уже начали. Ты не заметил?

– Было дело. Я бы чего-нибудь схавал. Где тут артиллерийский старшина?

– Убит. Я Левку послал, он сейчас разберется.

Некрасов присел на табурет и уронил голову на грудь, буквально на полсекунды. Встрепенувшись и словно бы оправдываясь, сообщил:

– Вымотался как пес. Может, хоть вечером, суки, в покое оставят?

Земскис молчал и мучительно о чем-то размышлял в своем углу. Телефонисты нацедили в кружку воды из канистры и предложили нам выпить. Я спросил, как у нас с водой, и убедился, что плохо. Немецкая бомба, попавшая в хозблиндаж, разбила одну из цистерн.

Появился Зильбер и доложил о количестве найденной им «шамовки». Этого добра после сегодняшних потерь было более чем достаточно. Забежавший на минутку лейтенант Данилко донес о состоянии артиллерийской матчасти, младший лейтенант Априамашвили сообщил по телефону о готовности его взвода к отражению противника стрелковым оружием. Земскис тем временем продолжал напряженно думать. В итоге додумался. Высказанная им мысль была еще более странной, чем недавний его вопрос. Но голос комиссара заметно окреп.

– Товарищи командиры, я вынужден вас покинуть.

Следствием вежливой фразы стала немая сцена в исполнении капитан-лейтенанта, младшего политрука, старшины второй статьи и четырех телефонистов. Затянувшаяся пауза не смутила Земскиса. Он твердо объяснил причину своего решения.

– Я должен немедленно и безотлагательно доложить об обстановке в политотделе дивизии.

В присутствии подчиненных я сумел удержаться от резкостей. Не так чтобы совсем, но все же почти сумел.

– Вообще-то вы должны командовать, – сказал я ему с расстановкой. (Надо же было сморозить такую глупость.)

Земскис вытаращил глаза. Он прекрасно понимал, что в качестве начальника не нужен у нас никому. Иллюзий тут быть не могло.

– То есть как – командовать?

Некрасов, как и я, удержался в дозволенных рамках.

– Как старший по званию, товарищ старший политрук. Осуществлять политическое руководство и при необходимости заменять строевых командиров.

– Но я… – стал озираться Земскис, – должен срочно доложить…

Я успел пожалеть, что не воспользовался возможностью раз и навсегда отделаться от хренового военкома. Но «а» было сказано, и надо было продолжить, чтобы спасти положение. Я подошел к нему вплотную и с максимально возможным в создавшейся ситуации почтением прошипел:

– Люди смотрят, Мартын Оттович. Бойцы.

– Но я обязан… Я сейчас… – стоял на своем комиссар. Точнее не стоял, а бочком продвигался к выходу.

Мне сделалось всё равно. Пусть катится, куда хочет. И пусть политотдельские сами разбираются с собственными кадрами. Военком дивизии с ним церемониться не станет, и спасать Земскиса от гнева Ефимыча я резона не имел. Досадно, конечно, пятно – но кому теперь дело до такой чепухи? Зильбер тактично отвернулся, и старший политрук благополучно бы исчез – но неожиданно вышла заминка. На выходе возник Старовольский. Как и Некрасов, уставший как пес. Левая половина полуоторванного воротника с полинявшей пехотной петлицей крайне некрасиво свисала за спину. На измазанном копотью лице резко выделялись белки воспаленных глаз. Заслонив собою дверной проем, он хрипло доложил:

– Взвод оборону занял. Потери за день: одиннадцать человек убитыми, восемь тяжелоранеными, легкие и средние остались в строю. Вот список наличного состава, – он сунул мне в руку грязную бумажку с карандашными каракулями, а потом, глядя в лицо военкому, отрывисто пересказал содержание: – Старший краснофлотец Шевченко. Краснофлотец Ковзун, легко ранен. Красноармеец Ляшенко, легко ранен. Аверин. Молдован, задет осколком. Пинский, Мухин, Пимокаткин. Задворный – средней тяжести, пока остается на позиции… Усов – средней тяжести, остается… Плешивцев – легко ранен, Черных… Но мы встретим … Только патронов мало… Где старшина?

Я знал о потерях Старовольского. Людей во взводе оставалось на отделение с небольшим. А на деле меньше – «средних» тоже бы следовало эвакуировать, пока не сделаются «тяжелыми», да и «легкий» – понятие расплывчатое. И вообще, мне показалось, что сообщение о потерях предназначалось не мне, а Земскису.

Однако комиссара заинтересовала только нехватка патронов.

– Вот видите, – забеспокоился он, кося глазами в сторону. – Я должен позаботиться о боеприпасах.

Старовольский не слышал нашей беседы, но отчего-то всё понял сразу и нисколько не удивился. Возможно, причиной была усталость. Все-таки столько часов.

– Зачем? – спросил он Земскиса. Спросил равнодушно – как учительница спросила бы школьника, попросившего в разгаре урока разрешения выйти.

– Что – зачем? – возмутился военком очевидным неуважением.

– Куда вы уходите? – уточнил Старовольский вопрос, по-прежнему равнодушно.

Земскис начал кипятиться. Он все-таки не был школьником.

– Что вы себе позволяете? Что за тон? Что за дурацкие вопросы? И почему вы расстегнуты во время доклада?

Старовольский перекинул оторванный край ворота из-за спины на грудь. Почуявший недоброе Некрасов попытался протиснуться между ними.

– Товарищ старший политрук…

Земскис, в свой черед, попытался воспользоваться моментом.

– Да, да, товарищ Некрасов… Будьте здесь, я сейчас. Младший лейтенант, уйдите же наконец с дороги! Кажется, вы позабыли, кто перед вами стоит.

Некрасов взорвался первым.

– Да идите вы все, – простонал он в тоске и выскочил из блиндажа. Я собрался последовать за ним – но вынужден был остаться.

* * *

Необходимо отметить, что младшего лейтенанта спровоцировал сам старший политрук, это бы я мог засвидетельствовать перед каким угодно судом. С человеком, на глазах которого в течение дня убили или ранили большинство его подчиненных – еще раз подчеркну, вчерашних новобранцев, в их же первом бою, – с таким человеком, да еще при наличии взаимной неприязни, следовало проявить максимальную сдержанность. А военком не проявил и вообще вел себя до чрезвычайности бестактно. Ему никак не удавалось обойти Алексея, и он всё заметнее суетился. На висках надулись вены, ноздри расширились, руки тряслись – надо полагать, от возмущения. В конце концов дошло до выкриков, абсолютно некорректных по форме и глубоко неэтичных по сути.

– Мальчишка! Щенок! Негодяй! Я доложу о вашей выходке! Мерзавец! Подлец! Недобитая контра!

Старовольский словно того и ждал.

– Стоять, – сказал он побелевшему Земскису, пока всё тем же ровным тоном. И уже демонстративно перегородил комиссару дорогу. И это произошло.

Старовольскому не следовало делать этого ни при каких обстоятельствах. А он это сделал, и я оказался свидетелем безобразной, как говорится, сцены, совершенно недопустимой в боевых условиях, да и в других условиях тоже.

Во-первых, ни в коем случае не следовало повышать голос на старшего по званию, тем более политического работника, обращаться к нему на «ты» и проявлять великодержавный шовинизм. А Старовольский кричал отступавшему перед ним комиссару: «Вали куда хочешь, и чтоб я тебя, недоноска, тут больше не видел! Понял, сука нерусская?» Нецензурных выражений я и вовсе от него не ожидал.

Во-вторых, не нужно было выражать негативного отношения к органам защиты рабоче-крестьянского государства, а Старовольский буквально прорычал в лицо озадаченному балтийцу: «И запомни, гнида, тут тебе отечественная война, а не киевская ЧК». Довольно странное противопоставление, должен заметить.

В-третьих, совершенно недопустимым было рукоприкладство. Одно дело – бывший уголовник Мухин, иного языка не понимавший, и совсем другое – старший политрук Мартин Оттович Земскис, бывший батальонный комиссар, бывший работник обкома и ветеран гражданской войны. А Старовольский, завершив высказывание о ЧК (оно оказалось довольно длинным и лучше мне было его не слышать), развернул военкома к стене блиндажа и… О таком даже думать не хочется. Кровь… Из носа… Крик… Мне сделалось жутко. Но вместе с тем любопытно – как далеко он зайдет?

И наконец, в-четвертых. Подобные фортели никогда не следует выкидывать при посторонних. А тут появился с докладом Лукьяненко, глаза которого распахнулись от изумления и малопонятного восторга.

В целом Земскису повезло. Будь на месте Старовольского кто-нибудь посильнее, я, например, или Шевченко, который, несмотря на интеллигентную наружность, без малого год разгружал пароходы в порту, Земскис не смог бы прорваться из блиндажа и резво рвануть по траншее, протискиваясь между бойцами и что-то бессвязно крича.

В течение одной всего минуты Старовольский умудрился совершить три поступка, каждый из которых вполне мог послужить поводом для трибунала с последующим показательным расстрелом. Но этого младшему лейтенанту показалось мало. Он метнулся за комиссаром, догнал его на повороте и с разбегу нанес жестокий удар ботинком. Тот упал, однако вскочил и, не оборачиваясь, кинулся дальше – на этот раз уже не вдоль, а в глубь позиций батареи.

Старовольский выкрикнул что-то вслед и медленно возвратился в блиндаж. Присев у стола, сосредоточенно стал приводить в порядок размотавшуюся обмотку. Ввиду создавшейся обстановки я ничего не сказал.

* * *

При отражении последней немецкой атаки оказался ранен Некрасов. Пулеметная пуля прошила бедро – почти в том же месте, где месяцем раньше. «Сговорились они там, что ли?» – раздраженно кричал политрук бинтовавшей его Волошиной – пока не потерял от боли сознание. «Опасно, – шепнула она. – Кость».

Что еще? Взвод Лукьяненко по потерям сравнялся с первым и третьим. Было разбито предпоследнее орудие. Из беспушечных артиллеристов получился неполный стрелковый взвод. Второе отделение бронебойщиков сохранило противотанковые ружья. Данилко командовал последней оставшейся пушкой. Дивизия благодарила, обещала подкрепление и приказывала держаться. Над правым крылом нависли потеснившие соседей фашисты.

Что касается инцидента, ситуация была патовой. Мы не могли пожаловаться на Земскиса, чтобы не подвести Старовольского, а Земскис не мог пожаловаться на нас, чтобы не оказаться под трибуналом. И вообще нам было не до жалоб. Мы углубляли разрушенные окопы и готовились к новому дню.

Ночь и день

Старший стрелок Курт Цольнер

8 июня 1942 года, понедельник, второй день второго штурма крепости Севастополь

Мы валялись в этой воронке с вечера. Я, Главачек, Дидье, Браун и один незнакомый мне парень из третьего взвода. Он никак не мог умереть, а мы ничем не могли помочь. Остались без перевязочных средств, вымазались в крови – и теперь дожидались, когда он скончается. К счастью, он быстро потерял сознание и перестал изводить нас стонами.

Попытки выбраться, предпринятые после того, как мы оказались в этой просторной яме (что утешало, сухой), были решительно пресечены огнем станкового пулемета. Когда стемнело, русские стали пускать ракеты, отправляя очереди трассеров туда, где засекали малейшее передвижение. Похоже, они догадывались, что мы где-то тут, и только ждали случая, чтобы нас пристрелить. Хуже всего было то, что мы утратили ориентиры и не понимали толком, где находимся. «Надо ждать», – заявил решительно Главачек. Больше сказать ему было нечего.

Во время второй контратаки русские рассекли нашу роту. Отстреливаясь, мы залегли в воронке и сначала находили свое положение совсем недурным – до нашей третьей, уже ночной попытки оттуда выбраться. Именно тогда парень из третьего взвода и схлопотал две пулеметные пули в грудь. Если бы не он, их получил бы я. Однако он вылез чуть раньше.

В ночные часы пыль немного осела, равнину осветила луна. Она была на ущербе, казалась слегка красноватой, терялась в ослепительном свете ракет и оптимизма не прибавляла.

До наступления ночи мы успели переговорить об всем, что могло прийти в голову в подобных незавидных обстоятельствах. Действительно ли снаряд дважды не падает в одну воронку, осталось ли что от роты – а если осталось, то отведены ли они назад или, как мы, прячутся в ямах и складках местности а если отведены, то что получили на ужин. Ракеты и луна поочередно вырывали из мрака стенки нашего убежища, по частицам каменистой породы и пятнам окалины пробегали нитевидные искры.

Когда мы перекусили сухарями, колбасой и шоко-колой, Главачек с таинственным видом заявил (тот парень еще не был ранен, и мы были полны надежд на перемену в своем положении):

– Угадайте, чего мне хочется.

– Вероятно, фужерчик игристого «Князь Меттерних»? – предположил Дидье.

– Нет, – ответил Главачек, – мне всего лишь хочется срать.

Еще нераненый парень из третьего взвода пожал плечами.

– Так сядь и посри, русские не увидят, а мы, так и быть, отвернемся.

– Так ведь не срется, – посетовал старший ефрейтор с простодушной гордостью жителя отдаленной приграничной местности. Недавно покинувший протекторат, он, похоже, впервые столкнулся с феноменом запора и находил свое нынешнее состояние уникальным – между тем как не менее четверти фронтовиков страдали дисфункцией моторики прямой кишки. Ходить весь день полуголодным и наедаться под вечер – такое мало кому пойдет на пользу, не говоря о вечной сухомятке. Браун хмыкнул и ничего не сказал.

– Значит, не хочется, – резюмировал наивный парень. Его лицо в этот момент мне показалось знакомым – не из тех ли он новобранцев, что прибыли вместе с нами из лагеря?

– В том-то и дело, что хочется, – объявил торжествующе старший ефрейтор. – Но не можется. Вот в чем проблема.

Заскучавший было Дидье встрепенулся на слове «проблема» и с удовольствием перевел беседу в научную плоскость.

– Твоя проблема, друг Главачек, заключается в ином. А именно в том, что актуальная ситуация не располагает к совершению акта дефекации. Полагаю, что описанное тобой явление носит психосоматический характер.

Заняться было нечем, настроение оставалось отвратным, и я подхватил:

– Вне всякого сомнения, глубокоуважаемый коллега. Даже не будучи специалистом в данном вопросе, могу предположить, что оно напрямую связано с переживаниями миновавшего дня.

Парень из третьего спрятал лицо в кулак. Однако Главачек внимал консилиуму с долей священного трепета. Нашу ученость он уважал. Мрачный Дидье продолжал резвиться.

– Впрочем, не следует исключать возможности, что с наступлением темноты, когда видимость приблизится к нулевой, а интенсивность беспокоящих звуков понизится в должной мере, звездное небо над головой сумеет оказать благотворное воздействие как на психическое самочувствие, так и на общее состояние организма, что заметно облегчит совершение ставшего необходимым физиологического процесса.

– Звездное небо, говоришь? – переспросил Главачек, почуяв подвох. Но небо и впрямь обещало стать звездным – если рассеется дым.

Браун укоризненно посмотрел на меня и на Хайнца.

– Имейте совесть, не измывайтесь над человеком.

Я возразил:

– Мы не измываемся, Отто, мы лечим собственные нервы.

После этого разговора мы попытались уйти из воронки. С известным результатом, после которого стало совсем не до шуток.

* * *

Мы дежурили по очереди. Но в моменты отдыха не спалось. Несколько раз я забывался в полудреме – но всякий раз бывал разбужен стрельбой, иногда невыносимо близкой. Надо было ждать – вопрос только: чего? В темноте мы запросто могли напороться на русских, однако при свете нас могли накрыть еще с большей легкостью, чем сейчас. Оставалось надеяться на то, что удастся по звукам понять, когда возобновится атака.

Парень из третьего умер часу в четвертом, когда уже брезжил рассвет, а перестрелка становилась всё более оживленной. Мы слышали рычание и лязг штурмовых орудий, первые выстрелы русских пушек и пока еще единичные залпы нашей артиллерии. День начался.

– Ну, теперь можно жить, – заявил Главачек, прислушиваясь к начинавшейся какофонии – как в другом месте и в другое время слушал бы Вольфганга Амадея (либо Фридриха Сметану – или что он любил послушать в злосчастной своей Богемии?). – Вроде бы наши вон там.

– Вроде бы, – сумрачно зевнул Дидье в ответ.

Повернувшись к мертвому парню, он извлек у того из-под рубашки висевший на шнурке, как у каждого из нас, опознавательный жетон. Переломил пополам. «Преломление жетонов» – не правда ли, звучит? Пошарив в карманах и сухарной сумке, достал солдатскую книжку, какие-то свернутые листки и порцию шоколада. Шоколад, подумав, засунул обратно, после чего спросил:

– Кто возьмет на хранение? Бери-ка ты, Йорг. Командир как-никак.

Старший ефрейтор поморщился. В документах покойника он не нуждался. Возможно, на этот случай существовала богемская примета. Дидье мог бы взять и сам – но не следовало исключать, что у него тоже имелись приметы на этот случай. Поколебавшись, я вытянул руку.

– Давай. Место надо запомнить.

Обрадованный Главачек (примета, похоже, действительно была) скомандовал:

– Проверить оружие.

Дидье кивнул. Без великого и многоопытного старшего ефрейтора мы бы точно никак не догадались. Я взглянул на переданный Хайнцем кусочек цинка. Третья рота. Пехотный полк. Личный номер, далеко превосходивший штатную численность роты – свидетельство потерь и пополнений. Группа крови «В». Такая же, как у меня.

Я открыл солдатскую книжку. «Йозеф Хольцман. Род. 24.IX.21 в…» Название города было знакомым. Я заглянул на пятую страницу – город остался тем же. Улица и номер дома – Оксенвег, 25.

– Твой земляк, – сказал я Дидье. – Ваш округ.

– Откуда именно?

Я назвал. Хайнц поморщился.

– Паршивейший городишко. Мне там раз наваляли, еще когда я был в гитлерюгенд. Уроды сельские.

Я вернулся к первому развороту книжки. «Религия – католическая. Социальное положение, профессия – электротехник, ученик. Рост 172 сантиметра. Лицо овальное…» Я перевел глаза на лицо умершего. Возможно, оно действительно было овальным, но сбоку понять было трудно. Рот девятнадцатилетнего мертвеца приоткрылся. Казалось, он скалится на встающее над нами солнце, еще не затянувшееся дымом. Я пододвинулся к Йозефу Хольцману, снял платок, которым тот обмотал кадыкастое горло ради защиты от пыли, и накрыл им побелевшее, несмотря на загар, лицо, подоткнувши края под затылок. Так было лучше.

– Эстетствуешь? – осведомился Дидье.

– Отстань.

Главачек заметил:

– Запахнет скоро, на такой-то жаре. Вон как слева тянет.

Слева, где валялось множество вчерашних трупов, в самом деле тянуло сладковатой удушливой вонью. Хорошо знакомой, но, как и раньше, едва выносимой.

– А вот и мушки появились, – сказал Дидье, показывая на пару залетевших в воронку насекомых, отливавших противной зеленью. – Откуда только берется эта мерзость? Самозарождаются, что ли?

Поверху коротко свистнули пули. Разрывая воздух, в розовеющей вышине пронесся русский снаряд.

– Тяжелая гаубица, – определил на слух Дидье. – Как же мне всё надоело.

– Не рано ли надоело? – спросил его старший ефрейтор, поеживаясь от малоприятного шума.

– В самый раз. Это ты здесь человек новый. Так что любуйся пейзажами, вслушивайся в звуки и внюхивайся в ароматы. Пока цел.

Широко зевая, продрал глаза Отто Браун. Непостижимым образом наш пулеметчик исхитрился хоть и недолго, но все же вздремнуть. В глазах его мелькнула тревога. Он не узнавал антуража, которого при свете дня еще не видел.

– Где мы, ребята?

– Все в той же жопе, – успокоил его Дидье.

– А-а, – помотал головой Отто. – А этот уже того? Господи, до чего же мне всё обрыдло.

– И ты туда же, – ухмыльнулся Хайнц. – То ли дело Главачек. И сам хорохорится, и меня воспитывает.

– Ему положено, он у нас тут самый главный. Если не он, то кто же?

Главачек было нахмурился, но по недолгом размышлении предпочел не отдаляться от подчиненных.

– Да нет, парни, мне тоже всё осточертело. Если по-честному.

– То-то, – удовлетворенно заключил Дидье и приложился к фляжке.

Где-то в правой стороне, довольно далеко от нас, быть может, за два или три километра, начали рваться снаряды различных калибров. Сначала отрывисто и резко, а потом сливаясь в сплошной тяжелый гул.

– Наши?

– Вроде бы русские. Хотя черт их там разберет. О, слышите, вроде пехота пошла.

– Иваны?

– Похоже, они.

– Нам-то что?

– А если и здесь пойдут?

Мы осторожно заняли позицию у западного края нашего малого редута. Браун сокрушенно сообщил, что патронов к его машинке не осталось почти совсем. И вообще, пора сматывать удочки.

* * *

А потом всё пошло обычным порядком. По фронту завыла наша артиллерия, русские позиции вздыбились, солнце померкло, стало трудно дышать от пыли, и на смену трупному запаху вновь пришли ароматы тротила и тола.

– Рвать надо отсюда! – настаивал Браун.

Но Главачек предпочитал отсиживаться на месте. Трудно сказать, кто был более прав. Находиться в опасной близости к уничтожаемым русским позициям было смертельно опасно, но оказаться на открытой местности было еще опаснее и еще смертельнее. По счастью, снаряды взметали землю в достаточном отдалении, и на нас лишь изредка сыпались разлетавшиеся при взрывах камушки и песок. Один раз, правда, свалился вырванный с корнем куст. Прямо на ноги Брауну, который ругался потом целых десять минут. Без особой причины, поскольку ущерба совсем не понес.

Я косился на часы безо всякого интереса. Просто по привычке, не обращая внимания на стрелки. Четвертый час перетек в пятый. Пятый в шестой. Уши заложило, забило пылью, появились самолеты. Они шныряли небольшими группами и освобождались от груза не в один прием, как обычно, а постепенно, раз за разом пролетая там, где должны были находиться окопы русских.

Нас обнаружил Греф – его башка в родном германском шлеме нарисовалась над краем воронки.

– Живы, черти? А мы-то с Вегнером вас похоронили. Короче, накапливаемся здесь, готовимся к атаке. Сигнал – красная ракета и свисток. Вы на левом фланге роты. Уяснили? Как у тебя с патронами, Браун?

– Надо подкинуть.

– Будут. Кто вторым номером?

– Сегодня я, – предположил Дидье.

– Валяй.

Мы так и не узнали, как наш взводный провел сегодняшнюю ночь и одни ли мы были такими счастливцами. Потом появился Вегнер, повторивший сказанное Грефом и сделавший ряд уточнений. Затем подтащили патроны. После этого мы ждали еще пару часов. И признаться, не сильно огорчались из-за промедления.

* * *

Атака на русскую высоту повторялась трижды и трижды была отбита. Нас поливали пулеметным огнем из дзотов, расстреливали из винтовок, прижимали к земле, выбивали тяжелыми минами. Мои часы разбились вдребезги; я, как вчера, утратил чувство времени. Есть не хотелось, но жажда была колоссальной. Несмотря на померкшее небо, пе́кло осталось пеклом. «Наши стрелы затмят вам солнце», – сказали спартанцам мидяне. «Будем сражаться в тени», – ответствовал царь Леонид. Проку от этой тени не было совершенно.

Мы закрепились на русском гребне только с четвертого раза. Остатки роты спешно залегали в засыпанных окопах, среди изломанных кустов, у искореженных, обгоревших деревьев. Всё вокруг было завалено гильзами – пулеметными и винтовочными, красными и желтыми, вдавленными в землю, катавшимися под животом, скользившими под каблуками. Неподалеку от меня из перепаханного грунта торчала нога в ботинке, практически белом от пыли – как и мои сапоги.

Появились первые слухи. В полку погиб командир батальона, по счастью, не наш. В батальоне убиты двое командиров рот. Сколько убито и ранено взводных, не сообщалось, но их было много. Нам повезло, наши ротный и взводный были пока при нас.

Ближе к вечеру я смог перекусить – без аппетита, подражая остальным. Сосал сухари, рвал зубами безвкусную, твердую, как камень, колбасу и вглядывался в дымное облако в ложбине перед собой. Слева, с высоты, захваченной нашими накануне, по русским открыли огонь реактивные минометы. Мы ожидали контратаки.

Дидье, придерживая ленту пулемета Отто Брауна, доверительно мне сообщил:

– Сердцем чувствую и еще кое-чем – если не деревянный крест, то знак за ранение нам обеспечен. Всю жизнь мечтал стать героем.

Вскоре нас стали забрасывать минами. Не очень долго, боеприпасов русским недоставало. Потом ударили пушки. Земля взметнулась спереди и сзади. В носу запершило от запаха жженого пороха. Еще и еще… На нас понеслась пехота. Как и вчера, с криком «ура», штыками и ручными пулеметами – но в гораздо большем числе. Однако нас сегодня тоже было больше, две роты, третья и вторая. С нами были наши минометы и артиллерийские корректировщики.

Браун свирепо повел стволом тридцать четвертого, и первые русские повалились на землю. Прочие продолжили свой обреченный бег. Я лихорадочно ловил их фигуры на мушку и давил указательным пальцем на спуск. К устилавшим землю гильзам стремительно добавлялись мои. Я не заметил, как сменил обойму. Лежавший рядом Каплинг издал нечеловеческий крик. Его отбросило назад, из перебитой артерии ударила кровь. Ее надо было остановить, но я не мог отвлечься ни на миг. Русские падали, одни были подстрелены, другие залегали, снова вставали, снова падали, и вставало их меньше, чем падало, и надо было стрелять, стрелять, стрелять…

Они отступили, и я кинулся к Каплингу. Он был уже мертв, рот был открыт, как у Йозефа Хольцмана, на губах пузырилась пена. Кроме него во взводе было ранено трое, один тяжело, в желудок. Слегка зацепило Грефа, и он, ползком инспектируя подразделение, страшными словами костерил комиссаров и жидовских ублюдков.

Дидье повернулся ко мне. С трудом дыша – но не забывая о соподчинении простых предложений в составе сложного – объявил:

– Количество героев увеличивается, причем с обеих сторон. Что до нас, мы пока остаемся в числе обычных смертных, о чем лично я нисколько не сожалею. Что скажет коллега?

У меня хватило сил только на лапидарное «да».

* * *

Артиллерия снова ровняла русские траншеи с землей. Их батареи на время замолкли. Самолеты висели над окопами, уничтожая всё, что имело наглость подняться навстречу противнику. Мы, петляя в остатках подлеска, продолжали неторопливое движение вперед.

– Я нахожу, что нас пора сменить, – сказал Дидье, упав после перебежки за изломанным кустом рядом со мной и Брауном. – Для чего, черт побери, нужны вторые эшелоны?

Отлежаться нам не удалось. Саперы подорвали дзот, и рота кинулась в атаку, добивать отступающих русских. Дошло до рукопашной. Нам повезло, мы оказались в отдалении, но третьему взводу порядком досталось. Русские пехотинцы, израсходовав патроны, затаились в оставшихся от траншеи ямах и с ревом вырвались наружу, когда там оказались наши. Командир взвода, лейтенант Мюленкамп убит был на месте, буквально растерзан штыками, несколько человек были зарублены и зарезаны лопатками, остальные поспешно схлынули, даже не попытавшись отбиться огнем. Прежде чем Браун установил пулемет и выпустил первую очередь, я успел заметить, как русские, попадав на землю, хватают немецкие винтовки и роются в подсумках убитых, извлекая оттуда обоймы.

Что было потом, я не помнил. Мы стреляли, перебегали, переползали, вперед, назад, вперед. У меня закончились патроны. Третий взвод – ему не везло сегодня – нарвался на русские пулеметы и был почти до конца истреблен. Мы начали отходить, по большей части ползком, издирая штаны о корни сваленных деревьев и покрывавшие землю осколки. Грефа второй раз ранили, на сей раз достаточно сильно, чтобы надолго лишить желания проклинать жидов и комиссаров. Вернувшись на гребень занятой ранее высоты, мы снова залегли среди знакомых гильз и обгоревших кустов. Неутомимая авиация занималась привычным делом, кроша и уничтожая неубывающих русских.

– Теперь нас точно должны сменить, – злобно пророчествовал Дидье, тщетно пытаясь выбить из давно опустевшей фляжки последнюю каплю воды. – Хотя бы день мы можем отдохнуть? Что скажешь, дядюшка Манштейн, а?

Манштейна рядом не было, но Хайнц оказался прав. Нас отвели еще засветло, едва закатилось солнце, пообещав передышку до послезавтра. Подарок был императорским – две ночи и целый день жизни. Мы торопливо покидали захваченные окопы, и сменявшие нас подразделения могли бы завидовать нам – если бы мысли солдат не были заняты более важным.

Выйдя из зоны огня (отдельные разрывы во внимание не принимались), мы ощутили себя в безопасности и безбоязненно потащились через распаханную снарядами долину реки. Совсем недавно мне казалось, что она, уже искалеченная войной, больше меняться не будет. Но она изменилась, и очень сильно. Исчезла трава, еще зеленевшая накануне, покрывавшие поле воронки слились в безнадежную черную рану, были разрушены и снесены заграждения, следы гусениц избороздили землю. К оструганным кольям были прибиты таблички, извещавшие, где уже сняты, а где еще остаются мины. Трофейный трактор, надсадно кряхтя, вытягивал подбитый бронетранспортер. Вздрагивая от звуков, корпели над мертвецами люди из похоронных команд.

Впереди нашей группы – назвать ее ротой не поворачивался язык – нетвердо шел, покачиваясь, Вегнер. С двумя командирскими сумками, своей на поясе и Мюленкампа в руках. Мы с Дидье помогали передвигаться подраненному в голень и потому скакавшему на одной ноге старшему фельдфебелю. Штос и Главачек несли на плащ-накидке мертвого Каплинга. Ну и так далее – раненых и убитых хватало, не считая тех, чьи трупы вытащить не удалось, того же лейтенанта Мюленкампа. Ветерок, тянувший с моря, был почти безжизнен, наваливалась душная ночь. Не дожидаясь полной темноты, командиры зажгли фонарики – опасаться русских теперь не приходилось.

– Глядите – Левинский! – воскликнул Греф почти что радостно, когда мы прошли примерно полпути.

Адъютанта батальона до сих пор никто не подобрал. Впрочем, надо было обладать острым зрением и хорошей памятью, чтобы опознать лейтенанта в том, что валялось на земле, да еще в полумгле, слегка рассеянной неярким светом фонарной лампочки. Основной приметой явились фрагменты знаменитого летнего кителя, на одном из которых присутствовал лейтенантский погон – но тоже в виде фрагмента. Метрах в пяти удалось отыскать и каску. Все найденное было сложено и завернуто в плащ-накидку. Эта часть униформы была универсальной.

– Кисть еще должна быть правая, – напоминал нам Греф, водя фонариком по земле, – я видел вчера, с колечком.

Но кисти мы не нашли.

День и ночь

Красноармеец Аверин

8 июня 1942 года, понедельник, двести двадцать первый день обороны Севастополя

Кровь на серо-зеленом мундире была фиолетовой. Мундир принадлежал немцу, немец был мертв, валялся в окопе в трех шагах от меня. Я не видел, как его убили, даже не слышал, потому что был занят своим узким сектором, а вокруг стоял неописуемый грохот. Убил немца Шевченко, пехотной лопаткой, тем самым ударом снизу под горло, которому раньше учил меня. Если бы не убил, я бы давно был мертвее немца. И мертвее других фашистов, что валялись перед нашими траншеями, висели на разбитых заграждениях, догорали в дымившей еще самоходке. Но кровь на моей гимнастерке была бы иного цвета. Хотя со временем она становится бурой у всех.

За вчерашний день я видел много разной крови. Брызнувшая струей из Генки Воробьева, нашего первого, она была алой, артериальной, и алый цвет ее сохранился на выбеленной солнцем форме – покуда ту не засыпало пылью и песком. Багровой, а значит, венозной, была кровь Шурки Горбатова, и она была всё того же цвета, когда мы ползком перетаскивали его на ротный КП. А когда мы перевернули прошитого очередью с «мессера» Кольку Косых, то из торчавших бугорками выходных отверстий вытекало что-то черное – и Колька уже не дышал. Дорофееву – он, как и Колька, был из второго отделения, но имени его я не помнил – срезало руку осколком. Я видел потом этот осколок, узкий, сантиметров десяти в длину, со страшным зазубренным краем. Кровь на валявшейся руке была темно-красного цвета.

Я так и не понял, кто сжег самоходку. Говорили, Терещенко из третьего отделения. Терещенко больше никто не видел. Может быть, он и сжег. Теперь она дымилась метрах в двадцати от траншеи, а поначалу просто полыхала, и мы ощущали исходивший от нее смертельный жар.

Еще я не понял, что произошло у Старовольского со старшим политруком после того, как мы отошли с первой линии к командному пункту Бергмана. Земскис выбежал из блиндажа, Старовольский кричал ему вслед, старший политрук исчез, а потом была немецкая атака, когда убило Черных и ранило Некрасова. Бергмана ранило раньше, и теперь всем узлом обороны командовал наш Сергеев.

Вчера началось очень рано и все никак не могло закончиться. Атаки прекратились, но стрельба продолжалась, мы и фашисты никак не могли расцепиться. К нам пробивались красноармейские группы – и вероятно точно так же, выходили к своим глубоко просочившиеся немецкие. Гудели германские пушки, возвращались домой самолеты, море пламени колыхалось вокруг, обрамляя огнем горизонт и озаряя наши ошалевшие за день лица. Стянувшись к батарейному КП, мы готовились к новому бою, искали друг друга, пересчитывали припасы, углубляли засыпанные окопы. Патронов почти не осталось, принесенного за ночь, по словам Левки Зильбера, было мало, аж хочется плакать.

Кажется, мне удалось подремать. Или только показалось? Но нет, я спал, и спал наверняка – час, полчаса, минуту, секунду… но спал – это точно. Доказательством было то, что я читал газету «Правда», а читать газету в реальности я не мог, ergo это было во сне.

С утра началось по второму – нет, не второму, а непонятно какому кругу. Негусто ударили наши орудия, в ответ разразились немецкие. Сначала справа от нас, потом и на нашем участке. Сколько часов продолжалось – не знаю. Рядом со мной оказался глубокий подкоп, настоящая «лисья нора» – там я и просидел вместе с Пимокаткиным и Пинским, пережидая обстрел и появившиеся вскоре самолеты. С одной тупой, но абсолютно естественной мыслью – только бы не прямое, только бы не прямое… Я ничего не слышал, ничего не видел, воздух был черным, во рту скрипел песок.

Командный пункт Бергмана разбило серией бомб и особо тяжелых снарядов, теперь на его место указывали груды земли, обломки бревен и вставшая вертикально плита из железобетона. Похоже, прежде она была крышей. Сергеева там не было, погиб его вестовой Сычев – хороший дядька, я видел его пару раз, он угощал меня накануне перловкой – и двое телефонистов. Тогда я, впервые за двое суток, подумал о Маринке Волошиной – ведь она где-то рядом, в своем медпункте, который мы устраивали вместе с ней, когда она пришла на батарею, куда и откуда тащили мы Костю Костаки. Когда же все это было…

Солнце – невидимое в дымных тучах – стояло почти в зените, когда немцы полезли опять. Мы ощутили, что огненный вал прокатился над головами, и поспешно выползали из убежищ, убеждаясь, что окопы вновь сделались мельче, местами засыпаны вовсе и что гораздо меньше стало нас самих – и нет времени разбираться, кто убит, кто ранен, а кто задохнулся в щели. Я пристроился за валявшимся перед окопом камнем и, завидевши первую серую тень, без команды, по обстановке, открыл огонь. Затрещал ручной пулемет Шевченко, следом заговорил «максим».

Немца Шевченко убил во время второй атаки. Немцы тогда подползли совсем близко и кидали в нас гранаты на деревянных длинных ручках. Одной убило Усова и снова зацепило Молдована. Мы бросали лимонки в ответ, я швырнул две последние, не знаю, насколько «культурно» получилось на этот раз. Старовольскому сильно царапнуло голову, кровь заливала лицо, он бил по наступающим из автомата, стараясь прижать их к земле. Сколько там их ползло, не скажу. В траншею запрыгнул один. Будь у него не винтовка, а что-нибудь покороче, он бы успел развернуться. У Мишки лопатка была под рукой. Немцы опять отошли, а этот немец остался. Многие другие остались здесь тоже. И вчерашняя самоходка, до которой было уже не двадцать, а больше метров. Очень хотелось пить.

Я не хотел смотреть на немецкий труп, но не смотреть не получалось. Омерзительнее всего было горло, куда вошел заточенный край лопаты. Я немножко разбирался в немецких знаках различия, убитый был унтерофицером, по-нашему, младшим сержантом. Награды на серо-зеленом кителе ни о чем мне не говорили. Мишка объяснил, что черный кругляш с каской, свастикой и мечами был значком за ранение. Я удивился – надо же, немцы и за ранение награждают. Другой, в виде венка с наложенной винтовкой и наверху орлом, давался за участие в атаках и рукопашных боях. «Вот и доучаствовался, – сказал Михаил. – Возьми на память, хороший трофей». Я помотал головой, трофей мне был не нужен, прикасаться к мертвецу не хотелось. Немецкий мундир, кстати, был пошит из хорошего сукна, слегка ворсистого и, вероятно, очень жаркого летом.

После авианалета недосчитались пятерых – двоих в нашем взводе, двоих во втором и одного в третьем. Бомбежки и штурмовки сегодня были долгими. Бомбардировщики разгружались не сразу, а постоянно висели над головой, давая возможность своей пехоте накапливаться для броска почти что в полной безопасности.

Новая атака началась, как только улетели самолеты. Немцы передвигались короткими перебежками, строча из пулеметов и швыряя перед собою гранаты – хотя расстояние не позволяло добросить их до нашего окопа. Они словно бы старались очистить от нас всякое возможное пространство.

Гранат у них было много. Они гремели всё ближе, и нам приходилось сгибаться, пережидая, когда пронесутся осколки. Я едва различал мимолетные тени и мельтешение огоньков. Надо было стрелять, но я не мог понять куда. Пулеметный огонь был настолько силен, что хотелось уползти, забиться в щель, исчезнуть. Я почти не замечал, как нажимал на спуск.

Гранаты стали рваться прямо над головой, одна залетела в окоп, мы кинулись в ход сообщения, и тут же рвануло за нами. Когда мы с Мишкой осторожно выглянули (один бы я нипочем не решился), там было трое немцев. Мишка дал очередь, и они повалились на дно, рядом с убитым лопаткой унтером. В ответ прилетела граната, ее подхватил и выбросил обратно Молдован. «Живем, Алешка», – крикнул Шевченко и снова занял старое место. Рядом с ним устроился Дмитрий Ляшенко. Я вогнал в магазин обойму и нащупал в кармане сухарь. Конца и края бою не было. Снова хотелось пить.

* * *

Но кончился и этот день – с бесконечными бомбежками, штурмовками, атаками и обстрелами. Правда, не было больше узла обороны, не было веселых лейтенантов-артиллеристов, не было пушек, не было дзотов, и в ямах на месте КП батареи залегли с пулеметами немцы. Их надежно прикрыла вздыбленная плита.

Нашего взвода, можно сказать, тоже не было. И полка, говорили, не стало. Подполковник, комполка и весь его штаб погибли, немцы сбили морскую бригаду, прорвались на правом фланге, и мы оказались в окружении. Перед тем как пошли на прорыв, я видел мертвого Пимокаткина, осколок авиабомбы рассек ему надвое горло, голова держалась на кожаном лоскуте. Шевченко забрал у него медальон (Пимокаткин не выкинул, не поверил примете), потому что книжки красноармейской в карманах не отыскал. Черт знает, куда она делась, красноармейская книжка, времени на поиски не имелось. Немцы палили со всех сторон, мы лежали, стараясь вдавиться в почву, а она, жесткая и твердая как камень, не позволяла вдавиться в себя. «Давай что есть», – проорал Старовольский Мишке. У него скопилось много красноармейских книжек, теперь прибавился цилиндрик с писулькой – будет чем заняться, если останется жив. Пинский лежал с нами рядом. Мишка хлопнул его по плечу: «Держись, братишка, проскочим». Тот кивнул. Вид его был решителен и непреклонен, руки сжимали винтовку.

Мы прорывались в сумерках, под пулеметным огнем, бившим нам прямо в тыл. Пробирались заваленными ходами сообщения, просто бежали по склону, ломали собою кустарник, швыряли последние гранаты, стреляли в скачущие среди деревьев тени. Противно свистели мины. Люди падали и застывали. Или катились вниз. Я добежал.

Когда поняли, что прорвались и что перед нами наши, мы снова заняли оборону. Остатки роты, остатки полка. Быть может, остатки дивизии.

* * *

Саню Ковзуна ранило осколком немецкой мины, его вытащил на себе Сергеев. Когда я почти случайно оказался рядом, над Саней, под обгоревшим дубком, склонилась Марина Волошина. Жалобно глянула на меня, и я сразу же понял – конец. Саня что-то бормотал, не открывая глаз, Маринка не понимала, а я разобрал: «Стий, смэрть, видступы… Ни, нэ видступыть… Стий, видступы…» Маринка шептала: «Держись, Санечка, держись», – но знала, что он уже там. Сергеев стащил с головы фуражку, помял ее в руке и ушел совещаться с командирами. Положение было малоприятным, немцы оседлали гребень высотки и теперь господствовали над нами.

– Куда его? – спросил меня Молдован, когда я, проблуждав в темноте, нашел наконец свой взвод.

Я показал на живот. Федя резко ударил меня по руке.

– Ты чего? – удивился я.

– На себе не показывай. Совсем, что ли, сказился?

– А-а…

Мы приступили к оборудованию окопов на новом рубеже, границей которого служил глубокий противотанковый ров. Работали всю ночь, опять не спали и почти не ели. По счастью, доставили воду. Теплую и очень вкусную. Такой сладкой воды я не пил ни разу в жизни.

В ту ночь, отправленный с Левкой и Мишкой в овраг, где разместился склад боепитания, я увидел комиссара Земскиса. Он брел, шатаясь, с перевязанной головой, косился по сторонам и не ответил на мое приветствие. Видимо, не узнал, больно сильно мы все изменились – заросли щетиной, почернели. Было к тому же темно, хотя постоянно взлетали ракеты, а небо пылало зарницами. Трудно было узнать человека в муравейнике, где копошились люди из разных подразделений – батальонов и даже полков – и все были чем-нибудь заняты. Но Зильбера Земскис приметил – капитальная фигура старшины читалась четко при любом освещении. Я успел заметить, как Земскис, осторожно к нему подойдя, подергал Зильбера за рукав и отвел подальше от посторонних глаз. Заметил – и сразу же позабыл про дурацкую конспирацию, занявшись получением боеприпасов.

Странный разговор старшего политрука Земскиса М. О. со старшиной второй статьи Зильбером Л. С.

«Послушайте, старшина, – сказал Мартын Оттович Левке. – У меня к вам очень серьезное дело. Не по службе, а так сказать, по душе». Лев Соломонович неохотно ответил: «Слушаю вас обоими ушами, товарищ старший политрук». – «Вы видите, – сказал комиссар, – я очень опасно ранен. Не буду говорить, по чьей вине, это не имеет такого значения. Немецкие снаряды не разбирают…» – «Не разбирают», – согласился с ним Левка. «В общем и целом, – сказал комиссар, – мне требуется помощь, ваша». Какая, Левка не спросил, военком объяснил ему сам: «Вы были там и видели…» – «Видел», – ответил Левка. «То самое безобразие». – «Безобразие», – согласился Зильбер. «Это нельзя так оставить», – закончил комиссар и вопросительно взглянул на старшину.

Тут Левка удивился первый раз: «Вы направду так думаете?» – «А что тут думаете вы?» – в свой черед удивился военком. «Я думаю, шо как вы весь пораненный, вам надо думать за эвакуацию». – «Направду?» – «А то… Вон вы какой – совсем бледный и немножко на ногах не стоите. А младшего лейтенанта не надо». – «Шо не надо?» – не понял Земскис. «Хипешу не надо. Простите, товарищ старший политрук, мине треба идти до своих. Разрешаете одер нейн?» Военком не разрешил и разразился серией вопросов: «За какой хипеш вы мне, старшина, говорите? Куда вы торопитесь? Что за спешка?» – «Война, говорят, товарищ военком».

Комиссар отозвался строго и с немалой обидой в голосе: «Я знаю о войне не хуже, чем знаете вы. Она у меня не первая. Я в Красной Армии с девятнадцатого года, бился на Украине с деникинскими полчищами, белопольскими интервентами, петлюровскими бандами, отражал комбинированные походы Антанты».

Зильбер недовольно переминался; разговор, не нужный с самого начала, становился непомерно длинным. «Я вам так скажу, товарищ комиссар, – наконец открыл он рот, – ничего же таки не трапылось, надо ложить на это дело и об него позабыть. Лейтенант хипешить не станет, а его, значит, тоже не надо».

Земскис подумал, что Левка всё понял, и решился слегка поднажать. «Вы меня удивляете, товарищ старшина. Вы и я люди близкие, социально и политически. Я красный латышский стрелок, вы, так сказать, Зильбер, а стало быть, наш элемент. Зачем вам выгораживать черносотенца и погромщика?»

Тут Левка действительно понял и решил, что пора кончать. «Вы, товарищ старший политрук, я вижу, думаете, что если человек родился евреем, так он завсегда будет трус или сволочь».

Земскис попробовал объяснить, что имел в виду совершенно иное, но Левка ему не дал. «А это, товарищ комиссар, не так. Евреев в свете очень много, и они немножко разные. Вот Илья Эренбург – знаменитый писатель. Леонид Утесов – певец. Полковник Фроим Гроссман – начарт в Чапаевской. Наш комдив вроде тоже из наших. А я так вообще – разрядник по боксу».

«Какой у вас разряд?» – уточнил военком. Левка ответил какой и завершил свою речь словами: «А как вы не только пораненный, но и весь через себя заслуженный, то подумайте за эвакуацию. Я вже ж вам русским языком сказал, лейтенант хипешить не станет».

Когда Зильбер отбился от военкома, Шевченко поинтересовался, о чем был разговор. «Адя», – недовольно буркнул старшина. Вспомнив о чем-то, он оставил нас одних, и я спросил у Михаила, что означает последнее слово. Мишка ответил анекдотом: «Сарочка, почему ты називаешь своего Мойшу Адей? – Я же не можу при вам всем називать его «адиёт».

Еще в ту ночь мне довелось увидеть командира дивизии и даже с ним поговорить. Он наткнулся на нас в темноте, спросил, из какого мы подразделения, – и обрадовался, узнав, что перед ним люди Бергмана. Сказал: «Он тут, неподалеку, в полевой санчасти. Докладывали, что пришел в себя».

Я разглядел комдива в ослепительно-белом сиянии немецкой ракеты. Он был невысоким, сухим, таким же измученным, как все, с завалившимися щеками и черными провалами глаз, но всё равно энергичным и деловитым. «Как настроение?» – спросил он нас в завершение краткой беседы. Старшина на секунду замялся, и Мишка ответил за всех: «Отличное, товарищ полковник, пожрать бы только не мешало». – «Уже везут, – ответил комдив. – Помпотылу обещал горячего. Будем теперь обороняться здесь, задача – не пустить фашиста на станцию. Вместе с нами свежая дивизия. Дальше хода нет. Последний рубеж. Понимаете, не дети». Потом обратился ко мне: «Как вас зовут, товарищ боец?» – «Красноармеец Аверин». – «Давно на плацдарме?» – «Уже три недели». – «Уже, – повторил комдив. – А на полк дивизия перла. А на неполную нашу дивизию – две. С авиацией и бронетехникой. И продвинулись на километр… За двое суток… Десять-пятнадцать минут ходьбы…»

Он резко махнул рукой и в сопровождении немолодого уже адъютанта пошел от нас прочь, растворяясь во мраке. Зильбер, помедлив, спросил Шевченко: «Слушай, а он еврей чи кацап? Никак не пойму». – «Очень важно?» – удивился Мишка. «Да нет, но просто. Я тут комиссару сказал, а теперь думаю. Вот ведь Адя потерянный, а?»

Шевченко занимало иное. «Адъютант у комдива другой. Раньше ведь этот был, амбал, с линкора, как его там…» – «Контузило его сегодня, – объяснил нам Зильбер, – но не так, шоб насовсем. Отдышится и снова бегать будет».

Десять-пятнадцать минут ходьбы – это было совсем не мало. В километре от нас располагалась станция с загадочным названием «Мекензиевы Горы». В двух километрах за нею – Братское кладбище и поселок Бартеньевка. Сразу за Бартеньевкой – Северная сторона. За бухтой лежал Севастополь. Свежая дивизия, о которой сказал комдив, была, возможно, последним резервом армии.

Профессионалы

Флавио Росси

8-10 июня 1942 года, понедельник – среда, второй, третий, четвертый день второго штурма крепости Севастополь

Штурм начался седьмого числа, но и восьмого я по-прежнему оставался в Симферополе. Гром севастопольской канонады не вызывал эмоций – во всяком случае, никакого желания сорваться с места и увидеть, что, собственно, там происходит. Вали по-прежнему не было.

По рекомендации Дитриха Швенцля я за сумму в имперских марках ненадолго сошелся с приятной блондинкой, разумеется крашеной. Мое падение состоялось. Она довольно мило разбрасывала руки и, напряженно вбирая в глубь себя мое мужское ego, красиво поднимала загорелые ноги. Процесс сопровождался мелодическими стонами, пожалуй немножко искусственными, но трогательными даже в этой своей притворности. Со стонами органично совмещались восклицания – вроде «caro», «mio», «amore», «gigantesco». В принципе, было не так уж плохо, но окончив труды и задумчиво теребя ее темные – натурального цвета – волосы, я испытал небольшую досаду. Если угодно, пресловутую посткоитальную грусть. Которую в молодости испытывал с Еленой и нередко с другими женщинами – но которой не знал ни с Бьянкой Тиберти, ни с Зорицей Николич, ни с Валентиной Орловской. Верно, это и должно называться любовью.

– Так дальше дело не пойдет, – сказал мне Грубер под вечер, когда мы вместе с Дитрихом Швенцлем ужинали в «Шашлыках и чебуреках». – Мы забываем о долге и наших прямых обязанностях.

Это фальшивое «мы» вместо «вы» тронуло меня не больше, чем притворные стоны послеобеденной блондинки. Но известную благодарность я испытал. Зондерфюрер умел оставаться деликатным – а я, человек деликатный до крайности, чужую деликатность ценил высоко.

– Забывать о долге не следует никогда, даже после всего пережитого вами, – рассудил Дитрих Швенцль, отмахнувшись от мухи, попытавшейся сесть на салатный лист.

Грубер вздохнул. Подробности нашей поездки в горы Швенцлю известны не были. Я, напротив, помнил их до мелочей. Мало того, меня преследовала мысль, что я несу ответственность по меньшей мере за одно из убийств. Какой был смысл в безумно жестоком уничтожении старика из лесной сторожки? При журналистах? Смысл появлялся в одном лишь случае – Эренталь хотел перед нами покрасоваться, показать себя человеком из стали, раздавить нас величием новоявленного Алариха. Он поступил так из-за нас, в первую очередь из-за меня, и с этим мне предстояло жить.

На посуде дрожали тени от листьев платана, воздух пьянил ароматом акаций. Перекаты грома на юго-западе не в силах были заглушить журчание речки Салгир. Знакомый кельнер пружинистой походкой, спрятав за спину правую руку, сновал с подносами между столами. Всякий раз при виде зондерфюрера лицо его расплывалось в блаженной улыбке.

Но Грубер не видел кельнера. Мыслями пропагандист был далеко отсюда. Покончив с пятым чебуреком, он стиснул кулаки и решительно произнес:

– Выезжаем завтра в четыре утра. Учитывая важность нашей работы и понесенные нами жертвы, нам выдали новый автомобиль. Потерявший недавно хозяина, некоего капитана Липница. Мне обещали…

– Что с хозяином? – спросил сочувственно Швенцль. – Бандиты из леса?

Грубер печально развел руками.

* * *

Выбраться из города было не так-то просто. Несмотря на ранний час, мы долго ожидали, пока проследует колонна медицинских автофургонов, развозивших по госпиталям раненых с передовой. Потом пропускали тяжелые грузовики со снаряжением и боеприпасами. В конце концов, пристроившись в хвост отряду санитарных машин, направлявшихся на фронт за новым грузом, мы медленно покатили в нужном нам направлении. Грубер держал пропуска на руках, не убирая в сумку, – настолько часто приходилось их предъявлять. Юрген выражал недовольство двигателем. Я то дремал, то глазел по сторонам.

Сначала мы заехали в штаб «нашей», как выразился Грубер, дивизии – гудевший как улей и пребывавший в непонятном непосвященному броуновском движении. Между растянутыми тентами перемещались десятки людей различных званий – по большей части офицерских, но не только, – сходились, расходились, отдавали приказания.

Начальник оперативного отдела, старательно скрывая недовольство, передоверил нас молодому лейтенанту, высокому и элегантному, который под грохот телеграфных аппаратов за матерчатой перегородкой коротко представил нам развитие событий. Его рука стремительно перемещалась по карте, висевшей на опорном столбе, слова были отрывочны, движения резки. Несколько раз прозвучало: «Но это не для печати». Было заметно, что он здорово не выспался. Темные круги под глазами сообщали юному лицу значительность и долю героизма.

– Итак, господа… Штурм продолжается третий день… Все идет по плану… Войска шаг за шагом прогрызают вражескую оборону… Главный удар наносит с севера наш 54-й корпус в составе четырех дивизий, 50, 22, 24 и 132-й – все номера не для печати, а исключительно ради вашего удобства… В южной части, в районе Балаклавы и Сапунской гряды, с востока на запад наступает 30-й корпус, три пехотные дивизии. Пространство между ними занимают румынский горный корпус в составе двух дивизий. Его задача – сковать большевиков и не позволить им маневрировать резервами и огнем… Успехи впечатляют… На направлении главного удара, то есть на нашем, мы уже продвинулись на целый километр… Невоенному человеку трудно понять, но это много… Успех достигнут здесь – северный выход Камышловского оврага и вот этот сектор долины реки Бельбек… Холмы, поросшие густым кустарником и изобилующие скальными расселинами… Местность напичкана укреплениями… Артиллерийские и пулеметные доты и дзоты… Чудовищные береговые батареи, «Максим Горький I»… Наши солдаты, в том числе девятнадцатилетние мальчишки из пополнения, проявляют массовую храбрость… На сегодняшний день уничтожена русская морская бригада и целая стрелковая дивизия… Надо признать, что под давлением комиссаров большевики сражаются с невероятным фанатизмом… Их коварство не знает границ… Были случаи, когда легкораненые разоружали конвоиров и стреляли в спину нашим солдатам… Но это не для печати… На южном участке фронта пока продвижения нет…

Мы с понимающим видом кивали, не делая записей. Грубер спросил:

– Хотите знать, как описывают положение наши русские… коллеги? Я по долгу службы слушаю русское радио и делаю заметки.

Лейтенант кивнул. Грубер, достав блокнот, прочел уже известным мне могильным тоном:

– Вечерняя сводка за 7 июня. «На Севастопольском участке фронта уже третий день идут серьезные бои. Атаки противника с успехом отбиваются с большими потерями для противника».

По губам лейтенанта проскользнула улыбка.

– Выходит, бои начались еще пятого. Занятно.

– Они не сообщали об артиллерийском наступлении. Быть может, компенсируют задним числом, – предположил Грубер.

– Возможно. Но не кажется ли вам, что в Москве уже готовятся к поражению?

Грубер пожал плечами и вернулся к чтению.

– «В течение 8 июня на фронте существенных изменений не произошло. На Севастопольском участке фронта продолжались упорные бои. Наши войска успешно отбивают атаки противника и наносят ему огромные потери».

– Нахалы, – сказал лейтенант.

– Кстати, каковы наши потери на самом деле?

Лейтенант на секунду задумался.

– Война есть война. Потери есть. Самые необходимые и самые неизбежные. Исключительно в рамках запланированного.

Я поинтересовался:

– Мы сможем сделать фотографии поля боя?

– Думаю, да. Разумеется, под контролем командования.

– Разумеется, – согласился Грубер. – Надеюсь, командование не будет возражать, если контролировать нас будет майор Берг? Я хотел бы направиться в его батальон. Это возможно?

– Сегодня да. Батальон майора Берга на сутки выведен из боя и теперь отдыхает.

– Отлично, – ответил Грубер, и мы поехали к Бергу.

* * *

Встретиться с Бергом нам удалось не сразу. Он был занят, но пригласил нас на ужин. Грубер удалился по каким-то своим делам, а мне был выделен сопровождающий и переводчик в одном лице – на случай, если придется разговаривать с пленными. Вскоре переводчик пригодился. Меня заинтересовала группа людей в русской полевой униформе – без знаков различия и с засаленными белыми повязками на левом рукаве. Они возились вокруг покореженного грузовика.

– Пленные? – спросил я переводчика.

– Да, но еще старые, – объяснил мне тот (его звали Йохан-Непомуцен Фогт, он был фельдфебелем и бывшим студентом). – Наши добровольные помощники.

– Идейные борцы с большевизмом?

– Вроде того. Хотите поболтать?

– Было бы интересно. Такого материала у меня еще нет.

Йохан-Непомуцен презрительно свистнул в сторону русских работников – что мало вязалось с его приветливым студенческим лицом – и пальцем поманил одного из них – неприятного типа лет сорока, не особенно тщательно бритого, со свирепой физиономией и ушами, как у летучей мыши.

– Как поживаешь, Гришин? – спросил переводчик по-русски.

– Живем помаленьку, – мрачно ответил тот, смерив меня презрительным взглядом.

Его товарищи приостановили работу и с любопытством поглядывали на нас, о чем-то переговариваясь. Чтобы отвлечь их внимание от моей особы, находившемуся рядом немецкому ефрейтору пришлось на них прикрикнуть. Гришин только шевельнул мышиными ушами. Произнесенное ефрейтором слово Scheise (именно Scheise, а не литературное Scheisse) относилось не к нему, а к другим.

– Ваше имя? – спросил я его.

– Василий Гришин.

– Звание?

– Стрелок, – перевел Йохан-Непомуцен Фогт.

Я решил блеснуть знанием советской военной системы.

– Красноармеец?

– Сказано, стрелок, – перевел фельдфебель, блестяще сохранив угрюмую интонацию Гришина.

Я проявил упорство.

– Но в Красной Армии такого звания нет. Есть звание «красноармеец».

Ответ Гришина в передаче Непомуцена Фогта выглядел довольно странно.

– Клал я на Красную Армию.

Я не стал переспрашивать, что и откуда он клал, уяснив главное – Красную Армию Гришин не любит и говорить о ней не расположен. Он вообще был не расположен говорить и, похоже, «клал» не только на Красную Армию, но и на союзников германского вермахта. Я поглядел на Фогта. Бывший студент застенчиво улыбнулся. Нахальный Гришин начал мне надоедать. Я решил задать последние вопросы и покончить с бесплодной беседой – недостающие детали можно было сочинить самому.

– Кого вы видите победителем в войне? – спросил я «помощника» строго и громко – чтобы перекрыть резко усилившуюся артиллерийскую пальбу.

Тот удивленно повел плечом.

– Германца, ясное дело, кого еще.

– Ну, это понятно, – сказал я ему. – А как вы к этому относитесь?

Он опять удивился.

– Понятно как.

Чертов нетопырь не отличался разговорчивостью, и, похоже, мне предстояло потратить время на сочинение ярких реплик. Я достал из кармана платок и, теряясь под вампирьим взглядом, раздраженно вытер пот со лба.

– Каким вы видите будущее вашей страны?

– Чего? – не понял «помощник».

Я начал злиться. Зная с самого начала, что не стоит рассчитывать на искренность подобных людей, я все же мог рассчитывать, что он хотя бы что-нибудь изобразит для прессы. В конце концов, кто тут был он и кто тут был я. Я, который никого не предавал. С максимальной холодностью в голосе – ее Йохан-Непомуцен передал, как всегда, блестяще – я спросил у вампира с повязкой:

– Вам приходилось брать в руки оружие?

– А?

– Оружие в руки брал, спрашиваю?

– А-а. Надо будет, возьму. А иначе как?

– И каково будет стрелять в своих?

– Какие они мне на пенис свои? – перевел фельдфебель с абсолютно бесстрастной миной.

Я озадаченно переспросил:

– На что?

– Это русская идиома, – рассмеялся фельдфебель, – что-то вроде «к черту».

– Понятно. Но ведь, – я снова повернулся к «помощнику», – это ваш народ.

– Какой еще народ? – переспросил Гришин.

– Русский народ. Разве не так?

На сей раз ответ «помощника» был довольно пространен.

– Не уважаю я этот народ. Мертвый он. Дохлый. Под жидами не ходит, а бегает. Ферштеен?

Последнее слово Гришин произнес по-немецки, и перевод не понадобился.

Отпустив Гришина, который вернулся к грузовику, я с помощью фельдфебеля записал в блокнот несколько русских выражений со словом «пенис». «В этой жизни все сгодится», – весело сказал студент. Я быстро овладел этим лексическим богатством и уже вечером продемонстрировал новое умение Груберу, вызвав у того неподдельное восхищение. Но еще до вечера я побывал на поле смерти. Или, если угодно, славы.

* * *

В сопровождении Йохана-Непомуцена я направился в долину Бельбека. Пустынная в момент моих прежних визитов в войска, она выглядела теперь довольно оживленной. Передвигались кучки солдат – пехотинцев, саперов, жандармов, – маячили силуэты двух подбитых бронемашин (я хотел сделать снимок, но Фогт показал рукой, что не стоит, машины были немецкими). Мы вброд перешли через реку. В ней практически не осталось воды – солнце выпило всю до дна. Переводчик ловко выбрался на левый берег и подал мне руку. Я, споткнувшись на подъеме и больно ударившись коленом о торчавший из земли древесный корень, вылез на берег вслед за ним. Дерева рядом не было, обстрела оно пережить не смогло.

Нашу прогулку замедляли зиявшие повсюду большие и маленькие воронки, надолбы и ежи, колья с остатками колючей проволоки, а также необходимость следовать указаниям торчавших повсюду табличек: «Внимание, мины!», «Мин нет». За спиной оглушительно бухали пушки, снаряды которых, пролетая над головами, уносились за поросшие лесом холмы, где кипел, не переставая, жестокий бой с защищавшими станцию русскими.

– Как вы сказали, называется станция? – спросил я Йохана-Непомуцена. Бывший студент ответил:

– Мекензиевы Горы. В переводе с русского – горы Мекензия.

– Странное название. Какое-то нерусское. Кто такой этот Мекензий?

– Похоже, немец. Должно быть, колонист. Хотя черт его знает.

Йохан-Непомуцен повел меня в Камышловское дефиле – то самое, которое лейтенант в штабе дивизии называл оврагом. Для оврага оно было и впрямь великовато. Мы прошли под разрушенным железнодорожным мостом. Металлическая конструкция угрожающе торчала над головой. Я невольно поежился. Ширина дефиле на глаз составляла примерно триста-четыреста метров, склоны поросли темным кустарником или белели скальной породой. В одних местах они были пологи, в других круты, в третьих почти отвесны. В глубине дефиле угадывались руины деревни. Разглядеть их лучше не позволял плотный дым.

– И куда же ведет эта милая лощинка? – спросил я Йохана-Непомуцена.

Он показал рукой направление и усмехнулся.

– К румынам.

Кипевший недавно на этом месте бой был жесток и кровав. Склоны с обеих сторон были в оспинах от снарядов. Почерневшие от огня остовы штурмовых орудий свидетельствовали о меткости русских артиллеристов.

– Почти всю технику уже вытащили, осталась самая безнадежная, – громко пояснил Йохан-Непомуцен.

В земле ковырялись занятые разминированием саперы. К стоявшему в отдалении грузовику унылые бойцы похоронной команды сносили немецкие трупы. Они работали тут давно, но ни конца ни краю их трудам не предвиделось.

– Не всех получается вынести сразу, да еще под огнем, – посетовал Йохан-Непомуцен. – Эти вот бедолаги попали на минное поле, и до них только-только смогли добраться…

– Мы можем осмотреть захваченные окопы?

– Не вопрос. У меня разрешение командира батальона на осмотр первой русской линии. Правда, далеко заходить нельзя – вы видите, там продолжается бой.

И действительно в глубине дефиле война шла полным ходом. Немецкие подразделения пытались прорваться к станции с востока. При помощи полевого бинокля, предложенного Йоханом-Непомуценом, я разглядел небольшие группки солдат, перебежками преодолевавших открытое пространство. Несколько раз взметнулись черные столбики разрывов. Чувствовалось, что похоронной команде сыщется дело и там. Над землей беспорядочно метались самолеты, что позволяло предположить ожесточенный воздушный бой.

– У русских еще имеется авиация? – прокричал я на ходу фельдфебелю.

– Как видите. Но силы несопоставимы. Они огрызаются – и только.

Поднявшись немного по неровному склону, мы внезапно углубились в лабиринт траншей и ходов сообщения, практически незаметных со дна оврага. Я невольно представил, каково было идущим вперед солдатам неожиданно наталкиваться на новые и новые брызжущие огнем и смертоносным металлом препятствия. Во многих местах валялись погибшие русские. Вид у некоторых был ужасен – вырванные осколками внутренности, расплющенные лица. Над окопами роем кружились насекомые, и мы старались держаться сверху, опасаясь спуститься в эти узкие длинные ямы.

– Пулеметный дот, – сказал Йохан-Непомуцен, указывая на бетонное сооружение, едва выступавшее из склона и некогда прикрытое кустарником. Теперь от кустов ничего не осталось, земля вокруг обуглилась, железобетон почернел.

– Огнемет? – спросил я Фогта.

Тот кивнул. Мне почудился запах горелого мяса. Самовнушение, успокоил я себя.

– Надо бы сделать фотографии, – крикнул я фельдфебелю (звуки боя за холмом снова резко усилились). – Однако тут скверное освещение.

Послеполуденное солнце теперь действительно озаряло только противоположную сторону уходившего на юго-восток оврага. «Русская» сторона лежала в глубокой тени. Фельдфебель согласился и прокричал в ответ:

– Предлагаю спуститься вниз и вернуться в долину. Скоро солнце будет на западе, а укрепления там ничуть не хуже. И бой там был о-го-го.

Он оказался прав. Позиции разгромленной русской дивизии впечатляли, хотя тоже были почти незаметны при приближении к ним с немецкой стороны. Я сфотографировал перевернутую противотанковую пушку с тонким коротким стволом. Защитный щит был измят, одно из колес отсутствовало. «Сорок пять миллиметров», – прокомментировал Фогт, стараясь переорать разрывы снарядов и выстрелы справа от нас, где продолжался методический штурм холма, на котором располагался чудовищный «Максим Горький I». Калибр его четырех орудий, по словам Йохана-Непомуцена, составлял триста пять миллиметров, и били они километров на сорок.

Нас заметил старший очередной похоронной команды, высохший, не юный и давно не бритый унтерофицер. Он пробрался к нам через разрушенные окопы и, узнав, что я военный журналист, спросил сиплым голосом, прикрывая ладонью загорелое дочерна лицо:

– Хотите снять русских покойников? Там у нас имеется несколько, идемте, пока не убрали.

Оценив взглядом место, на которое указал унтерофицер, я заметил, что свет там падает не оттуда, откуда следует, и при съемке не будет передан горный характер местности. Отлично освещенный пригорок имелся немного восточнее – там вырисовывалась интересная перспектива с дальними, «немецкими» горами. Но как назло, прости Господи, на пригорке не было трупов. Последней мысли я устыдился, однако высказал ее вслух – чтобы основательнее мотивировать отказ.

Унтер не смутился. Посмотрев в указанном направлении, он немедленно предложил:

– Так давайте мы их туда перетащим. Я распоряжусь. Положим, как надо, еще красивее будет.

Я колебался. Мне совсем не хотелось фотографировать мертвецов. Но в редакции их непременно потребуют – итальянский народ должен видеть поверженных врагов как доказательство наших побед. Я кивнул, и люди унтера занялись переноской убитых русских. Унтер шел за ними, неся в руке мятую русскую бескозырку. Мы с Йоханом-Непомуценом тащились следом, делая вид, что ничего особенного не происходит.

На полпути унтер остановился и повернулся ко мне.

– А ведь мы можем и нашего героя добавить. Тут есть один, неубранный. Выглядит великолепно, пуля в грудь, лицо в порядке. Хотите?

Я с беспокойством посмотрел на Йохана-Непомуцена. Тот отмолчался, мне пришлось принимать решение самому. Оно было вполне очевидным – если решился на фальсификацию, надо идти до конца. Что такое, в конце концов, пропаганда и журналистика, как не цепь неизбежных фальсификаций? У нас – во имя высшей правды, у врагов – ради распространения клеветы и заведомо ложных измышлений (скажем, о жестокостях контрпартизанской борьбы). Мои мертвецы были настоящими, погибли на этом самом месте – и несколько метров сути дела не меняли. Всякому профессионалу понятно, что половина документальных кадров и фото имеют постановочный характер. Я же своим объективом увековечу этих смелых людей – невзирая на расовую и партийную принадлежность. То есть поступлю объективно. (Еще раз прости Господи – за неуместный каламбур.)

– Только положите так, чтобы было видно, кто здесь настоящий герой, – попросил я унтерофицера.

– Сделаем.

В итоге вышло неплохо. Трое русских в выбеленных солнцем военных рубахах были живописно разложены у покореженного пулемета, а перед ними, откинувшись на спину, устремивши взор в дымное небо и сжимая в отброшенной смуглой руке винтовку, лежал немецкий пехотинец, неизвестный солдат великой войны идей. Так и виделось, как храбрец отчаянно летел вверх по склону, покуда не был остановлен большевистской пулей. Но чего не успел сделать он, довершили его товарищи.

Я общелкал группу с нескольких сторон и остался доволен. Йохану-Непомуцену, оправдываясь, сказал, что это моя работа. Тот и не подумал возражать. Лицо его было печальным. Не думал ли он, что судьба героя вполне может постигнуть его самого?

Распрощавшись с любезными могильщиками, мы медленно пошли по постепенно поднимавшемуся склону, среди такого же, как в Камышловском дефиле, лабиринта траншей и пулеметных гнезд, по еще дымящейся каменистой земле.

– Что вы тут делаете, господа? – вежливо, но решительно остановил нас могучий пехотный фельдфебель, выросший из кустов совершенно для нас неожиданно.

Я предъявил документы и пропуск. Приглядевшись, заметил, что в зарослях вокруг мельтешат солдаты, в еще большем числе, чем в долине.

– Дальше нельзя! – решительно сказал подошедший к нам молодой лейтенант. – Вы и так оказались в расположении штурмовых подразделений.

– Но хотя бы… – попробовал возразить ему я, желая сказать, что хотел бы подняться на гребень и сделать снимки штурмуемой станции.

– Нельзя. Бой в разгаре. Очень опасно, господин Росси, поверьте мне, очень.

– Это моя профессия. Уникальная возможность.

Лейтенант задумчиво поморщил лицо с детским пушком на щеках, но все же твердо ответил «нет».

– Если хотите, можете сфотографировать моих солдат.

Я сделал снимки лежавших и сидевших в кустарнике парней, серьезных, сосредоточенных, возможно проживающих на этом свете свой самый последний день. Словно бы в подтверждение правоты командира на меня вдруг посыпались сбитые пулями ветки. «Ложитесь же, черт вас возьми!» – закричал лейтенант. Я послушно растянулся на склоне. Мы понимали, что пули шальные, но от этого делалось только страшнее – что же тогда происходит там, где русские бьют прицельно?

Спустя полчаса мне все-таки позволили добраться до вершины и заглянуть на ту сторону горной гряды. Я щелкал затвором, но понимал – хороших снимков не выйдет. Камера сможет воспроизвести дым и пламя, но пропадет панорамность изображения, а без панорамности это не впечатлит – дым, ну и что? К тому же пленка была черно-белой (Тарди всегда отличался скупостью – вполне объяснимой, цветные снимки нельзя поместить в газете). Я пожалел, что я не кинооператор – кинокамера позволила бы дать панораму и передать динамику даже при черно-белой съемке. Не исключено, что мне бы удалось ухватить группу бомбардировщиков, висевших к югу от холмов и уничтожавших невидимую нам станцию с воздуха.

Снизу резко и кисло тянуло луком. «Тол», – пояснил мне Фогт. Я помнил этот запах по Испании и Абиссинии. «Ну и как?» – спросил лейтенант. Я молча сглотнул. Сказать было нечего – идти туда предстояло не мне, а ему.

* * *

В расположение батальона мы возвращались молча. Расставаясь, долго трясли друг другу руки. Я бы предпочел поужинать вместе с Йоханом-Непомуценом, но в силу порядка вещей ел с майором Бергом и приглашенными к столу несколькими офицерами. Сегодня их было заметно меньше, чем несколько дней назад. Пришел посеревший Вегнер, но Левинского с его летним кителем я не увидел. Возможно, он был занят, но спрашивать я не решился.

Берг был задумчив и молчалив, прочие мрачно шутили. Кто-то, не помню по какому поводу, заявил:

– Главное в жизни – счастье.

– Что такое счастье? – поинтересовался Вегнер.

– Ха-ха-ха, – без улыбки и очень отчетливо проговорил незнакомый мне молодой лейтенант, очень похожий на того, что не пускал меня сегодня на вершину холма. – Счастье, господа, это умереть за родину.

– Вы уверены? – спросил я его, пользуясь правом иностранца и штатского человека.

– Абсолютно, – кивнул лейтенант. – Основной вопрос – как?

– И как же? – полюбопытствовал Вегнер.

– Вовремя. То есть не слишком рано и не слишком поздно.

– И желательно не слишком больно, – невесело добавил кто-то.

– Но не мгновенно, – уточнил лейтенант, – а то ведь не успеешь насладиться.

– Чем?

– Счастьем.

– И не успеешь передать важное донесение о коварных замыслах противника, – поставил точку зачинщик разговора. – На здоровье!

– На здоровье!

Из обрывков дальнейшей беседы я узнал о жутких потерях в батальоне и ужасной судьбе Левинского. Когда офицеры, поужинав, вышли, мы с Грубером поговорили с Бергом.

– Здесь, на переднем крае можно быть откровенным, – сказал он зондерфюреру и мне, откинувшись в кожаном кресле. Три таких креслах стояли прямо на командном пункте, и тот смотрелся бы довольно мирно, если бы не истерический грохот пушек по периметру русского фронта. – Мне плевать на арийцев и евреев, на полноценных германцев и неполноценных славян, на русский большевизм и американскую плутократию. Мне наплевать даже на Польшу и Данциг, из-за которых заварилась эта каша.

– И на что же вам не плевать? – задал я ожидаемый им вопрос.

Он отхлебнул кофе из фарфоровой чашки и задумался, колотя костяшками пальцев по покрытому клеенкой столу. Кроме меня, ответа с любопытством ожидал его новый адъютант, заменивший беднягу Левинского – тот самый молодой лейтенант, который знал, что такое счастье. Быть может, он опасался, что командиру батальона плевать и на адъютантов? Грубер, напротив, всем видом выражал равнодушие.

Наконец майор разомкнул уста.

– Мне не плевать на мой долг, друзья. Я солдат, мое дело воевать. Мне не плевать на моих солдат – и я хочу, чтобы после штурма их осталось в живых как можно больше. И на Севастополь мне тоже не плевать – потому что, если я здесь, я должен войти в него, чего бы мне то ни стоило. Это, если угодно, вопрос профессиональной этики. Что скажете, господин зондерфюрер?

Грубер отпил свой кофе.

– Лишь то, что нашему Флавио не везет. Как интересное интервью, так совершенно не пригодно для печати. Так он еще, чего доброго, начнет завидовать журналистам в так называемых демократических государствах.

Лейтенант неуверенно улыбнулся. Майор протестующе дернул рукой.

– Пустое. Во время войны там то же самое, что у нас. Порядок во всем. Иначе бы мы давно были в Лондоне. А что вы, Флавио, скажете о себе? Откровенность за откровенность. На что не плюете вы?

– Я тоже люблю свою профессию, господин майор.

* * *

Мы покинули Берга в подавленном настроении. Войны без потерь не бывает, но когда речь идет о знакомых людях… Я невольно представил себе солдата из учебного лагеря, Курта Цольнера, одного из героев моего напечатанного в Милане очерка. Жив он еще или нет? И этот парень с французской фамилией – Готье, Нодье, Дорнье… Грубер хранил молчание.

Юрген сумел проскочить в Симферополь до ночи, и я ночевал у себя, на ставшем привычным потертом диване. В простынях сохранялись ароматы вчерашней блондинки, на подушке нашлось штук пять обесцвеченных волосков. Подобно мне, она носила императорское имя, Юлия, и я подумал – неплохо бы встретиться с нею еще. Валя бы поняла, она была умная девушка. Надя бы осудила. Господи, что я несу?

Мекензиевы Горы

Старший стрелок Курт Цольнер

10 июня 1942 года, среда, четвертый день второго штурма крепости Севастополь

Дарованный день жизни подошел к концу. После полуночи рота вышла на исходные позиции и на рассвете начала медленное продвижение в сторону железнодорожной станции. По выжженной солнцем, опаленной огнем траве, обползая вчерашние трупы. Не обращая внимания на зловоние. Ремень винтовки в правой ладони, гранаты в голенищах, тело готово к броску.

Майор Берг перенес свой НП на захваченные позавчера высоты, устроив его в обгорелом орешнике. Не очень удачно. Появившийся поутру русский штурмовик ударил из пушек и пулеметов как раз туда, словно бы знал об этом. Берга задело, нового адъютанта тоже – не смертельно, но не обошлось без санитаров. Картографу из полкового штаба помощи не понадобилось.

Я не ожидал, что появятся русские самолеты. Откуда, зачем? При нашем полном господстве в воздухе. Но они появились, «Илы», «Яки», «крысы». Ненадолго, их разогнали наши «Мессершмитты». Один воткнулся прямо перед нами, к небу взлетел черно-оранжевый сноп. Когда мы проползали мимо, выброшенный из кабины летчик еще горел. Потом мы штурмовали бункер. В нашу сторону стрелял бронепоезд. Осколком задело Вегнера. Не сильно, он остался в строю и продолжал ползти вместе с нами.

Грефа, раненного в ногу позавчера, сменил накануне – невероятно, но факт – хорошо нам знакомый унтерфельдфебель Брандт. Тот самый, из учебного лагеря. Который застрелил Петера Линдберга по приказу капитана Шёнера. Кто тут теперь знал рядового Линдберга и капитана Шёнера? Я и Дидье. Быть может, кто-то из прибывших с нами новобранцев. Если остался жив.

Брандт был в бою словно рыба в воде. Сразу же сориентировался в обстановке и спустя полчаса казалось, что он тут самый опытный и самый главный. Человек войны, муж сил.

Чертов бункер задержал нас на несколько часов. Сколько, не скажу. Быть может, нам повезло. Тем, кто сумел пробиться к станции, пришлось сойтись в рукопашной с матросами и русской пехотой. А мы просто лежали и думали, как справиться с этим дотом. Кому-то не посчастливилось, но тут ничего не попишешь. Августу Бееру прострелили печень, он умер на руках у Штоса.

Из дота плевался огнем пулемет. Пулеметов вокруг много. И пушек, очень много было пушек. Русские зенитки, поставленные на прямую наводку, жгли штурмовые орудия. Красное солнце едва пробивалось сквозь дым. Авиация, боясь ударить по своим, швыряла бомбы по русским тылам. Над головой пролетали с шелестом снаряды наших тяжелых гаубиц.

Когда нас накрыло огнем с «Максима Горького» (а откуда еще, если взрывы закрыли небо?), мы растерялись окончательно. Начали отползать. Русские по всему периметру кинулись в контратаку. Я, Дидье и Браун забились в воронку и палили из пулемета. Точнее, из пулемета били они, я стрелял из своей винтовки. Русские падали, их никто не считал.

Отбросив русских к станции, мы вторично занялись нашим дотом. Сначала с ним возился взвод из четвертой роты, но русские, отбиваясь огнем и гранатами, положили не меньше половины людей. Я, Дидье и Штос помогали вытаскивать раненых. Наш бросок результатов не дал, трое ребят, подползших под амбразуру, подорвались на русских гранатах – я видел подпрыгнувшие, как куклы, тела. Вегнер запросил огнеметы, но огнеметы были заняты на фланге батальона. Мы лежали без дела еще полчаса, любая попытка подняться пресекалась русским пулеметчиком. Очереди становились короче и не отличались точностью. Но когда после долгого обстрела из полкового орудия двое наших снова попытались подобраться к доту, их остановили гранатой. На сей раз, правда, обошлось без жертв. Наши начальники сползлись на совещание, оказавшись рядом с мной и Дидье.

– Ничего, – сказал унтерфельдфебель Брандт. – Там почти никого не осталось, да и те переранены.

– Почему вы так думаете? – спросил его старший лейтенант Вегнер.

– Гранаты рвутся прямо под амбразурой. Они их не бросают, а выталкивают. Сил нет совсем.

– Чего же не сдаются? – недовольно буркнул старший ефрейтор Главачек.

– Комиссаров своих боятся, что тут неясного.

– Хорошо нам, – заметил Главачек, – у нас комиссаров нет.

– Вы собрались сдаваться русским в плен? – осведомился Вегнер.

Главачек обиделся.

– Как можно сравнивать? Мы совсем другое дело. Мы защищаем Европу. А они…

– Азию, – в нарушение субординации подсказал Дидье.

Вегнер ухмыльнулся. Брандт был занят своими мыслями. Наконец он произнес: «Пора с ними кончать», – и изложил нехитрый план. Мне, Гольденцвайгу, Главачеку и ребятам из третьего отделения следовало обойти дот слева, немного демонстративно, чтобы отвлечь на себя внимание («Они наверняка промажут, а слева все чисто»). Дидье и Брауну поручалось держать амбразуру под прицелом и при необходимости открывать по ней огонь («Всё должно быть под контролем»). Сам Брандт тем временем собирался скрытно подобраться к доту, заползти на него и угостить героев парочкой гранат («За ними никого, можно не опасаться»). Вегнер одобрил план, но для очистки совести спросил: «Быть может, все-таки дождаться огнеметчиков?» – «Справлюсь, – ответил Брандт, – не в первый раз».

Все вышло, как он сказал. Мы проделали три четверти намеченного пути, когда из амбразуры вырвался клуб дыма, раздался короткий хлопок и русский «максим» навеки замолк. Рота стремительно переместилась на новую позицию. Я, Дидье и Браун продвинулись дальше всех, захватив небольшой окопчик чуть левее дота. Мы могли его и не заметить, но оттуда хлестнули два выстрела (не так-то всё было чисто). В ответ мы швырнули гранаты. Три разрыва слились в один, и мы, пробежавши десяток метров, скатились в неглубокую ячейку. Браун, по-быстрому оглядевшись, установил пулемет. Двое русских валялись по сторонам. Один, белевший стриженым затылком, был безнадежно мертв. Другой, в спортивной майке, шарил рукой по земле и втягивал воздух горбатым носом. Дидье, зажмурившись, для верности добил его прикладом.

– Чего копаешься? – раздраженно бросил Браун. – Ленту держи.

Русские пошли в контратаку. Нам снова пришлось отступить, но дота мы им не отдали.

* * *

Рота получила часовую передышку. Наступление развивали другие. Мы сумели отправить в тыл раненых (во взводе их было пятеро), подобрать убитых (взвод потерял двоих), напиться воды (из доставленной нам канистры, во фляжках давно было сухо) и подкрепиться своими запасами (я поел сухарей с шоколадом, Дидье предпочел колбасу). После полудня продвижение возобновилось.

Впрочем, продвижение – сказано слишком громко. За время нашей передышки атакующие роты прошли с полсотни метров и теперь лежали под бешеным русским обстрелом. Мы ползком преодолели отделявшее нас от линии огня пространство и заняли отведенное нам место.

– Продолжим отдых здесь, – оценил положение Дидье.

В нашей цепи разорвались две мины. «Санитары!» – выкрикнули слева. Штос пополз туда. Парню из третьего по имени Альфред Хёфер оторвало по локоть руку, надо было срочно наложить жгут и впрыснуть обезболивающее.

Под прикрытием двух штурмовых орудий цепи перебежками и ползком преодолели еще полсотни метров. Состав встречавшихся по дороге убитых заметно изменился. Если раньше большинство было немцами, то теперь их сменили русские.

– Гляди, – шепнул мне Дидье и показал на замершего в напряженной позе мертвого автоматчика – с ногами, согнутыми в коленях, и руками, согнутыми в локтях. Пальцы сжатых наполовину кистей были направлены вверх, пистолет-пулемет с круглым диском валялся рядом. Поначалу я подумал, что Хайнц имеет в виду автоматическое оружие, но, приглядевшись, заметил – передо мною женщина. Искаженное в бешенстве лицо и засохшая струйка крови у края разверстого в предсмертном крике рта.

Подползший к нам Гольденцвайг не удержался от замечания.

– Русские без баб даже воевать не могут, хорошо устроились, монголы. Жаль вот, сдохла, я бы с ней…

– Заткнись, урод, – рявкнул Дидье.

– Пошутить нельзя? – обиделся Гольденцвайг и, виляя задом, пополз дальше. Следом вынырнул Брандт. Поморщившись, недовольно спросил: «Чего задержались, герои?» Ответа не потребовалось, он всё увидел сам. Деловито распорядился: «Автомат подобрать и за мной». Мы растерянно переглянулись. Тогда он, подползши к русской, забрал бесценное оружие себе.

«Ненавижу», – прошептал, уткнувшись в землю, Хайнц. Кого? Убитую, унтерфельдфебеля, войну? Этого я не узнал. В одном сомневаться не приходилось, она бы нас в плен не взяла. Вооруженные женщины не отличаются милосердием. Иначе бы они оставались за прялкой – или за чем остаются они в наши дни?

В перекаты разрывов влился тонкий, едва различимый писк. Нас поливали из пулеметов. Пули проносились в полуметре над землей, не задевая никого, но не позволяя поднять головы. Иногда они попадали в бугорки перед нами, и те взрывались фонтанчиками пыли. Пулеметчики меняли прицел, силились нас достать, и хоть добиться этого не могли, основная задача решалась успешно – цепи были прикованы к месту. Шедшие за нами самоходки, подбитые русскими пушками, бессмысленно торчали на середине поля. Ближняя к нам чадила. Из стоявшей подальше выбивался оранжевый факел, вертикально вонзавшийся в серое небо. При очередном разрыве снаряда из неистраченного боезапаса пламя делалось кроваво-красным и резко взлетало ввысь. Это, собственно, и указывало на взрыв, поскольку среди общего гула отдельные звуки терялись. Под гусеницей валялся командир орудия, скошенный пулями уже на броне, когда выбирался из подожженной машины.

* * *

Русская батарея и пулеметные гнезда были подавлены часа через полтора. Мы бросились вперед и заняли траншею. Были захвачены пленные, почти все были ранены. Перевязками служили грязные бинты или просто обрывки ткани. Вегнер быстро их пересчитал и распорядился отправить в тыл. По соседству гремели винтовочные выстрелы. Русские побрели, поддерживая друг друга и вяло пригибаясь при близких разрывах. Реакция конвоиров была энергичнее. Им было еще что терять.

Брандт приказал занимать оборону. Я расположился рядом с Брауном и Дидье. Бой на станции не прекращался. Нахлынула новая волна пикировщиков, и что там происходило, рассмотреть было невозможно.

– Я бы вздремнул, – признался Дидье.

– Я вам посплю, – беззлобно буркнул Брандт.

– Кому леденец? У меня есть, – предложил сидевший на станине развороченной русской пушки Штос.

– Что это? – насторожился Браун.

Мы услышали громкий стон. Осторожно заглянув под орудие – Брандт страховал с автоматом в руках, – обнаружили там еще живого русского. Зажатый в пространстве между щитом и окопной стенкой, он не был замечен при осмотре траншеи. Скорее всего, в ту минуту он был без сознания. Теперь он очнулся и, не открывая глаз, невыносимо стонал. Нога была перебита станиной, рука прострелена навылет, грудь залита свежей кровью.

Штос его наскоро осмотрел. Сказал, что ничего нельзя поделать, да и никто не позволит нести его в тыл – все, кого можно было послать туда, давно уже ушли. «Ну и черт с ним, пускай валяется», – равнодушно ругнулся Брандт. Сев по-турецки и разложив на земле газету, он приступил к обеду. Газета была на русском, но заголовок повторялся по-немецки – «Голос Крыма».

– Кто хочет жрать, присоединяйтесь, – предложил унтерфельдфебель. – Устроим общий стол. Мы это заслужили. Могу угостить коньяком.

Главачек и Гольденцвайг подставили кружки, отвинченные от фляжек. Я полез в сухарную сумку, но был остановлен новым протяжным стоном. Дидье закашлялся. Стон повторился – и повторялся, пока не сделался непрерывным. Брандт укоризненно покачал головой. Я неосторожно заткнул руками уши. Неосторожно – потому что Брандт, заметив мое малодушие, в раздражении распорядился:

– Пристрели его, Цольнер.

Я не пошевелился. Брандт неторопливо извлек из кобуры пистолет.

– Я не люблю повторять приказаний. Ты же знаешь меня, Цольнер.

Я продолжал молчать. Молчали и другие. В голове промелькнуло трусливое – пусть скорее появится Вегнер. Брандт изменил подход.

– Будь же мужчиной, парень.

Я посмотрел ему в глаза со всей накопившейся злостью. Унтерфельдфебель навел пистолет на меня.

– Ну… Ра-аз…

Я судорожно сглотнул и вытолкнул из гортани два слова:

– Не буду.

При общем молчании Брандт положил указательный палец на спуск. Я быстро добавил, в бессильной и глупой ярости:

– Катись ты к черту. Я плевать на тебя хотел. Понял? Ты!

Брандт отвел пистолет и выстрелил в русского. И больше ничего не сказал. Я встретился взглядом с Дидье. В его глазах застыло смятение и отсутствие веры в себя. Окажись на его месте я, в моих глазах он бы увидел то же самое.

* * *

Брандта убило вечером. Когда мы подошли вплотную к станции и пушки лупили по нас картечью.

А я был жив. Были живы Дидье и Браун. Главачек, Штос и Вегнер. В целом это кое-что значило.

Мекензиевы Горы оставались у русских.

Мекензиевы Горы

Красноармеец Аверин

9-12 июня 1942 года, двести двадцать второй – двести двадцать пятый день обороны Севастополя

На Мекензиевых было… Обстрелы, бомбежки, штурмовки… Вой и шелест немецких и наших снарядов, лязг и залпы бронепоезда за спиной.

Станция горела. Подразделения перемешались. Среди нас мелькали бойцы других рот, других батальонов, других полков, нас сводили с остатками разных частей, и нам по-своему даже везло – в новые группы мы вливались в полном своем составе. Правда, состав убывал постоянно. Мы на ходу засыпали, не ели, не пили. Но непонятным образом держались на ногах.

Новой дивизии, о которой сказал нам комдив, не было до самого полудня. А бой шел с раннего утра, немцы рассекли нас в нескольких местах, были справа, слева, сзади. И только с приходом новых полков натиск на нас чуть ослаб, а сектор нашей дивизии сузился. Впрочем, о секторе и тому подобном я узнал значительно позже, сам я видел не так уж много – но того, что я видел, хватило. От дивизии, говорили, осталось несколько сотен человек, от стрелковых подразделений не осталось и этого.

Было и самое страшное из того, что вообще может быть, во всяком случае, мне так казалось. Даром что в фильмах это смотрелось эффектно, хотя и прежде я понимал – на деле должно быть страшно. Вероятно, я имел слишком развитое воображение, по-настоящему смелым людям, по мнению Джозефа Конрада, несвойственное. На следующий день нас повели в штыковую.

К тому времени я сменил уже третью винтовку. Самозарядной разбило приклад, у второй, трехлинейной Мосина, каждый раз вылетал затвор, и я подобрал другую, тоже старую трехлинейку, с четырехгранным штыком-иглой. Патронов у нас почти не было – иногда они вдруг кончались, в самый неподходящий момент, и мы рыскали глазами в поисках подносчика.

Контратака была не первой. Остатки нашей и полки подошедшей дивизии кидались в них раз за разом, сшибаясь на подступах к станции с упорно наседавшими немцами. Наша рота бросалась в атаку тоже, но дважды дело кончалось раньше, чем мы успевали добраться до фрицев. Мы отползали под пулеметами, радуясь тому, что немцы остановились – и теперь, быть может, подобно нам отползают в свою немецкую, вчера еще нашу, сторону.

Но когда фашисты первый раз ворвались на станцию, схлестнулись с ними и мы.

Рядом с собою я видел немногих, но буквально нутром ощущал, как по огромной длине изломанного фронта напрягаются, подобно мне, сотни молчащих пока людей, лежащих в сухой траве, сжимающих винтовки и ждущих сигнала – ракет и команды «вперед». А перед носом, всё ближе и ближе, возникали фигурки немцев – на секунду, на две, и мы уже не стреляли, потому что предстояло нестись вперед и убивать их в упор – из винтовки, штыком или даже руками. Пуля дура. Штыком или руками. Сводило судорогой живот.

А у немцев ведь тоже штыки. Как же я их ненавидел…

Ракеты я не заметил, но команду услышал сразу. Сергеев вскочил и, взмахнув автоматом, крикнул – но что, я не разобрал. За ним, шагах в двадцати от меня, поднялся и что-то выкрикнул Старовольский. И незнакомый мне политрук тоже что-то кричал, но сразу же рухнул на землю – а встал политрук или нет, я видеть уже мог, потому что бежал, крича и вопя, туда, откуда наступали немцы.

Крики из тысячи глоток слились в один протяжный вой: «За-родину-мать-перемать-в-рот-компот…» Ударили батареи, и далеко перед нами, за спинами немцев, взметнулись столбы разрывов. По большей части черных и бурых, но также и белых – пристрелочных.

Краем глаза я видел, что нас очень много. Одни бежали, стиснув зубы, другие разевали рты – кому как было легче. Я молчал, ни о чем не думая, иногда замечая своих – Старовольского, Мухина, Пинского. Пролетала земля под ногами – черная, рыжая, желто-зеленая. Что-то протяжно свистело, спотыкались и падали люди, метались блики немецких выстрелов. На левом боку колотилась сумка с противогазом.

Немцы не побежали. Они поднимались навстречу. Лиц еще не было видно, но темно-зеленые куртки читались всё четче и четче. Главное, говорил нам Зильбер, не отвести от фашиста глаз, главное – добежать и ударить. Или выстрелить, если успеешь.

Справа рванула мина, кто-то свалился в траву. Быть может, убит, быть может, залег. Немцы бросились в нашу сторону. Мишка ударил из пулемета. Их пулеметчик ударил в ответ, с живота, разевая пасть, но как появился, так и исчез. Очередь прошла где-то слева. Я, не целясь нажал, на спуск. Передернуть затвор не успел – немцы были передо мной.

Теперь бы и я мог сказать, что видел у немца глаза. Он бежал на меня по прямой, маленький, в большом, не по росту мундире. Плотно сжав зубы и отчаянно распахнув свои зенки. Перед носом искрился плоский клинковый штык.

Я сразу же понял, что не смогу. Боже, зачем я истратил патрон, зачем я родился на свет, еще полсекунды – и всё… Я зажмурил глаза и продолжил бег. Немец свалился мне под ноги, я перепрыгнул через него.

Молдован сцепился со здоровым бугаем. Мухин упал на землю и немец занес над ним винтовку. Сергеев свалил фашиста из автомата. Мишка, присев на колено, быстро вертел головой и аккуратно пускал по немцам очередь за очередью. На лейтенанта кинулся фриц, целя штыком ему в грудь. Старовольский отбросил пустой пистолет, резко отпрыгнул в сторону, скакнул вперед, левой рукой отбил винтовку влево, перехватил ее правой и, точно по инструкции, нанес удар коленом между ног.

Молдован пырнул бугая ножом. По земле катались двое, раздирая друг другу рты. Мирошниченко сидел на земле с упавшей на грудь головой, рядом валялась каска. Рывками полз Женька Задворный. Следом тянулась багровая полоса. Старовольский, найдя пистолет, вогнал в него магазин и сразу же выстрелил перед собой. Далеко впереди выросли кучкой взрывы.

На меня налетел новый немец, с винтовкой, но без штыка. Запрыгал передо мной, стараясь поймать момент и двинуть меня прикладом. Не стрелял, видно, тоже истратил патрон и не успел передернуть. Или просто извел магазин.

Каска свалилась набок, рот бешено втягивал воздух. Я как петрушка скакал перед ним, стараясь понять, когда он решится бить. И взглядом искал, куда я ударю сам – в живот, в грудь, в залитое потом лицо. Если в лицо, то прикладом. Все зависит от того, куда задумает бить он.

Мой немец отпрыгнул назад, развернулся и побежал. Я передернул затвор, но выстрелить не успел. Немец бежал, спотыкаясь – и множество немцев, куда ни глянь, бежало подобно ему. Туда, где опять и опять поднимались дымы разрывов. А значит, с нами им было страшнее. Дмитро Ляшенко толкнул меня в плечо.

– Дывысь, тикають.

Они действительно утекали, стремительно, резво, падая и поднимаясь, пропадая среди взлетавшей у них из-под ног земли, утекали по всему фронту, сколько мог видеть глаз. Мы орали им вслед, не слыша друг друга, слишком громким был гул орудий, но они утекали, и главное было это. Мы побежали за ними. Немецкие батареи открыли заградогонь. «Залечь!» – заорал Сергеев. Мы попадали на траву.

Назад, к возвращенной станции, отползали без суеты. Немецкий обстрел вышел беспорядочным и бестолковым. Или так нам казалось на радостях? Трава была сухой и колючей. Рядом со мной оказался Зильбер.

– Аверин, Пинского видел?

– Нет.

– Я видел, – крикнули слева. – Упал он. Убило вроде.

– Где?

– Да вон там, в воронке.

– Кто со мной?

Я и кто-то еще поползли за Зильбером, по совершенно ровному, лишенному растительности, сгоревшему начисто месту. Нас заметили. Застрекотал пулемет. Начали рваться мины. Того, второго задело. Раздался тонкий вскрик. Продвигаться дальше не имело смысла.

– Холера, – простонал Зильбер. Мы резко свернули в сторону – нужно было найти нашего нового раненого. Пули выбили пыль в полуметре от нас, и мы резвее заработали локтями. Ранило Ваську Головченко, из третьего отделения. Навылет, в мякоть под коленом. Кровотечение было не сильным. (Я знал – при обильном кровотечении даже при вроде бы легком ранении можно отдать концы за несколько минут.) По счастью, рядом была воронка, переходившая в цепь неглубоких ямок, достаточных, чтобы по ним перебраться к своим. Ваську поволок за собою Зильбер. Я потащил две винтовки, свою и Васькину, и Левкин ППД. Немцы продолжали стрелять, но уже вслепую – если наши спины и появлялись вдруг в поле их зрения, то только на четверть секунды, когда мы перекатывались из ямы в яму. Ума не приложу, как это удавалось старшине. Васька был, правда, не очень тяжелый, но я бы и с мешком так ловко не управился, как Левка справлялся с живым человеком.

Когда мы вышли из-под огня и Ваську унесли на перевязку, Левка высказался о Пинском:

– Хороший ведь был хлопец. А вот не уберегли.

Сколько нас было таких хороших… Я привалился к стене окопа, с трудом приходя в себя. Невыносимо болело в груди, в ней словно прошлись граблями. Я втягивал горячий кислый воздух, судорожно сплевывал и держался руками за готовый растрескаться лоб.

– Гарно ты нимця завалыв, – выдохнул оказавшийся рядом Дмитро Ляшенко.

– Я?

– А хто, Пушкин, чи шо?

Я не понял, про которого он. Второй фашист от меня удрал («от меня» звучало солидно). Быть может, первый? Но в него кто-то выстрелил, иначе бы он не упал. Все же я поглядел на штык. Кровавых следов на нем не было. Значит, точно не я. Но спорить с дедом не стал. Гарно так гарно, хай воно буде так.

* * *

День да ночь, сутки прочь. Снова нет воды, снова нечего есть. Интересно, как оно у немцев? Невыносимо хочется спать. Кажется порой, что лучше сразу – уснуть и не проснуться. Лишь бы не больно, лишь бы не мучиться, как мучаются раненые, которых становится больше и больше, а эвакуировать их все труднее. Как мучился вчера Косых, зеленея и холодея, что-то шепча и подтягивая ноги к животу, изрезанному осколками рванувшего поблизости фугаса. Маринка ничем не могла ему помочь, на нее было жалко смотреть: черная, бедная, несчастная. Теперь она всегда вместе с нами, младший сержант Волошина, в нашей роте, где осталось не более двадцати человек, – а ведь это не только пехота, но также артиллеристы и бронебойщики, весь гарнизон опорного пункта капитана Бергмана. Ходят слухи, что Бергман жив, но с тех пор, как комбата ранили, никто его больше не видел.

Нас вторично выбили со станции. Опять началась контратака, чтобы ее отобрать. Там наступали наши, там наседали немцы. До бухты осталось всего ничего. Говорили, у нас в дивизии убиты все командиры полков, начальник штаба и ранен комиссар. Комдива ранили тоже, однако он вернулся в строй.

А Кузьмуку всё равно. Прямое попадание авиабомбы в окоп. Даже не откопать. А немцы лезут и лезут. Было несколько часов перерыва ночью – под стук пулеметов при свете ракет и начался новый день. Пехота, танки, самоходки. Я не могу понять, отдыхают они или нет.

Я и Мишка засели в вырытых наспех ячейках. Мелких – рыть землю, как тут, не пожелаю врагу, а сил не осталось совсем. Однако, чтобы не было одиноко, мы еще прокопали меж нами канавку. Стало можно перемещаться незаметно для немцев, словно в привычном большом окопе. Вместе с Мишкой устроился Ляшенко, наш героический дед. Вместе со мною Мухин. С ним мы почти не разговариваем, но я рад, что его не убили тогда, в рукопашной, когда немец занес винтовку.

После очередного налета бомбардировщиков (самый кошмарный звук – вой летящей на землю бомбы, самый счастливый – грохот ее разрыва, означающий, что пронесло) Мишка проорал мне сиплым голосом:

– Видел, Плешивцева накрыло? Может, помощь нужна.

Мы выбрались наружу и быстро поползли к ячейке Плешивцева. Дым от бомбовых взрывов еще не рассеялся, и немцы пока не стреляли. Мишка двигался чуть впереди и оказался на месте первым. Не успел я туда подползти, как он был уже рядом со мной. «Дальше не надо, не хрен теперь там смотреть».

Через полчаса меня засыпало землей. Не знаю, сколько я пробыл в беспамятстве и был ли в беспамятстве вообще. Но первую мысль запомнил отчетливо: так вот она какая, смерть – полная тьма и ничего не слышно. И яркий свет впереди, словно куда-то лечу. И света этого больше и больше. И рожа Шевченко, что-то орущего и трясущего меня за грудки, а ведь так было хорошо, покойно, словно бы всё закончилось и умирать совсем не страшно.

А потом обрушился грохот. И снова сделалось жутко. И Шевченко кричал мне в ухо:

– Ранен? Контужен? Слышишь?

Видимо, что-то ему я ответил. Он хлопнул меня по плечу, проорал:

– Все хорошо, мадама ля маркиза! – и пополз к своему пулемету. Моей ячейки больше не было, и я пополз за ним – сквозь что-то жидкое и склизкое, стараясь не смотреть, что там такое. Боялся понять, что Мухин. Но Мухин был цел. Его отбросило взрывной волной, и вскоре он к нам присоединился. Оглохший, мотал головой, но исправно стрелял по вновь появившимся фрицам. И дед Дмитро Ляшенко был цел, держал руками ленту (у Мишки был снова немецкий «МГ») и криком сообщал, где видит неприятеля.

Их прогнали, в который раз. Снова была контратака. Мухин вернулся с автоматом и немецким полевым биноклем. Хотел подарить лейтенанту, но тот, разумеется, отказался. Будь иначе, я бы сильно удивился. Подарок от Мухина… Потом мы лежали в ячейках – лопаткой я выскоблил новую, рядом с Шевченко – и с нетерпением ожидали вечера, прикидывая, полезут ли немцы опять. Я думал, что вряд ли они полезут, и настроение было хорошим.

Когда притащили воду и раздали по банке тушенки, стало совсем хорошо. К тому же почти прекратился обстрел. Главный шум исходил теперь от горевшей в паре сотен метров немецкой самоходки – в ней рвался боезапас, что нас, понятно, совсем не печалило.

Мы снова отбили станцию – дымящиеся развалины с разбросанными среди них трупами, с поваленными столбами, со вздыбленными рельсами. Снова заняли оборону – уже не вспомнить, на каком по счету месте. Кончался четвертый день. Мы всё-таки были живы. Четвертый день или пятый. Я запутался окончательно.

* * *

Вечером немцы заняли станцию в третий раз. Куда-то отбросило наших, и я отходил с незнакомыми красноармейцами. Их было четверо или пятеро. Двоих у меня на глазах разорвало снарядом. Другие исчезли сами. Я утратил ориентиры. Казалось, фашисты повсюду. Урчали моторами танки, катили бронетранспортеры, брели в полный рост автоматчики, очищавшие пространство перед собой короткими и длинными очередями. Хорошо хоть, что быстро темнело. Я заполз в низкорослый дубняк и с нетерпением дожидался, когда перестанут сыпаться сбитые пулями ветки.

Я не сразу узнал ее голос, он здорово переменился. Но сразу же понял – Марина. Тут не было больше женщин, знавших меня по имени, а вопрос прозвучал такой: «Алешка, ты?» Я обернулся и увидел младшего сержанта Волошину. Удивился, что сразу ее не заметил. Вот ведь что делает страх. Впрочем, тут дело не в страхе. Мое внимание было приковано к автоматчикам.

– Привет, – прошептал я ей. Другого в голову не пришло. Маринка шмыгнула носом и уткнулась лицом мне в плечо. Я ее хорошо понимал. Я и сам был бы рад приткнуться.

Мы долго лежали в дубках. Я гладил рукой винтовку и от души жалел, что почти не осталось патронов. Немцы куда-то делись. То ли давно все прошли, то ли возвратились на станцию, не желая на ночь глядя рисковать. Если бы я знал здесь местность, то быстро бы вывел Маринку к своим. Но местности я не знал и никогда еще не был на фронте один. Куда идти – не имел понятия, компаса не было, луны не наблюдалось. Впрочем, луна бы мне ничем не помогла. В астрономии я не петрил.

Я попытался понять по звукам, однако стреляли повсюду. Не очень часто, больше для острастки. В одном из тихих промежутков я вдруг услышал стрекотание кузнечиков. Сначала удивился, а потом неожиданно вспомнил, как в самый разгар немецкой атаки над нами стали заливаться соловьи. Тогда я сразу же о них позабыл.

– Что будем делать? – подумал я вслух.

Марина не ответила, только вздохнула.

– Ты знаешь, где бухта? – тормошил я ее. – В какой стороне? Надо пробираться к нашим. Не век же тут куковать.

Марина задумалась. Тихо сказала:

– Мне кажется, там.

– Уверена?

– Не очень.

Я попытался вспомнить, откуда я бежал, но без особого успеха. Потом пытался определить, в какой стороне запускают ракеты. Немцы ведь не могут оставаться в темноте. Заметил первую, явно немецкую. Вторая появилась там же. Я решил, что во всём разобрался, и поглядел на Марину. Она кивнула. И в тот же момент такая же точно ракета вспыхнула в той стороне, куда я собрался идти.

Но оставаться на месте смысла не имело. Завтра появятся немцы и заберут нас в плен. Надо делать хоть что-то, иначе конец гарантирован, а так остается надежда. Марина со мной согласилась. Мы выбрались из дубков и медленно пошли, надеясь, что идем на юг. Уже на первой сотне метров Марина раз десять запнулась.

– Ты в порядке? – спросил я ее.

– Да. Просто устала очень. А ты?

– Я тоже.

– У меня сухари остались. Хочешь?

– Давай. Воды у тебя нет?

– Нет.

Мы битый час плутали между деревьев и кустарников. Возможно, просто кружились на месте. В конце концов набрели на какие-то строения. Вглядевшись во тьму, я сумел разобрать, что перед нами разрушенный дом – правда, не понял, жилой он или нет. Рядом стоял полуразваленный сарай – его я разглядел благодаря очередной взвившейся в небе ракете. Вокруг было безжизненно и тихо – дальний треск перестрелки не в счет. Я посмотрел на Марину, почти неразличимую во мраке. Она бессильно опустилась на землю.

– Алешка, может, нам лучше остаться тут? Утро вечера…

– Не факт, – ответил я ей. Но отчетливо осознал, что дальше идти не смогу. Существует предел всему. Пятые сутки… Или четвертые? Я поступил по военно-морскому принципу: лучше принять плохое решение, чем не принять никакого. Что-то такое я где-то читал.

– Ночуем здесь. Воды бы еще найти.

Удивительно, но рядом с домом отыскалась бочка, а рядом с ней – жестяная банка. Невероятно осторожно, чтобы не лязгнуть, я опустил банку вовнутрь и зачерпнул со дна. Попробовал воду с пальца, не тухлая ли она. «Кажется, можно пить».

Мы утолили, как могли, жажду (вода была довольно противной) и устроились в сарае, на деревянном полу, набросав на него собранное по углам прошлогоднее сено. Я твердо решил, что проснусь через два часа, и мы немедленно уйдем – пока нет немцев. Свой план я изложил Марине. «Лучше, конечно, отдыхать по очереди», – осторожно добавил я. Оба мы понимали – так у нас нипочем не получится.

– Два часа, и уйдем, – согласилась она.

Несмотря на полное изнеможение, уснули мы не сразу, успев переброситься парой слов. Марина спросила:

– Ты, Алеша, сам откуда?

Не вдаваясь в подробности, я назвал ей город и область.

– Надо же, как далеко. А меня в Севастополь привезли, когда мне десять было. Раньше мы с мамой в Ялте жили. Мой брат Федька, старший, там так и остался.

– А сейчас он где?

– Не знаю. В армии, наверно, если жив. У тебя родители кто?

Я ответил, опять без подробностей. Надо было скорей засыпать.

– А у меня отец на флоте. Командир подводной лодки. У нас квартира была на Корабельной. Знаешь, где это?

– Слышал.

– Рядом с Ушаковой балкой. Там красиво летом, парк. Помнишь адмирала Ушакова? Это он приказал разбить.

Мне захотелось сделать ей приятное, и я пообещал:

– Когда закончится, приеду к тебе в гости. Покажешь квартиру. И балку свою покажешь.

Марина всхлипнула.

– Разбомбили квартиру, Алеша, неделю тому назад. И маму убило. Нас эвакуировать хотели. Но я с декабря в госпитале работала, а она не ехала из-за меня, как же так, ребенка оставить. Корабельную немцы сначала почти не трогали. Еле маму уломали, через день должна была на транспорт сесть.

– Прости.

– Что же тут поделаешь.

Я постарался переменить тему.

– Ты в каком служила госпитале?

– Сначала в главном, потом в Инкерманском, в штольнях на винзаводе. В апреле всех молодых девчат приказали отправить в войска. Я и попала в санчасть. Сначала обрадовалась – знакомых много, у нас в Инкермане лежали. Мишка Шевченко, Некрасов. Ходила гордая, младший сержант. Пока спокойно было. А началось – стало страшно. Тебе бывает страшно, Алеша?

Я не знал, чего ей хочется услышать. На всякий случай решил соврать.

– Да нет, не очень. Ты не бойся. Мы же с тобою вместе. У меня винтовка. И патронов десять штук.

Патронов было шесть, один в стволе и россыпью в карманах.

– Я очень рада, что мы вместе. Правда, Лёш… Мне так страшно теперь все время.

– Всем страшно, Марина, – сказал я не очень последовательно.

– Это правда. Но ведь мы их не боимся?

– Конечно, нет. Скоро Гитлеру крышка.

– Только не в этом году. Жалко.

– Не в этом, так в следующем. С нами все другие демократические страны.

Я соврал в который раз. В том, что дело кончится на следующий год, я усомнился еще в мае, когда немцы отбили Керчь и что-то случилось под Харьковом. Ведь Керчь теперь придется освобождать повторно. А если мы будем освобождать каждый город по два раза, то нам не управиться с немцем, быть может, до конца сорок четвертого. А то и до сорок пятого. Однако Маринке я ничего не сказал. Зачем расстраивать человека? Ей и без этого было плохо. Но ведь держалась, хотя и страшно. Сказали бы мне раньше – девчонка, под сплошным огнем, почти две недели… А тут ведь и прежде бывало несладко.

Глаза слипались. Я повернулся на бок. Маринка истолковала мое движение на собственный женский лад. Тронула меня за плечо.

– Ты чего отодвинулся на целых два метра? Обжечься боишься? Я не кусаюсь.

– Отстань, – ответил я. Как будто было непонятно – я не хотел, чтоб она плохо подумала обо мне. Обидеть ее не хотел, идиотку приморскую. Но все же придвинулся чуть ближе. Чтобы еще раз ее не обидеть. На женщин, как известно, не угодишь.

– Дурачок ты, Алешка.

Непонятно зачем я брякнул:

– Я знаю, ты лейтенанта любишь.

– Совсем дурак.

– А кого тогда?

Она нащупала в темноте мою руку и неловко шмыгнула носом.

– Мне тут больше заняться нечем? Ты сколько дней не спал?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Так что отдыхай, политбоец. Будешь потом сочинять о ночи с Волошиной на Мекензиевых Горах. Вы же любите потрепаться.

– Дура, – без злости ответил я.

Она не обиделась. Вложила пальцы в мою ладонь и сразу же уснула. Я тоже провалился в сон. Тяжелый, черный, без сновидений, а значит – без танков, снарядов и немцев.

* * *

– Komm hier, guck mal, so eine romantische Szene. Поль э Виржини́.

Я резко открыл глаза и сразу же зажмурился – в открытую дверь сарая бил ослепительный свет. Раздался громкий смех. И снова прозвучал веселый голос, отчетливо произнесший:

– Es ist die höchste Zeit zu erwachen, meine Kinder. Zu erwachen und aufzustehen, euch zu waschen, zur Schule zu gehen. In Moskau ist schon sieben Uhr fünfzehn.

Семь пятнадцать, если фашист не врет. Сколько же я спал? Я в отчаянии поглядел на Маринку. Она сидела, закрыв лицо руками, спрятав его от света. Или от стоявших над нами фашистов. Их было трое, в выцветших куртках, расстегнутых до пупа, рукава засучены, за подсумки зацеплены каски, винтовки в руках, две наставлены на меня, одна на сержанта Волошину. Веселый немец выпустил брюки на сапоги и совсем не походил на фашистского вояку – который в фильмах, даже будучи тупым, всегда остается бравым. За плечом у немца висела моя трехлинейка.

– Ходить, ходить! – раздался еще один голос, не такой добродушный, как первый, а, прямо скажем, злой. Говоривший был невысоким, длинноносым и чернявым, ощупывал Маринку гадкими глазенками. Третий тоже пялился на нее, щеря зубы с дыркой посередине.

Мы приподняли руки с растопыренными пальцами и вышли, стараясь не глядеть ни на немцев, ни друг на друга. Я испытывал дикий стыд, и было отчего. Проспал всё на свете, проспал свою жизнь, проспал жизнь поверившей мне Маринки. Забыл простейшие правила службы. Утратил бдительность, чувство опасности. А с другой стороны, пять суток. Или четыре?

Трое немцев болтали между собой. О чем – я не понимал. Лишь выхватывал отдельные слова, произносимые веселым. Другой, казалось, говорил не по-немецки. Быть может, на диалекте, которых так много в Германии. Учитель рассказывал нам, что немцы из разных земель не смогли бы общаться друг с другом, если бы в школе их не учили общенемецкому языку. Но некоторые слова я разобрал и у злого. «Шайсе», «эршисен» и непонятное «хуре», прозвучавшее раза три.

На дворе – а это был обширный двор с не замеченным мною во тьме поваленным забором – стояли, сидели и даже лежали немцы. Курили и переговаривались. На востоке и западе – теперь, видя солнце, я знал, где восток и где запад, – перекатывалась стрельба.

«О, Ашенпуттель», – сказал, подойдя к Маринке и показывая пальцем на ее чумазое лицо, крепкий мордатый парень с пулеметом на плече, таким же, как у Шевченко. Другие заржали, хотя и не все. Один, сидевший на земле, прислонясь к стене разрушенного дома, скользнул по нас совершенно равнодушными глазами. Или просто смертельно уставшими. Лицо было худощавым и каким-то несчастным, убитым.

Мне знаками велели снять ремень. По карманам шарить не стали. Санитарную сумку веселый немец, заглянув вовнутрь, вернул обратно Марине. «Es kann ihr noch nützlich sein, – объяснил он своим. – Im Kriegsgefangenenlager gibt еs viele Verwundeten». – «Wenn sie ankommt», – недовольно пробурчал чернявый и злой.

Мне захотелось перегрызть им глотки. И веселому, и тому, равнодушному и уставшему. Устал убивать, фашистская сволочь. «Ашенпуттель», – подмигивая Маринке, повторял, как попугай, мордатый пулеметчик. Веселый улыбался и пытался объяснить нам, что такое «Ашенпуттель». «Сандрийо́н… Синдере́ле… Копчю́шек…» – перебирал он словечки на разных языках, мне одинаково непонятные и неинтересные. Повернувшись к равнодушному, крикнул: «Wie heisst es italienisch?» Тот буркнул в ответ: «Ченере́нтола», что-то еще раздраженно добавил и отвернулся. Веселый опять заговорил с Маринкой, но, поймав ее взгляд, озадаченно замолчал. Пожал плечами, подошел к равнодушному и присел у стены рядом с ним.

Солдат с белым кантом на вороте, унтерофицер, безучастно посмотрел на меня и Марину и махнул рукою в сторону, где уже брели, спотыкаясь, десятка два наших. Мы сделали шаг в указанном направлении, но тут нам дорогу перегородила женщина – тоже наша, но гражданская, непонятно откуда тут взявшаяся. Еще не старая, с большими красными руками, аккуратно и даже кокетливо повязанным красным платком. Улыбаясь фашистам, она громко заговорила, стараясь быть всеми услышанной – как будто фрицы могли ее понять:

– Вот они где поховалися. Я еще вчера этого байстрюка заприметила с шалавой евоной. Сховаются, а потом повылазят и станут людя́м вредить, партизаны проклятые. Хоть попихались напоследок, комсомольцы?

– Хватит, старая, – прервал ее по-русски человек в немецкой форме с какими-то особыми петлицами, которых Мишка, объяснявший мне чины германской армии, не рисовал. Я не заметил его появления, возможно, он пришел вместе со злобной теткой.

– Какая я те старая? – не на шутку обиделась та. – Да мне и сорока-то нету. Ты это вот что, парень, своим, нашим то есть теперь, скажи, не забудь – что мы с дедом Савелием сами вам всё сообщили. Поня́л?

– Награды хочешь? – зевнул в ответ русский, не прикрывая рта, можно сказать – демонстративно.

Солдаты, не понимая, в чем дело, оставили нас в покое и разбрелись по двору. Усталый и равнодушный, слегка качнувшись, поднялся на ноги и с помощью веселого товарища, то есть не товарища, конечно, а сослуживца, стал поправлять снаряжение: наплечные ремни, цилиндрический футляр противогаза и множество других вещей, которыми был обвешан.

– А кто же ее не хотит, сынок? – вмешался пожилой мужчина, видимо только что названный дед Савелий. Он выглядел почти по-праздничному: в напяленном, несмотря на жару, пиджаке, в свежей сорочке «апаш», с остроконечным воротником навыпуск. Черная с проседью борода аккуратно пострижена, от яловых сапог разило ваксой, в их носках отражалось солнце. – Ты же небось получаешь свое. Вон и на мундере цацка висит.

Русский скосил глаза на «цацку», присобаченную к карману суконного «мундера» – черный металлический кружок с изображением немецкой каски, – и криво усмехнулся.

– Храни боже от этаких цацек. Понял, черт краснопузый?

Дед Савелий не на шутку обиделся – а может, и испугался.

– Какой же я те краснопузый? Да я при царе-батюшке самый настоящий кулак был. Мироед! А при Советах – идейный вредитель. Да у меня сын – дизентир, в Ялте в полиции служит, говорили хорошие люди, жидовню пятый месяц выводит. Да я тут всех… Да я их мать… Вконец комуняки умучили православного человека. Налоги им дай, займы паскудам плати, паши сверхурочно – а за что? А чем? А на хера?

Русский немец презрительно ухмыльнулся.

– Ну, это мы, старичок, проверим. Всех проверим, каждого. До Сибири дойдем и проверим. Последнюю тварь утопим в Японском море.

Тетка, не убоявшись грядущей проверки, радостно заверещала:

– Вы их только, сынки, главное, не жалейте. Изведите так, чтобы и следа комиссарского не осталось. Всю комсомолию и пионерию.

Дед ее горячо поддержал – наступая на нас, угрожающе тыча в Маринку изогнутым пальцем и брызгая желтой слюной (та, попав на носок сапога, слегка пригасила солнце).

– Всех их под корень, всех! Стоять насмерть, гришь? Достоялись, голубчики, а? Город русской славы, гришь? А что в ём русского-то, а? Жиды, молдаване, нацмены…

Немецкий унтерофицер, казалось, тоже слушал. Во всяком случае, по его неглупому с виду лицу пробегала порою какая-то тень понимания. Вконец разошедшийся дед повернулся опять к русскоязычному фашисту.

– Уж мы-то, братцы, так вас тут ждали, так вас тут ждали, с июня прошлого на вождя Адольфа Гитлера как на святого молились заступника. А они, – он опять развернулся к нам, – окопались тут, падлы, ни проехать, ни пройти. И ведь всю нам тут землю, почву то есть значит, поиспоганили с обороной своею сраной. Двести пятьдесят дён, почитай, двести пятьдесят дён. И ведь всё перерыли тут, суки, да еще и нас заставляли копать. Сколько людей-то под бонбами сгинуло? А железа-то в почве сколько? А цементу? А снарядов, а мин? Это ж как людя́м работать теперь, я вас спрашиваю, господа немецкие, как развивать земледелие? Я вот сюда из Бартеньевки перебёг, сидят там еще паразиты…

Долгая речь утомила унтера.

– Schluss mit Reden! – оборвал он деда и легонько, почти по-дружески поддел того коленом под зад. Дедок моментально осекся и, растянувши до ушей свое мещанское мурло, поспешил поклониться немцу. Но в глазах промелькнула обида. Я испытал непонятное чувство: не оценили вашей прыти, Савелий Батькович, почетный вредитель села Бартеньевки.

– Шевелись! – приказал нам русский.

* * *

Я оказался в плену. И взят был без сопротивления, почти как добровольно сдавшийся предатель. Допрыгался, политбоец. Быть может, так же взяли и Якова Сталина, о котором немцы писали в листовках? (Я однажды видал такую, краем глаза, на земле, поднять ее никто не решился.) Посланный унтером мрачный солдат вывел нас на дорогу – выходит, рядом была и дорога. Мы присоединились к десятку наших бойцов, как и мы угодивших в плен. Их по левой обочине гнали на север, к оставленной нами станции. Сзади, слева и справа всё сильней разгорался бой. На юг катили мотоциклисты и бронетранспортеры с пехотой.

Конвоиров было четверо. По одному вооруженному фрицу на двух или трех безоружных людей. При том что половина была переранена – в бинтах или тряпках с багровыми, бурыми пятнами. «Боятся», – шепнул я Маринке. И тут же схлопотал по спине прикладом. «Schweigen!»

Обстрел – или что там еще – случился минут через пять, когда нас убрали с дороги, пропуская грузовики и орудийные запряжки. Кто и откуда бил, я так и не разобрал. Возможно, удар нанесли с самолетов. В гуще немецкой техники неожиданно полыхнуло, нас ослепило, сбило взрывной волной и обсыпало сверху камнями. Кто-то из наших завыл от боли. Приподняв чуть голову, я увидел красноармейца, лежавшего на боку, вывернув руку назад, – лицом ко мне, залитым кровью и мертвым. Не глядя по сторонам, я потянул Маринку за собой и быстро пополз вместе с нею к видневшимся рядом дубкам. На дороге опять громыхнуло. В двух шагах от Маринки с шипением врезался в землю кусок покореженного металла. Если бы чуть левее, боже… Мы вскочили и понеслись. Перед глазами вспорхнули сбитые пулями листья. Мимо, подумал я, и мы, царапая лица, вломились в заросли. На дороге прогремело в третий раз. Закричала раненая лошадь.

– Не останавливаться! – крикнул я, безжалостно дергая Маринку за руку. Она молча бежала за мной и впервые споткнулась шагов через двадцать. Я помог ей подняться и опять поволок вперед. Еще шагов через сто она повалилась на бок. Я опустился на колени. Из Маринкиного рта струилась кровь. По гимнастерке расплывалось темное пятно.

– Отвоевалась, – прошептала она еле слышно. По грязной щеке ручейком пробежала слеза.

Я вскинул голову и прислушался. На дороге по-прежнему что-то рвалось. По дубкам не стреляли, немцам было теперь не до нас. Марина тяжело закашлялась, на губах вскипела розовая пена.

– Кажется, в легкое… Правое… нижняя доля… или средняя… Больно… дышать не могу… У меня в сумке бинта… немножко… и марля…

Я, как мог, осторожно ее приподнял (Марина беззвучно охнула) и снял с нее сумку. Бинт и марля были на месте. А ведь запросто могло и не быть.

– Кровь остановить… – задыхаясь, шептала она. – И чтобы воздух не попал… Пневмоторакс… Наложи побольше… Перетяни посильнее… Алешка… Посади меня… Ноги вытянуть…

Марина потеряла сознание. Я закатал на ней гимнастерку, наложил на черневшее в спине отверстие марлю и крепко забинтовал ослабший Маринкин торс. Тоненький, бинта хватило. Натянул гимнастерку обратно, осторожно коснулся рукою волос. Марина очнулась и снова закашлялась кровью. На лице проступили синюшные пятна. Я тихо сказал ей – готово, передохнем и двинемся дальше, будет надо, я понесу. Она приоткрыла губы и чуть заметно шевельнула ресницами. Я наклонился и разобрал:

– Совсем не могу дышать… Уходи… всё равно умру…

Но я знал, что она не хочет, не может этого хотеть – и до конца держал ее за руку. Полчаса еще или час. Она давно потеряла сознание, но продолжала вздрагивать, и я на что-то надеялся, хотя надеяться было не на что.

Потом сосредоточенно отыскивал пульс. На предплечье, на шее, у виска. Подносил свое лицо к окровавленному рту, пытался уловить дыхание. Заглядывал в зрачки. И тихо, по-щенячьи скулил.

Взяв себя в руки, занялся делом. Рядом нашлась воронка от бомбы – немцы кидали их щедро, далеко не всегда по целям. Не очень большая, но Марина вместилась вся, лишь подогнулись немножко ноги в стертых до дырок брезентовых сапогах. Как мог присыпал землей, сгребая ее ногтями. Забросал листьями, густо лежавшими рядом. Прошлогодними и недавними, сорванными разрывами. Повторял то ли вслух, то ли про себя: «Суки… Сволочи… Гады… Фашисты…» Словно это могло помочь.

Вот и всё. Я взял себе медицинскую сумку, вытащил из гимнастерки документы. Красноармейскую книжку, бакелитовый смертный пенальчик, сложенные вчетверо бумажные листы. Подержал в руках Маринкину пилотку, пятьдесят шестого размера, с тремя иголками внутри, с намотанной на них черной, белой, зеленой ниткой. Хотел сохранить на память. Потом передумал, пилотку и сумку положил в воронку рядом с ней. Вернул на место пенальчик – иначе не опознают. Бумажные листки, не разворачивая, засунул в нагрудный карман. Книжку машинально развернул. Внизу странички густо покраснели, от карточки осталась только верхняя половинка, с очень серьезным и умным лицом. Я попробовал читать, но буквы поплыли перед глазами, и я, завыв, повалился лицом на траву.

Возмездие

Флавио Росси

12-14 июня 1942 года, шестой, седьмой и восьмой день второго штурма крепости Севастополь

Через день после нашего возвращения у Грубера была лекция перед туземной аудиторией, и он позвал меня с собой. Я попытался отделаться, ссылаясь на необходимость писать очерк «Казаки против Сталина» (я решил – пусть «добровольные помощники» будут у меня казаками). Но зондерфюрер проявил настойчивость. «Флавио, если я буду один, я не выдержу и кого-нибудь пристрелю».

Содержание выступления прошло мимо меня, похоже, бо́льшую часть я попросту проспал. После лекции Грубер потащил меня на обед в «Шашлыки и чебуреки» – тамошняя продукция нравилась нам обоим, причем я отдавал предпочтения чебурекам, тогда как зондерфюрер – шашлыкам. В «Шашлыках и чебуреках» мы встретили Дитриха Швенцля. Обед обещал быть приятным, но минут через пять в кафе явилась служба безопасности в лице оберштурмфюрера Листа. Его сопровождал русский помощник в штатском – среднего роста, среднего телосложения, средней степени облысения. Короче, весьма невыразительной, шпионской внешности. Он представился офицером старой армии Ширяевым, однако чина своего не назвал. Выговор выдавал долгое пребывание в Берлине. С Ширяевым пришла его знакомая, девушка внешне приятных форм, брюнетка из разряда жгучих. Но за маской наружной красоты наметанный взгляд легко обнаруживал внутренний лед. Тип, подходящий для клубов и ресторанов, так сказать, представительский, не более. А следовательно, не мой.

Занявши место у нас за сдвинутыми столами, оберштурмфюрер моментально овладел инициативой.

– Хочу вас поздравить, господа, возмездие свершилось. Гейдрих не остался неотомщенным. Официального сообщения пока что нет, но мне по знакомству сообщили кое-какие подробности. Довольно занятные.

– Предполагаю, – сказал Ширяев. – Я знаю лишь название деревни.

– Деревни? – не понял Грубер.

– Ну да, – подтвердил Лист. – Деревня Лидиц, в окрестностях городишка… – он ткнулся носом в открытый им заранее блокнотик, – Кладно.

– Где это? – спросил Дитрих Швенцль.

– Рядом с Прагой, – объяснил Ширяев, – немножко на запад. Я бывал там проездом, когда гостил у Масарика. Не по собственной воле. Но у меня не совпали с ним взгляды.

Из последней сентенции я не понял ровным счетом ничего. Чехословацкий президент Томас Гариг Масарик умер еще до Судетского кризиса и вряд ли знался с типами, подобными русскому коллеге оберштурмфюрера Листа.

Повисла пауза. Грубер неохотно спросил:

– И что же в этом Лидице случилось?

Я подозревал, что он совсем не жаждет услышать о возмездии за Гейдриха. Что могло понравиться Листу, совсем не годилось для нас. Я нервно отпил вина. Лист не спешил и терпеливо дожидался, пока ширяевская дама догложет курью ножку и превратится в слух. Он дорожил каждым членом аудитории.

Наконец ножка была объедена, и Лист, широко улыбнувшись, ответил на вопрос зондерфюрера о том, что случилось в Лидице.

– Его больше нет.

И снова замолк, наслаждаясь эффектом. Подозреваю, эффект был неполным. Мы не поняли, что это значит – «нет».

– Его сровняли с землей? – осведомился Швенцль. – А куда отправили жителей?

Лист сокрушенно развел руками, поражаясь ограниченности Дитриха.

– Когда я говорю о населенном пункте, я имею в виду прежде всего население. Человек для нас стоит на первом месте, в этом смысле я гуманист. Все мужчины старше шестнадцати расстреляны. Сто семьдесят три человека.

Я огляделся. Грубер был бледен. Швенцль напряжен. Ширяев с аппетитом ел. Его брюнетка тоже. Лист продолжал улыбаться. Ширяев обтер салфеткой рот.

– Вы обещали подробности.

– Да, помню, Михаэль. Деревню окружили на рассвете. Женщин и детей заперли в школе, мужчин отправили на какую-то ферму. В семь утра начался расстрел. Ликвидировали группами по пять человек.

– Сколько же это тянулось? – удивился Ширяев. – Тридцать пять партий.

– Чертовски долго, закончили после полудня. Если бы не спохватились и не стали кончать по десять, не управились бы и к вечеру.

Звякнула вилка. Кажется, у Швенцля. Ширяев скептически заметил:

– Все-таки нетехнологично. Если бы так долго возились у нас, боюсь… Помню, в Первомайске мы работали три недели, но там было десять тысяч, а материал поступал постепенно. Не только местные евреи, но еще и толпы пленных коммунистов, партактив и всякий подозрительный сброд. Нехватка исполнителей, охрана, то да сё.

Лист с ним не согласился.

– Лидиц – совсем другое. Смысл имелся в самой продолжительности акта. Возмездие должно быть торжественным, поспешность в данном случае неуместна. Как в любви. Это во-первых. Во-вторых, представьте себе, что чувствовали мужчины, часами ожидая очереди. Что пережили их матери, жены и дети, слыша новые и новые залпы. Наверняка многие надеялись, что расстрел прекратится и их-то мужичков пощадят. Кстати, в тот день расстреляли не всех. Некоторые работали в шахте, их было… – Лист заглянул в блокнот, – девятнадцать человек. Вчера отправили в Прагу. Вероятно, расстреляют – решение принято, исключений быть не может.

– Стреляли в затылок?

– Ну что вы. Все-таки не Первомайск какой-нибудь. Хотя не знаю, как у вас там было, думаю, вы просто косили из пулеметов. В затылок – это заурядная ликвидация. А тут серьезное символическое мероприятие.

– С барабанной дробью? – ухмыльнулся русский.

– Пожалуй, пережиток. Хотя выглядело бы недурно. Нет, все же слишком.

– Глаза завязывали?

– Вряд ли. Возня. Да и зачем лишать людей возможности полюбоваться мертвыми соседями? Быть может, для кого-то это стало последним утешением. Представьте, вы идете к изгороди с матрасами, а по дороге встречаете хозяина козла, что недавно погулял у вас на огороде.

– Да вы шутник. А женщины и дети?

– Концлагерь. Возможно, самым маленьким повезет и их германизируют. Со старшими возиться не стоит, они давно испорчены, успели поучиться в школе и нахвататься всякой дряни у родителей. Но имейте в виду, эта информация пока закрыта. А жаль.

– Почему выбрали это село?

– Имеется подозрение, что там кто-то помогал террористам.

– Доказанное?

– О чем вы, Михаэль? Речь идет о возмездии, а не о юридической казуистике. Чехи должны быть наказаны, и они получили свое. Надеюсь, это еще не конец.

Теперь вилку выронил Грубер. Рука, которой он пытался ее подобрать, дрожала.

– Клаус, что с вами? – бестактно спросил его Лист. – Не вы ли рассуждали о справедливости? Порицали неправильную политику в отношении богемцев, их незаслуженные привилегии. Я помню. Совсем недавно. На этом самом месте.

Мы со Швенцлем уставились в тарелки. Зондерфюрер дошутился. Нам тоже было слегка не по себе. Подруга Ширяева сохраняла невозмутимость. Возможно, потому, что плохо знала немецкий. Крутя в изящной ручке бокал, она ожидала, когда ей подольют. Ширяев и Лист, увлекшись беседой, подзабыли о ее существовании.

– Законы войны суровы, – наставительно сказал оберштурмфюрер доктору. – При необходимости даже жестоки.

Подлив наконец брюнетке, он принялся за шашлык. Теперь заговорил Ширяев.

– Я бы употребил другое слово, «жёсткие». По-русски это звучит великолепно – слова очень похожи, но имеют разное значение. Вслушайтесь: «жестокий», «жёсткий». Я вот, например, по-русски не жестокий, а жёсткий человек.

– Я знаю русский, – холодно отозвался совладавший с вилкой Грубер. – Восхитительный эвфемизм.

Ширяев сумел уловить иронию. Однако ничуть не смутился.

– Уважаемый доктор, порядок должен быть везде. Равно как и иерархия. А для его наведения и ее поддержания необходимы устрашающие примеры. Поверьте, если бы мы меньше церемонились с семнадцатого по двадцатый год…

Я понял, что речь идет о русской Гражданской войне. Зная не понаслышке нравы испанских «белых», я спросил – не без резкости:

– А вы церемонились?

– Лично я – нет. Я ведь жёсткий человек. Но слюнтяев у нас хватало. И чем больше мы одерживали побед, тем больше их становилось. Кадетско-либерально-педерастические рожи. «Ах, русский народ, ах, русская кровь…» Дерьмо нации, не к столу будь сказано, вообразившее себя…

Не дослушав его, я возвратился к лидицкой теме. После всего, что я видел и слышал, мои слова, возможно, звучали странно, но, произнося их, я был искренен как никогда.

– А как же быть с презумпцией невиновности? С принципом личной ответственности? С элементарными законами человечности? Всё это отменено?

Лист оторвался от тарелки.

– Вы еще вспомните об отмене пыток и общественном договоре. Да вы, я вижу, человек восемнадцатого столетия.

Похоже, оберштурмфюрер где-то учился, возможно на юриста. Я не замедлил с ответом, который прозвучал как вызов самой Системе:

– Да, господа, восемнадцатый век мне ближе, чем каменный.

Лист и Ширяев весело переглянулись. Атмосфера в кафе становилась невыносимой.

– Я бы подышал свежим воздухом, – сказал мне Грубер. – Что скажете, Флавио?

Мы поднялись и вышли на крыльцо, оставив Дитриха Швенцля на произвол СД. Снаружи нам сделалось чуть лучше. На Симферополь опускался вечер, несший с собою отдых от опостылевшей всем жары. Гром севастопольских пушек был глух и довольно редок. Тихо шумел Салгир. Мы присели на скамейку под старым платаном. Грубер проговорил:

– До чего же я устал.

Я прикинулся непонимающим.

– О чем вы, Клаус? Вас утомила непрошеная компания?

Он глубоко вздохнул, провел каблуком линию на песке – песком была посыпана дорожка перед нами – и произнес, не глядя на меня:

– Я устал улыбаться, прикидываться, высказывать чужие мысли.

– Вы тайный друг славян?

– Оставьте ваши шутки, – грустно ответил он. – Никому я не друг. Ни чехам, ни русским, никому. Я за победу Германии, за жизненное пространство. За всё, чего должен хотеть настоящий немец. Я действительно считаю благом расчленение России, ликвидацию ее как политического организма, частичную колонизацию. Но я не могу аплодировать убийцам.

«Вот оно как… А как же вы представляете расчленение, ликвидацию и колонизацию без убийств?» – должен был удивиться я. Он правильно истолковал мое молчание.

– Существуют иные, более тонкие методы. Да, наиболее злостных, сопротивляющихся, конечно… Но… Мы с вами просвещенные европейцы, наследники Гнейзенау и Бисмарка, Мамели, Кавура, Мадзини… Беккариа, в конце концов… Неужели мы не способны разработать более тонкий инструментарий, направленный на души людей, на внутреннее разложение чужеродных и враждебных национально-политических организмов? А вместо этого – грязь, мерзость, патологические убийцы…

«Мамели, Кавур и Мадзини не расчленяли, а объединяли», – должен был заметить я. Но снова промолчал. Я не чувствовал себя наследником Мамели и Мадзини. И даже просвещенным европейцем. Похоже, европейцы в Европе перевелись.

– Вы, верно, внутренне усмехаетесь. Думаете, доктор перепил и его понесло. Но, поверьте, я другой… Помните, тогда в степи… Пулеметы, спецкоманда… Мне стоило огромного труда, чтобы выдержать это и что-то еще говорить. Вы не поверите, меня в тот раз чуть не стошнило… Здесь, в России, ежедневно уничтожается как минимум один такой Лидиц… Флавио, я больше не могу.

Я продолжал молчать. Запоздалые конвульсии европейского гуманизма выглядели жалко. При том, что я сам мало чем отличался от Грубера.

– Знаете, чего бы я хотел? Пойти и набить им морду.

«И этого мы не позволим себе никогда», – снова подумал я. Грубер хмуро подтвердил:

– Именно так.

И неожиданно добавил:

– У одного русского писателя, еврея из Одессы, Сталин его расстрелял года четыре назад, персонаж, тоже еврей, говорит, что он – за интернационал добрых людей… Звучит забавно, но что-то в этом есть.

Я осторожно повел глазами – не слышит ли кто посторонний – и осторожно сказал:

– Боюсь, Клаус, нас туда уже не возьмут.

– Я не боюсь, я знаю точно. Интернационалы не для нас, мы националисты.

Мы вернулись за стол. Лист и Ширяев вскоре ушли, и мы, доедая ужин, имели возможность поговорить о менее жёстких вещах.

* * *

Последнее время я серьезно засомневался, что смогу написать военный роман. Интересно написать о войне трудно даже ее непосредственному участнику (из числа наделенных талантом). Трудно не в содержательном, а чисто в исполнительском плане.

С одной стороны, в произведении на военную тему представлена экстремальная ситуация, что само по себе должно гарантировать читательский интерес. Жизнь и смерть во всей их наготе, сильные страсти, могучие характеры, ужасы, позволяющие читателю приятно ощутить свою личную безопасность, а в ряде случаев – бесспорное моральное превосходство над теми, кто совершает военные преступления (само собой, речь идет о врагах, поскольку военные преступления совершают враги).

Но это с одной стороны. Имеется и другая, повторяю, чисто исполнительская. Военная служба и военная деятельность бесконечно однообразны. Предустановленный уставами однообразный распорядок и однообразные действия, направленные на однообразные цели. При этом масса вещей, связанных с войной и совершенно очевидных для ее участников, будет настолько далека от читателя, что наши слова будут просто бессильны дать о них хотя бы приблизительное представление. Можно сколько угодно подыскивать эпитеты. Например, сравнивать немецкое штурмовое орудие с выползшей на берег исполинской черепахой, но тому, кто не видел Stug-III, это ровным счетом ни о чем не скажет.

Есть, разумеется, кино с его зримыми образами (мне однажды, после Абиссинии, предложили состряпать сценарий). Но специфические трудности найдутся и там. Молодые люди в одинаковой одежде, полголовы под каской, лиц порой не разглядеть, бегают, ползают, стонут (если позволит цензура). В самом маленьком подразделении их больше, чем нужно для развития сюжета, в то время как другие герои, тоже нужные, могут запросто находиться в других частях, штабах и так далее. В итоге наряду с нужными появится масса ненужных, но неизбежных персонажей – во имя пресловутой жизненной правды – а на деле ради банальной узнаваемости, чтобы какой-нибудь каптенармус после сеанса не возопил: почему в роте нет каптенармуса? И все они, повторяю, одинаково одеты (зрители не очень разбираются в петлицах, нашивках и званиях). А если это элитное подразделение, в котором все как на подбор? Одного роста и практически на одно лицо. Высокие голубоглазые блондины с типовыми нордическими носами. Таращиться на них быстро осточертеет даже самой большой любительнице мальчиков в униформе. И чем ближе к правде всё это будет снято, тем будет скучнее смотреть. Вот они выходят на рубеж атаки, обмениваются малопонятными для зрителя знаками, исчезают в дыму, появляются, стреляют, исчезают, появляются, обмениваются, стреляют, падают, героически умирают (без мук или в муках, что опять-таки зависит от цензуры).

И самое главное – в чем конфликт? Когда все делают одно и то же великое дело? Конфликт с врагом – это понятно, но где тот конфликт, что толкает вперед сюжет? И в чем состоит сюжет? В рытье окопов? В подвигах? (Если фильм будет сплошь состоять из подвигов, подвиг утратит свою уникальность, сделается чем-то обыденным, скучным – или просто неправдоподобным.) Быть может, в приеме пищи? В отправлении естественных надобностей? В пьянках между боями?

И где основной движитель любого сюжета – любовь? Женщин-то рядом нет. В этом смысле, между прочим, русским легче. У них военных дам хватает. При случае их западные союзники, делая фильм о восточных братьях по оружию, смогли бы снять совокупление в грязном окопе, в перерыве между убийствами немецких солдат (когда наконец получат дозволение снимать половые акты; тонко же, по-хемингуэевски, намекнуть возможно и сейчас). Такого рода эпизодик обеспечит долю чувственности, а заодно покажет степень русского свинства – ведь когда-нибудь американцы могут снова поссориться с русскими.

На женской почве у русских наверняка имеют место роковые страсти – измена, ревность, соперничество. Что, если снять дуэль двух красных офицеров из снайперских винтовок? Между тем у немцев нет даже такого. Разве что показать офицерский бордель. Или убийство отпускником неверной супруги. Вместе с любовником, желательно одной пулей. Разумеется, после войны, когда цензура смягчится.

Многое позволит со временем рост технических возможностей и ослабление давления на кинопроизводство. Этого вам еще никто не показывал… Оторванных рук, оторванных ног, оторванных голов. Настоящего воздушного боя с летящими в зрителя пулеметными трассами. Настоящего наезда танком на раненого солдата. Настоящего взрыва эсминца – полкинозала пойдет ходуном. Настоящего удара штыком – так, чтобы всё наружу. Но ведь настанет день, когда покажут всё. И что тогда?

Этим мыслям я предавался, сидя в «Хейнкеле-111», поднявшемся с аэродрома в Сарабузе тринадцатого июня сорок второго года. Пилот и штурман двухмоторного бомбардировщика были знакомы Груберу по польской кампании, и зондерфюреру не составило труда упросить их взять меня на воздушную прогулку над Севастополем. Авианачальство не возражало. Итальянский корреспондент, собравшийся писать о немецких летчиках, вызывал сугубо положительные эмоции. «Мы бы еще подумали раньше, когда существовала опасность встречи с русскими истребителями, но теперь она сделалась практически нулевой – они буквально разрываются между необходимостью прикрывать свои войска и отбиваться от наших «Мессершмиттов».

То, что я видел сейчас, смотрелось бы совсем неплохо в кинозале – особенно в цвете. Сначала разбег по зеленой, но уже начинавшей желтеть траве, взлет, и спустя пару минут – восхитительная панорама Крыма. Степь, лесистые предгорья, узенькая ленточка Салгира. И море, тускло серебрящееся вдали, по правую руку – я замечал его, когда машина кренилась на правое крыло.

Я услышал в шлемофоне голос командира (его звали Францем Герлахом, он был молод, спортивен и выглядел американским playboy'ем).

– Как самочувствие?

– Отлично, Франц! – бодро ответил я.

– Перебирайтесь поближе к нам, оттуда вы ни черта не увидите.

– Не буду мешать?

– Да что вы… Небо чистое. Если что, уйдете назад.

Мое место было действительно не самым удобным – в пространстве между боковым стрелком и кабиной пилота и штурмана. Там имелись иллюминаторы, но прямо под ними находились крылья, порядком закрывавшие обзор.

Мы медленно – так казалось на высоте три тысячи метров – продвигались в строю средних бомбардировщиков и истребителей. В нижнем эшелоне висели пикировщики. Налицо была картина полного господства в воздухе (когда речь идет о противнике, следует писать «полная безнаказанность воздушных убийц»). Она вызывала восхищение. Море сделалось гораздо ближе и в полную силу сияло своей синевой.

– Изумительно, – сказал я Францу. – Видеть подобное каждый день… Или надоедает?

– Я готов смотреть на такое всю жизнь. Только бы без «Яков» и всяких там «Харрикейнов». Но теперь стало спокойнее.

– Даже как-то неинтересно, – отозвался штурман.

– Я не жалуюсь, – донесся голос одного из стрелков.

Немного спустя Франц сообщил:

– Мы на месте, Флавио! Не узнаете? Бельбек почти под нами…

Через плексиглас остекленной носовой части я отчетливо увидел ряды холмов и довольно быстро разобрался, что есть что. Под нами проплыли черно-зеленая долина Бельбека и закрытое наполовину тенью Камышловское дефиле. А дальше всё терялось в устлавшем землю серо-черно-белом ковре, на котором словно бы извивалась бившаяся в судорогах огненная змея. Или огненная река? В отдельных местах она вдруг становилась гуще, в отдельных местах прерывалась и моментально воссоединялась вновь. То самое феерическое зрелище, которое когда-то обещал мне Грубер. Дальше, меж дымными облаками, проблескивала вода. За ней показался разрушенный город.

– Ну как? – спросил Франц.

– Потрясающе… Линия фронта подошла практически к самой бухте?

– Еще не совсем. Километра два-три.

Группы «Юнкерсов» устремились к огненной змее. Прикрывавшие их «Мессершмитты» бросились следом. Мы продолжали свой путь и оказались над глубоко врезавшимся в сушу аквамариновым пространством.

– Красиво, правда?

Сквозь прозрачную толщу воды был виден потопленный русский транспорт.

– Угробили на рассвете, – прокомментировал Франц. – А там еще один, давний. Видите? А вон тральщик, тоже сегодняшний. Здорово?

– Да.

Южный и северный берег были изрезаны бухтами и бухточками. Самая большая и длинная из них перпендикулярно примыкала к главному заливу с юга. Она была затянута дымом, но я и там сумел различить контуры затонувшего военного корабля.

– Русский крейсер. Потопили в прошлом году. Главная бухта называется Северной, а эта, поменьше, Южной, – пояснил лежавший у бомбового прицела штурман.

– Гуго – большой специалист по местным названиям, – похвалил его Франц. – Как называется тот район, который мы бомбили на днях? Язык сломаешь.

– Корабельная сторона. По левую руку от нас, видите. Вон там Малахов курган, знаменитый Малякофф, а вон там Ушакова балка. Ее мы и утюжили.

– Какие-то объекты?

– Черт их знает. Тут везде объекты. Неприступная крепость, русский Тулон.

– А что там, вдали? – спросил я штурмана, завидев странные, явно несвежие развалины у моря, сразу же за выходом из бухты (южный берег в отличие от северного уходил довольно далеко на запад).

– Херсонес, остатки греческого города, раскопки. Тут много всяких Херсонесов. Русский аэродром на крайней оконечности полуострова тоже называется Херсонес.

Лежавший под нами город сильно, можно сказать, чудовищно пострадал. Руины громоздились на руины. Белый камень сверкал на безжалостном солнце.

– Вот к чему приводит тупое упрямство, – заметил штурман.

Я кивнул. Раздался голос бокового стрелка:

– Справа «Яки»!

– Не беспокойтесь, – сказал мне Франц, – до нас они не доберутся.

Вывернув шею, я вгляделся и увидел черные точки пары русских истребителей. Они попытались атаковать бомбардировщики, но «Мессершмитты» сразу же бросились на перехват.

– Мы над целью, – сообщил штурман.

– Наводи, – приказал Франц.

Немного спустя из бомбовых отсеков соседних «Хейнкелей» посыпались черные палочки. Из наших, должно быть, тоже. У меня возникла дурацкая ассоциация с экскрементами грызунов, безвредными и сухими, не оставляющими следов. Кому они предназначались? Надо было спросить, но я не рискнул. Хотелось верить, что объект был военным. Хотя вид городских развалин позволял делать самые разные предположения.

Мы легли на обратный курс и вскоре пришли в Сарабуз, где меня дожидался Грубер. Его радостный голос я слышал как сквозь ватную подушку.

– Получили порцию впечатлений? Замечательно. У меня предложение съездить в Ялту. Я уже забыл, когда купался в море. Как вы на это смотрите? Заодно наведаетесь к вашим соотечественникам.

Отказаться было невозможно. Я дико устал от гула канонады и не был обязан все время торчать в окрестностях Севастополя. К тому же материал об итальянских моряках в самом деле был нужен газете.

* * *

Благополучно перевалив через горы, мы добрались до Ялты. Прилепившийся к горным склонам курортный город (русская Ницца, подумал я, вспомнив сравнение Севастополя с Тулоном) выглядел довольно уныло. Разрушений, подобных севастопольским, здесь, правда, не наблюдалось, но атмосфера была тоскливой. Улицы пустынны, на набережной никого нет, кроме немцев и их союзников. Надя в тот раз обмолвилась, что Ялту порой бомбят.

Мысль о Наде и Вале была не последним аргументом в пользу поездки на Южный берег Крыма. Поскольку была суббота, мы заглянули на танцы, которые немецкие власти регулярно устраивали в большом и уютном доме неподалеку от набережной – раньше он принадлежал какому-то композитору, имени я не запомнил. Я старательно выискивал Надю и Валю среди местных красавиц, но усилия мои были тщетны. Грубер и приехавший накануне Дитрих Швенцль танцевали – и в отличие от меня провели время не так уж плохо. Швенцль увел одну красавицу в отель – в отличие от Грубера, которому вновь пришлось довольствоваться гостиничной горничной.

Спал я неспокойно. Раза три просыпался, принимался писать, читал, лежал с открытыми глазами, вставал, пил воду, отгонял непрошеные мысли. Если бы я спросил у девушек их ялтинские адреса, я мог бы туда наведаться, узнать, где они сейчас, быть может, что-то оставить родным. Теоретически адрес можно было узнать, но наводить в управе справки не стоило. Не нужно обращать внимания посторонних на дорогих тебе людей. Особенно в условиях войны и оккупации.

Утром меня свозили к итальянским морякам – храбрым ребятам из отряда князя Боргезе (почти сплошь фашистам, но в силу профессии не особенно крикливым). Они пытались оставить меня на ужин, обещая накормить великолепной лигурийской лазаньей и напоить настоящим вином. Отказываться не хотелось, однако вечером предстояло идти к русским знакомым Грубера. «Очень приятные и интеллигентные люди, – заочно отрекомендовал он их, – глава семьи доктор, по-здешнему кандидат наук, выпускник Петербургского университета. Работал там, когда тот сделался Ленинградским. Доцент. С ним будет занятно поговорить как с человеком неортодоксальных взглядов». Швенцль тоже знал это семейство – по своим интендантским связям. «Прекрасные милые люди. Чудные дети. Вам безусловно понравится».

Пригласившего нас доцента звали Таиров-Яхонтов. Это был массивный мужчина с могучим (именно так) лицом, обрамленным коротко стриженной, чуть седоватой бородкой. Он буквально фонтанировал жизненной силой. Излагая свои неортодоксальные взгляды, он энергично взмахивал огромными руками, а голос незаметно для него делался профессорским и необыкновенно громким. С непривычки могло показаться, что он ругает собеседника. Что, конечно же, было невозможно – не таковы были собеседники, чтобы позволить себя ругать.

Швенцль почти не знал французского, зато два года прожил в Альбионе, и потому доцент, слабо знакомый с немецким, изъяснялся с нами по-английски. Я был не очень силен в этом невнятном наречии, но с точки зрения природного бритта, английский Таирова-Яхонтова был не менее poor, чем мой, так что мы прекрасно понимали друг друга. В том числе и Грубер, также не бывший большим знатоком языка плутократов.

Семья Таирова – основательно расплывшаяся женушка и двое детишек шести и восьми годов – была замечательна во многих отношениях. Во-первых, они были веселы – не самое частое качество в данное время и в данном месте. Во-вторых, ни в чем не нуждались – что не в последнюю очередь определяло их жизнерадостность. В-третьих, не заискивали перед победителями, держась с нами так, словно сами были причастны к великой победе цивилизации над большевистским режимом. Короче, они мне сразу не понравились – и похоже, разочаровали Грубера. Обворожительная улыбка Таировой сперва вводила в заблуждение, но краем глаза я заметил, как она ловко ее выключает – в моменты, когда мы поворачивались в сторону доцента. Женщина давала себе передышку, и причин осуждать ее не было. Даже фальшивая улыбка лучше угрюмого хамства – из глубин моего подсознания всплыл добровольный помощник Гришин. К тому же улыбка тонизирует мышцы лица. Гири вот, скажем, полезны для рук. Но нельзя же все время размахивать гирями.

Собираясь в гости, Дитрих Швенцль не забыл и про чудных детей. Он подарил им великолепных солдатиков, три танка и два заводных самолета – «Мессершмитт» и «Юнкерс». Братья – они звались Алеша и Павлуша – пришли в неописуемый восторг. Навряд ли советская игрушечная промышленность производила что-либо подобное. Солдатики в касках были совсем как настоящие – выкрашены в аутентичный цвет, с выразительными ртами, носами и противогазами. Среди них были пехотинцы с винтовками наперевес, связисты с рацией, саперы с огнеметом, офицер с «парабеллумом». Из танков высовывались танкисты в их особенных, ни на что не похожих куртках. Можно было разобрать даже петлички на воротниках. Стоило это немало и говорило о существенной близости коммерческих интересов доцента и Дитриха Швенцля.

– А почему у этих длинненькие, а у этих квадратненькие? – сразу же спросил наблюдательный Павлуша, тыча в петлицы розовым пальчиком.

– Умничка моя! – восхитилась мать. – Я бы ни за что не заметила.

– Ты и у графа Толстого пропускала всё то, что не про мир, – не совсем понятно пошутил доцент.

– Это потому, – пояснил Дитрих Швенцль любознательному ребенку, – что вот эти парни – обычные армейские солдаты, а вот это – войска СС. Знаешь, кто это?

В моем сознании (или подсознании?) пробежала строчка из де Амичиса: «Вчера вечером скончался Гарибальди. Знаешь, кто это? Это человек, освободивший десять миллионов итальянцев от бурбонской тирании…»

– Да, знаю! Это вернейшие солдаты фюрера! – восторженно воскликнуло дитя. – Мама, папа! Дядя Дитрих привез настоящих эсэсовцев!

Доктор Таиров развел руками, всем видом давая понять – ну что же тут поделаешь, детишкам все игрушки. Павлуша сбегал в детскую и приволок оттуда старую картонную коробку. В ней тоже были солдатики. Старые, советские. Несколько топорные, но в принципе узнаваемые – в касках, пилотках, фуражке. Один, присевши на колено, держал за поводок собаку и глядел в полевой бинокль. Алеша вытащил из-под кровати нечто напоминающее маленький танк. На бортах краснели пятиконечные звезды. Мать и отец слегка обеспокоились, но Дитрих Швенцль радостно улыбнулся («О, большевики!») – и родители поняли – бояться нечего. Все же мадам Таирова шепнула Груберу:

– Я давно хотела выбросить этот хлам, но тогда бы у детей совсем не осталось игрушек. Такие трудные времена. Зато теперь у них есть замена.

Швенцль не считал замену необходимой. Повертев в руках фигурки советского производства, он показал себя не только чулочным ловеласом, но и большим, прекраснодушным ребенком. Глаза его загорелись.

– Мальчики, можно устроить бой. Пусть один из вас командует немцами, а другой командует красными.

Идея пришлась мальчишкам по душе. Тут же завязался спор, шедший на русском языке. «Чур, я за немцев! Нет, я! Сам ты русский! Нет, ты!» Пришлось кинуть жребий. Быть немецким главкомом выпало Павлуше.

– Я Манштейн! – гордо сообщил он, расставляя свое новехонькое воинство. – А ты Буденный!

– Сам ты Буденный! Я понарошку Буденный! – отозвался обиженно брат. – Потом я буду фюрер… А ты будешь Сталин. И Ленин. И Ворошилов.

Набор нехороших имен был довольно пространен, но в итоге фигурки были расставлены. Швенцль дал пару ценных тактических указаний, постаравшись максимально укрепить большевистскую оборону, – и бой за Севастополь начался. Усевшись на стулья, мы наблюдали за жестокой баталией. Она продолжалась недолго. Большевики были перебиты, танки переехали через трупы (не поздоровилось и собачке – сторожевому псу НКВД, как пояснил Таиров-Яхонтов). Последний удар по коммунистам, окопавшимся среди коробок, символизирующих развалины русской крепости, был нанесен с воздуха заводными «Мессершмиттом» и «Юнкерсом».

– Kaputt теперь вашему Севастополю… Bombenangrif… Zu Befehl, Herr Oberst… Уаааа-бухххх… Северная… Бухххх… Равелин… Бухххх… Приморский… Панорама… Корабельная… Бухххх… Балаклава… Фиолент… Херсонес…

Убитых среди немцев было меньше раза в три. Севастополь был разрушен окончательно. Среди развалин вылавливали красных комиссаров.

– Соотношение потерь отражает реальное положение дел на фронте, – констатировал Дитрих Швенцль. – Правда, войск СС под Севастополем нет.

Мама рассмеялась. Папа заметил:

– Историки еще долго будут анализировать причины успехов германской армии. Хотя в жизни, увы, не всегда выходит гладко. Чего стоили зимние десанты большевиков в Феодосии и Керчи…

– Мы так боялись, что они объявятся в Ялте, – озабоченно вздохнула мать. – Просто не спали от ужаса. Лагерь, расстрел. Что будет с детьми? Город с моря совсем беззащитен.

Я сочувственно покивал. Мадам Таирова добавила:

– Господи, хоть бы вы скорее взяли этот проклятый Севастополь. Мы так устали от вечного грохота.

Я вспомнил слова зондерфюрера о русской болезни.

* * *

В беседе за столом доцент Таиров-Яхонтов проявил известную самостоятельность суждений. Во всяком случае, одна из фраз – произнесенная после распития первых фужеров с прекрасным сухим шампанским – звучала так:

– Как старого русского либерала, меня, признаюсь, смущают отдельные аспекты политики германского рейха…

Двое немцев потупили взоры. Аспектов было слишком много. Таиров-Яхонтов взмахнул рукой и резко повысил голос, ставя всё на свои места.

– Но! Мы обязаны понимать, что возрождение России возможно лишь под германским протекторатом. Посмотрите на Чехию – она процветает.

Грубер в тоске отвернулся. Ему сделалось неловко за им же расхваленного коллегу. Швенцль поспешил наложить в рот мяса, освободив себя от обязанности выражать свое мнение. Я осторожно спросил:

– А Гейдрих и… то, что случилось после?

Таиров-Яхонтов в качестве особы, приближенной к службе безопасности (мне казалось, что иначе быть не может), несомненно, был осведомлен о Лидице. Вопрос мой нисколько его не смутил.

– Первое, я имею в виду покушение, есть не что иное, как происки британцев. Или Советов. Скорее даже Советов. У Джугашвили длинные руки. Вспомните Троцкого. Похищенных белых генералов. Наконец, Евгения Коновальца. Вы не забыли, Клаус, во что обошлось тому пристрастие к шоколадным конфетам?

Грубер осклабился – несмотря на горькую чешскую тему. Упомянутый Коновалец явно не относился к числу уважаемых им людей. Я не помнил, кем был этот тип, однако спрашивать не стал. Таиров-Яхонтов продолжил:

– Второе, то есть последовавшие с германской стороны репрессии, есть не что иное, как меры, необходимые для поддержания законного порядка. Народ следует держать в узде. Как чешский, так и русский. Особенно, замечу с горечью, русский.

– Да вы, я вижу, действительно большой либерал, – не удержался дожевавший мясо Швенцль.

– Напрасно иронизируете, Дитрих. Я либерал, но бывший, и уж никак не анархист. Всякий переживший кошмар семнадцатого и последующих годов…

– Господин Таиров имеет в виду русскую революцию, – пояснил мне Швенцль, не представлявший себе степени моей просвещенности.

Слово «революция» доценту не понравилось.

– В России не было никакой революции, господа! – бурно воскликнул он. – Государственный переворот в октябре семнадцатого и охлократические бунты в феврале того же года и в девятьсот пятом – девятьсот седьмом. Ничего общего с великими национальными революциями в Италии и Германии. Так вот, кто пережил этот кошмар, не может не поддерживать политики немецких властей, пусть даже кому-то она покажется жестокой.

«Жёсткой», – припомнилось мне.

– Мы должны понять самое главное, – развивал доцент свою мысль, вероятно давно любимую, – Германия нас защищает. Меня, мою жену, – мадам Таирова сверкнула тщательно выбеленными зубами, – моих детей. От нас же требуется совсем немного: быть лояльными новой власти и честно выполнять свои обязанности и гражданский долг.

Я мысленно перевел последние слова на общепонятный язык: «Быть покорным рабом своих новых хозяев». Перевел против воли. Конечно же против. После чего обратился к более для меня интересной теме.

– Как вы оцениваете немецкие намерения относительно Крыма?

Грубер взглянул на меня с укоризной. Но мне было крайне любопытно услышать мнение крымского жителя. По губам Таирова скользнула чуть заметная усмешка – немолодого мудрого человека, с высоты своего опыта внимающего вопросам простецов. Например, нерадивых студентов. Его точка зрения и тут оказалась весьма неортодоксальной – даром что новые власти в подобной аргументации не нуждались.

– Планы эти точно неизвестны, – улыбнувшись Груберу, поучающе сказал мне доцент. – Но если новая Россия потеряет Крым, а похоже, так оно и будет, не вижу в том ничего плохого. Зачем ей нужен этот аппендикс, отрезанный от нее как сушей, так и Керченским проливом? Головная боль, и только. И вообще, что такое Крым? Курорты? Хм. Скорее, родина дизентерии. Стратегический плацдарм? Его бесполезность доказана ходом истории, а теперь, с развитием авиации, флот окончательно утрачивает былое значение. И что такое в конце концов это Черное море? Не более чем лягушатник, из которого невозможно выбраться, не контролируя проливы. То же самое, кстати, можно сказать и о русской Балтике, не зря часть Финского залива у Петербурга обозвали Маркизовой лужей. Нет, Петр и Екатерина погорячились, мы не морская, мы великая континентальная нация. Разумеется, под покровительством Великогерманской империи.

Грубер согласно прикрыл глаза. Взмахи рук Таирова стали еще энергичнее.

– Утрата Крыма не потеря для России, тогда как его приобретение крайне важно для создаваемой Германией Украины.

На лице зондерфюрера появилось выражение предельной усталости. Не был ли Таиров случайно знаком с господином Кульченко? Я все-таки спросил:

– А население? Не все ведь захотят стать украинцами.

– Вывезем, – Таиров взглянул на Грубера. Тот равнодушно кивнул.

– Оно захочет? Оставить дом порой не так-то просто.

– Ну, знаете ли, если мы станем считаться с волей населения, то докатимся до демократии. А мы ведь с вами, – он опять взглянул на Грубера, – не сторонники демократии?

– Однозначно нет, – процедил Грубер, оторвавшись от завязавшейся было беседы с мадам Таировой.

Неортодоксальный подход доцента к собственной стране показался мне довольно любопытным. Он говорил о ней словно о безлюдной пустыне. В расчет брались исключительно география, стратегические и экономические соображения – но никак не живые люди. В этом отношении оберштурмфюрер Лист серьезно от него отличался.

Вскоре мое наблюдение подтвердилось. Речь зашла о неудаче японцев в завершившемся на днях сражении за атолл Мидуэй. Швенцль горячился и утверждал, что это не просто неудача, а полный разгром наших восточных союзников. «Четыре авианосца, надежда японского флота. Мы еще не знаем всех подробностей, но, боюсь, японским успехам может прийти конец». «Военное счастье изменчиво», – пробурчал Грубер, открывая бутылку крымского каберне. Это суждение показалось мне двусмысленным – то ли военное счастье еще переменится и японцы одержат верх, то ли оно уже переменилось и на Тихом океане побеждают американцы. «Зато у Роммеля дела идут неплохо», – высказался я. Мы выпили за Роммеля. Интересно, подумал я, а в Африке есть свой Лидиц? И не станет ли Тобрук для нас Мидуэем?

Я с беспредельной отчетливостью осознал, что тысячи японских моряков и летчиков погибли бессмысленно и бесцельно. Зачем им были нужны эти проклятые «Полпути»? Что им сделали уроженцы Техаса и Пенсильвании? Зачем им понадобились Пёрл-Харбор, Батаан, Сингапур, Люэ? Но у японских пропагандистов наверняка отыщутся сокрушительные ответы – как находятся они у меня и находятся у зондерфюрера. И вообще – ну разве вы не понимаете? Но я не понимал.

Самолеты врезались в кипящее море. Люди сотнями прыгали за борт. Захлебывались в трюмах. Обожженные, ошпаренные уходили на дно. Одни умирали от ужаса, другие, встав в полный рост, прославляли микадо – и умирали от счастья под знаменем восходящего солнца. Мясорубка вселенной пропускала планету через себя. Планета корчилась от боли, и я ощущал эту боль. Такую же бессмысленную и абсурдную, как всё, что меня окружало последние несколько лет. Абиссиния, Испания, Албания, Греция, Ливия, Крым. Но почему-то по-настоящему я ощутил абсурдность в связи с неведомым мне Мидуэем. Особенности сознания, психики, восприятия? Привычка, личное отношение, пребывание в гуще событий в первом случае – и отстраненность, непредвзятость во втором?

– Флавио, – позвал меня Грубер. – Вы с нами или где?

Я возвратился к мясу. Каберне было чуть горьковатым на вкус.

Взгляд на события у Мидуэя, высказанный хозяином, не то чтобы не совпадал, но даже не пересекался с моим. Подняв бокал, Таиров заявил:

– Господа, что бы вы ни думали, я верю в победу Японии. Надеюсь, что вскоре будет открыт второй, восточный фронт против большевизма. Да, кое-чем новой России придется поступиться. Дальний Восток, конечно же, станет японским. Но скажите мне, природному русскому человеку, коренному петербуржцу, зачем нужен русскому Дальний Восток? От Владивостока до Москвы девять тысяч километров… Милый Флавио, вы способны представить себе подобную нелепость? Разбросанные на этом немыслимом пространстве русские просто не могут сложиться в нацию. То, что ее до сих не существует, блестяще доказал мой коллега, венский профессор Алекс Мюллер.

Я удивился. Мне был известен Алекс Мюллер, он нередко бывал в Милане, и я считал его умнейшим человеком. Неужели и он был способен подыгрывать таким, как Таиров-Яхонтов? Впрочем, спорить не приходилось, Мюллер всегда удивлял меня своим равнодушием ко всему, что он не считал наукой. К реально существующим людям, бывшим для него не более чем букашками под микроскопом. Петербургское светило между тем продолжало распространяться о Дальнем Востоке – в том же духе, в каком недавно изъяснялось о Черном море.

– Взгляните на карту, друзья, – вот она, на стене перед вами. Из Охотского моря без владычества над Курилами нет выхода в океан, это такая же бессмысленная лужа, как Черное и Балтийское море. Что же касается Чукотки и Камчатки, то передача их Японии обеспечит нас от возможного американского вторжения, создаст заслон на пути плутократической экспансии. Господа, это азы геополитики.

Неожиданно раздался громкий голос госпожи Таировой:

– И все-таки как ужасно.

Слова относились не к тому, о чем вещал доцент, а к ее разговору с Грубером. Не знаю, что такого сказал ей зондерфюрер, коль скоро мадам не сочла необходимым облечь лицо в дежурную улыбку. Таиров-Яхонтов участливо повернулся к супруге.

– Не беспокойся, дорогая, скоро всё закончится. Севастополь падет со дня на день. Не так ли, господа?

– Трудно сказать, – ответил Грубер. – Ваши соотечественники бьются храбро. Я бы даже сказал, фанатично.

«Соотечественники» Таирова покоробили. Но виду он не подал. Напротив, принялся растолковывать нам, откуда вдруг взялся непредвиденный фанатизм.

– Вы наверняка думаете, что этих людей гонят в бой большевистская идеология и страх. Не всё не так просто. Причина не только в комиссарах и терроре. Кремлевский грузин сделал ставку на русское национальное чувство. Назовем вещи своими именами – на русский шовинизм. Ох уж эти обрусевшие инородцы… Это чувство, увы, сохраняется в русском народе, и даже интернационалистический большевизм не выбил его до конца. Быть может, коммуна держала его про запас? Особенно это чувствуется на юге – скажем, на Украине. После того как в советской прессе стали время от времени использовать слово «Россия» вместо «СССР», разные идиоты возмечтали о переменах. Снова Россия, новая экономическая политика, возрождение религии, возвращение из ссылок, роспуск колхозов… Нет, Сталин не дурак, отнюдь не дурак. Не интеллектуал, конечно, но худо-бедно начитан и хитер, как лис.

– А чем вам, собственно, не нравится национализм? – спросил неожиданно Грубер. – У нас в Германии он основа основ. Привел к оздоровлению нации. Дошедшей до Севастополя, Москвы и Петербурга.

– Видите ли, Клаус, – задумчиво начал слегка растерявшийся Таиров-Яхонтов, – не все организмы в равной степени воспринимают одни и те же лекарства. Есть такая поговорка…

– Ну да, – сказал насмешливо Грубер, – «что русскому здорово, то немцу смерть».

– И наоборот, – приободрился доцент. – Не каждый народ имеет право на проявление национальных чувств. Ведь, как известно, русской нации не сложилось…

У меня (и думаю, у Грубера со Швенцлем) имелось несколько иное объяснение того, почему не все в равной степени могут выражать национальные чувства. Немецкий национализм в его нынешнем виде исключал любые проявления национального сознания инонациональных организмов – и чтобы остаться в живых, лучше было не дергаться. Доцент прекрасно это понимал. Гораздо лучше нас. Но немножко спешил, бежал впереди паровоза. Локомотива истории, которому вскоре предстояло переехать Севастополь. Впрочем, меня несло куда-то не туда. Нужно было просто есть и пить. И поменьше философствовать. Грубер думал примерно так же.

– Флавио, вы вновь о чем-то размышляете? – обратился он ко мне.

– Да. Не пора ли открыть бутылку шампанского – из тех, что мы взяли с собой?

– Прекрасная идея, – широко улыбнулась мадам Таирова. – У вас новосветское или севастопольское?

– Севастопольское будем пить в Севастополе! – пообещал Дитрих Швенцль.

– На Графской пристани, – уточнил доцент. – С видом на море и потопленные большевистские корабли.

За хозяев уютного дома мы пили вино из крымского Нового Света. Немецкого с прошлого года.

Безразличие

Старший стрелок Курт Цольнер

13-14 июня 1942 года, суббота, воскресенье, седьмой – восьмой день второго штурма крепости Севастополь

Русские отбили станцию вечером. На следующий день мы взяли ее снова, и наш обескровленный батальон наконец-то отвели на пятидневный отдых. Дидье половину пути счастливо и глупо смеялся. Я тоже был счастлив, но прошел всю дорогу молча. Говорить было не о чем. Погибли… Какая, впрочем, разница? Легче было перечислить живых.

Пить мы начали еще в грузовиках, отвозивших нас в деревню, где роте выделили место для постоя. Там же разместился и штаб батальона. В дорогу нам выдали шнапс, каким-то чудом охлажденный «Пильзнер», белый хлеб и вяленое мясо – и строго-настрого запретили шуметь, чтобы не привлекать внимания полевой жандармерии. Я пил пиво и жевал бутерброды с говядиной. Дидье и Браун надирались водкой. Дидье продолжал хохотать, но время от времени вдруг становился донельзя серьезным. Чтобы сразу же разразиться новым приступом идиотского смеха.

Жандармерия нас не тронула. Мы высадились в деревне, заняли отведенные нам места. Размещение прошло без эксцессов, в рамках устава и с соблюдением дисциплины. Мы втроем поселились в приземистом крестьянском доме с белеными саманными стенами, обычными для Украины и Крыма. Хозяйку звали Таисьей, ее почти совершеннолетнюю дочь – Клавой. То есть Клавдией, кто бы мог подумать. Вегнер нарочно определил в этот женский дом не кого-нибудь, а нас – как наиболее устойчивых в моральном плане. Почтальон раздал привезенные письма. Я получил писульку от Клары. Развернул, но строчки прыгали перед глазами, и я почти ничего не понял. От выпитого практически натощак немилосердно ныл желудок. Могла бы помочь сметана, но попросить у хозяйки съестного я не рискнул. Дом не производил впечатление зажиточного.

Дидье и Браун немедленно завалились спать, прямо на дворе, в роскошной тени под стеной. Я последовал их примеру. Отношения с хозяйками решил установить ближе к вечеру. Пусть сначала поймут, что мы для них не опасны. Приобретение доверия и некоторого уважения со стороны местных жителей представляло собой особое искусство, которым многие пренебрегали. Но только не я.

Проснувшись, я сделал решительный шаг к сближению – натаскал воды в жестяной умывальник и бочку. Как правило, это производило впечатление. Русские привыкли иметь постояльцев иного рода. И если при расквартировании в татарских деревнях издавались строгие распоряжения с кучей различных запретов, то в русских поселениях царила, мягко говоря, свобода нравов.

Таисья – немолодая и некрасивая женщина, смотрела на мои действия с равнодушием слишком полным, чтобы быть искренним. Я, в свою очередь, обошелся без ужимок, просто сказал ей по-русски заранее подготовленную фразу:

– Мы это радимо самостоятельно. Вы сте домачица.

Она промолчала. Я выложил на покрытый клеенкой стол свой хлеб и говядину. На обрывке газеты написал имена.

– Кто ли нехорошо се ведет, вы говорите о Цольнер, Дидье и лёйтнант Вегнер.

Она кивнула. Стало чуть легче. Я направился к умывальнику, где уже плескался Хайнц. Снимать штаны ему, пожалуй, не стоило – хорошо хоть остался в трусах. Браун, стащив рубашку, задумчиво стоял у невысокой, по грудь, деревянной изгороди.

– Знаешь, кого я видел? – спросил он меня с усмешкой.

– Кого? Итальянского корреспондента?

– Почти. Тезку моего сраного. Старшего ефрейтора Отто. Шел из штаба. Значит, скоро покатит обратно. А?

– О чем вы тут, заговорщики? – осведомился слегка отмывшийся и подошедший к нам Дидье.

– Браун предлагает избить старшего ефрейтора Отто.

– Он тут будет?

– А куда он денется? – хмыкнул Браун. – Другой дороги из штаба нет, разве что вокруг деревни двинет. А место укромное.

– По-моему, не стоит, – засомневался я.

– Стоит, не стоит, – проворчал мстительный Браун. – Вон он чешет, гомик очкастый.

Дидье поспешно заскочил в сапоги (штаны остались возле бочки), и три не очень трезвых типа ступили на тропу войны – выйдя из калитки и встав на пути заносчивого писаря. Сначала старший ефрейтор попытался нас не заметить, но Браун, почесывая грудь, сделал шаг в сторону и перегородил ему дорогу. Ефрейтор почуял недоброе, но понял, что общения не избежать.

– Добрый день, – сказал он довольно вежливо.

– Как поживаете? – спросил его Дидье. Паточный голос Хайнца не предвещал ничего хорошего. Браун продолжал почесывать грудь. Я держал свои руки в карманах, что, возможно, также выглядело намеком на готовность к непредсказуемым действиям.

Старший ефрейтор слегка побледнел.

– Что вам угодно, господа?

В голосе его звучала гордость. Он не был героем, но законченным трусом тоже.

– Серьезный вопрос, – задумался Дидье. – Чего тебе угодно, Отто?

– Я еще не придумал.

– Тогда позвольте пройти, – попробовал воспользоваться заминкой ефрейтор. Он начал обходить Брауна, но Дидье сделал пару шагов и оказался у писаря на пути. Тот дернулся в сторону, но здесь его встретил я, хотя мне совсем не хотелось участвовать в травле несчастного зайца.

– Вы забываетесь, господа.

Дидье вытер пот со лба и равнодушно сплюнул в траву. Я зевнул (по-настоящему). Отто Браун медленно процедил:

– Так значит, мальчик, твоя фамилия Отто…

Ефрейтор напрягся всем телом.

– В общем-то ничего страшного, – великодушно заметил Дидье, – скорее парню даже повезло. Но у тебя есть, пожалуй, и имя, малыш?

«Малыш» промолчал, переводя взгляд с одного на другого. Мы, должно быть, казались ему существами из преисподней. А чего он хотел – пьяная солдатня, она и в России пьяная солдатня.

– Возможно, его зовут Зигмунд, – предположил Дидье.

– Или Зигфрид, – продолжил Браун.

– Теодорих, – закашлялся Дидье.

– Одоакр, – постыдно добавил я.

Глаза глупого ефрейтора наполнились слезами. Но парень всё-таки держался.

– Позвольте пройти!

Дидье ненадолго задумался и, слегка взъерошив волосы, проговорил:

– А что, если начистить ему рыло?

– Я бы лучше надрал ему задницу, – сказал не знавший милосердия Браун.

– Как ты это себе представляешь? Я имею в виду – технически?

Браун не представлял. Дидье повернулся ко мне.

– А что бы предложил ты?

Я не ответил. Мне было всё равно и никого не хотелось бить. Даже старшего ефрейтора Отто, пусть тот заслуживал избиения добрую тысячу раз.

– Каждый проступок имеет свои последствия, – стал объяснять нам ефрейтор. – Нет преступления без наказания… Армия… Дисциплина… Штрафное подразделение…

Браун мягко и словно невзначай прошелся ладонью по его треугольному носу, и ефрейторские очки свалились в заросли лопуха. Дидье приподнял ногу и подержал ее на весу – как раз над блестевшими на солнце стекляшками. Потом, передумав, поставил стопу на землю в нескольких миллиметрах от них.

– В следующий раз, сынок, старайся быть вежливее, – посоветовал он старшему ефрейтору. – Мы не всегда такие добрые. Ты понял меня, товарищ?

– Воин, – сказал, словно выплюнул, Браун.

Старший ефрейтор облегченно кивнул. На длинном носу блеснула капелька пота. Я тоже был рад, что обошлось без мордобоя. Хотя особой разницы не ощутил.

* * *

Ночь прошла спокойно, бойцы устали и спали как суслики. На следующий день местные привыкли к новым постояльцам и сделали необходимые выводы. Они уже знали – майору надо кланяться, иначе схлопочешь стеком. Знали, что Вегнер безопасен – но приветствовали и его. Опасен был писарь Отто – он тоже требовал, чтоб ему кланялись и снимали перед ним шапку. За провинность бил по лицу и пространно объяснял виноватому, что русские свинский и глубоко некультурный народ. Тогда как Германия – страна великой культуры. Один раз цитировал Гёте, хотя тот вроде бы о русских не писал.

Я немножко сблизился с Клавдией. В самом хорошем смысле. В отличие от Гольденцвайга, который раза два совался к нам на двор, но был вытеснен непреклонным Дидье. Хайнц соврал кретину, что Клава теперь его девка – и чтоб ее ни-ни. Противно, а как иначе? Слава Богу, она не узнала.

Мы даже попытались однажды разговаривать – со своими обрывками хорвато-сербского я был способен на большее, чем просто демонстрировать ей фото. Клаве понравились Клара и Юльхен. Во всяком случае, на словах. О матушке было сказано: «Добрая женщина, правда?» Конечно, кто бы сомневался. Фотографию Гизель, пришедшую с только что полученным письмом, я показывать Клаве не стал. А то ведь подумает черт-те что. И как ни досадно, будет права. Другой вопрос: почему, не показав ей Гизель, я показал непорочную Клару? Хо-хо.

Сидя на крыльце и натягивая ситцевую юбку на тощие коленки (я деликатно поглядывал на крышу), Клавдия спрашивала, велик ли мой город. Чем я там занимался. Что учил в университете. Какой я веры и верят ли католики в Бога. Давно ли мы вместе с Кларой. Есть ли у Юльхен парень. Не спрашивала только о войне. Словно бы ее не было, и я приехал в Крым по путевке профсоюза железнодорожников. Ни разу не улыбнулась. Но все же не уходила. Боялась разгневать? Не знаю.

Наш приятный разговор в тот раз, к сожалению, оборвали. Штос привел к нам Йозефа Шиле, одного из новобранцев, прибывших вместе с нами из степного учебного лагеря. Он получил контузию, почти ослеп – по словам санитара, на несколько дней, – и теперь хотел, чтобы ему помогли написать письмо – ответ на полученное вчера от матери. Поскольку Дидье успел приложиться к бутылке, сочинять послание выпало мне.

Письмо от матери было нейтральным – выросшие цены, продовольственные трудности, поведение некой Лизхен, в целом непредосудительное, недавний английский налет на расположенный поблизости городишко, советы быть поосторожнее и не лезть без причины в пекло. Однако когда Йозеф Шиле продиктовал свой ответ, я основательно смутился. Чего стоила, скажем, фраза: «Я сам пристрелил пару этих азиатов»? А она была не единственной. Смущен был и дожидавшийся рядом Штос.

Прошла, постаравшись не привлекать внимания, Клавдия, и я решил, что вряд ли родителям Йозефа Шиле стоит читать о том, о чем, волнуясь, сообщал их совершеннолетний сын. Отложив уже начатый лист, я вытащил новый и начал писать о другом. Об ароматах степи, шуме далекого моря и распростершемся над головою звездном небе. Пошловато, конечно, но для парня из села неплохо. Заглянувший через плечо полупьяный Дидье одобрительно потряс головой. Ради достоверности я оставил замечание Йозефа о русском хозяйстве – иначе у родителей могли возникнуть сомнения в авторстве послания и, как следствие, ненужное беспокойство. «Оно ничем не лучше польского, даже хуже. В нашем курятнике я чувствовал себя вольготнее, чем в русском крестьянском доме». Понятия не имею, какой там у них был курятник. А разница очевидная, тут ничего не скажешь. Только он ею гордится, а я почему-то нет.

– Готово, Йозеф, – сказал я, завершив свой труд.

– Спасибо, ребята. Мама будет рада. И папа. Пусть знают, как мы тут за них сражаемся. Правда?

Я промолчал. Конечно, правда, маленький болван. Потому что если ты, не приведи Господь, на днях погибнешь, а погибнуть здесь могут все, это письмо окажется последним о тебе напоминанием. И твоя мать, такая же добрая женщина, как и моя, будет его перечитывать, показывать товаркам, понесет твоей школьной учительнице. И учительница будет счастлива от того, что учила хорошим вещам – и самое главное ты усвоил.

Штос похлопал Йозефа по плечу. Небо, как всегда в эти дни, было безоблачным и по случаю новолуния обещало быть ослепительно звездным.

* * *

Мы собрались в большом сарае и развлекались каждый на собственный лад. Я штопал носки, Дидье трепался с Брауном, прочие дулись в скат. Все потягивали пиво (нам как раз привезли добавки). Приковылял наш старый взводный, Греф. Его нога еще не вполне зажила, но он был в состоянии передвигаться, и ему позволили лечиться в деревне – во всяком случае, пока там были мы.

Окончив штопку, я перешел к более интеллигентному занятию – вместе с Дидье стал развлекать товарищей сочинением стихов. По предложению Брауна, вспомнившего, как весело было в прошлом году на Днепре, когда мы занимались чем-то вроде этого.

– Ребята, покажите класс, у вас здорово получается. Жалко, я тогда не записал.

Благодарение Богу, что не записал. Игра была простой – строчку я, строчку Хайнц. Независимо от схемы рифмовки – АВАВ, ААВВ, АВВА – на каждого приходилось по рифме. На этот раз первую строчку продекламировал я. Поскольку утром мною все же было прочитано письмо от Клары («родной, ты не забыл, я жду и буду ждать»), начало сложилось само, вполне в духе ожиданий Брауна.

– Нежно раздвигая шелковые ножки…

Браун и Главачек заржали, предвкушая продолжение. Дидье не заставил ждать.

– Робкая пастушка ласково шептала…

Клара, милая Клара… Или милая Гизель? Но она не робкая. И вообще, что такое «робкая»? Образ, не более.

– Милый мой, хороший, отдохни немножко, – ответил я, благо рифма уже созрела. Дидье после недолгого раздумья завершил:

– Оботри свой хвостик, и начнем сначала.

Как мало нужно бывает порой для оглушительного успеха. Какой-нибудь писака строчит годами толстенный роман – и не может представить себе дальнейшей его судьбы. Прочтут или не заметят, восхвалят или освищут. А тут – четыре строчки, и всенародный восторг.

Отсмеявшись, Браун спросил:

– Где это вы в своих университетах видели пастушек?

– Нигде, – серьезно ответил Дидье. – В университетах водятся студентки, чахлые, скучные и в очках. А студентам больше нравится ядреные девчонки из сельской местности. Поэтому мы приедем к тебе на хутор и займемся твоими пастушками.

Браун состроил скептическую мину.

– У нас девки, конечно, веселые, да только так они к вам и помчатся.

Мнение Грефа было иным, более оптимистичным. Или наоборот, пессимистичным? До чего же все перемешалось.

– Когда окончится этот бар… – он поглядел в сторону партийного Главачека и поправился: – Вот это самое, пастухов останется так мало, что нам всем придется крепко попотеть.

Главачек печально вздохнул:

– А вот у меня была девка в Моравии… И ножки раздвигала, и пела хорошо.

– Прямо вот за этим делом? – поразился Браун. – Умираю, хочу поющую девку! А то мои всё больше языком чесали, дуры деревенские.

– А нежно раздвигать – это как? – поинтересовался Штос на правах специалиста в медицинской сфере.

– Вот так! – детским смехом залился Браун и попытался изобразить ногами в сапогах нежность робких пастушек Гессена.

– Прости, приятель, но твои прелести не возбуждают, – покачал головою Штос.

– Это потому что у меня на ногах не шелк, а шерсть.

– В данный момент на тебе штаны из хлопка, – поправил Брауна любивший точность Дидье.

– Но под ними-то всё равно шерсть! – не унимался Отто.

Невинный разговор о пастушках перерос в традиционную армейскую дискуссию: что лучше для женщин – длинный или толстый. Как главного специалиста в области анатомии, в арбитры призвали Штоса.

– Не все так просто, господа! – авторитетно объяснил он нам. – Это зависит от целого ряда факторов. От строения частей тела. От привычек в интимной жизни. От занимаемой позиции.

– В обществе? – спросил Дидье.

– В обществе тоже. От того, чем вы, собственно, собираетесь заниматься.

– То есть? – не понял Браун. – А чем еще можно заниматься?

– Деревня, – мечтательно вздохнул Дидье. – Ваши пастушки тоже такие темные?

– Куда им до ваших очкастых.

– И наконец, – закончил Штос, – от характера отношений между партнерами. Романтичности, возвышенности и так далее. Некоторые из моих знакомых медичек, самые великодушные, говорили, что принципиального значения не имеет ни то ни другое. И что важнее всего – душа. Некоторые, подозреваю, даже не врали. Магда Фойерман точно не врала. Хотя жаловаться ей было не на что.

* * *

Я не помню, откуда появился патефон. Кажется, приволок Греф. Что, впрочем, тоже не имело значения. И пластинки – откуда взялись пластинки? Мы уже сильно выпили, и разницы не было никакой. Первая пластинка была русской. Ее поставил Дидье, в надежде услышать что-нибудь знакомое. Чтобы можно было хором подпевать. «Волга-Волга, матерь Волга, ты течешь, неся покой. И не ведаешь о страшном, что свершит казак донской». Но песня была другой, гораздо более веселой. В исполнении какого-то мужчины. Вроде бы по-русски, но ни черта не разобрать. Рефреном повторялось «На Кавказе есть гора… большая… такая».

– О чем там, умники? – спросил нас Греф.

– Похоже, про Кавказ… – неуверенно ответил Дидье, напряженно вслушиваясь в звуки, мало похожие на русскую речь.

– Все ясно, – сделал вывод Отто. – Как раз для нас. Скоро будем на Кавказе. Я уже умею плясать по-тамошнему, видел у кавказских добровольцев. Дайте мне нож! Цольнер, где он у тебя?

– Бери.

Дальнейшее выглядело так. Получив нож, Отто зажал его в зубах. Сделал свирепые глаза. Отбросил правую руку в сторону. Другую, согнувши в локте, поместил на уровне груди. Заорал «асса» и начал бешено перебирать ногами по земляному полу, периодически меняя положение рук. Его примеру последовали Клаус и Штефан, вдребезги пьяные парни из первого взвода – они тоже стали бешено орать и носиться с ножами в зубах по сараю. На мой взгляд, это больше походило на ритуальные пляски готтентотов и гереро – более близких германскому сердцу, чем обитатели таинственного мира неведомых кавказских гор.

Греф менял пластинки. Прозвучали песни в исполнении русской певицы с весьма приятным голосом – что-то о море и встречах. Потом было несколько других. Их опять пел мужчина, но не тот, что пел про гору на Кавказе. Одна из песен, про солнце, море и любовь, была невероятно похожа на польское танго, в котором покинутый любовник жалобно вымаливал у бросившей его любовницы «последнее воскресенье», прозрачно намекая на возможность самоубийства. Его нередко слушал отец, получивший от коллеги по высшей технической школе набор привезенных из Польши пластинок.

Потом мы пели сами. Обычный армейский репертуар. У немецкой армии достаточно песен – нация Моцарта и Бетховена, мы самая музыкальная армия в мире, и если кто-то думает иначе, то срать мы на них хотели. Про Аргоннский лес и подвиги отцов. Про вереск и девушку, ждущую меня на родине. Про то, как по городу маршируют солдаты – и девушки, другие девушки, а может быть, и та, что ждет меня на родине, распахивают окна и пялятся им вслед. «Это миф! – кричал отчаянно Штос. – Прекрасный национальный миф! Я хочу в миф! Быть мифом! Мы все будем миф!» – «Мы не миф, – икая, отвечал Дидье. – Мы метафора. Гипербола. Литота. Метонимия. Синекдоха». Не понимавший подобных слов и не обладавший слухом Браун молча колотил алюминиевой кружкой по лавке и продолжал колотить, когда Главачек и хромающий Греф, разделавшись с Польшей («Данциг свободен!»), отправились наказывать английских предателей германской расы. Главачек был самолетом – руки в стороны, плавные качания корпусом, – а Греф радистом-стрелком – ды-ды-ды-ды-ды-ды…

Потому что,

Потому что

Мы идем,

Идем

На Англию,

Англию!

Когда Англия понесла заслуженную кару, мы с Дидье принялись распевать утратившую прежний, да и всякий вроде смысл «Стражу на Рейне». Уставший от жары и потому раздевшийся Хайнц торжественно перемещался по сараю в синих спортивных трусах, воздевая руки вверх и потрясая ими в патетических местах. Браун продолжал молотить по лавке кружкой, я прижимал ладонь к груди и вдохновенно закрывал глаза. Прочие корчились от смеха, и только Главачек косился на нас с непониманием – в нем сохранялась вера в высокие идеалы.

Потом вспоминали жизнь до войны. По общему мнению, жизнь до войны была. У каждого своя, но в целом неплохая. И подумать только, кому-то еще не нравилось.

– А я до войны был кельнером, – ни с того ни с сего признался вдруг Главачек. – И называли меня, понятное дело, обер-кельнер. Так сказать, господин обер.

У Хайнца, повалившегося в мокрых от пота трусах на лавку, моментально появилась идея.

– Господа, – сказал он нам, отнимая фляжку с водой от губ. – Предлагаю задуматься над общеизвестным фактом. Всякого кельнера, а вовсе не только обер-кельнера, называют обером. Не следует ли пойти по этому пути и произвести реформу воинских званий? Скажем, все стрелки станут старшими стрелками, все ефрейторы – старшими ефрейторами, а все фельдфебели – старшими фельдфебелями.

Против последнего пункта решительно возразил старший фельдфебель Греф: «С фельдфебелями ты, братец, перегнул», – но его уже не слышали, приступив к обсуждению других принципиальных деталей.

– А кем станет унтерофицер?

– Скажем, обер-унтерофицером.

– Нет, лучше просто обер-офицером.

– Действительно, скромно и элегантно.

– А что с обычными, так сказать, заурядными офицерами? Я понимаю, что лейтенант станет старшим лейтенантом. А остальные?

– Надо подумать.

– Твою реформу, Хайнц, можно сделать более радикальной, – сказал тут я. – Давайте всех называть просто оберами.

– Или сразу оберстами, – предложил, расправив плечи, Штос.

– Вот с этим я согласен, – не растерялся Греф. – Кстати, вы в курсе о передвижном солдатском борделе? Послезавтра в батальон доставят девок из Симферополя. Так что готовьте презервативы! У кого нет, обращайтесь ко мне. Дорого не возьму, возможен обмен.

– Использованных на новые? – прищурился Дидье.

– Молчи, несчастный циник.

Весть о борделе меня не взволновала, и чтобы не участвовать в разговоре, я решил почитать письмо от Гизель. Как водится, вначале стояло «Милый Курт». Что дальше, я разобрать не успел, помешал противный голос Гольденцвайга. Когда мы пели и трепались о довоенной жизни, этот подонок молчал. Но после сообщения о шлюхах у него отыскалась тема для разговора. Как выяснилось, близкая ему до чрезвычайности. В своей хорошей жизни (совсем не довоенной) он занимался тем, что отбирал женщин в офицерский бордель, и теперь решил поделиться с нами конфиденциальной информацией.

– В офицерском у нас трудились те, кто добровольно, а в солдатском – по мобилизации.

– То есть как – по мобилизации? – удивился кто-то.

Гольденцвайг презрительно фыркнул.

– Дурачок… Война – это мобилизация всех ресурсов, в том числе и женских. И отношение соответствующее, кормежка там, всё прочее. Не любил я этих мобилизованных. Тощие, синие, ни черта не умеют, бежать еще пытаются, суки. Мне больше нравилось с офицерскими, была возможность. Но иногда и с такими приходилось, когда по-другому не получалось.

Интересно, кем он был в гражданской жизни? Наверняка каким-нибудь сутенером. Гнусная уголовная морда. Сидел, нет? Вот бы о ком никто не загрустил. Но ведь такая сволочь всех переживет.

– На этом я и погорел. Оказалась там одна хлипкая, из слабонервных, сидит, ревет… Мы ее с ребятами попотчевали часика два, а она, паскуда, возьми и сдохни. Тут мой шеф и развонялся: Гольденцвайг, туда-сюда, вы используете служебное положение, чтобы угощать своих дружков общественным имуществом, мне не хватает человеческого материала. И меня спихнули в спецкоманду. Тоже мне, нашел человеческий материал, старый козел, у самого не стоит, так цепляется к нормальным людям.

Я не выдержал и привстал.

– Может, помолчишь?

Гольденцвайг уставился на меня, ожидая дальнейших действий. Дидье и Браун на всякий случай приподнялись.

Положение было дурацким. Я круто развернулся и вышел из сарая. По пути услышал, как Главачек негромко произнес: «Говори тише, Гольден, не мешай господину Цольнеру. Он хочет остаться чистеньким и бережет свои уши. Я не удивлюсь, если даже к девкам не пойдет». И эта тварь туда же.

Ночь была непроглядно темной, несмотря на усыпавшие небо звезды. На душе было гадостно, гадостно было во рту, мерзко сосало в желудке. Как будто нажрался дерьма. А ведь вроде не первый раз. Черт с вами со всеми, плевать. Я хочу остаться чистеньким. Да, хочу.

По узкой тропке между изгородями я прошелся до нашего, вернее до Таисьиного дома. Заметил, как испуганно метнулась тень, услышал, как скрипнула дверь. Надо бы завтра смазать. А может, не стоит, в случае чего этот скрип послужит сигналом тревоги. Впрочем, помощи тут не дождешься.

Хочу остаться чистеньким. Остался ли, вот в чем вопрос. Ворованных кур жрал со всеми. В лучшем случае – ворованных, то есть украденных с известной долей стыда. И ту девчонку Греф убил у тебя на глазах. Божился потом, будто она сама на него накинулась и он с перепугу выстрелил. Но ты ему не поверил. А потом забыл – и вместе с ним жрал кур, потому что был голоден и чертовски устал. И Браун при тебе открыл гранатой хлипкую дверь деревенской хибарки, так, на всякий случай, не захотелось стучать. И там лежал мертвый дед, прикрывший собою внука. У внука осколком раздробило ладонь. Брауну потом было неловко. Он переживал. Отказался от ужина. Господин судья, прошу принять во внимание, что непосредственно после убийства подсудимый чувствовал себя неловко.

Я уселся на землю, прижавшись спиной к стене, хранившей дневное тепло. Я знал, что Таисья и Клавдия бодрствуют. Чего они ждут – когда я усну? когда я уйду? Поймал себя на мысли, что готов сделать для них что угодно – лишь бы не быть страшилищем. Но спать не спалось. Лучше было уйти. Я вернулся обратно в сарай.

Там доигрывали в скат, и никто на меня не взглянул. Браун умело расправлялся с Гольденцвайгом. Сильно продувшийся сутенер поставил на кон золотое колечко. «Игра становится серьезной», – заметил Греф. Браун с легкостью выиграл снова, после чего сказал:

– На сегодня всё. Я хочу спать. Где ляжем?

– Давай прямо здесь, – вспомнил я о Таисье и Клаве. Попутно ругнул себя за то, что не решился сказать хозяйке – мы ночевать не придем. Сделал бы доброе дело, дав ночь покоя несчастным людям.

– Рано! – сказал Гольденцвайг. – Я отыграюсь.

– Хватит, – зевнул утомленно Главачек. – Без штанов захотел остаться?

Гольденцвайг полез в нагрудный карман и длинными пальцами выудил полотняный мешочек. Развязав тесемки, выложил на стол непонятные штучки. Судя по звуку, металлические. Дидье насторожился.

– Что за фигня?

Гольденцвайг довольно улыбнулся.

– Золото. На акции добыл.

В свете лампы действительно что-то блеснуло.

– Какой еще акции? – спросил его Греф, прикрывая зевающий рот.

– Обыкновенной, даже возиться не пришлось, там специальные русские были, щипцами дергали. Их потом, конечно, тоже.

Сделалось тихо. За стеной стрекотали кузнечики и сверчки. В лампе дрожало пламя. Дидье почти неслышно пробормотал:

– Вы там все чокнулись – или как?

Сутенер посмотрел на него с таким же презрением, с каким недавно глядел на меня. Пожал плечами. Хмыкнул.

– Нормальное дело. Все берут. Работка, между прочим, не из приятных, врагу не пожелаю, а тут какая-то компенсация. Так что не стесняйтесь, ребята. Играем, Браун? Учти, я просто так не уйду. Эй!

Придушенным голосом, словно бы сдерживая рвоту, Дидье прошептал:

– Убери.

Гольденцвайг поскреб на щеке щетину.

– Колечко, может, тоже убрать? Оно не из ювелирной лавки. С жидовочки, прямо с пальчика… еще тепленького. А может, с украиночки, хрен их тут разберет, тоже черненьких хватает. Браун, может, отдашь? Еще не поздно. А то ведь карман прожжет.

Браун озадаченно вертел кольцо в руках, и было видно, что расставаться он с ним не хочет. Я толкнул его в плечо.

– Отдай. Кому я сказал. Ну, Отто…

Раздался чей-то глумливый голос – не разобрать в полумраке чей.

– Если господин Цольнер хочет остаться святым, так пусть остается сам. Или он теперь у нас заместо полкового попа?

Я промолчал, с надеждою глядя на Отто. Зато немедленно вскинулся Хайнц.

– Слушай, заткнись. Или…

– Что «или»?

Греф не вмешивался. Отто вертел кольцо. Штос обошел снарядный ящик, за которым велась игра, и встал рядом с Дидье, у меня за спиной. Главачек проявил рассудительность.

– Хватит собачиться, парни. Нормальное дело. Кольцо – это всего лишь кольцо. Зубы дергать, пожалуй, слишком, а кольцо – нормальный трофей. А война – это война.

Всё тот же голос из полумрака заметил:

– Похоже, господину Цольнеру такая война не по нраву.

Хайнц рыкнул:

– Я сказал, заткнись.

В двери с фонариком в левой руке, в спортивных трусах и накинутом на плечи кителе появился заспанный Вегнер. Недовольно спросил:

– Что за шум?

Гольденцвайг поспешно упрятал коронки в карман. Отто проделал то же самое со своим золотым кольцом. Воцарилось напряженное молчание. Греф устало поднял голову.

– Выпьете с нами, господин лейтенант? У нас тут маленький праздник. Жалко только, многих не хватает.

Вегнер присел у ящика. Без особенного желания вытянул кружку пива и, не говоря ни слова, чуть покачиваясь, удалился. Было видно, что он не поверил Грефу. Старший фельдфебель злобно на нас посмотрел и погрозил кулаком.

– Еще раз начнете – пожалеете. Совсем без меня распустились. Цольнера тоже касается. И Дидье. Будет вам три дня отдыха… в сортире. А теперь – спать. Всем.

Мы расползлись по домам. Я оказался прав, что не стал предупреждать Таисью.

* * *

Я моментально уснул. Но как нередко бывает, похмельный сон оказался недолгим. Алкоголь рассосался в крови (или что там бывает у нас с алкоголем?), и я проснулся от желания пить. Стараясь не шуметь, на цыпочках вышел из дома. Набрал из бочки воды. Она была теплой, но я осушил две кружки. Наполнил третью и, сев на привычное место под стеной, поставил кружку прямо на траву.

Хоры кузнечиков стихли. На востоке забрезжил рассвет. Решив, что смогу читать, я развернул письмо от Гизель. «Милый Курт…» Я опустил листок. Что будет написано дальше? Тяжелая работа, деньги, карточки? Ждет меня по-прежнему? Или утешилась с другим, таким же несчастным и одиноким, какими мы были сами? Я поймал себя на мысли, что мне безразлично. Я был бы рад любому исходу, лишь бы она была довольна. Насколько возможно быть довольным в наше время. Безнравственность или усталость? Когда-то я переживал из-за сгоревшего в пустыне танкиста. Размышлял, не совершаю ли подлость. Каким же я был идиотом. Я живой – и мне безразлично всё. Какое же дело до нас мертвецу?

Нет, это просто усталость, всего лишь усталость, Цольнер. И убежденность, что Гизела никогда… Ты в этом уверен, стрелок? Признайся честно, хотя бы себе – тебе ведь абсолютно безразлично.

Я, не читая, сложил листок и сунул его в карман. Заметив, как из дому вышла Таисья, прикрыл глаза, чтобы не смущать понапрасну женщину. Когда открыл, она стояла напротив, метрах примерно в пяти, и пристально глядела мне в лицо.

Я выдавил улыбку. Таисья не ответила. Но взгляда не отвела. Очень странного, непонятного, неподвижного, грустного взгляда.

Братское кладбище

Красноармеец Аверин

12-14 июня 1942 года, двести двадцать пятый – двести двадцать седьмой день обороны Севастополя

Поле, по которому я полз, было усеяно трупами. Нашими, советскими, почему-то всё больше нацменами – похоже, часть формировалась на Кавказе. Они бежали прямо на пулеметы и падали, срезанные, как стебли. Удары пуль бросали их на спину, и потому глаза смотрели прямо в небо. Я подобрал винтовку, валявшуюся рядом с горбоносым парнем, похожим на артиста Владимира Зельдина. Винтовка была исправной, новенькой, недавно смазанной – надежная трехлинейка тридцать девятого года выпуска.

Красноармеец, лежавший неподалеку, был больше похож на русского. Мне показалось, он дышит, и я подполз к нему, отчаянно желая спасти хоть кого-то. Однако только показалось – он был мертв, как и все другие. Живых, вероятно, вынесли санитары. А мертвых вот… не смогли. Как я. Стащив с убитого ремень с подсумками, я прошептал: «Спасибо, товарищ». Надо бы было забрать документы, но поблизости начали лопаться мины, и я снова пополз туда, где, по моим расчетам, были наши. Немцы, по тем же расчетам, были сзади и, вероятно, отдыхали перед новым рывком.

Еще поле было усеяно разноцветными листовками, белыми, розовыми, желтыми, на плотной оберточной бумаге. Они лежали на трупах, валялись в траве, шевелились при дуновениях ветерка, а когда проносилась взрывная волна, птичьей стаей взмывали к небу и оттуда, кружась, опускались обратно на землю. Пережидая серию близких разрывов, я подобрал такую бумажку. Прочел и заскрипел зубами. «Товарищ Сталин сказал: «Крым будет советским!» Но он ошибся: Крым будет свободным. Только в одном Севастополе засели оголтелые бандиты и большевики. Но наши славные солдаты наложат горы ваших трупов, а летчики потопят ваши корабли». Вот кто я был такой – большевик и оголтелый бандит. И Маринка была оголтелой бандиткой и большевичкой. Только она умерла, а я по-прежнему жив. И я должен наложить горы немецких трупов. За то, что она умерла, за то, что лежит в воронке, за то, что я не смог по-людски ее похоронить.

Я прошелся пальцами по патронам в подсумках. Полный боезапас. Мой новый товарищ пострелять не успел. Может, и на фронте был один всего лишь день. Не повезло – в отличие от меня. А мне повезло – в отличие от Маринки.

Ползком я выбрался на разбитую и изрытую снарядами дорогу – и совершенно неожиданно очутился среди наших. Трое бойцов сидели в кювете. Мины рвались повсюду, и им приходилось постоянно пригибаться. По обе стороны от дороги ползком перемещались десятки других бойцов, вероятно из подошедшего подкрепления.

– Ребята, вы откуда? – спросил я, задыхаясь от… Нет, не радости, испытывать радость я был всё еще не способен. От чувства облегчения, быть может, – жив, цел, спасен.

Сержант, покрытый пылью с головы до ног, резко обернулся и впился в меня недоверчивым взглядом. Глаза его были воспалены, рот полуоткрыт, руки в кровоподтеках почернели от сажи. Сидевший рядом с ним красноармеец в гимнастерке с оторванным рукавом, не меняя положения тела, навел на меня автомат. Другой, в замызганной спортивной майке и с перевязанной головой, выбросил перед собою руку с немецким кинжалом.

– Мы-то чапаевцы, – процедил сержант. – А ты вот, братец, чей тут будешь?

Я назвал свой полк и дивизию. Увидел с удовлетворением, как опустились автомат и кинжал. Попросил воды. Сунув мне фляжку, сержант задумчиво произнес:

– Много тут народу ходит. Может, и не врешь, а может… Из окружения, что ли, выбрался?

– Почти.

Про недолгий свой плен говорить я не стал.

– Бывает, – рассудительно сказал красноармеец в майке. – Мы вон тоже вчера выбирались.

Я слыхал, что для пробившихся из окружения должны быть какие-то сборные пункты. Поэтому я спросил, имеется ли что-нибудь такое рядом. Сержант пожал плечами. Тогда я предложил:

– Давайте я с вами останусь. Вот, документы.

Но сержант оставлять меня не захотел. То ли людей у него было много, то ли боялся ответственности.

– Знаешь что, вали-ка в тыл. Пункт точно должен быть. Поспрашивай там.

Его неуверенность передалась и мне. То, что казалось простым и само собой разумеющимся – вышел к своим, буду рядом со всеми, – стало выглядеть чуть иначе. Я, конечно, не испугался, но ощутил неприятный холодок.

– А меня за дезертира не примут?

– Так какой же ты дезертир, когда с винтовкой. Давай, давай, дуй отсюда. Вон, опять начинается.

Обстрел действительно усилился. Немцы стали обрабатывать передовую полосу из тяжелых мортир. В том месте, где я совсем недавно полз, с грохотом вырос ряд пыльных столбов. Я попрощался с сержантом и покинул уютный кювет.

Немного погодя двигаться стало легче. Заросли и складки местности позволили идти, почти не пригибаясь – и народу я встречал всё больше и больше. Если бы еще не залетавшие сюда снаряды да не гул самолетов над головой. Далеко впереди небо было затянуто черным. Это горел уничтожаемый с воздуха город. А совсем неподалеку непрерывно грохотало и трещало, словно бы кто-то палил из исполинского пулемета. Видимо, рвались боеприпасы на обстрелянном немцами складе.

Скоро я увидел незнакомого лейтенанта и старшину. Они присели у придорожных зарослей терновника и останавливали перебегающих по ней солдат, в основном легкораненых. Поблизости расположились трое автоматчиков. Задержанные бойцы сидели тут же, дожидаясь, когда их переформируют и вновь направят в бой.

Я понял, что мне сюда, и решительно направился к лейтенанту. При ближайшем рассмотрении он оказался артиллеристом – молодым, худощавым и удивительно белозубым. Я доложился ему по форме – звание, фамилия, войсковая часть, отбился в бою от своих – и предъявил документы. Сидевшие бойцы смотрели на меня с любопытством.

– Во, видал? – изумленно сказал лейтенант старшине. – Совсем обнаглели у нас диверсанты. Сами представляются. Глядишь, и на довольствие попросятся.

Похоже, лейтенант шутил. Однако старшина, бывший, напротив, немолодым и невысоким (о зубах не скажу, старшина не улыбался), переждав недальний взрыв, рассудительно проговорил:

– А чё? Дивизия подходящая, рожки да ножки от их остались. Документов навалом повсюду разбросано, а начальства ни хрена нет. Никто и не проверит. Фотография хоть в книжке есть? Хотя немцам фотографию присобачить раз плюнуть. Техническая нация, известное дело.

Мне стало тошно. Рожки да ножки. Вас бы туда на денек. И фотографии в моей книжке, вопреки прошлогодним еще предписаниям, не было. Как и у многих – не успели сделать снимок. Я судорожно стиснул винтовку. Старшина насторожился, автоматчики шевельнулись. Опять двадцать пять. В паре сотен метров от нас разорвалось штук шесть, а то и больше, снарядов.

– Кто командир дивизии? – спросил у меня лейтенант. – Полка? Начальник политотдела? Командир роты? Командир батареи?

Я отвечал, но старшина только хмыкал – чай, у немцев не дурные сидят, нужные фамилии выучить способны. Да и не знает никто тут таких фамилий, кроме разве что фамилии комдива. Бергман – вот кто он такой, Бергман? Лично он, старшина Евстратов, не знал отродясь никакого Бергмана. И фамилия опять же подозрительная. Может, он Бергман, а может быть, Борман. Я стоял как оплеванный и глядел себе под ноги, стараясь не взорваться и не наделать глупостей. Старшина продолжал бурчать, я задыхался от злости. Автоматчики переминались с ноги на ногу. Тут лейтенант заметил у меня вторую красноармейскую книжку. Я вытянул ее разом со своей и держал теперь в руках, не зная, как сунуть обратно.

– А это у тебя что?

Я сглотнул и ответил – быть может, излишне резко:

– Документы боевого товарища. Убитого немецко-фашистскими захватчиками. В километре отсюда. Там вон, в дубках лежит. Могу предъявить, если со мною прогуляетесь.

Старшина поморщился и чуть заметно шевельнул ладонью. Автоматчики приблизились. Сидевшие рядом перебинтованные бойцы подняли головы и напряженно на меня уставились. Хотели посмотреть на ловлю диверсанта, но опасались, как бы от меня не пострадать. В сотне метров к югу разлетелись осколками мины.

– Покажь, – не обидевшись, распорядился лейтенант. Развернул побуревшую снизу книжечку, насупился и очень долго смотрел на фотокарточку. Захлопнул и, как-то сразу погрустнев, проговорил: – Красивый у тебя был товарищ, красноармеец Аверин. На, иди. Там вон ваши, возле кладбища копают. Вся дивизия. Под командованием старшего лейтенанта, не помню как его там… Если что, ссылайся на меня. Лейтенант Хромачев. Запомнил?

Маринкины бумаги убедили лейтенанта быстрее, чем мои. Ну да, конечно. Не станет же диверсант таскать с собою книжки убитых русских санитарок. Получилось так, что Маринка меня, быть может, спасла – уже после собственной смерти. А я ее даже не закопал. Трус.

Странно было, однако, что остатками дивизии командовал какой-то старший лейтенант. Неужели не осталось никого выше его по званию? Хотя бы капитан-лейтенант Сергеев?

* * *

Наши занимали оборону неподалеку от старого военного кладбища. «Наши», сказано не очень точно – в дивизии до штурма были тысячи человек, теперь же вместе с тыловиками оставались немногие сотни, и свое подразделение предстояло еще отыскать.

Мне повезло – я встретил старшину Лукьяненко. Он тут же меня узнал: «Где шлялся, политбоец хренов?» Я не знал, что сказать, а он и не ждал ответа. Только махнул рукой, показывая, где расположены остатки роты.

– Привет, – сказал мне запросто Старовольский, когда я нашел своих сидящими в густой траве и жующими концентрат рядом с недавно начатым окопом. Мне по-настоящему были рады. Мухин заявил:

– Мы-то думали, тебе кранты. Долго жить будешь, значит.

– Это точно, – авторитетно подтвердил Молдован. – Самая верная примета. Я тебе потом расскажу одну историю.

Мне нашли котелок, сунули в руки ложку, выдали хлеба, навалили каши и налили в кружку воды. После короткого артналета из-за подрубленного снарядом дерева вынырнул Мишка Шевченко. Как и прочие, черный, пыльный, тощий.

– Алешка, ты! Холера тебе в пуп!

Он уселся рядом и раскрутил свою фляжку. Я шепнул:

– Как вы тут? Что с ротой, батареей? Где Сергеев?

– Накрылась рота. И батарея накрылась. И дивизия вся накрылась. Сергеева вчера ранили, не очень сильно, но пока не боец.

– В Инкермане?

– Да нет, за бухту перевезли. Как раз машина шла на пристань. Ты-то как?

– Да так, как видишь.

– Ну и ладно. А мы тут загораем. Немца теперь триста сорок пятая держит и то, что от чапаевцев и морбригады осталось. Мы вроде как в резерве. Считай, в тылу. Укрепляем оборону. Быть может, передохнем денек, если фрицы не прорвутся.

Про Маринку Мишка не спросил. Он ведь не знал, что мы были вместе. А я не решился сказать. Вновь началась бомбежка, и нам пришлось укрываться в недорытых щелях. Я решил, что скажу потом. И отдам Старовольскому книжку.

* * *

Бой кипел в километре от нас, выло со всех сторон, но после прошедших дней нам и вправду казалось, что мы загораем в тылу. Приводили в порядок разрушенные траншеи, восстанавливали огневые точки, укрывались от носившихся всюду осколков. Не жизнь, малина, лучше не придумать. Я вспомнил свой первый севастопольский день, когда казалось, что мы с корабля прямиком угодили в пекло. Теперь то время представлялось невозможной почти идиллией.

Нас усилили ребятами из других подразделений, а также из другой дивизии. В роте появился красноармеец Меликян, высокий и тощий армянин с вытянутым худым и печальным лицом. Мишка Шевченко как человек любознательный при первой же возможности – а подвернулась она вечером, когда немцы прекратили атаки и ослабили артобстрел, – дружелюбно его спросил:

– А ты, друг, я вижу, совсем нерусский. Солнечный Азербайджан? Дагестан? Елдаш кзыласкер?

– Армения, – ответил Меликян, которого, кажется, звали Варданом. – По-нашему «товарищ» не «елдаш», а «энкер». А «красноармеец»…

– Знаю, брат, – перебил его Шевченко. – А вот ты, Алеха, в курсе, как будет «Красная Армия» по-армянски? Мотай на ус, пока я жив: «Кармир Банак».

Меликян удовлетворенно кивнул. Я улыбнулся. Мишкино тщеславие порой не знало границ, но всегда было по-своему симпатично.

Он протянул Вардану руку.

– Шевченко, Михаил. Не перепутай с Тарасом.

Меликян его не понял – братский классик был ему неведом. Но парнем оказался неплохим. Спокойным, обстоятельным, не стеснявшимся переспросить, если чего не знал. Грустным, правда, очень, но и я со стороны не выглядел больно веселым – а в потемки моей души соваться и вовсе не стоило. Мне всё никак не удавалось найти подходящий момент, чтобы рассказать Старовольскому о Марине – хотя раскрыть ее книжку и посмотреть в глаза на фотокарточке я смог за это время не однажды.

После Мишки Меликяну довелось познакомиться с Мухиным, часа примерно через два, когда наше отделение лежало в цепи. Не знаю, по какому поводу Вардан обратился к бытовику:

– Слушай, ара…

Мухин немедленно окрысился. Проткнув Меликяна свирепым взглядом, отчетливо, чуть ли не по слогам проговорил:

– Запомни, я тебе не ара.

Вардан не на шутку смутился.

– Почему не ара? Зачем так говоришь? Ты красноармеец, я красноармеец…

Однако Мухин упорно стоял на своем.

– Я сказал, не ара, значит, не ара.

На их пререкания обратил внимание Старовольский. Цыкнул:

– Что вы там заладили: ара, не ара? Меликян, переведите ему, и товарищ уймется. И чтобы молчали оба.

– Вот и я говорю: чего заладил, – пробормотал Вардан. – «Ара» значит «друг».

Последнее слово осталось за Мухиным, который тихо, чтобы не услышал Старовольский, прошипел:

– Таких друзей в Исторический музей.

И посмотрел на меня победителем. Меликян пожал плечами. А мне вдруг сделалось обидно, что я ни разу не был ни в одном приличном музее. И вообще, пока не оказался под Севастополем, дальше Новосибирска не выбирался. В Севастополе, кстати, тоже имелись музеи – Черноморского флота, панорама Рубо. Но что от них нынче осталось? Хорошо, если эвакуировать успели.

На следующее утро после обстрела и бомбежки в подразделении недосчитались четверых. Трое были ранены, один убит. Здоровенным камнем ушибло Мишку, осколком пропороло рукав гимнастерки у Мухина («О, видали, еще бы миллиметр»), ударом в каску оглушило Молдована. На меня ничего не упало, только присыпало камушками и припорошило пылью. Мухин, осматривая поврежденный рукав, не без зависти заметил:

– После того раза тебя ничто не берет. Так и ходишь непоцарапанный.

Я не сразу понял, о каком таком «том разе» речь. Потом сообразил – Мухин имел в виду мою царапину, тогда, перед тем как убили немцев, Пата и Паташона. Я попытался припомнить, как это было давно, но не смог. В тот день или на следующий у нас появилась Марина, мы стояли с ней в траншее, она смеялась, изображала, что щелкает меня по носу, перегораживала дорогу брезентовым сапогом… И еще была политбеседа с Земскисом, который рассказывал, какие ужасы творят фашисты с нашими гражданками. Мы с Мариной сидели рядом, и мне было стыдно за дурака комиссара. И Мухин тоже тогда был рядом. Я поднял глаза и сказал:

«Ага, как после прививки».

«Не сглазьте, дурни!» – вмешался услышавший наш разговор Молдован.

Поздним вечером, когда мы, устроившись в канаве, жевали остатки НЗ, до нас дошли слухи о гибели в Южной бухте транспортного судна «Грузия». Его потопили на рассвете немецкие самолеты. Сотни тонн боезапаса пошли на дно, но пополнение, слава богу, сумело выбраться на берег вплавь.

– На днях еще «Абхазию» потопили, – мрачно сказал Шевченко, – в Сухарной балке, недалека отсюда, мы как раз на Мекензиевых отбивались. И эсминец «Свободный» у Павловского мыска. Все в один день. Человек пятьдесят погибло.

– «Грузия», «Абхазия», – задумчиво повторил Меликян названия погибших транспортов. – А «Армения» есть?

– Была, – кивнул ему Зильбер. – С беженцами погибла, осенью еще. И с ранеными. Несколько сотен человек.

– Седьмого ноября, – уточнил Шевченко. – «Сванетия» еще была. В апреле потопили, тоже с ранеными. И «Червона Украина» была. Крейсер. Его в ноябре, в Южной.

– Транспорт есть еще «Украина», – добавил кто-то, мне незнакомый, но, видимо, как и Мишка, из моряков. – Этот ходит. И «Красный Аджаристан» ходит. И «Белосток».

– Белосток? – переспросил его Мухин. – Где это такое? Впервые слышу.

Сидевший рядом Старовольский пояснил:

– В Белоруссии, самой западной. Раньше было в Польше.

– А «Россия» есть? – подумал я вслух.

Старовольский ответил малопонятной фразой:

– «Красная Россия» звучит не очень ритмично. Так что «России» на Черном море не наблюдается.

Его суждение не показалось мне логичным. Почему Россия обязательно должна быть «красной»? Можно сказать «советская». Как раз трехстопное что-то выходит, я не помнил, как называется. Мухин тихонько пробормотал:

– Нет, да и хрен с ней. Зато не накроется.

Сомнительное утешение, подумалось мне.

– «Россия» была, – раздался глуховатый голос незнакомого моряка. – Линкор «Свободная Россия». До революции назывался «Императрица Екатерина Великая». Сами потопили в восемнадцатом году, в Новороссийске, чтобы не отдавать немчуре и гетману. Те требовали прибытия эскадры в Севастополь. А наши не пошли.

Мы помолчали. Уже позабылось, а ведь немцы двадцать с лишним лет назад действительно стояли в Севастополе. Будто бы призванные на помощь будто бы украинским правительством. Недолго, но стояли. И теперь вот рвутся снова.

Старовольский заметил, снова не очень логично, можно сказать, непонятно к чему:

– С другой стороны, мы все тут Россия.

И замолчал.

По фронту, несмотря на густеющий мрак, переговаривались пулеметы. Не прекращалась пальба на северо-западе. Там продолжала сражаться береговая батарея номер тридцать и девяносто пятая дивизия, которую иначе называли Молдавской.

– Кстати, у меня есть газета, – сказал нам всё тот же моряк. Я подумал – быть может, новый политрук? Его загораживали Зильбер и Шевченко, знаков различия было не разглядеть.

– Что пишут? – вяло полюбопытствовал кто-то.

– Тяжелые бои под Севастополем. Встреча Молотова с Рузвельтом.

– Укрепляем союз? Господи боже мой… Когда же это кончится.

– А телеграмму товарища Сталина читали? – спросил моряк, явно желая нас хоть чем-то приободрить..

– Нет, – ответил ему Старовольский. – И кому телеграмма?

– Как кому? Нам, доблестным защитникам… У меня переписано. Прочесть?

– Валяй.

– Вот, слушайте. «Горячо приветствую доблестных защитников Севастополя – красноармейцев, краснофлотцев, командиров и комиссаров, мужественно отстаивающих каждую пядь советской земли и наносящих удары немецким захватчикам и их румынским прихвостням».

Молдован устало проговорил:

– Как немецкие – так захватчики, как румынские – так прихвостни.

– Тут вопрос – что хуже, – так же устало ответил Старовольский. Моряк, не знавший Молдована, не понял что к чему и продолжил чтение.

– «Самоотверженная борьба севастопольцев служит примером героизма для всей Красной Армии и советского народа. Уверен, что славные защитники Севастополя с достоинством и честью выполнят свой долг перед Родиной».

Моряк читал обычным русским языком, но мне казалось – я отчетливо слышу знакомый по радио кавказский акцент, ту особую, неторопливую, мудрую интонацию, когда подчеркивается каждое слово, потому что лишних слов у великого вождя и любимого учителя не имеется и быть, конечно же, не может. И совершенно напрасно младший лейтенант Старовольский строил постную физиономию. Вроде бы надежный и кристально честный человек.

Я снова вспомнил о Марине. Рука потянулась к груди, словно бы желая проверить, на месте ли Маринкина книжка. И нащупала что-то, спрятанное не во внешний, а во внутренний карман (собственноручно пришитый мною в запасном, мне всегда не хватало карманов). Расстегнув воротник, я извлек находку на божий свет – хотя свет был совсем не божий, а исходил от плясавшего по горизонту зарева и медленно спускавшихся на парашютах немецких осветительных ракет.

Это была газета. Точнее фрагмент. Из «Правды», со статьею Ильи Эренбурга.

– Что у тебя, Алексей? – спросил меня Старовольский.

Я показал. Ему, Шевченко, Зильберу, другим.

– Оправдание ненависти, – прочитал незнакомый моряк.

Мишка, вспомнив, качнул головой.

– Надолго мы ее отложили, однако… Почитаем?

– А надо? – спросил его я. Во мне ненависти было предостаточно, и взгляд на Маринкину карточку действовал сильнее, чем сто двадцать пять Эренбургов.

– Читай, читай, – сказал моряк. – Вот фонарик, коль надо, бери. Чего просто так сидеть?

Я разгладил измятый листок и начал. Стараясь ни о чем постороннем не думать. Постороннем… Снова хотелось выть. Господи…

– «Вначале многие из нас думали, что эта война как война, что против нас такие же люди, только иначе одетые. Мы были воспитаны на великих идеалах человеческого братства и солидарности. Мы верили в силу слова, и многие из нас не понимали, что перед нами не люди, а страшные отвратительные существа, что человеческое братство диктует нам быть беспощадными к фашистам, что с гитлеровцами можно разговаривать только на языке снарядов и бомб».

Статья была длинной и страстной. Я старался, чтобы голос не дрожал, но удавалось не всегда. Начинались запинки, паузы, иногда довольно длинные. Мне было стыдно. Маринка лежала в воронке, в двух километрах отсюда, с подогнутыми коленками, в стертых до дыр сапогах – а я читал забытую газету.

– «Немецкие фашисты – это образованные дикари и людоеды».

Странно, но я был почти уверен, что ни веселый, который говорил по-французски, ни тот, усталый, что сидел у стены, вовсе не были дикарями и людоедами. И им совсем не была нужна война, точно так же, как не была нужна она мне, – но они пришли сюда, под Севастополь, и Маринка лежала в воронке, потому что они были здесь. И мне было безразлично, дикари они или нет. По своей ли пришли они воле или были пригнаны бесноватым австрийцем. Об этом будем думать после, когда закончится война. Если останемся живы.

– «Убив тысячи детей в Киеве, один гитлеровец написал: «Мы истребляем маленьких представителей страшного племени».

Представители страшного племени… Что он имел в виду? Кого? Почему? Зачем?

«Немецкие «добряки», те, что у себя дома сюсюкают, катают на спине детишек и кормят немецких кошек паечной колбасой, убивают русских детей с такой же педантичностью, как и злые. Они убивают, потому что уверовали, что на земле достойны жить только люди немецкой крови».

Уверовали. И даже если не все, то какая мне, к черту, разница? Те, что не верят, трудятся ради верующих. Объективно. Так же как и те, которых мы не довели до штаба. Но все равно это было убийство… Гадкое и мерзкое, и Старовольский совершенно прав. Но Старовольский не знает, что Маринка лежит в воронке.

– «Каждый немецкий солдат материально заинтересован в разбойном походе. Я написал бы для гитлеровских солдат очень короткую листовку, всего три слова: «Сала не будет». Это то, что их действительно интересует».

– Оце була бы гарна лыстивка, – сказал дед Дмитро Ляшенко. Я машинально кивнул. Про сало – это смешно. Только при чем тут сало?

– «В записных книжках немцев можно найти перечень награбленного: они считают, сколько кур съели, сколько отобрали… Если женщина пытается не отдать немецкому солдату детское платьице, он ей пригрозит винтовкой, если она вздумает защищать свое добро, он ее убьет. Для него это не преступление: он убивает женщин, как ломают сучья, – не задумываясь».

У меня запершило в горле. Но я постарался быть справедливым – пусть даже и к немцам. В нашем с Маринкой случае всё было по-другому. Но и это ничего не меняло.

– «Никогда не станут красноармейцы убивать немецких детей, жечь дом Гете в Веймаре…»

– Что за хрен? – спросил Мухин. Шевченко недовольно цыкнул. Я сглотнул.

– «…или книгохранилище в Марбурге. Месть – это расплата той же монетой, разговор на том же языке. Но у нас нет общего языка с фашистами. Мы тоскуем не о мести – о справедливости. Мы хотим уничтожить гитлеровцев, чтобы на земле возродилось человеческое начало. Мы радуемся многообразию и сложности жизни, своеобразию народов и людей. Для всех найдется место на земле. Будет жить и немецкий народ, очистившийся от страшных преступлений гитлеровского десятилетия. Но есть пределы и у широты: я не хочу сейчас ни говорить, ни думать о грядущем счастье освободившейся от Гитлера Германии – мысли и слова неуместны и неискренни, пока на нашей земле еще бесчинствуют миллионы гитлеровцев».

Эренбург написал о том же самом, о чем я только что подумал. О том, что думать мы будем после. Быть может, это главное в литературе – писать о том, о чем другие думают. Или чувствуют, не умея сформулировать самостоятельно. Додумать за них, предложить на их суд, помочь определиться – и просто помочь. Я собрался с силами, чтобы закончить. Добрался до последнего абзаца.

– «Христианская легенда изображала витязя Георгия, который поражает копьем страшного дракона, чтобы освободить узницу. Так Красная Армия теперь уничтожает фашистов и тем самым несет свободу измученному человечеству. Суровая борьба и нелегкая судьба, но не было судьбы выше этой».

* * *

Наш своеобразный отдых – под артогнем и бомбами, в километре от боя, с лопатой, киркой и участием в перестрелках – продолжался примерно два дня. На третий мы снова держали оборону – вместе с остатками других соединений. Немцы по-прежнему рвались к Сухарной балке, Братскому кладбищу, поселку Бартеньевка, по-нынешнему – Буденовка.

Нас немножко выдвинули вперед, кладбище было за нами. В клочьях дыма виднелась Свято-Никольская церковь – истерзанная снарядами серая пирамида. Рядом с нею, я знал, были сотни братских могил солдат, память о давней войне. Теперь между ними, вперемешку с огнем и сталью, взлетала земля и камни. Возможно, и чьи-то кости.

К вечеру стоявшие перед нами части чуть подались назад, и мы, прикрывая отход, очутились на переднем крае. Фрицы не перли, как в первый день, воевали теперь экономно. Танки, обстрел. Пехота, огнеметы. Шаг за шагом, за шагом шаг. И этих шагов, отделявших от бухты, оставалось всё меньше и меньше.

Я лежал в ячейке рядом с Мишкой Шевченко, ожидая подхода немцев. Их самоходки урчали где-то рядом, обрабатывая из пушек умиравшую справа от нас батарею. Наверняка в густой траве и через помятый кустарник к нам подбиралась пехота. Мишка, пристроившись за пулеметом, без улыбки мурлыкал как кот, на ходу сочиняя слова на мелодию песни про сокола. «Дывлюсь я на полэ тай думку гадаю, куды ж ты сховався, чому я нэ знаю? Алэ тэбэ зараз, падлюко, знайду и враз з кулэмэту тэбэ покладу…»

Дмитро Ляшенко, тоже без улыбки, предложил ему свой вариант, не столь приличный и менее складный. Собственную идею, еще более неприличную, высказал залегший с другой стороны бытовик. Лепту в творчество масс внес добравшийся до нас Левка Зильбер – с непонятным не только мне, но и деду словечком «бикицер» и уже знакомым речением «тухес». Как и прочие, вариант был не очень складным, но неулыбчивому автору казался смешным.

Вокруг летали тучи мух. За дни боев их стало страшно много. Их притягивали валявшиеся перед нами трупы, раздувавшиеся от жары, лопавшиеся, издававшие жуткий смрад, по сравнению с которым вонь первых дней на бельбекских позициях казалась почти никакой. К той мы успели привыкнуть, к этой, казалось, привыкнуть нельзя. Однако привыкли и к ней.

Немцы не появлялись. Крепко получившие за день, они пока зализывали раны. Или готовили очередную пакость. Снова что-то рвалось в тылу. Волнами проходили летевшие к городу бомбардировщики.

Подползший к нам Старовольский был посвящен в поэтические искания и в целом их одобрил. Более того, неожиданно поинтересовался:

– Михаил, а как вы относитесь к творчеству великого однофамильца?

Мишка пожал плечами.

– Знаете, товарищ младший лейтенант, я стихи не очень люблю. Так только, иногда.

– А что любите?

– Романы, повести. Про войну, про любовь. Вот «Хождение по мукам», например. Хотя и понаврано там. Под конец особенно.

– Откуда знаете?

– Так мы ведь с Левкой из Одесской области.

– А при чем тут Одесская область? Балабол вы, Михаил.

– Не самый страшный грех. Жалко вот поучиться не довелось.

Разговор прекратился. По фронту зарокотали немецкие пулеметы. Прошелестели в полете снаряды. Наши пушки пока молчали, чтобы не выдать себя раньше времени. Отступившие подразделения продолжали закрепляться на новых позициях.

На флангах завязался бой. Самоходки открыли огонь по каменной ограде кладбища. «Приготовиться», – распорядился Старовольский и быстро пополз вдоль ячеек. Мишка потерся плечом о пулеметный приклад.

– Во-оздух! – пронеслось по цепи, и мы вросли телами в землю. Но прилетевшие немецкие самолеты вместо бомб засыпали нас листовками. Часть была всё о том же – товарищ Сталин сказал, но немецкие солдаты навалят… В других говорилось, как водится, про Якова Джугашвили. Упавшая на меня представляла собой обращение к рабочим: «С кем вы идете? С империалистом Черчиллем и плутократом Рузвельтом?»

– Богатый нынче репертуар, – прокомментировал Шевченко. – Еще немного, и они начнут за советскую власть агитировать.

Новая группа самолетов немедленно приступила к бомбежке. За ней, без паузы, в атаку пошла пехота. В первую, вторую, третью. Болело плечо, горели глаза, саднило от тола горло, ранило Ляшенко, по соседству убило незнакомых мне ребят, в клочья разорвало незнакомого моряка, который действительно был младшим политруком. Мы кричали, ползли, поднимались. Хуже всего, что снова кончались патроны.

– Слушай, какое сегодня число? – спросил я у Мишки, роняя голову на землю, твердую, как камень, и горячую, как печка. Радуясь темноте, ожидая недолгой прохлады, лишившись последних сил и почти не соображая.

– А хрен его знает, товарищ красноармеец. Да и какая нам, к черту, разница?

Разницы не было никакой. Но всё же они не прошли.

Одиночество

Ефрейтор Курт Цольнер

16-17 июня 1942 года, вторник – среда, десятый – одиннадцатый день второго штурма крепости Севастополь

Миновал третий день. Наш отдых продолжался. На фронте намечался перелом. Русскую оборону продавили в нескольких местах, и до берега Северной бухты оставалось не так уж много. По обычным меркам – до смешного мало. По обычным, не севастопольским.

На утреннем построении объявили о присвоении званий. Старших стрелков Цольнера, Дидье и Брауна произвели в ефрейторы. Следовало бы сообщить об этом дядюшке – налицо был факт служебного роста. Да и Гизель шутила когда-то, что ефрейтор ее любимое звание. Ее письма я так и не прочел.

После обеда, пристроившись у стены и вооружившись иглой, я пришивал нашивку на рукав. Ковырялся довольно долго. Нитка узлилась, настроение было поганым, в голову лезли мысли об инциденте с Гольденцвайгом. Дидье уже рассматривал в зеркальце ловко прилаженный новенький треугольник, а я не продвинулся и наполовину. Отто тоже справился быстро и удовлетворенно теребил резко выделявшийся на затасканной ткани черный знак с серебристым галунчиком.

Пришедшая с улицы Клавдия смотрела на нас с любопытством. Что-то шепнула матери, и та, пронося ведро, бросила взгляд в мою сторону. Я опустил глаза. Женщины понимали многое. В частности то, что звания присваивают за заслуги. И то, какие заслуги могут быть у солдата пехоты.

Командование заботилось о нас как никогда. Службой не донимало. Ни нарядов, ни караулов. Построение утром, поверка вечером. Прочее время – свободное. Если бы еще не таскать за собою винтовку. Опять же обещали девочек. Мобилизованных? Какая мне, впрочем, разница, я бы не пошел ни на каких. «Ты уверен, ефрейтор?» – спросил издевательски внутренний голос, но я заставил его замолчать.

Греф всячески нас ублажал. Добывал вина, обеспечивал пивом, привозил из соседней татарской деревни мясо, которое мы жарили на углях. Про недавний конфликт старались не вспоминать, но Отто порой становился задумчив. Дидье почти с ним не разговаривал. Перекинется словом, и всё.

Наш покой охраняли русские полицейские. Когда я, подняв свой китель, рассматривал, ровно ли сидит моя нашивка, двое как раз проходили мимо. Вид у них был весьма необычен. Обычно они таскались кто в чем – в гражданских пиджаках, русских военных рубахах, – тогда как на этих были черные мундиры. С высокими серыми обшлагами и серым воротом, пришитым к черным лацканам. Странное одеяние мне что-то напомнило, но я не сразу понял, что именно. Пока не сообразил, что передо мной переделанная униформа, от которой почти отказались в СС, перейдя на серую, более военную и вызывавшую, как следствие, большее почтение сограждан. Я подивился изобретательности властей. Они нашли куда приткнуть запасы ставшего ненужным барахла. Изыскали способ обмундировать толпы восточных коллаборантов. При этом сделали так, что благодаря небольшим изменениям эсэсовский мундир приобрел неузнаваемый вид – и русский полицейский не мог питать иллюзий насчет своего статуса. Я поделился мыслями с Дидье. Тот похихикал.

Вид нашивки вполне меня устроил. В любом случае, я бы не стал ничего переделывать. Нужно было чем-то заняться. Я вспомнил о полученном от Гизелы письме. Решил, что так и быть, прочту.

Судя по тексту, она любила и ждала. Упорная девчонка, кто бы мог подумать. Если даже слегка привирала, все равно это кое-что значило. Новостей в письме не содержалось, если не считать рассказа о женихе госпожи Кройцер. Он отыскался опять (я с трудом припомнил, что прежде мне сообщали о его таинственном исчезновении), и сестра госпожи Нагель переживала светлые минуты жизни.

Черт его знает, быть может, если я вернусь, мне действительно стоит держаться за Гизель? Она мне нравилась, я ей, похоже, тоже. Жениться, народить детей, пить кофе по утрам, ходить в ресторан по субботам и пятницам. При подобных мыслях в моей душе должно было разлиться некое тепло. Но ничего не разлилось. Абсолютно. Возможно, всё же стоило наведаться к девушкам, вспомнить, как это делают. И заодно убедиться в том, что так, как было с Гизель, не будет уже ни с кем. Хорошая, добрая, славная. Грудка опять же была ничего, не то что у тощей Клары.

Таисья копошилась на жалком своем огороде. Недовольно осматривала потоптанные грядки (благодарение Богу, не нами) и поливала скудные всходы ржавой водой из лейки. Обезумевшее солнце выжигало всё, надежды на урожай не оставалось. Появлявшиеся изредка помидоры моментально изыскивались и пожирались квартировавшими по соседству немцами. Опять же не нами, но Таисью, я так думаю, не интересовало, кем именно.

– Эй, Таисья, мать твою! – крикнул ей кто-то по-русски. Я пригляделся и увидел за невысокой оградой местного жителя, чернобородого старичка в пиджаке и рубашке с выпущенным на лацканы воротом. Приметивши мой взгляд, он улыбнулся, стащил с лысеющего черепа кепку и сноровисто поклонился. После чего опять, как и прежде крича, обратился к Таисье. Та с недовольным видом приблизилась к ограде. О чем они говорили, я разобрать не мог, в голосе Таисьи мне слышалось презрение. Дед горячился и что-то ей доказывал.

Мне показалось, что я где-то его видел. Нет, не видел, конечно же, нет. Это был просто привычный человеческий тип. Мерзкий, гнусный, пакостный. Одну его фразу я все-таки понял: «Тебе-то мало от красных досталось?» Таисья резко отвернулась, но, столкнувшись с моими глазами, опять уставилась на деда. Разговор становился громче, кажется, старикашка ей угрожал. Я снова сумел кое-что разобрать. «Совесть у тебя есть?» – прокричала Таисья в ярости. «Совесть, ее, милая, на хлеб не намажешь», – энергично ответил дедок. Мне стало весело и противно. Наш профессор Гельмут Ширле выражал приблизительно ту же мысль лапидарнее и одновременно замысловатее: «Совесть – понятие историческое».

Я встал и подошел к ограде. Дедок моментально вытянулся по швам. «Ты!» – сказал я, тыча пальцем в его сторону. Он расплылся в роскошной улыбке. Тогда я добавил пару слов по-немецки и небрежно махнул рукой, указав желательное направление. Он понял ставшее международным слово «weg» и молча удалился. Я снова уселся у стены и снова раскрыл письмо. Перечитывать не хотелось. Жалко, что Гизель не вложила фотографию. Впрочем, у меня имелась старая.

Таисья плакала в доме. Клава присела возле меня и несмело протянула недозревший помидор. Я грустно улыбнулся. Ее лицо вдруг показалось мне красивым. Возможно, из-за удачного ракурса. Или от освещения. Правильный, хоть и облупленный нос, светлая прядка из-под косынки, зеленоватые глаза, худые, темные от солнца руки. В приличном платье, в танцевальном зале девчонка смотрелась бы неплохо.

Она еще долго сидела рядом. Молчала и ждала, когда успокоится мать. Вместе с нею молчал и я. Когда в доме сделалось тише, Клава туда наведалась, но вскоре вернулась обратно. Вновь села рядом. Печально проговорила:

– Были бы все, как ты…

– И шта? – спросил я ее, хотя прекрасно понимал «шта» именно.

– Может, войны бы не было.

Я пожал плечами. Маленькая дурочка сама не знала, что несет. Ей бы почитать своего земляка Толстого. Как там было? «Кто же казнил, убивал, лишал жизни? Никто. Это был порядок, склад обстоятельств». Но деревенская простушка, она скорее всего только слышала про знаменитого писателя. А я вот, умный житель университетского города, читал. И при случае мог бы сослаться на русского классика.

* * *

Наш богемец основательно снюхался с Гольденцвайгом. Оба куда-то запропастились почти на целый день и возвратились с трофеями. Похоже, Гольденцвайг сумел продать свои коронки. Греф, тот тоже где-то шлялся, видно имел гешефты с татарами.

Около семи часов объявили о приезде девушек. Их разместили в двух автофургонах на окраине деревни. Народ побрел становиться в очередь. Отправились даже Дидье со Штосом – подлечить истерзанные души. Я остался, собравшись написать хоть что-нибудь Гизель и Кларе. Вдруг захотелось, без всякой причины. Несмотря на апатию и безразличие.

Сочиняя первое послание, я услышал краем уха разговор проходивших за оградой коллег.

– Цольнер долго не протянет.

– С чего ты взял?

– Он утратил нравственный стержень.

– Он его имел?

Кто говорил, я не заметил. И тем сильнее разозлился. Скоты. Но с другой стороны, был ли у меня в самом деле этот дурацкий «стержень»? И если был, то какой? Преданность родине? Ну да, за пару тысяч километров это чувство здорово крепнет. Верность вождю? Разогнался и прыгнул. Солдатский долг? Не знаю, конечно, чисто теоретически… Католическая вера? Не смешите мою прабабушку. Если я добрый католик, то Гольденцвайг американский ковбой.

По всему выходило, что я пустой, бесхребетный, бесстержневой человек. Если не позор Германии, то и никак не гордость. Чихать. Я встал и направился в сарайный клуб, полагая, что сегодня там будет пусто. Однако просчитался. В сарае сидели Главачек с Гольденцвайгом и пара новобранцев (я по-прежнему мысленно называл их так, хотя они считали себя, не без оснований, настоящими фронтовиками). Один был знакомым мне Йозефом Шиле, тем самым, для которого я сочинял письмо. Имени второго я не знал. Сегодня утром Шиле прозрел и пребывал в безмерной радости.

Едва я увидел знакомые рожи, мне захотелось вернуться обратно. Но Гольденцвайг истолковал бы мой уход как собственную победу. Поэтому я остался. Скинул китель, растянулся на лавке, нацедил в кружку пива. Гольденцвайг продолжил беседу. Часть его высказываний предназначалась мне. Нового я не услышал.

– Правильно, – говорил сутенер своему конфиденту, – нечего нам там делать. Глупо платить на оккупированной территории, есть винтовка в руках – не устоит ни одна. На акциях бывало сами юбки задирали, лишь бы живыми остаться. Я с жидовками, конечно, ни-ни, а с русскими так запросто, вставил, вынул, она и рада, что отпустили. Те еще суки славянские.

Главачек вступился за земляков из протектората.

– Не все славяне одинаковы, друг. Вот, скажем, у нас…

Гольденцвайг не стал настаивать на высказанном тезисе, предпочтя ограничиться установлением дистинкций.

– Не все, не все, но вот русские да поляки еще – редкостные сволочи.

Мнение насчет славян имелось и у новобранцев:

– Сербы тоже скоты порядочные. У меня вон дядя погиб в шестнадцатом. На русском фронте.

– Известное дело, – согласился Главачек. – Столько бед из-за никчёмного народца.

– А вот хорваты вроде ничего, – заметил Йозеф Шиле. – Я про них по радио слышал.

– Я тут недавно видел хорватов своими глазами, – похвастался Гольденцвайг, – геройские ребята. Без умствований. Дело делают, а не…

Пассаж опять предназначался мне. Я ограничился тем, что приоткрыл глаза и пристально поглядел на мерзавца. Удивительно, но он не выдержал первым – смешался и стал смотреть на дверь. То-то. И нечего клепать на хорватов. Разные они, точно так же, как мы.

– А словаки? – спросил новобранец. – Первое независимое государство новой Европы. А ведь тоже вроде славяне.

Главачек фыркнул и пробурчал:

– Им слишком доверяют.

Гольденцвайг натужно рассмеялся.

– А кому доверять – вашим чехам, что ли?

Главачек повторно вступился за честь земляков.

– Чехи наш народ, имперский. Его просто сбили с пути масарики и бенеши.

Гольденцвайг махнул рукой и подлил собеседникам пива. Что отрадно, стараясь не глядеть в мою сторону.

– Пейте, молодежь. Только закусывать не забывайте. Мясцо берите на столе.

Я ухмыльнулся. Вот ведь наглая рожа. Был на переднем крае ровно столько же, сколько они, а ведет себя словно их старший товарищ.

– А белорусы – это кто? – спросил Йозеф Шиле у Главачека, в котором признал эксперта по славянскому вопросу.

– Тоже какие-то русские, – неуверенно ответил тот. – Обитают на севере Украины. Бедно живут, очень бедно.

– А галицийцы? – спросил другой со ртом, набитым мясом.

– Черт их знает, говорят, поляков здорово не любят.

– Они вроде украинцев?

– Ага, только не русские.

– А украинцы?

– Вроде русские.

Гольденцвайг решительно возразил:

– Какие там русские! Ни черта они не русские. У меня был знакомый украинский полицейский, так он говорил, что русские – это для настоящего украинца главные враги, одно плохо – много среди украинцев пока что русских, работать надо, чтобы всех повывести.

Главачек хмыкнул.

– Вот вы и выводили.

– Выведешь их, – раздраженно буркнул Гольденцвайг, – ведь их что тараканов. Одним словом, большевики. Но бабы есть ничего, со всех сторон. Я бы себе потом завел поместье с десятком хороших баб. И каждый бы день по две. И чтобы знали место, твари.

Я попытался вспомнить, от скольких уже слышал подобные прожекты. Главачек был сходного образа мыслей, однако с незначительным нюансом. В отличие от сутенера, он был менее брутален.

– Я бы лучше десяток девок к себе домой увез. Обращался бы с ними как следует, ну а они, понятное дело, со мной. Люблю, когда ротиком на коленках.

Я вдоволь наслушался и был готов уйти. В конце концов, я пробыл тут достаточно, чтобы присутствовавшие поняли – на Гольдена мне чихать. Но пока я собирался с духом, меня опередил Йозеф Шиле. Подойдя к двери (сквозь проем я отчетливо видел женский силуэт на огороде – Таисьин или Клавин), сопляк расстегнул штаны и принялся с наслаждением ссать. Возможно, слово «мочиться» является чуть более культурным, но в данном случае оно бы было неуместным. Пьяное животное именно ссало. Демонстративно, поводя орудием ссанья по сторонам и издавая радостные звуки. Вероятно, дожидалось, когда испуганная женщина кинется наутек. Но силуэт оставался на месте, и я легко представлял себе неподвижный Таисьин взгляд (все-таки хотелось, чтобы это была не Клава). Ссыкун был слегка изумлен. Пытаясь добиться ожидаемого эффекта, он преувеличенно долго отряхивал капли со шланга – а вернувшись, заявил, что русские – жуткие свиньи и совершенно не знают приличий.

– Кто бы сомневался, – развел руками Гольденцвайг. – Вот однажды, помню…

Я набросил китель на плечи и вышел, никому не кивнув. Следом раздался приглушенный смешок.

Вернувшись в наш дом (как звучало, однако, – «наш дом»), я занялся чтением новых писем, которые получил от встреченного по дороге почтальона. Одно было от матери, другое от Юльхен. В послании сестры сообщались новости о поведении Гельмута, ухажера госпожи Кройцер. Он снова куда-то исчез и вообще не очень нравился сестре. Его подлинные намерения вызывали серьезные сомнения, и все советовали госпоже Кройцер потребовать от Гельмута объяснений. Ну да, подумал я, осталось лишь дождаться, когда добрый Гельмут объявится вновь, выскребшись из очередного бардака.

Дальше было интереснее. Юльхен сообщала, что ее «лучший друг», достигши семнадцати лет, намерен записаться добровольцем в войска СС. Я ухмыльнулся. Вот и тут наметилась определенность – у девушки имелся постоянный «друг». Интересно, была ли в курсе матушка? В связи с его патриотическим, но несколько скоропалительным («правда ведь?») решением Юлия пребывала в отчаянии, находила это глупостью (я, признаться, тоже) и просила меня (вот оно в чем дело!), как опытного и заслуженного фронтовика (мои заслуги перед империей она оценивала высоко), дать парню толковый совет. Желательно в том смысле, что лучше дождаться призыва в обычные вооруженные силы, в свой срок, как положено, а пока поработать в тылу. «А там, возможно, всё и кончится?» – с робкой надеждой вопрошала вюртембергская Джульетта. Ну да, конечно, кончится. И что я ему напишу? И главное, кому – ему или военному цензору?

Письмо от матери я прочел не целиком. Едва развернул, как уткнулся глазами в середину послания. И сразу понял, что такое последняя капля.

«Папа обеспечил дом прислугой из восточных работниц. Он прав, конечно, мне и госпоже Нагель необходима помощь по хозяйству, а семья высококвалифицированного инженера и члена партии (наконец-то!), который трудится на оборону страны, имеет на это полное право. Госпожа Нагель в благодарность обещала снизить квартплату на десять процентов. Но я до сих пор не уверена, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Пока лишь одни дополнительные расходы – на питание и даже на одежду. Не могу же я позволить ей находиться в доме в русских тряпках. У них совершенно варварский вид, да и мало ли что может в них водиться. Будь осторожнее и ты. В этой России, я слышала от госпожи Фогт, жуткая антисанитария, насекомые и заразные болезни, которые часто разносят женщины, даже молодые.

Хотя этой русской уже шестнадцать лет и ест она совсем не по-детски, она невероятно тупа – не знает по-немецки ни слова. Юльхен пытается с ней заниматься, ей помогает Гизель, но они никудышные педагоги, и эта дура только и может сказать: я все понимать, меня зовут Анна, моя мать Барбара, я Днепропетровск, Германия очень красиво. Она не понимает, как ей повезло, что она попала к нам в дом, и часто ревет по ночам. Если так пойдет и дальше, надо будет искать замену, а эту отправить на работу в промышленность или сельское хозяйство».

«Скоты», – громко выругался я и, в ярости скомкав бумажку, сунул ее в карман. Долго сидел, не в силах подняться. Потом поглядел на часы. Было начало одиннадцатого.

Темнело, жара уходила, пространство наполнилось звоном сверчков. Таисья и Клавдия спрятались в доме. Я отхлебнул из фляжки. В голове метались мысли. Плевать на всё, плевать на всех. Боже, за что вот такое? Они – тоже? Я – тоже? Рабовладелец? Плантатор? «Хижина дяди Тома»? Да катитесь вы… Родственники. Пойду и отымею бахчисарайскую шлюху. Честно, за деньги. И буду спать как убитый. Ублюдки, сволочи, псы. Презервативы куплю у Грефа. Pater noster, qui es in coelis… Benedictus est fructus ventris tui… Ненавижу!

Однако мне не перепало. Труженицы пола, отработав положенные часы, покинули расположение батальона. «Ничего, еще успеешь, – утешал меня Дидье. – Если хочешь, расскажу, что и как. Шлюха была первый класс. Чиста и непосредственна. Сама невинность». Штос не согласился: «Максимум второй. Прожженная, как старая тряпка». Возможно, они говорили о разных? Или настолько разнились вкусом?

Бойцы расходились. Я заметил Вегнера. Он спешил поскорее убраться. Понять его было нетрудно. Старшему лейтенанту было противно заниматься этим делом. Но даже Вегнер был всего лишь человек, он тоже «разгрузился» – и теперь стеснялся солдатского общества. А вот мы ничуть не торопились. Дидье со Штосом курили и продолжали делиться впечатлениями. Чтобы избавиться от мыслей о домашних делах, я внимательно прислушивался к разговору, не в первый раз удивляясь, насколько может быть занятно в сотый раз говорить о довольно примитивных и весьма однообразных действиях. Особенно тому, кто в них не принимал участия.

Неожиданно из темноты вынырнуло несколько румын, в их причудливых двурогих шапках, во главе с маленьким и толстым капитаном. Они поприветствовали стоявшего рядом с нами Грефа, после чего обошли место, где недавно стояли фургоны. Посветив фонариками (лучи выхватывали бутылки и бесформенные кондомы), исследователи пришли к определенным выводам. И поспешили поделиться ими с нами, не успевшими покинуть недавнее ристалище греха.

– Я требую объяснений! – начал капитан твердым голосом.

Мы переглянулись. Со стороны офицера было странным требовать объяснений от каких-то незнакомых нижних чинов. Но румын находил иначе. Грефу было заявлено, что здесь побывали фургоны с девицами из Бахчисарая, что фургонов было два, между тем как к нам был должен приехать один, поскольку другой предназначался для стоявших в соседнем селе румынских подразделений.

Когда до нас дошло, в чем дело, мы стали неприлично ржать. Даже я, которому не досталось ни румынских, ни немецких девок. Сказалось недавнее потрясение – и теперь я разгружался по-своему. Спутники капитана – четыре румынских солдата – смотрели на нас с тревогой. Однако их начальник не унимался. Яростно наседая на Грефа, он потрясал бумагами, кричал о законности, подрядах, союзническом долге – короче, до смерти всем надоел.

Первым румына ударил Штос. Не очень сильно, с некоторым даже почтением к офицерскому чину. У капитана открылся рот и выкатились глаза. (Греф светил ему прямо в лицо, и я отчетливо видел детали.) Подчиненные капитана засуетились, мимикой и взмахами рук изображая готовность прийти на помощь и защитить честь великой постримской державы. Браун ударил вторым, уже без пиетета. Он был сильно пьян, отчего не сделался слабее, зато утратил чувство меры. Румын повалился наземь. Под тяжким грузом звякнула бутылка. Его солдаты приблизились, но немедленно были отогнаны на подобающее расстояние и затерялись во мгле. В течение пяти последующих минут матерые нордические волки методично избивали толстенького шакала Юго-Восточной Европы. Он извивался среди резины и стекла, периодически взвизгивал, пытался прикрыть ладонями голову. В конце концов спохватился Греф. «Ребята, заканчивай! Хватит, хватит!» Я как наиболее трезвый участник драмы решительно поддержал начальника. Браун, Дидье и Штос, пнув распростертое тело в последний раз, поспешно покинули место преступления. Следом, во главе с хромым фельдфебелем, потянулись остальные.

Я помог толстяку подняться. Шмыгая разбитым носом, он что-то бормотал на своем новоримском наречии, но по отношению ко мне агрессии не проявлял. Мне стало жалко идиота, и я предложил ему фляжку. «Думитреску», – представился он, отхлебнув и посмотрев на меня с признательностью. После чего пригласил меня в Южную Бессарабию. Это было второе предложение за месяц. Похоже, румыны – гостеприимный народ.

* * *

Полиция – не русская, а тайная полевая, усиленная нарядом полиции безопасности, – появилась перед утренним построением. Несколько мотоциклов, крытый автомобиль, решительные люди в касках и очках-консервах. Местные жители моментально исчезли в домах. Эти ребята внушали им страх и трепет. Нам, впрочем, тоже сделалось слегка не по себе.

Мы думали, что причиной появления архангелов послужило вчерашнее безобразие с румынским капитаном. Тем более что полицейские, прекрасно ориентируясь, оцепили расположение именно нашего взвода. Вскоре из соседнего дома вывели распоясанного Грефа. Двое конвоиров толкали его прикладами и норовили сделать больно. Лицо старшего фельдфебеля выражало растерянность, и хромал он сильнее прежнего. Отто и Штос напряженно переглянулись. Уж если взяли Грефа, то что светило за вчерашнюю расправу над несчастным союзником им?

Как выяснилось, ничего. Греф был арестован по другой причине, гораздо более серьезной. О ней объявил командир батальона на построении. Его голос дрожал от гнева. Легший на подразделение позор был поистине несмываем. Гешефты фельдфебеля с темными личностями имели, как выяснилось, еще более темную сторону, чем мы могли себе вообразить. Он не только добывал продукты для нас, но и сбывал провиант на сторону, причем в гораздо больших масштабах. И не только продукты, но и патроны. А такие дела наверняка имели отношение к партизанам.

Во время пламенной речи Берга старший лейтенант оставался бледен. Над ним, как непосредственным начальником преступника, нависла страшная угроза. Закончив выступление, Берг даже не повернулся к Вегнеру, вскочил в автомобиль и укатил прямиком в штаб полка. Вегнер махнул рукой, и личный состав расползся по дворам. Под пыльными тополями на площади перед сельской управой не осталось почти никого. Только я, Главачек, Браун, Дидье и Штос. Усевшись на крыльце управы (испуганный староста изредка посматривал в окно), мы обсуждали перспективы Грефа. Они представлялись мрачными. Главачек горячился.

– Да за такое я бы его сам! Вот ведь ублюдок.

Я тоже думал о фельдфебеле. Жалости к нему не было, даром что вместе пили. Зла на партизан, как ни странно, тоже. Они сумели воспользоваться нашим подонком в собственных интересах – и для них это было вполне естественно.

– А куда запропастился твой приятель Гольденшванц? – спросил Главачека Браун, с удовольствием искажая фамилию сутенера.

– Тогда уж лучше Гольденцан, – мрачно поправил Дидье. Отто выругался и сплюнул. Главачек обиженно насупился.

– Вы несправедливы к нему, ребята. Недостатки есть у каждого. Но он парень по-своему неплохой. Надежный. Такой херни, как Греф, он точно бы не сделал.

Я промолчал. Сегодня Главачек был удивительно ко мне лоялен. Вчера, в отсутствие Брауна, Дидье и Штоса, было совсем иначе.

– Ладно, – сказал нам Хайнц, – пора идти пить кофе.

Однако этим дело не закончилось. Вскоре опять появились полицейские. Черт их знает, те же самые или другие. Остановились неподалеку от Таисьиного двора, напротив дома, где квартировал наш ротный. Вегнер вышел и долго говорил о чем-то с подошедшим к деревянному забору худощавым унтерштурмфюрером. Полицейский на чем-то настаивал, Вегнер не соглашался. Мотоциклисты зевали. Из крытого брезентом грузовика вылезло трое солдат с автоматами. Они тоже непрестанно зевали – похоже, не спали всю ночь. Отто, Дидье и Штос обеспокоенно поглядывали из-за ограды – не идет ли речь о вчерашнем румыне. Главачек, не принимавший участия в расправе, насмешливо качал головой.

Раздраженный Вегнер прервал беседу с унтерштурмфюрером и вернулся к себе домой. Полицейский, пожав плечами, двинулся в нашу сторону. Мне захотелось уйти, но это бы смотрелось подозрительно. Занервничал даже Главачек. Мы нахлобучили на головы пилотки и отдали эсэсовскому лейтенанту честь. Он козырнул и представился: «Унтерштурмфюрер Байрау». Потом объяснил, чего ему нужно.

– Есть работа, парни. Нужны добровольцы. Пойманы русские бандиты. Будем ликвидировать тут, за селом. После истории со скотиной-фельдфебелем вам это зачтется как плюс. Так думает ваш командир батальона.

Значит, с Вегнером он говорил об этом. Скорее всего унтерштурмфюрер предлагал старшему лейтенанту построить роту и объявить об оказанной нам чести, а Вегнер заупрямился, предоставив унтерштурмфюреру самостоятельно заняться поиском желающих пострелять.

Дидье и Штос промолчали. Я отвернулся. Возникшую неловкость поспешно устранил наш отделенный.

– Я готов, господин лейтенант. Старший ефрейтор Главачек.

Унтерштурмфюрер удовлетворенно кивнул. То, что его назвали лейтенантом, ему польстило. Рядом с фронтом хотелось быть похожим на солдата.

– Пройдитесь по дворам, найдите человек так пять.

– Слушаюсь, господин лейтенант.

Полицейский вернулся к грузовику. Главачек стал уговаривать Брауна. Намекал на вчерашнюю драку, говорил, что это нужно для роты. Отто колебался и поглядывал на нас. Я ковырялся в земле каблуком сапога, Дидье и Штос красноречиво молчали. В итоге Браун не пошел. Наше влияние на него сохранялось. Обиженный Главачек проворчал:

– Если вы думаете, что мне очень хочется, то здорово ошибаетесь. Просто кто-то должен делать грязную работу. За некоторых слюнтяев.

«Свинья», – мизантропически подумал я. «А если б это был приказ, что тогда?» – полюбопытствовал внутренний голос. Ответа не отыскалось.

Главачек покинул двор и вскоре появился возле грузовика в сопровождении Гольденцвайга, Йозефа Шиле и еще трех типов. Грузовик и мотоциклисты медленно двинулись по улице, наши товарищи, взяв на ремень винтовки, неторопливо побрели за ними. Снова вышедший из дому Вегнер мрачно поглядел им вслед. Заметив нас, что-то пробормотал и, развернувшись, вошел обратно в дом. Дидье, Штос и Браун решили, что надо выпить. Я отказался, сказав, что выпью позже. Попытался дописать письма Гизель и Кларе. Не получилось.

* * *

После обеда мимо нас прогнали русских пленных. Новых, взятых под Севастополем. Почерневшие лица, запавшие щеки, изодранное в клочья обмундирование. Странно, но раненых среди них не оказалось. Странно? Я вспомнил медицину Брандта. Головные уборы имелись не у всех, и чтобы уберечься от палящего солнца, некоторые обмотали, словно чалмами, головы тряпками – грязными лоскутами, оторванными от белья или прямо от выгоревших добела рубах. На других были пилотки, мелькнула фуражка и несколько редких нынче остроконечных суконных шлемов. Такие шлемы русские носили зимой – и в таких их всегда изображали карикатуристы.

– Хотел бы я знать, с какого они участка. Может, в нас стреляли, сволочи, – пробурчал с внезапной ненавистью Браун.

– Какая разница? – не понял Дидье.

– Тебе-то, может, никакой, а мне…

Он был сильно чем-то раздосадован. Русские по-прежнему шли. Поднимая пыль и поддерживая ослабевших.

– Сотни две, не меньше, – умело прикинул Штос.

Их конвоировали пехотинцы, такие же, как мы. Лениво переставлявшие ноги, уставшие, как собаки. Могло показаться – спавшие на ходу. Но это была иллюзия. Когда с двух сторон на улицу высыпали бабы и подростки, конвоиры оживились и принялись громко орать, отгоняя штатских от колонны. Но штатские прибывали. Мимо нас пробежала Клава – с кусками хлеба и чем-то еще. Мелькнули стоптанные сандалеты. Следом за дочерью выскочила Таисья.

Конвоиры ругались всё громче. Размахивали прикладами, наносили удары. Пленные в надежде вертели головами. У одних глаза безумно блестели, у других оставались мутными – но голодными были у всех. Отброшенные женщины принялись бросать пищу через головы конвоиров. Те, вконец рассвирепев, выбивали у красноармейцев хлеб из рук, топтали его и кричали: «Скорей, скорей». Женщины завыли, оплакивая неизвестных им людей. Надо было уйти, но я не мог оторваться от зрелища бессмысленной, дикой жестокости.

Женщины опять попытались прорваться к пленным. Грохнули выстрелы. У меня похолодело внутри – Клава была где-то там. Штос побледнел, Дидье вцепился руками в ограду.

Наконец колонна прошла, растворившись в мареве за селом. На улице остались раздавленные овощи, хлеб и труп красноармейца. Вскоре стало известно, что тяжело был ранен парень пятнадцати лет и еще две женщины – одна в ладонь, другая в плечо. «Идиоты», – ругался Главачек, и было неясно, кого он имеет в виду – неразумных русских или конвой, устроивший стрельбу в населенном пункте. Вегнер не показывался. По мнению Штоса, пил.

Клавдии с матерью долго не было. Я не мог себя заставить отойти от калитки. Когда часа через два они вернулись, я, убравшись в тень, облегченно вздохнул. «Влюбился, что ли?» – спросил со злостью Браун. Я послал Оттона Великого к черту. Больше мы не разговаривали. Женщины скрылись в доме и молча сидели там. Или шептались, чтобы никто не слышал.

* * *

Незадолго до ужина нас подняли по тревоге. Построив перед управой, велели быть в течение часа готовыми к выступлению. Мы с Дидье и Брауном быстро собрали манатки и уселись на дворе в ожидании команды. «Богатый денёк», – пробормотал недовольно Дидье. «Точно, – согласился с готовностью Браун. Добавил: – Хотел бы я знать, куда нас направят». – «Какая, к черту, разница», – отмахнулся Хайнц. Мне разницы точно не было. Но пока оставалось время, я постарался получше уложить содержимое ранца.

Спустя полчаса проходивший мимо Вегнер угрюмо махнул нам рукой. Мы безрадостно вышли на улицу. За нами с робостью последовала Клава. Хайнц и Отто ухмыльнулись и ускорили свой шаг. Оставили нас наедине, изобразили тактичность.

Клава что-то хотела сказать, но никак не могла решиться. Я посмотрел ей в глаза, виновато развел руками. «Спасибо», – проговорила она очень тихо. Я кивнул, осторожно прикоснулся к тоненькому предплечью и, повернувшись, припустил за Брауном и Дидье.

Клавдия двинулась следом, слегка от меня приотстав. Раза два, скосив глаза на сторону, я поймал ее печальный, глубоко несчастный взгляд. За поворотом она пропала, и больше ее я не видел. В голову лезла сентиментальная чепуха.

* * *

Ты говоришь мне «спасибо», Клавдия. За что? За то, что не изнасиловал в темном сарае? И что я могу сказать в ответ? «Прости»? Но и этого делать не стоит, и поэтому я молчу.

Ты смотришь благодарными глазами, видя во мне благородного юношу. А я всего лишь ничего не хочу. Понимаешь, ничего. Меня больше нет, я миф, гипербола, литота. За что же ты благодарна мне, дурочка? Не за что, решительно не за что. Ты просто не хочешь, чтобы я уходил. По одной и довольно банальной причине. После меня сюда придут другие. И среди них цольнеров и дидье, возможно, уже не будет.

А вот твоя мать не говорит ничего. Ей нечего мне сказать. Она не может пожелать мне удачи – хотя не желает мне зла.

Прощай.

* * *

Мы медленно шли по улице, с которой свыклись за несколько дней. Ощущали на себе равнодушные – в лучшем случае – взгляды из-за оград, обходили свежие, но уже побуревшие пятна. Вегнер, в сдвинутой на затылок фуражке и подчеркнуто пьяный, сосредоточенно помахивал срезанной где-то веткой. На перекрестке пришлось дожидаться, пока проследуют машины из штаба батальона. Браун показывал пальцем на старшего ефрейтора Отто, треугольный нос которого виднелся в кабине грузовика. Дидье сохранял равнодушие.

Жителей не было видно. После случившегося сегодня они долго не высунутся наружу без крайней необходимости. Да и раньше нечасто выныривали из невзрачных своих домишек. Поразительно, что Клавдия решилась выйти вместе со мною – одним из этих, из непрошеных, гостей.

Правда, неподалеку, за оградой, торчал позавчерашний дед, с черной бороденкой, в пиджаке и кепке. Он пялился в нашу сторону и скалился знакомой приторной улыбкой – Вегнеру, Главачеку, прочим. На лице сияло сочувствие делу империи и восхищение ее прекрасными солдатами. Но когда старикашка заметил меня, колючие глазенки сверкнули злорадством. Он явно меня запомнил – и желал мне всего наихудшего. Понимая, что его желания имеют прекрасные шансы сбыться.

El Quinto Regimiento

Флавио Росси

Середина июня 1942 года

Проснувшись рано утром, я долго разговаривал с Надей. Она сидела возле кровати, на табурете, в том самом платьице в синий горошек, в котором гуляла со мной по Симферополю, в тех самых сандалиях. Темные волосы были слегка завиты, в глазах таились грусть и нежность.

«Тебе очень плохо, Флавио?» – спросила она меня. «Хуже не бывает, – прошептал я в ответ. – То есть бывает, но у меня не бывало ни разу». – «Надо просто перетерпеть. И тогда будет хорошо». – «Конечно, будет хорошо». – «Ты очень любишь Валю?» – «Очень. И тебя люблю». – «Но по-другому». – «Наверно». – «Ты устал?» – «Чертовски». – «Но когда-нибудь это кончится…» – «Разумеется». – «А еще раньше ты уедешь домой». – «Уеду». – «У тебя есть жена?» – «Увы». – «Почему «увы»? Так нельзя говорить о женах…» – «О моей можно». – «Нельзя. Как ты думаешь, чем она сейчас занимается?»

Часы показывали пять. В Милане была глубокая ночь, Елена вернулась из ресторана. Я смело предположил: «Скорее всего любовью. С нашим редактором или с кем-нибудь еще. У нее ухажеров хватает». – «Ты злой». – «Станешь тут злым». – «Сам ты тоже не ангел… Любишь сразу двух». – «Но сплю, между прочим, с одной». – «Потому, что я бы тебе не позволила». – «А я бы не захотел». – «Ах так!» Она рассмеялась и шлепнула меня по предплечью.

«Знаешь, Флавио, я так рада, что встретила тебя в Ялте. Если бы ты приехал раньше…» – «И что бы было, если б я приехал раньше?» – «Ничего. Просто я бы не так грустила». – «А куда подевалась Валя?» – «Она скоро должна прийти. Представляешь, она постоянно думает о тебе. Все уши прожужжала. Хорошо хоть без подробностей». – «Подробности довольно интересны». – «Молчи, макаронник!» И снова мягко меня ударила по поросшей черным волосом средиземноморской руке. Невинный повод прикоснуться к мужчине. Не такому великому самцу, как дуче, но все же кое-что собой представляющему. Мне было приятно.

Я попросил: «Расскажи о себе. Я ничего ведь не знаю. Ни о твоих родителях, ни о друзьях. Ты любила кого-нибудь, любишь?» – «Любила. Только он погиб. На Перекопе, в прошлом году, когда немцы прорвались в Крым». – «Прости меня». – «За что? Ты совершенно ни при чем». – «При чем, ты знаешь». Она помолчала. Потом шепнула: «Не будем об этом, ладно?» – «Хорошо, об этом не будем. А о чем?» – «Не знаю. Скажи мне, я красивая?» – «Очень красивая». Я ощутил неподобающее напряжение и постарался повернуться так, чтобы не топорщилось одеяло. Она рассмеялась. «Какие вы смешные». – «Кто – мы?» – «Мужчины». – «Что ты имеешь в виду? Поделись-ка опытом».

Она не ответила. Вместо этого спросила: «Флавио, а сколько тебе лет?» – «Поэты столько не живут. Но я прозаик, мне можно. Сорок». Она улыбнулась. «А твой Грубер – он какой?» – «Что ты имеешь в виду? Как мужчина?» – «Да нет. Он фашист?» – «Во-первых, не фашист, а национал-социалист. Фашист – это я». – «Какой же ты фашист? Ты хороший. Добрый». – «Грубер тоже незлой. Так, самую малость. Хотя не знаю. Странный он. Я до сих пор его не понял». – «Мне кажется, он фашист». – «Я же сказал тебе, национал-социалист. Фашисты – в Италии, а в Германии – нацисты». – «Какая разница?» – «В принципе, особенной нет. Но они гораздо хуже. Мы больше похожи на хулиганов, иногда на бандитов, а они…» – «Ну? На кого похожи они?» – «Ты сама всё знаешь. Но нас это не оправдывает. Мы вместе с ними. Поняла? И вообще, не распускай с кем попало язык, я очень тебя прошу. Я страшно боюсь за тебя». – «Хорошо. Просто я очень верю тебе, Флавио. Ты такой… Я даже не знаю какой». – «Спасибо».

Она встала и вышла из комнаты, махнув на прощанье рукой. А я заснул и проспал до семи.

Диалоги подобного рода мне были привычны с детства. Мальчик с воображением, я вел их с Бонапартом, Мадзини, Гарибальди, Макиавелли и королем Сицилийским Манфредом. Мы говорили, конечно, совсем о других вещах, ребенком я был менее лиричен. Бонапарту как президенту Итальянской Республики и королю Италии я объяснял новейшее политическое устройство (он искренне удивлялся, почему оба Виктора-Эммануила и Умберто I так церемонятся с «узником Ватикана»). С Макиавелли мы обсуждали политические нравы. Он находил парламентарную систему недостаточно эффективной, а я доказывал флорентийцу преимущества либерализма и человеколюбия. (Подозреваю, что режим, установившийся позднее, пришелся бы ему по вкусу в гораздо большей степени – но я к тому времени вырос и вел внутренний диалог исключительно с девушками, с которыми не успел добиться удовлетворительной степени близости.) Манфред был опечален судьбой Конрадина и радовался Сицилийской вечерне, находя ее достойной расплатой за себя и своего германского племянника. Мадзини восхищался аэропланами, электричеством и развитием школьной системы. Гарибальди напряженно прикидывал, что даст Италии участие в войне на стороне Антанты, а что – на стороне Центральных держав. В четырнадцатом году он вопреки своей натуре выражал определенный пацифизм, но затем, не без влияния редактора «Аванти», мы оба стали более воинственны. Если сторонником интервенции вдруг сделался социалист, то нам с Джузеппе велел сам Господь – ведь я был достаточно юн и мог не опасаться призыва. Однако в восемнадцатом матушке стало казаться, что дело как-то слишком затянулось. Немцы снова наступали на Париж, нехорошо вели себя на Пьяве, а мне уже исполнилось шестнадцать.

Раздался осторожный стук.

– Входите, Клаус, – сказал я негромко.

– Пора, – сообщил зондерфюрер, присев на табурет, где недавно сидела Надя. – Едем вдвоем. Дитрих остается в Ялте.

* * *

По дороге через горы, почти полностью очищенные от партизан, я с удовольствием предавался размышлениям о любви. Плотской и романтической. Романтическая – это, должно быть, та, когда совокупление еще не стало главной целью. Когда хочется смотреть в ее сияющие глаза, когда радуешься прикосновению руки, когда трепещешь в предвкушении встречи – зная, что максимальным ее результатом станет распитая бутылка шампанского. Скорее же поход в кино или в кафе-мороженое. Ну и приятная беседа. О кинематографе или театре. Так бывало в детстве и ранней юности, такое казалось давно прошедшим – и вот… И мне не стыдно, мне приятно, что я могу еще просто любить. Вовсе не стремясь залезть под юбку любимому существу. Занятно, кто бы мог подумать. Флавио Росси – романтический влюбленный. Взыскующий чувств, высоких, искренних и чистых.

Впрочем, удобно взыскивать чистоты, имея возможность при случае вполне себе плотски любить Валентину. Но разве Валентина не чиста? Чиста, конечно же чиста. Просто чуть-чуть по-иному. Даже трусики на лампу можно закинуть так, что сомнений в чистоте не останется. Надо всего лишь уметь. Потренироваться, выработать точность движений, грацию, красоту, элегантность. Представляю, как бы проделала это корова из гостиничных горничных. Еще бы заржала как последняя дура. Некоторым это нравится, особенно пьяной офицерне. Я не такой. Сказала же Надя, что не такой, – а как я могу ей не верить?

Тоскующую душу затопила волна упоительной нежности. Как же я их любил! Я должен был найти их, найти во что бы то ни стало. Быть может, я смог бы вывезти их, вытащить из крымского ада. Быть может, я бы смог.

Мы, на удивление, быстро добрались до Симферополя и потом еще долго колесили по городу, занимаясь разными делами. Выходили из машины, возвращались, снова куда-то ехали. Иногда зондерфюрер выбирался один, а я дожидался его вместе с Юргеном. Бывало наоборот. Когда мы трогались, я снова думал о Надежде и Валентине.

Перед закрытыми глазами мелькали подробности наших немногих встреч. Реальных, а не выдуманных в периоды сладких мечтаний. Кинотеатр, танцевальный вечер, неожиданное появление Валентины. Вечером, в комендантский час. Отчаянно храбрая девушка. И все исключительно из-за любви.

– Наш приятель Лист не дремлет, – недовольно проворчал зондерфюрер, когда неподалеку от вокзала мы проехали мимо возвышавшейся там виселицы. Я успел заметить силуэты нескольких несчастных и поспешил отвернуться. Точно так же поступил и Грубер.

Нет, лучше думать о любви, чем о творящемся рядом кошмаре. Танцевальный вечер, танго, Надины глаза, маленькая крепкая ладошка. И ведь подумать только, скромным умением танцевать я был обязан стократ мне опостылевшей Елене. Когда мы с нею познакомились – я был тогда еще студентом, – она потребовала, чтобы я записался в танцкласс. Сама она, будучи девушкой модной, танцевать наловчилась с детства – и танцам придавала большое значение. Во всяком случае, в ту пору – в отличие от нынешней, когда по очереди стонет под шустрым интриганом Тедески и неуклюжим остолопом Тарди.

В танцевальном классе я моментально проклял всё на свете. Был май, а большинство моих «одноклассников» ходило туда с сентября. Я не мог заучить шагов. Наша наставница, ее тоже звали Елена, носила длинную юбку, и когда показывала па, я попросту не видел ног. Мне сразу же дали партнершу. Восхитительную девочку с чудесным именем Сандра. Она тоже была тут новенькой, но запоминала движения гораздо быстрее, чем я. Впрочем, я тоже сумел кое-что усвоить. Квадрат, форстеп и два каких-то поворота. Соло они у меня кое-как выходили. Не слишком красиво, однако в должной очередности. Но стоило безжалостной Елене поставить меня рядом с Сандрой («Возьмите ее за локти, покрепче, да не отодвигайтесь же, чтобы вас…»), как у меня не получалось ни черта. Шаги вылетали из головы, я путал право и лево, опускал в бессилии руки и жалобно смотрел на Сандру. Два занятия спустя мне показалось – Сандра меня ненавидит. На четвертом я в том удостоверился окончательно. Мои прикосновения к ее обнаженным локтям были девушке неприятны – хотя кто заставлял ее носить платье без рукавов? Она смотрела на меня как на питона, возжелавшего ее невинности. Кажется, в ее прелестную головку закралось подозрение, что я таскаюсь на танцы исключительно для того, чтобы трогать за локти молоденьких девушек. При том что я имел возможность трогать женщин за массу других, не менее волнующих мест.

На пятое занятие я не пришел. Танцев, однако, не бросил. Не решаясь признаться Елене в проявленном малодушии, я прибегнул к помощи бывшей своей подруги Барбары Форти. Она готовилась к замужеству, но, чувствуя вину передо мною – на самом деле совершенно мнимую, – была готова оказать последнюю услугу. Видит Бог, ничем другим мы с ней не занимались. Насколько это возможно на протяжении полутора десятков встреч в совершенно пустой квартире. Ее жених торчал в Соединенных Штатах, и Барбаре было грустно. Я, покуда мог, тоже был верен Елене. Но та, устав от миланской июньской жары – такой же жуткой, как сейчас в Симферополе, – как раз укатила на альпийский курорт. Помимо маленького, но крепкого бюста, у Барбары было множество разных достоинств – и именно благодаря ее урокам я смог спустя десяток лет познакомиться с Надей и Валей.

– Куда теперь? – спросил зондерфюрер, когда мы покончили со всеми делами.

– Хотелось бы домой, – честно признался я.

– Хорошая мысль. Если хотите, встретимся вечером.

– Как получится, – уклончиво ответил я.

Грубер хмыкнул, Юрген понимающе улыбнулся.

– Может, и мне удастся кого-нибудь подцепить, – признался он в тайном желании. – Да и Юрген тут времени зря не теряет.

Юрген осклабился вновь.

* * *

Несмотря на сдвинутые шторы, солнце безжалостно нагрело пустовавшую три дня квартиру. Стол и стулья были горячими. Теплым был и наш с Валентиной диван. Когда я присел на него, мне подумалось – он сохраняет тепло ее тела. Идиотская мысль, но думать подобным образом было чертовски приятно.

Я принял душ – холодный, но весьма относительно, вода в водопроводных трубах успела изрядно нагреться. Перекусил бутербродами, повалялся на диване. Попробовал читать, задремал. Мне снилось что-то бесконечно милое, однако, пробудившись, я не сумел припомнить что. И вскоре опять уснул.

Проснувшись окончательно, я начал готовиться к вечеру. Снова принял душ, побрился, облачился в свой летний костюм. Задумался, куда бы пойти. В ресторан отеля, где обитал зондерфюрер? В «Шашлыки и чебуреки»? Или куда-нибудь еще? Решительно не хотелось встречаться с Листом. Да и вообще не хотелось встречаться ни с кем. Кроме них. Одной или другой. Или обеими сразу.

Время еще оставалось, и я занялся списком корреспонденций и подсчетом поступлений на мой миланский счет. Выходило не так уж мало. За Испанию платили больше, но то было совсем другое время, относительно мирное, когда рискуя жизнью, я выделялся из толпы, тогда как теперь, наряду с миллионами других, я попросту находился на службе. Гораздо более сносной, чем у миллионов, надо заметить.

Я быстро подготовил десяток телеграмм – о Ялте, об обстановке под Севастополем, о местных добровольцах – и последний раз прошелся по «Казакам против Сталина». Главному герою, образ собирательный, дал близкую читательским сердцам фамилию «Строгов». Лапидарно, но живописно описал депортацию Строговых (в вагоне для скота) в киргизские степи Сибири. Гибель стариков-родителей, не перенесших многомесячной зимней дороги. Смерть младшего сына от голода. Похищение дочери похотливыми киргизскими коммунистами. Приставания к жене – я назвал ее Анастасия – крючконосого еврея-губернатора. (Без евреев согласно последним рекомендациям обходиться не следовало.) Побег Строговых из ссылки на низкорослых монгольских лошадках.

Очень неплохо получилась жестокая схватка с офицерами ЧК и поимка главного героя, пожертвовавшего собою ради свободы и чести супруги. Перейдя к ужасной сцене допроса с пристрастием, я придал антагонисту, комиссару Вронскому, психологические черты Ширяева и Листа. «Я человек жёсткий!» – восклицал он у меня, ставя Строгова в особый ящик, утыканный изнутри гвоздями. Всё более увлекаясь, я делал мучителей казака похожими на знакомых мне немцев. Опытный читатель, умеющий читать между строк, сумел бы при желании понять, против кого направлен мой протест.

Оставалось описать жуткие десять лет в большевистском концлагере в Арктике, насильственную отправку Строгова на войну – и его добровольный переход на сторону победоносного вермахта. Остальное, давно готовое, представляло собой отредактированные впечатления от ряда встреч с немецкими холуями из русских. То есть, разумеется, с русскими добровольцами. В отличие от обычных корреспонденций данный очерк проходил по особой категории, за него мне причиталась отдельная сумма. Если бы ее без задержек перевели мне на счет, я бы смог с чистой совестью подзанять у зондерфюрера и оказать хоть какую-то помощь моим милым девчонкам из Ялты. Спасти от голода и позора. Только бы их найти.

Тени на улице удлинились. В дверь квартиры деликатно постучали. Я вздрогнул. Радостно екнуло сердце. Неужели… «Это всего лишь Грубер», – подумал я, не позволяя себе верить в чудо. Медленно направился к двери. Распахнуть ее сразу или спросить? Но что изменит вопрос, ведь я всё равно открою. Я снял цепочку и повернул ключ в замке.

– Herr Rossi? – негромко спросили с затемненной площадки.

– Да, – ответил я, испытывая одновременно разочарование и любопытство.

– Позволите пройти?

– Пожалуйста.

Быстро привыкшие к полумраку глаза различили силуэты двух людей в военной форме. Я отступил в глубину прихожей, они перешагнули порог. Свет лампы упал на серые мундиры, на черные трапеции петличек. Ну да, только СС мне тут и не хватало. Знаки различия на погонах указывали, что передо мной персоны, равные унтерофицеру и ефрейтору. У каждого на ремне висела кобура с пистолетом.

– Чему обязан, господа? – спросил их я с максимальным достоинством в голосе.

– Унтершарфюрер Лёве, – представился унтерофицер и вежливо объяснил: – Вас приглашает на встречу CC-оберштурмфюрер, старший лейтенант полиции Лист.

Я удивился.

– Прямо сейчас?

– Да, господин Росси.

– Честно говоря, я имел другие планы. Мы не могли бы отложить на завтра?

Унтерофицер печально развел руками.

– Увы, господин Росси, это никак не возможно.

– Вы уверены? У меня встреча.

– Боюсь, вам придется ее отменить.

Это переходило всякие границы. Но возражать было бессмысленно. Хотя мои гости были изысканно вежливы, не приходилось сомневаться, что при необходимости они воспользуются огнестрельным оружием. Проявят необходимую жёсткость.

Я язвительно поинтересовался:

– Что следует взять из личных вещей? Полотенце, мыло, смену белья?

Унтерофицер равнодушно ответил:

– Вы нас неправильно поняли. Речь идет о беседе. Неотложной, да, но беседе. Единственная просьба – поторопиться. Чем раньше мы начнем…

– Хорошо, – оборвал я его.

Действительно, в случае чего они с легкостью обеспечат меня всем необходимым, вскрыв мое жилище своими отмычками. Если вообще сочтут это нужным. Но где я оступился? Становилось всё более занятно.

– Идемте, господа!

Словно добрые друзья, мы вышли на улицу и уселись в легковое авто. Всю дорогу мои охранники – мысленно я называл их так – молчали. В здании СД меня передали старшему ефрейтору, который приказал мне – именно приказал – следовать за ним. Лист ждал меня в своем роскошном кабинете. Или комнате для отдыха. С шикарным бюро, журнальным столиком и несколькими креслами. Стоявшая перед ним чашка с кофе курилась ароматным дымком. Китель висел на вешалке, галстук был переброшен через спинку стола, ворот рубашки расстегнут. Начинавшие редеть темно-русые волосы влажно блестели, возможно от пота.

– Присаживайтесь, – показал оберштурмфюрер на одно из кресел и велел обер-ефрейтору распорядиться, чтобы принесли вторую чашку для меня. – И пожевать чего-нибудь еще. Только быстро, Кауфман.

Зевнув, он пожаловался на судьбу.

– Так вот и крутимся… Ни отдыха ни сна, и все время нужно принимать нелегкие решения. Выпьем? Есть коньяк.

Я развалился в кресле напротив. От коньяка отказался. Сразу же перешел к делу.

– Не будем ходить вокруг да около. Выкладывайте, что у вас. А то ваши люди меня заинтриговали. Я уже подумал невесть что.

Лист озабоченно вздохнул.

– Скажу прямо. Дело довольно противное. А тут и так забот хватает. Бандиты, евреи, диверсанты, черт бы их всех побрал. Как фронтовые впечатления, кстати?

– Прекрасные. Но сейчас я из Ялты. Вы хотели со мной побеседовать…

– Да хотел. Дело касается ваших знакомых. Чертовски неприятная история. Что вы скажете о Пьетро Кавальери?

Я вспомнил высказывания с Пьетро о неизбежном поражении Германии и начал, кажется, хоть что-то понимать. Твердо проговорил:

– Пьетро Кавальери – мой друг. Искренний и честный человек.

– Искренний, – проворчал Лист и в раздражении потрогал бумаги на столе. – Не могу смотреть на этот хлам. Донесения, сообщения, слежка. Агентура – ужасно хлопотное дело. У меня есть чудесный осведомитель. Со старыми партийными связями. Да вот беда – папаша его был наполовину еврей. А агент хороший, с острейшим нюхом на партийцев и семитов. Но если какой-нибудь кретин донесет, что он метис второй степени, его придется убрать. Немцу мы можем простить эту четверть нечистой крови, но здесь, на Востоке, их трактуют как обычных жидов. Черт бы побрал всех этих доброхотов.

Принесли мой кофе с булочкой. Я сделал глоток и почти против желания вернул беседу в прежнее русло.

– Вы говорили о Кавальери.

– Ах да, – произнес со вздохом Лист. – Ведь это Кавальери познакомил вас с девушками?

– Какими? – насторожился я.

– Не прикидывайтесь, мой друг. Я знаю не только о ваших передвижениях в прифронтовой полосе, но и о ваших донжуанских похождениях. Даже о том, что вам завидует Грубер. Я его понимаю.

Мне ничего не оставалось, кроме как подтвердить известный Листу факт.

– Да. Это его знакомые.

Лист откусил от булки. Прожевав кусок, задал новый вопрос. Опять о Пьетро.

– Вам не кажется, что он пораженец? Почему его отозвали?

Я пожал плечами.

– Обычная плановая замена. Репортеру не стоит подолгу засиживаться на одном и том же месте. Притупляется восприятие.

– А-а.

– К тому же между нашими изданиями существует договоренность о ротации корреспондентов, – добавил я. – У Италии не такие возможности, как у Германской империи.

– Следовательно, с ним все в порядке, – предположил оберштурмфюрер. Его задумчивая интонация меня успокоила – подобно мне он не имел понятия, как поживает сегодня Кавальери. Между тем как я успел подумать, что Пьетро арестован и оберштурмфюреру поручили разобраться с его контактами в Крыму.

– Более чем, – ответил я и теперь уже с удовольствием отхлебнул из чашки кофе.

Лист снова заглянул в свои бумаги. Подняв на минуту голову, поглядел на завешенное плотной гардиной окно. Посмотрел на меня.

– Интересно всё-таки, что им было нужно от вас.

– Кому? – насторожился я.

– Девушкам. – Он заглянул в свои бумаги. – Лазаревой и Орловской. Вы давно с ними встречались?

– Я давно с ними не встречался. И очень жалею об этом.

– Да-да. И все же зачем вы им понадобились?

На меня накатила волна раздражения.

– Это они понадобились мне. Я познакомился с ними на танцах. Вы же прекрасно всё знаете. Да, каюсь, я люблю женщин. Молодых и красивых. Несмотря на то что женат и имею сына. С точки зрения апостолической церкви – непростительный, смертный грех. Вы случаем не католик?

Оберштурмфюрер насупился.

– Как вы могли подумать? Я национал-социалист. Но вы – это вы. А они – это они. У них могли быть свои интересы. Вы не предполагаете?

– Конечно, нет. Слушайте, вы можете объяснить, что происходит?

Лицо оберштурмфюрера сделалось невыносимо серьезным.

– Ничего хорошего, господин Росси. Ваши девушки, как бы сказать помягче… Задержаны. Я надеюсь, вы понимаете, что это значит.

Я похолодел. Чашка дрогнула в руке, по салфетке, постланной на столик, расплылось коричневатое пятно. Господи.

– Давно?

– Недели две назад.

Я поставил чашку на блюдце. Лист и его бюро качнулись перед глазами. У меня постыдно дернулось колено.

– Вы взволнованы? – полюбопытствовал оберштурмфюрер.

– Естественно. Мне известны нравы… вашего заведения.

– Нравы как нравы. Ничего особенного. Работа тяжелая, да. А остальное как у людей.

Я спросил (мучительно соображая при этом, чем могу девчонкам помочь, а чем могу им навредить):

– Чего вы хотите от меня? В чем их подозревают?

– Их? Участие в подпольной группе. От вас? Я никак не могу понять, зачем они с вами встречались. У вас имеются предположения?

– Мало ли что они могли себе вообразить, – малодушно ляпнул я, но тут же спохватился. – Валя… как бы это сказать… интересуется мужчинами. Я, прямо скажем, не последний в своем роде. Уж простите мою нескромность. Надя… Просто милая девушка. Вам не приходит в голову, что им просто хотелось пообщаться с человеком, от которого… не будешь ждать какой-нибудь гнусности. Бред какой-то… Что вы называете подпольной группой?

– Подпольная группа – это автономная нелегальная единица, представляющая собой часть разветвленной антинемецкой организации на службе большевиков. Вы знали, что они были членами комсомола?

Я возмущенно фыркнул.

– В России бо́льшая часть молодежи состоит в комсомоле. Прикажете знакомиться со старухами, предварительно проверив у них наличие дворянского происхождения?

Лист рассмеялся.

– Да вы остряк. Кстати, моя подруга тоже была в комсомоле. Как вам она? Ваш Грубер так и пялился на ее сиськи. Но в нелегальных организациях она не состояла… Вот так.

– Возможно, это ошибка, – сказал я, пристально глядя на Листа. В сознании мучительно билось: две недели, две недели, две недели…

– Кто знает. Мы обязаны предпринимать профилактические меры. Изоляция, интернирование. Вы хорошо сказали: мало ли что они могли себе вообразить. А ведь могли. Скажем, что корреспонденты много знают и не в меру разговорчивы.

Моя рука, протянутая к чашке, повисла на полпути. Вытянув из кармана платок, я поднес его ко лбу, но сразу же опустил на колени.

– Но тут они просчитались, – закончил Лист. – Не так ли?

– Да, – ответил я со злостью.

Лист встал из-за стола и улыбнулся.

– Ладно, Флавио. Вы проверенный и надежный фашист. Доктор Грубер дал вам наилучшие рекомендации. А не верить Груберу – не верить самому себе. На редкость честный и умный человек. Верно?

– Верно.

– Однако жарко. Не находите?

– Нахожу. Скажите, что с ними? Им ничего не угрожает? Если нужно, я готов… Вы понимаете… Я неплохо зарабатываю.

Лист, подойдя к моему креслу и наклонившись над ним, шутливо погрозил мне пальцем.

– Никогда не позволяйте себе подобных вещей. Я могу обидеться по-настоящему. Давайте лучше прогуляемся. Мне хочется подышать свежим воздухом. Вам, вероятно, тоже.

– Да, конечно.

– Кстати, – спросил вдруг Лист, – о чем вам говорит сочетание «Эль Кинто Рехимьенто»?

Я в раздражении дернул плечом. Время, чтобы напомнить о свирепом Энрике Листере и провале давнего наступления на Мадрид, было самым что ни на есть подходящим. Он издевается? Или… намерен связать мое пребывание в Испании с тамошними коммунистами? Он что, ополоумел?

– Да, да, – продолжил Лист, – Энрике Листер. Говорят, этот смуглый парень потом укрылся у большевиков. Теперь, можно быть уверенным, воюет против нас. Подозреваю, что на юге. Более привычный климат. И для него, и для других средиземноморцев.

Быть может, подумалось мне, Листа просто забавляет созвучие имен – Листер, Лист – и ему хочется, чтобы я поделился с ним тем, что мог узнать о Листере в Испании? Так или иначе, ничего особо интересного я о командире Пятого полка не знал.

– Возможно, – равнодушно ответил я. – Я не интересовался судьбами испанских коммунистов.

– Не сомневаюсь, – ухмыльнулся Лист. – Судьбы русских коммунистов могут быть гораздо интереснее. Равно как и комсомольцев. Но всё же я вам завидую – мне вот побывать в Испании не довелось. А я бы знал, чем там заняться.

Я понял, что к Наде и Вале лучше пока не возвращаться. Медицинский принцип – не навреди. Сегодня же надо переговорить с Клаусом. Со своими связями он может очень многое. Хотя бы узнать, что и как. Две недели, целых две недели.

* * *

Мы уверенно прошли мимо охранников на выходе, и это меня успокоило. Лист говорил о Грубере, о том бесконечном уважении, которое вызывает у него и в неких сферах деятельность столь выдающегося ученого на благо Великогермании. Я кивал головой, думая совсем о другом.

– Вы давно были в театре? – спросил он неожиданно, когда мы, свернув со Студенческой улицы, направились в сторону парка, где размещались «Шашлыки и чебуреки». Параллельно Салгиру, который, правда, отсюда был не виден.

– Я? Давно.

Чего он хотел? Собирался предложить мне побеседовать за ужином? Ввиду создавшейся ситуации я был готов на многое, лишь бы это помогло арестованным девочкам.

– А я недавно, – похвастался Лист, помахивая зажатой в руке тетрадью в кожаной обложке. – В Варшаве. Тут, в Симферополе, тоже есть театр, но русские пьесы мне неинтересны. В Польше мы почти все театры позакрывали, но кое-что попроще оставили. Оперетки, кабаре. Чтобы уж совсем уныло не было. Надо же нам как-то развлекаться. Вы не поверите, я обожаю полек. Ценю в них сочетание вполне арийской внешности со славянской мягкостью. Не понимаете? У немок преобладает нордический тип, который, конечно же, благороден, однако делает их лица слишком мужественными. Этакие викинги в шелковых трусиках. У русских часто бывает наоборот – ощущаются чужеродные примеси. А вот польки в самый раз. Работая в генерал-губернаторстве, я не раз способствовал внесению той или иной прекрасной пани в немецкий народный список. После этого они охотно проявляли благосклонность. Вы действительно ни разу не были в Варшаве? Многое потеряли. Хотя не спорю, там порой опасно. Саботажники, террористы. Мерзкий народец, конечно, гадкий. Но в польках что-то есть. Мне порой даже бывает жалко, что польскую Варшаву вскоре ликвидируют. Вместо столицы там будет миленький провинциальный городок, резиденция нашей восточной элиты.

Он явно ожидал моей реакции. Но я пропустил сенсационное признание мимо ушей. Надо было что-нибудь сказать, конечно, но голова была занята совершенно другим. Лист, улыбнувшись, продолжил эротический экскурс, с немалым знанием дела сопоставляя достоинства дочерей европейских народов. Покончив с Польшей, перешел в Чехию, затем во Францию, Бельгию, Голландию («тип чересчур нордический»), Данию («аналогично») и Норвегию («промолчим»). Похоже, расовый подход устраивал оберштурмфюрера далеко не во всех аспектах. После удовлетворительной в целом оценки сербок и хорваток он снова вернулся к полькам. Ощущалось, что это его конек, по крайней мере в теории.

Развлекая меня беседой, он неторопливо перемещался по улице. Парк с «Шашлыками и чебуреками» остался давно позади. Солнце еще не скрылось, мы оба отбрасывали длинные тени, которые, двигаясь справа от нас, ломались при переходе с тротуара на стены домов. Редкие прохожие, приметив униформу, старались сделаться невидимками.

– Утомительно, – снова начал жаловаться Лист, обмахиваясь кожаной тетрадью, – не успеешь разделаться с одними, появляются другие. Недавно какие-то мерзавцы стали развешивать на улицах листовки. Большевистские информационные сводки. О том, как славно бьется Севастополь. Знаете, чем они их приклеивают? Повидлом. Видимо, где-то получают паек. Но я до них доберусь, дайте время. И тогда… Вы говорили о восемнадцатом веке. А ведь тоже было не самое гуманное время.

Мне не хотелось вдаваться в дискуссию. Тем не менее я уточнил:

– Речь шла об идеях восемнадцатого века. Эпохи Просвещения.

– Ну да, об идеях. Идеалах. Гильотина как воплощение равенства и человеколюбия. Помните, что говорили французские революционеры? Я интересовался вопросом. В Германии теперь тоже пользуются этим человеколюбивым орудием. Думаю, со временем мы начнем применять его и в России. Когда будет меньше работы. А пока… Ну, вот мы и пришли.

Будучи погруженным в собственные мысли, я давно не обращал внимания на дорогу и теперь удивился тому, как далеко мы забрели. Когда я поднял голову, в мой левый глаз ударил солнечный луч. Место казалось знакомым. Судя по шуму и запаху, неподалеку находился вокзал. Людей вокруг не наблюдалось. Часовой с винтовкой являл собою воплощение идеи одиночества. Рядом с ним возвышалось знакомое мне с мая сооружение из прямоугольной арматуры. Оно производило впечатление весьма надежной конструкции. На фоне предзакатного солнца чернели силуэты подвешенных тел.

– Ваша вторая слева, – пояснил заботливо Лист. – Считайте, что вам повезло.

– Почему? – спросил я механически. Глаза слезились от бившего в них солнца, и я не мог вглядеться толком в картину передо мной. Контуры убитых расплывались. Но всё-таки я понял.

– Chissà, что пришло бы им в голову, – щегольнул оберштурмфюрер скромным знанием моего языка. – Это могло быть эффектно – похищение репортера миланской газеты симферопольскими подпольщиками.

Валя висела очень прямо и казалась выше, чем была. Руки за спиной и ноги были крепко стянуты. То ли веревкой, то ли проволокой. Сильные руки, ноги танцовщицы и физкультурницы. Черная юбка, белая блузка. Когда-то белая, а теперь…

– Телефонный провод, – объяснил мне Лист, – некоторые брыкаются, и в принципе их можно понять. Справа от нее – ее товарка. Узнаете?

Такой же прямой и тоже выше, чем обычно, выглядела Надя. Головы обеих лежали, завалившись на плечо. У Вали на правое, у Нади – на левое. Лиц, по счастью, видно не было. Босые стопы были напряженно вытянуты, как будто девочки старались дотянуться до земли. Часовой отодвинулся в сторону, чтобы мы лучше могли рассмотреть. Лист прикоснулся кожаной тетрадью к козырьку фуражки. Повернувшись ко мне, сказал:

– Не самый сложный случай, Росси. Их не пришлось долго допрашивать. Всю группу сдал один из своих, вон тот, что крайний справа. Очень разговорчивый был молодой человек.

Он явно ожидал вопроса, отчего столь сурово обошлись с разговорчивым молодым человеком, но я не спросил ни о чем, будучи не в силах оторваться от страшного зрелища. Мимо неровным строем прошел десяток добровольцев. Потом какой-то солдат, до пояса голый, отдав Листу честь поворотом головы, пронес ведро с помоями, ступая сапогами по теням. Из распахнувшихся ворот выкатился крытый брезентом грузовик.

– Можно подойти поближе, – сказал мне негромко Лист. – Однако не рекомендую. Зрелище не из приятных. Ужасно, когда приходится ликвидировать женщин. Тем более молодых и красивых. Я стараюсь избегать этого. Например, когда одна прекрасная полька просила меня о внесении ее в народный список, я бессовестно закрыл глаза на явно еврейские губки. Они были такими чувственными. И многое обещали. Но я не воспользовался. Ужасно. Вы говорили об идеалах века Просвещения, да?

Я твердо стоял на ногах. Не произнося ни слова. Не в силах думать, не в силах жить. Но все же стоял. Не падал. Сказывалась закалка участника третьей по счету войны. Лист раскрыл свою кожаную тетрадь.

– Теперь подробности. Имена казненных. Давайте слева направо, мы все-таки не евреи. Степан Макарчук, Валентина Орловская, Надежда Лазарева, Федор Волошин. Крайний справа – Евгений Ващенко, по сообщению которого и выявлена группа.

Я продолжал молчать. Надино платьице в синий горошек, все в каких-то темных пятнах, не прикрывало колен. Едва доходило до середины бедра. Ноги тоже были покрыты пятнами. И руки. И у Нади, и у Вали.

Листу явно хотелось поделиться со мною подробностями. Не дождавшись от меня вопроса о Ващенко, он сказал:

– Вы наверняка хотите знать, почему повесили и информатора?

Я не хотел, однако Лист продолжил:

– Дело в том, что во время очной ставки с арестованными его опознал наш сотрудник. Тайный, но не для меня, член Организации украинских националистов. Оказалось, что Ващенко был из той же организации. Но… принадлежал другой фракции. Вы слушаете?

Я машинально кивнул и неловко качнулся. Надя и Валя умерли не сразу, они задыхались, искали опоры. Быть может, несколько минут. Здесь, на этом месте, несколько дней назад. Быть может, вчера. Быть может, раньше.

– Это невероятно занимательно, – рассказывал Лист. – Одна фракция во всем послушна нам, другая же вообразила, что может использовать военные успехи Великогерманской империи в собственных интересах. Нахалы. Это так называемые «бандеровцы», их вождя зовут Бандера. Забавное имя для итальянского уха, не правда ли?

Макарчук был плотным, крепко сбитым и очень молодым человеком, похоже недавним школьником. Телеграфный провод врезался в его надувшиеся мышцы. Он словно бы силился сбросить мерзостные путы – и сделал бы это, если бы под тяжестью тела не переломились позвонки. Черный рот был открыт, казалось, что он кричит.

– Бандеровцы тоже полезные люди, но наверху решили, что их идеология неприемлема для империи. И периодически устраняют излишне ретивых членов. Вот и этого Ващенко… пришлось. А жалко, толковый был парень. Но иначе бы его политический конкурент устроил ненужный шум, а это еще сильнее повредило бы делу. Пришлось выбирать. Я же говорил вам про своего метиса. А ведь когда-нибудь придется и его.

Волошин был тоньше в кости и выше. Из разодранных рукавов торчали худые руки. Как и у девушек, в синяках и кровоподтеках. Похоже, он был старше всех. Руководитель? Не такой тяжелый, как Макарчук, он, вероятно, очень долго умирал от удушья.

Лист назидательно покачал головой и дружески заглянул мне в глаза.

– Вот так-то, Флавио Росси. В нашей Таврии надо быть в высшей степени осторожным. Совсем недавно капитан Липниц…

Внезапно утратив слух, я так и не узнал, что случилось с капитаном Липницем. Надеюсь, ничего хорошего. Стараясь не осесть на землю, я приказал себе смотреть на Ващенко. Запомнить его, навсегда, in saecula saeculorum.

Мерзавец висел как живой, он был относительно свежим. Улыбка на гнусном лице выдавала некое подобие блаженства. Человек пострадал за идею и был счастлив, принося себя в жертву великому делу – делу, ненавистнее которого для меня с этих пор не будет.

– Росси! – Оберштурмфюрер подергал меня за рукав. – Я думаю, вы извлечете урок. И помните, случись с вами что, никакой Беккариа вам не поможет. Ваше Просвещение давно протухло. Мы вернулись в эпоху героев. А теперь позвольте откланяться. Дорогу домой вы отыщете сами.

Лист повернулся на каблуках и неспешно пошел по направлению к Студенческой. Часовой отсалютовал, умело взяв винтовку на караул. После чего, непонятно зачем, улыбнулся. Мне. Я отвернулся от виселицы и медленно двинулся следом за Листом, уверенно шагавшим метрах в двадцати от меня. Но только до первого перекрестка. Там я повернул направо и долго еще бесцельно бродил по городу. Среди солдат, полицейских, добровольцев, проституток, першеронов. Смеркалось, близился комендантский час, людей вокруг становилось всё меньше.

Духота сделалась абсолютно невыносимой. Я рывком разорвал воротник рубашки. Ручьями лился пот. Казалось – немного, и я задохнусь. Глухо урчали орудия под Севастополем.

Когда с небес раздался гром, я не сразу понял, что случилось, настолько успел позабыть этот звук. Хлынувший ливень в одну минуту превратил мой костюм в тяжеленную мокрую тряпку, а струи воды не позволили посторонним увидеть слез у меня на лице.

Servitude et grandeur militaires

Ефрейтор Курт Цольнер

Ночь на 19 июня 1942 года, тринадцатые сутки второго штурма крепости Севастополь

«Сегодняшний день войдет в историю», – пообещал побывавший у нас командир батальона.

После понесенных потерь оставалось утешаться лишь этим. Но я бы не сказал, что майор был чрезмерно расстроен. Задача дня была выполнена блестяще. А войны без потерь не бывает. После того как мы прошли через заваленное трупами старое военное кладбище, Берг позабыл, что недавно был зол на Вегнера. Старшему лейтенанту светил Железный крест первой степени. Но ему, как и мне, давно было всё безразлично.

На кладбище умер Штос, неподалеку от русской церкви. Довольно необычной, в форме усеченной пирамиды. С крестом или без? Не помню. Пирамида, египетский символ бессмертия, в окружении истерзанных кипарисов и изувеченных туй. Наш Африканский корпус вместе с итальянцами тоже рвался сейчас к пирамидам. Потомков Арминия и Вара обуяла жажда вечной жизни.

Смерть санитара была быстрой и легкой. Он кого-то перевязывал, кого я не видел. Лежа на животе и почти не поднимая головы. Среди фонтанчиков пыли и щебня я различал подошвы его сапог, подрагивавшие в такт колебаниям почвы. Потом там вырос рыжевато-черный столб, один из множества взлетавших вокруг. Русским снарядом накрыло обоих. Они ничего не почувствовали. «Можно позавидовать», – прокомментировал проползавший мимо Главачек. Но никто никому не завидовал. От известняковых стен пирамидальной церкви рикошетом летели осколки. Русские и немцы перемещались кто ползком, кто перебежками между могильных плит. Памятников вечности.

* * *

Мы лежим в кустах на окраине занятого к вечеру поселка. Ночь светла от полыхающих в далеком городе пожаров, взмывающих в небо ракет, оглушительных взрывов на русских складах. Можно снимать кино, юпитеры не нужны. Перед нами теснина, прямиком выводящая к бухте. До бухты остался один километр. Быть может, полтора. А потом? Переправа под бешеным русским огнем, бои на улицах разрушенного города? Штурму не видно конца. Скоро от роты не останется ни одного человека. Ефрейтор Цольнер – безнадежный пессимист.

Нам пополнили запас патронов. Подсумки и карманы снова набиты доверху. При необходимости чем пострелять найдется. Вдоль залегшего в зарослях взвода переползает Главачек. Старший ефрейтор ощущает себя командиром. Пусть и временным. Пусть не полноценного взвода, а всего лишь полутора отделений, в которые сведены оставшиеся в строю. Как попугай он повторяет никому не нужные команды: «Не спать… Внимание… Проверить наличие патронов… Следить за местностью… Ждать сигнала…» Я посылаю его к черту. «После поговорим», – угрожает он мне. Ага, поговорим. Только интересно, кто раньше сдохнет – падишах, ишак или этот, как его, третий… Перлы восточной мудрости.

«Ты в порядке, Цольнер?» – шепчет мне справа Дидье. «А ты?» – отвечаю я. «Нормально».

Слева лежит Гольденцвайг. Он оказался рядом и делает вид, что со мной незнаком. В этом я Гольденцвайга поддерживаю. Если бы не он, я бы, возможно, не стал ругаться с Главачеком. В конце концов, старший ефрейтор не виноват, что на него свалилась новая ответственность. Можно, конечно, предположить, что он мечтает о Железном кресте, но даже если так, в этом нет ничего дурного. Одному лишь Цольнеру ничего тут не надо, однако с Цольнером давно всё ясно – сломался моральный стержень.

Над головами проходит пулеметная очередь, на каску валятся сбитые ветки. Туда, откуда огненной нитью вырвалась русская трасса, моментально устремляется пять или шесть немецких. Они пересекаются, сплетаются, теряются в багровой мгле. Русские не отвечают. Возможно, подавлены. Возможно, сменили позицию.

Мимо проползает Вегнер. Задает вопросы, бормочет что-то старшему ефрейтору. Атаки не избежать. Запах разлагающихся трупов мешается с запахом тола – русского и нашего – в одно неповторимое амбре. Дидье плюет в траву перед собой. Я отыскиваю в сумке и засовываю в рот леденец. Медленно ворочаю языком. Сладковатый вкус с химическим оттенком всё же лучше, чем едкий привкус сгоревшей взрывчатки.

Голова опускается на землю. Мы не спим вторую ночь подряд. Спать нельзя. Однако можно думать. Думать можно всегда и везде. Мои мысли суть форма и доказательство моего, Курта Цольнера, существования. Я не умею не думать. Подозреваю, что думает даже лежащий чуть левее меня сутенер. Вопрос лишь в том, о чем в подобные минуты размышляют сутенеры. Смешно, но в деталях, порою существенных, наши мысли могут запросто совпасть.

* * *

Мадам! Мир давно разделился на тех, кто видел кишки на колючей проволоке, и на тех, кому не пришлось насладиться этим изысканным зрелищем. Мне довелось. Не находя сей опыт уникальным, я нисколько им не дорожу. И если вырвусь отсюда живым, не стану пренебрежительно смотреть на тех, чьих товарищей не разрывало снарядами на куски.

Поверьте мне, мадам! Когда очередь из автомата – русского или нашего – вспарывает живую человеческую плоть, когда взрослые и сильные люди, как дети, плачут и визжат от боли, когда санитары волокут в тазах отнятые в спешке ноги и руки – слишком многое из того, что считалось важнейшим, уходит на задний план, а из того, что казалось непреложным, подвергается сомнению или просто забвению. Кто-то находит в этом оправдание собственной гнусности, а кто-то, подобно мне, пребывает в растерянности, теряя верную опору под ногами.

Куда, казалось бы, проще? Есть человек, есть семья, есть народ. Индивидуум как член одной, другой и третьей общности, меньшая из которых является частью большей. И это в целом именуется «родина», «отечество», «отчизна». Их ценность ставится под вопрос лишь редкими подлецами. Во имя самосохранения каждая из данных общностей нуждается в солидарности членов – от уровня семьи до уровня родины. Солидарности и лояльности. И у порядочного человека это также не вызывает сомнений. Мы можем разниться взглядами, но тот, кто предаст своих, всегда и везде обречен быть изгоем. И последнее справедливо.

А потом происходит перверсия. Маленькая логическая подмена, почти незаметная для несведущих простецов. Но и неглупые люди нередко просматривают момент, когда совершается эта маленькая подмена. А когда вдруг заметят – оказывается слишком поздно. Внемлите, мадам. Такое вам скажет не всякий.

Родина требует, родина ждет, родина всегда права – твердят нам с вами день за днем, и мы забываем спросить: а кто у нас сегодня родина, кто вещает от имени родины? Живописец из Верхней Австрии? Колченогий? Авиатор? Очкарик? Остзеец? Мой коллега-искусствовед, по совместительству певец имперской молодежи? Неустрашимый Левинский-Манштейн?

А спрашивать нужно. Но можно ли спрашивать? Не прямой ли то путь от сомнения к релятивизму и от релятивизма к предательству? И как пройти между Сциллой совести и Харибдой долга обычному человеку, если даже ты со своей рефлексией не можешь не только сделать, но даже представить себе подобного решительного шага? Или дело в страхе? Не только, не только.

Зарево впереди разрастается. Сброшенные за день новые сотни зажигательных бомб сделали нужное дело. Русским в городе нечем тушить пожары. Нужное дело. Кому?

* * *

«Как ты там?» – снова спрашивает Дидье. «А ты?» Мы замолкаем надолго. Из-под каски Гольденцвайга доносится свистящий звук. Надо бы ткнуть его в бок, но прикасаться к нему не хочется. Когда сутенеры дрыхнут, честным людям спокойнее жить.

Сутенеры, проститутки, ночлежки. Великий вождь германского народа немало времени провел в ночлежках и, верно, тоже знался с сутенерами. И тоже был католиком, мадам, он тоже пел в церковном хоре – и что это кому дало? Кишки? Впрочем, мое пение дало не больше. Каждый день вокруг меня, за тысячи километров от дома гибнут десятки и сотни людей. Убиты Каплинг, Штос, погиб Левинский, Хюбнер, Мюленкамп. Вчерашним утром смертельно ранило Шиле. Говорили, он долго мучился. Пацан был, конечно, свиньей, но так уж его воспитали. Кто воспитал – родители? Арестован и будет расстрелян Греф. Впрочем, его не жалко. Мне вообще никого не жалко. Католиком был, кстати, и тот, в воронке, Йозеф Хольцман. Я до сих пор не забыл его имени. Странно, мадам, не правда ли?

Вчера был очень трудный день. Нас бросили в бой на рассвете, поддерживать части в районе станции, которую русские пытались отбить. Как нам потом объяснили, мы отразили контрнаступление. Не знаю, как было на самом деле, но стрелять нам пришлось очень много. Русские падали на бегу.

Потом мы пошли в атаку, был долгий бой на кладбище, потом – в поселке Бартеньевка. Русские медленно отходили. Вегнера ранило в руку осколком, ротный остался в строю. От разносимых снарядами домиков клубилась саманная пыль.

В горле першило – от дыма, чада, толовых частиц. Мы задыхались и по приказу Вегнера дважды надевали противогазы. Характерная черта – русские в противогазных сумках таскают личное барахло. Или вовсе обходятся без сумок. Не верят в то, что мы применим отравляющие вещества. Как будто нельзя отравиться дымом, угарным газом, да мало ли чем еще. Удивительная бесшабашность. Еще одно свойство «загадочной русской души»? Главачек называет его «славянским фатализмом». От него, утверждает он, чехов излечило тысячелетнее пребывание в империи.

Я слишком много думаю, мадам. Больше сейчас мне заняться нечем. Но о родине думать не стоит. Родина стала опасной абстракцией. Родиной можно удобно прикрыться. Совершить кучу мерзостей – и закричать во весь голос, что ты защищаешь родину. Еще есть, мадам, история. Подвиги предков, с которыми надо сравниться в доблести. Которых следует не посрамить. И ведь они действительно есть – история, подвиги, доблесть. И снова неуловимая грань.

Раньше вместо родины у европейцев был бог. Сначала языческий, и не один, а много. Им приносили кровавые жертвы. Затем христианский, тот, во имя которого крестили Курта Цольнера, будущего ефрейтора. И во имя которого уничтожали неверных и отправляли на костер еретиков и ведьм.

Я, между прочим, тоже еретик. Подвергающий сомнению истины веры, великой веры двадцатого века. И не дающий взамен даже отрицания истин. Безнадежнейшая из ересей, которая не в силах отрицать. Интеллектуальное бесплодие, импотенция, робость. То ли дело святой Ремигий: «Сожги чему поклонялся, поклонись тому, что сжигал». Хитрый Хлодвиг поклонился и сжег.

Думать о родине вредно. А русским и думать не надо – их родина здесь, под ногами, и все их вещатели сегодня не более чем дополнение к ней, независимо от того, хорошо или плохо они вещают, побеждают или проигрывают. Счастливцы. Даром что воюют без противогазов.

Нет, о родине думать не стоит. Лучше думать о Кларе. О Гизель. Но об этом не хочется думать. Я пытаюсь представить себе их черты, но в голову лезет чушь. Родина, родина, родина. История, вечность, долг.

А еще есть, мадам, пропаганда. Потакание гнусным инстинктам двуногих зверей. Способ сделать палачей потенциальных палачами действительными. И это, мадам, удается. В человеке сокрыты безграничные и немыслимые возможности. Внушите мерзавцам – и просто внушаемым, – что другие в меньшей степени люди, чем они сами, и мерзавцы, возгордившись, начинают действовать, а просто внушаемые перестают – возражать. Убийство перестает быть убийством, грабеж – грабежом, воровство – воровством. В дело включаются массы, и сумма мерзостей превращается в решение великих задач. Исторических и судьбоносных.

Внушать, мадам, можно различные вещи. Можно – ненависть к людям во имя родины. Можно – ненависть к родине во имя людей. Можно домогаться колоний и места под солнцем, а можно обличать колонизаторов и плутократов. Можно бичевать прогнивший Запад, а можно призывать к защите западной цивилизации. И люди не замечают, как начинают верить в противоположное тому, во что они же верили вчера. Сжигают и поклоняются, поклоняются и сжигают. Быть в состоянии не соглашаться с радио, киножурналами и школой – удел немногочисленных еретиков.

Защита цивилизации, раны Господни… В роли защитников – Греф, Гольденцвайг, Йозеф Шиле. Это, мадам, диагноз. Цивилизация и культура превращаются в пустые слова. Точно так же, как свобода, родина, доблесть, честь. Хрупкий мир Европы то и дело рушится, и на поверхность выходит самовозрождающаяся архаика – зверство, скотство, дикость и варварство. Что там писал уже не помню кто? От гуманности через национальность к дикости? Как будто, чтобы одичать, нельзя обойтись без национальности. Но в нашем случае не обошлось. И новый варвар, возросший в лоне цивилизации, спешит во имя национальности дать имя варваров тем, по отношению к кому свое варварство проявляет.

«Ползком вперед на пятнадцать шагов», – передает мне Дидье поступивший ему приказ. Я толкаю Гольденцвайга под локоть: «На пятнадцать шагов вперед. За мной – марш!» Сутенер недовольно бурчит, но послушно ползет со всеми. Русские движения не замечают, обходится без стрельбы. «Две красные ракеты – полная готовность… Свисток – атака… Взвод при поддержке саперов… Участок траншеи напротив… Подобраться к бункеру… Гранаты и бутылки со смесью… Взаимодействие и инициатива…»

* * *

Я все еще жив, мадам. И даже не ранен. Обессиленный, я лежу на дне какой-то канавы, жадно вдыхая холодеющий воздух. Нет больше Фогеля, нет Кирхлера, нет хладнокровного Брандта (еще один, которого не жалко). А у меня нет сил, ни у кого их нет, ни у нас, ни у них, у русских. Зато у меня есть патроны, самая необходимая в нашем деле вещь. Без них тут конец, мадам. Я вжимаю пальцем обойму в магазин, досылаю затвор вперед, кладу палец на спусковой крючок и щурюсь в медленно редеющую мглу. Только покажись, и я нажму. Только покажись… Мне все равно, кто ты есть, большевик или беспартийный, русский или еврей, москвич или ленинградец, сибиряк или украинец. Мы просто хотим жить – и ты и я, но выбора у меня нет. Ненависти нет тоже, но если я убью наборщика, то не стану просить у него прощения. Гордиться мощью своего закаленного в лишениях духа я, впрочем, не стану тоже.

…Сил нет совсем, ни у кого. Но есть звездное небо над головой, пение мириад кузнечиков и сверчков – словно бы не было дней беспросветного ужаса. Только бы не в атаку, только бы пролежать тут остаток ночи. А потом всё утро. Весь день. Здесь, под деревьями, нам будет совсем не плохо. Жаль, нет воды, страшно хочется пить, но можно и потерпеть. Только бы обошлось. Ночь проходит, брезжит рассвет. «Ты как там, Хайнц?» – говорю я Дидье. «А ты?» – отвечает он.

Две ракеты взбираются ввысь и, искрясь, умирают в рассветном небе. Еще немного, ну… В уши бьет протяжный звук свистка. Сил нет, но я не вскакиваю – взлетаю. Распрямляюсь как туго сжатая и отпущенная пружина. Как тетива арбалета. И словно бы взрываюсь изнутри.

Ефрейтор Курт Цольнер, двадцатого года рождения, неженат, бездетен, вогнал в магазин обойму, отправил затвор вперед и повернул рукоятку вниз. Указательный палец привычно лег на спуск. Сил не было, но когда тишину разорвал свисток, он, подобно десяткам и сотням других, как туго сжатая и отпущенная пружина, как тетива арбалета, вылетел из канавы – и напоролся на русскую пулеметную очередь. Когда он свалился обратно на дно, развороченная грудь несколько раз тяжело поднялась. Ефрейтор еще не умер, и смерть быть легкой не обещала.

Инженерная пристань

Красноармеец Аверин

20-21 июня 1942 года, двести тридцать третий – двести тридцать четвертый день обороны Севастополя

Сначала была дивизия. Для меня она оставалась абстракцией, я ее не ощущал, будучи связанным исключительно со своей ротой, батареей Бергмана и нашим опорным пунктом. Абстракцией были и высокие чины. Пока я не увидел комдива в ночь после отхода с нашего первого рубежа.

Потом от дивизии остался сводный батальон, человек, говорили, двести, под командой старшего лейтенанта. Мы продержались несколько дней. Потом не стало и батальона. Только остатки перемешавшихся подразделений и мертвецы на последней позиции, где мы оказывали организованное сопротивление.

Наш взвод был из числа счастливых. В строю – невиданная роскошь – оставались командир, помкомвзвод и один из отделенных. Старовольский, Зильбер, Шевченко. Был цел я, были рядом Мухин, Молдован, дед Дмитро Ляшенко. И прибившийся к нам Меликян. Больше не осталось никого. Если кто и выжил, о них известно не было. Нас поливали огнем с «мессеров» и бронетранспортеров, бомбили с «Юнкерсов» и «Хейнкелей», обстреливали с самоходок. Ноги разъезжались на сотнях гильз, спотыкались о зазубренные осколки, скользили по крови и слизи. Вокруг клубились огненные вихри (красиво звучит, но не приведи господь увидеть), тошнило от дыма, гари, тола, пыли. Тошнило, но не выташнивало. Давно не жравшим, нам нечем было блевать.

Появлялись разные люди, как правило, не старше капитана. Что-то кричали, приказывали, угрожали. «Стоять насмерть! До последнего патрона! Трусов и паникеров расстреливать на месте!» Кого-то действительно расстреливали. Потом эти люди исчезали. Или гибли, или перемещались в другие места. Ясно было, что нам конец. Трудно было с этим смириться, но приходилось. Надеяться было не на что, разве что на отступление. Бухта была рядом, я видел узкую полоску воды, возникавшую за спиной, когда распадалась сплошная стена разрывов.

То, что мы еще существовали, было странным и малопонятным фактом. Не может человек столько дней подряд выносить подобное напряжение, без отдыха, без еды, без воды, без сна. Когда все вокруг подчинено одной лишь цели – уничтожить тебя, уничтожить. Ты давно не обращаешь внимания на окровавленные клочья гимнастерок, на разбитые пушки, искореженные пулеметы. И часто хочешь одного – скорее бы всё это кончилось. Чтобы сразу, раз и готово. Но какая-то сила – инстинкта или чего-то еще – заставляет падать, когда ты чувствуешь опасность, ползти, шевелиться, стрелять и искать патроны. Ведь если не стрелять – они подойдут. И тогда тебе точно конец. А жить по-прежнему хочется. Хотя и не всем. Я видел тех, кому вдруг становилось безразлично, кто просто дожидался смерти. Она обычно приходила быстро.

К вечеру не знаю какого числа мы поняли, что оказались в окружении – для меня уже втором. Фашисты были справа и слева. Повсюду рыскали автоматчики, по засыпанным окопам, где мы укрывались, мели пулеметные очереди. Нас было человек пятнадцать – в большинстве незнакомых, оказавшихся рядом только в этот последний день. Казалось, мы не в силах что-либо предпринять, не в силах попросту подняться. «Что будем делать, лейтенант?» – спросил Шевченко Старовольского. Больше для формы, чтобы не молчать. Младший лейтенант заставил себя присесть, расправил плечи, провел по лицу ладонью, выдохнул несколько раз. И отдал приказ о прорыве.

Распределив между собой найденные на убитых патроны, мы неожиданно бросились на заходивших с тыла немцев. Зильбер швырял гранаты, Шевченко бил из пулемета, я выпускал короткие очереди из «ППД». Им я обзавелся накануне, сняв автомат с моряка, лежавшего в окопе с оторванными по бедра ногами. Фрицы кинулись врассыпную, кроме тех, конечно, кого мы убили и ранили. Один, широкий и плотный, пока я к нему бежал, стоял и никак не падал. Я в бешенстве давил на спуск, а он орал от ужаса и колотился в трясучке. Когда мы, прорвавшись, обессиленные, сидели в кустах, передо мной опять возникло искаженное болью лицо, кровавая струя, хлеставшая изо рта, и белый галун на зеленом воротнике.

После прорыва нас осталось двенадцать, как в поэме Александра Блока. Удивительно, но «наши» все остались живы. Я, Мухин, Молдован, Ляшенко, Меликян, командиры. Впрочем, не совсем было ясно, состоялся ли наш прорыв. По всему периметру перекатывалась стрельба. Кусты, где мы обосновались, скрывали от нас развалины, в которые за дни беспрерывных обстрелов превратилась Северная сторона.

– Где мы, старшина? – спросил Старовольский Зильбера.

Тот, немного подумав, ответил:

– Где-то между Голландией и Инженерной пристанью. К Инженерной, мабуть, поближе. Туда намылимся? Или в Голландию? Прямо по курсу еще одна бухточка есть.

– Куда вернее?

– А шоб я знал.

– Я бы лучше намылился в Голландию, – влез в разговор отдышавшийся Мухин, – ни разу за границей не был.

Зильбер привычно показал ему кулак, и бытовик заткнулся. Все посмотрели на младшего лейтенанта. Пронзительно завизжали реактивные минометы. Немцы утюжили Сухарную балку.

– К Инженерной пойдем, – рассудил младший лейтенант, возможно только ради того, чтобы не соглашаться с Мухиным. Особенных причин выбрать то или другое у него, я уверен, не было. Если не считать того, что «к Инженерной, мабуть, поближе».

* * *

Пробираясь через кустарник – местами даже маленький лесок, – мы старались не напороться на немцев. Защита была иллюзорной, лесок был почти прозрачен. Кусты и деревья, изувеченные долгим обстрелом, стояли без листьев, с перебитыми ветвями, с израненными голыми стволами. Приходилось постоянно пригибаться – поверху проходили пулеметные и автоматные строчки. Ноги едва шевелились, хотелось прилечь и остаться лежать. Долго-долго, до самого конца.

Впереди в качестве боевого охранения шли Шевченко и Молдован. Минут через пять после нашего выступления Молдован возвратился и что-то негромко сказал лейтенанту. Потом из-за деревьев показался Шевченко, с ним еще трое людей. Уже немолодых, вооруженных трехлинейками, однако без военной формы. Было видно, что на фронте они впервые, – взрывы, гремевшие в отдалении, вызывали у них любопытство, они вертели головами, пытаясь разобраться, где это громыхает. Страха, однако, не проявляли. Видимо, привыкли к подобным звукам в городе и просто желали сориентироваться, откуда исходит угроза. В отличие от нас, не обращавших на далекую пальбу внимания – всё равно трещало всегда и повсюду.

– Кто такие? – спросил Старовольский, подойдя к непонятным людям.

От группы отделился худой и высокий мужчина лет сорока пяти в заправленной в штаны полосатой футболке и металлических очках. Все пуговицы на планке были расстегнуты, жилистая шея напряжена, по небритому лицу катились крупные капли пота. От долгих прогулок пешком он, похоже, давно отвык. Через плечо был переброшен кожаный патронташ. Удобная штука, мне давно хотелось завести себе такую. В подсумках места не хватало, приходилось набивать патронами карманы. Впрочем, последнее время подсумки чаще пустовали. Хорошо, что у мертвого автоматчика нашелся запасной диск.

– Истребители, товарищ младший лейтенант, – доложил Старовольскому мужчина. – Рабочие морзавода. Призваны позавчера по партийной мобилизации.

– Кто командир?

– Сержант госбезопасности Козырев.

– Что делаете в районе? Знаете, что немцы вокруг?

– За немцев не слыхали. Неужто совсем прорвались? Как же так?

Младший лейтенант не ответил. Рабочий продолжил:

– Диверсантов вот вылавливаем. Только что взяли троих. Они наших ребят положили, а мы…

– Ведите к сержанту, посмотрим на ваших диверсантов, – устало прервал его Старовольский.

Прочих истребителей, еще человек десять, мы нашли в сотне метров дальше, возле какой-то постройки из дерева и кирпича, наполовину, как водится, разрушенной. Возглавлявший их сержант госбезопасности – молодой человек с розовыми щечками, крючковатым немножко носиком и в новой, не по сезону шевиотовой гимнастерке – бросил на нас недоверчивый взгляд, возможно заподозрив, что мы дезертиры. Но нас было много, мы были вооружены, и рядом с нами шагал командир. Сержант госбезопасности, очевидно, рассчитывал, что Старовольский подбежит доложиться, но Старовольский неторопливо подошел вместе со всеми и ограничился отданием чести. Козырев, со своими двумя кубарями в петлицах, и этого делать не стал. Лишь развязно и высокомерно буркнул:

– Привет, младшой… Куда направляемся?

Так и сказал: «младшой». То ли сержант, то ли лейтенант. Старовольский в долгу не остался:

– Прорвались из окружения, ищем своих. Вроде нашли. Так ведь, сержант?

Козырев насупился. Розовые щечки сделались красными. Опустив слово «госбезопасности», Старовольский существенно понизил его в звании. Крючковатый носик недовольно сморщился. Иной реакции, однако, не последовало. Хотя Старовольский ждал. Злой он стал последнее время, нервный. Особенно после истории с Земскисом.

«Знойное дыхание тыла», – шепнул мне на ухо Шевченко. Мухин, тоже шепотом, прокомментировал по-своему: «Ребята меряются пиписьками. У нашего, похоже, длиньше». Я, в свою очередь, подумал, насколько поразительное существо человек. Недавно почти что мертвый, он вдруг обнаруживает способность шутить.

Мухин оказался прав. Сержант госбезопасности проглотил пилюлю и вместо дальнейших расспросов сам объяснил лейтенанту, что он делает тут со своими людьми. Оказалось, что ночью в штаб истребительного отряда поступило донесение о высадке на мысе Толстом, в районе Константиновского равелина группы немецких диверсантов. На поимку было брошено несколько отрядов. Как обстояли дела у других, сержант госбезопасности не знал, а вот его люди наткнулись на троих, успевших просочиться глубоко в расположение наших войск. Завязался бой, появились потери. Но диверсантов повязали. Двое из них, правда, были ранены. Еще раньше, в другом месте, возможно во время высадки.

– И что интересно, младшой, – снова выдвинул свою «пипиську» сержант, – все трое наши.

– Какие еще «наши»? – не понял Старовольский. Мы подтянулись поближе к сержанту. Шевченко положил ладонь на ствол своего «ППШ». Мухин засунул руки в карманы. По Левкиному лбу, проделав тропку в копоти и грязи, сбежал на брови потный ручеек.

– Непонятно, что ли? – удивился Козырев. – Не немцы, говорю, а наши. Советские граждане то есть. Бывшие.

– Понятно, – зловеще сказал Шевченко.

Младший лейтенант проговорил:

– Показывай.

Мы подошли к стене. Под ней, на чудом не выгоревшей траве, сидело трое человек, со связанными за спиной руками. У одного, бледного и белобрысого, глаза были закрыты. Другой, похожий на зверя, но тоже бледный, видимо из-за потери крови, свирепо поглядывал из-под густых бровей. Третий, крепкий плечистый парень, с широким, как пишут – открытым, лицом, пялился не отрываясь. Будто чего-то ожидая и будто чего-то желая сказать.

– Вот эти двое, раненые что, те явно из-за Збруча, – пояснил сержант Старовольскому. – Смахивают на оуновцев. Сами бы не сдались. Если бы не раны.

Младший лейтенант кивнул.

– А этот, падла, наш, «восточник», но тоже националист, я слышал, как они переговаривались, – добавил сержант. И громко выкрикнул: – Вста-ать!

Белобрысый очнулся и вскинул голову. Ненамного старше меня, он попытался подняться, но, сдерживая стон, снова осел на землю. Лишь выпрямил спину и устремил на нас взгляд. Я бы сказал, горделивый. Зверообразный, напрягшись всем телом и елозя спиной по стене, медленно разогнулся. По лицу пробежала улыбка. Третий вскочил моментально. Без помощи рук, резко спружинив ногами.

– Ну, – сказал Старовольский, подойдя к ним вплотную, – представляйтесь. Молчите? По-русски не понимаете? Так я и мовою можу.

Голос лейтенанта хорошего не предвещал. Да и с чего бы? Я сам ощутил приступ бешеной ненависти. Который уже день, сколько ребят, а эти, свои… Суки фашистские. Шевченко и Зильбер встали рядом. За ними подошли Молдован и Ляшенко.

Белобрысый провел языком по пересохшим губам и неожиданно запел противным тонким голоском, едва перекрывая близкий грохот:

– А мы тую червону калыну пидиймэмо… А мы нашу славну Украину…

– Заткнись, – посоветовал ему Шевченко. – Засунь свою калыну в сраку и отвечай на поставленный вопрос.

Строго говоря, никакого конкретного вопроса Старовольский предателям не задал. Но ответ услышать и в самом деле хотелось. Очень хотелось услышать ответ.

Белобрысый посмотрел на нас тяжелым взглядом. Ему было больно, грязная повязка на ноге побурела от засохшей крови. Зверообразного слегка трясло, но и он крепился, стараясь держаться прямо, шумно выдыхая и снова глотая черным ртом горячий севастопольский воздух. «Восточник» водил глазами – по Старовольскому, сержанту госбезопасности, по нас и по рабочим морзавода. Нижняя челюсть его отвисла, сделав лицо непроходимо глупым. Казалось тем не менее, что он о чем-то думает.

– Тебе эти суки нужны? – осведомился Старовольский у сержанта Козырева.

Я поежился. Когда культурный лейтенант употреблял вдруг грубые слова, мне становилось не по себе. Не к добру это было. Для «связки слов» и бессмысленной брани он их не применял, используя исключительно к месту и в сугубо буквальном значении.

– На хер? – зевнул Козырев. Широко, во весь рот, чтобы заметили и оценили диверсанты. – Тут такого говна…

Поняв, что приходит конец, молодой и белобрысый пронзительным дискантом закричал:

– Слава гэроям, слава Украини… Хай живэ соборна вид Сяну по Кавказ…

Похожий на зверя дико взвыл, бешено вращая головой:

– Давай, стриляй. Алэ вже завтра нимци будуть у вашому сраному Сэвастополи. А потим у Москви ваший смэрдячий, у Лэнингради, на Волзи ваший поганий, на Кавкази. Ось ваши мэртвякы валяються, усюды, тыщамы. За всэ заплатытэ, кацапы, жидюгы, комунякы. Голодом морылы, у Сыбиру гноилы…

Он бы продолжал еще долго, но тут не выдержал Мишка.

– Заткни-и-ись! – закричал он так, словно бы диверсант сказал какую-то гадость лично про него, старшего краснофлотца Шевченко. – Ты, сучье вымя, чужим горем не прикрывайся, тебя тут не было, когда мы с мамкой лебеду ели! Сало жрал в своей Восточной Малопольше. А теперь к нам приперся, вызволытель… Звали тебя сюда? В горах не сиделось, курва нерусская?

– Слава гэроям, слава Украини, – бормотал своё молодой и бледный.

Дед Дмитро Ляшенко чуть не заплакал. Подскочив к звероватому и размахивая кулаками, проорал ему прямо в лицо:

– То мои, нэ твои диткы помэрлы, то нас, нэ вас у Сыбир гналы! Мовчи, падло, бо вдарю… Нэрусь…

– Слава гэроям… Гэроям слава…

Кто-то из рабочих, слушая Мишку и деда, кивал. Сержант госбезопасности косился, но помалкивал. Старовольский в неистовстве дергал пальцами и никак не мог расстегнуть кобуру – а за спиной висел немецкий автомат. Тут третий диверсант, что оставался цел, по-своему как-то истолковав разговор, бросился на колени и заголосил почти по-бабьи:

– Хлопчики, так я же наш! Моя фамилия… – фамилии я не расслышал, потому что прогремел ужасной силы взрыв и поверху, ломая ветки, прошла тугая жаркая волна. – Сумской области… Харьковской губернии… Русский, комсомолец, православный… Пограничник я… Не по своей воле-е-е…

– Ссуко продажна! – закричал ему тот, что был похож на зверя. – Ты ж прысягу складав… Дви навить… На вирнисть вождэви Адольфови Гитлэру та на вирнисть дэржави наший…

– Слава гэроям, слава Украини…

Сумчанин пополз по траве, уткнулся харей в сапог Левки Зильбера. Поднявши голову, кричал и выл: «Не убивайте… Искуплю… Я наш, я наш…» Старшина в ярости отбросил его пинком. Диверсант откинулся назад, разбитое лицо побагровело от крови. Мне стало страшно. Люди были еще живые, а понятно уже, что мертвые. Старовольский совладал с кобурой. Но вырвав «ТТ», сразу же его опустил, словно бы вспомнив о чем-то, очнувшись. Однако было поздно.

Первым выстрелил дед Дмитро Ляшенко. Пуля вонзилась в деревянную стену рядом с головой звероватого. Вдогонку раздался голос сержанта госбезопасности Козырева:

– По фашистским тварям, по врагам, по предателям…

– За что, хлопчики? За что? – отползая к стене, заскулил «восточник».

– За всё, жовто-блакитные суки! – бешено выкрикнул Старовольский. И в этом «за всё» я услышал – за дивизию, за пропавшую без вести Маринку и за что-то еще, страшное, непонятное, невыносимое. Быть может, то самое, на что намекал когда-то старший политрук, выспрашивая лейтенанта о девятнадцатом годе. Причин так думать я не имел, но именно это и вспомнилось. Ведь так же яростно и исступленно младший лейтенант расправился когда-то, в другой какой-то жизни, с нашим идиотом-комиссаром. Как будто мстил ему за что-то и кого-то.

– Огонь! – скомандовал Козырев, выбросив руку с наганом вперед.

– Получай, петлюровские твари! – взвизгнул Шевченко и резко поднял «ППШ».

Рабочие вскинули винтовки. Меня замутило, когда я увидел, как от дергающихся людей полетели в стороны красные клочья. Даром что ко многому привык и имел свой собственный счет – хотя бы сегодняшнего германского унтера. А Старовольский, тот стоял, весь помертвевший, и смотрел – безумными и черными глазами.

Потом, когда мы шли на звуки боя в районе Инженерной пристани, Зильбер недовольно отчитывал Шевченко:

– Ты шо, решил, войне конец? Патрончиков шибко много? На черта ты в эту падлу сумскую полдиска залепил?

Шевченко не отвечал, свирепо кусая губы. А Мухин мне шепнул о Старовольском:

– Вот она – вшивая интеллигенция со всем еёным гнилым нутром. Из-за немчуры разорялся, а как своих, так «за всё».

Я возмутился.

– Какие же они свои? Предатели. Фашисты.

– Ну да, – согласился Мухин. И ухмыльнулся. Криво и устало.

* * *

Прошел еще один день. Мы защищались на берегу, прижатые к самой кромке. Из-за развалин каменных домов вели огонь немецкие танки и пушки. «Вот теперь-то точно конец», – раз двадцать за день повторил нам Мухин. Собственно, он говорил не «конец», но смысл заключался в этом.

Раненые, кто мог передвигаться, отползали к воде. Там за наваленными ящиками и мешками с песком трудились последние санитары. Когда туда попадали снаряды, к небу взлетало белое – перебинтованные тела или куски того, что было телом. Бухта бурлила, кипела, вздымалась фонтанами – бой громыхал повсюду. За бухтой я впервые увидел город. И даже на расстоянии, сквозь черные тучи дыма, понял – города больше нет, остались одни руины.

К вечеру стало понятно, что тут нам не продержаться. Еще немного, и немцы ворвутся на пристань, под прикрытием расчищавших им путь орудий и минометов. Стало известно, что на ночь запланирован отход на южный берег. Должны были прийти мотоботы и катера. У нас появлялся шанс. Но не у красноармейца Ляшенко. Пуля в висок, и нашего деда не стало. Он лежал между мною и Мишкой, спокойный и неподвижный. Мишка кричал и лупил короткими очередями, я выбирал подходящую цель – из тех, что выныривали среди развалин, подбираясь всё ближе и ближе. Ляшенко, приоткрыв немного рот, прозрачными глазами смотрел в багровевшее небо, заляпанное дымом и мутное от пыли.

Ранило Молдована и Зильбера. Федора легко, поцарапало руку и голову – а Левку серьезно. «Множественное осколочное», – прокомментировал фельдшер, когда мы с Мишкой, где пригибаясь, где ползком, оттащили старшину на медпункт – площадку, заваленную десятками стонущих и кричащих людей, среди которых метались несколько санитаров. По тону фельдшера нельзя было понять, насколько опасно положение старшины. Но было предчувствие – увидим его мы нескоро, если увидим его вообще. Думать времени не было, нужно было бежать назад – отстреливаться от немцев.

Висевшие над головой самолеты не позволяли начать эвакуацию до темноты. Наседавшая пехота стремилась с нами до наступления темноты покончить. Но пехоту остановили в считаных метрах от нас, заставили залечь, отползти, попрятаться в серых руинах. И темнота пришла. Немцы пытались ее рассеять осветительными зарядами, медленно спускавшимися с высоты на маленьких парашютах. Но даже остатки мрака значили очень много. Не будет самолетов, а это уже кое-что.

Нам повезло опять. Как только появились мотоботы, мы получили приказ переправляться. В заслоне оставались бойцы из местного стрелкового полка, главной силы, оборонявшей пристань. «Странное название», – успел подумать я, едва переставляя ноги и из последних сил стараясь не упасть. В спину толкали: «Шибче, шибче». Я почти ничего не видел, зажатый среди пробиравшихся к разрушенному причалу людей. Над головой противно свистело металлом. Стоны мешались с матом. Кто-то испуганно вскрикивал от боли. Взмывавшие во тьму немецкие ракеты неожиданно и резко высвечивали детали – остатки портовых сооружений, скелеты сгоревших грузовиков, головы в пилотках, в касках, ружейные стволы.

Толпа казалась мне огромной, меня словно бы тащило волной, я был не в силах изменить, ускорить или замедлить свое движение. Несколько раз в толпу со свистом врезались мины, но она моментально смыкалась и продолжала идти вперед. Наконец перед глазами черной нефтью сверкнула вода. В ней расплывчато и дергаясь отражалась небесная иллюминация. Сквозь трескотню винтовочных и автоматных выстрелов слышался звук работающей машины. «Дошли», – прохрипел Старовольский. И добавил: «Готовиться к погрузке. Держаться вместе. Мухин, чтоб тебя…» – «Чё Мухин? Чуть чё, сразу Мухин».

Мотоботы показались мне маленькими. Их спешно нагружали ранеными, перетаскивая с пристани и передавая с рук на руки тех, кто был не в состоянии ходить. Еще раньше ушло три шлюпки. Потом подошел еще один мотобот, подвалив как раз туда, где оказались мы, под высокую площадку, предназначавшуюся для более солидных судов. Бросили концы, проорали: «Грузись!» Мне показалось, что это невозможно – такую толпу на такое суденышко. И попасть на него было не так-то просто. Низенькое, оно подпрыгивало на поднятых взрывами волнах, то ударялось о сваи причала, то уходило прочь, обнажая широкую полоску воды. Смущен был даже Мишка. «Напоследок только ноги поломать осталось». Но сзади напирали: «Шо стоим, кого рожаем?» Красным пунктиром прошла пулеметная строчка, ударила в бетонный блок, выбила длинные искры. Ойкнул боец, получив рикошетом.

«Пошли, пехота! Шевелись!» – кричали с мотобота. Скакнули Шевченко и Мухин, за ним сиганул, перекрестившись, Молдован. Я оказался на самом краю. Мокрое дерево скользило под ногами. На чернильной воде кровью плясали блики. «Чё стоишь, не ссы, Маруся». Я приготовился было к прыжку, но с тылу надавили и прыгать пришлось кое-как. Едва коснувшись борта, я понял, что падаю, и шумно опустился под воду. Теплую, даже горячую. Вынырнув, увидел над собой огненный шар на парашюте и черную массу, закрывшую полнеба. Яростно треснул по ней кулаком, в ответ прозвучал металлический гул. «Я тут!» Меня нащупали чьи-то руки, вытянули наверх, и я перевалился через борт. Впервые в жизни искупавшись в море. С отвращением сплюнул воду, которой успел наглотаться. Она показалась не столько соленой, сколько масляной и мерзкой на вкус. Воняла соляркой, бензином – и еще чем-то гадким, о чем было лучше не думать.

Потом я в рост стоял в толпе перевозимых на южный берег. Сколько нас было, не знаю, но суденышко, пусть и осев, держалось. Отвалили благополучно. Мотор работал ровно. Пристань, освещенная разрывами и ракетами, медленно отодвигалась вдаль. Мотобот тяжелым ходом выруливал на середину бухты, обходя железные бочки, качавшиеся на переливавшейся разноцветным фейерверком воде. В голове колотилось: «Километр, не больше, всего лишь километр… Несколько минут, и мы на месте». Южный берег пестрел пожарами. «На Херсонесском маяке, даже там горит», – прошептали рядом. На северном берегу продолжался бой, особенно интенсивный слева. «Северное укрепление добивают, – проговорил тот же голос. – И Михайловский с Константиновским держатся». «А мы уходим», – подумал я. Но стыда не ощутил. Какой уж тут стыд. На войне каждый делает свое дело. Согласно приказу – и в меру везения. Мы ведь тоже стояли, покуда могли. Нам просто чуть-чуть повезло. И нам, и тем, кто был на других мотоботах. Да и повезло ли еще? Пара пулеметных очередей… мы так хорошо тут стоим.

В белом свете повисшей над нами ракеты мелькнула одна из вышедших ранее шлюпок. Битком набитая людьми. Вытянув шею, я видел, как работают веслами краснофлотцы. Медленно, как бы устало, но мерно, слаженно, четко. Наш мотобот, подрагивая, начал ее обгонять, и как раз в этот момент рядом шумно взметнулись фонтаны воды. Три, еще три, еще… «Засекли, мать их так», – проорал какой-то матрос. Мухин толкнул меня в бок: «Вот теперь точно, суки, накроют». Москвич, похоже, не чувствовал страха. Я, как ни странно, тоже. «Елки-палки, я же плавать не умею», – прозвучало откуда-то слева. «Держись за воду, не утонешь», – посоветовали в ответ.

Снаряды ложились плотнее, окружая первый мотобот, плотно набитый ранеными. Он был виден как на ладони, немцы не забывали об освещении. Оба пылающих берега тоже обеспечивали постоянный, пусть и не очень яркий на середине бухты свет. Мотобот, тяжело дыша, упрямо вспарывал килем воду. Стоявших на нем было меньше, чем у нас, гораздо больше там было лежачих. Быть может, среди них находился и Левка. Мне очень хотелось, чтобы старшина там был и чтобы мы встретились на южном берегу.

Шедшую рядом с ним шлюпку вдруг подкинуло кверху кормой и вмиг разнесло на части. Мелькнули в воздухе тела. «Не повезло…» – среагировал мозг. Следующее попадание пришлось по мотоботу. Вспыхнуло, грохнуло – и там, где он только что был, багровой стеною взметнулась вода. Брызнули в стороны люди. Кто-то в ярости выкрикнул: «Га-ады!» Мы замедлили ход, развернулись, пытались выловить хоть кого-то. Вытянули пять или шесть человек. Еще нескольких подняли со шлюпок. Немцы продолжали обстрел, но больше ни в кого не попали.

Через десяток минут – времени я не чувствовал, но так должно было быть по расчетам – мы причалили в одной из балок, неподалеку от черного остова погибшего корабля. Я вывалился кулём прямо в воду, вторично искупавшись в море. «Как мешок с говном», – прокомментировал Мухин, прыгая вслед за мной.

Хотелось отлежаться, хоть немножко прийти в себя, но практически сразу мы получили лопаты и прочий шанцевый инструмент. Вгрызаясь в твердую как камень землю, принялись оборудовать новый рубеж. Старовольский пытался узнать о Зильбере, но ничего не вышло. Выживших раненых немедленно увезли, ни имен, ни частей никто не знал и знать не мог. Нас снова куда-то влили – вместе с несколькими бойцами истребительного отряда – теми самыми, из рабочих морзавода, про которых я за день успел позабыть. В кровавом зареве на Северной всю ночь потрескивали выстрелы. Взад и вперед мотались катера, мотоботы и шлюпки.

Thalassokratia

Ефрейтор Генрих Дидье

19-20 июня 1942 года, тринадцатые – четырнадцатые сутки второго штурма крепости Севастополь

Цольнера и Гольденцвайга срезало одной и той же очередью. Я этого не видел, мне рассказали потом. Гольденцвайг моментально умер, ему повезло и тут. Прошитый пулями Курт тоже был должен немедленно умереть – однако не умирал. Глаза открывались и закрывались, руки дергались, дыхание, хоть и прерывистое, отчетливо различалось.

Я не видел, как они упали, потому что сразу же после свистка вырвался на несколько метров вперед. Ощутил, как прошла над каской пулеметная строчка, но продолжал бежать, ничего не видя перед собой, как бык на тряпку тореадора. Меня спас Вегнер. Сбил с ног и проорал прямо в ухо: «Лежать, идиот!»

Я не сразу понял, что к чему, а когда понял, стал бешено давить на спуск. Почти не целясь, не было нужды. Рука лихорадочно передергивала затвор. Одна за другой вылетали гильзы. Три обоймы ушли за считаные секунды. Вылетевшие из лесопосадки русские валились один за другим, но те, кто не падал, не залегали, а неистово мчались вперед, посверкивая штыками. С бешеным криком «ура». Их пулеметные очереди взбивали землю буквально перед носом. Я почувствовал – вот и конец.

Заработали наши минометы. Среди бегущих русских с визгом взметнулись земля и камни. Наконец они залегли. Пользуясь возникшей паузой, мы поползли обратно в канаву. По всей линии громыхнули разрывы русских снарядов, со свистом пронеслись осколки. Один, горячий и зазубренный, воткнулся в землю между мной и Вегнером.

Там, в канаве, я и увидел Курта.

Дальше всё шло в обычном порядке. Прилетели «Юнкерсы». Взмыв в небо, бросались оттуда в пике, превращая русское расположение в море огня и дыма. К ним присоединились почти безработные теперь истребители. Идя на бреющем, они старательно обрабатывали пространство внизу из своих пулеметов. Ударили пушки, завыли пяти– и шестиствольные. Я слышал, как кто-то из прибывших к нам офицеров переругивается по рации, костеря невидимого собеседника за скверную разведку и недостаточно подготовленную атаку. Потом опять пошла пехота, на этот раз без нас. Наш батальон оставили в резерве. Четверо легкораненых, пошатываясь и поддерживая друг друга, покинули позицию. В сопровождение им выделили еще двух бойцов. Убитые лежали там, где их настигла смерть. Тяжелый в роте был один.

– Это надолго, – сказал мне Вегнер. – Надо вынести Цольнера к дороге и отвезти на медпункт. Кто пойдет? Вы, Дидье?

– Да, конечно.

– Возьмите еще кого-нибудь. Но только до дороги. Дальше сами. Если надо, довезете до места. Обойдемся как-нибудь без вас.

– Может, Браун со мной пойдет? Мы втроем…

– Знаю. Но пулеметчик нужен здесь.

– Слушаюсь.

Дорога была неподалеку. Занятый накануне поселок позволял к ней пройти почти безо всякого риска. Последние дни появились островки безопасности – если не участвовать непосредственно в атаке, можно было не опасаться снарядов, мин и русских самолетов. Я и незнакомый мне старший стрелок тащили Курта на плащ-палатке. Мне никогда не приходило в голову, до чего же мой друг тяжел. Хотя предположить было можно – выносить раненых приходилось неоднократно. «Передохнем?» – то и дело спрашивал Бруно – так звали моего помощника. «Передохнем», – отвечал ему я, понимая, что изменить ничего невозможно. Веки Курта изредка подрагивали, но глаз он больше не открывал.

Несмотря на небольшое расстояние, наш путь продолжался довольно долго. Приходилось лавировать между ведущими огонь штурмовыми орудиями, обходить занятых оборудованием огневых позиций артиллеристов. На нас покрикивали, задавали ненужные вопросы, требовали скорее убраться. Бой здесь окончился совсем недавно, его следы виднелись повсюду. На окраине поселка мы прошли мимо группы пленных, безучастно сидевших в пыли, мимо покореженных зениток с обгоревшей краской на стволах, мимо валявшихся рядом трупов. Пожилые парни из похоронной команды подбирали наших мертвецов; автоматчики в упор добивали не способных подняться русских.

На съезде с дороги яростно гудели не способные разъехаться грузовики. Близкий бой нервировал недавно прибывших регулировщиков. Стоявший рядом с ними лейтенант начал было на нас орать, однако увидев, чем мы заняты, посоветовал пройти чуть дальше по шоссе, чтобы не торчать на перекрестке. Там нам удастся быстро поймать санитарную машину – они приходили с севера, забирали раненых, разворачивались и уезжали обратно.

Наших легких мы не встретили, они, вероятно, успели уехать. Сопровождающих не было тоже. Пройдя метров двадцать, мы решили, что можно остановиться. Место было подходящее, возле сгоревшего русского грузовика. Он лежал на боку, колесами в сторону проезжей части и отбрасывал хорошую тень. Цольнер в сознание не приходил, и так, пожалуй, было лучше. Мы уложили его прямо под колесом, соорудив над ним из плащ-палатки что-то вроде тента. Бруно ушел не сразу – он не спешил возвращаться в роту, – но всё-таки ушел. Я сказал, что довезу Курта сам, на первой же машине, которая поедет в сторону медицинского пункта, и немедленно вернусь в подразделение. Правда, машины в нужную сторону пока что не предвиделось, и Бруно, похоже, не очень поверил в мое скорое возвращение.

Поправив над Цольнером плащ-палатку, я смахнул пот со лба и оперся спиной о дно грузовика. Ненадолго склонился над Куртом – он издал какой-то непонятный хрип и булькающий звук, – потом вернулся на прежнее место. Снял с плеча винтовку, поставил ее рядом. Снять бы еще и всё остальное… Пространство вокруг было затянуто пеленой из пыли и дыма. Обычный севастопольский пейзаж последних трех недель.

Нащупав в кармане сухарь, я положил его на язык, намереваясь растянуть удовольствие как можно дольше. Почти против воли скосил глаза на Курта.

Бинты на его груди безнадежно набрякли кровью. Глубоко запавшие глаза по-прежнему были закрыты, лицо и руки казались белыми, несмотря на густой загар. Почти без эмоций я вдруг осознал, что хочу его смерти и просто не могу ее дождаться. «Хорош товарищ», – подумал я. Равнодушно, без душевного потрясения. Ладно, успокоил я себя, быть может, я черств, но я для него что-то делаю, а это важнее, чем чувства. Вряд ли удастся его спасти, я прекрасно знаю, но с ним до конца буду именно я.

Подувший с запада ветер приятным холодком прошелся по лицу и разорвал висевшую передо мной пылевую гардину. Я увидел море, самое настоящее море. Оно лежало за шоссе – словно бы в чаше, синее, неподвижное, серебрившееся и переливавшееся на солнце. В каком-то жалком километре от меня. Мне подумалось, что прежде тут могли быть виноградники – полого спускавшийся к морю ландшафт подходил для них наилучшим образом. Теперь тут всё было вытоптано, перекопано, выжжено и разрушено. По чудом сохранившимся фрагментам шоссе медленно тянулись грузовики, не опасаясь русской артиллерии и самолетов – напрочь исчезнувших в последние дни.

Я испытал непонятное возбуждение. Странное и мало уместное, во всяком случае, в присутствии умирающего товарища. Но так или иначе, я испытал – и нисколько не устыдился. В голове завертелись вокабулы недоученного и давно мне не нужного языка. Из тех, что не забудутся и самыми тупыми. И которые непременно вспомнятся, стоит лишь бывшему гимназисту увидеть на горизонте безбрежную водную гладь. Даже совсем при других обстоятельствах.

Thalassa, древняя thalassa! Та самая, на которую в неописуемой радости взирали с понтийских круч воины, лохаги и стратеги Ксенофонта. Море спасения и избавления, отдохновения от трудов. Я стоял перед ним, прокопченный, истерзанный, прошедший через такое, по сравнению с чем атаки персидской конницы и наскоки таврийских племен представились бы сущей ерундой. По нынешним меркам, десять тысяч греков совершили анабасис практически без потерь. Но были счастливы, увидев это море. Теперь его увидел я, Хайнц Дидье, новоиспеченный немецкий ефрейтор.

Говорят, что море под Севастополем видно со всякого места, во всяком случае, с каждой высотки. Мне до сих пор увидеть моря не довелось. Видимо, мы мало ходили в полный рост, больше ползали и пригибались. Я поглядел на Курта. С обидой и жалостью из-за того, что он не может раскрыть глаза и увидеть того же, что я. Моря Геродота, Ксенофонта, Митридата Евпатора, Ясона.

Я присел, чтобы снять сапоги и дать немного отдохнуть своим ногам. Стянул носки, пошевелил онеменевшими пальцами. Полегчало лишь самую малость.

Солнце, двигаясь с востока на юг, продолжало изливать потоки слепящего света, и я бы охотно переместился под тент, но места под тентом не было. Да и вообще засиживаться не стоило. Преодолев смертельное нежелание опять надевать сапоги, я поднялся и вышел на трассу, надеясь поймать грузовик. Из тех, что шли на север, остановился третий. Он был занят как раз сбором раненых. Мне помогли погрузить в него Цольнера и попытались убедить, что самому мне ехать не нужно. Я настоял на своем. Уже в кузове, бросив взгляд на лежавшего в беспамятстве Курта, санитар, жилистый саксонец из двадцать четвертой, угрюмо заметил:

– Долго не протянет.

– Посмотрим, – ответил я.

В кузове набралось полтора десятка человек. Я, двое санитаров, еще один сопровождающий вроде меня и двенадцать тяжелораненых, с бело-желто-красными повязками на самых различных местах. Заметив, что я их рассматриваю, санитар охотно взялся объяснить мне, кто есть кто.

– Вон тот челюстник. Снесло подчистую. Но жить он будет. Хотя не знаю как. Гадкое дело, эти челюстные. Тех двоих – на ампутацию, у первого обе ноги расплющены, у другого от руки одни лохмотья. Который с ногами, вряд ли выберется. Вон тот..

– Мартин Петцольд, – подсказал сопровождающий стрелок. Насквозь пропыленный, в рабочей куртке, с изодранным локтем, с воспаленными глазами давно не спавшего и умирающего от усталости человека. Словом, такой же, как я.

– Осколок в легкое. Может, еще и выкарабкается. Этому, пожалуй, тоже ногу отнимут, хотя посмотрят еще.

– Скорее отымут, – бросил второй санитар.

– Жалко парня, – сказал я со вздохом, изображая участие.

– Всех жалко, – то ли согласился, то ли возразил мне первый.

– Теперь протезы хорошие делают, – поделился стрелок. – Я видел в киножурнале.

– Даже если и хорошие, на всех не напасешься, – отмахнулся от него санитар. – И вообще, протез есть протез. А того вон – затылок снесло, мозги белеют. Брр…

– Они нам за всё ответят, – угрюмо сказал стрелок.

– Кто? – не понял первый санитар.

– Красные.

– А-а.

– Ты из какого? – спросил я стрелка.

Он назвал свой полк и представился:

– Штефан Кройцман.

– А у того вон парня, – продолжал экскурсию первый санитар, – прострелена шея. Аккуратненько так, навылет.

– Оклемается, – рассудил его напарник. – Если заражения не будет. А если будет, так и ампутировать нечего.

Я уставился на дорогу, стараясь отвлечься от юмора висельников. Что им еще оставалось, чтоб не свихнуться в своем аду? И что оставалось мне, у которого был свой, ничуть не менее адский?

Раздался протяжный сон. Я оглянулся. Нет, не Курт. Штефан Кройцман нагнулся над своим товарищем и что-то ему говорил. Санитар предложил воды.

– Ему можно. Недавно набрали, еще холодная. Вы, ребята, тоже угощайтесь.

Я отвинтил от фляжки кружку-пробку и подставил ее под струю из канистры. Вода действительно была холодной. То, о чем мечталось последние двое суток. Я посмотрел на Курта. Серые губы на пепельном лице были судорожно сжаты.

На полевом медпункте кружили мухи, не в меньшем количестве, чем на поле, в местах, где скапливались трупы. В нос ударило смесью йода, скипидара, спирта, свежей крови, противоожоговых и противовоспалительных мазей. Сновали бойцы с носилками в руках, уже пустыми – к подъезжавшим машинам, с нагруженными – от машин. Некогда белые повязки на рукавах давно утратили прежний цвет, и кресты на них, когда-то красные, почти не выделялись. Распоряжавшийся на автостоянке фельдшер указал на одну из палаток, где делали операции. Дежуривший рядом с фельдшером санитар помог мне поднести к ней Курта. Неподалеку от палатки работали плотники – сколачивали гробы из свежевыструганных досок.

Нам приказали подождать. Ждать пришлось недолго. Вскоре полог откинулся, и вынесли тазик с отрезанной стопой. Вышедший следом хирург бросил на Курта взгляд, снял очки и недовольно поморщился. По костистому лицу скатились крупные капли пота. Фартук был заляпан багровыми и бурыми пятнами.

– Бесполезно, солдат.

– Хотя бы морфия, – попросил я его. – Если очнется.

– Если очнется, – распорядился хирург и отошел в сторону, на ходу вытягивая из кармана брюк сигареты и зажигалку.

Мне не хотелось заходить в палатку, откуда доносились крики, стоны и злобная ругань. Тем более что смысла не было. Мы поставили носилки неподалеку от входа, ассистент хирурга, вернувшись, выдал санитару шприц.

Санитар не спешил уходить. Достав по примеру врача из кармана пачку сигарет, он протянул мне три штуки.

– Закуривай.

Я затянулся.

– Откуда будешь? – спросил санитар. Он был старше меня лет на двадцать, возможно и больше.

Я ответил и тоже спросил:

– А ты?

– Брук-на-Муре.

– Где это?

– Штирия.

– Надо же. Ни одной австрийской части, а столько ваших тут встречаю. У нас в подразделении двое были из Австрии. Один тоже санитар.

– Да какой я санитар… Так, вроде чернорабочего. А откуда ваш?

– Из-под Кремса. Я в вашей географии не особенно.

– Нижняя Австрия. А почему «были»?

– Санитара вчера. На кладбище. Ничего не осталось. А другого раньше.

Мы затянулись. Пряный дым приятно щекотнул гортань и наполнил легкие полузабытым блаженством. Внезапно штириец дернул меня за рукав и показал глазами на Цольнера. Тот очнулся. Взгляд, направленный на меня, казался вполне осмысленным. Он издавал мычание, словно что-то хотел сказать. На лбу поблескивала испарина. Мелко подрагивала кисть вытянутой вдоль тела руки. Не зная, что делать, я расстегнул ему боковые карманы куртки (от нагрудных ничего не осталось). Извлек из правого какие-то бумаги. Письма в надорванных конвертах, четыре. Я поднес их Цольнеру прямо к глазам. Курт успокоился. Напряжение спало, веки закрылись вновь. Санитар шевельнул сложенными для крестного знамения пальцами.

Я заглянул в конверты. В двух обнаружились фотографии. Девушек, причем совершенно разных. Одна была блондинкой, другая – шатенкой или брюнеткой. Наш моралист, похоже, отличался разносторонним вкусом, и не только в области изящных искусств. Впрочем, блондинка выглядела не лучшим образом, несмотря на все старания прилежного фотографа. Несколько, я бы сказал, анемично. Впалые щеки, тщательно уложенные, но жидковатые локоны. Взгляд, который ей представлялся загадочным, а мне – растерянным и детским. У поглядевшего на снимок штирийца она интереса не вызвала, в отличие от брюнетки. Та была вне конкуренции. Неглупые, с искоркой глазки давали понять, что их обладательница знает толк в любви и верности. Сочные губки поблескивали влагой и, слегка приоткрывшись, обнажали красивые белые зубы. Крепкие щеки выглядели румяными даже на черно-белом снимке. Бюст прочитывался более чем ясно. Если ее раздеть…

При мысли о голой девчонке меня чуть не стошнило. Я испуганно перевел глаза на носилки с Куртом. Он был совершенно спокоен. Веки, минуту назад опущенные, снова приподнялись. Высохла испарина на лбу, сделались серьезнее и резче черты. Санитар, который как раз рассматривал темноволосую, словно бы смущенно прикрыл ладонью рот. К нам медленно подошел вернувшийся к палатке хирург.

– Вы еще здесь? – спросил он меня, засовывая сигареты обратно в карман. – Хоронить будут вечером, дожидаться не стоит. Данные оставьте в канцелярии. Вам покажут.

– Что? – не сразу понял я. Потом кивнул. Да, конечно, данные… В канцелярии.

Последний раз взглянув на Цольнера, я подумал, что, возможно, так даже лучше. Сунул найденные бумаги в сухарную сумку и встал. Хирург развернулся и скрылся в палатке. Поднявшийся вместе со мной штириец перекрестился опять. Теперь уже явно, четко зафиксировав каждую оконечность воображаемого креста.

– Он лютеранин? То есть я хотел сказать, евангелист?

– Католик.

– Да? Надо же. Наш, стало быть. Ты, значит, тоже католик?

– Нет, я как раз евангелист.

– М-м.

Против воли я внутренне усмехнулся. Цольнер оказался паписту из Штирии ближе, чем потомок гугенотов Дидье. Позабытые многими вещи для кого-то еще сохраняли значение.

– Машины до Бартеньевки будут?

Штириец кивнул, и мы медленно направились к автостоянке. Канцелярия располагалась там же.

* * *

Не знаю, кончится ли это когда-нибудь. Мы лежали в траве и дожидались, пока «Хейнкели» пробомбят участок, отведенный для сегодняшнего наступления. Вегнер курил сигарету за сигаретой, раньше я за ним такой привычки не наблюдал. Страшно не хотелось подниматься. Судьба Цольнера могла постигнуть каждого, будь он католик или евангелист. «Отмучился?» – спросил меня старший лейтенант, когда я вернулся в подразделение. То ли иного он не мог предположить, то ли все было написано у меня на лице. «Хороший был парень», – заметил Главачек. Оценил.

«Хейнкели» неспешно удалились, и мы поползли атаку. Скользили как тени по перепаханной земле, извивались ужом, обменивались знаками. Сильно поврежденный железобетонный бункер иногда огрызался огнем. Часа через два в роте выбыло двенадцать человек, трое навечно. Вегнер яростно ругался.

Мы все-таки сумели подобраться вплотную. Патроны у русских были на исходе, и они не могли удерживать на расстоянии сразу несколько атакующих групп. Потом мы долго ждали огнеметчиков, а когда огнеметчики прибыли, наблюдали за их опасной и нелегкой работой. Первая струя рассыпалась яркими брызгами вокруг одной из амбразур. Ответом было несколько коротких очередей. Мы сразу же открыли огонь из всего наличного оружия. Бетонная стенка утонула в сполохах длинных искр и выбиваемой пулями пыли. Отчетливо было видно, как пулеметные трассы рикошетом уходят в небо. Русские не отвечали. «Прекратить огонь!» – распорядился Вегнер. Сделалось тихо. Относительно, разумеется, поскольку продолжалась пальба на соседних участках. Огнеметчики возились со своими аппаратами, прикидывая, как бы вернее запустить струю прямо вовнутрь бункера. Я наблюдал за ними из воронки. Лежавший рядом Браун внезапно толкнул меня в бок.

– Слышишь? Что это там?

Среди сплошного гула артиллерии и отдаленных бомбовых разрывов тонким невнятным пунктиром прорывались непонятные звуки. Тягучие и протяжные, напоминавшие вой или стон. Они доносились из бункера. Браун был заметно озадачен.

– Молятся, что ли, а?

Скатившийся в воронку старший лейтенант внимательно прислушался. Обернувшись к нам, сказал:

– Поют.

Огнеметчики выпустили струю. Не очень удачно, внутрь амбразуры почти ничего не попало. Звуки из бункера сделались громче. Теперь я тоже различал, что это было пение. Из огнемета вырвалась еще одна струя. Пламя скатилось по стене, окрасив изборожденное воронками пространство бледно-бордовым цветом. Вслед за Вегнером, почти не таясь уже, к нам перебрался и Главачек.

– Что у вас тут?

– Концерт по заявкам, – ответил Браун, перемещаясь из положения «лежа» в положение «сидя».

Старший лейтенант поморщился. На его лице плясали огненные блики, челюсти словно сводило судорогой. И тут я узнал мелодию. Вегнер узнал ее сразу.

Эту музыку я часто слышал в детстве, хотя и не помнил немецких слов. А потом вдруг услышал в Париже, куда, приехав туристом, очутился с отцом на демонстрации французского Народного фронта. Само собой, совершенно случайно. Зрелище было запоминающимся. Солнечный май, тысячи людей, красные знамена, транспаранты, лозунги, совсем иной, чем дома, энтузиазм. Смешавшись с манифестантами, мы прошли вместе с ними до кладбища Пер-Лашез. Услышав, как мы говорим по-немецки, женщина в праздничном платье, сказала сопровождавшим ее подросткам: «Regardez, mes enfants! Ce cont antifascistes allemands!» – и вручила нам по гвоздике из букета, который в охапку несла на груди. Отец, я помню, жутко покраснел. Пять проведенных в Париже дней он после каждого визита в кафе тихо ругал «высокомерных лягушатников» и с удовлетворением отмечал признаки вырождения у представителей кельтической альпийской расы, не говоря уже о заполонивших Лютецию средиземноморцах с их очевидными семитическими чертами. Папаша не был нацистом, но его страшно раздражали официанты, не скрывавшие своего презрения к иностранцам и безошибочно определявшие в нем, то ли по акценту, то ли по чему другому, «боша» – который пытался утаить свою бошескую сущность манерами и знанием языка.

Мне было семнадцать лет, я еще не окончил гимназии. Постоянно повторявшийся французский припев прочно врезался мне в память. И сейчас мне казалось, что в треске лизавшего бетонные стены пламени я слышу именно эти слова.

C'est la lutte finale:

Groupons-nous, et demain,

L'Internationale

Sera le genre humain!

«Это наш последний бой, объединимся – и завтра весь человеческий род станет Интернационалом…» Так они звучали на языке моих далеких предков. Но здесь французскую песню пели по-русски.

– Это их гимн, – сказал, садясь на землю, Вегнер, – русский гимн… после русской революции.

– Фанатики, – уважительно заметил Главачек.

Заняв удобную позицию, огнеметчики пустили несколько новых струй. Те наконец попали точно в амбразуры. Пение прервалось. Прозвучали дикие вопли, сухо щелкнули револьверные выстрелы. Наружу вырвались языки пламени, повалил черный дым, в ноздри ударил запах горелого мяса.

– Готово, – подвел итоги Браун.

Никто не отозвался. Мы встали и осторожно направились к бункеру. Огнеметчики собирали имущество. Командиры взводов доложили Вегнеру о потерях. Рота еще существовала, но называть ее ротой не стоило. Взводом, пожалуй, тоже. Тем не менее местность вокруг наполнялась людьми. Из других подразделений, быть может – других частей. Они были заняты своими делами.

Для нас рабочий день был кончен. Бухта лежала рядом, поблескивая синевой между развалин и обезображенных снарядами кустов. В разных местах на водной поверхности возникали белоснежные столбы – чем-то напоминавшие дорические колонны, но в отличие от последних недолговечные. Еще одна thalassa, увиденная мною в последние два дня, на этот раз через бинокль, который я взял у Главачека. Взвод артиллеристов, слаженно и четко развернув противотанковые пушки, начал беглый обстрел акватории, по которой медленно перемещались редкие катера и шлюпки. Справа и слева по-прежнему шел бой.

Осмотрев окрестности бункера, Вегнер уселся на полевую сумку, достал фляжку и угостил коньяком меня, Главачека и еще одного взводного, старшего фельдфебеля Линца. Он смертельно устал и долго не мог заставить себя подняться.

– Где Браун? – спросил меня Главачек.

Я пожал плечами, ненадолго задумался и решил отправиться на поиски. Кое-где еще постреливали, и могло случиться что угодно. У входа в бункер возились саперы. Стоявший возле них незнакомый майор с неудовольствием поглядел на мою болтавшуюся без ремня и давно потерявшую первоначальный цвет куртку, грязные брюки навыпуск и сделал незаметный знак рукой, означавший, должно быть: «Убирайся к чертям, ублюдок». Я успел заметить пару офицеров, сопровождавших невысокого человечка в чужом мундире с орденскими планками на груди и в пенсне. Его головной убор являл собой нечто среднее между кепи и русским зимним шлемом, только без заостренного навершия. Группа неторопливо приближалась к бункеру, и майор подготовился к встрече, чтобы представить иностранному союзнику новый неприступный бастион, в жестоком бою захваченный доблестной германской армией.

Отто я отыскал шагах в пятидесяти оттуда, в неглубокой ложбине, где еще сохранялись остатки когда-то покрывавшего ее кустарника. Он стоял там, наведя свой пулемет на двух коротко стриженных людей, в изорванных и прожженных военных рубахах, с обреченностью смотревших на него узкими, как щёлки, глазами. Увидев меня, сказал:

– О, видал? Из бункера выбрались, суки… Удрать хотели, я их случайно заметил. Что уставились? Плясать, жидюги!

Он где-то успел надраться. Я попытался его образумить.

– Отто, разве это евреи? Это вообще какие-то монголы. Успокойся и пойдем, с ними без нас разберутся.

Браун обратил на меня помутившийся взор и твердо заявил:

– Они тут все жиды! Понял?

Снова повернувшись к пойманным им русским – или кем они там были? – он заорал:

– Что пялитесь, уроды? Ответите мне за Курта, за всех ответите!

Сцена становилась невыносимой. Я и сам был зол до невозможности, но марать руки о двух испуганных азиатов было последним делом.

– Отто…

Он не услышал.

– Плясать, кому я сказал! Танцевать, танцевать!

Они стояли и тупо смотрели на нас. Кажется, первый их страх прошел. Отто продолжал бесноваться. Он опять что-то кричал про своего друга Курта, требовал танцевать (он знал – это слово русские понимают). В конце концов появились Вегнер и Главачек, которые отправились искать меня, точно так же, как я недавно отправился отыскивать Брауна. Увидев, что происходит, Вегнер рассвирепел.

– Ефрейтор Браун, прекратите истерику!

Старший лейтенант не сумел просчитать последствий. Сообразив, что теряет добычу, Отто выпустил длинную очередь. Азиатов швырнуло на землю, словно мешки с песком. Нам осталось лишь взирать на розоватое облачко над неподвижными телами и бойкое пламя, заплясавшее на одежде.

Выбираясь из ложбины, Вегнер обернулся ко мне и бросил:

– Дайте ему выпить, и чтобы сегодня я этой рожи не видел.

Главачек убрался вслед за ротным. Постояв немного, я стукнул Отто по плечу – пошли. Наверху нас встретил лейтенант-сапер.

– Что случилось? Кто стрелял? – спросил он недовольно.

– Я, – ответил Отто. – Там, внизу, можете посмотреть. Ничего интересного. Ефрейтор Отто Браун. Здравия желаю.

Лейтенант ругнулся и поспешил обратно к бункеру.

* * *

Весь следующий день мы закреплялись на берегу Севастопольской бухты. Еще через день остатки батальона посетил командир дивизии. Наш сухонький генерал-майор, с оттопыренными ушами и вытянутым лицом, с которого почти никогда не сходила гримаса недовольства – на самом деле последствие тяжелого ранения и множества операций, перенесенных им впоследствии. Ему было под пятьдесят, как и командиру полка, который вышагивал рядом с ним и, в отличие от генерала, имел приставку «фон». Объявлялись награждения. Физиономия Берга сияла. Пьяный Браун прошептал мне в ухо:

– Если я не получу Железного креста…

Я локтем двинул его в бок.

Генерал-майор останавливался перед каждой ротой и всюду что-то произносил. Приняв рапорт от старшего лейтенанта, он обратился и к нам.

– Мои боевые друзья! Совершенное вами в течение этих кровавых дней покрыло каждого неувядаемой славой.

Он стоял напротив меня, с грудью, увешанной орденами, полученными за ту и за эту войну, с сиявшим на солнце значком за ранение, с тяжелой упрямой челюстью и могучим горбатым носом. Говорил о значении Севастополя, о том, что он скоро падет, но новые жертвы во имя Европы, увы, неизбежны. О том, что получено сообщение о капитуляции Тобрука, неприступной британской крепости в Ливии, взятой Роммелем и итальянцами практически с ходу. «Тобрук оказался, прямо скажем, не Севастополем, а южноафриканская дивизия – не русской морской бригадой», – усмехался наш генерал. Он был горд, что его ребятам приходится раскусывать совсем другого качества орех. Кое-кто в строю с готовностью заулыбался.

Последними словами генерал-майора были: «Родина не забудет ваш рыцарский подвиг!» Выкрикнув их, он торжественно удалился. За ним поспешили майор и полковник.

Среди представленных к Железному кресту были Вегнер, Главачек и Браун. Я, как и большинство других, получил нагрудный знак «За ближний бой». Не бог весть что, но смотрелся он довольно симпатично.

Лабораторное шоссе

Красноармеец Аверин

24-29 июня 1942 года, двести тридцать седьмой – двести сорок второй день обороны Севастополя

После переправы на южный берег мы надолго оказались вне зоны активных действий. Странное было чувство – совсем рядом, на той стороне, в Сухарной балке продолжался жестокий бой, кто-то умирал на Константиновском равелине, Чапаевская билась под Инкерманом, немцы и румыны наседали на Федюхины высоты. Мы же занимались инженерными работами, оборудуя позиции по склонам бухты для отражения возможного немецкого десанта. «Скорее невозможного», – говорил Шевченко. Действительно, представить, что немцы смогут преодолеть под нашим огнем такую преграду, было чрезвычайно трудно. «Для огня нужны боеприпасы», – осторожно замечал Старовольский. Но младший лейтенант тоже хотел бы верить.

«Вне зоны активных действий», – сказано, конечно, неточно. Вокруг стояли разрушенные, мертвые дома, торчали готовые каждую минуту обвалиться стены. Зияли воронки, высились груды битого кирпича. По ночам в безжизненных оконных проемах плясали огни полыхавших повсюду пожаров.

Корабельную ежедневно бомбили самолеты и обстреливали пушки с правого берега бухты. Приходилось прятаться и укрываться. Но это было совершенно другое, прятаться мы привыкли и потерь почти не несли. Прячась, можно было передохнуть, подумать о чем-то другом, не связанном напрямую с происходящим вокруг. Я часто думал о Маринке, украдкой посматривал на фотокарточку – но так и не решился отдать бумаги лейтенанту. О Маринке никто не вспоминал. Словно бы сговорились. И о других не особенно вспоминали. О печальном говорить не хотелось.

Смотрел на фотокарточку… После моего падения в воду книжка младшего сержанта Волошиной покоробилась, бурое пятно расплылось еще сильнее, черты лица почти пропали. Но всё равно я их видел. Иногда мне казалось даже, что я слышу Маринкин голос.

Потом, после оставления нашими Федюхиных высот и отхода на Сапунгорские, нас перевели ближе к сапунскому направлению, в район Лабораторного шоссе. Здесь бомбили сравнительно редко. Многие маленькие домики стояли почти неповрежденными. Жители, правда, встречались не часто. Да и военные перемещались больше ночью – во избежание потерь от носившихся на бреющем немецких истребителей. («Патрулируют», – говорил со злостью Старовольский.) В обратном направлении всё больше двигались раненые, когда пешком, когда на грузовиках. Грузовиками доставлялись и последние скудные боеприпасы и пополнения. Рокот моторов во тьме, словно по расписанию, сменял дневную канонаду и гул висевших в воздухе фашистских самолетов.

Стараясь оставаться незаметными, мы снова что-то копали и строили. Гром с Сапуна (так тут коротко называли высоты) с каждым днем доносился всё резче. Грохотало под Инкерманом. «Куда нас потом?» – спрашивал обеспокоенно Мухин. «Один хрен в пекло», – отвечал Молдован. «Меньше думай, больше делай», – бурчал Шевченко, и мы врубались кирками в каменистую почву.

Неожиданно мы получили весточку от Сергеева. Он лежал на какой-то Максимовой даче, в медсанбате бригады морской пехоты. Точнее уже не лежал, а бродил – по подвалу, где от бомбежек прятали раненых. Собирался идти на выписку, если получится – к нам. На днях участвовал в тушении пожара, начавшегося после попадания бомбы в склад с горючей химией. Как нас нашел – непонятно. Мы были теперь неясно чем и неясно при ком, команда из десятка землекопов под начальством Старовольского, в ожидании дальнейших распоряжений. Наиболее вероятным было, что нас перебросят на сапунские высоты – или обратно на берег бухты, если случится немецкий десант. Мы с удивлением узнали однажды, что где-то ближе к Инкерману занял позиции сборный отряд, носивший номер одного из полков растаявшей нашей дивизии. Старовольский просился туда, но получил приказ оставаться на месте.

На Лабораторном мы разместились в опустевшей хатке, приткнувшейся к подножию поросшего кустарником крутого склона. (Шоссе представляло собой лощину между холмами.) Она стала нашим самым уютным пристанищем за долгие последние недели. От хозяев остались фотографии на стенах да посуда на маленькой кухне. Мы этой кухней не пользовались, варили кашу во дворе, под высоким пирамидальным тополем, местами сохранившим листву. Если бы не работы весь день, не караулы ночью и не вечный грохот вокруг, можно бы было подумать, что мы отдыхаем на даче. Иногда к нам забредали местные коты, которых тут водилось огромное количество. Возможно, они стекались сюда из районов, подвергавшихся более сильным бомбежкам. Мы их не гнали, наоборот, радовались, в особенности когда увидели первый раз. Шевченко вознегодовал, когда Мухин предложил словить пару таких «кошаков» и хоть разок похавать «живого», как он выразился, мяса. «Тебе дай волю, ты б и людей харчил». Мухин махнул рукой и шепнул мне, что Шевченко безнадежно отсталая и реакционная личность.

Каждый раз под вечер мы обсуждали последние новости. Например, жуткие взрывы, гремевшие полдня по ту сторону бухты. «Склады в Сухарной рванули, не иначе», – рассудил в тот раз Шевченко, лучше прочих ориентировавшийся в севастопольской топографии. Северная сторона была утрачена окончательно. Другой новостью стала бомбежка немцами панорамы. Я ошибался, думая, что знаменитую картину эвакуировали. Она была на месте и очень сильно пострадала при пожаре.

Самым тяжелым для Мишки стало известие о гибели эсминца «Безупречный». Ее принес прорвавшийся в город лидер эсминцев «Ташкент». «Безупречный» был атакован «Юнкерсами» и, получив несколько бомб, переломился пополам. На нем находилось несколько сотен человек – команда и стрелковое пополнение. Когда «Ташкент» подошел к месту гибели эсминца, там носились самолеты, расстреливавшие людей, еще державшихся на поверхности. Под угрозой гибели от бомб «Ташкент» был вынужден уйти. Всё, что ему удалось, – сбросить на воду спасательные круги и пояса. «Друг у меня там был, – сказал нам Мишка, – Жоркой звали, Сушко».

Однажды заговорили об эвакуации. «Козе понятно, – настаивал Мухин, – обороне конец. И нам разом с нею». – «Какая тебе эвакуация? – спрашивал его со злостью Михаил. – Директивы не слышал? Черным написано по белому – переправы на Кавказ не будет, точка. И вообще, если ты еще не понял, тут – Севастополь». Мухин фыркал, лейтенант молчал.

Однажды под вечер появился какой-то политрук и выдал нам армейскую газету, можно сказать, почти что свежую. В ней имелась сводка Совинформбюро. «Вот, ребята, вам последние известия. Что делается в мире и на фронтах». Младший лейтенант сказал «спасибо», и, когда стемнело, мы, запалив коптилку, приступили к читке. Чтецом, как водится, был я.

О нас там сообщалось кратко: «На Севастопольском участке фронта продолжались упорные бои». С этим спорить не приходилось. Противник наступал и на Харьковском направлении. На прочих участках изменений не было. Артиллеристы метким огнем уничтожали пехоту, пушки и блиндажи противника, зенитчики сбивали самолеты, партизаны истребляли немецкие гарнизоны. Гитлеровские людоеды убивали стариков и детей, а взятые в плен рядовой и ефрейтор рассказывали о разложении германской армии и о том, как берлинским полицейским приходится смывать по утрам надписи «Долой преступную войну» и «Долой Гитлера».

В югославском городе Нови-Сад немецко-фашистские оккупанты расстреляли несколько тысяч жителей, в том числе много женщин и детей. «А кто живет в этом Новом Саду?» – спросил меня Мухин. Я не знал. «Сербы, – пояснил Старовольский. – Но не только. Там и немцы есть, и венгры, и русские даже, если не ошибаюсь. Евреи, конечно, цыгане». – «Румыны», – подсказал, сунув голову в дверь, стоявший на посту Молдован. «А кого расстреляли-то?» – не унимался Мухин. Старовольский не знал, заметил только, что это, кажется, венгерская зона оккупации; мадьяры считают Нови-Сад своей территорией, и немцы им там потакают. А венгерские националисты крепко недолюбливают сербов – за то, что те будто бы отторгли от Венгрии земли, куда их когда-то пустили немецкие Габсбурги. «Короче, последний хрен сломаешь, – резюмировал Мухин и, помолчав, добавил: – Но жи… евреев то есть, они там точно не поберегли». Старовольский кивнул. Мне вспомнились Левка и Пинский.

По причине годовщины вероломного нападения гитлеровцев сводка сопровождалась текстом о политических и военных итогах отечественной войны. В целом они выглядели довольно утешительными. Во-первых, радовало, что «вероломная гитлеровская политика, рассчитанная на то, чтобы бить свободолюбивые народы поодиночке, провалилась окончательно и бесповоротно». Теперь против фашистской Германии выступала коалиция стран с такими людскими, производственными, сырьевыми и продовольственными ресурсами, которые делали ее непобедимой. Гитлеровские заправилы просчитались в своих планах разложить советский тыл и деморализовать нашу армию, наоборот – временные неудачи Красной Армии, а также вся последующая борьба еще более укрепили союз рабочих, крестьян, интеллигенции и дружбу народов СССР.

Когда я прочел это место, Мухин хмыкнул и даже Старовольский вздохнул. «А что, неправда? Нет дружбы народов?» – спросил их Меликян. Лейтенант его успокоил: «Правда, Вардан. Ты и Молдован являете собою наглядный пример».

Ни у одного из народов СССР, говорилось далее, оккупанты не нашли и не могли найти поддержки. Все народы Советского Союза остались верными своей Родине. «А правда, что все крымские татары прошлой осенью дезертировали?» – спросил Старовольского Мухин. «Меня тут не было, не знаю», – ответил младший лейтенант. «Не все», – сказал Шевченко не самым уверенным голосом, а потом, припомнив, чуть решительнее добавил: «Зимой оборону держали, так в соседнем подразделении татарин был крымский. Героический мужик. Так что нет, не все».

Еще гитлеровские авантюристы надеялись на распад колхозного строя и выступление крестьян против рабочего класса. Но они просчитались и тут.

Плачевными были для немцев и военные итоги года войны. Они не покончили с РККА за полтора-два месяца, война оказалась длительной. И это несмотря на внезапность нападения, полную готовность вермахта к войне, численное превосходство и известный опыт современного ведения войны с использованием больших масс танков, авиации, автоматического оружия, полученный в войнах с Польшей, Бельгией, Францией, Грецией, Югославией. Красная Армия, отступая, наносила жестокие удары и изматывала врага, командиры и рядовые бойцы закалялись, приобретали опыт, изучали вражескую тактику, вырабатывали приёмы борьбы с его техникой.

Старовольский вздохнул опять, достал из кисета махорки (папирос мы давно не видели) и стал мастерить самокрутку. Последнее время он курил довольно редко, и я заметил, что желание подымить у него возникает, когда имеется причина для тоски.

– А что, разве не так? – отреагировал Мишка на лейтенантский вздох. – Действительно учились и действительно наносили. Два штурма отбили.

– Так, Михаил, так, – согласился Старовольский. – Но как-то всё равно…

– Вот и я говорю, – оживился немедленно Мухин, – дело-то к эвакуации идет.

– Ша, – зевнул Шевченко.

Бои под Москвой стали переломными в войне. Мы обескровили врага, нанесли ему огромные потери, а потом и сами перешли в контрнаступление. Как в кем-то недавно придуманной песне: «Кончился бой за столицу, бросились немцы бежать». А потом наша захватившая инициативу армия навязала гитлеровцам зимние изнурительные бои, заставила немцев преждевременно израсходовать резервы из глубокого тыла и нанесла их войскам удары, которые подготовили почву для разгрома гитлеровской армии в сорок втором году.

В этом месте крякнул и Мишка. Но ничего не сказал. Я тоже не думал, что после Керчи и Харькова кто-то еще напомнит о разгроме немецких войск в течение сорок второго. Но, оказывается, помнили. Неужели наверху и в самом деле в это верят? Или это лишь для ободрения тыла сказано, чтобы руки у людей не опускались, чтобы паникеры не заверещали: смотрите, дескать, граждане, грозились вожди по весне немца разгромить в сорок втором, а теперь, гляди-ка, примолкли – а какой отсюда, граждане, вывод напрашивается?

Далее сообщалось, что теперь гитлеровским заправилам пришлось взять под метелку все остатки людей, способных держать в руках оружие, в том числе ограниченно годных, имеющих крупные физические недостатки. На фронте такой протяженности, каким является советско-германский, они оказались в состоянии сосредоточить на отдельных участках значительные силы войск, танков и авиации и добиться известных успехов. Так получилось у них под Керчью, такие успехи для немцев не исключены на отдельных участках фронта и в ближайшем будущем.

– Что? – недоверчиво переспросил Старовольский. – Прямо так и написано?

– Да, – подтвердил я. – Прямо так: «Такие успехи для немцев не исключены на отдельных участках фронта и в ближайшем будущем».

– Ну, ни хрена себе, – присвистнул Мухин.

Мишка нервно почесал затылок.

– Кажется, я знаю, какой это участок, – пробормотал он тихо. А я ощутил вдруг, как меня хоронят заживо. Слово «участок» стояло во множественном числе, между тем в сводке говорилось только о двух местах, где сейчас наступали фашисты. Следовательно немецкие успехи не исключались ни там, ни там. Мухин ожесточенно сплюнул и вызывающе на нас поглядел.

– Хотел бы я знать, какая сука это писала.

Никто не ответил, лишь дрогнуло пламя коптилки. Дураку было ясно, что это не написано, а продиктовано, и дураку было понятно – кем. Но я бы не стал называть такого человека сукой. В конце концов, ему в Кремле виднее, что и как. А советский человек должен быть готов не только к великим свершениям, но и к возможным неудачам.

– Читай-ка дальше, Алексей, – проговорил Старовольский.

Дальше говорилось, что эти новые успехи, подобно успехам на Керченском перешейке, судьбу войны не решают, потому что временны и преходящи. Немецкая армия теперь совсем другая, отборные войска в основной своей массе перебиты Красной Армией. Ее офицерский состав частично истреблен, а частью разложился в результате грабежей и насилий над гражданским населением. Немецкая армия теперь не в состоянии совершать наступательных операций в тех же масштабах, что и в прошлом году.

Данные о потерях были красноречивы. Убитыми, ранеными, пленными Германия утратила за год десять миллионов человек, тогда как мы четыре с половиной. Против наших двадцати двух тысяч потерянных орудий немцы потеряли тридцать с половиной тысяч, против наших пятнадцати тысяч танков – двадцать четыре тысячи, а против наших девяти тысяч самолетов – двадцать тысяч своих.

– Охренеть, – прокомментировал Мухин известие о самолетах. Он, видимо, вспомнил о том, как сегодня мы битый час скрывались от носившихся над шоссе «Мессершмиттов». И о том, что позабыли, какие с виду наши «ястребки». Но это, видимо, только на нашем участке. На других всё развивается по плану.

Из людских потерь немецкой армии три миллиона составляли убитые. На империалистической, припомнил я, за все четыре с лишним года все страны вместе потеряли миллионов десять. Теперь, конечно, масштабы иные, но все же цифра показалась мне слегка преувеличенной. А с другой стороны – я собственными глазами видел множество мертвых, и наших и немецких.

Из советских раненых, читал я дальше, в строй вернулось семьдесят процентов, потому что наша санитарная служба была на высоте, тогда как из немецких войск – лишь сорок процентов, потому что немецкая санитария была рассчитана на пресловутый «блицкриг» и вообще никуда не годилась. Полностью была посрамлена и немецкая пропаганда. Теперь уже немцы не верили в победу, ведь Гитлер обещал им конец войны в сорок первом и теперь предстал как низкопробный хвастун и обманщик. Тыл немецкой армии начал трещать по швам. Гитлеровская Германия стала смертельным врагом большей части населения земли. Среди порабощённых немецким империализмом народов нарастал дух возмущения и протеста против войны за чуждые для них интересы немецких банкиров и плутократов.

– Кто такие плутократы? – опять проявил любознательность Мухин.

– Плутос – греческий бог богатства, – объяснил ему всезнайка Старовольский, – следовательно «плутократия» – это власть, осуществляемая посредством богатства, денег.

– Буржуйская, значит? А чем плутократы отличаются от капиталистов?

– Да ничем, если вдуматься.

– А зачем тогда нам лишние слова?

– Чтобы не скучали, – отрезал Михаил.

Было грустно, говорить ни о чем не хотелось. Ночное небо отливало заревом пожаров. По шоссе проезжали грузовики, переговаривались проходившие мимо нашего дома люди. Вардан Меликян сменил на посту Молдована. Тот сразу завалился спать. Неожиданно из расположенного рядом дома донеслись негромкие звуки музыки. Мухин насторожился.

– Что у них там, радио, что ли?

Я прислушался и разобрал давно знакомые слова. Я часто их слышал от Славки Кротова, который обожал блатной фольклор. Да и сам, бывало, ему подпевал – потому что любил Утесова.

С одесского кичмана

Сбежали два уркана,

Сбежали два уркана

Тай на во-о-олю…

В вапняровской малине

Они остановились,

Они остановились отдохнуть.

Мишка улыбнулся, на время позабыв о горестях.

– Надо же, Утесов. Патефон у них там, похоже. Надо будет завтра наведаться, быть может, и нам дадут.

Мухин, дослушавши балладу об урканах, сказал как о чем-то давно наболевшем:

– Это я так понимаю, гражданин Утесов над блатным над нашим миром издеётся? Нельзя, что ли, по-человечески петь, без этих вот выкидонцев? Ведь ни хрена ж не разобрать нормальному человеку.

– Как сказано-то: «ми-иром»… – глумливо отозвался Старовольский. – Серьезный ты у нас парень, Мухин, пришелец из другого ми-ира.

Шевченко, хихикнув, уточнил:

– Из потустороннего.

Мухин обиделся, но обиду излил на джазиста.

– Попался бы мне этот фраерюга в хорошие времена…

– Слушай, Мухин, – рассмеялся в ответ лейтенант, – не знаю, у кого как, а у тебя лучшие времена – это сейчас.

Мухин оторопело фыркнул.

– Ну, вы скажете, товарищ младший лейтенант. Юморочек у вас еще тот.

* * *

На следующий день нас люто пробомбили. Работать было совершенно невозможно, мы сидели в своих свежевырытых щелях и молились, чтобы не разнесло к чертям собачьим ставший нам милым домик. Сильнее всего, однако, доставалось не нам, а районам, прилегавшим непосредственно к бухте. «Десант готовят, не иначе», – рассудил Михаил. Оставался лишь вопрос: когда это случится? Имелось и другое соображение – что это отвлекающий маневр, а удар противник нанесет не через бухту. «Есть и третий вариант, – сказал нам Старовольский. – Полезут с обеих сторон».

Еще утром я оторвал листок от висевшего на кухне календаря. Было воскресенье, 28 июня. Вечерние новости, полученные по «солдатскому телеграфу», оказались неутешительными. Чапаевцы и бригада морской пехоты генерала Горпищенко были вынуждены отойти под натиском фашистов, и теперь бои шли непосредственно в поселке и на станции Инкерман, прямо на речке Черной, впадавшей в Северную бухту.

Мы сидели как на иголках. Гадали, когда и куда нас пошлют. Распоряжений не поступало. Неясно было даже, кто теперь у нас начальство. Младший лейтенант попытался узнать, однако в ближайшем штабе ему ответили: «Приказано сидеть, так и сидите. Без вас тут забот полон рот». Однако, когда узнали, из какой мы части, обещали разобраться, а если что, то просто взять к себе. «Завтра вечером наведайтесь, посмотрим по обстановке». Расщедрившись, выдали нуждавшийся в починке ручной пулемет Дегтярева. «Сами займитесь, покуда есть время. В ремонтные мастерские сгоняйте, вот вам бумага, покажете там». К пулемету мы получили два цинка с патронами. «Живем, – сказал довольно кисло Мишка, – хотя патронов небогато, а машинка, прямо скажем, безнадежная».

Задолго до рассвета немцы начали обстрел и бомбежку нашего берега бухты. Отдельные снаряды разрывались поблизости, но основная масса ложилась на прибрежных позициях, где вовсю полыхало багровое зарево. Потом ответила наша артиллерия. Учитывая, как мало оставалось у наших снарядов, легко было догадаться, что это не контрбатарейная борьба, а огонь по очень важной цели и этой целью мог быть тот самый немецкий десант. Затем гром пушек сделался прерывистым, в промежутках стала пробиваться ружейно-пулеметная стрельба. Молдован перекрестился. Мы поспешно разобрали оружие. Лейтенант раздал последние оставшиеся обоймы. Я, завернув зачем-то на кухню, увидел календарь. По привычке оторвал листок. Двадцать девятое, понедельник.

Некоторое время спустя, уже на рассвете, немецкие орудия ударили на юго-востоке. Часа через полтора бой разгорелся и там – на Сапунской гряде, а возможно, и дальше к югу. Самое поганое заключалось в том, что звуки боя с южной стороны довольно быстро приближались, а это означало одно – немцы добились на Сапун-горе успеха. Неужели прорвали фронт?

По улице перебегали группы красноармейцев. В противоположную сторону, к вокзалу, изредка пробирались раненые. Пролетевший прямо над головами «мессер» расстрелял из пулемета скакавшую на юг артиллерийскую упряжку. Раненая лошадь билась в постромках, две другие были мертвы. Все артиллеристы погибли – мы бегали, смотрели, думали помочь. Молдован, зажмурившись, выстрелил лошади в ухо. Вернувшись, сел в углу и больше в разговорах не участвовал.

От пробегавшего с донесением краснофлотца – он остановился на минуту, чтобы напиться воды, – стало известно, что немцы, переправившись через бухту на катерах и резиновых лодках, сумели зацепиться в устьях балок и там уже несколько часов идет жестокий бой.

– Шо там, хлопцы, робится, чисто месиво, мать их так. Ну, я побег. Бывайте, братишки.

Шевченко сделался невероятно мрачен.

– И чего мы тут загораем, хотел бы я знать?

Младший лейтенант, сам мрачнее тучи, только пожал плечами. Меликян сосредоточенно возился с карабином. Неподалеку, на нависшем над нами холме, рвануло сразу несколько снарядов.

– Да, – сказал Старовольский задумчиво, – устроились мы тут неплохо. Курортники.

Мухин хмыкнул.

– Да ладно, товарищ лейтенант. У всякого свое дело. Дойдет и до нас. Вон, попрут их танки по шоссе, тут-то мы им жару и дадим. Из винтовок будет в самый раз.

Мишка уныло поглядел на выданный нам пулемет. Починить его мы не успели, патроны пропадали без пользы. Лейтенант, поймав его взгляд и немного подумав, распорядился:

– Короче, так. Молдован остается на посту, остальные со мною, во вчерашний штаб. Ждать до вечера смысла нет. Заодно завернем в ремонтную мастерскую.

– Бесполезно, – ответил Мишка, косясь на «безнадежную машинку».

– Знаю, но может, заменят на что-нибудь другое. Федору без нужды не высовываться, дожидаться нас. Если через два часа не появимся – мало ли что, под богом ходим, – присоединяйся к другому подразделению.

Того штаба, где вчера был Старовольский, на месте не оказалось, все были брошены в бой. В другом, штабе какого-то стрелкового батальона, с нами разговаривать не стали. «Дан приказ, выполняйте. Вас надо учить, товарищ младший лейтенант? Кру-угом!» Та же история повторилась минут через десять, когда мы попытались объяснить, кто мы, пробегавшему по улице майору. Правда, выразился он грубее и пригрозил вдогонку трибуналом. Злые как черти мы понеслись в дивизионные мастерские, чтобы там решить вопросы с пулеметом. Звуки боя в балках как молот били по ушам, казалось, что сейчас, сию минуту оттуда появятся немцы и разнесут тут всё к последней матери. Странно, но раньше, на Бельбеке, Мекензиевых и на Братском кладбище, подобных мыслей у меня не возникало, а ведь немцы были буквально перед носом. Эффект невидимой угрозы – или осадок от увиденной неразберихи?

Оружейные мастерские располагались в обширном дворе, с двух сторон обнесенном стеной из ракушечника, а двумя другими упиравшимся в гаражи и кирпичные постройки. Ворота были распахнуты, часовых мы не увидели. Двор был перепахан воронками, отдельные еще дымились. Колесами кверху лежал накрытый бомбой грузовик. Десятка три красноармейцев перетаскивали большие деревянные ящики и поднимали их в кузова стоявших у склада полуторок. Руководивший красноармейцами капитан, не дослушав нашего доклада, решительно нас обматерил, и мы, рассыпавшись по двору, сами кинулись искать техническое начальство. Мне повезло – из гаража, к которому я подбежал, выскочил пожилой, лет сорока, человек в невылинявшей гимнастерке и с парой кубарей воентехника второго ранга. Я кинулся ему вдогонку, крича: «Товарищ воентехник, товарищ воентехник!» Злополучный пулемет болтался у меня на плече (на левом, на правом была винтовка). Воентехник недовольно остановился, я на бегу едва в него не врезался.

– Чего орешь, придурок? Кто такой? Какого тут хрена шастаешь?

Небо гудело от самолетов. Тяжело дыша, я принялся докладывать:

– Командир приказал: починить надо. А если починке не подлежит, заменить. Нам в штабе сказали в мастерские идти.

Я собирался сообщить о выданной в штабе бумаге. Однако воентехник был сильно не в духе и к тому же слегка подогрет. Кося краем глаза ввысь, он, сдерживая ярость, процедил:

– Чинят, боец, валенки.

Произнеся три этих слова, воентехник скривил свой рот, выразительно давая понять, что слово «боец» в отношении мне подобных используется в Красной Армии исключительно по недоразумению. Сквозь запах гари, бензина и тола я уловил могучий перегарный дух. Воентехник между тем продолжал:

– А технику… – сделав паузу, он свирепо вобрал в волосатые ноздри воздух, – ре-мон-ти-ру-ют.

Я надеялся, что на этом просвещение трудящихся масс в моем, отдельно взятом лице завершится, тем более что гул самолетов делался ближе и ближе. Но воентехник не ведал страха. По крайней мере, на время о нем позабыл. Назидательно выставив вверх указательный палец, он торжествующе заявил, как, видно, часто делал перед новобранцами:

– А слово «ремонт», ядрить вашу мать, есть от слова «реанимация», то есть…

В этом месте взгляд техника преисполнился презрения ко всем технически безграмотным гражданским и военным недоумкам. Палец угрожающе нацелился мне в грудь, после чего пятикратно дернулся в такт произносимым с расстановкой словам.

– Восстановление… всех… жизненно… важных… функций. Уяснил? А теперь – кру-гом! На хе-ер – пшёл!

Я не на шутку разозлился и проорал, заглушая гудение в небе:

– А у меня приказ, товарищ воентехник!

– А у меня – эвакуация, – заорал он в ответ. – А слово «эвакуация» означает…

Его оборвал Старовольский, который подошел к нам откуда-то сбоку и равнодушно произнес:

– Драп подальше от передовой.

Воентехник остолбенел. Чуть-чуть придя в себе – гул сделался совсем невыносимым – он озадаченно проговорил:

– Ты это чё, совсем тут охренел, младшой? Да я тебе, да я вас всех. Тревога!

Он был моментально услышан. К нам, перескакивая бензиновые лужицы, бросились капитан и несколько красноармейцев. Мы сгрудились вокруг Старовольского.

– Кто такие? Как пробрались? Документы! – заорал капитан, подбежав к нашей маленькой группе. В руке его блеснул вороненым стволом наган. Красноармейцы навели винтовки. Идиотизм ситуации усугублялся тем, что несколько минут назад младший лейтенант честно пытался предъявить капитану бумаги, но тот не захотел нас слушать.

Старовольский заорал в ответ, но что он заорал, никто уже не слышал. Нам на головы с бешеным воем устремился пикирующий бомбардировщик. Мы попадали на вонявшую соляркой и бензином землю. Плотный горячий воздух свирепо ударил по перепонкам, в носу запершило от пыли и газа. Вслед за первым «Юнкерсом» отбомбился второй – угодив своими бомбами в одно из кирпичных зданий. Пламя, что вырвалось оттуда, я ощутил затылком, ткнувшись лицом с закрытыми глазами в песок. Рядом со мною свалился на землю кирпич. Вскрикнул Меликян, матернулся Мухин. По лужице бензина пробежала очередь, и грязная жижа полыхнула неестественным пламенем.

– В гараж! – раздался голос Старовольского.

Я вскочил. Весь двор окрасился в багровый цвет. К воротам, виляя, катила полыхающая полуторка, за ней бежали, пылая факелами, люди. Другая машина горела, оставаясь на прежнем месте. Строча из пулемета, проносился, разрывая воздух, истребитель. Одна из трасс, как вертелом, прошила капитана и на секунду зафиксировала его в положении стоя, со сведенными судорогой руками. Как он упал, я не увидел, потому что пронесся за остальными в укрытие. Передо мной, припадая на ногу, неуклюже бежал Меликян. Он обо что-то споткнулся, я бросился ему на помощь – и заметил, что препятствием был мертвый воентехник.

Забившись в гараж, мы и чужие красноармейцы какое-то время пережидали обстрел. Несколько раз по массивной двери пробарабанили очереди крупного калибра. Все кончилось так же резко, как началось. Самолеты ушли. Мы выползли наружу.

Двор был теперь перепахан гораздо сильнее, чем прежде. Над разбитым кирпичным зданием резво вырывался и опадал столб оранжевого пламени и дыма. Рванули баки во врезавшейся в ворота полуторке. Двое бойцов бежали к капитану, кто-то с кого-то сбивал огонь, доносился тягучий стон. Давешний воентехник валялся на спине, отбросив в сторону правую руку. В лице с полуоткрытым ртом появилось выражение трагической интеллигентности. Рядом с мертвецом женщина в гимнастерке, упав на колени и обхватив руками голову, кричала: «Женя… Женечка… Женя… Женечка…»

Шевченко остановился и озабоченно повертел головой.

– Надо бы взять боеприпасов. Пропадет же всё. Бумага при нас, если что отобьемся.

Старовольский кивнул. Мишка, прихватив с собою Мухина, кинулся на поиски. Меликян неловко присел, лицо исказилось от боли. Старовольский спросил:

– Что такое, Вардан?

– Не знаю, ударило сзади.

Мы осмотрели его. Гимнастерка на спине была надорвана и покраснела, под ней намечался синяк с кровоподтеком посередине. Я сразу же сообразил.

– Это тебя кирпичом садануло.

– Похоже, – согласился Старовольский. – Можешь идти?

Вардан сказал, что да, и попросил воды. Женщина продолжала кричать. В глубинах горящих построек раздавался нехороший треск разрывающихся патронов.

– Сматываться пора, – сказал Старовольский нервно.

Появились Шевченко и Мухин. Мишка тащил новехонький пулемет Дегтярева, бытовик – пару патронных цинков. «Во, разжились, помародерствовали», – тяжело дыша, проорал нам Шевченко. «Валим отсюда», – приказал Старовольский, и мы побежали к воротам. За нами косолапо бросился немолодой красноармеец, из тех, что служили на складе.

– Эй, стой, куды?

– Воевать, – прокричал ему со злостью Старовольский, с трудом перекрывая становившийся всё более сильным грохот рвущихся патронов. – Лучше женщиной займись, уведи, пока в нее не угодило.

Красноармеец махнул рукой.

– Ладно, дуйте. А Зойке сейчас не до нас. Ей теперь ни до кого.

Обежав горящую полуторку, мы выскочили на улицу. По ней катились пылевые вихри. Пространство вокруг казалось вымершим, лишь дымился у обочины свежий, сильно обгорелый труп. Как минимум с двух сторон доносился слабый перестук ружейно-автоматной перестрелки, еще более зловещий, чем привычный орудийный гул. Наши и немцы сошлись вплотную, быть может, дрались в рукопашной.

А потом… Я не понял, что произошло потом. Раздался чудовищный, невероятный, небывалый, немыслимый грохот. Земля, качнувшись, поехала из-под ног. Еще, еще, еще… Безумный гром не утихал. Повалившись, мы ощущали всем телом серию жутких толчков. В помутившемся сознании пульсировала мысль: «Землетрясение». Это бы выглядело логическим завершением всего, что с нами было. Земля разверзнется, на берег хлынут волны, и мир исчезнет навсегда. Со мною, Старовольским, Шевченко, Молдованом, Меликяном, Мухиным. С мертвой Маринкой, с поджатыми в истоптанных сапожках ногами, в той яме, где я ее бросил.

Поднявшись с гудевшей земли, мы увидели, что небо сделалось еще темнее. С северо-востока наплывала жуткая черная туча. Неведомый грохот, слегка ослабев, не прекращался, заглушая собой орудийный гул, не говоря о ружейной стрельбе.

– Шампанстрой рванули, видно, – выкрикнул Шевченко, кашляя. – Штольни с боеприпасами.

– Где это? – сипло спросил Старовольский.

– В Инкермане. Ч-черт, там же…

Шевченко осекся. Я вспомнил о Косте Костаки, которого после ранения отвезли в инкерманский госпиталь. Эвакуировали их, нет? Конечно, эвакуировали, как же иначе. Мы смолкли, в глазах появилась тоска. «Тримайтесь, хлопцы», – сказал он тогда на прощанье.

– Быстро на хату, – распорядился младший лейтенант. – Снимаем Молдована и куда-нибудь вливаемся.

* * *

Мы добежали до дома вовремя. Возле калитки бесновался какой-то майор, орал на Молдована, тряс пистолетом. Увидев нас, принялся орать на Старовольского. Полдня сплошного ора.

– Я вас спрашиваю, это ваш подчиненный? Чего уставился, товарищ младший лейтенант? Ваш, твою мать, или чей? Чем вы тут занимаетесь? Кто такие? Почему здесь? Почему этот…

Все это он выпаливал единым духом, тыча в нас поочередно дулом и бешено брызжа слюной. Смелости ему было не занимать – на пустой-то улице, против пятерых вооруженных до зубов людей. А может, то просто была привычка к собственной наглости и чужой безответности, свойственная многим армейским – и не только армейским – начальникам.

Воздух продолжал дрожать от гула самолетов, канонады и перестрелки, пыль и дым превратили в сумерки вполне себе солнечный день. В районе вокзала грохотали разрывы тяжелых снарядов. Старовольский пытался вставить хоть слово, но майор по-прежнему не унимался.

– Ваши товарищи там умирают, – продолжал он махать «ТТ», не уточняя, где именно умирают товарищи, – а вы тут как последние трусы прохлаждаетесь, мать, расстреляю…

Старовольский напрасно разевал рот в намерении донести до майора правду о нашем стремлении отдать свои бесполезные жизни за невыносимо любимую родину. Мухин теребил затвор висевшей на плече трехлинейки, Меликян возмущенно моргал, а на лице Шевченко читалось осознанное желание залепить командиру прикладом «дегтяря» аккуратненько между глаз.

– Товарищ майор! – сумел наконец прорваться в короткую паузу Старовольский. – Мы ожидаем ваших приказаний! С нетерпением! Мы готовы! Как же вы все нас сегодня зае…

Он проорал это еще громче, чем только что орал майор. В глазах последнего зародилось недоумение. Не испросив на то разрешения у старшего по званию, Старовольский быстро сказал Молдовану:

– Что тут случилось, Федор?

Молдован невежливо ткнул в большого начальника пальцем.

– Я на улицу вышел посмотреть, не идете ли… А товарищ майор пробегал… куда-то… Увидел. И потребовал идти. Я ему объясняю, что на посту, жду командира, а он…

От слова «пробегал» майора передернуло, однако он промолчал и даже сунул свой «ТТ» обратно в кобуру. Что-то мне подсказало, что пробегал он в другую сторону, чем та, куда хотел направить Молдована. Бежал за подмогой, как мы говаривали в детстве. Старовольский обернулся к майору и повторил, теперь куда спокойнее и, можно сказать, учтиво:

– Ожидаю ваших распоряжений, товарищ майор.

– Да пошли вы все, знаете куда… – пробормотал тот с обидой в голосе и заковылял вверх по шоссе, в направлении ж/д вокзала. Надо признать, что старался он идти как можно медленней, но удавалось ему с трудом. Это напомнило мне… Ну да… Есть такой дурацкий спорт, спортивная ходьба, в котором главное – не перейти на бег, хотя чертовски хочется. Примерно так и уходил от нас майор. Только что бедрами не вилял, как уличная девка. (Впрочем, я уличных девок ни разу не видел. Откуда им взяться в бесклассовом обществе, где нет эксплуатации человека человеком?) На наши лица вылезли глумливые улыбки. Хотя, если судить по грохоту, на вокзале, то есть в том месте, куда направлялся майор, было совсем не сладко.

– Хватит пялиться, стройся, – распорядился Старовольский.

* * *

Похватав свои манатки, мы быстро двинулись по Лабораторному на юг и довольно скоро – при том, что много времени ушло на пережидание в канавах внезапно появлявшихся немецких самолетов, – присоединились к гаубичной батарее из Чапаевской дивизии. Командовавший ею капитан, увидев нас, обрадовался.

– Стрелковое подразделение? Отлично. Прикрывайте правый фланг. Шепитько, покажи им позиции. Скоро пойдут, а у меня по десять снарядов на орудие. Бетонобойные, фугасных нет, так что пехота полностью на вас. Ясно? Тогда вперед.

Тут было много таких, как мы, красноармейцев и краснофлотцев. Многие только что вышли из боя. Рассыпавшись среди помятых кустов, мы окапывались – старательно, но безуспешно. Каменистая почва.

Лабораторная балка, по дну которой проходило одноименное шоссе, начиналась как раз в этом месте. Дальше лежала равнина и таинственная Максимова дача, откуда писал нам недавно Сергеев. Левее дымились захваченные немцами Сапунские высоты. Захваченные немцами – не верилось, но так оно и было. С первого захода, за пару часов. «Такая вот херня», – ворчал Шевченко, устанавливая пулемет на краю неглубокой выемки, которую мы кое-как, царапая лопатками камни, сумели с ним вырыть на пару. «Как-то уж слишком всё быстро пошло, не то что было раньше». Но удивляться не приходилось. Наверняка на Сапуне тоже не было снарядов. «Я же говорю, – бормотал, долбя лопатой камень, Мухин, – к эвакуации дело идет». Ему не возражали, просто не обращали внимания.

– А бетонобойный будет танк пробивать? – задумчиво спросил Меликян.

– Еще как, – успокоил его лейтенант. – Это вроде как паровым молотом гвозди заколачивать. Из гаубиц-то. Сто пятьдесят миллиметров.

– Зато надежно, – удовлетворенно заметил Мухин, смахивая со дна своей выемки камни, чтобы удобней лежалось. – Я, товарищ лейтенант, всяким там сорокапяткам не очень-то доверяю.

Молдована интересовало другое.

– Хотел бы я знать, кто на нас тут полезет. Фрицы или румыны?

– Какая те на хер разница? – фыркнул Мухин, выкладывая на жалкий бруствер винтовочные обоймы.

– Занятно. Может, из старых знакомых кто-нибудь на мушку попадется.

– Чё? – не понял Мухин. – Каких там те еще знакомых захотелось?

Молдован неторопливо объяснил:

– Командира моей роты. Или командира взвода. Лучше второго. Во, видишь, зуба нет? Его работа. Педреску фамилия была. А у ротного – Болован.

Мухин недоуменно поглядел на меня и Шевченко.

– Ребята, чё это с ним? Ночные кошмары о старом режиме? И при чем тут румынский Педреску?

Молдован не ответил. Шевченко, отбросив с лопаты камешки, спросил:

– Довелось у бояр послужить?

– Еще бы. Полтора года. Покуда наши в Бессарабию обратно не пришли. А через год уже в Красную Армию, по мобилизации.

– Везет как утопленнику, – хихикнул Мухин. – И где же лучше?

Молдован не ответил. Ударил пару раз лопатой в землю и что-то пробормотал по-молдавски. Или по-румынски – не знаю, насколько сильно они различаются.

– Ну и как оно с боярами? – спросил Старовольский, достав из кармана кисетик с махоркой. – Правда, что там каждый по-французски чешет?

Прежде чем ответить, Молдован сплюнул в немецкую сторону. Снова что-то буркнул по-молдавски. Потом перешел на русский.

– Надо мной они не очень сильно измывались. А вот парень у нас был из русского села, Санька Дидко, тому доставалось. «Отвечай, ты кто?» – «Русский». А они: «Нет, ты румын, на румынской земле живешь, румынский хлеб жрешь, вонючая сволочь». – «Нет, я русский». – «Нет, ты румын». Сержанты избивали, на солнце в полной выкладке ставили. Педреску выбил половину зубов, не то что мне.

– А он?

– Держался. Как раз был на губе, когда наши пришли. Мы с ним хотели Педреску найти, поквитаться, да эти курвы сразу деру дали.

– А потом? – поинтересовался Шевченко.

– А потом, – задумчиво ответил Молдован, – потом было по-всякому. Обо всем не рассказать.

– И не стоит, – сказал Старовольский.

– Точно, – согласился Федор. – Мне бы с боярами сейчас побалакать. Других я попозже достану.

Старовольский кивнул. Мне подумалось, что ему бы тоже хотелось кое с кем поговорить. Один разговор уже состоялся, со старшим политруком нашим Земскисом, но кандидатов на беседу оставалось, похоже, немало.

– Слушай, Федор, – сказал вдруг Шевченко, – так ведь если румыны полезут, там и твои земляки могут быть, которых они мобилизовали. Сам понимаешь.

– Знаю, – спокойно ответил Молдован, – но я ведь в бога верю.

– И чё? – удивленно посмотрел на нас Мухин.

– Так ведь бог не позволит, чтоб моя пуля в доброго человека попала. В Педреску запросто, в Болована тоже, а в своих нет. У меня на такой случай молитва особая есть.

Старовольский усмехнулся и присел, подуставши лежать. Противника пока что видно не было, что и позволило нам всем собраться вместе, а не валяться в своих недорытых ячейках, изнемогая то от усиливавшегося, то от слабевшего грохота рвущихся в отдалении снарядов и бомб.

– Ты бы ее переписал и личному составу раздал, – посоветовал младший лейтенант, – чтобы все разучили. Представь, какая польза будет: артиллерия перестанет по своим молотить, летчики при штурмовках ошибаться не будут, а шальные пули и осколки будут отлетать строго в нужном направлении. Политотдел специальные курсы организует. Представляешь, выстроит Земскис бойцов и хором…

– Молитва молдавская, – серьезно объяснил Молдован, – и в бога верить нужно. А кто теперь верит? Вот вы верите, товарищ младший лейтенант?

– Не знаю, – смущенно сказал Старовольский. – Видимо, нет.

Меня удивило это «видимо». Словно бы лейтенант чего-то стеснялся. И Молдован в который раз поразил своей темнотой и непрогрессивностью. Даром что замечательный человек и надежный товарищ. Собственно, потому и поразил, что был замечательным и надежным. Мухин, правда, нисколько не удивился. Он имел на этот счет свои соображения.

– Всё это, Федя, – сказал он рассудительно, – херня, что непременно верить надо. У нас был уважаемый человек на лагпункте, ни в бога ни в черта не верил, но молитвы имел на все разнообразные случа́и, помогали. Я тогда наколку хотел завести художественную. С голой бабой, чтоб на мою Марфутку была похожая, а он сказал, что приличным людя́́м такого не нужно, и посоветовал чё-нибудь с Иисусом там или с какой-нибудь богоматерью. Очень полезно, говорил, от несчастья оберегает. Но это, – заботливо разъяснил нам Мухин, – не всякому сделают, а только порядочным людя́м. Ну, тем, которые…

– Заткнись, пожалуйста, – не выдержал Старовольский.

– Далеки вы от народа, товарищ младший лейтенант, – надулся Мухин.

– А ты, Вардан, веришь? – спросил Молдован Меликяна. Я спрятал глаза. Бессарабца потянуло на религиозную пропаганду. Впрочем, меня с Шевченко он бы спрашивать не стал, видно ведь было, что мы люди не деревенские.

Меликян поглядел на Старовольского и ответил несколько не в тему:

– Армяне самые старые христиане на земле.

Старовольский хихикнул, словно бы услышал что-то знакомое, а Мухин неожиданно возмутился. Фыркнув, произнес:

– Чё-ё? Хва заливать-то. Правильно, товарищ младший лейтенант? Тоже мне нашлись христиане…

– Никто не заливает, – сказал, отулыбавшись, Старовольский, – просто Вардану сформулировать надо было лучше. Вот так, например: Армения – первая страна, где христианство стало государственной религией. Ты ведь это хотел сказать, Вардан?

Меликян, очень собою довольный, кивнул. Мимо пробежало человек пять красноармейцев. Заняв места чуть левее нас, они развернули на юг станкач и стали проворно долбить лопатами грунт.

– Раньше Рима, что ли? – усомнился Шевченко, одобрительно глядя на действия пулеметчиков. Щиток «максима» посверкивал на солнце, даря нам ощущение надежности и военно-полевого комфорта.

– Раньше, – ответил Старовольский. – В самом начале четвертого века.

– А Грузия, – не утерпел Меликян, – позже Армении.

– Да, позже, – согласился Старовольский. – На сколько-то лет… Или десятилетий, не помню точно.

– Позже! – довольно повторил Меликян, поднявши к небу указательный палец.

Вопрос о распространении христианской религии не на шутку озаботил бытовика. Немцы пока на нас не наступали – и даже не бомбили, сосредоточив все усилия в районе Малахова кургана и Суздальской, где бурой шапкой нависло огромное дымное облако.

– А мы, товарищ младший лейтенант, когда приняли? Еще в первом веке небось?

– Гораздо позже. В конце десятого. Слышал про князя Владимира?

Шевченко ухмыльнулся. Мухин повел плечом.

– Я в царских гимназиях не обучался.

Я тоже улыбнулся, вспомнив, что подобное слыхивал от Мухина и прежде. При том что Старовольский тоже не обучался в царских гимназиях, поскольку не вышел годами.

На севере прогремели разрывы. Сильные – но после недавних шампанстроевских они не впечатляли. В районе Инкермана тоже продолжало грохотать, не так сильно как вначале, но весьма и весьма ощутимо. Были там все же боеприпасы, были.

– Так вот, красноармеец Мухин, – продолжил младший лейтенант, – если бы ты слышал про князя Владимира, святого нашего и равноапостольного, то сейчас бы тебя весьма утешало, что лежишь ты на той земле, где после осады греческой крепости Херсонес крестился он и его дружина. И защищаешь колыбель русского христианства от…

Старовольский призадумался, и Мухин подсказал:

– Двуногих зверей.

– Пусть так. Осознал?

– Осознал, – не стал с ним спорить Мухин. – А фрицев когда покрестили?

– Это что-то изменит в твоем отношении к коварному и подлому врагу?

– Нет, но все-таки… Вот выходит, что от черножо… от этих вот, – он кивнул на Меликяна, – мы отстали, а от немцев?

– Прогрессивность, красноармеец Мухин, измеряется не временем приобщения к той или иной религии. Верно, Вардан?

– М-м, – неотчетливо ответил армянин.

– А по нашим временам, так скорее наоборот, – усмехнулся Старовольский, – прогрессивнее тот, кто скорее от религии отказался. Правда ведь, Алексей? Вот мы, первая в мире атеистическая нация. И самая при этом прогрессивная. Точно?

Я не мог не понять, что младший лейтенант издевается. Устал до невероятия и злится теперь на всё. Вплоть до того, что ставит под сомнение бесспорные достижения социалистического строительства. Мне, прямо скажем, последнее время тоже хотелось поставить кое-что под сомнение, но я себе подобного не позволял.

Гром на севере заметно ослаб. Подувший в нашу сторону ветер погнал по полю мохнатые и серые шары перекати-поля. Сквозь трескотню выстрелов стало пробиваться невнятное урчание, откуда-то спереди, оттуда, куда были направлены стволы наших винтовок.

– По местам, – негромко велел Старовольский.

* * *

Они показались минут через десять. Вынырнули из-за гребня и неторопливо поползли на нас, черные, постепенно увеличиваясь в размерах. Правый глаз заслезился от бившего с юга-запада солнца.

– Три, – сказал Шевченко.

– Еще два, – уточнил Меликян.

– Восемь, – подвел итог Мишка некоторое время спустя.

Между движущимися на нас коробками замелькали фигурки солдат. Пока они шли во весь рост, полагая, что перед ними пустота, что русские разбежались и что путь на Севастополь отсюда свободен. Я провел пальцем по спусковому крючку и поглядел на Шевченко. Он подмигнул и недобро ощерился.

Расстояние между нами и танками – или самоходками? – стремительно сокращалось. Глаз различал уже, даром что против солнца, смотревшие на нас короткие стволы, опускавшиеся и поднимавшиеся вместе с переваливавшимися на неровностях почвы приземистыми махинами. Следовавшая за ними пехота временами переходила на бег, стараясь не отставать. Некоторые постреливали из автоматов – то ли чтобы очистить пространство от возможных истребителей танков, то ли просто прощупывая местность. Наши гаубицы молчали. Молчали и мы. Слышанные прежде рассказы о том, как танки утюжат пехоту, мешались в голове со строчками наставлений по уничтожению германской бронетехники гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Ни того ни другого у меня не имелось. И задача была иная – отсекать пехоту.

Автоматная очередь пылью взвилась метрах в пяти перед нами. Захотелось отползти назад. Шевченко прилип щекой к прикладу «дегтярева». Меликян резко выдохнул воздух и тщательно прицелился. Я стал искать глазами подходящую мишень.

Первый гаубичный выстрел прозвучал для меня неожиданно. Почти сразу же громыхнули второй и третий. Один из танков брызнул искрами, окутался дымом и замер на месте. «Огонь!» – прозвучало неподалеку. Боковым зрением я заметил, как вырвалось пламя из «дегтярева», и плавно нажал на спуск.

Выстрелы загремели отовсюду. Несколько пулеметов моментально привели фашистов в чувство. Недавно шедшие во весь арийский рост, они валились теперь на землю, метались в панике или пытались удрать. Я передернул затвор и выпалил в спину бегущей фигуре. Она упала, характерно дернувшись, как бывает при попадании. Мишка вопил, выпуская короткие очереди в обнаруженные цели.

Опустошив магазин и потянувшись за новой обоймой, я успел окинуть взглядом пространство перед собой. Стало заметно свободнее. Дымились три машины. Пехота исчезла, должно быть убиралась назад по-пластунски. Прочая техника, наугад огрызаясь из пушек, медленно отползала к гребню, из-за которого недавно появилась. Гаубицы молчали, сберегая снаряды для отражения новой атаки.

58-10

Красноармеец Аверин

29 июня – 2 июля 1942 года, двести сорок второй – двести сорок пятый день обороны Севастополя

Более нас танками утюжить не пытались. Уничтожали с воздуха, разнося позицию, выбивая людей, не жалея бомб и поливая каждый миллиметр из пулеметов. Нам повезло, мы выжили. Ребята с «максимом» исчезли без следа, осталась одна воронка.

На следующий день, тридцатого, немцы поперли опять. Наш сборный отряд, расстреляв все снаряды и уничтожив бесполезные теперь орудия, отходил по направлению к вокзалу. Немцы неторопливо продвигались по пятам. Стараясь понапрасну не рисковать, они методично обстреливали из минометов шоссе и раз за разом вызывали артиллерию. Мы же не столько уходили, сколько уползали, выискивая укрытия и пытаясь в них перележать очередной налет. Свистевшие над головой осколки отзывались в моем сознании малопонятным словом «мириады». Раз я прополз мимо срезанной, будто ножом, головы, белой-белой, лежавшей в темно-красной, почти что черной луже. Меликяна ранило в руку. Он стеснялся кричать от боли и лишь беззвучно разевал свой рот. Когда замолкали пушки, выползали бронетранспортеры, тщательно обрабатывавшие дорогу перед собой пулеметными очередями. Немецкой пехоты мы больше не видели, дожидаться ее, не имея патронов, смысла не было никакого.

Нас оставалось всё меньше и меньше. Среди оставшихся преобладали раненые. Задело Молдована и Шевченко. Не сильно, но без перевязки обойтись не удалось. Мне, лейтенанту и Мухину пока что везло. Лучи солнца, прорывавшиеся сквозь низко нависшие дымные тучи, лишь добавляли тепла, от которого раздувались и лопались лежавшие среди воронок трупы людей и коней. Нестерпимо хотелось пить, волнами накатывал голод.

Бой на Малаховом продолжался и, судя по звукам, был ожесточенным. Нашей артиллерии слышно, однако, не было. Командир батареи гаубиц, отходивший теперь вместе с нами, бессильно тряс огромными кулаками. Мы тоже ничего не понимали. Всего один день, и всё рассыпается в прах. Всего один день, и оборона, которую готовили месяцами, перестает существовать. Всего один день, и все летит к чертям собачьим, словно бы не было перед этим трех недель боев, когда немцы выдавливали нас метр за метром и обходилось им это не так уж, прямо скажем, дешево. Но по десять снарядов на орудие на батарее, последние патроны в моем подсумке и небо, забитое чужими самолетами, не худшим образом объясняли происходящее. Хотя особенно мы не задумывались, потому что надо было хоть как-нибудь выползти из устроенного нам пекла. Ведь люди сделаны не из железа. К вечеру немцы, наступавшие с востока и севера, захватили Малахов. Другие, те, что двигались за нами по Лабораторной балке с юга, вышли на железнодорожную станцию.

Утром первого числа мы оборонялись среди руин центральной части города. Вернее отступали, изредка отстреливаясь и прикрывая друг друга во время перебежек. Порой между разрушенных домов синевою поблескивала Южная бухта, отделявшая нас от занятой немцами Корабельной. Взрывы гремели и там, кто-то еще не ушел – не смог, не захотел? Нам встречались группы красноармейцев и краснофлотцев; если с ними были командиры, то почему-то не старше капитана. Общего командования не наблюдалось, никто не знал, что делать, рубежи занимались по собственному почину, вернее по необходимости огрызаться от наседавшего противника или уберечься от обнаглевшей вконец авиации. Говорили о диверсантах, которые, переодетые в красноармейскую форму, мотались у нас в тылах и внезапно открывали огонь прямо в спину. Я вспомнил о тех – обезвреженных и убитых в лесу националистах. Видимо, они были одной из таких диверсионных групп.

Случайно нам стало известно, будто получен приказ: всему личному составу оборонительного района отходить на аэродром Херсонесский маяк – и уже там что-то будет. То ли оборона, то ли эвакуация. «Что за бред?» – не понимал Шевченко. Еще он бешено ругался, узнавая вдруг ту или иную разрушенную улицу. С тоской произносил их названия. Я ничего не запомнил. Покореженные трамвайные пути, опрокинутый синий вагон, изуродованные деревья, пустые окна, пляшущий среди развалин огонь, пылающий храм на горе – таким был увиденный мною центр великого города. Привычная вонь от горящего бензина и масла, визг металла над головой, ползущие, бегущие и умирающие люди. Немцы выныривали и там и тут, по-прежнему следуя за нами под прикрытием бронемашин.

Слухи о приказе отходить на Херсонес повторялись при каждой встрече с другими бойцами. Понемногу мы стали верить, что так оно и есть. А если так, то следовало выполнять. Дело было за малым – выбраться из уничтоженного города и по простреливаемой дороге средь голой степи добраться до этого мыса, западной оконечности полуострова Крым. Около полудня, проплутав в лабиринте руин, мы оказались где-то на окраине. И никак не могли оторваться от немцев. Сначала прятались от их огня за баррикадой, где, кроме нас, не нашлось никого, только тело изуродованной осколками женщины. Потом же, когда окончательно поняли, что, оставаясь здесь, мы имеем один лишь шанс – разделить судьбу убитой (лицо ее было продавлено, а серые носки залиты черной кровью), попытались уйти через двор полуразрушенной двухэтажки. Едва мы успели пробежать под стеной – у меня как раз появилась мысль, что лучше бы нам заскочить вовнутрь и там пересидеть, – как здание тяжко осело. К небу взметнулось огромное облако пыли.

– Бегом! – проорал лейтенант, и мы, петляя зайцами среди куч разбитого кирпича, щебенки и всякого хлама, побежали к другому дому, на противоположной стороне улицы, вернее того, что недавно той улицей было. На углу, у поваленного дерева, догорал грузовик «ЗИС-5».

Нам удалось пробраться еще через пару кварталов. Однажды на нас спикировал «Юнкерс». Воя сиреной, обрушился с высоты, выбросил бомбы – но упали они в стороне. Мы только ощутили взрывную волну и заметили, как покачнулся невысокий дом метрах в двадцати от нас – с разгону упавших наземь под нелепо торчавшей одинокой стеной разнесенного вдребезги кирпичного здания.

– А это видел, курва? – прокричал вдогонку уходящему бомбардировщику Мухин, вскакивая на ноги и обеими руками делая общепонятный непристойный жест. И тут же над бытовиком прошла тугая очередь крупнокалиберного пулемета, и мы опять повалились на изувеченную снарядами мостовую.

– Откуда? – крикнул Мишке лейтенант.

– Кажись, вон там засели, суки.

Он оказался прав. Били из развалин, громоздившихся неподалеку от постройки, в которую попали бомбы с пикировщика. Немецкий летчик мог запросто накрыть своих, но, к сожалению для нас, послал свой груз слегка левее. И теперь гансы, вместо того чтобы дуться на земляка, вымещали злобу на нашей группе.

– Козлы, – прошипел Молдован, утыкаясь лицом в песок.

Теперь мы застряли надолго. По нам тупо работали два немецких пулемета. Тупо в том смысле, что просто мели по пространству над нами, выколачивая пыль и круша остатки штукатурки. Но головы поднять было нельзя.

И все же надо было уходить. Пересчитав оставшиеся патроны, Старовольский приказал мне и Шевченко редкими выстрелами постараться отвлечь внимание немцев, а остальным в эти моменты быстро перемещаться в сторону полуразрушенного здания, стоявшего метрах в сорока от стены, под которой мы все лежали. Потом, рассредоточившись, стрелять должны были они, чтобы прикрыть мой и Мишкин отход по направлению к тому же дому.

– Кто первый? – поинтересовался Шевченко, поглядывая вправо – страхуя нас со своей стороны.

– Давай я пальну, – ответил я, кося глазами влево. Эта сторона казалась более надежной, но все-таки мало ли что.

– Валяй, только смотри не высовывайся. А я потом из автомата жахну по-легкому.

После наших выстрелов немцы яростно поливали несчастную стену над нами не менее полуминуты. Все наши вроде бы успели переползти. Я оглянулся, чтобы проверить. В отдалении на секунду мелькнул лейтенант или кто-то другой. Подал руками знак. Едва он исчез, в этом месте выбила пыль пулеметная очередь.

– Жопа с ручкой, – проворчал Шевченко, бережно потрогав магазин. – Я почти пустой. А ты?

– Два патрона.

– Застрелиться и не встать. Будешь теперь снайпером.

– Ага. Мечта Мухина, помнишь? Слушай, а почему «жопа с ручкой»? Я вот раньше не задумывался.

– Интересные мысли тебя посещают. Свидетельство высочайшего боевого духа. Короче, отчаливать пора отсюда, как-то уж совсем тут грустно сделалось.

Я кивнул. Нас вновь обдало штукатуркой. Одинокая наша стена выглядела всё более угрожающе. Где-то в отдалении, не видимая нам, заурчала мотором немецкая бронетехника. Появление ее в этом месте ни меня, ни Шевченко обрадовать не могло.

– Ты первый, – продолжил Мишка, – я за тобой. Пристроишься вон за тою кучкой и прикроешь. Уяснил?

– Ага, – ответил я, вдруг ощутив какую-то тоску, малопонятную и совершенно неуместную.

– Чего уставился? – заволновался Шевченко, беспокойно кося воспаленными глазами направо. – Обычное дело. Давай шустрее. А то до свадьбы под этой стенкой мы точно не доживем. Хернут по ней из самоходки – и всё, прощай, немытая Россия.

Он вышептывал слова возбужденно, почти выкрикивал, а у меня на душе вдруг сделалось препогано. Верно, это и было предчувствием. Очередь взрезала воздух над головами, заставив вжаться в кирпичное крошево.

– Давай, веселей, – заторопил Шевченко, машинально поправляя порозовевшую повязку на голове. – Хлопцы небось заждались, совсем там без нас заскучали.

– Ты только это, – попросил я неуверенно, – поскорей.

– Дело пяти минут, – сверкнул он зубами на черном со вчерашнего дня лице. – Устройся там поудобнее и держи что надо под прицелом. А я к вам, сударь, немедленно переберусь. Но сначала дам немецким ребятам возможность поближе с собой спознаться. Всё, дуй, – закончил он. – Держи хвост пистолетом. Познакомятся твари облезлые с русским матросом Шевченко.

Резко выдохнув, я медленно пополз, стараясь быть насколько можно незаметным. Прошла пулеметная строчка, посыпалась сверху пыль. Я съежился, пошарил глазами и снова пополз вперед, локтями ударяясь об обломки кирпича. Потом раздался непонятный шум, а затем негромкий, похожий на гранатный, разрыв. Побуждаемый каким-то инстинктом, я вскочил, перелетел через открытую площадку и плюхнулся за той самой кучей, на которую мне только что указывал Мишка. Собрался посмотреть, как там поживают фашистские пулеметчики, но едва пошевелился, как оттуда, откуда я только что уполз, в мою сторону ударили сразу из двух автоматов. Немецких, «МП-40».

– Видел? – глухо спросил меня Старовольский, когда я, очень нескоро, добрался до нашего нового убежища в подвале очередного полуразрушенного дома.

– Слышал, – ответил я. – Только не сразу понял. А когда понял…

Лейтенант ничего не ответил.

О старшем краснофлотце Шевченко

– Познакомятся твари облезлые с русским матросом Шевченко, – пробормотал Михаил и, уже не глядя на удалявшегося Аверина, прикинул, насколько удастся задержать только что замеченных им немцев, осторожно, короткими перебежками и ползком подбиравшихся справа. Аверину он ничего не сказал. Подумал только, что, может быть, все же удастся уйти. Хотя вряд ли уже удастся. Шесть патронов в магазине, ни одной гранаты. А у немцев гранаты есть, и чтобы покончить тут с ним, им больше ничего и не требуется.

Голова разваливалась от боли. Вроде бы задело легко, но боль была невыносимой. И глаза – что-то стало с глазами, радужные круги, непонятные блики. И пот, хотя откуда взяться поту, если так хочется пить, если не помнится, когда ты последний раз пил. А вот надо же, пот.

Когда-то в декабре, тоже раненый, правда не в голову, лежал он в кустарнике и, прислушиваясь к чужим голосам, тоже мечтал о гранате. Но тогда на помощь прибежали Костаки и Зильбер. А теперь ни Костика нет, ни Левки, пусть точно и неизвестно, но скорее всего в самом деле нет. И Маринки Волошиной нет, хотя салага Аверин молчит, хранит свою горькую тайну, но он-то, Шевченко, видел, как Алексей, укрывшись однажды в домике на Лабораторном, смотрел, чуть не плача, на побуревшую красноармейскую книжку. И Саньки Ковзуна нет, и Сычева, и братьев-акробатов Пинского с Пимокаткиным, всего почти взвода их нет, и деда Ляшенко, и лейтенанта Данилко, и лейтенанта Априамашвили. И неизвестно еще, что с Сергеевым, Некрасовым, Бергманом. И университета у него не будет, и Севастополя. Останется труп под палящим солнцем, матроса Шевченко труп, один из великого множества трупов, гниющих на крымской земле.

Первая граната лопнула прямо над ним. Даже не упала на землю. Бросивший ее немец обладал очень крепкими нервами и выдержал счет до конца. Отброшенный назад Шевченко видел теперь только небо. Как князь Андрей из давней школьной книжки. Последнее, увиденное им, было расплывшейся в багровом мареве фигурой чужого солдата, медленно, очень медленно поднимавшего винтовку с искрившимся на солнце ножевидным штыком.

* * *

Уже второй день мы – Старовольский, Меликян, Мухин, я – отсиживаемся в подвале наполовину разрушенного фугасной бомбой дома. Все вокруг кишит румынами и немцами. Они ходят почти не таясь, мы слышим их наглые крики, урчание грузовиков на улице, расчищаемой рабочими от завалов. Нашими рабочими, возможно – нашими пленными, ведь до нас доносится не только немецкая или румынская, но и наша, русская речь. Бои на этом участке закончились, и, так сказать, налаживается жизнь. Стыдно признаться, но от этого нам спокойнее. Значит, не будут швырять в темноту гранаты и не запустят ради верности в подвал струю из огнемета. Впрочем, мы нередко слышим переливистый собачий лай. Быть может, немцы прочесывают район за районом с овчарками. И если те чего-нибудь учуют, не миновать гранаты или огнемета. Или плена. Обороняться бесполезно. С нашими возможностями у нас не выйдет даже героически погибнуть. Разве что удавиться – если, конечно, заранее подготовиться.

Но Мишке Шевченко плен уже не грозит. И Феде Молдовану не грозит он тоже. Еще вчера, когда мы покидали предпоследнее наше убежище и осторожно пробирались через двор, надеясь смыться в подворотню, Федор заслышал негромкую румынскую речь. Кто-то был рядом, за сплошным деревянным забором. И кажется, успел нас заметить. Мы быстро шмыгнули в тень. Федор шепнул лейтенанту:

– Моя очередь, пойду поговорю с земляками по-свойски. Три патрона еще найдется.

– Не стоит, – не согласился Старовольский.

– Стоит, – отрезал Федор. – Да я быстренько, шугану их и всё. Наши ребята по доброй воле за смертью гоняться не станут. Я только скажу пару ласковых, да стрельну там разочек. Чтоб понятнее хлопцам было, куда им соваться не стоит.

– Хорошо, – рассудил Старовольский. Понял, иначе нам крышка. – Мы будем ждать. Здесь.

– Да я туда и обратно, зараз буду туточки.

Не знаю, долго ли проживу я на свете, но до конца буду жалеть, что не знаю румынского языка. Или молдавского? Безразлично. Что им сказал Молдован, что они ему ответили… Был выстрел из «ППШ», потом из винтовок, еще из чего-то автоматического, незнакомого мне по звуку, снова из «ППШ», где-то совсем в стороне. И еще один, последний, после которого долго гремели очереди. Старовольский с пустым пистолетом рванулся было из подворотни, но Меликян и Мухин, не сговариваясь, немедленно его перехватили.

– Не дури, лейтенант, – прошипел бытовик.

Выстрелы смолкли. Довольно далеко от подозрительного забора, за которым недавно скрывались румыны. Молдован увел «земляков» за собой. Старовольский сказал:

– Уходим.

Когда же на улицу, через которую мы перебегали, выкатился задом бронетранспортер, мы и нырнули в тот самый полуподвал, откуда до сих пор не можем выбраться. С бронетранспортера нас не заметили, там были заняты пулеметной стрельбой по неизвестной нам цели. Однако несколько минут спустя по улице засновали немецкие пехотинцы, запыленные вроде нас, с такими же черными мордами, ободранными локтями и коленями – но обвешанные боеприпасами. Все пути оказались отрезанными.

* * *

Шел второй день – без сна, воды и пищи. Рокот машин на улице, грохотание сапог, изредка крики и лай овчарок. В отдалении рокотали пушки, где-то еще продолжался бой. Иной раз выстрелы звучали поблизости. Непривычно резкие, неожиданные, от каких мы успели отвыкнуть, словно бы разрывавшие тишину – весьма относительную, но для нас, недавно вышедших из боя, тишину.

Нам ничего не оставалось, кроме как разговаривать. Больше о прошлом. Мухин рассказывал о Марьиной Роще и немного о лагерях (младший лейтенант не перебивал), Меликян – если не мучила рана – об армянском своем городишке, больше похожем на село, о горах и о том, как в пятнадцатом его родители бежали от турок из Турции, и снова бежали от них, уже в восемнадцатом, когда не стало царской армии и перестал существовать Кавказский фронт. Могло сложиться впечатление, что Николай Кровавый был чуть ли не спасителем армян, тогда как Брестский мир и стихийная демобилизация прогнившей царской армии едва ли их не погубили. Диву порой даешься, какая бывает каша в голове у недостаточно начитанных людей.

В эти дни я многое узнал о лейтенанте. Например, что Старовольский когда-то хотел изучать филологию, но отец настоял на политехническом институте. Когда я спросил почему, он только грустно улыбнулся. Мухин потом объяснил: «Инженером – это правильно. В лагере самое верное дело: будешь в придурках ходить – не пропадешь». Про придурков я тоже не очень понял, однако Мухин объяснил мне и это. Поразило же меня совсем другое. Мой личный разговор со Старовольским отвратительным душным вечером, когда Меликян и Мухин забылись тяжким сном, а мы вдвоем сидели на часах.

Я сам тогда начал беседу и не сразу заметил, как она стала приобретать весьма нездоровый уклон. Сначала шло вроде бы правильно. Я рассказывал о Мишке. Вспоминая разные подробности из того, что было раньше.

– Да, Михаил был человек каких мало, – заметил Старовольский. – Неподдающийся, непробиваемый. И такая прекрасная смерть. Если умирать – то лучше не бывает. Я вот думаю – а я бы смог? И сам не знаю, что ответить.

Я пожал плечами. Странные сомнения. После всего, что было. После всего, что я видел. После Бельбека и Мекензиевых Гор.

– Видишь ли, – объяснил он, несколько волнуясь, – одно дело, когда все вместе, на виду, это работа, если что – значит, не повезло. А одному, точно зная – и когда в принципе можно уйти…

Он замолчал, спохватившись, что разоткровенничался с подчиненным. Правильно спохватился. Но я в нем всё равно не сомневался. И уж коль на то пошло, совсем не один был Мишка. Он спас меня, спас других. А я? Господи ты боже мой, вот мне как раз-то лучше и не думать. Перед глазами возникло Маринкино лицо, с розовой пеной вокруг закушенного рта, с испуганными детскими глазами. «Все равно умру, уходи…» Я рассказал Старовольскому о последних словах Михаила. «Познакомятся твари облезлые с русским матросом Шевченко».

– Почему он так сказал, товарищ младший лейтенант? Ведь он советский матрос, краснофлотец. И не русский совсем, украинец.

Вместо ответа Старовольский переспросил:

– Прямо так и сказал?

– Ну, да, я сам слышал.

Лейтенант пожал плечами.

– Возможно, для него это было важно. А может просто так, фигура речи. Теперь так часто в газетах пишут. Какая разница? Только зря ты говоришь, «нерусский совсем». Мишка бы обиделся.

Это показалось мне странным, и я решил кое-что уточнить.

– Разрешите спросить? – спросил я Старовольского.

– Ну, спрашивай.

– А вы… кто по национальности?

Несмотря на сумрак, я понял, что он улыбнулся. Той самой усталой своей улыбкой. И снова переспросил:

– А ты сам, Алексей, кто?

– Я русский, – ответил я без колебаний.

– Я тоже. Есть сомнения? – вновь усмехнулся он.

– Нет… Просто вы из Киева. Это ведь Украина.

– Ну да, Украина… УССР. И что? Ты думаешь, там русские не живут?

– Есть, конечно. Русские везде живут, только они не местные. Вот вы откуда на Украину приехали?

Он покачал головой.

– Я потомственный киевлянин. Там и дед мой жил, и прадед. А те, что жили не там, те и вовсе – кто из Умани, кто с Подолья, кто с Волыни. Одесситы тоже были – как у Шевченко, который не Тарас. Хотя Одесса – это уже не Украина, а Новороссия.

Я снова не понял.

– Какая Новороссия? Новороссийск – это на Кавказе, а Одесса на Украине.

Он улыбнулся опять.

– Не на Украине, а в составе Украинской Советской Социалистической Республики. Это разные вещи. Новороссийск и Новороссия – это тоже не совсем одно и то же.

Я не унимался.

– Значит, они были украинцами, ваши предки?

– По нынешней терминологии выходит, что так. Но раньше ведь другая была.

Мне сделалось смешно. Еще один Меликян на мою голову. Стало быть, и образование не спасает.

– Раньше – это при царе? – спросил я его, а потом заострил вопрос: – Тогда, когда Украина была русской колонией?

Старовольский вздохнул. Однако сдержался. Спокойно пояснил:

– И при царе, и раньше. Только это долго объяснять, всю русскую историю пересказывать надо.

– Так значит, вы все-таки украинец?

– Можно и так сказать. Коль скоро я с Украины, из Киева.

Я поспешил поймать его на противоречии.

– А только что сказали – русский.

Старовольский не смутился. В голосе прозвучала насмешка.

– Да ты в школе отличником был, похоже. Историю любил?

– Да. У нас хороший был учитель. Старый большевик, из ссыльных политкаторжан.

Старовольский задумался. По улице прошел патруль. Звякнула железка. Меликян простонал во сне. Рана не давала ему покоя, а условия были, безо всяких оговорок, антисанитарные.

– Как бы тебе объяснить… – шепнул Старовольский, прислушиваясь к звукам снаружи. – Не все, что пишут в учебниках, – правда. Или не вся правда. Чаще это полправды, четверть правды, осьмушка.

Я снова не понял, что он имеет в виду. На всякий случай пояснил:

– Я по советским учебникам учился, не по буржуазным.

Он вздохнул, как мне показалось – печально. Потом сказал:

– Так и быть, попробую объяснить. Все равно до ночи делать нечего. Видишь ли, есть разные украинцы. Есть такие, которые украинцы – и потому не русские. Это их право, хотя они, к сожалению, очень часто становятся нашими врагами.

– Как те диверсанты?

– Да, как те. Есть такие, которые украинцы, но, несмотря на это, всё равно русские. Их когда-то обманули, сказав, что одновременно быть русским и украинцем нельзя, а можно только или-или. И они поверили. Но отказаться от себя не смогли. Это ведь очень трудно – от себя отказаться. Почти невозможно. Их прадеды были русскими, их деды, их отцы, а они почему-то ими быть перестали… А есть такие, которые украинцы – и именно поэтому русские. Правда, они не любят, когда их называют украинцами. Потому что многие, вроде тебя, считают, что ежели ты украинец, то значит, не русский. Их очень много, пусть и гораздо меньше, чем прежде. Вот к ним я и отношусь. И мой отец, и мать, хоть она по происхождению и не совсем русская.

– А Шевченко?

– Видимо, и он. Но у него спросить нельзя. Раньше не до этого было, а теперь не получится.

– А Тарас?

– Какой еще Тарас? – удивился Старовольский.

– Который тоже Шевченко.

Старовольский беззвучно рассмеялся.

– Що до Тараса, то вин безусловно относится к первой категории. Может быть, сначала он тоже был русским, но потом ему надоело.

– Почему? – не понял я в который раз.

– Потому что быть русским порой бывает не очень легко.

– Почему? – спросил я снова.

На этот раз Старовольский ответил быстро и не задумываясь:

– Потому что Россия очень трудная страна. Французом быть куда приятнее. Солнце, вино, код Наполеон. Правда, французам ради этого пришлось несколько столетий потрудиться. Четыре с половиной революции меньше чем за девяносто лет.

Что такое «код Наполеон» и над чем там трудились французы, я спрашивать не стал. Мне интересен был Тарас Шевченко.

– Но он же не стал французом.

Поверху медленно проехали мотоциклы. Отчетливее стали звуки отдаленной перестрелки. Настолько отдаленной, что без привычки не разберешь, то ли это стрельба, то ли какой-нибудь стук. «В лесу раздавался топор дровосека…»

Старовольский тоже послушал, после чего продолжил:

– Не стал, но, возможно, решил, что если перестанет быть русским, то станет не хуже француза. Такое случается и в некоторых обстоятельствах принимает массовый характер. Когда люди начинают кричать: «Я не русский, я хороший…» К слову, немцем после этой войны тоже быть будет непросто. Но они, я думаю, не сломаются и не начнут прыгать в сторону и орать: «Я не немец!» Разве что отдельные австрийцы. Хотя тоже не факт. Все-таки уровень культуры иной.

– По-вашему выходит, что украинцы это русские?

– Ну да. Или просто русские, как я, или бывшие русские.

– Короче, все вокруг русские. А Меликян? Он-то точно нерусский.

Теперь меня не понял младший лейтенант.

– А зачем Меликяну быть русским? Он армянин, у него своя родина. Древняя культура. Он ничего не потеряет, если русским не будет.

– А украинцы потеряют много?

– «Много» не то слово, – сказал Старовольский решительно. – При переделке в украинцев население Южной России теряет практически всё. Так много, что потом придется крепко думать, как бы вернуть себе то, от чего когда-то сами отказались. Понимаешь?

– Не очень.

– Это и на самом деле очень сложные вещи. Будет время, объясню. Только будет ли оно, время. Разве что после победы, если удастся дожить. Я, кстати, уверен, что, когда мы победим, очень многое изменится. В том числе и терминология. Название страны, городов. Мы снова будем Россией. Днепропетровск станет Екатеринославом, Кировоград – Елисаветградом, Куйбышев – Самарой, Краснодар – Екатеринодаром. Исчезнут все эти…

Он запнулся, но я понял и так – передо мной монархист. Пережиток. Бывший, хотя и совсем молодой.

– У нас будет когда-нибудь такая страна, о которой учителя из бывших политкаторжан даже додуматься не могли. Французы обзавидуются.

И он улыбнулся опять. Грустно-грустно, словно бы и сам не верил в это.

Молчать не хотелось. Я продолжил разговор.

– Разве можно вот так взять человека и переделать? Был русским, стал нерусским?

– Конечно, можно. Вот ты советский человек?

– Ну да.

– Представитель, так сказать, советского народа?

Мне не понравилось «так сказать», однако я кивнул вторично.

– И родился ты… В каком году?

Я назвал ему свой год рождения. Не самый худший, тысяча девятьсот двадцать третий, шестой по счету год новой эры в истории человечества. Старовольского такой ответ устроил.

– Значит, ты всегда был советским. А твой отец – советский человек?

Я почти обиделся. Какой еще, спрашивается? Но подвох уже почуял. Не дурак, считать умею.

– А он когда родился? – безжалостно довел лейтенант до конца свою мысль. – И что, он тоже на протяжении всей жизни был советским?

Я промолчал. Нечего было спорить. Киевлянин прижал меня к стенке.

– А ведь такие слова, как «советский человек», «советский народ», звучат куда более странно, чем «украинский». И ведь ничего, привыкли. Как там в песенке поется: «Если вас ударят в глаз, вы невольно вскрикнете…»

Тут я совсем разозлился. Не стал смотреть, что он командир, спросил его прямо:

– Что же в «советском народе» такого странного?

Старовольский ухмыльнулся.

– А почему он советский-то?

– Потому что у нас советская страна, Советский Союз.

– А почему она советская?

– Потому что советский строй.

– А что такое советский строй?

– Ну, это наш строй.

– Но почему он советский? – насел на меня Старовольский. – Ты парень умный, десять классов кончил. Значит, должен понимать, что прилагательное «советский» изначально является не качественным, а относительным. А если оно относительное, то должно быть образовано от какого-то существительного. От какого?

– Совет, – пожал я плечами, честно говоря не особенно помня, чем качественные прилагательные отличаются от относительных. – Потому и власть у нас советская.

– А что такое «совет» в нашем случае?

Мне захотелось фыркнуть. Конечно же, «в нашем случае». В вашем, а не в нашем, товарищ младший лейтенант, разные у нас случаи, и нечего меня к себе притягивать. Сжав зубы, я ответил:

– Орган государственной власти. У нас везде советы, товарищ младший лейтенант, если вы не в курсе. Райсоветы, горсоветы, облсоветы, и высший орган у нас Верховный Совет.

Но лейтенанту было хоть бы хны, он словно бы и не заметил моего нахальства.

– А в других странах есть органы государственной власти?

Я вконец на него обиделся, но виду не подал, а он сидел и улыбался, словно бы рад был поучить меня, дурака, словно бы не под Севастополем мы были среди немцев и румын, а на экзамене в каком-то институте. Словно бы город был наш, словно не немцы его взяли, а мы освободили. Не знал бы я, кто он такой и что он тоже воевал вместе с нами, то подумал бы…

– Есть, – процедил я.

– Например?

– Во Франции – парламент. В Англии тоже.

– А в Америке – конгресс. А в Германии рейхстаг. А в Польше был сейм. Стало быть, во Франции и Соединенном Королевстве Великобритании и Ирландии обитает «парламентский народ», в Американских Штатах – «конгрессовский», в Польше – «сеймовский», а в Германии – «рейхстаговский». Хотя нет, теперь у них фюрер за главного, так что и народ должен быть «фюрерским». Чушь?

– Чушь, – ответил я, ощутив полнейшую безнадежность. А он продолжил жестко:

– Вот и «советский народ» такая же чушь. Нет такого народа, красноармеец Аверин. Есть русский народ, литовский, татарский, армянский. Народ России есть. Народ Советского Союза в крайнем случае.

«Ага, как Советского Союза, так сразу в крайнем», – подумал я, но вяло уже, без задора.

– Хоть лучше все-таки народы. Между ними могут быть очень и очень сложные отношения, порой трудно разобраться, где кончается один народ, а начинается другой, порой разные народы выступают как один. Но называть народ по имени органов государственной власти довольно глупо. Вот так-то.

Я молчал, а он не унимался, как будто бы долго молчал, а теперь получил возможность выговориться, высказать всё то, что накопилось.

– Учись возвращать словам их подлинный смысл, тезка. Особенно привычным, которые произносишь, не задумываясь. Если бы люди думали над словами… Впрочем, это невозможно, не могут же все быть филологами, кому-то и уголь добывать надо, и землю пахать. – И, помолчав, он серьезно добавил: – Но над некоторыми словами думать надо. Чтобы не быть покорным и бездумным стадом.

С боку на бок перевернулся Мухин. Тихо, не проснувшись, матернулся. Я не знал, как реагировать на Старовольского. Хороший человек, а такое себе позволяет.

– Разрешите еще один вопрос, товарищ младший лейтенант?

– Разрешаю.

– Почему вы говорите, как… – Я осекся.

– Как кто? Ну говори, говори, не бойся.

– Как враг, – прошептал я испуганно и, видимо, здорово покраснел, до того мне стало стыдно, сам не знаю почему.

– Чей? – полюбопытствовал Старовольский. – Твой?

– Нет.

– Меликяна? Шевченко?

– Народа, – сказал я ему. И неожиданно осознал, какую сказал нелепость.

– А ты, Меликян, Шевченко, Сергеев, Зильбер, Марина, Бергман – вы не народ? Или я вам все-таки враг?

– Нет, не враг. А вот Земскиса вы побили… Я знаю.

Он улыбнулся. Как будто бы вспомнил о чем-то до чрезвычайности приятном.

– Вот ему я враг, безусловно.

– Потому что он латыш?

– Потому что он мерзавец.

– Но вы ведь сами кричали – курва нерусская.

– Я? – недоверчиво спросил Старовольский. Помолчал и вдруг рассмеялся. – Довел меня Мартын Оттович, нечего сказать. Нет, Алексей, к латышам я вполне равнодушен и скорее благожелателен. Но не к таким.

– Каким «таким»? – спросил я лейтенанта, добавив в голос яду. Хоть яда этого почти не оставалось, выдохся, а я и не заметил как.

Он подумал и ответил:

– Ландскнехтам революции, черт бы побрал их, ублюдков.

Я не понял, при чем тут средневековые немецкие наемники. Земскис был не немцем и совсем не средневековым. А про революцию опять прозвучало по-вражески. Он же, не смутившись, насмешливо спросил:

– Так что, я враг народу или нет?

– Нет… Только я теперь совсем ничего не понимаю.

Он поскреб пальцами по заросшей щетиной щеке.

– Это только кажется, что ничего. Часто, когда мы чувствуем, что ни черта не понимаем, это и есть первая стадия понимания. А вот те, кому все понятно, чаще всего ни хрена на самом деле не понимают. Так что ты, похоже, начинаешь вникать кой во что.

Мы замолчали. Снова вслушивались в звуки, напряженно, со странной надеждой. Казалось, грохот боя сделался чуть ближе. Нет, не ближе, а дальше. Или все-таки ближе? Где продолжалась стрельба? На мысе Херсонес? Что там происходило? Восстановлена оборона? Быть может, высажен десант, прибыли подкрепления, боеприпасы? Какое сегодня число? Вчера было тридцатое. Июнь короткий месяц, сегодня уже июль. Первое число. Или второе? Скоро ночь. Нам нужно будет выбраться отсюда. Пробиться. На Херсонес, туда, где продолжался бой. Туда, откуда начнется новое наступление. Или хотя бы эвакуация. Лишь бы не сдохнуть здесь, как загнанным в угол крысам. Быть может, лучше пробиваться в горы? Я неожиданно представил себя на месте диверсантов, захваченных нами на Северной. Они тоже хотели пробиться и тоже на что-то надеялись.

– О чем думаешь? – спросил Старовольский.

– Об этих… в лесу. Врагах… Помните, как вы тогда из-за немцев… кипятились. А за них ни слова не сказали… Наоборот…

– Они хуже немцев, гораздо, – твердо сказал лейтенант.

– Как это хуже? Почему?

Я думал, он скажет, потому что предатели. Однако ошибся. Старовольский яростно заявил:

– А не хрен им тут у нас делать, вот почему!

Второй раз, кажется, я слышал, как он грубит.

– Не понимаю.

– Вот и видно, что ты не с Украины, валенок сибирский. Но я, конечно, виноват. Нельзя стрелять по пленным, никогда. Даже по таким, даже если…

Он осекся.

Подумать только, он считал виноватым себя. А ведь не отдавал команды, не стрелял. Но я его понимал, даром что после стольких смертей расстрел трех мерзавцев в лесу не казался мне чем-то особенно страшным.

Мы помолчали. Однако недолго. Старовольскому хотелось поделиться мыслями, и долго он в тот раз молчать не мог.

– Кстати, после этой истории был у меня интереснейший разговор с одним человеком – из рабочих. Из тех, которые их захватили. Помнишь? Ими еще сержант госбезопасности командовал. Так вот этот рабочий считает, что после войны все непременно будет по-другому. Дескать, союзники заставят Сталина установить демократию. Как при царском режиме…

Я насмешливо спросил:

– А что, при царском режиме была демократия?

– Нет, конечно. Но ты пойми, он наивный человек, в голове все сильно перемешано. Исходит из того, что демократия хорошо, этому его научили в школе. Что царский режим чем-то лучше советского, это ему сказала бабка или мать. А США и Англия – демократические страны. Ведь так пишут в газетах.

– Про царский режим пишут?

– Да нет, про Англию и Штаты. Наивность, повторяю. Но ведь главное в другом – в людях живет жажда справедливости. Им надоело вранье. Я, конечно, сказал ему и про царский режим, и про то, что не стоит уповать на союзников – ведь навязанная демократия немного стоит, этакая демократизация равносильна превращению в заморскую колонию, – и русский народ такого не потерпит. Что рассчитывать надо только на себя.

– В каком таком смысле? – спросил я подозрительно.

Он не заметил моего раздражения.

– Даже не знаю. Ведь я, с одной стороны, радуюсь, видя, что люди хотят какой-то новой, иной совершенно жизни…

«Опять ему наша жизнь не нравится», – подумал я без особенной злости.

– Без постоянного страха за себя и близких, без крови, без гонений. Но ведь раньше, когда не было всего этого, людям тоже хотелось более справедливой жизни, а когда дошло до дела, оказалось, что справедливость всяк понимает по-своему. И мы получили гражданскую войну и кучу прочих прелестей. Я попытался ему это объяснить, и представляешь, что он мне заявил?

Я промолчал.

– Неужели, говорит мне этот парень, армия останется в стороне? Мы оказались не готовы к войне, лучшие из лучших погибли. Неужели армия не отплатит за тех, кого безвинно казнили в тридцатых? Ведь мы, говорит, великий народ, мы достойны других вождей и настоящей, не советской демократии. Вот так-то, Алексей. Его мысль напряженно ищет выхода из тупика. Он соглашается с моими доводами, но сразу же ищет иные пути. Потрясающая воля к улучшению несовершенной системы. Но я снова не знал, что ответить – похоже, из меня плохой предсказатель будущего. Знаю немного – что нужно сделать в данный момент, чтоб не лишиться самоуважения. И чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах.

– Давить надо таких рабочих, – сказал я обиженно.

– За что? За высказанное мнение?

– За мнение давить не надо. У нас социалистическая демократия и свобода слова. А вот за контрреволюционную пропаганду… Пятьдесят восьмая статья, не помню какой там параграф.

– Десятый, – подсказал Старовольский.

– А? – встрепенулся вдруг Мухин во сне. Видимо, услышал про статью и увидел соответствующий сон. «Пить», – прошептал Меликян.

– Если не выберемся сегодня, нам хана, – проговорил лейтенант. – Тебе и мне уже поспать не удастся. Через час встаем и… – Он неопределенно покрутил рукою в воздухе. – У тебя еще есть вопросы?

– Да нет, – задумался я. – Вот вы против советской власти…

– Я это говорил? – сказал он удивленно.

– Значит, за?

– И об этом я не говорил. Мы ведь совсем о другом с тобою беседовали. Ты сейчас совершаешь логическую ошибку.

– Какую?

– Поспешного обобщения. И вообще, у тебя какой-то очень уж двухцветный мир.

– А у вас цветной?

– Не знаю.

То, чего не узнал красноармеец Аверин

Цветов в мире младшего лейтенанта Старовольского было, конечно же, более двух. Тогда, в декабре восемнадцатого, как минимум три. Белый снег, черная фигура на нем – и красная кровь на снегу. Но разве расскажешь теперь обо всем? Что бы понял этот парнишка? Двадцать лет – и такие разрушения в народном сознании.

Да и о чем говорить? О том, что среди первых твоих воспоминаний – валявшийся на снегу во дворе твоего же дома русский офицер – один из тех, кто попытался защитить твой город от жовто-блакитной петлюровской шантрапы? Что твой отец, военный инженер, травленный на фронте газами и взявший снова в руки оружие, чудом остался жив и долго не спал ночами, ожидая казавшегося неизбежным ареста? О том, как затем раз за разом в город приходили большевики и среди них была все та же шантрапа, местная и пришлая, крикливая и наглая? И что даже тогда, когда город был ненадолго освобожден русской армией, в ней тоже достало шантрапы – и не понять, какой там было больше: всё той же, давно знакомой, что перебегала в ту пору с одной стороны на другую, или иной, с виду вполне приличной, могущей при случае и пофранцузить… Спору нет, в последнем случае процент был гораздо меньшим, но вполне достаточным, чтобы скомпрометировать трижды святое дело. И каждый раз стреляли, грабили, пытали, и ты сам, шестилетний, увидел однажды, как с телег, конвоируемых бессмысленными китайцами со звездами на картузах, стекала на брусчатку кровь.

Или рассказать о том, как, решившись уходить с отступающей русской армией, вы с толпами прочих беженцев были перехвачены на полпути «червонными казаками» и потом два месяца возвращались назад – чтобы, вернувшись домой, обнаружить – кто бы сомневался? – что нет у вас больше дома, и потом ютиться в комнатенке у тетки, вдовы расстрелянного красными профессора романской филологии?

Или о том, как еще через три месяца в город пришли поляки, а следом за ними – все та же жовто-блакитная шваль, и как поляки эти ходили по улицам, гордые, важные, проклиная большевиков, но больше-таки Россию, и давали понять, что больше России не будет, а что будет – не ваше дело, господа киевляне, то решит начальник Пилсудский вместе с новым своим союзником – ненавистным всем и каждому Петлюрой, коего возвращения в город никто и не ожидал после того, как был он разгромлен, разбит, рассеян всеми, кто только мог держать оружие в руках: большевиками, русской армией, бандитскими ватагами Махно, а также румынами – ну и, разумеется, поляками, теперь вот нежданно для всех сделавшихся его друзьями и покровителями – а как же не стать за этакую плату, как признание польских прав не только на австрийскую Галицию, но и на русскую Западную Волынь? И когда через месяц вчерашние победители наперегонки сыпанули из города и многие из знакомых, не сумевших эвакуироваться раньше, теперь пытались уйти вместе с ними, в том числе и несчастная вдова профессора филологии, твой отец всю ночь просидел в раздумье, а утром с непреклонной твердостью сказал: «С этими – никогда». «Dlaczego?» – спросила мать, отчего-то по-польски. «Dlatego», – отрезал отец. Потом, случалось, жалел очень горько, но бывало и не жалел.

Есть ведь такие вещи, которые не то что Аверину, себе не объяснишь. Вот взять хотя бы тех же поляков. Почему после призыва в тридцать девятом ты, интеллигентный русский юноша, не шовинист какой-то великодержавный и уж точно не большевик или украинский националист узколобый, ты, Алексей Старовольский, у которого в роду со стороны матери в Сибири перебывало столько народу, что иному польскому патриоту и не приснится, ты, весь такой правильный и образованный, не прошибаемый никакой пропагандой, ты – если не радостно, то все ж таки без принуждения и даже не без злорадства – горланил, маршируя в строю, эту песню дурацкую, не забыл? «Сила панская дрогнет и сломится, на штыках наших доблестных рот. Артиллерией, танками, конницей мы проложим дорогу вперед. Белоруссия родная, Украина золотая…» И до сих пор в этом не раскаиваешься и не раскаешься никогда. Потому что крепко засел в памяти этот польский парад на Крещатике и это их торжество от того, что Россия гибнет. Пусть же теперь на шкуре своей испытают, как это невесело – погибать. И бить вас будут вашим же оружием – «Украиной», чьи права на «независимость» во время наступления на Киев продекларировал ваш начальник Пилсудский. А вы как думали – воспользоваться чужой бедой, хапнуть побольше и отсидеться за спиной у Антанты? Не вышло, панове, добро пожаловать в сердечные объятия кремлевских азиатов. А уж потом, в сороковом, когда стали бить по-настоящему, и пошли слухи о новых арестах, и потянулись на восток эшелоны с выселяемыми, никакого злорадства не осталось и вновь залила сердце лютая ненависть ко всем этим, кто изувечив твою страну, принялся теперь за другую.

Да и шут с ними, с поляками, к чему такие сложности. Тут и о многом другом не расскажешь, куда более близком. Например, как после Гражданской, когда все утряслось и России, казалось, не стало, но отец твой, и мать, и ты сам все же остались живы – а вот младшего брата пришлось схоронить, когда среди зимы возвращались из отступления, – после всего этого, стало быть, когда все худо-бедно устроилось и даже был объявлен нэп, людей вдруг стали гнать со службы не только за «политику», но и за незнание нового языка. И отец твой, кто бы мог подумать, вдруг в силу своей начитанности и природного любопытства оказался среди знающих, и потому отчасти привилегированных, хотя картину портило происхождение и боевые заслуги на германской войне. Но ведь должен был кто-то работать за несчастных крестьян, в одночасье делавшихся начальниками и тоже не знавших этого языка, которого вообще никто не знал, кроме поспешно творивших его писак да понаехавших из Польши обманутых галичан. Или как мать твоя устроилась в читальном зале – и ее выкинули оттуда, когда старая жаба Крупская добралась до народных библиотек. Выкинули вместе с Платоном, Достоевским и Тютчевым. И как потом – ты был уже студентом – отца снова арестовали, и как ночами мать не спала, а тебя самого вышвырнули из политехнического. И как спустя два года отца освободили, и потом он молчал месяцами – пока не пришла война.

– Товарищ лейтенант, что с вами? – спросил я Старовольского.

– Ничего, Алексей, все в порядке, – тихо ответил мне он и снова ушел в себя. Думал, должно быть, о прорыве на мыс Херсонес.

И все-таки, как сложно было всё. Нестеренко тогда, правоверного, хоть и честного Нестеренко, без пяти минут коммуниста, прорабатывали за великорусский шовинизм. Впрочем, не арестовали, и ладно. А в Москве – кто бы мог подумать, в Москве – в государственном, в советском театре шла постановка по пьесе их земляка, про это вот самое, что было при гетмане и при Петлюре, и люди шептались: о нас. И пели в компаниях полузабытые песни, вспоминая с тоской что было и то, что уже не вернуть. Но все же на что-то надеялись. «Украинцы» бесились, ездили к усатому, что-то ему доказывали, а он хихикал над ними и отсылал их прочь. А потом опять арестовывали и снова кого-то стреляли.

Трудно быть киевлянином, когда вселенная перевернулась и в ней торжествует подлость.

* * *

– Подразделение, стройся, – произнес Старовольский шепотом, когда я разбудил Меликяна с Мухиным, и они, натыкаясь в темноте на стены и друг на друга, собрали свой нехитрый скарб.

Услышав команду, Мухин развеселился и пробормотал:

– В три шеренги.

– Отставить пустые разговоры, – все тем же шепотом отрезал лейтенант. – Подтянулись, животы убрали.

– Ага, есть что убирать, – продолжал комментировать Мухин. Старовольский пока не сердился, а тоже проявлял веселость.

– Равняйсь, – вышептывал он нам. – Видим грудь четвертого товарища… На первый-второй рассчитайсь…

– Раз, два, три, четыре, пять, – шептал за всех нас Мухин, – двадцать, тридцать, шестьдесят…

В тон бытовику младший лейтенант объявил:

– Итак, как вам известно, положение наше архихреновое.

– Разрешите вопрос? – поинтересовался Мухин. – «Архи» это как?

– Это так, что хреновее не бывает. А потому необходима строжайшая дисциплина и высочайший боевой дух. Все поняли? Мухин понял, вижу. Он всегда отличается если не первым, то вторым. Меликян тоже.

– Шнобелем он отличается, – уточнил Мухин, – и повышенной волосатостью.

– Аверин… – продолжил лейтенант.

– Первым точно, – вставил Мухин, – вторым надо посмотреть.

– Слушай, урод, ты замолчишь когда-нибудь? – возмутился Меликян. Хоть и шепотом, но несколько громче, чем следовало.

– Давай, давай, выслуживайся. В наряд по кухне не пойдешь.

Я тоже не выдержал и шикнул:

– Да замолчи ты наконец!

Старовольский усмехнулся.

– Пусть выговорится. Есть еще замечания, товарищ красноармеец?

– Замечаний больше нет, товарищ младший лейтенант.

– Тогда заткни свое хайло и не воняй. Так понятно?

– Так понятно, – согласился Мухин.

Старовольский перешел к сути дела. Сказал, что Мухин отправляется в разведку. Задача – пользуясь темнотой, осмотреться снаружи и отыскать свободный от немцев проход. Мухин, не ставя под сомнение задачу как таковую, усомнился в целесообразности своей кандидатуры.

– С хрена ли я, товарищ командир?

– Ты же у нас тут самый боевой. Меликян ранен. Аверин еще…

Мне захотелось обидеться. Мухин же разозлился.

– С Авериным ясно. А вы? Я ведь, лейтенант, человек ненадежный, не первый срок мотаю. Это вы у нас герой. Рыцарь без страха и упрека. И за пистолетик не хватайтесь. А то немцы услышать могут.

Неожиданно для него Старовольский не стал пререкаться.

– Ладно. Красноармеец Мухин, остаетесь за старшего. Потом договорим.

Мухин, не предполагавший, что дело решится так быстро, растерянно пробормотал положенное по уставу «есть». Я попытался встрять. Не потому что сильно хотелось, а потому что сделалось стыдно.

– Товарищ младший лейтенант. Разрешите мне.

– Разговор окончен. Вот, возьми, Алексей. Пусть пока у тебя побудет. А то блестит, демаскирует.

Лейтенант передал мне пилотку со звездочкой и, резко повернувшись, направился к лестнице, выводившей из подвала на первый этаж. Бесшумно ступая, поднялся наверх и протиснулся в дверной проем, примерно на три четверти заваленный обрушившимися кирпичами.

Я присел на перевернутое пустое ведро, служившее мне стулом последние два вечера. Меликян с бесшумным стоном опустился рядом, на кучу строительного мусора, остававшуюся тут с довоенных, а может, и дореволюционных времен. Мухин остался стоять.

Прошло примерно полчаса. Мы молчали. Горло распухло от жажды, про еду давно не думалось. Непонятно было, что происходит наверху. Тишина становилась невыносимой. Мухин не выдержал и, поднявшись по лестнице, осторожно выглянул наружу. И как раз в этот момент раздался страшный шум. Выкрики, приказы, нестройный топот ног. Взревела мотором машина. Грохнуло несколько выстрелов. Мухин скатился вниз.

Мы прождали еще два часа. Старовольский назад не вернулся. Когда забрезжил рассвет и улица вновь оживилась, Мухин угрюмо сказал:

– Похоже, накрылся у нас лейтенант. Мог бы еще человеком стать, да только не довелось.

Кавказский берег

Старший политрук Земскис

Начало июля 1942 года

Меня вывезли из СОРа через несколько дней после захвата гитлеровцами Северной стороны. Старшина Зильбер, рекомендуя эвакуацию, был, безусловно, прав. Мое ранение не только давало право, но и вменяло мне это в обязанность. Подразделение перестало существовать, дивизия в целом тоже, между тем как потребность РККА в опытных политработниках к концу первого года отечественной войны вовсе не сделалась меньше. На Кавказе формировались новые и переформировывались старые части, близилась грозная битва, командных кадров катастрофически не хватало. События последующих дней еще раз показали правильность принятого решения. Сложная обстановка под Курском и трудности на Волховском фронте (вчера мне конфиденциально сообщили некоторые крайне неприятные подробности) красноречиво свидетельствовали – судьба Советской Родины решается отнюдь не в Севастополе. Такова была горькая правда войны, и с ней приходилось считаться.

Эвакуация была мучительной. Несмотря на пропуск, выписанный товарищем Самойленко в политотделе армии (он знал меня по работе в Днепропетровске), ожидание тянулось пять суток – пять долгих мучительных суток, проведенных в Казачьей бухте, неподалеку от аэродрома Херсонесский маяк, то есть места, избранного фашистами в качестве одной из главных целей авиационных и артиллерийских ударов. Бомбардировки и обстрелы продолжались днем и ночью, сея смерть и внося в ряды бойцов тревогу и нездоровые настроения.

Следует отметить, что раненые далеко не всегда проявляли стойкость, выдержку и мужество, необходимые красноармейцам и краснофлотцам. В ушах звенело от криков «воды», «умираю», «сестрица», «да чтобы вы подохли, суки». Медперсонал не предпринимал никаких ровным счетом усилий для пресечения периодически возникавших сомнительных, а то и пораженческих разговоров (что будет отмечено мною в рапорте). Не думаю, что объем их работы может служить оправданием данному факту. Мне тоже приходилось нелегко. Меня, как политического работника, постоянно пытались заставить отвечать на вопросы об обстановке, подкреплениях, сроках вывоза – как будто бы мне звонил по прямому проводу маршал Буденный из Краснодара.

Наше бомбоубежище сотрясалось от сотен снарядов и бомб, мест для постоянно поступавших раненых давно уже не хватало, многих, к огромному сожалению, приходилось оставить снаружи. Когда мы (я и несколько ответственных товарищей) получили наконец возможность пробраться на аэродром, нам открылось жуткое зрелище. Черневшие среди вспышек разрывов остовы грузовиков и самолетов, множество разбросанных повсюду мертвецов, валявшееся в беспорядке военное имущество, непонятные гражданские лица и напиравшая на транспортный «Дуглас» толпа красноармейцев в измазанных сажей бинтах, нередко без гимнастерок. Их призывали к порядку, стреляли в воздух, требовали сознательности, дисциплины, а они позволяли себе такие высказывания, каких я не только вслух, но и про себя не осмелился бы повторить – и вовсе не от страха, но чтобы не оскорбить великого дела революции и нашего любимого вождя. У случайно оказавшегося там, на аэродроме, человека могло бы сложиться неверное впечатление, что героические усилия двадцатых – тридцатых годов утратили всякий смысл, что старания по освобождению от непригодного человеческого материала пошли насмарку, не оставив ничего, кроме бессмысленной и беспочвенной ненависти малокультурных людей к социалистическому государству и Всесоюзной Коммунистической партии. Но, разумеется, это не так, в чем я успел убедиться за дни, проведенные мной на Кавказе. Тут бы никто не посмел обозвать командиров, политработников и ветеранов партии мужеложцами. Да еще в такой грубой, отвратительной, уничижительной форме. «А вы куда намылились…» Туда, где мы были нужнее.

Улететь не получилось. Несмотря на пропуск. «Дугласы» оказались переполнены ранеными бойцами и летно-техническим составом аэродрома. Мы снова чего-то ждали. «И хорошо, что не улетели, старший политрук, – сказал мне один майор. – Ранение у вас не смертельное, толковые люди нужны позарез. Передохнете, оклемаетесь, вернетесь к своим бойцам». Я сделал вид, что согласился, но понимал его неправоту. Мы пробрались назад, в Казачью бухту.

Прошел еще один кошмарный день. Фашисты рвались к Инкерману и продолжали обстрел побережья. Ночью прибыли тральщики из Новороссийска, с боезапасом, продовольствием и пополнением. Маршевики сбегали по трапам, почерневшие матросы волокли тюки и ящики, им помогали с берега. Падавшие в бухту снаряды поднимали фонтаны воды. Из нашей группы на борт приняли не всех, в первую очередь поднимали тяжелораненых, однако моя бумага произвела впечатление на старшего лейтенанта – командира тральщика. К тому же было видно, что я на самом деле ранен. «Валяй, политрук, на бак, да только под ногами не путайся».

Разгрузка прошла стремительно, и тральщики вышли в море. Вечером мы прибыли в Новороссийск. Без потерь, в отличие от шедшего накануне лидера эсминцев «Ташкент», который, как мне рассказали, на протяжении трех часов подвергался атакам «Юнкерсов», утратил управление и чуть не затонул.

На следующий день я прошел медицинское освидетельствование и на неделю был прикомандирован для восстановления сил к бывшему санаторию комсостава, ныне военному госпиталю – с тем чтобы после вторичного медосмотра получить служебное предписание.

* * *

Не подлежавшие разглашению новости из Севастополя делались хуже и хуже. Сразу же после моего отъезда фашисты сумели прорваться в Инкерманскую долину. Через день последовал немецкий десант через бухту, пала Сапун-гора, а потом случилось что-то совершенно непонятное, когда даже те, кто выбирался оттуда, ничего не могли объяснить. «Бардак», – прохрипел в ответ на мои расспросы доставленный в палату обожженный моряк. Больше он не сказал ничего. Ночью стонал, к утру его не стало. Вечная память героям.

Данное им определение не могло отражать, разумеется, смысла происходящего в оборонительном районе. Но ничего более внятного мне услышать не удалось. При том что я вовсе не был ограничен стенами бывшего санатория. Как выздоравливающий я имел возможность ходить по городу, неоднократно бывал в порту и мог наблюдать за прибытием немногих пробившихся из Севастополя надводных судов и подводных лодок.

Именно тогда мне вдруг захотелось увидеть знакомые лица. Бергмана, Сергеева, Зильбера. Девушки, как звали эту девушку? Мария? Анна? Я хотел бы увидеть даже младшего лейтенанта, позволившего себе дикую выходку в первый же день фашистского наступления. И еще этого, Каверина, политбойца…

Я не знал, в каком времени думать о них. Настоящем, прошедшем? Эвакуированы или погибли в жестоких боях? А если эвакуированы – куда? В Новороссийск, Туапсе, Анапу? Поти, Сухуми, Батуми? Или, быть может, самолетами в Краснодар? Этого я тоже знать не мог.

Зато мне было известно, что они почему-то меня не любили. С подобной нелюбовью я сталкивался не впервые, но именно там, на фронте, она впервые меня уязвила. Раньше всё было понятно. Нам приходилось бороться, коварный враг, прикрывшийся личиной, злобствовал, притворялся, но не мог сокрыть своей вражеской сути. Тем, кто цеплялся за прошлое, да и просто нечестным людям не свойственно любить большевиков. Но эти… Мы же делали общее дело… И такой непонятный финал.

Да, не любили, странный, но факт. Бергман недолюбливал, Сергеев, лейтенанты-артиллеристы, даже Некрасов, младший политрук, обязанный не корчить из себя комвзвода, а помогать в политработе непосредственному начальнику. Потому что видели только вершину айсберга, считали бесполезным человеком, напрасно жрущим свой паек и путающимся под ногами у строевиков. Думали, быть комиссаром легко. Но они не понимали одного: объяснять политику партии и вести за собою людей – это самое легкое, то, что лежит на поверхности. А ведь была еще кропотливая работа с личным составом – выявление настроений, выяснение существующих недостатков с целью их исправления и наказания виновных. И вот тут обнаруживались различия, объяснения которым я не находил.

Туповатый и хитрый Лукьяненко, которому были чужды идеалы революции и который, не будь ее, охотно стал бы сельским кулаком, сотрудничал со мной по доброй воле и весьма успешно. А Зильбер, трудящийся еврей, которому сам бог велел быть помощником комиссара, совершенно некстати заговорил со мной о боксе. (Я позабыл, как зовут их еврейского бога, а ведь учил когда-то в курсе атеизма.) Красноармеец Пинский сотрудничал, как полагается, не то чтобы охотно, но без сопротивления, потому что был сознательный и комсомолец. Но другой комсомолец, Каверин, тоже культурный юноша, мой официальный помощник, политбоец, явно меня избегал, и никакой от него информации я так и не дождался. Красноармеец Молдован заявил, что плохо говорит по-русски, хотя я точно знал, что говорит он не хуже меня. Краснофлотец Ковзун, потомственный пролетарий, сделал вид, что ничего не понял. И сибиряк Мирошниченко тоже. Хотя с Мирошниченко вроде было ясно – спецпереселенец, из раскулаченных, ненавистник народной власти. Но Косых не был ни спецпереселенцем, ни кулаком, нормальный середняк – я выяснил его социальное происхождение, – и тоже мямлил, и тоже не желал сотрудничать. Зато Дорофеев рассказывал мне много и с удовольствием – а был, как и Мирошниченко, из спецпереселенцев, и причин любить народную власть имел, прямо скажем, не больше.

Как же меня утомили за двадцать с лишним лет эти странности русской жизни. Или, возможно, жизни вообще? Ведь никакой иной, кроме русской, я жизни, по сути, не видел. По крайней мере с девятнадцатого года.

Старшина второй статьи обиделся на меня за евреев. Но я имел в виду совсем другое, прямо противоположное, совсем не то, что захотел услышать он. Я не какой-нибудь антисемит, я интернационалист. Еврей мой лучший друг Иосиф Мерман. Мой начальник по Крымскому фронту товарищ Мехлис – тоже еврей. Суровый и непреклонный, каким и положено быть коммунисту. Никакого слюнтяйства и абстрактного гуманизма. Каждому, кто заслужил, его положенная пуля. И на Крымфронте у нас был порядок, железный порядок, где каждый командир и политработник знал место и помнил о долге. Льву Захаровичу трудно теперь, после разгро… расформирования Крымфронта. Но товарищ Мехлис – нужный товарищ, а нужные товарищи необходимы всегда.

* * *

Я продолжал бывать в порту, мой пропуск, выданный самим Оськой Мерманом, позволял. Соленый воздух был полезен для здоровья, крики чаек оказывали благотворное воздействие на нервную систему. Севастопольская эпопея на ней отразилась не самым лучшим образом – я, признаюсь честно, не был человеком из стали. Ночью мне снились нехорошие сны. Неприятных ощущений добавляла рассеянная в воздухе цементная пыль. Изнуряло висевшее в небе солнце. И давили нависавшие над городом горы.

В порту мне становилось лучше. Тянувший с моря ветерок высушивал пот на лице. Я мог часами оставаться на причалах, издалека смотреть на корабли и катера. Теперь причалы были не такими оживленными, как в мае, когда меня переправляли на плацдарм. Почти отсутствовал защитный цвет, преобладали форменки и робы, но и тех стало теперь гораздо меньше. Я напряженно ловил вести из Севастополя, дожидался приходящих оттуда транспортов. Но такие случались редко. Прорваться в СОР не получалось. Путь по морю блокировала авиация, а бухты постоянно обстреливались артиллерией.

Последние увиденные мною суда прибыли вечером второго июля. Те самые тральщики, на одном из которых неделей раньше с плацдарма прибыл я. На маленьких корабликах приплыли сотни людей, почерневших, равнодушных, в изодранной непонятного цвета одежде, мало похожих на красноармейцев, краснофлотцев и тем более на командиров. Выискивая знакомые лица, я заметил среди спускавшихся по сходням какую-то женщину. Шевельнулась мысль – не наша ли Мария или Анна? Однако это была не она. Со спутанными волосами, в засаленной армейской телогрейке, она, качаясь, медленно сошла на пристань, тяжело присела и никак не могла подняться. Мимо нее с поразительным равнодушием прошло сразу несколько человек. Я не выдержал, приблизился и помог ей встать. Бережно поддерживая под руку, отвел ее к пакгаузам.

– Спасибо вам, товарищ капитан, – прошептала она, скользнув глазами по моим петлицам.

Я не стал ее поправлять и вернулся к трапам. Снова помог какой-то женщине, она благодарила, в ответ я кивал головой. В сгущавшихся сумерках мне показалось, что я вижу Зильбера, но подойдя поближе, я понял, что ошибся. И тут же в пареньке, который, поджавши раненую ногу и цепляясь за плечо идущего рядом матроса, прыжками спускался по сходням, я узнал политбойца. Протиснулся наверх, к нему и радостно схватил его за руку. Точно, это был он, почерневший, уставший, в вылинявшей грязной майке, с глубоко запавшими, но знакомыми, знакомыми глазами. Теми самыми, что удивленно таращились на меня, когда однажды после обстрела я излагал ему план воспитательной работы в подразделении и просил его о содействии.

– Каверин… Жив… – прошептал я радостно.

В его глазах опять мелькнуло удивление.

– Как вы там? – тормошил я его, уже сведя на пристань. – Кто еще приехал? Бергман как? Сергеев? Каверин, ну…

Он продолжал глядеть на меня удивленно и непонимающе. Губы слегка подрагивали. Из-под разорванной майки выпирали каркасом ребра.

– Как Зильбер? – спросил я без прежней уверенности.

– Вы меня с кем-то путаете, товарищ старший политрук, – проговорил он медленно. – Моя фамилия Боженко, красноармеец Боженко. Шестьдесят девятый артиллерийский полк.

Я помог ему дойти до пакгауза. Женщина в засаленной телогрейке всё еще оставалась там. Неужели этот корабль последний? В такое я поверить не мог.

* * *

Мне не давал покоя младший лейтенант, вернее произошедший между нами инцидент. Старовольский был бесспорно виноват, виноват безмерно, той виной, к которой в условиях фронта, равно как и в условиях тыла, не может быть ни снисхождения, ни пощады. Но почему-то я хотел его простить. Не знаю почему, но я хотел. Не мог представить его валяющимся в луже крови перед взводом красноармейцев – кара, которой он вполне заслуживал. Я не желал его смерти. Не желал даже ареста. Странное чувство. Мучительное и радостное одновременно. Боже, как же я хотел его увидеть. Боже? Бога нет, товарищ старший политрук.

Я так и не понял ведь толком, что тогда между нами случилось. Глупый лейтенантик кричал мне про киевскую ЧК, не уточняя, про какую именно. Кричал много и довольно бессвязно. Обозвал нецензурным словом. Что-то сказал еще, про девятнадцатый год. Иногда я не очень хорошо понимаю по-русски, а там стоял такой грохот и треск, что разобрать всего не получилось.

Лейтенанту не давали покоя события тех героических лет. Оставалось, однако, вопросом, виделись ли они ему такими, какими были они для меня. Мне почему-то думалось, что нет. И еще мне думалось, что он в чем-то винит и обличает меня, лично меня, Мартина Земскиса, старшего политрука, совсем недавно – батальонного комиссара. Как будто я играл тогда какую-то важную роль. Смешно и комично. Потому что в девятнадцатом я был простым солдатиком, куда моложе Старовольского, одним из множества винтиков еще не сложившейся толком системы.

Да, я был тогда простым и скромным защитником революции. Неопытным и юным. Еще совсем недавно я носился по Либаве, выменивая на всякую мелочь хлеб у немецких солдат, чтобы хоть чем-то помочь умирающей матери. А когда ее похоронили, мамин брат, мой дядя, забрал меня в Советскую Россию, где уже целый год трудился в Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Он помог мне устроиться в новом месте и сделаться участником величайшего в истории социального переворота.

Вскоре я очутился в Киеве и, вырвавшись из мрака старой жизни, занялся настоящим делом. Мы кого-то расстреливали – товарищам было виднее, кого надо расстреливать, а кого расстреливать не надо, – потом заставляли живых еще арестантов грузить на подводы трупы и вывозили их ночью в парк. Там были вырыты длинные ямы, куда мы сбрасывали мертвецов, посыпая их сверху известью. Потом забрасывали землей.

Они были очень разными, различного возраста, состояния, звания. Купцы, попы, монахи. Студенты и гимназисты. Офицерье, монархисты и прочая контрреволюция по определению. Спекулянты и спекулянтки, наживавшиеся на временных трудностях юных советских республик. Псевдосоциалисты, черносотенцы, мелкобуржуазные националисты. А также несознательный элемент из трудящихся вроде бы классов, выступивший против нас на стороне оголтелой кровавой реакции.

И мы тоже были разные. Латыши, китайцы, два мадьяра, три поляка, один чех. Само собой, евреи. «Это наша революция», – восторженно шептал, сияя карими глазами, мой друг Иосиф Мерман, храбрый и верный товарищ, с особенным рвением уничтожавший черносотенных «интеллигентов». Русские, конечно, тоже тут встречались. Без них в этой стране, как правило, не обходилось. Были пришлые, из центральных губерний, были и местные – с их дурацким говором, которого я, едва научившийся немножко говорить по-русски, в те времена почти не понимал.

В городе нас ненавидели. Нет, они ничего не смели сказать или сделать, но ненависть словно висела в воздухе. Многие ждали белых. Некоторые – петлюровцев, хотя большинство жителей находило их ничем не лучше нас. Кое-кто надеялся на поляков, однако последние не спешили. Но мы любили ходить в этот город, и ненависть нас не пугала. Было ощущение силы и бесконечной правоты, быть может, немного детское, наивное – но нам оно нравилось.

Некоторых мучили кошмары. Со мной подобного не происходило. На то имелись веские причины. Во-первых, я с детства отличался устойчивой нервной системой – благодаря полученному мною воспитанию, исключавшему свойственные русским и евреям истерические наклонности. Во-вторых, я почти не пил и занимался гимнастикой, ежедневно выполняя определенное количество упражнений, предписанных системой Мюллера. Евреи и русские потихоньку хихикали надо мной, но я не обращал на них внимания. Мне было достаточно, что наши, то есть другие латыши, относились ко мне с уважением, хоть я и был самым младшим во взводе, и даже товарищ Лацис однажды объявил мне благодарность. Кто мог подумать тогда, что спустя каких-то двадцать лет его придется тоже… Увы, со временем люди меняются.

Они были очень разными, те, которых нам приходилось расстреливать. Всех запомнить было невозможно. Даже красивых женщин – бывали порой и такие. Да и не стоило запоминать, слишком их было много, между тем как система Мюллера, при всей ее эффективности в смысле сохранения физического здоровья, не гарантировала от ненужных переживаний. Но одного старика, я бы сказал даже старца, я позабыть не сумел.

Он провел в заключении не более суток. Седая борода, сухощавая фигура, подвыцветшие от возраста, но все же живые глаза, а в них бесконечное презрение – к следователям, конвоирам, исполнителям приговора. Его осанка, манера говорить, спокойно сложенные на коленях при допросе руки – словно бы олицетворяли собою то, против чего мы боролись, мерзость и несправедливость подлого старого мира, мира эксплуататоров и эксплуатируемых, обманщиков и обманутых. Даже фамилия у него была какая-то совершенно старорежимная. До революции он служил профессором филологии (что такое филология, я узнал гораздо позже), а теперь обвинялся в великодержавном шовинизме. Еще во время первой революции он членствовал в киевской организации русских националистов и писал злостные брошюрки, направленные против украинской национальной идеи, унижая таким образом национальное достоинство украинских трудящихся. Я плохо разбирался во всех этих делах, однако догадался, что кто-то из местных товарищей еще с тех пор точил на него зуб. Но тогда я не очень хорошо говорил по-русски и лишних вопросов не задавал.

Старика расстреляли вместе с парой-тройкой других профессоров или приват-доцентов, расстрелом командовал Мерман. Надо сказать, у работников высшей школы в ту пору были смешные названия. (Последние два предвоенных года я проработал в советском вузе, но так и не узнал, кто такой приват-доцент и чем он отличается от нормального доцента.) Заодно с ними мы ликвидировали нескольких бандитов-петлюровцев. Когда приводили в исполнение приговор о высшей мере, их выстроили через одного. Профессор – бандит, приват-доцент – бандит. Мерман нашел это забавным и поучительным, но почему – в этом я разобрался позднее, когда начал работать в Павлоградском окружкоме по линии коренизации.

Интересные были времена, но иногда приходилось несладко. Особенно в августе, когда пришлось драпануть из Киева. Мы тогда отбились от своих, и я едва не угодил в лапы к белым изуверам. Двум нашим китайцам с их косоглазыми рожами не посчастливилось. Золотопогонники их отдали на расправу «селянам», питавшим лютую ненависть к интернационалистам. Такова была действительность кровавого режима деникинщины, о чем нередко забывают те, за чье счастье боролись и гибли люди моего поколения.

Вскоре мы возвратились, и я поработал в Херсоне. В Севастополе работать мне тогда не довелось, тут в двадцатом трудились другие. Старика же того я запомнил не потому, что оказался в расстрельной команде – я ликвидировал многих и прежде. В тот раз, однако, после приведения в исполнение меня послали в украинский ВЦИК с запиской – для одного очень важного товарища. В ней сообщалось о расстреле группы черносотенцев-профессоров. Записку прочитали вслух, при мне, и я впервые услышал это слово – «филология».

Поразительные были времена. В Гражданскую мы воевали с буржуазными националистами, а потом проводили украинизацию. Дело было чрезвычайно хлопотным, узко мыслящий обыватель проявлял невероятную косность и упрямство. И не только обыватель, но и рабочий класс, пролетарии. В окружкоме мне приходилось разбирать петиции с заводов, записки с просьбами писать инструкции на «человечьем языке», терпеливо выслушивать жалобы на то, что в школах учат не русскому, а черт его знает чему. От рабочих и от крестьян! Как будто бы всё это мы делали не для них. Один мой, с позволения сказать, коллега однажды мне вдруг заявил: «Мы превращаем Украину и то, что сейчас к ней приписано (это он так выразился – «приписано»), в культурную резервацию, в какое-то гетто, отсекаем часть русского (опять его слова) народа от его высокой (буржуазно-помещичьей?) культуры». Его расстреляли, но позже и не за это.

Вокруг звучали шовинистические анекдоты. Утверждали, что «стул» по-украински «пiдсрачник». Переломить подобные настроения казалось совершенно невозможным. Но мы, большевики, не сдавались, хотя шовинистов хватало и среди нас. Я, подавая пример, сам изучал язык, зубрил, как школьник, склонения и спряжения, учился выговаривать правильное «г» (не укра́инское, а украи́нское!).

Моей настольной книгой сделался «Кобзарь». Проснувшись среди ночи, я мог рассказать вступление к «Порченной», а если надо, и спеть. Я знал наизусть «К полякам», интродукцию к «Гайдамакам», произведения других выдающихся писателей. Меня частенько просили почитать чего-нибудь вслух, исполнить «Нiч яка мiсячна» – а потом почему-то смеялись. Возможно, их забавлял мой латышский акцент. Но ведь я и по-русски изъяснялся с акцентом, что никогда никого не смешило. «Дурачок ты мой немецкий», – говорила мне моя жена Наталья. (Я называл ее Наталка, и это всех веселило тоже, хотя именно так звали жену ее собственные подруги, Хивря и Маричка.)

Когда позднее я работал в редакции днепропетровской газеты, у меня появились два помощника-пропагандиста. Один, Орест Мудрак, был беженцем с Западной Украины, оккупированной белопанской Польшей. Еще до империалистической бойни он окончил университет во Львове, защитил там диссертацию и потому называл себя доктором. Его учителем был сам академик Грушевский, личность, конечно, сомнительная, но большая в те годы шишка в Украинской Академии наук (его разоблачили только после смерти). Другим моим помощником, в целом верно понимавшим необходимость украинизации и борьбы с великодержавными проявлениями со стороны так называемой интеллигенции, мещанства и недостаточно сознательных рабочих, был Яков Фишман, писавший под фамилией Рыбак. Тогда он мне казался кристально чистым, честным человеком.

Мне очень повезло с моей женой. Другую такую найти нелегко. Наталка, Наталка, Наталка, Наталка Герасимчук… Она служила машинисткой у меня в отделе, и за полгода до рождения дочки обоим нам стало понятно – мы должны быть вместе, всегда. Как она пела украинские песни… Я убеждал ее заняться изучением родного языка и даже свел ее с Орестом Мудраком. Но после беседы с ним она сказала: «Этот селюк австро-венгерский, он что, на самом деле доктор? Я, Мартыша, сама из селян и даже очень село уважаю, но как-то глупо развиваться не вперед, а назад. Ведь псковских баб не заставляют говорить по-псковски, а сибирских – по-сибирски. Вы нас, что, за Петлюру караете?» Но я был упорен и сумел засадить Наталку за учебник. Потом застрелился Скрипник, и это сделалось необязательным. Доктор тоже куда-то исчез, тогда исчезали многие. Чьим он был шпионом, я так и не узнал. Павло Рыбак, который был Фишманом, тот оказался японским. Или, быть может, польским? Не помню точно, скорее польским, хотя, возможно, и чешским. Всего обо всех не упомнишь, даже если это конфиденциальная информация.

Но когда мы проводили сплошную коллективизацию (тогда всех кинули туда, и стало не до украинизации, поскольку новая задача являлась гораздо более неотложной), мои помощники были при мне. Да… Еще один нелегкий период. Убийства – активистов, селькоров, рабочих-двадцатипятитысячников, лютая злоба зажравшихся куркулей. Подводы и поезда с раскулаченными врагами, неожиданно вспыхнувший голод, необходимость сдерживать нахлынувшие в города толпы терявших человеческий облик крестьян. Трупы на улицах по утрам, фактически скелеты. Ненависть. Лучше не вспоминать. Людоедов расстреливали. Наталка в слезах говорила, что больше не может есть хлеб. Я не понимал почему. Мы же его не украли. Мы выполняли стратегический план. План, необходимый для построения новой промышленности, для обороны нашей родины, для строительства социализма – общества, в основе которого справедливость и подлинный гуманизм, где каждый имеет право на счастье. Дети-попрошайки падали в обморок и угасали прямо на асфальте. Из-под сорочек шарами торчали раздутые животы.

Дочка умерла от скарлатины, сгорела за одну неделю. Ее могли спасти, болезнь не была смертельной, но, к сожалению, не получилось, такие вот времена. Наталка ушла вслед за ней, через восемь месяцев и четырнадцать дней. После похорон на Сурско-Литовском кладбище мне захотелось плакать. Но я не плакал с двенадцати лет.

У этого мальчишки, младшего лейтенанта, словно бы имелся какой-то личный счет к работавшим в Киеве чрезвычайным комиссиям, не знаю, к какой из них именно. Но я не питал к нему злобы. Гражданская война оставила множество личных счетов. Младший лейтенант не сумел преодолеть нелегкого груза прошлого, не смог позабыть о давнишних обидах. Мелкобуржуазное начало на краткий миг взяло в нем верх. Такое случается часто, и относиться к подобным фактам в отдельных случаях необходимо с пониманием. Менее устойчивая нервная система русских, ослабленная злоупотреблением спиртными напитками и неупорядоченным образом жизни, вполне могла дать сбой в тяжелой обстановке, в безнадежной уже ситуации последних дней обороны плацдарма.

Я простил Старовольского – и я хотел сказать ему об этом.

Неужели последний корабль?

Размышление о Европе

Капитан-лейтенант N

Начало июля 1942 года

Близился к концу очередной тяжелый день. Самый тяжелый за прошедшую неделю, и предстоящие дни облегчения не сулили. Когда я отправлялся в командировку, я рассчитывал, что смогу немного отдохнуть, искупаться в теплом море, поваляться на солнце – на русской Ривьере, где прежде отдыхали цари. И разумеется, остался с носом. Солнца было предостаточно, но лучше бы его не было вовсе. Работать в такую жару – удовольствие из последних, и даже факт, что мне гораздо лучше, чем тысячам солдат, продолжающим штурмовать севастопольскую твердыню, нисколько не утешал.

Моя задача была несложной. Отобрать из множества пленных побольше подходящих для нашей разведшколы. Несложной в том смысле, что ее было несложно сформулировать. Выполнить оказалось сложнее. Пленных было много, слишком много, невыносимо много. Мало было подходящих. Не всякий, кто подошел бы, соглашался сотрудничать, и не всякий, кто желал сотрудничать, представлял собою пригодный материал. И ко всему жара, от которой плавился асфальт и засыпали на лету большие и жирные мухи.

Из фильтрационного лагеря под Симферополем привозили десятки людей. Допросы – я предпочитал называть их беседами – продолжались с утра до вечера. Работавший на столе вентилятор жужжа перемалывал дым, выпускаемый пленными из предлагаемых им сигарет. Сам я не курил, но приходилось терпеть. Вместе со мною страдала моя помощница. Ею меня обеспечил оберштурмфюрер Лист.

Следует отметить, что, сколь ни бывали порой напряженными отношения моего ведомства и полиции безопасности, на местах всё решали отношения конкретных людей – и, разумеется, интересы дела. Мои контакты с Листом были давними и скорее приятельскими – благодаря совместному участию в операции, проведенной в начале сентябрьской кампании в Польше. Поэтому, едва приехав в город, я получил в свое распоряжение переводчицу и машинистку (в одном, довольно приятном лице) – а также пару добровольцев из подчиненного Листу охранного персонала. Мои коллеги из разведки смогли меня обеспечить лишь небольшим и душным помещением. Людей у них не хватало катастрофически.

Посильную помощь мне оказывал русский следователь, также подчиненный Листу. Разумеется, лишь тогда, когда не был занят собственными делами. Звали его Ширяев. Угрюмый тип с непроницаемым и бледным от редкого пребывания на воздухе лицом, он производил при знакомстве не самое благоприятное впечатление. Общались мы с ним исключительно по делу. Но дело свое он знал и помогал мне совсем неплохо.

Мою переводчицу, молодую и привлекательную вдову, звали Ольга Воронова. Лист называл ее «Воронов» – точно так же, как звал ее мужа. Листу это казалось вполне естественным, половой диморфизм славянских фамилий его нисколько не занимал. Фрау Воронов не возражала, и я тоже стал называть ее этим забавным именем. Мне, изучавшему в период версальского диктата славистику в Марбурге, а позднее стажировавшемуся в России, переводчица была не нужна. Точнее, нужна лишь тогда, когда я хотел скрыть от пленных, что неплохо знаком с языком. Порой это давало любопытные результаты.

Я дико, чертовски устал. От работы и от жары. Хотелось раздеться до трусов и забиться куда-нибудь в тень. Заметив краем глаза, что фрау на меня не смотрит, я в полный рот зевнул и осторожно потянулся в кресле. Только что увели последнего допрошенного, лейтенанта-артиллериста, корректировщика по специальности. С ним мне предстояло общаться еще, орешек оказался твердоват. Не отказываясь напрямую, лейтенант не проявлял заметного желания содействовать победе Великогерманской империи. Юлил, то ли надеясь что-то выторговать, то ли просто оттягивая время. «К Ширяеву?» – спросила с надеждой фрау Воронов, когда за ним закрылась дверь. Я покачал головой. Пока не стоило, лейтенант оставлял надежду, слабенькую, но всё же.

Я потянулся еще один раз и с грустью уставился на стол, покрытый зеленым сукном. Лежавшие на нем бумаги не прибавляли оптимизма. Скорее наоборот. Это были личные дела моих людей, высаженных в июне в русский тыл. С катера, неподалеку от форта, прикрывавшего вход в Северную бухту, так называемого Константиновского равелина. Часть из них, по показаниям допрошенных позавчера местных жителей, была захвачена и расстреляна прямо у места высадки. Что обидно – бойцами наспех собранного истребительного отряда. Тела удалось найти. Другие бесследно пропали. Возможно, им удалось пробиться в глубь русских позиций и их уничтожили где-то в тылу. Трупов не обнаружили, что вовсе не удивляло, ничто в их облике не указывало на принадлежность к германской разведке. Теперь они скорее всего будут валяться в общей яме с русскими красноармейцами.

Я украдкой поглядел на фрау Воронов. Признаюсь, не без удовольствия. Вдова была молода, даже очень. Месяц назад ее мужа, о котором крайне лестно отзывался Лист, повесили партизаны. «На дубе», – добавил любивший точность оберштурмфюрер. Теперь она ходила в черном – но, как справедливо отмечают модники, черный всегда к лицу. Несколько дней, что мы проработали вместе, приблизили нас к черте, перейдя которую мне следовало выступить ее утешителем – но, к сожалению, сегодня ночью я отбывал в Бахчисарай. Основной массив пленных русских, а следовательно, основная работа ожидали меня в древней столице татарских ханов.

Подавив новый приступ зевоты, я поймал себя на том, что занимаюсь бессмысленным делом – рассматриваю людей, входивших в погибшую диверсионную группу. Куда полезнее бы было отдохнуть, поболтать с фрау Воронов, выпить кофе. А закончив труды, пригласить ее на ужин. Лист рекомендовал заведение, называвшееся «Шашлыки и чебуреки». Однако карточки на сукне заставляли задуматься об ином, вспомнить о тех, к кому у меня как у офицера не могло быть симпатии по определению, но кто был мне всё же по-своему дорог. Они смотрели на меня, словно бы вопрошая… Или же укоряя? Не знаю.

Хромченко, Мицик, Зенчук погибли у равелина. В их лицах ничего особенного не было, лица как лица. Да и люди они были вполне обычные. Среднестатистические уголовные подонки, без которых не обойдется ни одна разведка в мире. Вместе с ними, к сожалению, погиб фельдфебель Кранк. Неплохой был парень, хотя с фамилией ему не повезло, с такой далеко в опасном деле не уедешь. Оуновец Потоцкий тоже остался под Константиновским фортом. Его по-настоящему было жаль. Я работал с ним с тридцать восьмого, забрасывал в Чехословакию и Польшу. В Россию, конечно, тоже. Он всегда возвращался назад, так сказать – со щитом, а теперь вот не смог.

И все же, если пригласить фрау Воронов в кафе, а затем отвезти к себе на квартиру, можно бы было управиться до отъезда. Говорят, что русские дамы в постели не очень интересны, слишком скованны, стеснительны. Либо, напротив, невыносимо вульгарны, развязны до ненатуральности. Причина – недостаток фантазии и знакомства с европейским и американским опытом. Но может быть, это всего лишь устойчивый миф и фрау Воронов сумеет его развеять? Попробовать, нет? Я перевел глаза на три других снимка. Тех, что пропали без вести.

Эти трое не были уголовниками, хотя, думаю, при случае могли бы ими стать. Судьба распорядилась иначе. Галичанин Подильник был матерый волчище, с которым темной ночью встречаться решительно не стоило. Владел всеми видами холодного оружия, крутил в тренировочном лагере в полном снаряжении «солнце» и развлекал других, жонглируя гантелями. Обладал невероятной интуицией: чуял опасность позвонками. Потому и смог оторваться от преследования, уведя своих в глубокий русский тыл. Член Организации украинских националистов (я называл их коротко «укронацистами»), он был завербован еще до ее разделения на две непримиримые фракции. Так что ни «мельниковцем», ни «бандеровцем» стать не успел.

Другим оуновцем был Нестор Писецкий, родом из Луцка, города в русской Лодомерии, захваченного после революции поляками, а потом возвращенного в СССР. Долговязый белобрысый идейный дуболом. В сорок первом, будучи членом оуновской походной группы «Юг» (а еще существовали «Север» и «Центр» – короче, всё как у людей), Писецкий прошел от старой советско-польской границы до самого Крыма – вслед за нашими войсками, а порой опережая их. Вел отряд студент-недоучка, отсидевший в Польше по делу о терроризме. Целью экспедиции было ознакомление местного населения с провозглашенным во Львове «Актом восстановления украинского государства». И конечно же, призыв к построению нового светлого будущего. Не знаю, как воспринимали речи пришельцев люди, раздавленные обрушившейся на них бедой. Писецкий утверждал – с энтузиазмом и даже приводил мне несколько примеров. В конце концов подозрительных путешественников задержали германские власти и, заподозрив в них «бандеровцев», успевших стать к тому времени персонами нон грата, решили расстрелять. На всякий случай, чтобы не путались под ногами. Но в последний момент передумали и снабдили охранными бумажками на обратную дорогу. В итоге благодарный Писецкий сам предложил свои услуги военной разведке. При том, что по сути своей был большевиком не в меньшей степени, чем ненавидимые им коммунисты. Русский поэт Маяковский писал про таких: «С Лениным в башке, с наганом в руке».

Я усмехнулся и совершенно не к месту задумался, как бы переделать это применительно к Писецкому. «С Шевченко в башке». Неплохо, но кто знает, что было у Писецкого в башке на самом деле. Впрочем, в июле сорок первого его коллеги Мицик и Подильник показали себя настоящими гайдамаками (некогда мне довелось прочесть занятную поэмку, в которой вдохновенный графоман предвосхитил ряд идей вождя Великогерманской империи, идей, прямо скажем, не самых бесспорных и только вредящих делу). Мицик любил вспоминать, как настоящий польский профессор чистил ему, уголовнику, сапоги. Перед тем как Мицик лично его пристрелил. Что с него взять – скотина, тупой деревенский жлоб.

Быть может, «с Грушевским в башке»? В целом не хуже, чем «с Шевченко». Правда, вряд ли Писецкий читал основополагающие труды классика национально-исторической мысли, их не читал даже я. Хотя кто знает – возглавлявший агитгруппу студентишка вполне мог заставить своих бойцов ознакомиться с парой брошюрок. Быть может, «с Петлюрой»? Тоже неплохо, но где он теперь, вечно беглый бухгалтер? Убит в мае двадцать шестого. Евреем, что наверняка сильнейшим образом язвит самолюбие формирующейся нации. А может, наоборот – вдохновляет на новые подвиги.

«С Бандерой» тоже звучало неплохо. Правда, этот скользкий тип нынче делает вид, что сильно на нас обижен. Это не мешает ему вольготно чувствовать себя в Заксенхаузене. В отличие от сотен тысяч иных «украинцев», недостаточно сознательных и потому с различной скоростью умерщвляемых в концлагерях голодом и полезным для рейха трудом. Или же просто умерщвляемых, без лишних разговоров и напрасной траты времени. Что совершенно нецелесообразно – но, по извращенной логике господ вроде Геринга и Гиммлера, именно это обеспечивает будущее нашего народа, а кто более прав, покажет только время.

«С Мельником». И это неплохо, звучит практически так же, как с Лениным, но что такое этот жалкий Мельник? Тем более при переводе на немецкий вообще получается какой-то «Мюллер», а это уж совсем не comme il faut.

В голову положительно лезла всякая чепуха, тогда как надо было заниматься делом. Я вздохнул и поймал участливый взгляд фрау Воронов.

– Проклятая жара, – сказал я ей негромко.

– Вам чаю? – спросила вдова.

Я покосился на столбик термометра.

– Пожалуй, не стоит. Если можно, холодной воды.

Она кивнула и, встав, направилась к двери, умело демонстрируя изящный зад, обтянутый черной юбкой, чуть-чуть не достававшей до колен. Я вновь испытал досаду в связи с необходимостью отъезда из города и вернулся к своим фотографиям. Последним из пропавших был Некрутенко. Из советских, сержант-пограничник, сдавшийся в плен в первые дни войны. Уроженец села Сотниковка Недригайловского уезда Харьковской губернии. Ныне Недригайловского района, Сумская область. Отец его был сельский активист, колхозный бухгалтер, участник коллективизации – из тех мерзавцев, что, отбирая зерно, обрекали на гибель от голода соседей. Сынок – сначала пионер, потом комсомолец, близкий к райкому начинающий карьерист. После призыва на службу – курсант школы младших командиров погранвойск НКВД. В группе он был новичком, но подавал большие надежды, изнутри зная советскую систему и отличаясь собачьей преданностью новым хозяевам – или лучше сказать, благодетелям, вытащившим его из лагеря военнопленных. Я колебался даже, стоит ли посылать его на задание, пусть и опасное, но простое, не требовавшее навыков агентурной работы, способностями к которой бывший пограничник был наделен, вероятно, с колыбели. Но настоящий боец формируется в деле. Вот его и сформировали – и слава Богу, если он погиб от пули, а не попался в лапы красной контрразведки. В мозгу шевельнулось: может, еще отыщется? Вряд ли. Моей задачей было не скорбеть, а восполнить потери, пользуясь материалом, которого с каждым днем становилось всё больше.

– Что у вас интересного? – спросил я фрау Воронов, которой дал задание просматривать документы, отобранные у пленных, и сопроводительные бумаги из фильтрационного лагеря.

– Лейтенант-связист. Еще несколько связистов. Младший лейтенант-летчик, ранен.

– Проверим. Имейте в виду, нам в первую очередь нужны не телефонисты, а радисты. Желательно сдавшиеся добровольно. И моряки как источник информации. Их мало, в плен их берут неохотно. Есть что-нибудь особенное?

– Вот этот может быть по вашей части. Офицер, неплохо говорящий по-немецки.

– Отражено в документах?

– Нет, в докладной записке. Когда был обнаружен нашим патрулем, пытался, пользуясь темнотой, выдать себя за нашего солдата, из генерал-губернаторства, фольксдойча. Будто бы отбился от своих.

– И что?

– Неверно указал номер части.

– Выражаясь на вашем языке, дал маху, что лишний раз подтверждает – информация решает все. И кто же этот полиглот?

Фрау Воронов, углубившись в документы, разочарованно хмыкнула:

– Младший лейтенант. Ускоренные курсы. Белоцерковское пехотное училище. В Томске. Зато фамилия красивая – Старовольский. Дворянская, не иначе. Если не жид, конечно.

Я поглядел на часы. Для пары бесед время еще оставалось.

– Что ж, так и быть, побеседуем с товарищем Старовольским.

* * *

Прежде чем отправить младшего лейтенанта ко мне, его могли бы привести в порядок. Неужели трудно подтащить человека к умывальнику и дать две минуты на то, чтобы ополоснуть разбитое и грязное лицо? Даже фрау Воронов, давно уже служившая в СД и, говоря по-русски, видавшая виды, недовольно поморщилась, увидев закопченную физиономию со свежими еще кровоподтеками. Давно утратившая цвет гимнастерка (название, связанное с гимнастикой) была покрыта масляными пятнами и пылью. На левом виске синела гематома – возможно, след удара, которым его сбили с ног в момент разоблачения. Петлицы, когда-то малиновые, были снабжены квадратными железками с давно ободранной эмалью.

– Получайте клиента, – обратился ко мне пришедший следом Лист. – Если не возражаете, я останусь, посижу в интеллигентном обществе. У вас не то что у меня. Сейчас допрашивали одного комсомольца. Упрямейшая скотина. Если завтра очухается, придется продолжить. Но вряд ли. Закеев перестарался. Впрочем, какая разница. Все равно б ничего не сказал. Фрау Воронов подтвердит – я их вижу насквозь, после первых пяти ударов. Ни разу не ошибся. Правда, Оленька?

Фрау Воронов кивнула. С некоторым, правда, смущением. Я испытал приятное волнение. Пережившая личное горе вдова сохраняла чувствительность, душа оставалась живой. Возможно, все же стоило попробовать? Беседа с младшим лейтенантом займет не так уж много времени, потом еще один связист, от силы два, затем – отправиться на ужин в «Шашлыки и чебуреки». Или в другое место, туда, где не будет Листа. В Бахчисарай можно выехать завтра.

Младший лейтенант казался совершенно безучастным. Сидел на стуле, опустивши веки, почерневшие от солнца руки тяжко покоились на коленях. Могло сложиться впечатление, что он не понимает разглагольствований Листа. Но мне был известно – он понимает всё. Сугубо ради формы я спросил:

– Вы говорите по-немецки?

Младший лейтенант устало поднял веки.

– Предпочитаю по-русски. У вас есть переводчица. Фрау Ольга, если я правильно понял.

Лист хмыкнул в своем углу. Фрау Воронов встала и подошла поближе. Было видно, что ответ ей не понравился. Я пожал плечами и перешел на русский.

– Вы, я вижу, человек образованный. Киевлянин? Судя по фамилии, из бывших.

– Разве что по фамилии, – все так же безучастно ответил мне он.

– Сигарету?

– Не стоит. От воды не откажусь. Жарко.

Я повернулся к фрау Воронов.

– Налейте ему, пожалуйста.

Ее лицо исказилось гримаской, но графин с подноса она подняла. Наполнила стакан и поднесла военнопленному. Жадно выпив, он попросил еще. Я кивнул. Когда он напился, я продолжил знакомство.

– Кто ваши родители?

Младший лейтенант посмотрел на меня не столь безучастно, как прежде. Помолчав, он ответил.

– Отец – инженер.

– Политические взгляды? До революции, естественно.

Русский пожал плечами.

– Он не занимался политикой. Сочувствовал партии «народной свободы», конституционным демократам. В восемнадцатом был, разумеется, против Брестского мира.

В его словах мне послышалось одобрение. Лист, прикрыв рукою рот, зевнул. Плохо зная русский, он понимал едва ли четверть сказанного. Фрау Воронов усмехнулась. Подозреваю, ее папаша тоже не был в восторге от Брестского мира. Но она бы не стала говорить об этом посторонним. Ни советским, ни немецким. Мне сделалось любопытно, появилась тема, было за что зацепиться, проявить интерес к человеку, установить контакт. Я иронически заметил:

– Следовательно, он выступал за войну и мечтал о водружении креста над храмом Святой Софии в Константинополе?

Русский негромко проговорил:

– Он был против оккупации и расчленения своей страны.

– Что? – не выдержал Лист, чуть-чуть приподнявшись в кресле. Я задал русскому новый вопрос.

– И что же с ним случилось? Где он теперь?

– Работает инженером. В эвакуации.

– Репрессирован не был?

Губы лейтенанта едва заметно дрогнули. Горькая усмешка или что?

– Три ареста. Повезло, остался жив.

– Другие родственники?

– Два брата отца убиты в Гражданскую войну. Один был расстрелян в ЧК, другого зарубили петлюровцы. Во время погрома.

– Еврейского? – вмешалась фрау Воронов, бросив в сторону Листа весьма выразительный взгляд.

Я посмотрел на нее с укоризной. «Простите», – пробормотала она. Лист приподнялся опять. Губы русского снова дрогнули.

– Еврейского, сударыня. Если это так важно для вас.

Фрау Воронов возмущенно всплеснула руками. С явной надеждой на Ширяева. Я уточнил:

– Но евреем он, полагаю, не был?

– Нет, он просто носил очки и ненавидел… подлость.

Лист опять зевнул. Вряд ли он понял последнее слово. Впрочем, даже если и понял. Будучи практиком, он, как и я, проявлял равнодушие к арийско-семитским противоречиям. Я спросил:

– В эмиграции родственники есть?

– Не знаю. Возможно, и есть.

В целом родственные связи Старовольского были вполне удовлетворительны. Появлялась надежда, что время не будет напрасно потрачено. Он был, конечно, излишне сентиментален, зачем-то сказал о «подлости», но это вполне простительно. Каждый имеет право на маленькие недостатки. Есть вещи более принципиальные.

– Как вы оказались в Красной Армии? Полагаю, по мобилизации?

Губы русского дрогнули. В третий раз. Он помолчал, обдумывая ответ. Потом усмехнулся, на сей раз вполне отчетливо. Усталой и обреченной улыбкой.

– Если бы не призвали, пошел добровольцем.

Лист неспешно встал, сделал два шага и присел на краешек стола, прямо перед пленным. Милая фрау Воронов прошипела по-русски: «Сволочь». Подобный тон ее не красил, в нем послышалось что-то змеиное. Я вздохнул.

– Вы так сильно ненавидите Германию? Или национальный социализм?

Он не ответил. Лежавшая на колене кисть медленно сжалась в кулак. Фрау Воронов налила воды в стакан и залпом его осушила. Ее нервы железными не были. Но железных женщин не стоит водить в рестораны. Пустая трата времени и денег – даже в том случае, если они согласятся на то, что вы хотите.

– Где получили звание? – спросил я, резко меняя тон.

– В училище, – ответил он кратко.

– Каком?

– У вас на столе документы.

– Дерзите?

Он промолчал. Я взглянул на фрау Воронов и быстро отвел глаза – столь неприятным вдруг стало ее лицо. Лист вернулся в кресло и отгородился от нас взятой со стола коллаборантской газетенкой «Голос Крыма». Не думаю, что ему вдруг захотелось ознакомиться с туземной прессой, скорее оберштурмфюрер пытался незаметно подремать. Я добавил в голос мягкости.

– Хорошо. Я умею читать. Кем вы были до войны?

– Учился в политехническом.

– Мечтали стать инженером? Как отец?

Младший лейтенант насупился.

– Нет, филологом. Как дядя. Но инженером нынче лучше.

– Почему? – удивился я искренне. – Вас смущало засилье марксизма в гуманитарных науках?

Он снова не ответил. Я подумал, что пора послать его к Ширяеву. Просто чтобы поучить уму-разуму. Легко корчить героя, когда с тобой вежливо беседует офицер во флотском мундире, предлагающий сигареты и угощающий водой в присутствии очаровательной женщины. Перед азиатскими рожами ширяевских подручных это гораздо сложнее. Однако я сдержался.

– Доучились?

– Не успел.

– Странно. Времени было достаточно. Вы уже, прямо скажем, немолоды.

– Был отчислен.

Фрау Воронов презрительно фыркнула, чем вызвала любопытство Листа, который на секунду показался из-за свободной крымской прессы.

– За что? – полюбопытствовал я. – Академическая неуспеваемость? Вы нерадивый студент? Нехорошо. Или за родственников?

Ответом было молчание. Я вновь подумал о Ширяеве. Но пока что беседа меня развлекала.

– Готов побиться об заклад, что вы не любили советского строя. – Я с удовольствием употребил славянский генитив при отрицании, на что способен далеко не всякий русский, не говоря о совершенно неспособных к этому богемцах или вовсе не знающих падежей болгарах. – И отец ваш тоже. Готов спорить. Но при этом, несмотря ни на что, он был совслужащим и работал на эту власть.

Мне было интересно, что скажет младший лейтенант. «Он служил стране и своему народу»? Тогда можно будет напомнить об отношении этого народа к таким, как он и его папаша. Ответ оказался другим.

– Он просто работал. По специальности. Не всякий имел такую возможность. Семья.

– Следовательно, ему всё было безразлично? – спросил я быстро. – И не окажись он в эвакуации, он точно так же работал бы на рейх?

Он не ответил. Я повысил голос, чем заставил Листа вторично вынырнуть из-за газеты. Фрау Воронов потянулась к графину.

– Так да или нет?

– Полагаю, что нет, – ответил младший лейтенант после долгого молчания (он явно не спешил со мною ссориться).

Я начал раздражаться. Лист отложил «Голос Крыма» в сторону и более не зевал. Фрау Воронов нервно постукивала по столешнице ногтями. Я решил припереть младшего лейтенанта к стенке. Сокрушить оборону неотразимыми доводами.

– Но какая разница? Он ненавидел большевиков и тем не менее работал на них. Не логичнее бы было трудиться во имя победы над большевизмом? Или просто плюнуть на всё и продолжать работать по специальности – для прокорма семьи? Что скажете, товарищ?

Он явно хотел отмолчаться (всякая дерзость имеет свой предел, и никому не хочется приближать расставание с жизнью). Но некоторое время спустя ответил:

– Нет, не логичнее.

Я хотел спросить почему, но не стал. Всё было ясно и так. Не стоило лишний раз нервировать фрау Воронов. Настала пора кончать этот занятный, но, по существу, никчёмный разговор. Я перешел прямо к делу. Без обиняков и дурацких условностей.

– Вы готовы сотрудничать с нами?

– О чем вы? – Кисть его сжалась опять. – Не понимаю.

– Прекрасно понимаете.

Он медленно разжал кулак и так же медленно проговорил:

– Исключено. Ausgeschlossen.

– Но вы ведь не большевик?

– Какое это имеет значение?

Все произошло как-то слишком быстро. Без игры, без уверток, раз и готово. Лист и фрау Воронов скучали. На лицах читалось: «Пора».

– Зря, – сказал я ему. – Собственно, после взятия города и учитывая, что вы не имеете связей с партизанами или подпольем, мне не о чем вас расспрашивать. Я сделал вам интересное предложение…

– А я отказался, – бестактно прервал он меня.

Солнечный луч, проникнув в щель меж занавесками, угодил ему прямо в глаза. Он невольно зажмурился, как будто перед ударом. Я с расстановкой проговорил, ставя последние точки над i:

– Младший лейтенант, мы хорошо понимаем друг друга. Но вот вы, видимо, до сих пор так и не поняли, что произошло со всеми вами. Возможно, вы всего не знаете. Так вот, сейчас на мысе Херсонес и рядом с ним скопилось тысяч пятьдесят, если не больше, русских. И никому нет дела до их эвакуации. Вы мне не верите? По глазам вижу, верите. Вас просто бросили. Даже не трусливо, а подло и равнодушно, как старую, использованную, ненужную деталь.

Он резко вскинул голову. Солнце продолжало бить ему в глаза, но теперь он не жмурился.

– А это уже не вашего ума дело.

Я старался не глядеть на присутствующих. Проклятая жара. И зачем сюда приперся этот Лист? И фрау Воронов – лучше бы ее тут не было. Тогда я бы мог позволить себе не обратить внимания на вызывающую наглость лейтенанта.

– Вы позволили себе слишком много, – сказал я ему очень тихо. – Есть вещи, которых простить нельзя. Речь идет о чести мундира, германского мундира. – Я сделал паузу. – Мне жаль, но вы должны понимать, что после такого предложения, как мое, и вашего отказа вы не можете оставаться в живых. Познакомившись со мной, вы узнали много лишнего. Да и вообще…

Он не ответил. Лист высунулся в коридор и позвал дожидавшегося там татарина.

– Уведите его и кончайте с ним к вечеру. Но прежде сводите к Ширяеву, пусть поучит его уважению к офицеру германского флота.

Когда русского увели, Лист обратился ко мне:

– Будете с ним говорить еще раз – или уже бесполезно? После этой выходки…

Кажется, оберштурмфюрер был настроен не столь агрессивно, как думалось мне. У упрямого лейтенанта опять появлялся шанс. Признаться, он был мне чем-то симпатичен. Классовая близость – или другое?

– Надо бы, – кивнул я головой, – хотя случай, похоже, безнадежный. Но ваш Ширяев умеет наставить на истинный путь.

Лист улыбнулся:

– Этого у него не отнять. Тем более…

Он не закончил фразы. Помешали громкие всхлипы. Их неожиданно стала издавать фрау Воронов, уронившая голову прямо на стол, в мои бумаги. Я кинулся к несчастной женщине.

– Что с вами, Оленька? Вы расстроились?

Она подняла заплаканное лицо.

– Я устала от этой ненависти.

Я провел рукою по ее волосам, мягким и шелковистым.

– Надо потерпеть, девочка. До победы.

Лист передернул плечами. Взгляд его сделался весел.

– Ну, я, пожалуй, пойду. Надо поработать. Во имя, так сказать, Европы. До скорого, друзья. И не забудьте о шашлыках. А то ведь так и не попробуете.

Он ушел. Оля, переставши плакать, промокала глаза платочком. Я углубился в бумаги. Вызывать нового русского не хотелось. Пусть идут все к черту, я устал. Завтра поеду в Бахчисарай и вдоволь наобщаюсь с кандидатами в диверсанты. Европа, дьявол бы вас побрал. Интересно, что понимает под Европой Лист?

Впрочем, оберштурмфюрер всего лишь иронизирует. Тогда как многие искренне верят, что сражаются за Европу. Вкладывая в это слово противоположные смыслы и сходясь единственно в том, что Европа – это хорошо. Это лучше Азии, лучше Африки и лучше Америки. Южной и Центральной – точно. Но, возможно, даже и Северной. Она старая, она особая, она уникальная. Она есть родина свободы и ее надежнейший оплот (свобода, кстати, тоже хорошо, в том числе и тогда, когда ее охраняют посредством лагерей и пыток). Об этом пишут журналисты и пропагандисты, вещают вожди и премьер-министры. Что нисколько не мешает превращать эту Европу в многомиллионное кладбище. Но всегда находятся те, кто продолжает верить – наша Европа, да, она совершенно иная, она собой являет рай под звездным небом, а моральный закон нигде не действует так сильно и обнадеживающе, как на пространстве между Атлантикой и границами СССР. При желании это пространство можно продолжить до Урала или до Тихого океана. Дело вкуса и личных пристрастий.

Этим пошлякам невдомек, что современная Европа – с ее преклонением перед культурой, идеей прогресса, с ее гуманностью, терпимостью и трепетным, хотя бы на словах, отношением к человеческой жизни, достоинству и чести – являет собой не что иное, как историческую аномалию. Настолько аномальную, что раз за разом отрицает самоё себя, причем отрицателями выступают не только наш недоучка Гитлер или их недоучка Сталин. Или хулиганствующий интеллигент-самоучка Муссолини. Но также все эти оксфордско-кембриджско-гарвардские аристократы и демократы, черчилли, рузвельты – да кто угодно, кому приходится не трепать языком, а решать конкретные задачи. Это отрицание превратилось в идефикс у Гитлера, возмечтавшего осчастливить Германию за счет остальных народов. Или у Сталина, который стремится осчастливить, не останавливаясь ни перед чем, человечество. Или у итальянского полиглота, бредящего возрождением Римской империи, или у его комичных подражателей из Бухареста, или, скажем, у Франко, готового расстрелять половину страны, чтобы спасти другую от социализма, анархии и безбожия. Но многим ли лучше холодный и брутальный цинизм британского премьера? Впрочем, спору нет, британский премьер гораздо более симпатичен, чем наш взбесившийся маньяк. Джентльмен есть джентльмен, ему несвойственна бессмысленная жестокость. Одна беда – он воюет против Германии и в конечном итоге непременно одержит верх. Не в последнюю очередь благодаря врожденному чувству меры. А также умелому использованию человеческих ресурсов России, которые не всегда расходуются столь бездарно, как сейчас на мысе Херсонес. Приехавший вчера с позиций лейтенант делился подробностями, от которых…

Дверь приоткрылась. Заглянувший дежурный негромко сообщил:

– К вам господин Грубер и господин Росси.

Только этого мне и не хватало. Я совершенно позабыл о напросившемся на встречу со мною зондерфюрере-пропагандисте и о его коллеге из миланского издания.

– Пригласите, пожалуйста, – распорядился я.

Фрау Воронов схватила зеркальце и быстро стала приводить в порядок заплаканные щеки, немножко припухшие губы и сбитую набок прическу. Зрелище было необыкновенно трогательным. Шашлыки становились неизбежными, как победа в мировой войне. Чья – уточнять не станем.

Эрос и Танатос

Бывший корнет Ширяев

Начало июля 1942 года

День выдался ужасно суматошный. Как и все прочие на этой неделе. Конвейер был почище, чем у Форда.

Впрочем, откуда мне знать про конвейер? На нем я не стоял, до такого не докатился. И таксистом по парижам и берлинам не работал. Потому что всегда находил настоящее дело и делал его наилучшим образом. Сначала в Галлиполи, когда было нужно поддерживать дисциплину среди бежавших от коммуны земляков. Потом в Белграде, где у нас завязались интересные контакты с канарисовским абвером. Нам не мешали. В югославской контрразведке хватало толковых ребят, понимавших, с какой державой следует дружить. Но к ним не прислушались. И получили то, что имеют сейчас.

Я же слушать умел всегда. Именно тех, кого надо. Когда мне поручили убрать пару наших в Константинополе, одного поручика, а другого казачьего сотника, было немножко не по себе. Но мне объяснили их опасность для русского дела. Умные люди объяснили, знавшие, что почем. Поручику не нравился установленный главнокомандующим режим, а сотник чуть ли не агитировал казаков за возвращение на родину. Можно считать, что сотнику повезло. Не довелось разочароваться в родине, как разочаровались сотни подобных ему идиотов. И сделано было чисто. Он даже не почувствовал удара. Разве что самую малость. А жалко, в самом деле жалко, такому скоту ощутить бы стоило. Поручик еще подергался. Даже рассек мне кастетом бровь. Что у него окажется кастет, я, признаться, не ожидал, думал, вшивая интеллигенция. Измазался кровью и чуть не попался британскому патрулю. Но не попался. Попадаются пусть другие.

Проклятая жара, началась в мае месяце и никак не прекратится. Впору подохнуть, а ведь только начало июля. Обожаю юг, но в этом году предпочел бы оказаться посевернее. В каком-нибудь Пскове, Минске, пусть тамошние леса и кишат партизанами. Побыть до осени, а потом возвратиться в Крым. Осенью лучше быть здесь. Здесь и летом лучше, но не этим. Безумное лето. Безумный год. Да еще Севастополь в придачу. На протяжении месяца канонада и ночью и днем. Окончилась лишь пару дней назад. И толпы пленных. Соотечественников. Обовшивевшей, голодной красной сволочи. Что обидно, большинство здешних жителей сочувствует им, а не нам. Не нам, прошедшим русскую Голгофу, а этим грязным, беспогонным ублюдкам со звездами в разных местах. Словно русские не мы, а они.

На днях я наблюдал облаву. Глупые бабы подняли крик. Нервные немцы начали стрелять. Народец метался, собаки рвались с поводков. Арбайтсамт не может толком организовать трудовую мобилизацию, отдуваться приходится полиции и рядовой германской солдатне. Во время погрузки по вагонам опять случился инцидент. Пьяный унтер застрелил какую-то девку. Пыталась вылезти через окно. Будто нельзя было просто припугнуть. Немецкий идиотизм не знает порой границ.

Начальство носится с новой идеей – создать в Крыму украинскую полицию. «Что скажете, Ширяев? – спросил меня Лист. – Готовы стать украинцем?» – «Признаться, не очень, но если нужно для дела, могу перетерпеть. Только бы не жидом». – «Исключительно для дела. Хотя бред, конечно же, бред». Ладно, вытерпим и такое. После всего, чем приходится заниматься, быть украинцем не самое противное, мой брат служил при Скоропадском в Киеве, ничего, говорил, жить можно. Унизительно, конечно, слегка, но освобождение от большевизма важнее. За которое я сражаюсь почти четверть века.

Мать благословила меня иконой Божьей Матери. Проливала слезы, хваталась за сердце, но говорила: «Иди». Уже начинались обыски и реквизиции, пролетарии вместе с непонятно откуда взявшейся матросней шарили по домам, а в секретере лежала переданная с оказией записка о гибели отца, подполковника Ширяева, убитого на Румфронте собственными солдатами. Мне было семнадцать лет, я не кончил еще гимназии. Алексеев и Корнилов неделю назад ушли из Ростова, и их нужно было нагнать. Мне повезло, догнал.

Когда я участвовал в своем первом расстреле, весной восемнадцатого, на Кубани, как раз начиналась оттепель. Володька Батшев, ротный, покручивая ус и усмехаясь, встал перед строем, вызывая добровольцев. Желавших отомстить за поруганную родину отыскалось немного, люди устали, брели всю ночь по обледенелой грязи. Грязь оттаивала под солнцем, некуда было присесть, ноги давно не держали. Но мне стало интересно – смогу или нет. До этого были лишь выстрелы в серую хмарь, в сторону сжимавшихся вокруг нашей колонны красногвардейских цепей, когда знаешь – надо стрелять и идти, пощады тебе не будет.

Их было восемь человек. Комиссар – я мысленно назвал его так за начальственный прежде вид, от которого осталась только кожаная куртка, – и красногвардейцы, больше в шинелях, но один, помню точно, в студенческой тужурке, может быть, своей, а может, снятой с кого-то из наших. Они неловко переминались с ноги на ногу, не вполне еще веря, что это конец. Вызвавшихся поквитаться было шестеро, одним залпом отделаться не получалось. «Так даже занятнее, – буркнул Батшев, – пусть погадают, кто сдохнет сразу, а кто немного еще подышит». В руках у меня была трехлинейка, доставшаяся в наследство от раненого подпоручика Грабского, с побитым прикладом, изувеченным цевьем и вечно заедавшим затвором. Я мечтал от нее отделаться с первого же дня, но заменить пока было не на что. Батшев раздал драгоценные патроны, кому один, кому два. Мне – два. Я взглядом поймал его ободряющую улыбку и улыбнулся в ответ. Мои первые, вернее первый и второй, не промахнусь. Батшев весело крикнул: «По немецким агентам… Залпом… Пли!»

Прапорщик Мишка Кунце посоветовал мне стащить с моего второго сапоги. «Твои ни к черту, а нам еще топать и топать». Я отказался. Постеснялся или побрезговал? Кто бы знал. Сапоги взял юнкер Федевич. На следующий день его изрешетило шрапнелью от лопнувшего прямо над головой снаряда. Одежда с покойника – дурная примета?

Потом были другие расстрелы. Война без убийств немыслима, поскольку представляет собою организованное убийство. И исключение для безоружных и взятых в плен являлось бы чем-то глубоко несправедливым. Какая, к черту, разница. Враг оставался врагом, особенно в годы, когда рушилось всё. И то, что некоторые получали от этого удовольствие, не особенно удивляло. Мы были живыми людьми, а не бездушными автоматами. Ничто человеческое нам не было чуждо. Надо было снимать постоянное напряжение, дать выход пожиравшему нас гневу. Тут имелась и своя эстетика, возвышенная, по мнению кое-кого, эстетика возмездия и смерти. Торжествующий Танатос. «И Эрос», – добавлял Володька Батшев, пока его не разорвало гранатой под Новороссийском, во время второго Кубанского похода.

Следующей весной Мишке Кунце понравилось стрелять по красным из пистолета, большого автоматического пистолета системы «маузер». «Если аккуратно целить прямо над глазами, это похоже на цветок, внезапно распустивший лепестки на голове паскудной красной сволочи», – рассказывал он восторженно, приглашая меня принять участие в эксперименте. Я не хотел, но однажды увидел. Это действительно было похоже на красный цветок, который как бы вспыхивал на лбу, бледном после бессолнечных дней. Оказавшийся рядом Геннадий Басовский заинтересовался неповторимым мгновением и, будучи не в силах его остановить, опробовал Мишкин пистолет еще на трех красножопых, тщательно целясь им в лоб. За час перед этим Гена нюхнул кокаина и несколько был возбужден. При каждом удачном выстреле кверху забавно взлетали фуражки – вершков на пять, а то и на десять. Басовского остановили с огромным трудом, оставшихся в живых угнали, говоря, что нынче не восемнадцатый год и русские люди, обманутые интернационалкой, еще послужат делу возрождения России. Кунце сделал вид, что он тут ни при чем, досталось Басовскому, но не сильно, на кокаин внимания не обратили.

Все тот же Мишка Кунце пригласил меня в контрразведку. «Мы помесили достаточно грязи, пусть теперь ее месят другие. Нам и без того найдется чем заняться». Я с ним легко согласился. Года фронта хватило с избытком. А грязи хватало и в контрразведке.

Нас недолюбливали. И в боевых частях, и в штабах. Первые считали себя героями, вторые – мозгом армии, в нас же видели прохвостов, окопавшихся в тылах и клеветавших на невинных, чтоб доказать свою крайнюю нужность или обделать делишки. Не спорю, бывало всякое. Глупо бы было спорить. Еще глупее – не воспользоваться ситуацией. Мы настрадались с избытком, надобно было хоть что-нибудь взять от ненавистной жизни. Но сколько же было слюнтяев вокруг… Я определял их на глаз. Сволочи в белых одеждах. Студентики, юнкеришки, прапорщики, очкарики. Тупой Деникин (дураки говорили: «честный») обозвал нас однажды мерзавцами и потребовал предания суду. Но не предал – потому что без нас обойтись невозможно. Потому что необходима дисциплина в тылу. И кое-кто понимал – чтобы был порядок, надо вешать. Правда, порядка по-прежнему не было. Мало вешали? Или не тех? Лично бы я перевешал родзянок, милюковых, гучковых и струве, а также полковников генерального штаба, слишком ученых и оттого потерявших твердость.

Мне, кстати, повезло, я быстро скакнул в корнеты, даром что не имел отношения к кавалерии. Но какая разница в контрразведке – пехота ты или конница. Заниматься всем приходится тем же самым. Из кавалерии был мой непосредственный начальник, вот и я по его протекции сделался кавалеристом.

И все равно не забыть высокомерного презрения прибывавших с передовой. Будто бы сам я когда-то там не был, в более тяжкие времена, в числе первопроходников. Можно подумать, на фронте все сплошь были ангелы. Наслышались, навиделись – взвейтесь, соколы, ворами. А гешефты были прекрасные, особенно в Киеве, памятной осенью девятнадцатого. Большевики и украинцы успешно деморализовали население, нам осталось пожинать плоды.

Мы ходили по квартирам, было несложно. Не нужно было даже показывать револьвер. Отдавали всё и все, и не только жиды. Но потом вдруг евреи завыли, целыми улицами, целыми ночами, и по улицам двинулись патрули. Либералисты принялись вопить, что лица, подобные нам, являются позором армии, вещали о пафосе священной борьбы. Романтические слюнтяи, государственники, образованные слои. Мой папаша тоже корчил из себя интеллигента, военную интеллигенцию, как называл он себе подобных, гуманиста и народофила – пока солдатики не прикончили его во время митинга, забили сапогами корчившегося в грязи. Он надеялся, что я тоже стану таким же, как он. Но, слава Богу, просчитался.

* * *

Я налил в стакан воды и выпил единым духом. Невероятная усталость. Немцы взяли Севастополь, торжествовали победу, но дел по-прежнему не убывало. Партизаны, давно вроде бы разгромленные, с началом штурма вновь зашевелились, пытаясь пакостить в наших тылах. Только в июне были раскрыты две новые подпольные группы. Обезвредить первую помог парнишка из идейных украинцев по фамилии Ващенко. Лист приказал его вздернуть вместе со всеми, чтобы вялился на солнцепеке. Для украинской полиции тот всё равно был непригоден, не в той оказался фракции – на сей неприглядный факт обратил внимание представитель другой, правильной фракции. Не то чтобы мне было жалко болвана, но Лист, пожалуй, перестраховался. Нашел на кого оглядываться. И вообще, я дико устал, пока продолжалась вся эта история, а за ней началась вторая. Потом военнопленные, облавы. Контроль над зондеркомандой, занятой выведением небезопасного элемента, – на кой она черт мне нужна, но и ее навесили на меня и Закеева. И еще надо срочно заниматься «мармеладным делом», оберштурмфюреру не терпится познакомиться с ребятишками, не столько из-за наносимого ими вреда, сколько из сугубо человеческого любопытства. Marmelade по-немецки означает «повидло», им они клеили свои дурацкие листовки. Я читал их писанину, сущий бред. Невыполнимые угрозы, сообщения о фантастических успехах красных, призывы держаться. Севастополь взят, неужели им что-то еще непонятно? Похоже, непонятно. Никому, ничего, даже мне.

Работа с первой июньской группой обошлась мне совсем не дешево. Больно ударила по нервам, я ведь тоже не человек из железа и стали, я на войне почти уж четверть века, немножко поизносился. Но Лист получил полнейшее удовлетворение. У него, я знаю точно, имелся зуб на итальяшку, журналиста Флавио Росси. Они повздорили, смешно сказать, из-за какого-то Беккариа, и оберштурмфюрер несказанно обрадовался, заполучив в руки сразу двух его девок. Орловскую взяли за компанию. Она-то была ни при чем. Всего лишь подружка Лазаревой. Но путалась с Росси, и данное обстоятельство решило ее судьбу.

Они молчали. Все до одного. Девки орали, плакали, но никого не назвали. Не знаю, выдержал бы я. У Закеева крепкие руки, знания, интуиция, прекрасные инструменты. Не только плетки, но и штучки поинтереснее. Я никогда не любил смотреть на эти фокусы, но приходилось присутствовать, у многих языки развязывались именно тогда. Кому-то из арестованных достаточно было увидеть это хирургическое великолепие, кафельные стены со ржавчиной в углах, побуревшие несмотря на стирки мясницкие фартуки двух ребят, помощников Закеева, татарина и русского, ощутить запах спирта, рвоты, медикаментов.

Орловская страшно кричала на концентрированных допросах, термин мой, он понравился Листу, но когда, еще до настоящего следствия, ее насиловали вшестером, молчала. Сжимала зубы, морщила искусанный рот и, распахнув глаза, смотрела мне прямо в лицо. Я не участвовал, но находился рядом. Так было принято, вдруг что-нибудь да ляпнут. Приглашенный татарами немецкий унтер пыхтел, брызгал в стороны желтой слюной и отворачивал голову к стенке, боялся встретиться со мною взглядом. Стеснялся участвовать в гнусности, да еще в моем присутствии, вместе с унтерменшами. Но в то же время не смог отказаться, изголодал, какой ни есть, а мужичок, коренастый мужичонка из Силезии, с прыщавой голой задницей и белыми руками без волос.

За долгую жизнь контрразведчика я перевидал множество страшных глаз. Но эти… Мне стало жутко, и я вышел, почти что выбежал. В коридоре столкнулся с Олей Вороновой. Она провела мне рукой по лицу и, вытащив платочек, обтерла пот со лба и со скул. «Что с тобой, маленький? Кого ты испугался?» Я не ответил. Но я действительно испугался.

Оленька понравилась мне сразу, при первой же нашей встрече, в декабре, когда она пришла на опознание двух местных комсомольцев. Но покуда был жив ее муж, я как человек порядочный многого позволить себе не мог. Разве что щипнуть в коридоре за попку или, оказавшись наедине, положить ей ладонь на грудь. Оленька вздрагивала тогда всем телом и беззвучно стонала: «Не надо».

Забавно было смотреть в апреле, как Воронов ее болтался на дубу. В тот день я был зол как черт, только этого мне не хватало, работник он был первоклассный, но улыбку сдержать я не смог. Закеев с татарами тоже. Такое нередко случается с повешенными – у них встает. Так вот, у Воронова торчало не знаю там на сколько дециметров. Жалко, нельзя было измерить, при немецком начальстве следовало соблюдать приличия. Но и начальство сохраняло серьезность с трудом. На обратном пути Закеев и его татары галдели рядом на своем языке и периодически ржали. Верно, представляли себе сладкие муки Оленьки, получившей когда-то в дар бесценное сокровище, – и прикидывали заодно, сумели б они сами составить конкуренцию покойному.

Я тоже неоднократно представлял себя в роли Олиного утешителя. Стремительно входил в ее казенную спальню, где она сидела, давно готовая, в распахнутом пеньюаре, сведенные вместе коленки, волосы на лобке, легкое, как говорится, дыхание. Мне хотелось сунуть ей в руки плетку, стать перед ней на колени, вытянуться, как собачонке, у ног и приказать ей: «Бей». Еще, еще, еще, еще. А потом вскочить, развернуть лицом к стене, схватить рукой за волосы, пригнуть, насладиться изгибом спины и наконец вонзить, ощутить… Как когда-то в Киеве, с гимназисткой на Фундуклеевской, беглого брата которой подозревали в сотрудничестве с Чека. Процент влажности в нужном месте… Правда, после истории с Орловской об этом уже не думалось. Вернее, думалось – но лишь до определенного момента. Войти, сидит, стянуть штаны, удар, удар, вскочить. А потом возникала морда кретина-унтера и слюна на сизо выбритом подбородке.

Лазарева, комсомолка с адмиральской фамилией, плакала. Как ребенок, от обиды, злости, боли, бессилия. Цеплялась руками, дергала ляжками, пыталась ударить пяткой. Им не фиксировали ног, Закеев находил это неинтересным и некрасивым. Не знаю, как считали его ребята. Занятые делом, они ругались и переговаривались.

– Ровно, тварь, лежи, мандой, сказал, не дергай.

– Да это же целка. Эй, Павло, хочешь целку попробовать?

– Да ты уже спустил. А после тебя какая там целка.

– Хлопцы, кому гондон?

Сцена была отвратительна, но нужно было себя пересилить. Воспитание воли, постоянное упражнение, на протяжении двадцати с лишним лет. Это категорически необходимо, и дело не только в профессии. Иначе можно размякнуть и стать одним из слабаков, из тех, кого имеют и кого уничтожают. То есть утратить самоё себя, сущность, смысл существования.

От проходившего мимо, расслабленного совершенным актом Павла Глинского пахну́ло мочой и калом. Он трудился в зондеркоманде, обслуживал там газовый фургон, работа была не из легких – вытаскивать синие трупы, судорожно сплетенные между собой, и очищать машину от предсмертных, весьма обильных, как правило, испражнений. До плена он был старшина, начальник склада ГСМ, зрение имел неважное, к расстрелам оказался непригоден. Пария в нашей иерархии, но Закеев позвал и его, знал, что это понравится Листу. Глинский должностью был недоволен, просил перевести его из разгрузчиков в погрузчики, работа заведомо более чистая, – но Закеев его непонятно за что презирал и считал, что в разгрузчиках Глинскому самое место. Русские называли его золотарем, а интеллигентный юноша Измайлов – «ассенизатором и водовозом, нацреволюцией мобилизованным и призванным». Однажды после акции не было в душе воды, и в течение дня все обходили Павла за версту. Да и теперь бы не стоило пробовать после него. Но ребята из зондеркоманды были не из брезгливых.

Немецкий унтер, кончив, странно захрипел. Изо рта его ниткой свисала желтоватая струйка. Когда он встал и, обессиленно качаясь, брел мимо стола, мне на рукав угодило несколько желтых брызг.

– Прошу прощения, – пробормотал он смущенно.

Я отмахнулся. Скорее бы всё кончилось.

Мероприятие было проведено по предложению Листа. «Не пропадать же добру, пусть персонал развлечется». Я понимал, однако, что и это было ради макаронника. «Хватит по шести человек на каждую. Мы же не звери. Итого двенадцать… Апостолов». Наш медик Мартин Гульде, услышав это, недовольно сморщился. Он, говорят, был верующий, католик или лютеранин, я не интересовался. Увлекался русской церковной живописью, собирал в чемодан иконы. Надо будет попросить его впрыснуть мне морфия. Вещь в обстановке повседневных мерзостей необходимая. Лист себе подобного не позволял, но и черным трудом почти не занимался. А потом нежился в объятиях своей белобрысой курвы, расхваливая мне по утрам редкостную упругость обширного бюста, мягкость, свежесть и глубину ее рта. «Вы подозрительно равнодушны к дамам, – хихикал он. – Обратите внимание хотя бы на фрау Воронов. Она же исходит тоской по упругому фаллосу». Его бы ко мне в подвальчик, да не на полчаса, а на пять или на шесть. Или в газваген – понюхать дерьма вперемешку с выхлопами. Попрыгунчик.

Мы долго выявляли их родственные связи. На всякий случай произвели аресты в Ялте, Карасубазаре, Алупке. Отцы, матери, дядьки и тетки. Взять удалось не всех. У повешенного Федора Волошина имелась сестра в Севастополе, которую звали Марина. Возможно, служила в Приморской армии. А сейчас? Догнивает в степи, прячется по подвалам, подыхает от жажды и голода на страшном теперь Херсонесе? Кому посчастливилось больше? Ему или ей?

Но это было давно. Теперь у меня мармелад, выражаясь по-русски – повидло. Завтра появится что-нибудь новое, борьбе с сорняками не видно конца. И в придачу бесконечные допросы, дружеская помощь, которую великодушный Лист оказывает умнику из абвера, шустрому капитан-лейтенанту. Сухопутный моряк отправится вскоре в Берлин или Польшу и позабудет про крымские гадости. А пока что удобно устроился в Симферополе, в уютном кабинетике, рядом с Оленькой Вороновой, попивая, покуривая и считая себя в душе выше и чище всех – партийных, эсэсманов, Листа, не говоря о таких, как я. Честный немец, мне доводилось встречаться с такими. При случае сумеет отвертеться, переваливши вину на Гейдриха и прочих палачей – в отличие от которых они, разведчики Канариса, всего лишь исполняли свой долг. Потому что были солдатами.

* * *

Я поднял голову на шум из коридора. Дверь приоткрылась, и просунулась морда одного из татар, Мустафы, любимца Закеева, деревенщины, умудрившейся не побывать ни разу в школе даже при Советах. Он первым имел Орловскую, еще не вонявшую дерьмом после зондеркоманды. Когда узнал, что Лазарева была, так сказать, невинна, сожалел, что промахнулся, не опробовал свежий кусочек. «У тебя же есть невеста непочатая», – смеялся тогда Закеев по-русски, чтобы было понятно всем. Мустафа улыбался в ответ: «Э, друг, ничего не понимаешь, такой не все дни бывает».

– Что тебе? – спросил я недовольно.

– Человек прислали. Учить надо. Плохой, невоспитанный, дикий совсем.

– Кто прислал?

Разумеется, прислал капитан-лейтенант. Просил о небольшом, сугубо воспитательном мероприятии. Как же он мне осточертел… Я встал из-за стола и распорядился:

– Вводи. И за Закеевым пошли кого-нибудь.

– Уже идет, минута будет. Вода нести? Жарко очень.

– Валяй.

С такими, как Мустафа, было лучше поддерживать демократические отношения. Но иногда хотелось пристрелить. Вместе с Закеевым. И куда-нибудь скрыться. Чтоб навсегда позабыть о двадцатипятилетнем кошмаре. Заняться литературой, читать хорошие светлые книги, преподавать в какой-нибудь гимназии, стать управляющим на плантации. В Бразилии, Аргентине, Венесуэле. Русская Голгофа, русская судьба, русское рассеяние. Как у последних жидов.

– Заводить человек? – спросил опять возникший в дверях Мустафа.

– Да!

Введенный татарами бывший красный командир поначалу показался мне чем-то симпатичен. Я уже слышал о нем, его привезли из Севастополя, взяли с оружием в руках. Он пытался выбраться из города, но был захвачен первым же германским патрулем. Высокий, тощий, с лицом в кровоподтеках, с давно не стриженными, спутанными волосами, в изодранной и пропыленной гимнастерке. Лицо вытянутое, слегка лошадиное, лошадиное в хорошем смысле слова. Долихоцефальное, если пользоваться словами из брошюрок по расовому вопросу. Такие физиономии нередко встречаются на Украине, весьма разнообразной, впрочем, в расовом отношении. У меня самого такое лицо, и оно меня вполне устраивает.

Не дожидаясь приглашения, он тяжко опустился на табурет и, резко вскинув голову, с вызовом уставился на меня и стоявшего рядом со мной Мустафу. В измученных серых глазах читалась решимость как можно быстрее покончить со всем. Похвальное, между прочим, качество, иные из цеплявшихся за соломинку утомляли неимоверно. Я немедленно решил ему помочь. Заодно и себе, мне надоел устроенный капитан-лейтенантом цирк. Кивнув Мустафе, я резко скомандовал красному:

– Встать, когда перед тобою русский офицер!

Мотылек не замедлил с ответом.

– Русский офицер это я, а ты… – он задумался, видимо подбирая подходящее слово, – ты курва блядская и куча немецкого дерьма.

Я хмыкнул и отвернулся. Вот и поговорили.

Очевидно, он хотел меня оскорбить. Как будто я не знал, что весь мир дерьмо, дерьмо мы сами и по уши сидим во вселенском дерьме. Но он мнил, что к нему подобное не относится, и, вероятно, воображал, что лично он луч света в дерьмовом царстве. Не он первый, рассудил я спокойно и нисколько не обижаясь. Скоро появится Закеев, и спустя пару минут гордый молодой человек узнает о себе немало нового и наверняка для него неожиданного. Я вернулся к столу и углубился в бумаги, которых за последние дни накопилось до неприличия много.

Младший лейтенант не поднялся. Мустафа вопросительно посмотрел на меня и ловким ударом ноги вышиб из-под него табуретку (мы не прикручивали их принципиально). Старовольский, так его звали, не ударился виском об пол лишь потому, что успел инстинктивно подставить под голову локоть. Мустафа двинул его носком сапога под ребра. «Не перестарайся. И вообще, не здесь», – сказал я Мустафе. Дверь распахнулась, вошли Закеев и Глинский – неужто главный спец пошел навстречу Павлику и не только убрал его с вонючей должности, но и забрал из особой команды? Мустафа и золотарь подхватили младшего лейтенанта под руки и поволокли в «операционную», как называл эту комнату Лист. Закеев, держа в руке саквояж с инструментарием, поздоровался со мной и двинулся следом за ними. «Только совсем его не калечь, моряк еще хотел бы с ним поговорить», – напутствовал я татарина.

Я снова сел за стол и затянулся сигаретой. На циферблате будильника, стоявшего передо мной, медленно вращалась секундная стрелка, так медленно, что могло показаться – время хочет застыть и свернуться, не в силах вынести двухмесячной жары. Несколько долгих минут, не в силах заняться чем-либо еще, я дожидался вопля. И наконец этот вопль раздался, лишний раз подтвердив, сколь предсказуем и пошл наш гадкий и подлый мир.

Интервью

Флавио Росси

Начало июля 1942 года

Прошло две недели. Две недели тоски и ужаса, бессилия, презрения к себе. Грубер, видя мое состояние, проявлял деликатность. Здание СД мы обходили стороной, не посещали «Шашлыки и чебуреки» – и вообще любые места, где можно бы было нарваться на Листа. Я постоянно выезжал на фронт, наблюдал за захватом Северной стороны, за боями в районе Балаклавы и Сапунской гряды, за взятием Инкермана. Можно сказать, участвовал в форсировании бухты – уже на следующий день я переправился на южный берег, где оказался почти в самой гуще боев. Фотографировал германские и румынские знамена над железнодорожным вокзалом и над каркасом купола сгоревшей панорамы. Ехал на бронетранспортере по разрушенному, мертвому городу, в разных концах которого продолжалась перестрелка и велась охота на людей, которую именовали «чисткой». Короче, брал Севастополь. «Будьте осторожнее, – умолял зондерфюрер, – хотя бы ради меня». Грубер беспокоился напрасно. Я не думал искать себе смерти. Мне очень хотелось жить. Как никогда. Чтобы увидеть, как сдохнет Лист или кто-нибудь из подчиненных ему скотов.

Однажды мы наткнулись на подорванный гранатой мотоцикл. Ехавшие на нем офицер и два солдата носили знаки различия в черных квадратных петличках, нашитых на серый ворот. Офицера выбросило взрывной волной на кучу битого кирпича, и он валялся там с окровавленной рожей, не подавая признаков жизни. Один солдат тоже был мертв, а вот другому оторвало половину руки, и он истошно выл в надежде докричаться до санитаров. Бывшие со мною на бронетранспортере кинулись оказывать помощь – а я только смотрел на их усилия, ловя себя на том, что его страдания и возможная близкая смерть мне абсолютно безразличны. Я упивался своим равнодушием – хотя не мог не понимать, что эсэсовские петлицы значат не так уж много, что этот парень, может быть, никогда и ни в чем не участвовал. Но и я, в свою очередь, ни в чем не хотел разбираться. Пусть подыхают все – тем больше надежда, что сдохнет и тот, кто должен. Я становился безжалостным зверем. И хотя не делился с Клаусом чувствами, он, несомненно, о них догадывался.

После всего случившегося слова Пьетро Кавальери о неизбежности поражения Германии вспоминались мне чаще и чаще. Они не давали покоя, они давили, жгли, выворачивали, душили. Неужели в своей жажде мщения я был готов пожертвовать… чем? Мне становилось страшно, но мне… но я… Даже молча я боялся сформулировать то, чего я хотел и чего не хотел бы.

Было ясно, такими мыслями делиться нельзя ни с кем, – и все же однажды, вечером, кажется, после трех, а может быть, и более рюмок коньяку, я осторожно спросил Грубера… кое о чем. В общем, как он оценивает наши грядущие перспективы. Иными словами – как скоро и какою ценой мы одержим окончательную победу над большевизмом. Ведь вряд ли удастся закончить всё в сорок втором. Быть может, в сорок четвертом?

Спросил и сразу же понял – зондерфюрер не раз уже думал о чем-то подобном. Его лицо внезапно сделалось усталым и невыносимо трезвым. Он надолго замолчал. А потом, почесав переносицу и внимательно поглядев мне в глаза (ох, Росси, не это хотите узнать вы, не это), Клаус проговорил тихо, почти шепотом, словно бы допуская, что нас может подслушать оберштурмфюрер Лист:

– Знаете, Флавио, я скажу о другом. О том, что меня безусловно утешает. Независимо от того, как лягут карты на фронте, Россия проиграет.

Он помолчал и, набравшись отваги, добавил:

– Даже если русские вышвырнут нас из России, что, разумеется, невозможно. Даже если они войдут… в Берлин, что абсолютно невероятно. Оцените смелость моей фантазии. И вообще мою смелость.

– Действительно, – пробормотал я, попадая вилкою мимо тарелки.

– И знаете почему? – спросил Грубер голосом заговорщика.

– Честно говоря, нет.

– Потому, что победит пропаганда. Побежденная – что совершенно немыслимо – Германия быстро напомнит западным союзникам, что она для них своя, а русские всего лишь орды чужаков. А дальше нанятые политиками борзописцы – или добровольные русофобы, в том числе сами русские, не говоря о всяких поляках и прочих, – срочно истолкуют всё в нашу и вашу пользу. И английский, американский, французский читатель, позабыв про то, что выпало на долю их отцов и дедов, будут сочувствовать несчастным немецким юношам. Ведь они – европейцы – так жестоко страдали от холода и гибли от большевистских пуль в бесчеловечных пространствах России! Ведь они так героически защищали европейскую цивилизацию от большевистского варварства! За каждым кустом их подстерегал дикий сталинский партизан. Антисанитария, сифилис, вши… Ведь я уже говорил вам, Флавио, при сочинении истории для масс главное – верно расставить акценты. Ваше здоровье!

Мы выпили, и Грубер, зло ухмыляясь, продолжил:

– Так и представляю себе, как какой-нибудь французик, условно назовем его Жоржем, отрабатывает очередное финансовое вспомоществование, строча в убогой мансарде на бульваре Распай: «Войска кровожадного Сталина, возжелавшего уничтожить Центральную Европу, не считаясь с потерями, прорывались к Берлину. Красная Армия совершала на своем пути такую массу чудовищных жестокостей, что лучше было умереть под танками, чем попасть в советский плен. Тот, кому это неизвестно, не поймет причин ожесточенности немецкого сопротивления большевизму. Ведь в случае поражения Германии Европу ждала еще более ужасная тирания».

Я совершенно бестактно поперхнулся, мгновенно вспомнив всё, что видел в последние дни. Скрученные проводом Валины руки, покрытые пятнами ноги Надежды, платье в горошек до середины бедра. Медленно произнося слова, спросил:

– Более ужасная – чем что?

– Ну разве вы не понимаете? – хмыкнул Грубер. – Наша, конечно. Тут уж, если нам не повезет, ничего не поделаешь, мы окажемся злодеями. Наше спасение в том, чтобы советскую тиранию признали более ужасной. Чтобы мы стали, так сказать, злодеями номер два. Добиться этого будет нелегко. И ведь что досадно – еще и за евреев придется отдуваться. Разве что наши герои ограничатся советскими, с утратой которых просвещенный Запад как-нибудь да смирится. Впрочем, боюсь, у советских иудеев отыщутся американские родственники. А они молчать не будут. Этот народец порой проявляет завидную солидарность.

Я мрачно произнес:

– А кто же ответит за русских?

Грубер демонстративно пожал плечами – при чем тут, спрашивается, русские?

– Я же сказал – русские будут врагами. И потому нашему Жоржу будут интересны исключительно те русские, которых перебили сами русские. Желательно, чтобы их было побольше. Потому что это террор и тирания. Более страшная, чем сами знаете где. А тех, кого убили и убьем мы, – это… – он ненадолго задумался, – это война. Русские, вот ведь сволочи, ну кто бы мог подумать, убивали немецких солдат и те… сопротивлялись. Партизаны не признавали законов войны и вынуждали… И вообще, русские – плохие, грязные, некультурные и сплошь коммунисты. То есть люди – люди ли, впрочем? – не признающие частной собственности. Вот. А потом начнется арифметика. Сложение и умножение с заданным результатом. Сколько мы успеем перебить народу в России за эти годы? Миллионов десять? Значит, нашему Жоржу придется доказать, что Сталин истребил двадцать. Или сорок. А лучше пятьдесят. Это впечатляет, число опять же круглое. Публика любит круглые числа – их легче запоминать.

– Может, тогда лучше сразу сто? – предложил я мрачно.

– Хм. Это, пожалуй, перебор. Учитывая, что население Советского Союза составляло около ста семидесяти миллионов, нам могут не поверить. Кто же тогда воевал? Пятьдесят, прямо скажем, тоже многовато, но для самых тупых и не умеющих думать сойдет.

– А сколько было в самом деле?

– Много, Флавио, очень много. Быть может, миллион, быть может, даже больше. Расстрелы, голод, ссылки, лагеря. Не знаю. Но после этой войны ни миллион, ни два никого не впечатлят. Мы приучили людей к цифрам иного порядка. А поскольку нужно будет доказать, что советская диктатура более ужасна, чем наша, нам понадобятся десятки миллионов. Хм. Что еще напишет наш милый Жорж? О, придумал. У ваших фашистов есть прекрасное словечко – «тоталитарный»…

– Да, – подтвердил я. – Согласно дуче, Италия является тоталитарным государством. Германия тоже. И что?

Грубер плеснул коньяку мне в рюмку и хихикнул.

– А как вы думаете, в случае нашего поражения данный термин будет восприниматься как позитивный или как негативный?

– Разумеется, как негативный.

– А русские тем временем станут врагами. Вы понимаете, куда я клоню?

– Их режим тоже объявят тоталитарным?

– Разумеется. Его действительно можно обозначить этим словом, имеются сходные черты. Но дело будет не в чертах и не в научных определениях. Главным для масс станет вывод: русский коммунизм – это то же самое, что и национал-социализм. Но гораздо хуже.

– Почему хуже?

– Потому что национал-социалисты уже будут побеждены. Станут неактуальны.

Я вздрогнул, Грубер не на шутку разошелся и совершенно утратил бдительность. Оберштурмфюрер Лист, услышь он такое, был бы весьма доволен. Прибавить к трупам двух девчонок трупы двух слишком умных, итальянца и немца, – ему бы это доставило удовольствие. Но Клаус Грубер о таком исходе не задумывался. Возможно, потому, что не видел Надежды и Вали. Или наоборот – потому, что слишком хорошо себе всё представлял. Развалившись в кресле, он говорил, зло и отчетливо роняя слова:

– А русские как коммунисты актуальность сохранят. И врагами поэтому станут они. И Россия вообще, потому что всегда была врагом свободы и прогресса и заслуживает скорейшего уничтожения. А мы станем союзниками. Которые в свое время просто нечаянно сбились с пути. С кем не бывает? И свободолюбивый Жоржик накатает: «Победа над Германией стала не победой свободы, а победой одного тоталитарного режима над другим и поражением Восточной Европы». Впрочем, – спохватился зондерфюрер, – всё это лишь мои досужие фантазии. Мы победим, и услуги всяческих Жоржиков нам не понадобятся. Так что пусть лучше запишется французским добровольцем в войска СС и бьет большевиков на фронте. За победу, Флавио!

Мы встали и чокнулись. Sieg Нeil, вашу французскую мать!

На этом, однако, Грубер не остановился. Тема его вдохновила. Она имела множество аспектов, и зондерфюрер захотел коснуться всех. Попросив Юргена принести еще одну бутылку (взгляд шофера был осуждающим, и Грубер виновато поводил руками), он обратился к другому, довольно, впрочем, близкому сюжету.

– А ведь в принципе удастся сладить и с евреями. Даже денег платить не придется – столько найдется добровольных разоблачителей мифа о притеснениях евреев в Германии и их тотальном истреблении немцами на Востоке. Так и представляю себе брошюрки, в которых триумфально сообщается, что аэрофотосъемка не обнаружила массовых захоронений, скажем… скажем в парке того города на Днепре, помните, Флавио? Я не сразу понял тогда, что к чему, но когда понял…

Я вздрогнул. Господи… Непонятный запах, загадочные реплики, таинственные слезы. «Тоже туда захотела, сука?» Безумный старец, вещавший о вечности Украины, прикосновение руки Оксаны Пахоменко, сделанные мною снимки госпожи Портниковой с ее учениками. Фотографии уже опубликованы. Я получил за них деньги, их передали Зорице. А вокруг – я моментально сопоставил все детали и более не мог в том усомниться – лежали сотни, быть может, тысячи убитых. И мы буквально ходили по трупам. Под музыку, с лопатами и саженцами.

Молча проследив за моей реакцией, зондерфюрер угрюмо продолжил:

– Они докажут, что евреев погибло меньше, чем утверждают сторонники мифа. А если погибло меньше, то, значит, и вовсе не погибало. Это понятно каждому непредвзятому человеку. Они же, то есть евреи, просто клевещут и врут. Потому, что жиды врут всегда. И любому жиду, который будет вякать, легко заткнут его жидовский рот. Ну вот, представьте себе суд. Чей-нибудь адвокат, скажем нашего общего друга Эренталя, задает вопрос свидетелю-еврею. «Вы утверждаете, что всех евреев истребляли… Стало быть, вы не еврей. Ах, вы еврей. Но вы ведь живой… Ах, вам удалось выжить… Странно, право странно. Ведь истребляли всех. Но вы видели, как убивали других? Кого, позвольте спросить? Вашу мать? Наши соболезнования. Из чего же ее убили? Из пистолета? Вы не могли бы уточнить, из какой именно марки пистолета? Вы не знаете, какие бывают марки пистолетов? О, их довольно много. «Вальтер», «парабеллум», «браунинг», «маузер»… Еще есть револьверы. Это был, по крайней мере, пистолет или револьвер? Странно, очень странно, что вы этого не запомнили, ведь не каждый день у человека убивают мать. На вас брызнула кровь? Ну, это детали. И кто же ее убил? Немец? Вы уверены? Может быть, русский, комиссар? Значит, все-таки немец. Военный немец. В каком же звании? Как, вы не знаете? Вы не в состоянии отличить рядового от ефрейтора? Ефрейтора от унтерофицера? Унтерофицера от фельдфебеля? Фельдфебеля от лейтенанта? Но что хотя бы на нем было? Пилотка, каска, фуражка? Не помните. Вермахт или СС? Что было в петлицах? Род войск? Какая была окантовка погон? Хватит симулировать рыдания! Вот, господа, и показания этого человека, который ничего не помнит и ничего не знает, нам предлагают принимать во внимание». Самое смешное, что, даже если будет доказано и обосновано всё, те, кто захочет отрицать, по-прежнему будут отрицать. Потому что такова сила ненависти и сила веры.

* * *

И все же с Листом встретиться пришлось. Из редакции поступило требование срочно прислать беседу с советским военнопленным. Желательно не из числа сотрудничающих – чтобы читатели сумели оценить нашу непредвзятость и объективность. Я уже собрался выехать в фильтрационный лагерь, когда Грубер сказал, что в Симферополь прикатил его давний университетский знакомый, ныне моряк и сотрудник «одной закрытой организации». Здесь он занимается исключительно тем, что беседует с русскими пленными. «Завтра уедет, так что следует поторопиться. Отвяжетесь сразу от этого дела, чтобы голова не болела». Я согласился, еще не зная, где именно сидит капитан-лейтенант, а когда узнал, было поздно, потому что тот нас ожидал. Отказаться у меня не хватило духу. Ведь Груберов коллега был ни в чем не виноват. «Только не кидайтесь на Листа, если он вдруг притащится, – попросил меня Клаус. – Я и сам бы его убил, но увы…»

Капитан-лейтенант N был откровенно нам рад. Его помощница, фрау Воронов, была рада не в меньшей степени. Новые люди, мужчины, вполне собой пристойные. Возможно, чуть излишне худощавая, но с изящным и вызывающим симпатию задиком, она проворно перебирала крепкими ножками, выглядывавшими из-под узкой черной юбки до колен. На столе очутились три бутылки холодного пива, на их горлышках, подобно поту, серебрились капельки воды. От разложенного на тарелках салями исходил головокружительный аромат.

Грубер украдкой от меня – жалея мои чувства? – разглядывал фрау Воронов. Та, в свою очередь, приветливо нам улыбалась, словно не зная еще, кому ей отдать предпочтение. Повадки капитан-лейтенанта, носившего приставку «фон», были аристократичны в лучшем смысле слова – это когда собеседник неожиданно для себя самого вдруг ощущает себя аристократом, умным, утонченным и интеллигентным. Мужчиной капитан был тоже представительным, и я не сразу сумел понять, насколько он близок со своей помощницей.

Как волк из басни, вскоре заявился Лист. Притащил две бутылки коллекционного хереса. Вытер пот со лба и как ни в чем не бывало сообщил мне и Груберу:

– Тут этого добра… За все наши муки. Кстати, у американских друзей сегодня праздник. День независимости. Но за них мы пить не станем. За победу, Флавио.

Медленно цедя показавшуюся мне отвратительной жидкость, я мысленно пожелал Германской империи прямо противоположного – по возможности со смертельным исходом для всех чинов СС начиная с унтерштурмфюреров, а также для половины шарфюреров и четверти рядовых. Лист уже успел пронюхать о цели моего визита и, пока капитан-лейтенант размышлял, кого бы нам предложить в собеседники, уверенно заявил:

– Зачем далеко ходить? Мы только что одного допрашивали. Чрезвычайно занятный субъект. Фрау Воронов, спросите у Закеева, гордого юношу еще не пристрелили? Только возвращайтесь, нам без вас будет скучно.

Гордого юношу еще не пристрелили. Фрау Воронов села на стул, в небольшом отдалении от стола. Черная юбка, слегка оттянувшись назад, обнажила не совсем, но все же круглые коленки и приятно полную при общей поджарости нижнюю часть бедра. Шелковые, телесного цвета чулки смотрелись довольно дорого. Черные туфельки с умеренно высоким и тонким каблуком подчеркивали изящный подъем стопы. За проведенные в России месяцы я отвык от хороших вещей и увидеть их в месте, подобном этому, ожидал в наименьшей степени. Фрау Воронов заметила мой взгляд и, не меняя выражения лица, дала мне возможность почувствовать свое расположение и теплоту своей нежной души.

Лист и Грубер о чем-то болтали. Капитан-лейтенант, отказавшись от хереса, налил себе полкружки пива. Фрау Воронов смотрела на меня, я, проявляя вежливость, на нее. Изредка мы перебрасывались фразами, сообщая друг другу, кто где родился, живет и трудится, незаметно выясняя по ходу наиболее существенные детали. Она была вдова, я был практически свободен, любил своих детей и уважал свою супругу, но, как известно, жизнь есть жизнь, ах да, конечно, понимаю. Капитан-лейтенант, добродушно улыбаясь, неторопливо потягивал пиво. От беседы нас отвлек солдат, доложивший Листу о прибытии обещанного субъекта.

– Вам понравится, Флавио, гарантирую, – заявил мне радостно оберштурмфюрер. – Всего лишь младший лейтенант, но до чего же характерный типаж.

Русского ввели и усадили в метре от стола, на табурет, привинченный к полу. Я перенес свой стул на противоположную сторону и поставил возле стула капитан-лейтенанта. Фрау Воронов моментально оказалась рядом и принялась раскладывать перед собой бумаги. Лист опустился в кресло у окна, туда же подтащил свой стул и Грубер. Трое немцев, итальянец и молодая красивая русская женщина оказались на одной стороне. Младший лейтенант – на другой. Массивное бюро капитан-лейтенанта N обозначило линию фронта.

Глаза его были полузакрыты. Он покачивался на табурете, судорожно вцепившись руками в края и, казалось, из последних сил сдерживал рвущийся изнутри стон. Перед тем как привести его к нам, его попытались отмыть, но на кистях остались следы кровоподтеков. Планка военной рубахи, выбеленной солнцем, пропахшей пылью, кровью, бензином, была не застегнута, не было пуговиц, край ворота, когда-то на скорую руку прихваченный ниткой, вновь оторвался и просто свисал.

Минуты три царила тишина. Молчал даже оберштурмфюрер. Потом капитан-лейтенант произнес, как мне показалось – грустно:

– Ну, поговорили с соотечественниками? Общение было приятным?

Спина фрау Воронов чуть напряглась. Оберштурмфюрер ухмыльнулся.

– Не очень, – ответил с трудом лейтенант. Слабый, охрипший голос был исполнен равнодушия и тоски.

– Но, похоже, оно пошло вам на пользу, – констатировал капитан-лейтенант. – Вот вы уже и не требуете, чтоб с вами говорили непременно по-русски и не отмалчиваетесь через раз. А у меня для вас приятный сюрприз: я предоставлю вам уникальную возможность себя обессмертить. Несколько слов для прессы – нашему итальянскому другу.

Младший лейтенант посмотрел в мою сторону, угадав итальянскую прессу именно во мне. Проницательности здесь не требовалось, прочие мужчины носили немецкую форму. Я посмотрел ему прямо в глаза. Представился. Он ответил движением мышц лица. Не исключено, что просто сглотнул, измученный усталостью и болью.

Долгого разговора не получилось. На мои вопросы он отвечал неохотно. Имя, звание, место рождения, местонахождение военного училища, полтора и даже меньше месяца на фронте, номер дивизии и полка – все это было известно и так. Почему вы сопротивлялись? Понятно почему. Почему не сдались добровольно? Тоже понятно. Разве? Ведь ваше сопротивление было бессмысленно. В сорок первом оно тоже казалось бессмысленным, но немцы не взяли Ленинграда…

– Петербурга, – перевел Лист с советского языка.

И из-под Москвы их отбросили на двести километров. (Фрау Воронов поморщилась.) И из Таганрога выперли, и из Ростова. И в Донбассе потеснили.

– Ну, – усмехнулся капитан-лейтенант, – это были временные трудности. Зато теперь мы в Севастополе. Тоже ведь взяли не сразу. Но взяли. Где гарантия, что так не будет в Петербурге или в Москве?

Голос его не показался мне уверенным. Листу, пожалуй, тоже. По лицу оберштурмфюрера пробежала тень язвительной ухмылки. Похоже, его забавлял сам факт дискуссии с военнопленным. С другой же стороны, ради прессы можно было и развлечься.

– Гарантий на войне не бывает, – проговорил с усилием русский. – Были бы гарантии… А лучше снаряды и патроны… У меня взвод на Бельбеке остался… и на Мекензиевых…

Лист раздраженно махнул рукой. Фрау Воронов, не видя логики, недоуменно пожала плечами. Капитан переглянулся с Грубером, Грубер что-то беззвучно сказал. Я спросил русского о родителях. Русский ответил. Моряк полюбопытствовал: «Дворяне?» Лейтенант повел головой, то ли отрицательно, то ли утвердительно. «Запросто, – буркнула Воронов. – Таких я знала лично. Большевистские прихвостни. На все пойдут ради пайка». Интересно, подумалось мне, чем занималась, чем кормилась она? Состояла в организации заговорщиков и жила на деньги из конспиративной кассы? Мне захотелось основательно ее расспросить, исключительно из профессионального интереса. В целях познания подлинной России во всем ее цветущем разнообразии.

– Вы в семье единственный ребенок? – зачем-то спросила фрау Воронов.

Он не ответил. Фрау Воронов он словно не замечал. Эффектной и волнующей женщины, брюнетки с красивым бюстом и подернутыми чем-то глазами. Надеюсь, что Лист с ней не спал. Оберштурмфюрер предпочитал блондинок, и одна из них, возможно единственная, была нам давно известна. Занятно, кстати, пожалел бы я эту блондинку, если бы партизаны пристрелили ее разом с Листом?

Капитан-лейтенант повторил вопрос, заданный фрау Воронов. Младший лейтенант слегка приподнял голову.

– У меня был старший брат. И младший.

– Был?

– Младший умер в девятнадцатом. О старшем нет известий. Двадцать лет.

– Кем он был?

Несколько помедлив, младший лейтенант очень тихо сказал:

– Это не имеет значения.

Капитан-лейтенант печально вздохнул.

– Еще один невежливый ответ. Что с вами, лейтенант?

Фрау Воронов хмыкнула и вернулась к прежней теме.

– Все яснее ясного, братец был комиссаром. Таких комиссаров из бывших у красных имелось множество, можете мне поверить. Наверняка попался в плен и его вздернули. Наши или какие-нибудь повстанцы. Бедный мальчик пропал без следа. Бывает.

Лейтенант промолчал. Грубер шепнул оберштурмфюреру:

– Не думаю. Тут что-то другое.

– На редкость мерзкие твари, – не слыша его, проворчал оберштурмфюрер, отгоняя газетой зеленую муху, залетевшую в оставленное открытым окно. – Не знаете, на какое расстояние они могут летать? А то ведь насидятся на трупах в Севастополе. Получай, собака!

Крепко сжатый в руке «Голос Крыма» с резким свистом рассек неподвижный воздух. Отброшенное в сторону насекомое стремительно пронеслось мимо лица фрау Воронов. Та, принявши к сведению предположение Листа о трупах, испуганно отшатнулась, ненароком прижавшись ко мне. Обнаженный локоть женщины на миг коснулся моей ладони, наши голени на секунду соприкоснулись. Я ощутил в ноге электрический разряд.

– Прилетели с ближайшей помойки, – высказался капитан-лейтенант.

– Тоже хорошего мало, – продолжал размахивать «Голосом Крыма» Лист. – А может, из фильтрационного лагеря. А там покойников хватает. Не успеваем закапывать. Да шла бы ты… Черт, еще одна. Господа, не дайте ей сесть на горлышко, я потом не смогу пить, этот херес мне стоил денег.

Вызванный в кабинет татарин довольно быстро изгнал летающих тварей прочь. Окно пришлось на время закрыть. Лист приложился к хересу, отхлебнув его прямо из бутылки («Вроде бы не села, а?»). Фрау Воронов незаметно поморщилась и заглянула мне в глаза – как человеку, которому можно довериться практически во всем. Движением век я дал ей понять, что Листа не одобряю. Отношение брюнетки к оберштурмфюреру растрогало меня до слез и моментально сделало нас ближе.

– Хотите воды? – спросил русского капитан-лейтенант. Тот кивнул. Фрау Воронов напряглась. Наливать воду младшему лейтенанту предстояло, конечно же, ей, а она была вовсе не склонна облегчать его участь хоть в чем-то. Такое ее не красило, но кто знает, что ей довелось пережить за годы советской власти? Она не любила Листа. Мне было достаточно этого.

Младший лейтенант не без труда разомкнул почерневшие губы.

– Если позволите, я сам.

– Валяйте, – сказал ему Лист. – Только не пытайтесь шарахнуть нас графином по голове. Пристрелю немедленно.

– Боюсь, не хватит сил, – проговорил лейтенант, вставая со стула и медленно подходя к столу. Нашел в себе силы шутить – или просто лишь вырвалось в тон дурацкой шутке оберштурмфюрера?

Он налил в стакан воды. Не пролив ни капли, хотя рука его дрожала. Выпил одним глотком. Налил другой и выпил снова, на этот раз чуть медленней. Вернулся на место и сел.

Я задал несколько вопросов и записал ответы. Любопытные, но не те, что могли бы прийтись по вкусу редакции. При каждом из них фрау Воронов ежилась и бледнела, капитан-лейтенант грустнел, зондерфюрер недовольно хмыкал, а Лист победительно оглядывал нас троих, радуясь новой жертве. Понимал ли оберштурмфюрер, что мне хотелось его смерти больше всего на свете? Не знаю.

– Что вам, в конце концов, дала эта чертова власть? – спросил вдруг резко капитан-лейтенант, перебив меня на полуслове.

Младший лейтенант посмотрел на него и неловко пожал плечами.

– Лично мне – ничего. Но ведь важно не то, что она дала, а то, что она не сумела отнять.

– И чего же она не сумела отнять? – спросил его Грубер.

Младший лейтенант перевел глаза на зондерфюрера.

– Родину, например.

Капитан-лейтенант вздохнул и повернулся ко мне.

– Есть еще вопросы, господин Росси?

Я дал понять, что нет. Капитан-лейтенант опять обратился к русскому:

– Кстати, молодой человек, я готов повторить вам свое предложение.

Я не знал, о чем у них был разговор, но догадаться было нетрудно, поскольку было ясно, в каком ведомстве подвизается. Лейтенант молчал примерно полминуты. Мне показалось, что он улыбается, угрюмой, предсмертной, тоскливой улыбкой. Затем он резко мотнул головой. Простое движение далось нелегко, черный рот искривился от боли. Капитан-лейтенант развел разочарованно руками.

– Дело ваше. Я хотел вам помочь. Вы понимаете, что вас ждет?

– Мне всё равно.

– Прощайте.

Русского увели. Грубер поднялся со стула и неторопливо прошелся по комнате. Фрау Воронов поправила челку. Захмелевший от хереса Лист уютно дремал в своем кресле. «Голос Крыма» подрагивал на коленях в такт негромкому сопению убийцы. Моряк задумчиво смотрел в бумаги на столе.

– Вот так мы и живем, господин Росси, – тихо сказал он мне. – Безжалостная логика войны. Он неплохо держался и мог быть полезен. Пусть его конец будет легким.

Грубер заметил:

– Эффектный ответ, но для газеты вряд ли подойдет.

Видимо, он имел в виду слова лейтенанта о родине. Именно так поняла фрау Воронов Грубера. С неожиданной злостью и сталью в глазах она быстро проговорила:

– Демагогия. У моего отца отобрали не только имение. У него отобрали и родину, вышвырнули подыхать от голода в Константинополь.

От резкого звука ее голоса проснулся и вскинул голову Лист. Я не захотел согласиться с фрау Воронов, пренебрегши возможным риском охлаждения наших едва наметившихся отношений.

– Мне кажется, этот лейтенант имел в виду совсем другое, чего, возможно, действительно нельзя отнять.

Фрау Воронов пожала плечами.

– Отнять можно всё, – сказала она обиженно, однако делая мне скидку как несведущему иностранцу. – Вы, господин Росси, не знаете, что такое большевизм. Вам не приснится и сотой доли того, что я тут пережила. Тем, кто удрал, повезло. Лучше голодать в Париже, чем ежедневно трястись от страха на милой родине.

Капитан-лейтенант, поднявшись со стула, положил ей ладонь на плечо.

– Успокойтесь, милая Оля, теперь вам уже ничто не угрожает. Разве что опасное обаяние нашего гостя.

Мы с фрау Воронов улыбнулись друг другу. Но я продолжил спорить. Вернее, делиться мыслями. Теперь уже с капитан-лейтенантом.

– Насколько мне известно, не все эмигранты и прочие «бывшие» встали в борьбе с большевизмом на сторону Германской империи.

Теперь поднялся Лист. Положив «Голос Крыма» на стол, он наклонился надо мной и фрау Воронов и, чуть прищурившись, произнес:

– А вы, я вижу, милый Флавио, понемногу начинаете подпадать под большевистское влияние. Не буду говорить, кто был проводником. Я бы на вашем месте лучше подпал под влияние фрау Воронов. Кстати, не хотите посмотреть на смертную казнь?

Снедавшее меня желание скорейшей смерти оберштурмфюрера резко усилилось. Перед глазами, словно высвеченные вспышкой магния, мелькнули силуэты убитых им девочек. Телефонный провод… их, в принципе, можно понять… Я посмотрел на палача и медленно процедил:

– Честно говоря, я бы предпочел коньяку.

– А у нас есть и коньяк, – возвестила фрау Воронов. Причины моей неприязни к Листу ей были неизвестны, но в том, что она ощутила ее, сомневаться не приходилось.

Мы просидели в кабинете еще примерно два часа. Я опрокидывал рюмку за рюмкой, Грубер не отставал. Возможно, лидировал. Капитан-лейтенант пил меньше всех. Фрау Воронов… не помню. Кажется, я говорил им о творческих планах. Меня извиняет, что не по собственной инициативе. Потому что не я, а стремительно хмелевший Грубер громогласно объявил о моем намерении сочинить толстый военный роман. Фрау Воронов восхитилась и посмотрела на меня еще нежнее, чем прежде. Писатели ей были, похоже, милее заурядных корреспондентов. Когда-то Елена тоже рассчитывала стать супругой нового д'Аннунцио. Стань я им, она бы не спала теперь с редактором газеты. Нашла бы себе как минимум романиста. А то и звезду экрана.

Лист, тоже сильно захмелевший (поскольку начал пить еще до интервью со Старовольским), ткнул в меня через стол указательным пальцем.

– Надеюсь, там будет о том, как мы сражались за Готенланд?

– В первую очередь, – ответил я. С надлежащим холодом в голосе и подразумевая совсем не то, что хотел бы увидеть в военной книге негодяй из службы безопасности. Во мне волной вскипела внутренняя злоба. Будь у меня под рукой пистолет… О, будь у меня под рукой в тот момент пистолет… Это бы кончилось плохо для всех. Для меня и для Листа точно. Но оберштурмфюрер о подобной возможности не подозревал.

– Ты обязан заткнуть за пояс всех этих пацифиствующих недоносков, – воскликнул он радостно, расплескав по бюро коньяк. – Я на тебя рассчитываю, Росси, смотри, не забудь про меня.

– И про меня, – сказал зондерфюрер, явно пытаясь отвлечь мое внимание от Листа. Клаус слишком хорошо понимал ситуацию и наверняка догадывался о том, что творилось в моей душе.

– И про меня не забудьте, Флавио, – добавила фрау Воронов, осторожно касаясь моей ладони длинными ухоженными пальцами.

– Про вас – никогда, – проговорил я устало и честно, попутно попытавшись сфокусировать ее начавшее двоиться изображение.

– Ну а про меня писать совсем не обязательно, – признался капитан-лейтенант.

В глазах его затаилась печаль. Мне показалось – искренняя.

Школа красных командиров

Красноармеец Аверин

2-5 июля 1942 года, двести сорок пятый – двести сорок восьмой день обороны Севастополя

– Жидан е? Комунисть? Комсомолисть?

Румынский офицер, а может быть, сержант неторопливо проходил мимо нас и повторял эти слова, словно заевшая пластинка, глухо и равнодушно. Но звучали они зловеще. Где-то далеко – судя по солнцу, на западе – перекатывались звуки боя, поблизости то и дело раздавались одиночные выстрелы, а напротив нашего строя, с винтовками наперевес, стояли румынские пехотинцы, довольно сильно пообшарпанные, но, в отличие от нас, сытые. Когда нас сгоняли с дороги, я заметил в кювете мертвых – наших, советских, троих или четверых. На одном, я чуть о него не споткнулся, была тельняшка. С багровым пятном, расплывшимся на несколько полосок.

По шоссе проходила техника. Катили мотоциклы, бронетранспортеры, грузовики. Брели немецкие солдаты, без строя, сняв каски, многие в расстегнутых кителях. На западе гремело не переставая.

– Приехали, Варданчик, – шепнул, обращаясь к Меликяну, Мухин. Вардан не ответил.

Мы попались в лапы румынам при первой же попытке выбраться наружу из нашего подвала, вскоре после того, как потеряли Старовольского. Когда вышли, еще до рассвета, было вроде бы чисто, ни немцев, ни татар. Но немцев и татар не понадобилось. Сначала мы заплутали среди развалин, совершенно не представляя, в какую сторону идти, а потом, часа через полтора, оказались окруженными добрым десятком парней, почти таких же тощих, как и мы, в куртках цвета хаки, издали напоминавших наши гимнастерки, практически того же цвета. Но парни были совсем не нашими, лопотали на своем языке и решительно целили в нас из винтовок и двух автоматов. Сопротивляться было бесполезно. Мы бросили под ноги пустые трехлинейки и сделались военнопленными. Лично я во второй уже раз. Сказал бы мне кто раньше…

* * *

– Германия ест порьядок и культур. Русский свинья, культур и порьядок не ест. Тепер порьядок всегда. Кто не слушат, я стрелят.

Так говорил нам бодрый немецкий унтер, в распоряжение которого нас передали румыны. Он вышагивал вдоль неровного нашего строя, человек пятидесяти оборванцев, добрая четверть в заскорузлом от крови тряпье. Довольный собой и гордый, что может говорить со свиньями на их свинячьем русском языке.

Часа через три сидения на солнцепеке нашу группу присоединили к большой колонне таких же, как мы, бедолаг и погнали по шоссе на восток. Тех, кто подняться не смог, пристрелили.

Мы снова прошли через город. По-прежнему мне незнакомый. Над грудами битого камня плясали тучи черных мух. Временами несло сильнейшим трупным запахом. На маленькой круглой площади вылезший из самоходки немец в трусах объяснялся жестами с русской девушкой в платье и туфельках. Сучка чему-то смеялась.

Как долго мы шли, не помню. Тяжело ступавший рядом красноармеец пытался прикрывать руками голову, пилотки у него не было, а солнце пекло беспощадно. Когда носом хлынула кровь, он повалился в пыль. Какие-то люди, в нашей вроде бы форме, но с непонятными повязками, выволокли его на обочину, и нас погнали дальше. Вдогонку хлестнул винтовочный выстрел.

Когда обогнули Южную бухту – ее я узнал – и вышли к белевшим под солнцем руинам вокзала, я краем глаза заметил купол, вернее каркас от купола. Обгоревший, он возвышался над горкой, под которой мы недавно прошли. Догадался, что это и есть панорама. Над ней висел какой-то красный флаг. Ветра не было, и он не развевался, но догадаться, что флаг немецкий, было несложно. Нашего красного знамени больше тут быть не могло. Теперь даже красное было фашистским.

* * *

На следующее утро тех, кто сумел дойти и пережил первые сутки, построили на каком-то большом, возможно совхозном, дворе. Несколько сотен человек, в большинстве незнакомых друг с другом. Мечтавших о глотке воды и о кусочке хлеба. Или уже ни о чем не мечтавших. Вардан едва держался на ногах, я незаметно его поддерживал. Судьба неспособных идти была хорошо известна.

Мы не знали, где мы находимся, далеко ли ушли мы от города и куда предстоит нам идти. Знали только одно – хорошего ждать не следует. Но смутно еще представляли себе плохое – и сколько его может быть.

Лишь позднее я узнал, что пережитое нами в тот день называлось у немцев селекцией. Оказалось, можно селекционировать не только растения, но и живых людей, и в обращении с военнопленными это обычная процедура. Нашу первую селекцию провели румыны, халатно и безразлично. Следующая, немецкая, выглядела более серьезно. Двор был оцеплен по периметру немецкими солдатами и татарскими добровольцами. С бронеавтомобиля, стоявшего возле длинного белого здания, на нас был наставлен ствол пулемета. «МГ-34», как когда-то у Мишки. Долго кого-то ждали. Солнце стремительно взбиралось на небо, лучи обжигали сильней и сильней. Наконец явился и прошел на середину полный немец, без кителя, в нижней рубашке, заправленной в серые брюки. По нашитым прямо на рубашку погонам тянулся белый унтерофицерский кант. Немцы-конвоиры подобрались. Их примеру последовали татары, став чуть более похожими на солдат.

Немец отдал распоряжения двум сопровождавшим его рядовым, а затем, когда те отбежали, медленно направился вдоль нашего строя, пристально вглядываясь в лица. Иногда задерживаясь и что-то бормоча под нос. В руке его подрагивал хлыст. За ним семенил кадыкастый русский, лет сорока, в пиджачке, похожий на моего последнего словесника Сухотина. Пиджачок был явно не по сезону, черт его знает, зачем он его нацепил. Иногда он раскрывал свой рот, переводя произносимое немцем, но что именно – издалека слышно не было.

Добравшись до нас, унтер остановился и уставился на Меликяна, на его горбатый нос и оттопыренные уши. Из-под фуражки унтера лился пот, губы были презрительно сжаты. Вардан сглотнул, и я собственным нутром ощутил его страх. Немец положил ладонь на кобуру, висевшую не справа, как у наших командиров, а слева.

– Jude?

Меликян не ответил.

– Жид, твою мать? – перевел кадыкастый. Меликян замотал головой. Немец, поморщившись, что-то сказал. Переводчик скомандовал:

– Штаны спустить, сучары! Всем! Всем, кто еще не понял?

Не успев уразуметь смысла идиотского приказа, мы поспешили его выполнить. Слишком уж выразительно смотрел на нас пулемет. Расстегнув ширинку, я вывалил свое вполне себе стандартное имущество. Другие, человек полтораста, тоже. Мухин даже приподнял орган пальцами и вызывающе им потряс, пробормотавши что-то, видимо, обидное для русского. Однако услышан не был. Унтер, удостоверившись, что у Меликяна все в целости, погрозил ему пальцем и двинулся дальше вдоль нелепого строя людей со спущенными штанами, брезгливо кривя поганую жирную харю.

– Живи, падла… пока, – бросил Вардану русский и кинулся следом за унтером. Тот далеко не ушел. Остановившись вновь, метрах в пяти от нас, немец крайне довольным тоном проговорил:

– Nummer eins.

– Вышел из строя, сука! – визгливо скомандовал русский.

– Я не еврей, – прозвучал сдавленный голос. – Я есть мусульманин. Ихь быть муслим.

Немец и русский оскалились.

– Ja, ja, – сказал унтер. – Muslime sind unsere besten Freunde in diesem Judenland. Sogar mit so einem Schwanz.

– Замечательно, – выдал переводчик. – Мусульмане наши друзья. У тебя есть шанс. Пойди, поговори со своими единоверцами.

Он показал пальцем в сторону ограды, где стояло несколько вооруженных парней в цивильной одежде и высокий седобородый старик в халате и белом тюрбане. Мулла, подумалось мне.

Потом я увидел человека, обнаруженного унтером: могучий мужчина с заросшими по самые плечи руками и бритой наголо головой. Поддерживая руками штаны и неловко переступая ногами, он медленно двинулся туда, куда указывал палец переводчика. Дошел и остановился. Было видно, что старик о чем-то его спросил. Он неуверенно ответил. Когда подошли унтер и русский, мулла, улыбнувшись, развел руками. Немец в ответ усмехнулся, расстегнул кобуру и извлек пистолет. Двое из тех, что были с муллой, подвели лжемусульманина к белому дому, с размаху ударили его лицом о стену и оставили лежать на земле. Унтер выстрелил и вместе с переводчиком вернулся к нам. Оба продолжали улыбаться.

– Вот так, – сказал русский предатель, – бывает с теми, кто пытается обманывать германские военные власти и оскорбляет чувства правоверных мусульман. Есть еще муслимы? То-то, орлы буденовские…

«Nummer zwei» и «Nummer drei» обманывать германские власти не стали. Номер четвертый оказался дагестанцем, выдержал экзамен и возвращен был в строй. «Nummer fünf» не запирался, лишь крикнул: «Прощайте, товарищи!» – и обреченно махнул рукой. Потом были выявлены, не знаю уж как, командир, политрук и двое матросов. Их вместе с евреями заперли в сарае, а прочим приказали топать дальше.

– Только бы не на мины, – прошептал оказавшийся рядом с нами дагестанец, когда мы вышли за ворота. – Наших ребят вчера по минному полю гоняли. Сто ушло, вернулось четверо.

– Тогда бы евреев с комиссарами искать не стали, какая, нах, разница – на минах или тут? – здраво рассудил Мухин. – В лагерь гонят, не иначе. Тут главное – дойти.

* * *

На мины нас, по счастью, не погнали. Вели по шоссе между лесистых холмов, раз за разом отгоняя к обочине, чтобы пропустить катившие на Севастополь грузовики. Один раз даже выдали немного сухарей, наших, трофейных, советских. Покуда мы, усевшись на землю, их грызли, с нами заговорили двое незнакомых красноармейцев. Оба были с Кубани. Их подразделение переправили на плацдарм всего лишь неделю назад. Через два дня от роты почти никого не осталось, а вчера их, как и нас, сцапали в развалинах фашисты.

– Був я вже на фронти, – медленно и убито говорил один, Мыкола, постарше и посолиднее, – алэ такого николы не бачыв. Голову пидняты не моглы… Командыра вбыло, комыссара вбыло, Васыля, сусида мойого, вбыло… Нэ знаю, чому я живый…

Другой, молодой и нервный, из того же самого села, что и Мыкола, молотил языком так быстро, что трудно было ухватить хоть слово. Ясно было одно – досталось ему крепко, и этот ужас пребудет с ним навечно. В отличие от него мы привыкали к войне постепенно. И кой-чему успели научиться, ощутили себя солдатами.

– Слушай, – сказал ему Мухин, – ты как-нибудь не так скоро, а то ведь я по-украински не очень разумию.

Молодой неожиданно обиделся. С трудом заставив себя говорить помедленнее, объяснил бытовику, что это вовсе не украинский, просто так говорят на Кубани, а с украинцами он, Сэмэн Луценко, не имеет ничего общего, потому что Кубань не Украина никакая, а Россия. Я усмехнулся. Самое подходящее было место и время для разъяснений. Впрочем, и мой последний разговор со Старовольским состоялся не при самых подходящих обстоятельствах. Да и Шевченко любил поболтать на похожую тему – и тоже, прямо скажем, не в институтской аудитории.

Я бы не вспомнил об обиде кубанца, да и вообще бы о нем позабыл – слишком уж многое случилось потом, – если бы не очередная селекция, состоявшаяся через несколько часов. Мы очутились тогда неподалеку от места, похожего на лагерь военнопленных. Обширное пространство обнесено было колючей проволокой. За проволокой в огромном количестве стояли, сидели, лежали безоружные люди, а с внешней стороны перемещались вооруженные, по двое или по трое. Лаяли псы. Некоторые из охранников были в немецкой форме, некоторые – непонятно в чем, но с непременной белой повязкой, вроде тех, что я видел раньше.

На этот раз фашисты искали не врагов, а украинцев. Дико звучит, но так оно и было. Из сборного домика у лагерных ворот, представлявших собой большие деревянные рамы со всё той же колючей проволокой, появился веселый и румяный субъект. В форме, похожей слегка на немецкую, но не серо-зеленой, а черной – и с повязкой на рукаве. Подойдя вплотную к нам – охранники с собаками быстро выстроили нас в три шеренги, – он с приветливой улыбкой произнес:

– Дэнь добрый, хлопци. Чого лякаетэсь? Нэ трэба мэнэ лякатысь, бо я свий, хоч и нэ для кацапив. Спытаты хо́чу, чы украинци е?

Я не сразу понял, на кой ему черт понадобились украинцы. Земляков, что ли, ищет? А он повернулся к нам левым боком и ткнул длинным пальцем в повязку на рукаве. Там красовалась немецкая надпись: «Ukrainische Polizei».

– Курва погана, – прошептал кубанец постарше, Мыкола. А другой, тот, что недавно обиделся на Мухина и говорил, что он совсем не украинец, вдруг, стараясь не смотреть на земляка, начал протискиваться из третьего ряда, где мы стояли, вперед.

– Я украинэць, я!

Полицейский поглядел на него с одобрением. Поправил пальцем черный ус.

– Добрэ, одын е… Звидкы будэш? Из Кубани? Козак? З сэла? Тэж непогано. Хто шчэ е з Кубани, старовыннои украинськои зэмли? З Полтавы хтось е? З Вынныци? З Кыеву? З Житомыру? Хто нэ хоче до табору, йды до нас! Служба добра, гроши е, горилка будэ… Погонымо жидив та кацапив из нашои батькивщчыны, из нашого Чорного моря.

Полицейский агитировал весело. Проходил вдоль строя, лукаво заглядывал в глаза, подмигивал, размахивал руками, сыпал шутками и прибаутками. Ему бы в цирке было работать или на эстраде конферансье. Потешать скучающую публику. Мне же было не до скуки. Прикрыв глаза от солнца, я увидел других «украинцев». Тех, диверсантов, в лесу, схваченных рабочими-истребителями. Как ползал перед Левкой по земле православный комсомолец, пограничник из Харьковской губернии. Как от них, собак, летели клочья. Как Старовольский кричал: «По фашистским тварям – огонь!» И живо представилось мне, как полетят когда-нибудь клочки от полицая, от кубанца этого гнилого. Когда вот только? Скорее бы.

– Господин полицейский, я украинец! – раздался еще один голос. Агитатор развернулся и, прищурившись, спросил:

– Украинэць? Нэ брэшеш? Якэ твое призвышче?

– Прозвище? В школе Мудохоем звали. А так Муходоевы мы.

Полицай хихикнул.

– А ну, кажи «хлиб та сало це найкрашча страва, хай живэ украинська дэржава».

Назвавшийся украинцем неуверенно и совсем не по-украински произнес:

– Хлеб да сало не отрава, нехай живет украинская держава.

Кубанец, вызвавшийся первым, посмотрел на него с презрением – и был, похоже, здорово удивлен, когда полицай похлопал кандидата в украинцы по плечу и великодушно объявил:

– Трошкы зрусификованый, алэ наш! Будэш тэпэр Муходоенко. Та нэ бийся, це я жартую.

Новорожденный украинец смущенно закивал головой. Руки его тряслись, по морде катилась слеза. Агитатор опять повернулся к строю и неожиданно перешел на обычный русский язык.

– Ну, ребятки, кто еще? Выходи, не боись! Всех берем в украинцы, кроме жидов, нерусских и комиссаров!

Я услышал шепот Мыколы.

– Прыдавлю своимы рукамы, гныду…

Отыскали еще четверых. Кто вышел бодро, кто понуро – не оглядываясь назад и стыдясь своих товарищей. Я был уверен, что на самом деле тех, кого было принято считать украинцами, здесь было гораздо больше, четверть, если не треть от колонны.

Слегка разочарованный небольшим количеством обнаруженных соотечественников полицейский на прощанье разразился напутственным словом. Опять же на самом обычном и, можно сказать, литературном языке.

– Дураки вы все, ребята, и придурки. Мало, я вижу, вас советы гнобили, морили, кулачили и ссылали. Мало жизни учили. Ну ничего, теперь немцы поучат, узнаете, что такое есть орднунг. Так что ступайте пока в лагерек… Обживитесь, осмотритесь. А я через недельку наведаюсь к тем, кто живы… кто здоровым останется. Глядишь, и новые украинцы отыщутся… Спорим, а?

* * *

В лагере нас снова учили порядку. Когда стрельбой – поверх голов, но не всегда поверх, – когда словами. Во время выдачи сухарей, все тех же, наших, советских, недавно захваченных немцами, немецкий фельдфебель со смехом выкрикивал через рупор:

– Русски не понимат орднунг, русски ездит с трамвай бэз билет, русски нэ любит свай русски фатерлянд, русски глюпи дурак и гразни свин’а.

Ему был забавен вид огромной толпы голодных и страшных людей, нестройно бросавшихся вперед, к раздатчикам, в надежде получить хоть что-нибудь и не сдохнуть от голода в ближайшую ночь. Мы, новенькие, пока еще держались, наш плен был относительно недолог. Но было понятно, что скоро дойдем и мы.

Невероятное случилось на следующий день. После уборки появившихся за ночь трупов, построения, новых выстрелов в воздух и прочих, быстро ставших привычными прелестей лагерной жизни. Опять появились раздатчики – наши, в неподпоясанных гимнастерках, катившие постановленные на тележки котлы с каким-то непонятным, противно вонявшим варевом. Их сопровождали немцы с винтовками на изготовку. Однако не только немцы. Среди охранников были и русские. И одним из них был наш бывший сослуживец студент Зиновий Пинский.

Он шел неуверенно, озираясь по сторонам. За плечом болталась трехлинейная винтовка, а на рукаве белела повязка с надписью «Im Dienst der deutschen Wehrmacht». Надпись я разглядел хорошо, потому что крайне некстати оказался у Пинского на пути, направившись к котлам в надежде хоть чего-нибудь урвать. Пинский узнал меня сразу же, и в этот момент я понял, что бывает страх, по сравнению с которым страхи, испытанные мною, суть проявления высокого мужества, если не героизма.

В момент посерев лицом и открыв изумленно рот, Пинский затрясся как в лихорадке. Мне даже стало его жалко. Ну да. Оступился человек, паршиво, но бывает. В сущности, успел подумать я, он всего лишь обманул фашистов, чтобы не схлопотать при селекции пулю. И теперь живет одной лишь мыслью – с винтовкой в руках убежать к партизанам и мстить за свой страшный позор. Я сделал легкое движение глазами – не бойся-де, не выдам.

Не знаю, как Зиновий истолковал мое движение. И заметил ли его вообще. Продолжая трястись, он резко обернулся к шедшему с ним рядом немцу, жердеобразному, в зеленой куртке, с закатанными до тощих локтей рукавами. Обернулся и закричал, тыча в меня скрюченным дрожащим пальцем:

– Er ist Feind! Er ist Kommunist! Töte ihn, töte!

Немец, уже немолодой, но еще и не старый, с усталым то ли от недосыпу, то ли от пьянства лицом, прошелся по мне сонным взглядом и хмуро пожал плечами.

– Hier ist jeder Feind. Und jeder ist Kommunist.

Пинский дернулся и суетливо схватил его за руку. Немец, рассвирепев, оттолкнул математика. Пинский едва устоял на ногах и, сообразив, что помощи от вермахта не будет, сам скинул с плеча трехлинейку. Немец, не растерявшись, резко ударил его по щеке – как бьют припадочного, чтобы привести его в чувство.

– Pimokatkin, du, Arsch mit Ohren!

По счастью, происходящее оставалось незамеченным. Вопли Пинского и ответы солдата заглушались голосами сотен пленных, криками раздатчиков и охраны. Наши фигуры терялись среди множества сновавших во все стороны людей, на нас никто не обращал внимания. Пинский по-прежнему трясся, уставив на меня свой неподвижный взгляд, немец стучал себя по голове, вернее по железной каске, и что-то ему внушал.

Мне тоже захотелось крикнуть. Чего, казалось бы, проще: «Er ist kein Pimokatkin. Pimokatkin ist tot. Er ist Jude», – и мерзавцу пришел бы конец. Но я не мог. Потому что сделать такое – значит стать таким же подлецом, как Пинский. И выставить мерзавцами советских людей – хороши, мол, стучат друг на друга немецким хозяевам. А я не хотел. Убить его хотел. Задушить хотел. Перегрызть вонючую глотку хотел, хоть противно, а хотел. Но быть такой сукой, как он, я не желал категорически. Потому что есть вещи, которые нельзя… Никогда и ни при каких обстоятельствах. Потому что сделать так – это предать своих, Левку, Мишку, лейтенанта, Маринку. Всех, кто остался на Бельбеке, Мекензиевых, под Бартеньевкой и на Лабораторном.

Я повернулся и пошел. Ощущая спиной страшный испуганный взгляд студента-математика Пинского. Ожидая пули и заставляя себя идти спокойно и ровно, не петляя, без зигзагов. Уж коли суждено…

Обошлось. Больше я студента Пинского не видел. Надеюсь, прожил он недолго. И задавили гниду наши как немецкого прислужника, а не фашисты как разоблаченного Jude.

Позднее мне не раз приходило в голову, что поведение его было довольно глупым. Обрати фашисты на меня внимание, они бы не убили меня сразу, а заинтересовались бы, кто я таков и откуда я известен «Пимокаткину». Допросили бы. И с интересом бы узнали, что документы у него чужие, украденные у погибшего деревенского паренька. С логикой у математика отчего-то было хреновато. Страх, он паршивый советчик.

* * *

Не знаю, как я пережил тот день. Из-за столкновения со студентом мне не досталось «супа», накануне я съел только несколько сухарей, за день до этого, в подвале, мы вообще ни черта не ели, и день перед этим, на Лабораторном, держались неясно на чем. Мысль о возможности смерти от голода постепенно утрачивала абстрактный характер.

Вечером я действовал более решительно и сумел раздобыть – в наполовину сплющенную консервную банку – немного бурды, вновь принесенной раздатчиками. В тот момент она мне, правда, бурдой не показалась. Я просто видел, что это бурда – зеленоватая водица с кусочками рыбьих хвостов, – но жрать хотелось так, что была она мне как амброзия, которой питались, я знал со школы, боги античных греков. Я бы съел еще с десяток полных банок, но наливали только раз, да и то наполовину. Банку я утром сумел отыскать на земле. Видимо, она осталась от кого-то из убитых или умерших.

– А мама борща бы насыпала повну талирку… – услышал я голос, когда, единым духом выпив зеленый суп, слишком быстро окончил роскошную трапезу. Какой-то паренек разговаривал с нашим кубанцем Мыколой. Сидевший рядом Мухин – по-турецки, подставив заходящему солнцу лицо – недовольно в ответ проворчал:

– Душу не трави, салага, а?

– Недолго мы так протянем, – заметил дагестанец, которого звали Сеит. Был он горбоносый, чернявый, не очень молодой, на вид лет тридцати, не меньше. Очутившись однажды рядом, он держался теперь вместе с нами, и мне, честно говоря, это нравилось. Было в нем что-то надежное, не знаю как, но это чувствовалось. Хотя чужая душа, как известно… Служили мы вместе с Зиновием Пинским – но разве бы я подумал?

– Скорее бы, – прошептал Меликян.

Удивительно, как он держался. Мухин, услышав его, разозлился.

– Хочешь скорее, подойди к проволоке и немца попроси. Да и просить не надо будет. А не хочешь – молчи. Без того тошно.

Гул в лагере постепенно ослабевал. После полудня пригнали новые группы пленных. Кого-то, наоборот, увели. Нас пока что не трогали. Отдельные серые тени медленно перемещались в различных направлениях, но большинство давно сидело или лежало на земле. Перекрикивались часовые. Изредка гавкали за проволокой псы. Откуда-то издалека, быть может из лежавшего поблизости поселка, брехали им в ответ дворовые собаки.

– Кранты нам приходят, – сказал, когда совсем стемнело, Мухин.

– Ну да, – согласился я.

– Рвать отсюда надо.

– Ага. Есть идея как?

– Идеи нет, – ответил бытовик.

– И у меня ее нет.

К нам подсел Сеит. Мухин не стал скрывать от дагестанца темы нашего разговора. Скрывать было нечего, желание удрать было естественным и вполне предсказуемым, плана же не было никакого. Сеит покивал головой. По его мнению, надежда была одна – скрыться при перегоне из этого, временного, лагеря в другой. Если до перегона, конечно, дойдет и нас не перестреляют где-нибудь поблизости.

– А охрана? – засомневался Мухин.

– Будет стрелять, – спокойно сказал Сеит. – Может, попадет. Может, нет. Главное до леса добраться. В горы уйти.

Я согласился, что иного выбора нет. И сразу же вспомнил, как мы с Маринкой бежали к деревьям. И как взлетали перед глазами листочки, сбитые то ли пулями, то ли осколками рвущихся бомб. Она споткнулась первый раз, потом второй, а я рвал ее за руку и бешено тащил за собой. «Уходи, все равно умру».

– А Вардан? – задумался я.

– Здесь ему точно пиздец, – рассудил немедленно Мухин. – Лучше попробовать. Вдруг повезет. Тут или пан, или пропал.

Вардан лежал в забытьи. Будить мы его не стали. Решили – расскажем всё завтра. Оставался вопрос: как нам не заблудиться в горах?

– Со мной не заблудитесь, – сказал уверенно Сеит. – Я горы понимаю.

Мне захотелось поговорить с ним основательнее. Надо ведь знать человека, с которым завтра кинешься под пули. Да и просто было интересно, парень он был симпатичный.

– Слушай, – спросил я его, – а ты кто по национальности? У вас же в Дагестане целых сто народов живет, я слышал. Аварцы, лезгины, лакцы, кумыки. Правильно?

– Не знаю, – ответил Сеит. – Я в Дагестане не был.

– Как это? – вздрогнул всем телом Мухин.

– Просто. Не был. Сказал, что первое в голову пришло. Лишь бы мусульманское было.

– А зачем? – прошептал я медленно, соображая, что делать дальше.

– Местный я, – ухмыльнулся Сеит, – из Старого Крыма.

– Татарин? – насторожился Мухин.

– Нет, француз.

– А зачем ты… того… наплел?

Сеит пожал плечами. Мухин был изумлен не на шутку. Я же всё понял сразу. Скажи Сеит, что он татарин, его бы стали загонять в отряд на фашистской службе. И если бы отказался, объявили предателем татарского народа. И скорее всего бы убили. Странный он был человек, наш Мухин, не понимал простейших вещей. «Жизню знаю». Комик из Марьиной Рощи.

* * *

Чудеса иногда случаются. Наш уход произошел фантастически мирно. Без стрельбы и бешеного бега от летящих вдогонку пуль. Единственный немец, увидевший нас, не стал поднимать тревоги.

Случилось это на шоссе, на следующее утро после принятого решения. Колонна снова сбилась у обочины, пропуская, как водится, немецкую технику – вереницу грузовиков, направлявшихся к Севастополю. Мы шли им навстречу, в Бахчисарай. Рядом со мною, Мухиным, Варданом и Сеитом оказалась легковушка, тоже съехавшая на обочину и стоявшая там в ожидании, пока ее хозяева, полноватый офицер с непонятными погонами и какой-то долговязый, сильно загорелый штатский, делали фотоснимки, запечатлевая нас всех для истории. За машиной, едва приметная, виднелась уходящая в почти отвесный склон тропинка. Она сразу же терялась среди густых и зеленых ветвей, иными словами – выглядела невероятно соблазнительно. И автомобиль стоял очень удачно, почти полностью ее скрывая от любопытных глаз.

Ближайший к нам конвоир жадно курил сигарету, полученную от штатского, и делился с ним своими впечатлениями. Штатский черкал карандашом в блокноте. Оба повернулись к нам спиной – как и немецкий офицер, торчавший от них чуть поодаль. Гул грузовиков заглушал почти все звуки, а легковой, защитного цвета автомобиль стоял от нас буквально в двух шагах, оставалось только незаметно его обойти. Переглянувшись с Мухиным, я сделал первый шаг. Мухин тронул за рукав Меликяна. Сеит всё заметил сам и безмолвно кивнул головой. Еще нас заметил кубанец и тот молодой паренек, что мечтал накануне о «повной талирке» борща. С нами они не пошли, лишь шевельнули на прощание бровями, повернулись в сторону фашистов и плотно встали плечом к плечу, хоть немножко, но прикрыв наш донельзя нахальный уход. Поступили они мудро – если бы двинулось много народа, нас бы непременно заметили.

На немца мы наткнулись, обойдя автомобиль. Он, вероятно шофер, уютно сидел на траве, рядом с открытой дверцей, и потому был не виден с дороги. Спокойно жевал бутерброд, запивая еду из фляжки. Увидев нас, едва не подавился. В течение доли секунды пять человек, мы четверо и он, пережили почти одинаковый ужас. Смерть показалась неизбежной всем. Инстинктивно, не раздумывая, я приложил указательный палец к губам. И немец, тоже скорее всего инстинктивно, потряс головой в ответ. Мы моментально исчезли за деревьями – и ни минуту, ни две спустя так и не услышали ничего, кроме протяжного гула шедшего на Севастополь автотранспорта. Немецкий шофер оказался неглупым и сделал разумный выбор.

Мы быстро, почти бегом, двинулись по лесу, где редкому, а где густевшему почти непроходимо. Смелым судьба помогает, повторял я слова из сборника римских пословиц. Приятно было ощутить себя смелым. И очень хотелось, чтобы ребята, прикрывшие нас на шоссе, тоже смогли бы бежать, когда им представится случай.

Порывы страсти

Флавио Росси

Начало июля 1942 года

Не надо было пить, тем более коньяк, тем более в жару. Мне хотелось забыться, уйти, исчезнуть, но все-таки пить не следовало. Как мы оказались вместе? Почему мы оказались вместе? Зачем мы оказались вместе?

Ну да, мне хотелось бежать от Листа. Оберштурмфюрер объяснял капитан-лейтенанту преимущества выстрела в затылок. «Ваш младший лейтенант ничего не почувствует. Я сказал Ширяеву, чтобы он сам это сделал. Ширяев дело знает. Опыт».

Нет, не помню. Как мы добрались до квартиры? До моей квартиры, то есть до квартиры доцента Виткевича, где я когда-то был с Валей. Ванная комната, стулья, диван. Всё еще теплый после жаркого дня. Диван, на котором мы были с Валей. Лампа, та самая лампа. Груда бумаги на круглом столе. Запотевшая бутылка шампанского, опрокинутые рюмки, наспех заброшенный в рот бутерброд. Чужая улыбка ненужной мне женщины. «Ну, не стесняйся, я вижу, ты хочешь. Мужчины хотят всегда». Доцент Виткевич умер от голода, так мне сказала Валя. Сказала в ту ночь, вернее в то утро, когда после нашей ночи мы продолжали быть вместе. За что?

Ольга оказалась худощавой и деловитой. С анатомической точки зрения она представляла собою тип, переходный от Зорицы к Елене. Освободившись от юбки и блузки, но еще не скинув белья и чулок, нацелила в меня внимательные глазки. «Как тебе больше нравится?» – спросила чуточку пьяным голосом. Предложила варианты на выбор. Каждый был по-своему мил. Я растерялся и отдал бразды правления в ее оказавшиеся крепкими руки. О чем не пожалел. Она, полагаю, тоже. Но это было ночью. Потом наступило утро. Со ставшим привычным кошмаром.

* * *

Да, это так, Флавио Росси. Ты бесчувственная скотина, мерзавец и трус. В твоем присутствии отправили на смерть вполне симпатичного тебе человека – и после этого ты пил вместе с теми, кто это сделал. Потом, когда тот уже валялся в яме – или где? – с простреленным затылком, ты нежился в объятиях этой твари, спору нет, внешне вполне привлекательной, но ненавидевшей его больше всех. Что двигало тобою в течение вечера? Профессиональный долг? Страх? Но тащить к себе в постель фрау Воронов тебя никто не заставлял.

Кто ты, Флавио Росси? Фашист – и более никто? Но ты ведь втайне гордился тем, что твой личный «фашизм» это всего лишь мимикрия, ни к чему не обязывающее и абсолютно вынужденное притворство. Надя не захотела увидеть в тебе фашиста. Сказала, что ты другой. Добрый. Ну да, добрый. Ольга Воронов, которая лежит с тобою рядом и улыбается во сне, вполне оценила твою доброту. Добрый… Пожалуй, так. Но не герой, не рыцарь. Не без страха, не без упрека. Черт, где она всему этому научилась? И какая растяжка, боже… Физкультурница.

Ладно, ты струсил там, солгал здесь. Ты предпочитаешь быть репортером, а не солдатом, что, между прочим, освобождает от обязанности убивать и резко уменьшает шансы быть убитым. Но зачем ты лег с этой сукой, прыгавшей от радости, когда отправили на казнь первого встреченного тобой за несколько месяцев благородного человека? И из последних сил, с помраченным алкоголем сознанием, старался доставить ей удовольствие? Навык, квалификация? Латинский любовник?

Первого ли, однако? Быть может, те мертвые, которых ты снимал на отбитой у русских горке, тоже были ничем не хуже? Но они были мертвыми и тебе ничего не сказали. А может, были благородными те дети, которых ты пытался угощать конфетками? Или тот увезенный службой безопасности поп, о котором презрительно отзывался веселый отец Филарет? Жертва абстрактного гуманизма в эпоху конкретных дел. Или, может, Филаретов помощник, отказавшийся сесть за стол вместе с Клаусом Грубером и Флавио Росси? Или покойный доцент Виткевич? Грузин-пулеметчик? Сожженный заживо в лесной сторожке дед? И знаешь ли ты, о чем думала Оксана Пахоменко, высаживая кустики на только что засыпанных оврагах, набитых трупами евреев и коммунистов? Репортер миланского издания Росси в упор не видел подобных людей, распивая шампанское, ведя интеллектуальные беседы и раздавая карбованцы и марки гостиничным шлюхам. Потому что такой материал никому был не нужен.

Первый благородный человек… Легко же забыл ты Надежду и Валю. Тебе ведь очень хочется забыть… Кто заставлял тебя вновь тащиться в СД? Поручение редактора? Ну да, неловкость перед Грубером. Ведь он старался, устраивал встречу с капитан-лейтенантом N, однокашником, коллегой, другом. И кто же ты после этого, грязная фашистская сволочь?

Пьетро тогда объяснил тебе, что значит Надино имя. Speranza, надежда. Она действительно была твой надеждой – сначала убитой Листом, а потом спокойно преданной тобой. Преданной в тот момент, когда ты драл на этом вот диване эту суку, которая никак не проснется, так ты славно ее отделал. Ты предал надежду, Флавио Росси. Больше надежды не будет.

А твой собутыльник и собеседник Грубер? Тоже фашист, точнее нацист? Или дело в чем-то ином, в душевной болезни? Видя то, что теперь происходит, антисемит Достоевский сделался бы активным юдофилом, потому что имел совесть. Так сказал однажды умненький Грубер умненькому Флавио Росси, вовсе не антисемиту. И категорически не рекомендовал ее иметь.

Ладно, хватит. Полно. Полно себя травить. Мы не герои и не борцы. Мы всего лишь обычные люди. Которым просто надо выжить в устроенной не ими кутерьме. Гордиться тут нечем, но не более того. Так-то, фрау Ольга Воронов. Как же сладко ты спишь, слегка прикрывши руками голову, словно бы защищаешь ее. От кого?

Я осторожно сдвинул с себя простыню, неслышно спустил ноги на пол, тихо встал и, стараясь не скрипеть половицами, направился в ванную. Прохладная вода мягко смыла пот и скверну прошедшей ночи. Из зеркала, просунувшись между стаканчиком с зубными щетками и флаконом одеколона, на меня растерянно поглядел немного уставший от жизни мужчина. Я скорчил глумливую рожу и отвернулся от мерзкого типа. Обтерев себя мохнатым полотенцем, вышел обратно в прихожую. Поколебавшись немного, занялся утренней гимнастикой. Странный распорядок, но я давно привык – сначала взбодриться под холодными струями, потом слегка размяться, а после сполоснуться опять.

На четвертом упражнении в дверном проеме показалась Ольга.

– Доброе утро, – сказала она и приветливо мне улыбнулась.

Это было забавное зрелище – долговязый итальянец приседает посреди прихожей и при этом мурлычет под нос. И отнюдь не «Смейся, паяц», что было бы к месту, а «Батальони Эммэ», относительно свежий патриотический шлягер. Как распоследний чернорубашечник революции. Хорошо еще, она не знала итальянского. Но чтобы понять, что такое «battaglioni della morte», было достаточно французского. Я улыбнулся в ответ и натянул трусы.

Пока Ольга копошилась в ванной, а продолжалось это долго, я безучастно лежал на кровати. Силы, вернувшиеся после душа и зарядки, снова куда-то исчезли. Под лучом, проскользнувшим между неплотно задернутых занавесок, заискрилась бутылка из-под шампанского, и от этого сверкания сделалось поганее, чем было. Я бы не отказался сейчас от другой такой же бутылки, только не пустой, а полной – а лучше сразу двух, ведь Ольга тоже станет пить, изрядно уменьшив мне дозу. Возможно, стоило порыться в шкафу, там должны были остаться две бутылки каберне – к сожалению, тепловатого от жары, но для красного вина это не так уж смертельно. На столе лежал бумажный пакет с жареным мясом и хлебом. В тарелке чернела виноградная кисть. Завтраком мы были обеспечены.

Ольга в распахнутом халате легким шагом вернулась в комнату. Ей шло оставаться без трусиков. Поджарая, с рельефными мышцами живота, с задумчиво-хищным взглядом. Полы, распахиваясь при ходьбе, приоткрывали слегка кучерявые прелести. Мне было тошно туда смотреть.

Она ловко запрыгнула на кровать и по-турецки уселась рядом. Заботливо полюбопытствовала:

– Как себя чувствуешь?

– Отлично, милая, – ответил я ей. Точно так же, как ответил бы Елене. Но Елены она не знала и моей интонации оценить не могла.

Сладко зевнув и прищурив глаза, Ольга вытянула руки над головой. Слегка колыхнулся бюст, не слишком крупный, но выразительный. Рефлекторным движением поправила прядку волос. Как и положено в присутствии мужчины. Я едва не задохнулся от ненависти. В конце концов, лучше спать за деньги с горничными, чем иметь эту злобную суку. Но Флавио Росси не любит за деньги. Это ему претит.

– О чем ты думаешь? – проворковала она. Попыталась заглянуть мне в глаза.

– О тебе. И о нас. Ну и…

– Хочешь еще?

Шевельнув пальцами, она положила ладонь на мое самое беззащитное место. (Наиболее иннервированное, уточнил бы дотошный Тедески.) Мне бы следовало деликатно отвести ее тонкую кисть, не дожидаясь пока… Но подлый инстинкт победил моментально, и я еще на час забыл о совести.

Однако как зрелый муж способности суждения не утратил. И, заставляя ее выгибаться и вскрикивать, продолжал предаваться мыслям. Проявляя при этом снисходительность и даже великодушие. По отношению к нам обоим. «Чем она хуже тебя? – думалось мне за трудами. – Что ты знаешь о ней, миланский бумагомарака, вонючий фашистский прихвостень? Что ей пришлось пережить в эти годы – без отца, без средств к существованию? Ты осудил ее, позабыв, что от нас ничего не зависит. Измученные люди ищут тепла и в тоске прилипают друг к другу, пытаясь урвать от жизни хотя бы немного. Ты был бессилен спасти девочек, ты ничего не знал, ты был на фронте, рисковал, так получилось… Ты бессилен отомстить Листу. Что, теперь вешаться самому?»

«И все-таки сука», – подумал я, направившись в ванную комнату. Долго стоял под холодными струями, презирая себя и, кажется, снова плача.

По возвращении вновь были слезы, на сей раз ее, не мои. Прижавшись ко мне всем телом и не давая пошевелиться, Ольга шептала как в лихорадке: «Я мечтаю только об одном – навсегда уехать из этой проклятой страны. Ты увезешь меня, правда?» – «Конечно, милая», – бормотал я в ответ, норовя повернуться так, чтобы занять чуть более удобную позицию. «Хорошая квартира, – бормотала она, – погляди, сколько книг. Жалко, ты не знаешь чья». – «Почему не знаю? Доцента Виткевича, мне говорили».

Услышав про доцента, Ольга повела глазами. И усмехнулась, как-то особенно неприятно. «Виткевича? Жалко старого идиота, но он был сам виноват».

Я снова поспешил убраться в ванную. Снова стоял под холодными струями и снова по-детски рыдал. Ментально, по крайней мере. И вновь ненавидел Ольгу. Не понимая вполне – за что? Она была обычной слабой женщиной. Воплощением нормальности. Как я или наш зондерфюрер. Ибо нормальный мир состоит из таких, как Росси, Грубер и фрау Воронов. Нормальностей и тривиальностей. Банальностей, если угодно. А такие, как убитый накануне Старовольский, вспыхивают в нем подобно падающим звездам. И гаснут, потому что никому не нужны. И всё опять приходит в норму. Исчезают откровенные ублюдки вроде Листа – и остаются фрау Воронов, Росси и Грубер. Так устроен мир – и изменить его не дано. Бедная Надя, бедная Валя, вам просто не повезло.

* * *

На следующий день мы очутились в Ливадии, огромном дворцовом имении русских царей, цинично, по словам Грубера, превращенном Советами в санаторий. Там германским главнокомандующим были устроены торжества по случаю великого триумфа. Имелся и другой, не менее значительный повод – генерал-полковник фон Манштейн сделался фельдмаршалом. Об этом мне с утра сообщил зондерфюрер, после чего мы оба, точнее втроем, поскольку машину вел Юрген, отправились к месту события.

Играли оркестры немецких полков. После скорбной старинной песни о погибшем от пули товарище всё больше звучали марши. Светомаскировку соблюдали, но не особенно старательно. Русской авиации, если она еще существовала, было теперь не до нас, их самолеты гоняли ночами на мыс Херсонес, пытаясь эвакуировать прижатые к морю войска. Так объяснил нам немецкий летчик с красивым Рыцарским крестом на шее. Среди деревьев слонялись толпы германских и союзных офицеров, счастливых тем, что штурм был кончен, а они, черт возьми, оставались в живых.

Манштейн с основными героями рейха устроился на ужин в самом большом павильоне, прочие развлекались на собственный лад. Спиртного хватало на всех. К нам то и дело цеплялись с предложением выпить. Обычно мы отнекивались, но порою соглашались, пропуская рюмочку, после чего нас быстро оставляли в покое. Жалко, что не все и не всегда.

Наиболее цепким из всех оказался мой коллега из Румынии, репортер бухарестской газеты и на редкость навязчивый тип. Румяный, с изрядно выдающимся пузцом, в очочках à la Гиммлер, он был вылитый сельский учитель. Самый умный житель коммуны Кампо деи Кретини, единственный слегка образованный человек на ближайшие десять миль – из тех, кто охотно говорит обо всем и чье мнение всегда авторитетно.

Узнавши, откуда я родом, он бодро начал тараторить на препаршивейшем французском. Обращаясь ко мне и в упор не замечая Грубера. Выпитое за вечер вино его заметно раскрепостило, сателлиты из Германии превратились в пигмеев и карликов, мундир зондерфюрера внушал что угодно, только не пиетет. Совсем не возмущенный этим Грубер незаметно убрался в клозет. За обе державы оси пришлось отдуваться мне. Попробовав всучить мне сигареты (интересно, где он взял американские?), толстый румын с удовольствием сообщил:

– Мое родовое имя – Вэреску. Вам это ни о чем не говорит?

Не знаю, на что он рассчитывал. Возможно, что я припомню императора Луция Вера? Мне не лезло в голову ничего, кроме румынского слова «вэратик», означавшего то ли баклажан, то ли сорт винограда. Я выдавил полуулыбку, и золотое перо Бухареста уверенно продолжило рассказ о себе.

– Наше имение находится неподалеку от Четатя-Албэ. Знаете, где это?

Я знал и блеснул, на беду, эрудицией:

– В Южной Бессарабии. Ныне Белгород-Днестровский. Да?

Моя оплошность оказалась серьезной. Багрово потемнев буквально на глазах, Вэреску в самом деле стал похож на баклажан. Обиженно насупившись, он очень строго произнес:

– Как потомок древних римлян вы не должны так говорить.

Я с раннего детства не любил указаний на то, что, кому и как я должен говорить. Однако предпочел незамедлительно согласиться, убоявшись апоплексического удара, могущего случиться с представителем союзной прессы. Моя податливость Вэреску понравилась. Речь его сделалась страстной, французский – неожиданно связным. Рокочущие звуки громоподобного голоса легко перекрывали царивший в парке шум. Большую часть возвещенного им я, надо признать, не услышал – благодаря бесценному умению отключаться от излияний скучных собеседников. Но отдельные фразы запомнились – столько в них было огня.

– Настанет день, и рабский славянский язык замолкнет навсегда на нашем римском море… От русского ига освобождена Бессарабия… На очереди подлая Болгария… Мы продвигаемся на восток… Я жду эпохи возрождения Румынии… Доблесть румынских войск – верный тому залог… Территория за Днестром практически входит в Румынское государство… На этом мы не остановимся… Румынским будет Дон, румынской будет Волга… Наши археологи обнаружили подтверждения пребывания румын на этих землях задолго до готов и гуннов… О Крыме я молчу… Неотъемлемая часть нашей Римской империи…

Вскоре я был не в состоянии различать, когда Вэреску говорил о римском, а когда он вещал о румынском. Италию, бесспорно римскую территорию, ждала, похоже, та же участь – ей предстояло стать неотъемлемой частью Румынии. В моем сознании мелькнули апокалиптические видения. Паоло возьмется за румынский язык и однажды в жару попросит купить не «gelato», а «ынгецате». Елена тоже за что-нибудь возьмется. Страстный любовник из Бухареста внушит ей почтение к Древнему Риму. Любовь к античности – что может быть прекрасней?

Вэреску не унимался. Под грохот рвущихся в парке петард Великая Румыния расползалась по глобусу, занимая понемногу Кавказ и упираясь правым боком в Грузию. Левым – в неведомый мне Воронеж (название типично румынское, подчеркнул бессарабец). Без оговорок, однако, не обошлось.

– Пока о грядущих завоеваниях нам нужно, увы, помалкивать.

– Почему? – не понял я великорумынской скромности.

– Большая политика, – объяснил мне со вздохом Вэреску. – Наши, так сказать, союзники, вы понимаете, я о ком…

– Честно говоря, не совсем.

– Венгры, венгры, дорогой коллега. Венгры сразу же заявят, что, завоевав столь обширные территории и превратившись во властелинов Причерноморья, мы получим достаточную компенсацию за Северную Трансильванию. Тимишоара останется венгерской – вы можете представить подобный исход? Мадьяры, чтобы их… Хочу предостеречь вас на будущее – не верьте мадьярам, никогда и ни в чем.

Последние слова мне показались знакомыми. Déjà vu? Или все-таки нет? От кого же я слышал такое и где? Господи, ну конечно, от будапештского корреспондента Дюлы Ковача, забредавшего порой к нам в редакцию выпить кофе и поболтать. Узнав о моей командировке на русский фронт, Дюла убеждал меня практически с аналогичным пылом: «Не верьте румынам, Росси, ради Бога, не верьте румынам». Неужели и он, интеллигентный и деликатный бонвиван, добившийся расположения целого ряда знакомых мне женщин, на поверку такой же болван, как и этот тупой Вэреску? Или же это постгабсбургская специфика Юго-Восточной Европы?

Вэреску продолжал размахивать руками. Толстые щеки поблескивали при свете взлетающих в небо ракет. Я опустил глаза, лишь бы не видеть отвратительной пьяной хари. Вот ради чего умерли Надя и Валя, вот ради чего гниют под Севастополем десятки тысяч русских, немцев и тех же несчастных румын. Чтобы пузатая деревенщина со знанием французского могла, надувшись индюком, трепаться здесь, в Крыму, о будущем Румынии.

Всякий раз, когда я слышал слова «Великая Румыния, Ромыниа маре», у меня возникало желание произнести вслух немногое, что я знал из румынского языка, а именно крестьянскую присказку: «Ромыниа маре, мамалыга наре». Желание почти непреодолимое. Возникло оно и сейчас. И было преодолено. При прощании Вэреску записал себе в блокнот мой адрес, пообещав прислать вина из поместья в Бессарабии, отбитого в сорок первом у захвативших его большевиков. «Поверьте мне, ничуть не хуже самых лучших тосканских сортов».

– Ну, как? – спросил довольный Грубер, появившись в тот самый момент, когда Вэреску, расставшись со мною, пошел по дорожке, обсаженной туями. – Просветились по вопросу поглощения Южной России Величайшей из Румыний? Я, между прочим, до сих пор не пойму, что делают тут итальянцы? У вас-то какие цели?

Я недоуменно пожал плечами.

– Всё ясно, – сказал зондерфюрер. – Чистейшей воды альтруизм. Предлагаю по этому случаю выпить. Вы как?

– Если без румын, с удовольствием.

Грубер весело рассмеялся. Мне же подумалось, что я несправедлив к несчастному народу пастухов и земледельцев, гибнущих тысячами в русских пространствах непонятно за что и зачем. Случайно встретил идиота – и с пренебрежением стал думать обо всех. А что скажут об итальянцах те, кому встретится не Пьетро Кавальери, а мои коллеги Тарди и Тедески? Или Флавио Росси, трусливый и жалкий подлец?

* * *

Десять минут спустя мы сидели в увитом плющом павильоне, куда официанты в мундирах и фартуках таскали на подносах бутылки и бокалы. Вместе с нами был Дитрих Швенцль, приехавший прямо из Ялты и не без труда нас отыскавший среди царившей в Ливадии суеты. Свободный столик мы нашли не сразу. Некоторое время пришлось постоять, озираясь по сторонам, покамест один не освободился наполовину. Встали сразу трое – капитан, лейтенант и майор авиации. Мы устремились к их покинутым местам.

– Вы позволите, господа? – спросил учтиво Грубер у сидевших там двух… как бы получше сказать… господ, ибо именно данное слово подходило к ним наилучшим образом, точно характеризуя великосветскую стать и повадку. Рядом с ними мы трое выглядели воплощением демократии и социализма, пусть даже национального.

– Разумеется, – ответил один, великодушно улыбнувшись и пробежав по нас троим чуть водянистыми глазами.

Мы представились. Они, приподнявшись, представились тоже. И оба действительно оказались аристократами, немецким и русским. Наверняка утонченными ценителями искусств и замечательными спортсменами.

Немец был в мундире с лейтенантскими погонами, русский – в отличном гражданском костюме. В их манере обращения я сразу же уловил снисходительную доброжелательность представителей высшей расы к прочим, малым и незаметным, но, к сожалению, необходимым людям – подающим пальто, подносящим еду, издающим газеты, пишущим книги, снимающим кинофильмы. Внешне они никак не отреагировали на имена Грубер, Швенцль и Росси, но я непостижимым образом ощутил, как при звуках первого оба мысленно скривились, при звуках второго хихикнули, при звуках третьего насупились. И даже если бы меня звали Бьянки, реакция была бы в лучшем случае такой: «Не припоминаю».

Между тем я тоже ничего о них не знал. Русский звался князем Яковом Волконским, фамилия, не спорю, известная, но мало ли на свете известных фамилий? Немец именовался Бруно фон К., он был отпрыском швабско-франконского рода и приходился дальним родственником Гогенцоллернам и Виттельсбахам, не говоря о всяких Гогенлоэ, Кюнрингах и Виндишгрецах. Оба успели повоевать, послужив в добровольцах на испанской войне, в прекрасно известном мне «Кондоре». Теперь отважного немца почему-то отзывали из армии.

Русский князь – Бруно фон К. называл его Джимом, – получив недельный отпуск в своем немецком ведомстве, прибыл на Южный берег Крыма со своеобразной инспекцией и был в целом удовлетворен состоянием фамильного имения в районе Алушты.

– Надобно признать, я ожидал гораздо худшего. Остается получить разрешение от министерства по делам восточных территорий. Люди, правда, теперь не те. Особенно молодежь. Но это, я так думаю, дело вполне поправимое.

Я не совсем уразумел, на что именно должно было дать разрешение министерство по делам восточных территорий. Вряд ли оно занималось вопросами реституции отобранной большевиками русской земельной собственности. Быть может, князь Джим имел в виду аренду или функции управляющего? И как он собирался поправить ситуацию с людьми? Впрочем, тут-то вариантов не предвиделось. Борьба с саботажем была поставлена в Крыму на высоту.

После рассказа об алуштинском имении – князь Волконский рассказывал не нам, а своему другу Бруно фон К., в то время как мы трое вежливо молчали, – последовало не менее волнующее повествование о судьбе коллекции старопечатных польских книг. Эту коллекцию его отец, бывший до первой войны депутатом русского парламента от русского населения одной из нерусских губерний, сумел после русской революции успешно вывезти во Францию.

– Я их обнаружил в полном порядке, в доме, ныне занятом немецкими войсками. Один немецкий офицер, барон фон Б., помог перевезти ящики на военном грузовике в замок моего французского друга.

– Маркиза де ла Ш.? – спросил Волконского фон К. Князь Джим с готовностью подтвердил.

И они заговорили об общих родственниках и знакомых рангом не ниже графского (упомянутый барон фон Б. общим знакомым не был). Нас окончательно перестали замечать. Новой темой стала предстоящая свадьба принцессы Марии Адельгунды Гогенцоллерн и его королевского высочества принца Константина Баварского («in Bayern», а не «von»). Количество известных двум аристократам частностей и сплетен потрясло бы даже репортера светской хроники.

Грубер начал выказывать признаки раздражения и в какой-то момент, словно продолжив прерванную беседу, громко заговорил со Швенцлем о Витгенштейне и каком-то неведомом мне пражском Якобсоне, скорее всего еврее. Швенцль охотно его поддержал. Не разбираясь в филологических тонкостях, я тем не менее ожесточенно закивал, удовлетворенно замечая краем глаза, как вытянулись лица у обладателей княжеской крови. От Якобсона, посредством непонятой мною цитаты, Грубер умудрился перейти к современнейшей русской поэзии.

– Лично мне этот Маяковский очень даже нравится! – решительно заявил он и уставился князю Джиму прямо в глаза. Тот испуганно вздрогнул и поглядел на Грубера, как на змею размером с анаконду и на бомбу с часовым механизмом. – Живи он в Германии, он стал бы певцом национальной революции. У него, кстати, есть кое-что и о Крыме. Эвакуация Севастополя, двадцатый год… Помните, Дитрих, занятную поэмку? О революции и Гражданской войне. Как же она называется? Черт…

– «Хорошо»?

– Да, разумеется! «Хорошо» – и это на самом деле неплохо.

И Грубер, небрежно вылив в рот содержимое рюмки, разразился русскими стихами, крайне неприятными для Джима Волконского. Почему – я понял на следующий день, когда зондерфюрер мне их перевел.

От родины

в лапы турецкой полиции,

к туркам в дыру,

в Дарданеллы узкие,

плыли

завтрашние галлиполийцы,

плыли

вчерашние русские.

Князь Джим побледнел. Фон К. ничего не понял, но за компанию – вот она, классовая солидарность – сделался бледным тоже. Грубер же, вполне собой довольный, принялся рассказывать мне и Швенцлю о своей командировке в Ленинград, о Ленинградском отделении Академии наук СССР и о Ленинградской консерватории. При этом «Ленинград», в различных сочетаниях и с различными суффиксами, прозвучало не менее двадцати раз, наряду с аббревиатурами РККА, РККФ, наркомат и Осоавиахим.

В какой-то момент фон К. содрогнулся всем телом, как будто проглотивши кость. Князь Волконский сделался чертовски любезен. Пил вино, рассказывал анекдоты, чуть ли не обнимался с Грубером и пел непонятно зачем «Германия выше всего». Мне стало немного стыдно – чудные ребята, компанейские, свойские, до чего же я был к ним несправедлив. Пожалуй, в аристократах и в самом деле есть что-то такое… Врожденное, чего у нас, простых смертных, не будет уже никогда. Как жалко, что это уходит. Бедная наша Европа, скоро она превратится в Америку.

Из мемуаров князя Якова Волконского «Былое. Т. 3. Распятая Европа» (Лондон, 1978)

«В Крыму, куда я приехал для ознакомления с состоянием наших имений и с целью выяснения настроений русского народа, имел место неприятный и крайне опасный для Сопротивления инцидент. Два агента гестапо и подозрительный итальянец (возможно, действительно звавшийся Росси, но скорее всего представившийся «красным», чтобы над нами поиздеваться) нахально провоцировали меня, подвергая оскорблениям мою несчастную Родину и Белое Движение. Лейтенант фон К., убежденный антинацист, отозванный из армии по причине отдаленного родства с императорской фамилией (гитлеровская клика опасалась, что гибель или подвиги ее представителей могут иметь последствием рост монархических настроений в рейхе), был заметно встревожен и незаметно подал заранее условленный знак. Не поддавшись на грубую провокацию, мы сохранили себя для борьбы с гитлеризмом и тоталитарным варварством».

[Надо сказать, что Бруно фон К. и впрямь был связан с фон Штауфенбергом и после двадцатого июля сорок четвертого года, как и многие, был казнен. Князем Волконским, однако, никто не заинтересовался. Должно быть, по причине всегдашней неразберихи и путаницы компетенций в Великогерманской империи.]

Летчик, сказавший мне с Грубером, что русской авиации теперь не до нас, досадным образом просчитался. Среди ночи русские бомбардировщики скинули на Ливадию бомбы. По счастью, обошлось без пострадавших. «Сдается мне, – заметил Дитрих Швенцль, – война до сих пор не окончилась».

* * *

Катер шел довольно близко к берегу, почти под самыми громадами нависших над темной водой скал. Скорость хода была невелика, торопиться нам было некуда. Так считал лейтенант Альфьери.

– На войне вообще не стоит торопиться. Разве что при отступлении, – мудро сказал он мне, на минутку позабыв о членстве в партии, девизами которой были победа и отвага.

На море господствовал штиль. Погода была курортной. Немногочисленные матросы перемещались по судну в трусах. Сам командир, высокий и подтянутый пизанец, был в элегантных шортах, рубашке с коротким рукавом и легонькой летней фуражке. Я тоже предпочел надеть короткие штаны и впервые за время пребывания в Крыму воспользовался пробковым шлемом. Моим соотечественникам тропический шлем был привычен, тогда как немцам, подзабывшим за двадцать лет о собственном колониальном прошлом, он мог показаться комичным.

– Кстати, на днях поторопились союзники. Вы слышали, как это было? – спросил меня Альфьери.

Я был не в курсе, и он с удовольствием мне рассказал.

– Мы тут ночью двадцать девятого устроили войнушку у мыса Фиолент, его пока что не видно, закрывает мыс Айя, вон тот, к которому мы движемся. Покидали с катеров гранаты, взорвали старое корыто со взрывчаткой. Сами не знали, зачем столько шума. А это была стратегия. Манштейн задумал одержать великую победу и на море.

Я заметил, что стоявший рядом вахтенный матрос едва заметно ухмыльнулся, и понял, что немцам основательно не повезло.

– Великий флотоводец пригнал из Ялты моторные шхуны, не меньше десяти, на них пехота с минометами, и отправил на мыс Херсонес. Туда мы сегодня не пойдем, ничего там хорошего нет. Русские засекли эти лоханки еще на траверзе Фиолента. Сколько там было миль от берега, Тебальди?

– Четыре вроде. Или пять, – ответил вахтенный, глядя в бинокль.

– Ну да, вроде того. И недолго думая открыли огонь. По такой-то цели да не открыть. Лично я бы не выдержал. Двадцать минут – и почти все шхуны на дне. С батальоном немецкой пехоты.

Я молча покивал. Батальон немецкой пехоты был когда-то живыми людьми. Такими же, как Цольнер и Дидье. Альфьери истолковал мое молчание верно.

– Только не подумайте, что я злорадствую. Но так уж повелось. Трудно представить себя в их шкуре. В немецкой, в сухопутной. Каждому свое. Да и Манштейн всем надоел до чертиков, германский военный гений. А ребят тех жалко, кто бы спорил. Тебе ведь жалко, Тебальди?

– Угу.

Над морем, синим по левому борту и скорее зеленым по правому, бесшумно парили чайки. Кое-где среди скал белёсо бурлила вода. Колыхавшиеся на легкой, почти неприметной волне обломки дерева, куски резины, обрывки ткани были немногим, что в этом царстве мира и спокойствия напоминало о продолжающейся войне. Правда, по мере приближения к мысу Айя немногого становилось всё больше и больше. Катер прошел мимо раздувшегося трупа. В вышине, недоступный зениткам, проплыл самолет-разведчик. Кто-то из команды, включив приемник, настроился на вражескую волну. Возможно, на нейтралов. Почти неосознанно, вслед за певцом, я стал тихонько напевать «Too many tears». Вернее мурлыкать, повторяя мелодию, слов я почти не знал.

– Их топят сотнями, – негромко сказал Альфьери.

– Кого?

– Русских. Пытаются уйти на чем только возможно. На шлюпках, досках, автомобильных покрышках. Недавно на траверзе Ялты перехватили сторожевик с генералом, кажется командиром дивизии. Русские не хотели сдаваться, их несколько часов обстреливали с четырех катеров, потом поливали с «Юнкерса». Из сотни человек в живых не осталось и двадцати, все до единого ранены.

– Как генерал?

– Я слышал, сделали операцию.

– Интересно было бы встретиться.

– Взять интервью? Пожалуй. Но такую птицу вам вряд ли покажут. А наши ребята, с другого катера, вчера захватили шлюпку. Набита русскими как сельдью. Несколько штатских, бабы… Сдали их немцам в порту. Но до чего же хорошо сегодня в море…

– Да, – согласился я.

– Вроде бы солнце то же самое, а не жарит, как на берегу. Сотню лет назад такую погоду моряк бы просто проклял. Мертвый штиль. Но прогресс сделал ветер ненужным. Надо быть очень далеким от техники, чтоб отрицать очевидное.

– Что именно? – не понял я снова.

– Прогресс. Философы, я слышал, отрицают прогресс. Немецкий Ницше и кто-то еще.

Я улыбнулся, пытаясь вспомнить, кто еще отрицает прогресс.

– Господин лейтенант, – повернулся к нам вахтенный. – Впереди непонятный объект. Похоже на плот.

Альфьери поднял свой бинокль.

– Действительно, похоже. Что скажете, Росси?

Он передал бинокль мне. Черное пятнышко впереди обрело угловатую форму, там что-то горбилось, топорщилось. Возможно, лежащие люди.

– Проверим, – решил Альфьери.

Несколько минут спустя мы вплотную приблизились к «непонятному объекту». Уже по пути стало ясно, что это в самом деле плот, что на плоту есть люди и, судя по полосатому тряпью, эти люди матросы. Пять или шесть человек. Почти вся наша команда высыпала на палубу. Веселый паренек по имени Джанни, помогший мне утром с вещами в ялтинском порту, приветственно размахивал руками, приглашая русских на борт.

– Отлично, – сказал Альфьери. – Поможем товарищам по роду оружия. Пусть считают, что им повезло. Немцы матросов не любят. Убеждены, что каждый должен заниматься только тем, к чему приставлен изначально, и моряку на суше сражаться не следует. А русские топят их шхуны с пехотой… Черт, да они же совсем не собираются…

Я пригляделся и похолодел. Русские матросы не разделяли настроений итальянской команды. Их лица выражали равнодушие к смерти – и вместе с тем готовность утащить с собой в могилу еще хотя бы несколько врагов. Тот факт, что мы не немцы, не имел для них значения. Один, почерневший от копоти и солнца, полулежал, опершись о бочку, и целился в катер из трофейного пулемета. Через плечо была переброшена пусть и коротенькая, но лента, а значит, патроны имелись. В какой-то момент черный зрачок пулеметного дула уставился мне в лицо. Вот она, расплата за подлость и трусость. За предательство девочек. За фрау Воронов, за всё.

Альфьери прошептал:

– Только этого нам не хватало. Перестреляют полкоманды. Да на черта они мне сдались?

Отдернув от поручня правую руку, он сделал жест, которым один автомобилист сообщает другому: пропускаю-де, проезжай. Никто из команды не удивился, и мы плавно разошлись на контркурсах, на расстоянии десятка метров друг от друга. Ствол пулемета, медленно поворачиваясь, продолжал напоминать, что суетиться нам не стоит.

Теоретически можно было вернуться назад. Подготовившись к бою, разместив команду по местам – и спокойно уничтожить русских из собственных двух пулеметов, с безопасного расстояния, пользуясь возможностью маневра и приличным запасом патронов. Но после произошедшего это не было бы fair play, и пойти на такое честный Альфьери не мог. Во всяком случае, так его понял я.

Я еще долго смотрел назад, наблюдая, как медленно шедший плот исчезает в далеком мареве. Альфьери распечатал пачку сигарет и заявил:

– В конце концов, мое задание другое. Патрулировать район. Извещать о неприятельских кораблях. Вот я и ищу корабли. А гробить своих людей – увольте. Надеюсь, вы не станете об этом сообщать?

– О чем? Я ничего не видел.

– И мы ничего не видели… Да… Ты что-нибудь видел, Тебальди? У меня надежная команда, Росси. Один за всех.

Над головой послышался гул. Мы стремительно вскинули головы. Установив источник звука, Альфьери печально добавил:

– А вот от воздушных ребят матросикам уже не уберечься. Храброе люфтваффе исполнит наш долг до конца. Им легче. Для них всё то, что копошится внизу, – абстракция.

Над нами, гудя, пролетел пикировщик, курсом на юго-восток, как раз в ту сторону, где скрылся русский плот.

* * *

На следующий день, вернувшись в Симферополь, я принялся готовиться к отъезду. К вечеру вещи лежали повсюду: на столе, на диване, на стульях. Фотопленка, блокноты, одежда, всяческие мелочи, которых, как водится, оказалось неожиданно много. Все это нужно было растолкать по чемоданам, постаравшись ничего не испортить – задача, так и не ставшая привычной, несмотря на годы странствий.

Оберштурмфюрер Лист заявился ко мне неожиданно. Он был здорово навеселе и нагл как никогда. Моя входная дверь была не заперта, и он просто ввалился в прихожую, споткнувшись там обо что-то и очень громко выругавшись. Потом проорал:

– Росси, вы дома? А это я. Пришел к вам попрощаться.

Я ответил достаточно резко:

– Ну так входите, коли пришли.

– Вхожу, вхожу. Ну, где тут можно сесть?

Я показал ему на стул, заваленный блокнотами. Лист раздраженно махнул рукой и ограничился тем, что положил на стол фуражку. Блеснул облысевший череп.

– Ладно, Росси, я могу и стоя. Поздравьте меня, я пополнил коллекцию.

– Какую еще коллекцию?

– Вы забыли? Вы забыли наш исторический разговор? Когда мы с вами шли и говорили о театре? О польках, шведках, чешках, сербках. Вот угадайте – что их всех объединяет?

– Понятия не имею.

– Вы темный человек. Их объединяет то, что все они носители христианской культуры. Европеянки, чтобы их…

– Что дальше? – оборвал я его. Вопрос означал – какого черта ты сюда приперся?

– Дальше? А вы забыли, что у нас было дальше? Дальше было… Ладно, ерунда. Дело в том, Росси, что я неплохо развлекся сегодня с одной бабенкой. Из тех, что регулярно моются и не забывают о духах и маникюре. И представляете, она оказалась татарочкой. Я сначала сомневался, стоит ли рисковать рейхсмарками, чертовка хотела рейхсмарок. Но не был разочарован. Буря и натиск под покровом восточной стыдливости. Не сменить ли мне профессию и не заняться ли миром ислама? Что скажете, dottore?

– Смените, – ответил я. Данная рекомендация означала – убирайтесь и поскорей.

Лист, однако, меня не понял.

– Нет, – подумал он, – все-таки я присяду. Вот сюда. Вы не против?

Он подошел к столу, подвинул к центру разложенную там одежду и нахально уселся на край. Хихикнув, сверкнул зубами.

– Знаете что, Росси? У меня появилась интересная мысль. Чисто научная. Филологическая. Которая объясняет множество разных вещей. Практически всё. И я вам ее выскажу.

Я убрал со стула блокноты и сел напротив, положив ногу на ногу.

– Ну, давайте, высказывайте. Ежели мысль приходит, то как же не поделиться.

– А вы злопамятный… Слушайте. Ученому мужу в голову не придет, а такому неученому идиоту, как я, пришло. Знаете, почему германцы всех сильнее на войне? Немцы, чертовы британцы, плутократы-янки?

– Почему же?

– А потому, что у нас исторически другое к ней отношение, чем у вас, романцев, и славян. Вот это я вам и докажу. Какого рода слово «война» в итальянском? Во французском? В испанском?

– Женского, – ответил я.

– А в русском?

– Тоже женского.

– То-то же. И в польском женского, и в чешском. Кстати, по-чешски, я проверил сегодня по словарю, она называется… – он сделал паузу, – «валька». Правда, смешно? Жалко, не знаю, как будет «война» по-сербски. Не помните случайно?

– Нет, не помню.

– Черт с ними, сербами, хорватами, проклятые убийцы, скорее бы они друг друга перерезали. А теперь о главном – какого рода «война» по-немецки? Правильно, мужского. Вот потому-то мы всех на войне и имеем. У нас мужское к ней отношение.

Возражать подонку не следовало, с такими вообще не следует говорить. Но победило мелкое тщеславие гимназиста начальных классов.

– Понятно. Однако в латинском языке «война» была среднего рода, bellum. В итальянском средний род, как правило, становится мужским. Было бы «il bello».

Мой ответ лишь обрадовал Листа. Как некогда обрадовали Луцака стихи поэта Михаила Кобыльницкого.

– Замечательно! – воскликнул он. – Римляне громили всех вокруг и создали великую империю. А вы сами отказались от нужного слова. Было бы «il bello», да нет… Осталась «la guerra». Результат налицо. И никакие Quinto Regimiento… Нет, во мне умер великий филолог. Что скажете, Росси?

– Не знаю, – буркнул я. Гестаповцу решительно не давал покоя коммунистический Пятый полк и казавшийся ему однофамильцем Энрике Листер. Начальное «р» в слове «рехимьенто» он произнес вполне для немца сносно – четко и раскатисто.

– Плевать. Но это не все, до чего я додумался. Знаете, в чем вы, латиняне, сильнее нас, немцев и русских? Вот в этом самом, – посредством сложенных в кружок пальцев левой руки и указательного пальца правой он весьма наглядно показал мне соитие. – И это тоже можно обосновать филологически.

Я сразу же понял, куда он клонит, и слушал бы дальше без особого интереса, если бы…

– По-итальянски и по-французски, – разглагольствовал весело Лист, – «amour» и «amore» мужского рода, а по-немецки и по-русски – женского. Ваш удел – любовь, а наш удел – война. Вы, Росси, имели Валентину Орловскую, а я ее взял и повесил. Разделение ролей… Сидеть!

С тоской и обреченностью я осознал, что больше молчать невозможно. Граница была перейдена, окончательно и бесповоротно. Самое большее – меня расстреляют. Лист продолжал балагурить, держа, однако, руку поближе к кобуре.

– Их вешали при мне, но я не стал дожидаться конца представления. Ваша Надежда была самой легкой и, я думаю, умерла последней. Впрочем, не обязательно. Тонкая шейка…

– Свинья, – прошептал я в ужасе, – грязная эсэсовская свинья.

Куда будут стрелять – в грудь, в затылок, в спину? Кто – сам Лист, Ширяев, татары? Господи, вот и всё… Елена, Паоло, простите… Наденька, Зорица, Валя…

– Хотите быть храбрым? – спросил меня Лист. – Напрасно, я слыхивал и не такое. Но мне плевать. Я ведь из простых, даром что учился в университете. Нет, если вы меня ударите, тогда вам, конечно, не поздоровится. Нападение на должностное лицо, офицера службы безопасности. Попробуете?

Я стиснул на коленях кулаки.

– Смотрится, – оценил Лист мою позу. – Но требует продолжения.

– Я не боюсь тебя, Лист.

Оберштурмфюрер скривился.

– Это временное состояние, Росси. Поверьте опыту. Боятся все. Или почти. Кроме самых чокнутых. Ну еще фюрер и дуче, кажется, ничего не боятся. Они же боги, могут себе позволить. Кстати, el Quinto Regimiento…

– Ступайте вон… Прочь!

Оберштурмфюрер усмехнулся и слез со стола. Надел фуражку с мертвой головой, прикрыв свою раннюю плешь. Поправил рукой кобуру, насмешливо посмотрел мне в глаза.

– Знаете ли, Росси, после моего разъяснения это не впечатляет. Впрочем, вы и так себя превзошли. Требовать большего от вашего брата было бы вопиющей бестактностью. Оцените, кстати, я тоже могу выражаться изысканно. Хотя в латинском не преуспел. И вот что еще, на будущее… Не все настолько терпеливы, как я, а наказания в империи куда разнообразнее, чем вы себе воображаете. Наши вожди любят, знаете ли, средневековые штучки. Гильотина, секира. Вы навряд ли можете представить, каково висеть на мясном крюке.

И он залился смехом счастливого человека. И вышел прочь, насвистывая джаз.

Голубая бухта

Капитан-лейтенант Сергеев

30 июня – 4 июля 1942 года, двести сорок третий – двести сорок седьмой день обороны Севастополя

Чтобы понять, что такое хаос, надо было в тот вечер попасть в Севастополь. Мы прикатили туда на полуторке с Фиолента, проскочив по Балаклавскому шоссе – один раз прямо под носом у немецкого танка, непонятно откуда взявшегося в нашем тылу. По счастью, это был не настоящий танк, а штурмовое орудие, без вращающейся башни, иначе бы он запросто мог залепить нам вдогонку снарядом. Очередь из пулемета ушла куда-то в сторону.

Мы неслись, объезжая воронки и горящие грузовики. Мертвых объехать удавалось не всегда. Из-за дыма и пыли видимость была нулевой. Сашка Батурин, только вчера впервые ставший на ноги, скрипел зубами при каждом толчке. В кузове нас было четверо, двое младших лейтенантов, старшина второй статьи и я, самый старший по званию. По дороге подобрали шесть бойцов стрелкового полка. Спрашивать, откуда и куда они несутся, смысла не было. Очень трудно спрашивать об этом у людей, когда на голову падает «Юнкерс», а поодаль мелькают чужие мотоциклисты.

В город мы заехали не сразу. Нас остановили в сумерки на южной окраине, где уже скопилась масса автотранспорта. Младший лейтенант, маленький, помятый, в топорщившейся гимнастерке, заскочив на подножку, принялся объяснять, что в городе делать нечего, что началась эвакуация, что есть приказ отходить к аэродрому Херсонесский маяк, там будет новая линия обороны, а потом нас всех погрузят на корабли… Под аккомпанемент рвущихся бомб и снарядов его слова звучали крайне убедительно.

– Заворачивайте налево и дуйте по степи, – неистовствовал младшой, – а я с вами сяду, дорогу покажу. Быстрее только, пока нас тут всех…

Грузовик, накрытый метрах в тридцати от нас снарядом, наглядно продемонстрировал, что значат его слова. Однако мне предложенный рецепт не понравился. Не настолько важной фигурой был младший лейтенант, чтобы драпать по его приказу. Я перегнулся над кузовом и проорал со злостью:

– Эй, парень, не слышал часом про трусов и паникеров? Ты что мне тут раскомандовался?

Младший лейтенант соскочил с подножки и неловко ухватился за кобуру. Опережая возможные глупости, я решительно приказал:

– Доложитесь по форме старшему по званию. Перед вами капитан-лейтенант Сергеев.

Мой голос прозвучал внушительно. Паникер вытянулся и представился:

– Младший лейтенант Скачков. Помощник начальника…

Я перебил его.

– Оно и видно, что Скачков. Куда скакать собрался?

– Согласно приказу. На мыс Херсонес. Товарищ капитан-лейтенант, да я…

– Сгинь с глаз моих. Живо!

Скачков растворился в черном бензиновом дыму. Но обстановка яснее не стала. Среди недальних домов, частью уже разрушенных, мелькали группы бойцов. Было видно – они уходят. В ту самую сторону, куда требовал поворачивать паникер и трус Скачков.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил меня Батурин.

– Еще не совсем.

Мимо пробежала группка красноармейцев. С вещмешками за спиной и взятым на ремень оружием. У белобрысого парня в гимнастерке с оторванным по локоть рукавом я приметил висевшую через плечо пару яловых новых сапог. Один был спереди, другой болтался сзади. Автомобили урчали моторами, шоферы матом объясняли друг другу, кто из них идиот и болван. В воздухе, строча, пронесся «мессер». От пулеметной очереди вспыхнул грузовик. Еще целые машины разворачивались вправо и, неповоротливо расходясь, объезжая каркасы и остовы, уходили от города в степь, одна за другой исчезая в пыли и дыму.

– Катастрофа? – спросил старшина, приподнявшись слегка над бортом. Я вспомнил не к месту, как в какой-то книжке – или не книжке? – персонажи вот так же спрашивали друг друга: «Катастрофа?» – словно бы не сомневались в том, что катастрофа должна непременно случиться, и это их «катастрофа?» звучало как «что? уже?». Мне сделалось досадно, что я зря наорал на младшего лейтенанта Скачкова.

Или все же не зря? Из города, прорываясь сквозь орудийный гул, периодически доносились звуки пулеметной, автоматной и ружейной стрельбы, бой шел, кто-то сопротивлялся. Я стукнул по кабине и крикнул высунувшемуся в окошко водителю:

– В город, Степа, в город! Только поосторожнее, следи за дорогой. Если что, сворачивай.

Заезжать глубоко на машине не стоило. Надо было спрятать ее среди домов или развалин, сойти, оглядеться, уяснить что к чему. Навстречу пока попадались только наши, бой грохотал вдалеке за их спинами. Судя по звукам стрельбы, раздавшимся в разных, весьма разбросанных местах, то нараставшим, то резко стихавшим, он носил очаговый характер.

– Стоит ли? – засомневался старшина.

Он мог позволить себе вопросы – в храбрости и опыте его никто не сомневался. О них свидетельствовали Красная Звезда и медаль «За боевые заслуги» на форменке.

– Разобраться надо, Максимыч. Иначе какого черта нас вообще сюда погнали? Тут же наверняка с комсоставом труба. Скачков-то вон ускакал. Сто-ой!

* * *

На следующий день мы ползли по канаве, я и какой-то боец. Не поднимая голов, чтобы нас не заметили немцы. Царапая руки о битый кирпич. Слышались крики, одиночные выстрелы. Добравшись до разрушенного двухэтажного дома, сумели слегка оглядеться. В отдалении дымились немецкие автомашины, подожженные нами утром. Неподвижно стоял гранатой подорванный танк. Валялись мертвые, немецкие и наши.

– Что делать будем, товарищ капитан? – прошептал мне боец, тараща воспаленные глаза.

Я бы тоже спросил кого-нибудь, да плохо, не знал кого. Надо мною начальников не было. Лишь бы что-нибудь ответить, сказал:

– Выбираться. На мыс Херсонес. Согласно приказу.

– А где это, далеко?

– Как получится… Тебя как зовут?

– Пашка… Хомченко…

Выбраться получилось. Подробности значения не имеют. Прятались от немцев, как суслики в степи. По дороге обросли людьми – красноармейцы, младший сержант, военврач, точнее военфельдшер, и полтора десятка раненых и санитаров.

Военврачом назвал его я, когда мы с Хомченко, тогда еще вдвоем, спасаясь от несшегося на бреющем «мессера», скатились в здоровенную воронку. Я ударился ногой о что-то резко дернувшееся, пригляделся и увидел сидящего прямо передо мной, вытянув ногу, младшего сержанта. Нога перебинтована, в руке пистолет, ствол наведен на меня.

Когда «мессер» испарился и осела пыль, я деликатно дал понять, что целиться в капитан-лейтенанта РККФ не стоит, что целиться надо в немцев или румын. Лицо красноармейца скривилось, как от боли. Но пистолет он опустил. Дуло мне теперь смотрело не в лицо, а в пах.

– Где командиры? – спросил я его, стараясь не обращать внимания на «пушку». – Кто начальник?

Он покривился опять, помедлил немного и неожиданно рявкнул, перекрыв сиплым голосом звуки снарядных разрывов:

– Согласно приказу всё начальство от капитана и выше съебалось на мыс Херсонес для срочной эвакуации на Кавказ. Еще позавчера. И потому лично мне непонятно, что вы тут делаете, товарищ капитан-лейтенант. Может, вы диверсант немецкий? Не в курсе последних событий и так вот дали маху?

Ствол пистолета вскинулся и уставился мне в грудь. Я судорожно сжал в ладони свой собственный «ТТ». Хомченко, примостившийся рядом, приоткрыл от изумления рот. Лишнее движение – и психованный сержант мог бы нажать на спуск. Однако больше, чем действия, меня поразили слова – снова «согласно приказу». Кругом полнейший бардак, а у кого ни спроси, даже вот у меня, всё происходит «согласно приказу». Или «согласно приказа»? Лицо сержанта было словно обиженное, и глаза глядели на меня как на врага.

– Что ты мне тут заливаешь, боец? – крикнул я резко в ответ. – Не бывает таких приказов. Я только что из госпиталя. Сегодня в Севастополе немцев жгли. Колонну остановили.

Боец не ответил. Лишь уронил бессильно кисть, удлиненную пистолетом. Сверху раздался голос:

– Всё бывает, капитан-лейтенант. Такое вот, как оказалось, тоже.

Голос был спокойный, рассудительный. Я поднял глаза и увидел нависшую над краем воронки голову.

– Синельников, отставить, – приказала голова решительным и твердым голосом. – Да и вы не машите пистолетом, товарищ капитан-лейтенант, не дай бог что случится. Здравия желаю. Добро пожаловать в санбат…

Он назвал номер санбата дивизии, но какой я не разобрал. Вспомнил только, что, перед тем как нырнуть в воронку, заметил два перевернутых догоравших грузовика и что-то белое, раскиданное по земле. Теперь сообразил – перевязочные средства, бинты или что-то еще.

Мы с Хомченко вылезли наверх. Опять увидели перевернутые грузовики, белые бинты и валявшихся на земле людей, которых прежде даже не заметили. Воздух содрогнулся от пролетевшего в сторону мыса Херсонес тяжелого снаряда. В отдалении, за бугром тарахтела какая-то техника, можно было не сомневаться – немецкая. Человек, отдавший приказание несдержанному младшему сержанту, устало сидел на земле. Чернявый, нос горбинкой, в петлицах – чаша со змием и три кубаря. Типичный медик, таких я видел много.

– Здравия желаю, товарищ военврач, – приветствовал я его.

– Военфельдшер, – равнодушно поправил он и выдавил улыбку. – А приказ имеется, капитан-лейтенант. И согласно ему вы имеете полное право бросить нас здесь и идти вон туда. – Он махнул рукой на запад. – Эвакуация комсостава, полезных кадров, от капитана и выше, как верно отметил младший сержант Синельников. Крайне необходимых для дальнейшей борьбы с коварным и подлым врагом.

Он поднялся, поправил гимнастерку и, обтирая на ходу пыль с лица, направился к третьему автомобилю – не перевернутой и не горевшей полуторке. Там шевелились какие-то люди.

Я как-то сразу и успокоился. Вернул пистолет в кобуру. Пошел за ним следом. Захотелось сказать ему что-нибудь доброе.

– А срать хотел я, доктор, на идиотские приказы. Поступаете под мою команду. Все всё поняли?

Военфельдшер остановился. Усмехнулся и подал мне руку. Подошел Хомченко, приковылял Синельников, подтянулись трое немолодых мужичков, по повадке похожих на санитаров, за ними – несколько ходячих раненых в бинтах. Целое войско, будет с кем немца бить.

– Военфельдшер Лейкин, – представился доктор. Подумав, добавил: – Яков.

– Сергеев, – ответил я. – Сколько у вас людей?

Лейкин задумался.

– Товарищ капитан! – выкрикнул неожиданно Хомченко. – Мотоциклисты!

И верно. Метрах в трехстах, в стороне от шоссе, катили четыре мотоцикла с люльками. Отчетливо виднелись пулеметные стволы, поблескивали под лучами солнца каски. Достаточно им было нас заметить…

– За машины, в укрытие, быстро, ложись! – проорали мы оба, я и военфельдшер.

Немцы не обратили на нас внимания. Перли вперед, в сторону тридцать пятой береговой батареи. Следом показалось два неспешно шедших бронетранспортера. Мелькнули силуэты растянувшихся цепью солдат.

– До роты пехоты, – прикинул я чисто механически. В нашем положении численность противника ровным счетом ничего не меняла.

– Надо отходить? – спросил меня военфельдшер. Осторожно, будто несколько стесняясь. Сомневаясь, не проявляет ли он трусости перед лицом врага.

– Драпать надо, – буркнул я, – и чем скорее, тем лучше. Вопрос: куда?

– Наши в бухтах, – ответил фельдшер. – Ближайшая Стрелецкая. Может, туда? Пока не отрезали?

– Тяжелые есть? На чем потащим? Машину завести удастся?

– Попробуем.

* * *

Полуторку завести удалось. Также удалось оторваться от появившихся на шоссе и справа от дороги немцев. У них, похоже, кончился обед и они возобновили осторожное наступление. Грохот вокруг нарастал – и севернее, в Стрелецкой, и где-то впереди, и на юге, вероятно на Фиоленте. Что примечательно, бой продолжался и в городе, кто-то там сражался в окружении. Кто? Где? Уже не понять.

По дороге мы обогнали много наших, гражданских и военных. Хутор Пятницкого проходили в плотной колонне из людей и автомобилей. Среди шума и дикого гвалта, усугубляемых разрывами ложившихся по площадям снарядов. Ревели пролетавшие над головами истребители, занятые охотой на копошившихся внизу людей и на медленно двигавшийся транспорт.

Среди стремящихся из города толп мне удавалось увидеть и отдельные организованные подразделения. Они сохраняли подобие строя. Я искал глазами хоть кого-нибудь старше себя по званию. Тщетно. Не видно было даже капитанов. Лейкин оказался прав. Удивительно, что в течение вечера, ночи и дня, покуда мы окапывались в городе, а после отражали две немецкие атаки, мне никто ни о чем таком не сообщил. Или бойцы не знали, или им было совсем не до этого.

Наш водитель бешено сигналил, подобно десяткам других. Нас осыпали матом. Стлавшийся над дорогой едкий чад проникал, казалось, в самое нутро. Наконец из кузова, где я сидел – с Хомченко, санитарами и ранеными, – мне удалось разглядеть подобие линии обороны. Ствол глядевшей на восток зенитки, суетившихся рядом красноармейцев, силуэт в фуражке, размахивавший автоматом. Прикинув, что пешком я доберусь туда скорее, я забарабанил по крыше кабины. В окошко высунулась кучерявая голова.

– Дальше без меня, – прокричал я Лейкину. – Тут не потеряетесь. А мы с Хомченко остаемся. Идет?

– Идет, капитан. Спасибо.

Мы спрыгнули (Хомченко без особой охоты) и направились в сторону автоматчика. Помахав на прощание рукой врачу и грозному сержанту Синельникову, я невольно усмехнулся. Спасибо. За что? Я абсолютно ничем не помог военфельдшеру и его персоналу. Разве что внес спокойствие в смятенные их души фактом присутствия старшего по званию. Ну и решительной командой «драпать».

Распластавшись в пыли, мы переждали очередной пронесшийся «мессер». Поднявшись, резво сбежали с забитой людьми и машинами дороги, обошли два разбитых грузовика и, виляя между свежих, дымившихся еще воронок, добрались до позиций зенитчиков. Направленное в сторону города орудие смотрелось ужасно одиноким, поскольку буквально всё вокруг устремлялось в противоположном направлении.

Справа и слева от шоссе, в сторону Стрелецкой и в сторону тридцать пятой плотными рядами, десятками и сотнями стояли различного назначения автомобили и тракторы. Исправные или уже разбитые артиллерией и с воздуха. Кое-где виднелись брошенные пушки. Было понятно – им нечем стрелять. Метрах в трехстах мёртво дымилась немецкая самоходка, еще ближе к нам я заметил валявшиеся на земле тела убитых немцев. Приятно, конечно, что гитлеровцы, – но значит, они прорвались и сюда.

Когда мы подошли, командир в фуражке продолжал устало размахивать автоматом. Прикладывая к губам металлический рупор, он время от времени сипло выкрикивал:

– Все способные держать оружие остаются в обороне! Приказываю – все способные держать оружие поступают в мое распоряжение! Прочие сдают боеприпасы! Патроны! Гранаты! Всё, что имеется! Товарищи, призываю к большевистской сознательности! Раненые, сдавайте и собирайте боеприпасы!

Заметив меня, он машинально отдал честь и устало отрапортовал:

– Младший лейтенант Лотяну. Начальник участка. Готовимся к отражению. Скоро снова полезут. – Криво усмехнувшись, сообщил: – Пункт сбора старшего комсостава на тридцать пятой береговой. Эвакуация ночью. Ваш боец должен остаться здесь. Разрешите продолжать выполнять мои обязанности?

– Если позволите, товарищ лейтенант, я бы тоже остался здесь, – ответил я.

Он усмехнулся опять. На этот раз без издевки. Даже чуть-чуть смущенно.

– Тогда поступаете… под мою команду. Тут у нас… сами видите.

– Вижу. Переход от анархии к военной демократии.

– Ага. Вон там, в ста метрах справа, сводный взвод. Присоединяйтесь. Если что, замените командира. Младшего лейтенанта Кукушкина.

– Есть.

Он снова поднял рупор к почерневшим губам.

– Товарищи, проявляйте сознательность! Раненые сдают боеприпасы, способные держать остаются в обороне!

* * *

К вечеру я заменил не только раненного в ноги Кукушкина, но и в клочки разорванного Лотяну. Немцы не столько атаковали нас танками и пехотой, сколько обстреливали из орудий, забрасывали бомбами с «Юнкерсов» и обстреливали с «Мессершмиттов». С безопасного расстояния бронетранспортеры поливали нас из пулеметов. Постепенно нас оттеснили за хутор Бухштаба, почти что к самому берегу. Как сказали бы в мирное время экскурсоводы, к оконечности Гераклейского полуострова и самой западной точке Крыма.

Вечером мы перешли в контратаку. По всему трехкилометровому фронту. Уже без патронов, в штыки, на «ура», больше половины атакующих – в бинтах. Через головы длинными очередями бил установленный на автомашине счетверенный зенитный «максим». Не ожидавшие такого немцы, не будь дураки, удрали. Говорили, на несколько километров. Бросив несколько орудий и три танка. Мы ползали среди трупов и собирали патроны. Кое-кто вооружился немецкими винтовками.

Когда стемнело и рабочий день у немцев вроде кончился, мы начали оттягиваться к воде. Я с новыми своими подчиненными, осталось их десятка два, пошел в Голубую бухту. Упорно повторялись слова об эскадре. Она должна была прийти сегодня ночью. Так говорили. Четырнадцать кораблей.

– Может, и правда уедем, товарищ капитан? – спрашивал меня с надеждой шедший рядом Хомченко, когда мы пробирались через плотные ряды перекрывавших подступы к бухте автомобилей. – Вот вы как моряк что скажете? Четырнадцать кораблей, говорят, придет.

– Может, – отмахивался я. Представить себе прорвавшуюся из Новороссийска «эскадру» было нелегко, но чем не шутят в этом мире черти.

Пробиться к бухте оказалось невозможно. Никогда я не видел столько народа, собравшегося в одном, не самом широком месте. На зажатом между обрывами пологом спуске плотной стеной стояли или прямо на земле лежали тысячи людей. Взлетавшие в небо немецкие ракеты освещали угрюмые лица. Наверху тоже виднелись люди.

Противник вел беспокоящий огонь. Бреши, возникавшие при разрывах снарядов и мин, моментально заполнялись человеческим материалом – как называли нас когда-то писавшие про отбор последнего в ходе гражданской войны. Но окажись они тут сами, то возможно, написали бы иначе. У нас отбор уже произошел. От капитана и выше.

– Глядите! – шепотом прокричал мне прямо в ухо Хомченко.

Людская масса колыхнулась. Голоса слились в единый протяжный стон. В черневшем перед нами море явственно мелькнули огоньки. В ответ, как я понял, стали вспыхивать фонарики на берегу. Я заметил лишь несколько вспышек, случайно обращенных в нашу сторону, но легко можно было представить, что с моря весь берег светился загоравшимися и моментально гасшими огнями.

Все более отчетливо шумели моторы. Скорее всего сторожевых катеров. Немецкий огонь усилился. Рвануло рядом с нами. Мне под ноги что-то упало. Опустив на миг глаза, я увидел по локоть оторванную руку. Кулак был крепко стиснут.

– Товарищ командир, товарищ командир, что же делать, что же делать? – услышал я женский голос, обращенный непонятно к кому. Я не ответил. Откуда мне знать.

– Добейте, ироды… – звучало с другой стороны. – Добейте, братцы… Не могу…

Наверху неожиданно началась перестрелка. Огонь был плотным, мы бы такого открыть не смогли. Похоже, воспользовавшись нашим уходом с позиций, немецкие автоматчики вплотную подобрались к батарее, ставшей, насколько я мог судить, командным пунктом целой армии и оборонительного района.

– Товарищи, в оборону, – раздался твердый голос где-то сзади.

– Пошли, – сказал я Хомченко и тем из своих, кто еще оставался рядом.

Пробиться назад, однако, тоже было невозможно. Сверху напирали новые толпы. По счастью, вскоре перестрелка стихла.

– Отбой, – распорядился я. Словно в ответ бухнуло два отдаленных разрыва.

А потом… А потом наверху громыхнуло так, что дрогнула под ногами земля. Я бы упал, но в стиснувшей нас массе падать оказалось некуда. Хомченко судорожно вцепился мне в локоть. Рядом, разинувши рот, что-то кричал краснофлотец – но крика его я не слышал. Небо побагровело, сделалось невыносимо светло. Немецкая артиллерия растерянно умолкла.

После сверху долго сыпался песок. Плотной тучей оседала пыль. Меня одолел безудержный кашель. Захотелось надеть противогаз.

– Господи, что это? – услышал я все тот же женский голос. Хотел обернуться, но не успел.

Потому что… Наверху громыхнуло опять. Еще сильнее – или мне показалось? Многие не удержались на ногах, повалившись друг на друга. Ненадолго сделалось ясно как днем. До меня дошло – рвут башни батареи. Немцы, сообразив что к чему, возобновили огонь. Он сделался значительно сильнее. Сразу несколько снарядов разорвалось у нас за спиной, среди рядами стоявших грузовиков. Заполыхав, те обеспечили постоянное освещение.

– Кажись, каюк… – услышал я голос Хомченко, шедший откуда-то снизу. Схватившийся руками за грудь и за живот красноармеец полулежал на земле. Словно прилег отдохнуть. Я быстро нагнулся, чтобы помочь. Он дернулся и затих.

Мы были знакомы с ним целые сутки.

* * *

– Товарищ капитан-лейтенант! Вы тоже тут? Живой, здоровый? Счастье-то какое!

Голос был радостным. Надо же, кто-то был рад, что я всё еще жив и здоров. Я обернулся и увидел Лукьяненко, ротного старшину и командира второго взвода. Невероятно, но факт, родная усатая морда. Сколько же я с ним, подлецом, не встречался? И не припомнить. Меня ранило недели три назад, но, кажется, прошло больше года.

Шум у уреза воды усиливался. Немцы продолжали забрасывать бухту снарядами. Пулеметные очереди врезались в обрыв. Нас обдавало пылью и мелкой крошкой.

– Во, видали, что деется? – говорил мне Лукьяненко, торопливо глотая слова. – Командование-то на Кавказ, слыхали, свалило, а мы-то тут загибаемся. Вы-то сами-то как? Почему не в списках-то? Начиная с капитана все по списку эвакуируются.

– Нормально. Какие, к черту, списки? Есть тут кто из наших?

– Да я-то не знаю, откуда мне знать-то. Нас как покрошили на Братском кладбище, так я с тех пор с кем только не был. Слышал только, что Старовольский-то наш с Шевченко где-то на Лабораторном храбро окопались. Так оно когда еще было.

«Храбро окопались». На редкость гадкое было у моего старшины помело.

– Про Лабораторное знаю. Еще что-нибудь слышали?

Я так и не научился говорить ему «ты».

– Не, откудова мне. Да что с ими сделается, товарищ капитан? У Мишки вашего голова на плечах еще та, а Старовольский, он тоже парень шустрый. По-германски знает. Надо будет, так и с немцем сговорится. Не то что мы с вами, простые советские люди.

Среди скопления машин рванула канистра с горючим. На усатой физиономии задергались багровые блики. Сделалось невыразимо тошно.

– Старшина Лукьяненко, – сказал я, поглядев на пистолет, – или вы заткнетесь, или я вас пристрелю.

Он обиженно пожал плечами и насупил свое мерзкое мурло.

– Да что с вами случилось, товарищ капитан? Я же ж к вам со всей душой. А вы. Эх, люди…

Он растворился в тысячной толпе, и больше его я не видел. Одна из самых ничтожных моих потерь.

* * *

Немецкий обстрел поутих. Но шума меньше не сделалось. У уреза непрерывно рокотали голоса. Потом, невдалеке от невидимого из ложбины рейдового причала, вдруг затрещали выстрелы. Били из автоматов, наших, «ППШ», очередями и одиночными.

– Что там, господи? – снова услышал я знакомый женский голос. Скосив глаза, увидел пигалицу в пилотке. Детское испуганное лицо, расширенные глаза. В зрачках плясало пламя горевшей поодаль полуторки.

– Сам не знаю, – бросил я. – Да ты не бойся, дурочка.

– А я не боюсь. Диверсанты?

Слово «диверсанты» она произнесла с бодрой, почти утвердительной интонацией. Дескать, может предположить и такое. Но не боится. Только скажите ей точно, скажите, что происходит. Потому что она ничего тут не может понять. Потому что ей страшно, она одна. Но она не боится ни диверсантов, ни чертей, никого. Только скажите, пожалуйста, ладно?

Я подумал вдруг о Ленке и Володьке. Я не думал о них сто лет. Как минимум с позавчерашнего дня, когда не съехал еще с Фиолента. Огромное заблуждение полагать, что человек на войне только и делает, что думает об оставленных близких. Если бы так, то когда воевать? Володька окончил свой первый класс. Ленка…

Крики звучали всё громче. Ни разу я не слышал столько отчаяния в многоголосом человеческом вое. Мольба, призывы на помощь, предсмертный яростный хрип. Перекрывая их, прогремел усиленный мегафоном голос:

– Посадка невозможна. Всем отойти от причала. Посадка невозможна.

Меня дернули за рукав. Я поглядел. Пигалица.

– Невозможна, да?

– В следующий заход, – неопределенно ответил я и в стиснувшей нас толпе неловко погладил девчонку по плечу. Она прижалась ко мне, еще крепче вцепившись в рукав. Надо бы было спросить, как зовут, какое звание, где служит. Где служила, если быть точным.

У причала сделалось чуть тише. Снова стало слышно урчание моторов. Но через полминуты оно было заглушено новой волной нечеловеческого крика и каким-то совершенно непонятным грохотом. Невидимый берег взорвался воплями и проклятьями. Произошло что-то ужасное и невообразимое. Затрещали выстрелы из винтовок и пистолетов. Последние патроны. Не по немцам. Куда? Зачем? На кой? Душу отвести? Или… Лучше не думать. Но не думать не получилось. Последний патрон – в себя?

Я взял девчонку за руку и твердо сказал:

– Пошли-ка, мать, пока не задавили.

– Ага, – пробормотала она.

Мы стали протискиваться наверх. Медленно, стараясь не оторваться друг от друга. Осторожно, но настойчиво работая локтями. Таких, как мы, уходивших от берега, было довольно много. По причине давки нас пропускали с трудом, но охотно. Стоявшим сзади, казалось – чем ближе к воде, тем лучше. Тогда как мы у воды побывали, пусть не у самой кромки.

В уши врывались обрывки коротких и злых разговоров.

– Немцы-то не стреляют.

– Чего им стрелять. Отдыхают.

– Ждут, когда мы сами себя передушим.

– Начальство удирает. По своим шмаляют, чтобы под ногами не путались.

– Ой шо там было, хлопцы… Причал обвалился. В воде месиво. Тонут, орут.

– В гробу я такую эвакуацию видел.

Стало просторнее. Я выбрал место возле кучки раненых и опустился на землю. Девчонка села рядом. Из-под оттянувшейся юбки выглянули острые коленки. Шерстяные латаные чулки, на ногах – смешные ботинки. В свете повисшей над нами ракеты блеснули змейки на петличках. Такие же, как у младшего сержанта Волошиной. У Марины. Где она, что с ней? В записке, полученной от Шевченко, ничего о Марине не сообщалось. Я попытался представить ее – и не смог.

– Медик? – спросил я, чтобы не молчать.

– Ага. Ефрейтор. А вы?

– Моряк. Капитан-лейтенант. Не видно разве?

Она простодушно улыбнулась.

– Нет. Армейское всё.

– Главное – морская душа на месте.

Оттянув немного планку гимнастерки, я показал ей край тельняшки. Не самый приличный жест, но она улыбнулась опять. Помолчав, призналась:

– Есть хочется. А вам?

– И мне. Сухарь погрызешь?

– Угу.

* * *

Оставив убитую утром девчонку – фугасный снаряд разорвался в пятнадцати метрах, – я присоединился к одному из формируемых сводных отрядов. Девчонку звали Женькой, мы успели познакомиться, она выросла в Кировограде.

Снаряд накрыл порядочный диаметр, осколками убило и ранило десятка два людей. Женьке повезло – она умерла моментально, без боли. Впрочем, откуда мне знать о том, что успевает почувствовать человек в последний свой миг на земле? Но лицо ее было спокойным, словно она на самом деле ничего не ощутила. Я прикрыл ее брошенной кем-то шинелью и снова подумал о Ленке. Счастье, что она в Новосибирской области.

Толпа на спуске в бухту поредела. Перед рассветом зазвучали командные крики. «Не скапливаться, вашу мать, скоро немец прилетит, разнесет нас тут к чертовой матери». «Рассредоточиться, кому сказано». «Раненых – под скалы и в гроты». «В оборону, товарищи, в оборону! Все, кто может держать оружие…» Одни разбредались в поисках укрытий, другие без лишних слов пробирались через ряды автотранспорта в сторону вчерашних позиций – или что там еще оставалось. Потом начался обстрел. Снаряд, убивший Женьку, прилетел одним из первых.

Появились и старшие командиры. Ко мне, когда я протискивался между двух грузовиков, обратился незнакомый майор. Спросил, кто я такой и откуда. Удовлетворенный ответом, приказал с двумя десятками бойцов занять узкий сектор в районе полуразрушенных батарейных казарм. Слева и справа от нас поспешно размещались отрядики вроде нашего. Среди гимнастерок мелькали тельняшки и загорелые дочерна обнаженные торсы. Солнце стремительно лезло ввысь.

Едва мы успели залечь, как немцы застрочили из пулеметов. Передвигаясь по-пластунски и перебежками, я бегло ознакомился с личным составом. В основном – бывшие артиллеристы, связисты и тыловики, армейские и флотские, пехотинцев всего лишь пятеро. Четверо легкораненых. Половина успела поучаствовать в боях, половине не довелось. Вооружение – винтовки Мосина и «СВТ», патронов мало или нету вовсе, у четверых – немецкие карабины, двое – с немецкими рожковыми автоматами. Я отрядил троих людей на берег за водой. Там ее пытались опреснить в вырытых лопатами лунках – об этом мне сообщил один из красноармейцев. Еще двоих, шустрых с виду тыловиков, я отослал пошарить по брошенным автомобилям. Чтобы поискали там съестного, особенно сахара. Сахар можно было развести в морской воде, сделав ее чуть менее гадостной.

* * *

Что еще? Жарило солнце, полыхали машины, гудел почерневший от дыма воздух. Половину моего отряда через несколько часов можно было бы считать выбывшей из списков – но списков не было. Раненых и убитых незаметно заменяли незнакомые мне люди – или вливавшиеся из других подобных групп, или приходившие с берега, где устали отсиживаться в укрытиях.

Дважды или трижды мы бросались в контратаки. Как накануне, по всему недлинному, в несколько сотен метров, фронту. Орали из последних сил «ура», отбрасывали немцев, а после, под пулеметами, снарядами и бомбами, матерясь, отползали назад в неглубокие наши окопы.

День миновал. Второе июля? Или?

* * *

Не помню, когда я последний раз спал. На Фиоленте, в госпитале? Вроде бы так. Но ведь как-то еще держусь. Видно, иногда я впадаю в незаметное забытье и чуть-чуть набираюсь сил. Днем, ночью? Не скажу. Не знаю.

Ночь, моя вторая ночь у Херсонеса. Продолжают гореть и взрываться машины. Темный дым плотно стелется над землей. Ветер с моря его гонит в глубь полуострова, туда, где находимся мы, где перед нами – немцы. Я зажимаю рот, но помогает мало.

Мы лежим в сухой и колючей траве. Ждем сигнала. Немцы – вот они, рядом. Надо лишь снять посты, работая без шума, ножами. Потом – общим броском вперед. Трещат кузнечики, сверчки – неистребимая южная тварь. Ей нипочем бомбежки, обстрелы, танки, горящий бензин и мазут, десятки тысяч обезумевших людей, способных только убивать друг друга и в муках дожидаться конца. Снова хочется пить, но все же не так, как днем, спасает ночная прохлада.

– Вперед, товарищи, – свистящим шепотом проносится по цепи.

Лучи прожекторов ударяют нам прямо в лицо. Неистово колотят пулеметы. В ослепительном свете мечутся черные тени. И падают, падают, падают. Я успеваю залечь. Над головой еще пять или десять минут проносятся сотни пуль. Свиста не слышно, мы лежим слишком близко к рокочущим пулеметам.

Тишина. Смертельная, давящая, уничтожающая тишина. Свет прожекторов, неторопливо шарящих по земле. Короткая очередь по обнаруженной цели. Тишина. Кузнечики и сверчки.

* * *

На следующий день всё было, как накануне. Оборона с утра до вечера, ночью – попытки прорваться. Прожекторы, пулеметы… И медленно, ползком, царапая лицо о сухую траву, назад. Извиваясь меж мертвых тел. Тел тех, которым не повезло. Не повезло? Не уверен. Им уже ничего не грозит.

Было так же, но не совсем. Немцы теперь наседали не сильно. Им было проще подождать, пока мы тут передохнем сами. Наши корабли больше не появлялись. Подальше от берега, чтобы не угодить под перелеты собственной артиллерии, проходили порой фашистские катера. Надо полагать, с них с интересом наблюдали за многотысячным людским муравейником, облепившим скалы Херсонеса. Канаты, приставные лестницы, движение вверх и вниз. Разрывы снарядов и мин, аккуратно ложившихся по давно расписанным артиллеристами квадратам. Взлетавших кверху человечков, оторванных рук и ног с катеров скорее всего не видели. Разве что в бинокль, наблюдатели и командиры.

Немцы начали экономить боеприпасы. Их летчики придумали забаву: швырять на нас пустые металлические бочки. В полете те издавали жуткий, страшный, непонятный вой. Первое время, пока мы не привыкли и не научились их распознавать, некоторые из укрывшихся под скалами не выдерживали и в ужасе бросались вниз, разбиваясь о камни в неглубокой прибрежной воде.

* * *

Иногда мне кажется, что я сплю. Или что я потерял сознание. Что окружающее меня нереально, что нереален я сам. Потом врываются голоса, крики, шум, грохот очередного разорвавшегося снаряда. Реальность возвращается. Неизбежно.

Скоро сумерки. Немцы устали. Спустившись со скал, медленно пробираюсь среди кучек людей, больше похожих на тени. Ищу, где присесть, отдохнуть. Слышу, как человек со шпалами подполковника говорит: «Какая армия погибает…» И сразу же вспоминаю, как по дороге из города к бухте не обнаружил никого старше званием, чем старший лейтенант.

Злобы нет, не осталось, ни капли. Волны накатывают розовой пеной на известняковые плиты, качаются ряды старых, уже разбухших, и недавних, пока еще свежих трупов. Вонь от них должна быть нестерпимой, но я привык, уже давно. Красный шар стремительно падает в море, поднимается ветер, меня начинает знобить. Накрываюсь подобранным у батареи ватником и проваливаюсь в забытьё.

Снова голос. Настойчивый, требовательный.

– Товарищи, в оборону. Все, кто может, в оборону. Ночью идем на прорыв.

Перебираю в карманах собранные за день патроны, закидываю на плечо «ППШ», трогаю пальцами «ТТ» и иду к одному из спущенных с кручи канатов. Который день мы тут? День, ночь, сутки… Вижу давешнего подполковника и отдаю ему честь. Тот криво усмехается и назначает меня старшим над двумя десятками бойцов – из них примерно треть матросы.

* * *

Скоро утро. Прорыв не удался. Я жив и вернулся под скалы. А после оказался на корабле, на нашем эсминце, среди бескрайнего Черного моря.

Шел дождь, чудесный летний дождь. С небес лилась вода, холодная и сладкая – не опресненная в лунках морская, с растворенным в ней сахаром и привкусом крови, а настоящая прекрасная вода. Волны ударяли о борт, впереди был кавказский берег. Тучи сверкали молниями, раздавался веселый гром. Ближе, ближе, ближе… Аааах! От грохота чуть не лопнули перепонки.

Я судорожно вздрагиваю в укрывшей меня норе. По кромке берега мечутся люди. Разрываются тяжелые мины. На месте пробегающего рядом человека на мгновение вырастает столб пламени, и человек пропадает среди множества трупов, заваливших полоску суши. Распластавшись среди камней, дожидаюсь, когда и меня…

* * *

Мой черед пока не наступил. Прислонившись спиной к прохладной еще скале, я гляжу на спокойное, равнодушное море. Оно стремительно окрашивается во все свои цвета, на лениво катящихся к берегу волнах искрятся лучи восходящего солнца. Восходящего, как и положено, на востоке, но на немецкой теперь стороне.

Здесь, под скалами, пока еще тень. Она покрывает ряды прибитых к урезу воды мертвецов. Словно бы темным саваном. Впору подумать о вечном. Но я не думаю ни о чем. Даже о Ленке. Даже о Володьке. Им мои думы ничем не могут. Мне не помогут тоже.

Быть может, я зря залегал, когда нас ночью косили из пулеметов? Инстинктивно, рефлекторно, по давно обретенной пехотной привычке. Быть может, лучше принять свою порцию свинца – и завершить затянувшуюся комедию?

Не знаю. Я готов, давно готов, давно ни за что не цепляюсь, но вот так – по доброй воле? Если успел повалиться наземь – значит, такая судьба. Значит, еще суждено что-то сделать. Или я вновь ошибаюсь? Цепляюсь за последнюю надежду?

Вокруг слишком много смертей, чтобы думать еще и о смерти. Я слышал о парне, взорвавшем с собою немецкий танк. Он думал не о смерти, он делал свое дело. Точно так же, как делали мы все, когда оборона держалась.

Но есть и другие смерти, их много, таких смертей. Только что, буквально на глазах, двое вылезли на торчащую в пятнадцати метрах от берега скалу, прокричали: «За родину, за Сталина», – и выстрелили друг в друга из пистолетов. Их право. Но я так не могу. Не хочу и не буду. Даже за Сталина. Даже за родину.

Кого-то убивают немецкие агенты. Они прокрадываются через скопления брошенной техники, смешиваются с толпой, заводят разговоры, провоцируют беспорядочную стрельбу, охотятся на комсостав. Так говорят, да и сам я однажды видел. Наших, русских, перебежчиков, призывавших расправиться с комиссарами и толковавших – надо сдаваться, немцы не расстреляют, окажут всем раненым помощь. Их, несмотря на изношенные и грязные гимнастерки, распознали по сытым рожам. Запираться они не стали. Один, видать идейный, успел проорать: «Ну и дохните тут, комуняки, жидовское семя». Драгоценных патронов на них не тратили, забили прикладами и ногами.

* * *

– А правда, что знаки различия лучше снять?

Я смотрю на говорящего, незнакомого мне немолодого человека, измученного, как все, с петлицами младшего политрука. Голова перевязана оторванным от майки лоскутом, руки исцарапаны камнями в кровь. Он давно сидит рядом со мной, говорит, говорит, но я его не слышу, я умираю от жажды и время от времени впадаю в забытье.

– Ну сними.

– А вы, товарищ капитан-лейтенант?

– Не буду.

– Почему?

Я пожимаю плечами.

* * *

Меня окликает доктор Лейкин. Военфельдшер, то есть. Но для меня он доктор.

– Товарищ капитан-лейтенант, вы?

Я улыбаюсь. Впервые за не знаю сколько дней.

– Я, товарищ Айболит. Как видите, жив и всё еще досаждаю фашистам. А вы как?

– Тоже, как видите, жив. Но досаждаю не очень.

Я моментально вспоминаю первый день, воронку, направленный на меня пистолет. «И потому лично мне непонятно, что вы тут делаете, товарищ капитан-лейтенант. Может быть, вы диверсант немецкий? Не в курсе наших последних событий и так вот дали маху?»

Я снова улыбаюсь. Так мне, во всяком случае, кажется.

– Как поживает бдительный сержант?

Лейкин не сразу понимает, о ком идет речь. Но понимает. Виновато разводит руками.

– Уже никак. При подрыве батареи. Мы рядом были. Рванули без предупреждения. Вот таким образом. Там внутри командиров погибло много.

Я в курсе. Закрываю тему.

– Ясно.

Он уходит заниматься ранеными. Они везде, и их становится всё больше. На закате мы встречаемся вновь. Находим небольшое место под обрывом. Незаметно переходим на «ты». Говорим о разном. В том числе и о самом главном.

– Ты чего больше всего хочешь? – спрашивает он.

Отвечаю честно:

– Пить, есть, спать.

– А жить?

– Тоже хочу, но это как получится.

– Слышал, там политрук застрелился?

Я слышал и молча киваю. Не знаю, что это за политрук. Не тот ли, что спрашивал о знаках различия? Не знаю. Сидящий рядом красноармеец, не соблюдая субординации, неожиданно встревает в разговор.

– А еще полковник один. И баба какая-то.

В его словах я не слышу злорадства, но и сочувствие в них не звучит. Лейкин болезненно морщится. Я не реагирую, молчу. Боец понемногу начинает горячиться. Подсев ко мне вплотную и тяжко дыша, он чуть ли не выкрикивает мне прямо в лицо, кося левым глазом на фельдшера:

– И вот значит за усатого… – пауза, – нам всем тут загибаться? Где эскадра, где самолеты? Чего молчишь, капитан?

Он не называет «усатого» по имени, но понятно, кого он имеет в виду. Он глядит мне в лицо с нескрываемой черной яростью. Почерневшая жилистая рука сжимает винтовочный ствол. Я напрягаюсь и тоже чуть ли не выкрикиваю:

– Нет самолетов. И эскадры нет. Воды нет. И пива нет холодного. Есть еще вопросы?

Боец отходит с угрюмым видом. Он не диверсант. Он не провокатор. Он просто осатанел.

Из кучки людей, присевших рядом с нами, доносится приглушенный разговор. Я слышу отдельные реплики. Понимаю, что должен вмешаться. Но бессильно продолжаю сидеть.

– Немец вон колхозы обещал распустит… Вранье… И к пленным отношение есть, говорят… Ага, есть, видел я их отношение… Есть, говорю… Кто не еврей и не комиссар, так сразу, может, и не шлепнут…

Лейкин тоже делает вид, что не слышит. Спор между тем продолжается.

– Что вывозят, куда вывозят? На работу? Так ведь в Европу вывозят, к себе. А у нас одиннадцать семей прямиком в Сибирь отправили. Ты городской, не знаешь. Заливаю? Ага… Да сам ты, паря, подкулачник… А голод-то был, голод… Ты городской, не знаешь… Я зато, ребята, помню… Откуда будешь? Орджоникидзевский край, Северо-Кавказский… Не, вот у нас на Полтавщине… А у нас в Воронеже так лучше? Вот, ребята, был, помню, случай… Приехали к нам из города на раскулачку…

Лейкин обращает ко мне лицо с запавшими и почерневшими глазами.

– Я думаю, нет смысла, – произносит он тихо.

Я переспрашиваю:

– Что?

– Нет смысла ждать.

Я всё еще не понимаю. Мое мышление на грани угасания – от жажды, усталости, безнадежности, голода.

– Плен для меня невозможен, – бросает Лейкин слово за словом. – Жалко только, патронов нет.

– Не стоит, Яша, – говорю ему я. Однако понимаю, что не прав.

– У меня есть «наган», – уточняет Лейкин, – только патронов нет. Мне много не надо. Хватит и одного.

Я без особого напора, сугубо для очистки совести, напоминаю о врачебном долге.

– Раненые…

Он отмахивается.

– Здесь достаточно медперсонала. Одним военфельдшером больше, одним военфельдшером меньше.

Я нашариваю в кармане и извлекаю револьверный патрон. Протягиваю, стараясь не глядеть ему в лицо. Лейкин вставляет патрон в барабан и неуверенно спрашивает:

– А ты?

– Подожду. Прости.

Узкая красная полоска на горизонте – след утонувшего в море солнца – с каждой секундой тает. Пристально вглядываясь в теряющий краски берег, я вижу, как военфельдшер Яков Лейкин, спотыкаясь о камни и лавируя среди усеявших узенькую полоску людей, медленно уходит в сторону Херсонесской бухты. Удаляясь всё дальше и дальше. В поисках подходящего места. Чтобы никого понапрасну не беспокоить.

* * *

Впервые за долгие месяцы у меня имеется время подумать. Однако я не думаю, не могу. О чем? О городе, которого больше нет? О вице-адмирале Октябрьском, о генерал-майоре Петрове? Теоретически, совершенно теоретически, я и мои люди тоже могли оказаться на каком-нибудь корабле – и были бы счастливы, будь оно так. Я и мои люди, я с моими людьми.

На востоке, невидимое отсюда, взбирается на небо солнце. Мы пока остаемся в тени. На море, над плотной и ровной тенью, отбрасываемой берегом, колеблются малые, полупрозрачные тени – от дымов, вьющихся над догорающей техникой.

Володька, Ленка, Ленка, Володька… Мои в Сибири давно уже не спят. Она на службе, он в школе, за партой. Или сегодня выходной, и в школе занятий нет? Ах да, теперь же июль, какая там, к черту, школа. Им не представить, что происходит здесь, на побережье, – и слава богу, что не представить. Кому это поможет? Чем?

Через пару часов, съев свой завтрак и выпив свой кофе, немцы решают заняться организацией культурного досуга издыхающих под скалами русских. Из динамиков льется музыка. Хорошая музыка, наша. «Когда на землю спустится сон и выйдет бледная луна, я выхожу одна на балкон, глубокой нежности полна…» С неба, покачиваясь в воздухе, слетают вниз немецкие листовки.

Умные немцы используют всё, вот и Клавдии Шульженко сыскали они применение. Знают, паскуды, что мы ее любим, да и содержание подходящее, особенно тут, у воды, на порыжевших от крови плитах. «Мне море песнь о счастье поет…»

Песнь о счастье – не худший вариант. А о чем поет оно песню нам? Наше море, отрезавшее нас от спасения и равнодушно день за днем наблюдающее нашу гибель. «Ты помнишь наши встречи и вечер голубой? Взволнованные речи, любимый мой, родной…»

У той девочки был чудный, волшебный какой-то голос. Как же ее звали, как? Тогда, в Днепропетровске, на выпускном. «И нежное прощание, руки пожатье. Ты сказал мне «до свиданья», простясь со мной». Ее голос наполнял собою актовый зал, в нем звучало настоящее переживание – хотя девчонке наверняка ни с кем и никогда еще не довелось расстаться. Разве что через несколько дней.

«Не жди любви обратно, забудь меня…» Как же все-таки ее звали? И неужели всего год назад? Днепр, школа и мы, черноморцы, приехавшие в большой красивый город по служебным делам и приглашенные на выпускной бал в самой обычной десятилетке. «Нет к прошлому возврата, и в сердце нет огня».

Зато огня хватает тут, совсем другого, и совсем не в сердце. Но девочка та пела замечательно. Родное, нежное лицо в обрамлении светлых, немножко пушистых волос. Неугомонный Мишка немедленно воспылал и пригласил ее на вальс. Но белый танец достался не Мишке, белый достался мне. Сам бы я не решился, командир, не к лицу состязаться с матросами. А горд был как – смешно сказать. С тех пор не танцевал ни разу, и вряд ли уже доведется.

Вспомнил – Оксана. Конечно, Оксана. Ксеня, как говорил Михаил, жужжавший о ней на следующее утро, покуда мы не узнали о том, что случилось в ту летнюю ночь, – и не поспешили на поезде обратно в Севастополь. Подвергшийся бомбежке, еще неудачной для немцев. Но до чего же всё памятно, боже. Раз, два, три, раз, два, три – и я будто бы вновь ощущаю под ладонью упругий, податливый изгиб. И будто бы снова смотрю в сияющие детские глаза.

У Ленки у моей глаза сияли тоже. И волосы были русые. Она зачесывала их кверху и перетягивала лентой, чтобы не лезли в глаза, как спортсменка. И одеваться любила на спортивный манер. Мы неплохо смотрелись, когда втроем или вдвоем гуляли по Приморскому бульвару. Кое-кто из сослуживцев мне завидовал. Один дурачок, когда я был в дальнем походе, пытался за ней приударить. Ленка просила его не бить. Я и не бил, зачем? Я всё понимаю, она у меня красавица, тут устоять нелегко, особенно одинокому моряку. Дурачок тот погиб в ноябре под селом Камары, мне говорил Шевченко.

Музыка замолкает. Я поднимаю набрякшие веки и вглядываюсь в привычный пейзаж. Наше море накатывает на берег, покачивая раздувшиеся тела и выплескивая на скалы чуть розоватую пену. К прошлому возврата нет, да и какое там было прошлое? У Мишки, у Левки, у Костика – и у десятков тысяч ребят, что сгрудились здесь, под отвесным изрезанным берегом. А с немецкой стороны, как сквозь туман, доносится голос – юный и ласковый, нежный и добрый. «Мальчики, милые, хорошие, родные… Зачем вам комиссары, зачем вам жидовская власть, пожалейте себя, бросайте оружие, идите к нам, идите, идите, идите…» Откуда притащили эту суку? Из Ялты, Бахчисарая, Симферополя? Гранатой бы ее – да жалко, не добросить.

Собравшись с силами, я поднимаюсь на ноги. Подхожу к веревочной лестнице. Останавливаюсь. Смотрю на вчерашних спорщиков, с напряженными лицами внимающих глупой продажной твари. Чего они там захотели услышать? Не понимаю и не хочу понимать. Вытянутые жилистые шеи, драные гимнастерки, руки в кровоподтеках. Глаза, в которых безнадежность мешается с последней, безумной надеждой. Наверху уже слышится урчание машин и пока еще дальнее гудение самолетов. Скоро начнется опять.

Поправив ремень и застегнув на планке сохранившиеся две пуговицы, делаю шаг в направлении красноармейцев. Вырастаю над ними, вглядываюсь в глаза. Медленно произношу:

– В оборону, товарищи, в оборону.

No pasarán!

Старший политрук Земскис

4 июля 1942 года

– И пользуясь предоставленной вам передышкой, всемерно повышать свою политическую грамотность и общую культуру! – так завершил выступление на партактиве госпиталя посетивший его старший батальонный комиссар Иосиф Мерман.

Оська не всегда был таким культурным, как нынче. В девятнадцатом, в Киеве мы долго с ним спорили, как правильно нужно писать: «разстрелять» или «розстрелять». Я в ту пору почти не знал еще русского, однако, обладая выдающейся зрительной памятью, запомнил приказ, где нужное слово писалось через «а». Оська же ссылался на виденный в местечке петлюровский плакат, где некий атаман грозил кого-то «розстрiляти». Дело осложнялось слухами о новом правописании, согласно которому надо было вместо «з» использовать «с». Об этом рассказала машинистка Зося, польская беженка, не помнившая всех деталей реформы и потому набивавшая отчеты о приведении в исполнение на старорежимный манер – только что без твердых знаков на конце.

Время было нелегкое и в частностях смутное. Но зато незабываемое и ясное в основном. Как раз сегодня вечером мы с Оськой собирались его вспомнить – в компании незнакомого мне пока лейтенанта госбезопасности Спасаевского. «Герой Каховки и Турецкого вала», – заочно представил его мне Мерман.

Я покинул госпиталь около шести. Не торопясь прошелся по улицам, вдыхая аромат сирени и акаций. Город заблаговременно готовился к обороне – и было ясно, что враг не пройдет. Сидя на лавочке в уютном зеленом скверике, я мог наблюдать, как девушки и подростки под руководством старшины-артиллериста сооружают заграждения из мешков с песком. На одном из перекрестков я глазами человека, прошедшего Севастополь, оценил слаженную работу сменявшихся на боевом посту зенитчиков. Прекрасное впечатление производили маршировавшие по городу пехотные колонны. Своим спокойным твердым шагом, блестевшим на солнце оружием и исправным снаряжением они укрепляли неколебимую веру людей в окончательное торжество над топтавшими родину немецко-фашистскими ордами. «Но пасаран», – подумалось мне.

Оська квартировал в уютном доме с садом из абрикосовых и персиковых деревьев. На улице, отражая диск солнца лакированным черным бортом, стояла аккуратная, хотя и не новая «эмочка». Еще в калитке, предъявляя документы подтянутому красноармейцу, я услышал звуки радиоприемника. Радушная, быстроглазая и довольно стройная хозяйка, улыбнувшись карминовым ртом, провела меня через комнаты на веранду. Там я увидел троих.

За круглым столиком, напротив моего чернявого собрата Оськи Мермана расположился незнакомый мне светловолосый мужчина средних лет с капитанскими шпалами в петлицах и пугающим непосвященных нарукавным знаком – с мечом, серпом и молотом. Произведя в уме необходимое вычисление, я получил лейтенанта госбезопасности. Поодаль, опершись на перила, стоял розовощекий молодой человек с немножко изогнутым носиком и лейтенантскими кубиками. Его цепкий наметанный взгляд и те же самые, ненавистные врагам социализма знаки не оставляли сомнений – передо мной сержант госбезопасности.

Оська встал из-за стола и не без удовольствия меня представил:

– Мой старый товарищ, еще по гражданской. Старший политрук Земскис, недавно из СОРа.

Лейтенант госбезопасности тоже поднялся и протянул мне руку.

– Спасаевский.

Молодой человек дружелюбно кивнул головой.

– Козырев, Вениамин.

– Тоже из СОРа, – пояснил мне Мерман. – А мы тут, как видишь, слушаем сводки. И газеты читаем. Мда.

Содержание сводок мне было известно. Про Севастополь сегодня молчали, лишь сообщили утром о новом злодеянии фашистских варваров в поселке Учкуевка – случившемся, однако, две недели тому назад.

– Мда, – согласился с Мерманом Спасаевский. Сержант госбезопасности вздохнул.

Я их уныния не разделял. В том, что Севастополь пропал из сводок Совинформбюро, не было ничего удивительного. После вчерашнего ухода наших войск с плацдарма главное внимание уделялось другим, более важным теперь направлениям – Курскому, Белгородскому, Волочанскому. Война продолжалась там. А Севастополь сыграл свою роль, об этом вчера было сказано четко и недвусмысленно. Семь полностью разгромленных за последние двадцать пять дней немецких и три румынские дивизии, сто пятьдесят тысяч потерянных врагом солдат и офицеров, двести пятьдесят танков, двести пятьдесят орудий, триста самолетов… Даже если данные были чуть-чуть преувеличены, всякий, умеющий считать, легко бы сообразил – победителями в последней отчаянной схватке стали наш Черноморский флот и героическая Приморская армия.

Однако Мерман был настроен менее оптимистично, что тоже нисколько меня не удивило. За ним и в юности водились перепады настроений. Я не забыл, память у меня отличная. То он радостно возвещал Янкелю Меерзону: «Это наша с тобой революция!» – то вдруг недовольно бурчал из-за того, что конники Буденного, холера им в пуп, вынесли из дома его фатера всё, что не успели упереть белополяки и петлюровцы, а заодно перебили нагайкой левую руку двоюродной тетушке Хае. Спохватившись, со знанием дела объяснял: «Это же выходцы из реакционного казачества. Вчерашние прислужники царизма. С ними нам еще работать и работать».

Теперь, откладывая в сторону газету, Оська рассудительно проговорил:

– Пишут правильно и, конечно же, как всегда: массовый героизм, бойцы, командиры и раненые эвакуированы. Народу требуется вера. Но ведь на деле ситуация сложилась… чуть иначе. Страшно подумать, сколько там осталось наших людей, об этом в газетах не скажут. – Он задумчиво помолчал и сделал логический вывод: – А ведь кто-то из них завтра наверняка перебежит к фашистским оккупантам.

Спасаевский озабоченно кивнул.

– Верно оцениваешь ситуацию, Иосиф. Печально, но факт. Придется нам когда-нибудь подумать и об этом. И мне с Козыревым, и тебе, Ося. И вам, товарищ Земскис, тоже. Как старый опытный чекист вы должны…

Мне сделалось неловко. Я счел необходимым уточнить.

– Бывший чекист, товарищ лейтенант госбезопасности.

Спасаевский поднял палец.

– Чекист всегда остается чекистом, товарищ Земскис. И давайте попроще, без званий. Моя фамилия Спасаевский.

– Разумеется, товарищ Спасаевский.

Оська достал из портфеля бутылку красного вина, повертел ее в руках, показывая каждому этикетку, и ловко выдернул штопором пробку.

– Надо бы выпить. За встречу, за знакомство, за победу.

Спасаевский ответил «да» и вновь повернулся ко мне.

– Я слышал, – сказал он негромко, – с вами приключилась довольно неприятная история?

Я не понял и вопросительно глянул на Мермана. Тот, поставив бутылку на стол, пожал неопределенно плечами. Спасаевский пояснил:

– Я имею в виду инцидент во время штурма, в первый день.

Козырев, наполняя граненый стакан, на мгновение поднял глаза. По губам пробежала улыбка. Мне показалось – ободряющая. Но я по-прежнему не вполне понимал. Кто-то успел обо мне сообщить? Пожаловаться? За что, на что – и кто? Не Старовольский же, в самом деле. Не Сергеев. Или?

– Вениамин, объясни-ка, в чем дело, – обратился Спасаевский к Козыреву. Сержант госбезопасности улыбнулся опять.

– Дело в том, товарищ Земскис, – начал он, перемещая горлышко бутылки от второго к третьему стакану, – что недели две назад, при проведении операции против диверсантов на Северной стороне, я случайно встретился с одним старшиной из разгромленного немцами…

Был назван номер моего полка. Бывшего полка. Действительно разгромленного немцами. Мне сделалось душно. Захотелось выпить. Но я не решился протянуть к стакану руку. Спасаевский, взявши свой, потягивал вино. Мерман, совершенно невозмутимый, молчал.

Козырев продолжил.

– Так получилось, что мы вместе с ним переправились через бухту, потом еще были рядом какое-то время. Он оказался разговорчив. Много сообщил о части, подразделении. Милый довольно-таки человек. Хотя не очень образован.

Я сглотнул и поинтересовался:

– И что же он вам сообщил… обо мне?

– Он сообщил, что старший политрук Земскис подвергся зверскому избиению младшим по званию. Фактически на глазах у старших командиров. В первый день штурма. Избиение сопровождалось высказываниями антисоветского и контрреволюционного характера. Старшина заявил, что был потрясен – как самим фактом, так и бездействием непосредственного начальства. Он, старшина, даже написал докладную в особый отдел дивизии.

Я крепко взял стакан и вылил половину содержимого в рот. Ну конечно. Что еще было можно обо мне рассказать? Отвратительная история – даром что лично я младшего лейтенанта простил. Но Лукьяненко, Лукьяненко… Не часто я сталкивался в жизни с такими, настоящими людьми. И не всегда умел их сразу оценить.

– Я бы забыл об этом, – честно признался Козырев. – Сами помните, какая была обстановка. Но фамилия ваша запомнилась, редкая всё же фамилия. Часть опять же совпала. Как старшину того звали – не вспомню, то ли Лукьянов, то ли Лукашенко, а вот про вас я, как услышал от товарища Мермана, так сразу же и доложил товарищу лейтенанту госбезопасности. Дело-то, сами понимаете…

Спасаевский отставил допитый стакан. Отмахнулся рукой от мухи.

– Представляю, что там сохранилось от докладной и от особого отдела. Это ведь та самая дивизия, от которой в первые три дня ни хрена не осталось?

– Да, – подтвердил я грустно, несколько обиженный словами «ни хрена не осталось». Понимая, однако, что коммунисты должны говорить правду, сколь бы горькой она ни была. Между собой, разумеется, – чтобы не сеять пораженческих и панических слухов.

– Ну что же, – сказал Спасаевский, поднимая свой стакан, вновь наполненный ловким Козыревым, – надо бы и нам разобраться в этом деле. Исключительно для себя. Так ведь, товарищ Земскис? Нездоровые какие-то были настроения в том вашем ныне разбитом подразделении.

Мне ничего не оставалось, как признать наиболее бесспорные и наиболее безотрадные факты.

– Так точно, товарищ Спасаевский. В моем подразделении далеко не всё было в полном порядке. Недостаточная политграмотность личного состава. Интерес отдельных бойцов к немецкой пропаганде – я имею в виду фашистские листовки. И наконец, малодушное проявление мягкотелости по отношению к врагу.

– Это как? – удивился Оська.

Не хотелось вдаваться в подробности, но пришлось. Как коммунисту перед коммунистом. Я рассказал о некрасивой роли Старовольского в истории с двумя казненными немцами – не называя младшего лейтенанта по имени.

Оська вопросительно поглядел на Спасаевского. Тот неуверенно пробурчал:

– Ну, пленный есть пленный. Мы же не фашисты. Есть приказы и распоряжения Верховного главнокомандования… Хотя, конечно, да… Тут существенны обстоятельства.

Козырев странно хихикнул.

– Вот в сороковом, я помню, были обстоятельства.

Спасаевский вскинул глазами. Сержант госбезопасности осекся. Оська легонько повел плечом. Мне показалась странной позиция Спасаевского, попахивавшая абстрактным гуманизмом. Однако от вопросов я предпочел воздержаться. Ссылаться на опыт Крымфронта и приказы товарища Мехлиса сегодня, пожалуй, не стоило. Крымский фронт был как никем не любимый покойник – не говоря о нем хорошего, его старались поскорее забыть.

– Обстоятельства, товарищ Спасаевский, – сказал я уверенно, – были у нас фронтовыми. Но вы безусловно правы. Не стоит на этом задерживаться. Гуманное отношение к вражеским военнопленным – отличительная черта Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Мы не фашисты.

– Верно, – одобрил Спасаевский. – Не фашисты. Давайте-ка еще по одной. Вениамин, открывай вторую. И буженинки достань из портфеля, я знаю, ты парень запасливый.

Выпив второй стакан и закусив прекрасной бужениной, я счел необходимым указать и на иные недостатки и просчеты. Фактически признавая собственные недоработки. Я никогда не страшился самокритики, за это меня хвалили. В тридцать восьмом у нас в обкоме я раскрыл… Впрочем, теперь не важно, тот период давно окончился. В условиях отечественной войны настала пора проявлять принципиальность в отношении другого, быть может, не такого откровенно вражеского, но также не вполне надежного и не вполне устойчивого элемента.

– Должен сообщить вам, в частности, – говорил я твердо, стараясь припомнить всё, – о сомнительных настроениях капитана Бергмана, старшего лейтенанта Сергеева, старшины второй статьи Зильбера, а также об откровенном белогвардейском выползне по фамилии… – Тут я остановился, пожалев, что дал волю чувствам. Однако как большевик договорил до конца: – Старовольский. – Чтобы как-то прикрыть глупого младшего лейтенанта, чтобы спасти его от заслуженной кары, я быстро добавил: – У меня и другие фамилии есть.

– О прочих успеем, – спокойно сказал Спасаевский. – А вот об этом субчике давайте-ка подробнее. На этого… гражданина у нас уже имеется… материал. Верно, Вениамин?

– Так точно, товарищ лейтенант госбезопасности. О нем-то мне тот старшина и рассказывал. Более того, за час до встречи со старшиной я повстречал в кустах и лично господина Старовольского.

– Бывают же такие совпадения, – недоверчиво покачал головой Оська Мерман.

– Бывают, – подтвердил сержант госбезопасности. – Его подразделение было рассеяно, отдельные бойцы пробирались к Инженерной пристани в районе действий моего истребительного отряда.

– Расскажите, пожалуйста, об этом Старовольском, – попросил меня Спасаевский.

Я попытался отговориться.

– Стоит ли, товарищи? История некрасивая, не спорю. Но давняя. Столько воды утекло.

– Стоит, стоит, – вмешался Мерман. – Нам сроков давности никто не устанавливал.

Мне ничего не оставалось, как рассказать о странной ссоре с молодым киевлянином. Досадно, но пришлось признаться, что я вступил в конфликт с каким-то младшим лейтенантом. Однако перед лицом товарищей я отмолчаться не мог. Меня слушали очень внимательно. С интересом и пониманием. Спасаевский периодически кивал.

– Многое сходится, – подтвердил с готовностью Козырев. – Именно так старшина и рассказывал. Я этого типчика раскусил еще на месте, когда он наших пленных отправил, гад, в расход.

Я не поверил.

– Старовольский? Пленных?

Интеллигентик, кричавший об убийстве двух безоружных людей и грозившийся дойти до политотдела дивизии? Представить подобное было почти невозможно.

– Именно так, – качнул головой Спасаевский. – Вениамин расскажет. Ему потом за них крепко досталось.

Козырев зло усмехнулся.

– Пристрелил как собак. Наших пленных. Взятых с риском для жизни моими бойцами. Обладающих полезной информацией. Я, к сожалению, не мог противодействовать. У меня под командой было только шесть практически безоружных рабочих. А со Старовольским просочилась банда головорезов. Вооруженные до зубов. Пьяные от крови. Без приказа покинувшие позиции. Фактически дезертиры.

– Я понимаю, – сказал ему Спасаевский.

Козырев благодарно кивнул. Было видно, что он до глубины души задет и оскорблен самоуправством Старовольского – и до сих пор переживает данный факт. Жалко, тут не было Бергмана или Некрасова – они бы многое узнали о тихом сыне киевского инженера.

– Ну я и взял его на заметку – с чего бы такая поспешность? Решил вывести на чистую воду. Там человечек имелся, из рабочих, язык подвешен что надо, газетки почитывает, умеет по душам поговорить со всяким сбродом. Я ему и скажи потихоньку – побеседуй с младшим лейтенантом о политике. О переменах там всяких, о том да о сём. И что вы думаете? Махровый оказался белогвардеец – все точно так, как товарищ Земскис описал. Мечтает о контрреволюционном перевороте, шовинист и черносотенец, возлагает надежды на диктат американских и британских союзников, сожалеет о разоблачении врагов народа в Красной Армии, тухачевских и прочих гадов, призывает к гражданской войне…

– Покушения на товарища Сталина не готовит? – поинтересовался Спасаевский со странной, как мне показалось, иронией.

– Ну не до такой, конечно, степени, – пожал плечами Козырев. – Где у нас Крым, а где у нас Кремль. Но не любит он Верховного, товарищ лейтенант госбезопасности. Однозначно не любит. Не дорогой он для него, не любимый. Не вождь.

– Да-а-а, – протянул изумленно Мерман, – встречаются же порой у нас такие люди.

Спасаевский поднес к губам стакан, немного отпил и ответил:

– Порой – не то слово. Вы просто не представляете, товарищи, с какой сволочью приходится каждодневно иметь на нашей службе дело. Такой сволочью, скажу я вам, что врагу не пожелаешь. И ведь заводятся в самых неожиданных местах. Помнишь, Венька, Кавтарадзе нашего беспощадного, того, что в мае на погрузке отличился? Прямо на причале двух паникеров поставил к стенке? Уж на него-то кто бы мог подумать? Кто? А неделю назад пришлось осудить к высшей мере. Замаскировавшийся троцкист и связь с протурецким подпольем в Батуми.

– Война многое выявляет в людях, – заметил я. – И хорошего и дурного.

Спасаевский приятно улыбнулся.

– Вы правы, товарищ Земскис. Огромное вам спасибо. Понимаем ваше нежелание выносить, так сказать, сор из избы. Но и вы должны понимать – в вашем лице оскорбление нанесено не только вам лично, но всему пролетарскому государству, советскому народу и его, прямо скажем, руководству. Вы это сознаете, товарищ Земскис?

– Разумеется, товарищ Спасаевский.

– Так что благодарю за информацию и желаю дальнейших успехов в вашей нелегкой и такой необходимой нашей родине службе.

– Взаимно, товарищ Спасаевский.

* * *

Мерман устало потянулся и зевнул. Бутылка была пуста.

– Хватит, друзья, о службе. Пора бы и чаю выпить. Все же в гости ко мне пришли. Елизавета Михайловна!

На веранду вошла хозяйка с оловянным подносом в руках. На подносе поблескивали чашки.

– Подождите! – остановил ее Спасаевский. – Чаю напьемся позже, когда не будет жарко. Вениамин, открывай самобранку. Что у тебя там отыщется?

Козырев гордо поставил на стол свой объемный коричневой кожи портфель.

– «Советское шампанское», брют, прямиком из Абрау. Две бутылки. Я брал, ледяное было. Даже теперь холодное. Вот, пощупайте, Геннадий Семенович.

– Нужен еще один стакан, – обратился к Мерману Спасаевский. – Для нашей прекрасной дамы.

Женщина покраснела, быстро вышла и вернулась с настоящими фужерами. Спасаевский восхищенно развел руками.

– А мы тут из граненых хлещем… Ося, как ты мог?

– Не хотел беспокоить, Геша.

– Не беспокоить надо было, пригласить. Вениамин – наливай. Себе и товарищу Земскису поменьше, вы только что из Севастополя, небось всё шампанское там выдули, чтобы коварным врагам не досталось. Шучу, шучу. Вы в курсе, Елизавета Михайловна, что наш ведущий шампанист из Краснодара получил весной Сталинскую премию? Вот за это самое, что мы тут с вами будем пить. За изобретение новой аппаратуры и метода изготовления шампанских вин. Передовая советская технология!

– Всё-то вы знаете, – сверкнула зубами хозяйка.

– Работа у нас такая – знать обо всем и всё. За вас, Лизавета Михайловна!

Хозяйка чуть-чуть покраснела опять. Мужчины выпили стоя. Повеселевший Спасаевский перешел к наиглавнейшему.

– А теперь, друзья, за победу!

– За победу, – ответил я. Елизавета Михайловна незаметно шмыгнула носом. Наверняка ее близкие, может быть муж, сражались где-нибудь на протянувшемся от Баренцева до Черного моря фронте.

Спасаевский, выпив, задумчиво взвесил на мощной ладони вторую бутылку. Вывернув пробку, передал бутылку Козыреву.

– Наливай. За успехи советского шампанизма!

Мы рассмеялись. В глазах Елизаветы Михайловны сверкнуло неподдельное восхищение. Похоже, ей нравились остроумные люди. Сослуживец Спасаевского моментально сориентировался. Порывшись среди пластинок, лежавших стопкой рядом со стоявшим на тумбочке патефоном, он, щелкнув каблуками, объявил:

– Брызги шампанского!

Елизавета Михайловна радостно вздрогнула. Спасаевский сделал решительный шаг вперед и мягко взял ее за покрытую ровную загаром руку. Женщина несмело прильнула к бугрившемуся под гимнастеркой командирскому плечу. Подошедший к нам с Мерманом Веня щелкнул крышкой серебристого портсигара.

– Закурите, товарищи?

Мерман охотно взял. Я вежливо сказал, что не курю.

– Правильно делаешь, – похвалил меня Оська и посоветовал Козыреву. – Берите пример, молодой человек. Здоровый образ жизни способствует продлению последней.

Вениамин рассмеялся.

– Поздно, товарищи, поздно. Фронт, какое уж тут продление жизни. Оцените, кстати, вещь – севастопольский трофей.

Блеснула извлеченная из кармана синих бриджей зажигалка. Как я понял, тоже трофейная. Вениамин подтвердил:

– Подарок разведчиков. Из румынского штабного блиндажа.

Музыка смолкла. Вениамин поспешил к патефону. Елизавета Михайловна, вернувшись на стул, несколько раз обмахнулась салфеткой. Лейтенант госбезопасности, лукаво прищурившись, спросил моего старого друга:

– Знаешь, Ося, о чем я подумал?

– Не знаю, Геша, – ответил тот. – Да ты не стесняйся, скажи.

– Я сделал важное открытие, Ося. Вклад в теорию построения и развития.

– Очередной? Вноси. Что у тебя сегодня?

– Я придумал определение коммунизма.

– Быть может, не стоит? Его давно определили основоположники.

– Всё будет в рамках, Ося. Дорогие друзья, коммунизм есть советская власть…

Ося, ожидая завершения, озабоченно покачал головой и чуть виновато поглядел в мою сторону.

– Плюс шампанизация всей страны!

Мы от души расхохотались. Шутка была не так чтобы совсем уж в рамках, однако в дружеской компании уместной. Тем более в свете присвоения Сталинской премии ведущему шампанисту страны. Вениамин поставил «Кукарачу». Елизавета Михайловна схватилась за Спасаевского.

Признаюсь, давно я не испытывал радости, которая могла бы сравниться вот с этой. Оказаться среди единомышленников, соратников, среди людей, которые тебя понимают, думают так же, как ты, и вместе с тобой смеются. Не в этом ли заключается счастье? Если бы прежние мои сослуживцы на Бельбеке понимали, что такое настоящая дружба. Та, которая сплачивает людей и ведет их навстречу заре новой жизни. Но этим людям было не дано.

Я осушил свой фужер. Съел бутерброд с бужениной. На западе – там, где остался оскверненный оккупантами Крым и захваченный немцами Севастополь, – опускалось в морские волны покрасневшее к вечеру солнце.

«Кукарача» закончилась. Абсолютно счастливая Елизавета Михайловна умиротворенно сидела на стуле. Вениамин выбирал пластинку. Мне захотелось петь.

Такой уж я человек, мне непременно хочется спеть, когда я чего-нибудь выпью – в отличие от некоторых личностей, которым хочется бить посуду, приставать к официанткам и колотить друг друга по мордасам. Я уверен, что, если бы каждому после рюмки спиртного хотелось спеть хорошую советскую песню, строительство социализма в нашей отдельно взятой стране продвигалось бы гораздо стремительнее. Но люди пока что недостаточно сознательны. Не все еще стали такими, как этот славный парень Козырев. Или такими, как мудрый и веселый лейтенант госбезопасности Спасаевский. Я вспомнил лестную аттестацию, данную ему Мерманом, – герой Каховки и Турецкого вала. Южный фронт, двадцатый год… И я запел – первое пришедшее мне в голову.

«Каховка, Каховка, родная винтовка, горячею пулей лети…»

Оська оторвал стакан от губ, взмахнул левой рукой и подхватил:

«Иркутск и Либава, Каховка, Варшава – этапы большого пути».

Либава, Либава, Либава! Конечно же, дело не только в Каховке, но и в том факте, что в изумительном произведении товарищей Светлова и Дунаевского, в любимом мною исполнении товарища Утесова («Наши!» – сказал бы Оська) пелось о родной моей Либаве-Лиепае. Лиепае, где я не был уже без малого четверть века, которую оставил томящейся под кайзеровской оккупацией – чтобы влиться в ряды борцов за революционное преображение мира. Я рвался туда после восстановления советской власти в Латвии, но не успел – помешало нападение бесноватого фюрера.

Спасаевский на Южном фронте дрался с черным бароном Врангелем. А Оська в двадцатом сражался на Юго-Западном – против белополяков. Гнал тех от Киева на Новоград-Волынский, беспощадно расправляясь по пути с кровавым офицерьем. Он выявлял их в любом обличье, даже переодетыми в солдатское белье. «Каждый офицер – природный антисемит, а у меня на антисемитов нюх, – объяснил он мне однажды. – Я их узнаю по выражению глаз. Хороший человек не станет служить буржуазно-помещичьей диктатуре. А плохой человек, доказано научно, всегда является антисемитом – и на еврея смотрит по-особому. Стоило мне выйти перед строем… Ты уж поверь мне, Мартыша». Я верил – и не сомневался, что мой друг не разводил интеллигентских мерехлюндий и что среди тлевших под разными замостьями костей немалая часть принадлежала помещичьим сынкам, которых выявил и покарал чудесный мой товарищ Оська Мерман.

Южный фронт не остался в стороне. Спасаевский, хлопнув Веню по плечу, приятным баритоном запел:

«Гремела атака, и пули свистели, и ровно строчил пулемет».

Вениамин, сложивши сжатые кулаки, мастерски протарахтел:

– Тра-та-та-та!

«И девушка наша проходит в шинели, горящей Каховкой идет».

Мы дружно поглядели на нашу хозяйку. Она откинула голову и рассмеялась – счастливым смехом советского человека, строителя и защитника нового общества.

Всей душой ощутил я в тот миг, что наше теперешнее совместное пение было совсем другое пение, чем тогда, в блиндаже у Сергеева. В том пении отсутствовала искренность, чувство – тогда как здесь, у нас, всё было подлинным, незамутненным, чистым. Как учение Ленина – Сталина. Такое вслух я сказать постесняюсь, но так ведь оно и есть.

«Под солнцем палящим, – пели мы впятером, четверо мужчин и женщина, – под ночью слепою немало пришлось нам пройти. Мы мирные люди, но наш бронепоезд…»

Солнце погасло в волнах. Фашисты терзали Крым, рвались к Воронежу, мечтали о Кавказе. В ставках Гитлера и Муссолини разрабатывались зловещие планы превращения наших людей в рабов иноземных плантаторов. В Берлине, однако, позабыли о главном – советский бронепоезд, он в полной боеготовности. Пока на запасном пути – но завтра он выйдет на бой. И тогда…

Я незаметно смахнул слезу. Спасаевский грозно потряс кулаком. Мерман слегка приобнял сидевшую рядом хозяйку и с чувством пропел ей в ухо: «Ты помнишь, товарищ, как вместе шатались, как нас обнимала гроза…»

Елизавета Михайловна, бросив на меня и на Спасаевского товарищеский взгляд, подхватила: «Когда нам обоим с тобой улыбались ее голубые глаза». Глаза Елизаветы были не голубыми, глаза ее были зелеными, но улыбались они нам четверым прекраснейшей в мире улыбкой.

«Так вспомним же юность свою боевую, так выпьем за наши дела, за нашу страну, за Каховку родную, где девушка наша жила».

Вторая бутылка ушла молниеносно. Вениамин ненадолго нас покинул и послал шофера за третьей и четвертой – чтобы отыскал поблизости, не выезжая за город.

* * *

На середине шестой (шофера мы отправили за седьмой и восьмой, удобный склад отыскался неподалеку) Спасаевский поднялся над столом. Его слегка качало, как и каждого из нас. Хозяйка восхищенными глазами смотрела на фигуру в портупее.

Лейтенант госбезопасности прокашлялся. Прокашлялся и сказал:

– Дорогие мои товарищи. Мы тут, конечно, не на собрании, но я себе позволю маленькое выступление. Тоже немножко теоретическое – но все же не о шампанском. Возражающих, я полагаю, нет?

Козырев ухмыльнулся.

– Ни возражающих, ни воздержавшихся. Вы как, Елизавета Михайловна?

– Я? Я только за. Век бы вас слушала, товарищ Спасаевский.

– Точно, – сказал Иосиф. Я покивал головой.

Спасаевский немного помолчал, допил фужер и начал.

Он и в самом деле словно бы выступал на собрании – изъясняясь предметно, идейно, вскрывая глубинную сущность вопроса. Хоть трезвым давно уже не был. Пять с половиной бутылок шампанского, даже на пятерых, да после красного вина, да в жару…

– Дорогие мои товарищи! – говорил Спасаевский, окидывая нас проницательным, умным и многое понимающим взглядом. – Нельзя успокаивать себя ложным тезисом о якобы там существующем общенародном единстве. Пропаганда, друзья мои, это одно, реальности жизни – иное. По моему глубокому убеждению, по мере развертывания отечественной войны с итало-германским фашизмом и его румынскими, венгерскими и прочими блядскими приспешниками классовая борьба в советской стране не утихает, а обостряется. Отдельные представители эксплуататорских классов, услышав привычные им словечки, как то «отечество», «родина», «русский народ», вообразили, что могут теперь взять реванш. Что советский строй слаб и идет на уступки. Что вернутся поповщина, частное предпринимательство, либеральный долгосрач, погоны и эполеты. И что от них теперь что-то зависит. Хрен моржовый им, дорогие товарищи, в задницу. Советский строй непоколебим. И наш долг, друзья, до последней капли крови защищать его от происков таких вот Старовольских и подобных ему контрреволюционных педерастов.

Наша хозяйка зарделась и смущенно опустила глаза. Мы с Оськой переглянулись. Уверен, подумали мы об одном – слово «педерасты», оно не для женских ушей. Тут лейтенант госбезопасности чуть-чуть пересолил. Хотя в общем и целом был абсолютно прав.

– Но пасаран! – выбросил руку Оська.

– Пасаремос! – пообещал Вениамин.

Школа красных командиров (2)

Красноармеец Аверин

5-7 июля 1942 года, двести сорок восьмой – двести пятидесятый день обороны Севастополя

Покинуть колонну пленных было не половиной и даже не четвертью дела. Неясно было, куда идти, неясно было, чем питаться, неясно было, как быть дальше. В деревни соваться не стоило. Всё вокруг кишело немцами и румынами, несколько раз мы натыкались на сторожевые посты. Спасибо лету – скрывала листва. «В горы, только в горы», – повторял нам упорно Сеит. И мы уходили в горы, по почти незаметным, взбиравшимся кверху тропинкам и стёжкам. По возможности не выходя на открытые пространства и держась вблизи спасительных деревьев. Совсем других, чем те, что были на Северной стороне – голые, покореженные, израненные.

Сеит нас вел уверенно. Места ему были незнакомые, но ориентировался он неплохо, быстро соображая, где мы находимся и куда нам следует идти. Стали чаще встречаться скалы, сделалось прохладнее, в вершинах дубов и сосен негромко шумел ветерок.

Двигались мы небыстро, сил у Вардана становилось всё меньше. Четверо голодных людей были не лучшими на свете ходоками. Но в нормальных условиях, не существуй опасности вновь оказаться у немцев в руках, мы не прошли бы и этого. Ночь провели спокойно, правда тряслись от холода. От страха, как ни странно, не тряслись. Почему-то казалось, что здесь среди ночи немцы шататься не будут.

Утром нам посчастливилось вновь, совсем уж невероятно. Углубившись в густой орешник, мы наткнулись на трех мертвецов. Немецких, совсем недавних, пораненных насмерть осколками – молодого еще ефрейтора и двух рядовых постарше. Удача была не в находке покойников, нам совершенно не нужных, а в том, что нашлось при них. Просто не верилось, что такое возможно. Две винтовки и пистолет-пулемет – «МП», «машиненпистоле», не помню какой там номер. Подсумки, не полные, но не пустые, ремни, противогазы. Жалко, что съестного при них не обнаружилось, сумки, в которых фашисты таскали еду, были сняты еще до нас.

– Похоже, ребятишек гранатой загасили, – предположил резонно Мухин.

Так оно и было. Немцы преследовали кого-то, вероятно партизан. Те, убегая, швырнули гранату. Потом вернулись, сняли с фашистов продуктовые сумки, а остальное оставили, не захотели тащить с собой. Других же немцев поблизости не оказалось, покойников не подобрали, и стали они пропавшими без вести. По их бескровным рукам и лицам туда-сюда сновали муравьи. Трофеи достались нам.

Сеит, присев на корточки, отстегнул у ефрейтора фляжку. Открутил крышку, осторожно принюхался и объявил:

– Ром. Немного, но есть.

Он аккуратно вылил содержимое в стаканчик-крышку. Отпив немного, передал Мухину. Тот – Вардану. Последним пил я. Безо всякой брезгливости, не думая о том, о чем бы подумал обязательно раньше. Вот-де лежит человек, пивший из этого стаканчика вчера, касавшийся его губами, теперь уже мертвыми – ну и так далее.

Фляг при рядовых не оказалось. Кто знает, быть может, партизан было двое и третья фляга показалась им ненужной? Могли быть, впрочем, и другие причины, для нас никакого значения не имевшие.

– Живем, – сказал довольный Мухин, пересчитывая патроны. – Повоюем еще. За родину, мать, уродину.

– Зачем про мать так говоришь? – не одобрил его Вардан. – Грубый ты очень человек.

– Зато добрый. Когда поем.

Я подумал, что добрым он станет нескоро. Раздобыть еды не представлялось возможным.

При разделе оружия каждый остался доволен. Сеит взял себе винтовку, Мухин, повертев в руках «МП», тоже отдал предпочтение более привычному, пусть и немецкому оружию. Автомат с двумя десятками патронов достался мне. Я не возражал. Он был полегче, и тащить его было не так утомительно. Еще я взял себе ножик, найденный в кармане у ефрейтора. О вооружении Вардана речи не шло, нагружать его чем-либо было нельзя.

* * *

Что касается еды, то я здорово ошибся. Часа через три, еще больше углубившись в смешанный, лиственно-хвойный лес, мы обнаружили хату. Обычную беленную известью хату, мирно приютившуюся под обрывистым склоном. Я глазам своим не поверил, когда Сеит, заметивший хату первым, показал мне в ту сторону пальцем. Неподалеку журчал ручей. Следов присутствия немецко-фашистских захватчиков, пробравшихся на нашу родину в качестве ее оккупантов, поблизости не наблюдалось.

– Ну что, – сказал Мухин, потрогав затвор винтовки, – первая боевая операция?

Я ласково прикоснулся к своему автомату.

– Надо, чтобы один пошел. Другие прикроют, – посоветовал Сеит.

Мысль была верной. Я сразу же собрался вызваться, но бытовик меня опередил. Нюх, когда нужно быть первым, а когда этого лучше не делать, у него безусловно был.

– Валяйте, прикрывайте. А я разведаю. Идет?

Мы с Сеитом возражать не стали. Рассредоточились за деревьями и взяли на мушку окна и дверь. Мухин привстал, зачем-то отряхнулся и почти бесшумно двинулся к хате. Раза три остановился, прислушиваясь и словно бы принюхиваясь, а затем, резко ускорив шаг, решительно подошел к двери, на пару секунд прислонился рядом к стенке, после чего дернул дверь на себя, распахнул и исчез в проеме.

Сначала было тихо. Затем раздались голоса. Казалось, что кто-то ругался. Мы с Сеитом переглянулись и опустили стволы. Опасности не ощущалось. «Что там?» – негромко спросил Вардан, лежавший невдалеке от меня и печально смотревший в небо. «Сами хотели бы знать», – проговорил я в ответ и знаком дал понять Сеиту, что собираюсь подобраться ближе. Тот кивнул и вновь поднял винтовку.

Не успел я дойти до дома, как из дверей появился бытовик. Морда его сияла как новенький медный пятак. Винтовка висела на плече, руки были заняты какими-то мешками. Следом выскочила женщина, лет тридцати пяти, в неаккуратно накинутом платье, с давно нечесаными желтоватыми волосами. Не обращая внимания на мое приближение, она покрыла Мухина ужасно неприличной бранью. Бытовик в ответ спокойно улыбался.

– Реквизиция, тетка, реквизиция, – успокаивал он ее. – Для голодающих бойцов РККА и РККФ. Заткнись, идиотка. Хочешь натурой отдам, у меня, – он похлопал себя по мотне, – тут такая натура есть, залюбуешься. Только похавать сначала треба, а то, бля, висит как гондон.

Мухин был доволен донельзя, но мне эта сцена совсем не понравилась. Женщина продолжала кричать, бытовик продолжал ухмыляться. Я повесил автомат на плечо и быстрым шагом направился к спорящим. Из-за кустов появился Сеит, тоже взявший, чтоб никого не пугать, свою винтовку на ремень. Женщина нас заметила, скользнула быстрым взглядом, но и не подумала угомониться. Стало ясно – пора вмешаться.

– Мухин! – резко крикнул я.

Мухин обратил на меня слегка удивленный взгляд. И ничего не ответил, лишь оскалился в ответ на новые оскорбления, которым подвергла его и Рабоче-Крестьянскую Красную Армию окончательно взбесившаяся тетка.

– Мухин! – проорал я снова.

На этот раз реакция последовала.

– Тридцать лет как Мухин, бля… Чё разорался?

Я встал между ним и женщиной.

– Немедленно отдайте продукты!

У Мухина отвалилась от изумления челюсть. В глазах сверкнула обида и непонимание.

– Слушай, ты, пащенок, я тут для вас стараюсь, а ты на меня хайло разеваешь…

Неожиданно для себя самого я сдернул с плеча автомат.

– Считаю до трех.

Женщина в страхе метнулась к дому. Стукнула громко дверь. Я медленно процедил:

– Раз.

Мухин тоже схватился за винтовку. Руки его дрожали. Не от страха, а от ярости и возмущения.

– Не дури, – сказал Сеит, демонстративно зайдя ему за спину.

– Да вы что, белены объелись?

К нам, шатаясь, подошел Меликян. Тяжело дыша и глядя на мухинские мешки голодными страдающими глазами.

– Отдай, – сказал он с усилием.

– Трое на одного? – по-детски высоким голосом выкрикнул Мухин. – Это честно? Ну и хер с вами. Берите, давитесь. Мало нам было лейтенантика, теперь этот туда же.

– Сдай оружие! – рявкнул я, угрожающе поведя автоматом.

Сеит, не дожидаясь решения бытовика, выдернул у Мухина винтовку из рук и быстро отошел с ней в сторону. Меликян устало опустился на траву. Мухин с размаху тоже уселся на землю – негодующе потрясая ладонями и что-то неслышно шепча.

Я поднял мешки, отнес их в хату и, пройдя через темные сени, положил на деревянный стол, стоявший посреди тесной горницы.

– Ничего больше не пропало?

Хозяйка поднялась с приставленного к стене сундука. Испуг ее начинал проходить. Ей стало понятно – мы не из тех, кто обижает беззащитное гражданское население. Высыпав содержание мешков на столешницу, она подтвердила, без особой охоты:

– Ничего.

Я присел на лавку, стоявшую у стола. Из угла, который раньше называли «красным», на меня смотрел с иконы святой, быть может Никола Угодник.

– Простите нас.

– Ага.

Говорить со мной бабенка расположена не была. Но я продолжал оправдываться.

– Голодные мы, из плена. Севастопольцы. Простите.

Она не ответила. Я поднялся и пошел к выходу, ожидая, что сейчас она сама хоть что-нибудь мне да предложит. Но вместо этого услышал:

– Много вас тут шляется защитничков.

Меня передернуло. Вот оно как всё просто. Осмелела, стало быть, увидела, что я не Мухин и дурного ей не сделаю. Сразу же вспомнилось то проклятое утро, та тетка и дед Савелий. И Марина Волошина. В воронке, с поджатыми ногами, в истоптанных до дыр сапогах из брезента.

Я резко обернулся.

– Слушай, ты! Мы тебе ведь всё вернули, до последней крошки. Человека своего разоружили. А ты… Тварь.

Я подошел к столу, вытащил немецкий ножик и отрезал половину от хлеба. Взял шесть яиц, четыре головки лука, отсыпал соли в пустой коробок из-под спичек. Скинул в один из мешков. Тетка вскочила, засуетилась.

– Нет, я шо, я только вот, пожалуйста… Мы же шо же, без понятия?

Глаза ее словно прилипли к стволу моего автомата. Я не стал его отводить, пусть он глядит, куда хочет, – на тетку так на тетку. Отходя от стола, случайно увидел свое отражение в зеркальце, вделанном в стену рядом с выкрашенным зеленой краской умывальником, – и не узнал себя в бородатом пожилом человеке, удивленно пялившемся оттуда глубоко запавшими и покрасневшими глазами.

* * *

Половину конфискованного у несознательной тетки я придвинул к Меликяну. Прочее поровну разделил между собою, Сеитом и Мухиным. Видя смущение Вардана, коротко распорядился:

– Ешь. Иначе хана.

Он виновато на нас поглядел и молча сунул в рот первый хлебный кусочек, аккуратно его отщипнув от большого куска. Я ножом проделал дырочку в яичной скорлупе, взял на палец немного соли, смазал ею отверстие и, откусив немного хлеба, стал высасывать желток. Точно так же поступил Сеит. Мухин сидел с гордым видом и к принесенной еде не притрагивался. Я сказал:

– Лопай, разбойник с большой дороги.

Поколебавшись для вида, он посыпал солью луковицу, медленно съел ее с хлебом, а потом принялся за яйцо. Закончив трапезу и подобрев, попросил:

– Винтовку-то верните.

Я покачал головой.

– Лишаешься оружия до особого распоряжения.

– Кто это решил? – блеснул фиксою Мухин.

– Мы, – отрезал я.

Бытовик недоуменно поглядел на Вардана и Сеита. Процедил:

– Не много берешь на себя, молодой?

– Хорошо берет, – ответил Сеит за меня.

Наш обед состоялся километрах в трех от теткиной хаты, ближе мы сесть не рискнули. Черт ее знает, в каких она с кем отношениях? Почему проживает в лесу, как ей позволили немцы? Может быть, у нее есть связи с предателями крымско-татарского народа или с какой-нибудь русской сволочью?

Спустя два часа я резко сказал:

– Хватит вылеживаться. Подъем.

Вардан и Сеит с готовностью встали.

– Ты чего? – спросил недовольно Мухин.

– А того, что мы не шайка беспризорников, а отдельный боевой отряд Рабоче-Крестьянской Красной Армии. У отряда должен быть командир.

– Ты, что ли?

– Понятно, что не ты, – рассудительно заметил Сеит.

– Почему? – не понял Мухин.

– Потому, дорогой, – развел руками Вардан.

– Не, я понимаю, что не я, – продолжил изумляться Мухин. – Ладно, прошлое там, не те заслуги, хотя тоже, знаете ли, не парад на Красной площади перед товарищем Ворошиловым… Но почему – он? Кто успел, тот и схавал? Снова, бля, никакой демократии?

– Слушай, заткнись, а? – очень ласково попросил Меликян, не дав мне поязвить на тему всеобщего, равного и тайного голосования. Бытовик растерянно развел руками.

Мы снова двинулись в путь, поднимаясь выше и выше. На чуточку более сытый желудок я стал обращать внимание на пейзажи. Виды, открывавшиеся с крутизны, были невероятно красивы, особенно для меня, человека в горах не бывавшего – даже на недалеком от нас Алтае или, скажем, где-нибудь южнее Красноярска. Кавказ, когда мы ехали к Новороссийску, не считается – мы по дороге не вылезали из поезда. Теперь же я мог насмотреться вдоволь.

Дубы, сосны, ели, еще какие-то высокие деревья, возможно буки, но не знаю точно, сменяли друг друга, иногда перемешиваясь, но чаще образуя отдельные островки, различные по оттенкам листвы и хвои – это очень хорошо просматривалось сверху. Над миром царил давно мной забытый покой. Просто не верилось, что лишь несколько дней назад мы ползали под пулями среди развалин города, что еще позавчера нас запросто могли убить на перегоне из лагеря в лагерь, что где-то немцы занимаются «фильтрацией», «селекцией» и ходят с белыми повязками мерзавцы вроде Пинского. Подумалось даже – если бы не война, я бы охотно пожил в Крыму. Лучше, конечно, не здесь, а у моря. На знаменитом Южнобережье. Там ведь тоже высокие горы. И лес там не такой, как тут, а особенный, средиземноморский, я даже не представлял себе, как он выглядит.

Спокойствие в природе улучшало настроение. Я временами тихонько насвистывал «Утомленное солнце», Сеит мурлыкал под нос что-то свое, татарское. Винтовку Мухина мы, два идиота, тащили с Сеитом по очереди. Наказанный бытовик шагал, засунувши руки в карманы. Вардан ковылял рядом с ним, стараясь не отставать и не задерживать наше движение. Временами Мухин с ним заговаривал, издевательски поглядывая на меня и Сеита. Вардан не отвечал.

Но на деле бытовику вовсе не так было весело, как он хотел нам показать. В какой-то момент он не выдержал и заныл:

– Слушайте, давайте разойдемся. Не по пути мне с вами. Вы своей пойдете тропкой, я своей. Отдайте винтовку – и алга. На хера я вам нужен?

– Ты нужен родине, – сказал Сеит.

Ответ Сеита мне понравился. Бытовика же подвиг на небольшую и, следует признать, вдохновенную речь. Я и представить себе не мог, что наш взводный придурок способен на столь пространное и образное высказывание. Такое бы стоило записать и использовать в художественном произведении. Нет, я вполне серьезно.

Начал Мухин весьма торжественно.

– Дорогая и любимая наша родина, Союз Советских Социалистических Республик, – проговорил он неожиданно, вразвалочку проходя под нависшей над тропкой дубовою веткой. – Премного благодарим мы тебя за наше счастливое и такое, бля, безоблачное детство.

Мы с Сеитом переглянулись и не стали перебивать. Представление обещало быть занятным. Вардан дернул Мухина за рукав и слегка виноватым голосом попросил:

– Не так быстро, дорогой, не всё понимаю.

– Хорошо, Варданчик, постараюсь, – успокоил его бытовик.

Сеит хихикнул. Мухин ровным голосом продолжил:

– Родной и любимый товарищ Калинин, всесоюзный вы наш староста. Навряд ли вы знаете про такого хмыря, как я, зато мы про вас распрекрасно всё знаем и желаем вам всяческого здоровья и долголетия за-ради успешного соцстроительства в одной отдельно взятой стране. Ночами не спите вы с дорогим и любимым отцом, вождем и товарищем, сами знаете кем, печетесь о нашем народе и лично обо мне, красноармейце Мухине. А кто я есть такой, красноармеец Мухин?

Ну вот, подумал я тут, наконец-то мы узнаем истинную правду. Жалко, товарищ Калинин не услышит, ему бы тоже могло быть интересно. Полезно все-таки иметь представление о том, кто защищает родную страну в годину страшных испытаний. И Старовольскому узнать не доведется. И Маринке, и Мишке, и Левке.

Мухин слегка повысил голос – продолжая, разумеется, говорить полушепотом, не забывая, в чьем тылу мы находимся.

– Кто я такой, любимая наша родина?

Тут хихикнул Вардан. Мухин осуждающе на него посмотрел и торжественно ответил на поставленный вопрос:

– Потомственный уважаемый человек. Отец мой был потомственный алкоголик. Мать моя была женщина. Из потомственных московских дворников.

– Серьезное у тебя происхождение, Мухин, – вмешался тут я. – Потомственный там, потомственный здесь.

– А ты думал, салага, – осклабился он. – И вот что я, дорогая родина, от тебя поимел за всю мою нелегкую и непростую жизню? После Румынского фронта отдал душу богу папашка. Пошла по рукам мамашка. И сам я крутился как мог. Не дурак был вроде шибко грамотных. Что почем и откуда знал. Было мне в двадцатом годе целых двенадцать лет, и, пока маманя трудилась этим самым своим вот местом, я понемногу мешочничал. Хватали меня при облавах, били по разным местам, но по малолетству еще выпускали. А кого постарше, бывало, и чпокали.

Я переспросил:

– При военном коммунизме? За спекуляцию?

Переспросил, слегка поежившись от слова «чпокали», но не забывая главного – не подобные чрезмерные строгости были подлинным лицом суровой героической эпохи.

– Ага, за нее за самую, – охотно подтвердил бытовик. – Зато потом, когда спекуляцию разрешили и назвали свободной торговлей, я уже ни хрена не боялся. В карманах миллионы были, на хлеб и на чай хватало. Мамке было не до меня и не до чаю, она со своими хахалями всё больше спиртяру жрала.

– При нэпе?

– При нем, родимом. И еще денатуратом баловалась. Когда наконец стали рыковку продавать, там уже поздно было. Спалила себе всё нутро. И остался я один как перст.

Последнего слова Сеит не разобрал.

– Один как что?

– Как перст, – повторил бытовик, раздраженный непониманием.

– Что такое «перст»?

– Перст он и есть перст, откуда я знаю. Вот ведь елдаш нерусский. Чему вас только в советской школе учили?

Я спросил о другом, более существенном:

– А когда водкой начали торговать? После смерти Ленина?

– Не, еще при нем. Точно помню. Они же с моей мамашей померли вместе, день разницы, в январе, а мамаша водки из магазина немножко хлебнуть успела, я сам для нее покупал.

Мы решили присесть отдохнуть. Отошли подальше от тропки, выбрали место в тени и дружно повалились на траву, здесь наверху еще зеленую, не такую, как под Севастополем, где чудом сохранявшийся растительный покров был желт и сух от смертельного зноя. Над головой в ветвях звенели птичьи голоса. Мухин продолжил рассказ.

– Как мамку схоронили, нашелся добрый человек, пристроил к хорошему делу. Парень я был проворный, бомбили нэпманов без пощады. Навар получали фартовый. Одно хреново – повязали меня через год и отправили на перевоспитание. Лопату в зубы – и на индустриализацию.

– После четырнадцатого партсъезда, – объяснил я Вардану с Сеитом. Те кивнули, но без понимания в глазах. Историю ВКП (б) оба, видимо, знали не очень.

Мухина номера партийных съездов и их всемирно-историческое значение занимали не особенно.

– Да хоть после двадцатого, – отмахнулся он словно от мухи. – И началось мое лагерное житье. Народ у нас был там всякий, бытовик, уголовник, контра. Отпахал я два года, вышел на волю. Осмотрелся – и снова за дело. Но время было уже не то, аховое было время, голодное, с хлебом творилась херня непонятная. И говорили тогда всё больше, помню, про село.

– После пятнадцатого, – исполнил я свой долг политбойца. – Курс на коллективизацию, кризис хлебозаготовок, смычка города с деревней.

– Не знаю, какой там был кризис и какая была там смычка, но жить стало хреновее, чем до моей первой ходки, факт. Нэпмана как не бывало, куда подевался – не знаю. Кого бомбить, непонятно. Взяли меня года через два, смешно сказать, на бабских панталонах. Хотел перепродать. Ну нет, не пару, ясен хрен, а целую партию, штук пятнадцать, но всё одно срамота. И начал строить я Магнитогорск.

– Первый социалистический город на Урале, – объяснил я Вардану с Сеитом. – Полная ликвидация безработицы в СССР. Шестнадцатый партсъезд. Пятилетку в четыре года.

– Нет, – возразил мне Мухин, – я лично проишачил только три. Потом три года на воле мудохался, не знал, чем себя занять. Не на завод же идти, кореша засмеют, уважать перестанут. Я за те две ходки авторитет приобрел. В тридцать шестом пошел по этапу опять. Как паразит и злостный антиобщественный элемент.

– Завершение второй пятилетки, – вставил я полезное уточнение. – Полное устранение капиталистических элементов, ликвидация причин, порождающих эксплуатацию человека человеком.

Сеит равнодушно зевнул. Мухин повел рукой.

– Хрен ее знает, какая у вас пятилетка. Валил я лес в Новосибирской области, недалеко от Томска вашего. После амнистии на вольном жил и тоже валил, со спецпоселенцами.

– Кулаками, – разъяснил я, кто есть кто, представителям национальных меньшинств.

– Ну да, с ними, родимыми. Пожил я на воле в Западной вашей Сибири, передохнул чуток. И понял – совсем задавили у нас русского человека, не продохнуть ему теперь и не просраться. Комсомолия, пионерия, начальство – сплошные жиды.

Я поморщился, уж больно похоже стало на то, что писали в листовках немцы. Но спорить не стал, пусть треплется, душу отводит.

– И уже перед самой войной опоздал я с перепою на работу на двадцать четыре минуты и загремел опять. По указу двадцать шесть и шесть. И нет чтобы спокойно в лагере во благо воюющей родины трудиться, взял да и вызвался зимою в добровольцы. Думал, в казарме теплее будет. Разницы не ощутил. И что имею в результате?

Мухин сделал паузу. На лице была написана неподдельная обида на судьбу. Помолчав немного, он вздохнул и подвел итог исковерканной непонятно кем жизни.

– А в результате имею я то, что меня, русского потомственного человека, защитника Севастополя, понимаешь, два нацмена и один недоделанный комиссар, как последние вертухаи, ведут под конвоем родину защищать.

Он по очереди поглядел на Вардана, Сеита и меня, горько усмехнулся и добавил:

– Расея, ты сдурела.

– Пожрать бы, – заметил Сеит.

* * *

Жрать было нечего. Правда, Сеит отыскал какие-то ягоды и корешки, но от них было проку немного, вскоре опять захотелось есть. Мы медленно брели по склону и думали лишь об одном. Прямо скажем, не об отечественной войне и не об освобождении от гитлеровской тирании высококультурных чехов, отважных югославов и талантливых поляков.

– Да, – сказал мне Мухин часа через два, когда в запавших наших животах вновь сосало и трубило иерихонскими трубами, – тяжело на войне мужику.

Я не понял, куда он клонит, и, перебросив с плеча на плечо мухинскую винтовку, бросил на бытовика вопросительный взгляд. Обрадованный вниманием, он стал развивать свою мысль. Именно что свою, другому такое бы в голову не пришло.

– То ли дело Мариночке…

Я не захотел его слушать и привычно сказал:

– Заткнись.

– Не, а чё? – завелся Мухин. – Она баба, ее дело малое. Пристроиться и не фыркать.

– Заткнись, – повторил я устало. Шедший впереди Сеит – я видел по спине – напряженно прислушивался к разговору, не понимая, о чем здесь речь, но чувствуя по моей интонации, что я вновь недоволен нашим героическим остолопом. Тот же явно вознамерился довести меня до крайности. Неясно зачем. Может быть, просто со зла.

– Да ты, начальник, вижу, втюрился. То-то всё таращился на нее. И лейтенантик, и Мишка-покойник. Хорошо на фронте бабам. Будь ты хоть страшнее всех, а у каждого бойца, если покормят, стоит. Не сердись, Леха, и у меня стояло.

Надо было, конечно, просто его ударить, кулаком, по зубам – а потом будь что будет. Но это могло иметь непредсказуемые последствия. Драка, шум, крики, оружие. Во вражеском тылу. Я резко дернул планку гимнастерки, сунул руку во внутренний кармашек и вырвал оттуда Маринкину книжку. Развернув, сунул ему под нос расплывшейся от воды фотокарточкой.

– А теперь заткнись. Не то убью.

Мухин оторопело уставился на снимок. Подошли Сеит и Вардан и тоже заглянули в книжку. Видя их непонимающие лица, я ощутил вдруг с болью, что лицо на фотографии ничего и никого им не напоминало. Только я и Мухин помнили Марину Волошину. Быть может, два единственных на свете человека.

– Идем? – спросил Сеит.

Я сунул Маринкину книжку обратно, вновь пристроив ее рядом со своей, к которой перед выходом из подвала прикрепил звездочку с пилотки Старовольского. Самодельный потайной карманчик сослужил неплохую службу. Румыны и немцы заставляли выворачивать карманы – но зная, что внутренних карманов у наших гимнастерок не имеется, удовлетворялись внешними. Да и народу было слишком много, за всеми не уследить.

Если задуматься хорошенько, я поступил трусливо и расчетливо. Но лезть в драку с Мухиным было бы тоже не бог весть каким геройством – меня, даже не понимая в чем дело, поддержали бы Вардан и Сеит. И вообще не командирское это занятие – устраивать с подчиненными драки; его задача – сохранять дисциплину в подразделении. В конце концов, бытовик лишь хотел почесать языком, а что язык у него был поганый, то откуда другому взяться, при богатой его биографии, прямо скажем – нетрудовой.

Мы устроили привал через пару часов. Снова жевали орехи и ягоды, найденные с помощью Сеита, снова угрюмо молчали. От голода хотелось выть. За стоявшие западнее горы стремительно закатывалось солнце.

* * *

Скитания наши окончились на следующее утро. Совсем не так, как я себе представлял, а буднично и очень просто.

Мы медленно шли по прохладному лесу, далеко впереди возвышались угрюмые лысые горы. Над вершинами стлался туман. Нас еле держали ноги, мысли путались в голове, казалось, лучше лечь и умереть, туда нам уже не подняться. Да и незачем – искать партизан, не имея понятия, где они находятся, бесполезно. Вроде как иголку в стоге сена.

И тут нас окликнули, по-русски, из кустарника. Укрывшись за деревьями, мы щелкнули затворами. После чего я ответил. Мы перебросились парой-другой слов. И поняли главное – перед нами свои. И эти свои тоже поняли главное – мы севастопольцы.

Их было четверо, двое в форме, двое в перетянутом ремнями штатском. Все неплохо вооружены. У старшего были петлицы с двумя кубарями и скрещенными пушками. Поглядев на Мухина, который без оружия, в отличие от шатавшегося и пожелтевшего Вардана, сильно напоминал подконвойного, лейтенант с любопытством спросил:

– Это кто – арестант? Не хрен с ним цацкаться. Нам тут балласту не треба.

Мухин раскрыл от изумления рот. Партизаны сохраняли равнодушие.

– Это наш боевой товарищ, – объяснил им спокойно Сеит. – Устал очень, я ему оружие нести помогал.

– Ясно, – не стал настаивать артиллерийский лейтенант. – А старший у вас кто есть или командир там какой?

Наши молча посмотрели на меня. Мне ничего не оставалось, кроме как признаться.

– Я, товарищ лейтенант. Красноармеец Аверин.

Лейтенант, не удивившись, протянул мне руку.

– Поздравляю. Вырвались, значит. Мы разведчики, возвращаемся в отряд, завтра, всё по-хорошему, будем на месте. Первый раз севастопольцев видим. Кажись, никто оттуда не пробился. В рубашке родились вы, хлопцы, не иначе.

Сеит вернул бытовику винтовку. Получив назад оружие, тот привычно забросил его на плечо. И уже идя за партизанами, довольно мне шепнул: «Ну теперь повоюем, Лёха, полная, мать, свобода». Я не ответил ему «Заткнись». Потому что опять был дома.

Тригонометрия любви

Флавио Росси

Начало июля 1942 года

Друг мой Грубер выдержал многое. Во всяком случае, так мне казалось. Гибель Юргена стала последней каплей. Но внешне зондерфюрер и тут сохранил хладнокровие.

При авианалете на выезде из Инкермана, молниеносном, кратком, не пострадал практически никто. Русский истребитель пронесся над дорогой, выпустил очередь из пулемета и моментально исчез, не причинив колонне почти никакого вреда. Не полыхали брошенные на шоссе машины, не кричали, не стонали раненые – и только Груберов шофер, успевший отбежать на пару метров, сидел, привалившись к кюветной стенке и вцепившись в живот трясущимися руками. Сквозь пальцы обильно сочилась кровь, рот открывался и закрывался. У меня промелькнула идиотская мысль – закрытым или открытым останется он после смерти?

Грубер молчал. Оказавшийся рядом СС-унтерштурмфюрер кивком головы выразил соболезнование. Труп извлекли из кювета (рот был открыт) и погрузили на шедший в сторону Бахчисарая грузовик. Мы направились к нашей машине. Зондерфюрер, по-прежнему молча, уселся за руль. Вынул из нагрудного кармана фляжку с коньяком. Немного отпил. Сунул мне. Сказал:

– Я знал его мать. Она просила, чтобы… Один из немногих, кто не виновен ни в чем. Либо виновны мы все. Что скажете, Флавио? Вы чувствуете вину?

Я не ответил. Грузовик перед нами двинулся. Колыхнулся брезентовый тент над кузовом – предпоследним пристанищем Юргена Готлиба. Грубер нажал на газ. Меня резко откинуло на сиденье. Коньяк, пролившийся на колени, я стер носовым платком.

* * *

Похороны Юргена задержали нас на сутки. На небольшом солдатском кладбище, белевшем свежими крестами, мы неожиданно наткнулись на старого знакомого из батальона майора Берга. Собственно, это он наткнулся на нас, мы бы сами его не узнали. Он подошел, когда, отдав последние почести Юргену, мы с Грубером брели по недавно обсаженной кустарником кладбищенской дорожке. Отсалютовал и представился:

– Ефрейтор Дидье, господин зондерфюрер.

Зондерфюрер, как заправская кинозвезда, вежливо сделал вид, что ефрейтора узнал. Улыбнулся не только губами, но и глазами. Умный ефрейтор всё понял и, виновато растянувши рот в ответ, объяснил, где и когда мы могли его видеть.

– Да, – признался Грубер смущенно, хотя особенных причин для смущения не имел, – теперь я вспомнил. Извините, что не сразу. Мы побывали в стольких подразделениях.

Ефрейтор улыбнулся опять. Теперь скорее грустно, чем виновато.

– Нас слишком много, и все мы одинаковы. Я имею в виду униформу, господин зондерфюрер.

Среди еще более одинаковых крестов печальная констатация прозвучала куда печальнее, чем могла прозвучать в ином, чуть менее печальном месте. Не таком, посредине которого возвышается пятиметровый крест с надписью «Пали за Великую Германию».

Я протянул ефрейтору руку. Моему примеру демократично последовал Грубер. По-товарищески объяснил ефрейтору, что привело нас на кладбище.

– Может быть, вы помните моего водителя? Юргена Готлиба? – спросил он у Дидье.

– Нет, – признался тот, так же честно, как недавно признался Грубер. И также объяснил причины своего появления здесь. – Мы тут со старшим лейтенантом Вегнером. Приехали, так сказать, навестить. Отдать последние почести. Во время боев не могли, а теперь вот… Господин Росси, вы помните Курта Цольнера?

Я задумался. Имя мне показалось знакомым, однако…

– Нет, к сожалению, нет.

Дидье покачал головой и вытащил из внутреннего кармана десяток перевязанных резинкой фотографий.

– Вот, смотрите, он справа от меня.

«Высокий и смуглый – воздействие жаркого крымского солнца – он напоминает чем-то наших соотечественников. Твердый и решительный взгляд, волевой подбородок, четко очерченная линия рта…» Невероятно, но я вспомнил слово в слово то, что писал лет так двести назад. Созданный мною словесный портрет весьма относительно соответствовал оригиналу – не было твердого решительного взгляда, линия рта и подбородок были скорее стандартными, да и рост был вполне себе средний, равно как и степень смуглости. Но Курта Цольнера я узнал.

– Да. Старший стрелок, я помню.

– Нас в тот день произвели в ефрейторы и щелкнули на память. Видите, у Брауна, он слева, хорошо видна нашивка.

– Вижу.

Могилы Цольнера и его товарищей находились неподалеку. Довольно длинный ряд крестов, прибитые к ним таблички с именами и датами, надетые сверху железные шлемы. Стоявший перед ними Вегнер приветствовал нас кивком. Мы встали рядом. Прямо передо мной, по случайности или нет, оказалась надпись.

«1939

Gefreiter

Kurt Zollner

3. / I.R…

geb. 29.6.1920

gef. 19.6.1942».

Высокий и смуглый, воздействие жаркого крымского солнца…

Погребенный сегодня Юрген Готлиб был, по мнению Грубера, ни в чем не виновен. А этот Цольнер, превращенный мною в символ борьбы против большевистского рабства? Солдат пехоты. Стрелял, ходил в атаку, убивал. Наверняка убивал – или не успел? И что это меняет? Виновен, не виновен? И если виновен, то в чем? Четверо мужчин молчали.

Не знаю почему, но я был уверен, что он не хотел убивать. Не знаю почему, но мне хотелось так думать. Потому, что иначе он был бы таким же, как Лист. А мне он виделся другим, совершенно другим. Нам ведь не хочется разочаровываться в людях.

Я пробежался глазами по прочим табличкам. Повсюду фигурировала всё та же «3. / I.R…» – третья рота такого-то пехотного полка. Я обратился к ее командиру.

– Вы позволите записать имена?

– Для истории?

– Для себя.

– Зачем?

– Не знаю. Захотелось.

Я медленно вписывал их в блокнот, одно за другим. Стрелок Лотар Каплинг, стрелок Йозеф Шиле, унтерфельдфебель Максимилиан Брандт, ефрейтор Альфред Штос, ефрейтор Оскар Гольденцвайг. Кто и в чем был из них виновен? Обладала ли смыслом их смерть? Я украдкой взглянул на Вегнера. Старший лейтенант тоже о чем-то думал.

Неподалеку, за пирамидальными тополями, прозвучала краткая команда. Зарокотал барабан и медленно поплыла мелодия. «Ich hatt einen Kameraden…» Разумеется, что же еще? Вегнер поднес ладонь к козырьку фуражки. Дидье и Грубер последовали его примеру. Я невольно вытянулся и приподнял подбородок. Музыка смолкла. Вновь прозвучала команда. Грянул прощальный залп. В честь виноватых или невинных?

Красота ритуала примиряла с абсурдом. Не в этом ли назначение красоты?

На выходе с территории кладбища, пока еще ничем не огороженной, мы наткнулись на русских военнопленных. Вооруженные лопатами, они под присмотром изнывающих от жары конвоиров занималась рытьем новых ям.

– У меня есть немного вина, – сказал зондерфюреру Вегнер. – Предлагаю присесть в тени.

– Отлично, – ответил тот. – Я сегодня за рулем, но если немного, то можно.

* * *

Вечером, уже в Симферополе, Грубер доверительно мне сообщил:

– Есть возможность вывезти фрау Воронов. Лист ее отпускает, документы он ей выправил вчера. И немецкие, и румынские – у нее в Бухаресте тетка. Узнал вот о нашем возвращении и предложил воспользоваться оказией. Поможете русской девушке.

Я безмолвно и злобно ругнулся. Мне не хотелось никому помогать, тем более фрау Воронов, тем более при участии Листа. Но отказаться было невозможно.

Мы покинули Симферополь втроем. Ольга сидела рядом со мной на заднем сиденье и властно держала мою правую кисть в маленькой крепкой ладошке. «Ничего, ничего, – утешал я себя, – это только до Бухареста». Наш путь лежал в тот самый город на Днепре, где целую жизнь назад мы с Грубером развлекались на празднике в школе, говорили с утконосым Ярославом Луцаком и потешались над глупым профессором Ненароковым.

Утром следующего дня мы добрались до места назначения. Офицерская гостиница была переполнена, город кишел войсками. Нам отыскали частную квартиру без хозяев, с отдельной комнатой для каждого из нас. Грубер немедленно убежал по делам, пообещав после обеда вернуться. Ольгины глаза недвусмысленно говорили, что их обладательница готова воспользоваться моментом, но я предпочел ничего не понять. Ольга ушла прогуляться по городу – решив, что я не вполне пришел в себя после гибели несчастного шофера.

Накануне, во время ночевки, уснуть мне не удалось. В отличие от Ольги, спавшей, по ее собственным словам, как младенец, впервые после смерти мужа. Теперь я надеялся по-человечески отдохнуть. Наш вылет, мой и Ольгин, был назначен на завтрашний день, Грубер всё утряс, получив посадочные талоны на транспортный «Юнкерс» до Бухареста. Ольгина тетка еще не подозревала, какое счастье через день ей свалится на голову. Я потихоньку злорадствовал.

Но выспаться мне не пришлось.

* * *

– Я расскажу вам всё. Но дайте слово, что донесете правду о вековечных чаяниях моего народа. Мой народ привержен идеалам свободы и правды, ему нужна демо… крепкая и надежная власть в лице Великой Германии.

За столом передо мной сидел невзрачный человечек в затасканном пиджачишке, с трясущимися обвислыми щеками, припухшими подглазьями – из тех, кого не впустит в подъезд ни одна держащаяся за место консьержка. Но в этом городе консьержек не было, в нем имелась жандармерия, служба безопасности, военная комендатура. Человечек же, по его словам, имел хорошие отношения с новыми властями, был уважаем ими и ценим – непонятно за что.

Появившись у меня на пороге, этот субъект заявил, что услышал о приезде в город господина зондерфюрера Грубера, с которым ему давно советовал поговорить видный ученый Ярослав Луцак. Ссылка на Грубера меня обрадовала, я немедленно заявил, что господин зондерфюрер удалился, вернется только переночевать, а утром покинет гостеприимный город на Днепре. Мой маневр имел плачевные последствия. «Я знаю, – стремительно сориентировался человечек, – вы всем известный репортер знаменитого миланского издания господин Флавио Росси. Господин Луцак отзывался о вас как о ведущем итальянском специалисте по освободительной борьбе народов бывшего Советского Союза, герое Севастополя и Крымской Яйлы. Вы обязаны услышать Беларусь!» Я не устоял перед напором и сдался.

Он сунул мне в руку визитную карточку, на которой значилось «Dr. Ryhor Paulau», уверенно уселся за стоявший посреди комнаты круглый стол, жестом пригласил меня проделать то же самое (у меня впервые появилась мысль, не дать ли ему пинка) и принялся говорить, требуя от впервые встреченного им человека донести до Европы правду о вековечных чаяниях неведомого мне белорусского народа. Всё было знакомо. Думы о вековечных чаяниях были, похоже, главным развлечением местной интеллектуальной элиты.

Добрый час г-н Паулау твердил мне о добродушии и незлобивости настоящих белорусов-кривичей-литвинов, каковыми качествами пользовались подлые соседи – поляки и московиты, ошибочно именуемые русскими, а также свирепые казаки таинственного капитана (Hauptmann) Хмельницкого. О древней скориновской культуре («Пишется так: Skaryna»), созданной печатником, издавшим в Праге книгу под названием «Библия русская».

– Русская? – переспросил я, записывая сказанное им в блокнот, который он вместе с авторучкой вручил мне в начале нашей беседы.

– В те времена это значило «белорусская», то есть кривско-литовская.

Я сделал вид, что понял.

Объяснив мне про печатника, господин Паулау перешел к церковной унии, заключенной в конце то ли пятнадцатого, то ли шестнадцатого века. Последняя была бы хороша, если бы ее заключили, сказал он мне, на ренессансно-гуманистической платформе, близкой сердцу каждого истинного литвина-белоруса, но, увы, увы, она была заключена на платформе контрреформации.

– Вы понимаете, что я имею в виду? – угрожающе спросил он меня.

Я поспешил отозваться: «О да!» – и сделал очередную заметку в блокноте (чертов Паулау не сводил глаз с моей правой руки).

Он сообщил мне, что уния имела несколько практических аспектов («Вы пишете?»). С одной стороны, она способствовала полонизации общества («Вы понимаете?» – «О да!»). Данный аспект был, по мнению Паулау, негативным. С другой же стороны, мудрые иерархи вели литвинов к прочному единению с подлинно арийским, передовым и нордическим миром, что следовало рассматривать как аспект безусловно положительный. Однако их дело («Запишите непременно») было загублено косной и невежественной массой, подстрекаемой дикими фанатиками и агентами Москвы.

На фанатиках и агентах Москвы мое желание дать доктору под зад существенно усилилось. Он же, ни о чем не подозревая, сообщил, что московские захватчики в прошлом веке упразднили ее, то есть унию, загнав несчастных кривичей в свою закосневшую в чем-то там псевдоортодоксальную («Подчеркните, пожалуйста!») недоцерковь.

– Но теперь мы на пути к новой, подлинной унии, – сказал он мне торжественно. – Унии с Великогерманской империей. Ведь правда, господин Росси?

Я радостно подтвердил, твердо уверенный, что лекция окончилась. Я был готов аплодировать Паулау, лишь бы он скорее меня покинул – как аплодируют осточертевшему актеру, давая ему понять, что не дождутся конца представления. Но Паулау воспринял мой знак в том смысле, что я жажду продолжения, и принялся рассказывать, как его несчастная страна постоянно становилась жертвой московских нашествий – «В середине XVII века московиты уничтожили половину населения моей родины» – или же нашествий, которые были нацелены на злокозненную Москву, но страдали от них неповинные кривичи-литвины – «Карл Шведский, Наполеон Французский…».

– Передовая нордическая культура или московское варварство – вот дилемма, что уже четыре столетия стоит перед моим несчастным, но щедро одаренным народом. Но до чего же тяжко бывает найти понимание… Во времена царской империи мою страну называли Западной Россией. Можете ли вы представить себе подобное?

– Как уроженец Северной Италии могу, – не стал я церемониться с кретином. Он пропустил мои слова мимо ушей и с негодованием обрушился на каких-то летувисов, присвоивших себе имя и историю Литвы, по праву принадлежащие кривскому народу, на что ясно указывает сопоставление слова «кривичи» и имени «Криве-Кривейто».

Чтобы хоть минутку передохнуть от потока бесполезной информации, я предложил господину Паулау коньяку. Отказываться он не стал, но замолчал ненадолго. Прочтя мне небольшую лекцию о достоинствах литовских алкогольных напитков – harelka, zubrouka и miod, – он стал требовать возвращения древних кривских городов Вильни, Смаленска, Вязьмы и, возможно, Мажайска (заглядывая мне через руку, он внимательно следил за орфографией). Потом перешел к вопросам культуры.

– Москва и Польша высасывали соки из моего живого народа. Сколько поэтов, художников, композиторов, которые могли бы принести славу литовско-кривской культуре, было пожрано так называемой русской культурой.

«Скольких неаполитанцев, венецианцев и римлян пожрала бесчеловечная Италия», – насмешливо вторил ламентациям болвана внутренний голос миланского корреспондента. Однако сидевшее передо мною существо не догадывалось о том, что нашептывал мой внутренний голос, и продолжало говорить, говорить, говорить. Мне захотелось извлечь хоть какую-то пользу из его разговорчивости.

– Что вы скажете о нынешней ситуации края? – спросил я его.

– В настоящее время страна процветает под надежной защитой Великой Германии. Большевистская система демонтирована. Кривско-литовская молодежь увлеченно осваивает передовую германскую культуру и технологию. Буквально на днях основано «Белорусское научное товарищество». Открыты…

– Как обстоят дела с партизанами? – не дал я ему развернуться. – Много их у вас в Белоруссии?

Паулау немножко смутился.

– Видите ли, – произнес он, словно бы оправдываясь, – природные условия моей страны таковы, что она невольно привлекает на свою территорию разнообразных лесных бандитов, которых нередко называют партизанами. Но нужно иметь в виду – кривичей-литвинов-белорусов среди них единицы. Это редкие среди белорусов криминальные элементы или же обманутые люди.

– Кем? – спросил я коротко.

– Что? – не понял он.

– Обманутые, – не стал я тратить лишних слов.

Он, не задумываясь, выпалил, как на уроке в средней школе:

– Московитами, коммунистами, поляками, жидами, плутократами. Но настоящих белорусов-кривичей…

– Насколько успешно с ними борются?

– С кем?

– С партизанами.

Паулау принялся уверенно рапортовать.

– Прилагаются всемерные усилия. Великогерманская империя делает всё возможное для умиротворения страны. Белорусские патриоты, рискуя жизнью, принимают участие в акциях по пацификации зараженных советизмом и полонизмом населенных пунктов и по ликвидации бандитских формирований. Как патриот и националист я должен подчеркнуть – их участники являются преступниками и не заслуживают ни малейшего снисхождения. Язву советизма и полонизма, поразившую нашу родину, мы выжигаем каленым железом. Лично я могу лишь сожалеть, что не могу выехать на свою многострадальную родину, чтобы принять там деятельное участие в священной борьбе против…

Я слушал мерзавца и в какой-то момент отчетливо увидел перед собою убийцу. Вали, Нади и сотен тысяч других ни в чем не повинных людей. В Крыму, на Украине, в Белоруссии и в тысяче прочих мест. И мне тоже захотелось убить. Его – желательно прямо сейчас.

– Вы закончили, любезный? – резко оборвал я подлеца на середине фразы.

Он оторопело на меня поглядел. Разумеется, он не окончил, а только лишь начал очередную идиотскую сентенцию.

– Я вас спрашиваю – вы закончили?

Паулау пожал своими узкими плечиками.

– Еще не совсем. Моя родина… Наша земля… Патриоты, националисты…

И вот тут всё то, что на протяжении доброго часа булькало, кипело и клокотало во мне, внезапно вырвалось наружу. Я утратил контроль – над собой.

– Слушай, ты, козопас…

Местоимение «ты» и любимое словечко Грубера прозвучали в гостиной как гром. Мой плюгавый собеседник содрогнулся всем телом. Во взгляде промелькнул испуг. Вежливый итальянец исчез, переродился. А тот, что остался, откровенно наслаждался смятением доктора Паулау.

– Если ты сию минуту не исчезнешь, – сказал я ему очень тихо, – я спущу тебя с лестницы. Понял? А может, просто возьму и пристрелю. На правах представителя высшей расы.

Он еще не понял. И чтобы ускорить процесс понимания, я добавил по-русски:

– Пошел ты на…

Страх, что я приметил мгновенье назад, оказался ничем по сравнению с ужасом, исказившим мордочку несчастного недоноска при звуках родного языка. Понять его было нетрудно – если вспомнить о моей способности точно воспроизводить произношение и интонацию. В данном случае интонацию угрюмого бандита из лагеря восточных добровольцев под Симферополем. Возможно, он принял меня за советского диверсанта. Для большего эффекта я сунул руку в карман. Паулау кинулся к двери.

Когда на лестничной клетке стих топот его башмаков, я осторожно выглянул в окно. Испуганный докторишка рысью скакал через улицу. Пару раз оглянулся и сгинул. А я заскрипел зубами. В ярости и злобе на себя. Велик подвиг – воспользовавшись страхом, что вселила в туземцев непобедимая Великая Германия, до смерти напугать глупого и никчёмного человечишку. Прекрасно помня при этом, что Надю и Валю убил оберштурмфюрер Фридрих Лист.

Я вновь ощутил себя ничтожеством – ничем не лучшим, чем изгнанное мною.

* * *

– Я вижу, Павлов побывал и у вас, – сказал Швенцль, заглядывая в визитную карточку. – Известная личность, бывший инженер на Днепровской гидроэлектростанции, ныне осведомитель СД. Искренний и совершенно бесплатный. На жизнь зарабатывает гешефтами со своим компаньоном, нашим общим другом Луцаком. Я однажды сплавил через них местным труженицам пола «Шанель № 5» болгарского производства.

– Паулау, – поправил я Швенцля.

– Павлов, Флавио, Григорий Павлов, – наставил меня на истинный путь зондерфюрер. – Мне рассказывал о нем Луцак – как о выдающемся историке без специального образования.

– Должно быть, вещал про древнюю культуру и просил говорить не Weißrußland, а Belarus? – спросил меня Швенцль. – Иногда мне кажется, что его не сегодня завтра расстреляют, ведь это легко проделывают с гораздо более приличными людьми. («Именно с приличными и проделывают», – успел подумать я.) Но в службе безопасности прощают его чудачества. Я слыхал еще об одном типе, который, принося очередной донос, всякий раз спешит поплакаться, что по-немецки «Украина» до сих пор пишется с определенным артиклем die… Этого точно когда-нибудь пристрелят, он осточертел даже ублюдкам из СД. Однако бегу, мне надо успеть пристроить небольшую партию товара для наших господ офицеров. Жду вас с фрау Воронов к семи часам в кафе «Мальвина». Не забудьте адрес, – спохватился он, – проспект Адольфа Гитлера, двенадцать, бывший Карла Маркса, прежде Екатерининский.

– Отрадное постоянство, – заметил Грубер, – один выдающийся немец сменяет другого.

Улыбнулся даже я, не вполне еще оправившийся после изгнания непрошеного гостя.

Подхватив свой чемоданчик («Что в нем теперь? Помада, чулки, кондомы?»), Швенцль помахал нам рукой и быстро исчез за дверью. Я показал зондерфюреру исписанные листки.

– Клаус, как вы думаете, что мне делать со всем этим хламом?

Грубер ткнулся носом в мои заметки. Ухмыльнувшись, вынес вердикт:

– Имеется два варианта. Первый – выкинуть. Второй – сохранить. По-хорошему бы в печь, но жаль потраченного времени. Оставьте их, Флавио. Chissà, возможно, когда-нибудь рейх вздумает создать какую-нибудь Белорутению, а то глядишь и Belarus. И тут-то вы, опубликовав остроактуальный материалец, станете у себя в Италии первопроходцем новой темы. Открыть Европе целый народ – это, знаете ли, не шутки.

Когда он ушел, я посмотрел на исписанные мною листочки, скомкал их и швырнул в корзину для мусора. Пусть другие открывают Европе новые народы. Подходящие для этого ливингстоны отыщутся в ней всегда.

* * *

Непосредственно после «Мальвины» мне пришлось заняться фрау Ольгой. Отвертеться не удалось, мы остались в квартире одни. Грубер направился куда-то со Швенцлем, легко догадаться куда, пообещав вернуться поутру. Ольга непреклонно смотрела мне в лицо. «Ты не оставишь меня одну, замерзать под жестким одеялом». Так и сказала: замерзать под жестким одеялом – в тридцатипятиградусную жару. Нелепая женская логика, но я оказался бессилен. Бессилен не в смысле отсутствия силы, а в смысле отсутствия воли. Иными словами, не бессилен, а безволен.

В процессе любви Ольга снова меня позабавила смесью простонародной вульгарности и вполне себе светской пошлости. Называла мое орудие, то самое, лишившее меня воли, множеством разных слов, от односложного русского, которым я в полдень перепугал будителя новой нации, до величавого греческого «фаллос». (Последнее бесило меня еще в юности – настолько, что, встречая его в какой-нибудь книге, я немедленно ее захлопывал.) Наиболее нейтральным определением в ее эротическом словаре оказалась «конфетка».

Более полно, чем раньше, проявилась и другая ее черта – стремление к тотальному руководству. «Быстрее. Медленнее. Отчетливее. У самого края, да, да, самым кончиком, только кончиком. Теперь по полной амплитуде. По полной, я сказала! Работай бедрами, сильнее. Я хочу ощутить твои…» Черт побери, как же она называла тестикулы? По-русски, по-немецки, по-французски? Не вспомню.

Всю жизнь я приветствовал нежные женские просьбы, предпочитая открытых и искренних девушек нелепым жеманницам – из тех, что годами дожидаются, когда вы сообразите, чего бедолажкам хочется, и в таковом своем дурацком ожидании способным подолгу обиженно молчать. Но в Ольгином случае были не просьбы, прошу мне поверить на слово. А я, как известно, не очень люблю постороннее руководство.

В довершение ко всему стояла жуткая духота. Распахнутые, несмотря на предостережения, окна не приносили ни малейшего облегчения, воздух был горяч и неподвижен. Пот с моего лица и шеи крупными каплями падал на Ольгину грудь, на сведенный судорогой рот, на спину и на крепкие ягодицы. Было неловко, но что я мог поделать? Пока добрались до конца, дважды сходили в душ, и после каждого раза Ольга решительно меняла презерватив. Обойтись без него она сегодня не рискнула. Мне было в общем-то наплевать.

Напоследок она нечаянно назвала меня именем супруга, соперника Приапа, вздернутого на дубу партизанами, о чем рассказывал мне Грубер, узнавший об этом от Листа. Долго потом извинялась, объясняла, оправдывалась. Она действительно вообразила, что это может меня задеть. Чудачка. Я думал совсем о другом.

О другом, совершенно другом, абсолютно. О том, что скоро я буду дома. Что встречу Зорицу, и с Зорицей будет иначе. И поцелуи, и жесты, и слова, и чувства, и разметавшиеся по подушке волосы, и прохладное, упругое, податливое тело – всё, всё, всё. И милое ее обыкновение – не закрывать своих огромных черных глаз во время любовного акта, радостно продолжая взирать на окружающий мир, будто бы вопрошая: «Ой-ой-ой, что это со мной такое делают?» Словно бы не поняла в свои шестнадцать лет – или когда ее лишили гордого незнания?

Если она ко мне вернется, Зорица, дорогая моя хорваточка, щедрая и в чем-то бескорыстная, иными словами – любимая и родная. Моя последняя надежда во вселенной, беспощадно разрушаемой людьми.

* * *

Жара на бухарестском аэродроме была такой же, как и на Днепре. В мутном мареве взлетали и садились самолеты. Военный персонал на летном поле передвигался подобно сонным мухам. Немцев вокруг было не меньше, чем румын, и вели они себя вполне нордически, по-хозяйски. Впервые за долгое время я ощутил солидарность с романскими собратьями. Мало им без нас непрошеных гостей, а тут свалилась фрау Воронов на голову.

Мне сделалось жалко того бедолагу, что вскоре займется Ольгой. Прости меня, неведомый румын, не осуждай, иначе я не мог. Впрочем, не исключено, что ею займется немец, какой-нибудь пройдоха вроде Швенцля. Она же всё-таки владеет языком. Отлично владеет, надо признать. Лишь бы этот немец был повыше.

Мы пили замечательный кофе в небольшом и уютном кафе, примыкавшем к залу ожидания аэродрома. Столик был покрыт белоснежной свежей скатертью, официант профессионально любезен. В отдалении, приметный из окна, поблескивал транспортный «Юнкерс». Через несколько часов он вылетал в направлении Вероны.

– Ты ведь скоро вернешься, правда? – негромко спросила Ольга, стараясь не быть услышанной румынскими офицерами, сидевшими за столиком по соседству. Один из них, кавалерист, вполне бы подошел ей по росту.

– Вряд ли, – признался я.

– Но ты ведь… не оставишь меня просто так. Захочешь меня увидеть, да?

– Конечно, но ты понимаешь…

Она заглянула мне прямо в глаза. Своими холодными колючими глазками. Заглянула и решительно произнесла:

– Я не хочу оставаться здесь.

– В Бухаресте? У тетки? Кто она, кстати? Сестра твоего отца? Матери? Ты ничего не рассказывала о ней.

– Я не хочу оставаться в Румынии. Не хочу быть одна. Я люблю тебя. Ты до сих пор не понял? Флавио…

Я молча развел руками. Страсти накалялись, румыны к нам прислушивались. Кавалерист бросал на Ольгу взгляды. Кто знает, быть может, ему доведется сегодня стать утешителем русской красавицы, жестоко брошенной в Бухаресте отвратительным макаронником? Признаться, я бы не возражал. Пусть говорят обо мне что угодно. Лишь бы женщине было приятно. Даже такой, как Ольга.

– Ты должен меня забрать, – шипела она мне в ухо. – Выхлопотать разрешение, визу, как это там называется. Я хочу в Милан. К тебе. Я с детства мечтала увидеть Тоскану. Понимаешь?

Милан… Ко мне… Люблю… Что за пошлая, мерзкая чушь? Тридцать пять градусов сведут с ума кого угодно. И опять – почему я вечно кому-то должен? Вчера идиоту Павлову, сегодня симферопольской курве, вдове предателя, мерзавца и садиста? Которая не отличает Тосканы от Ломбардии.

Я прикрыл рукой ее ладонь, несколько, прямо скажем, жилистую, и наполнил свой голос нежностью, деликатностью и сочувствием к нелегкой женской ситуации. Я понимаю, дорогая, но и ты меня пойми.

– У меня жена, я ведь говорил тебе, Оля. Ребенок. Мой маленький Паоло.

– И что? – не поняла меня Ольга, несмотря на мои старания.

– У меня ревнивая жена, – немножко сгустил я краски.

Она недовольно фыркнула.

– Ты собираешься меня ей представить?

– Это невозможно. И все-таки. Мало ли что. Милан, он не такой большой, как кажется, всего миллион с небольшим. Скандалы в семье могут сказаться на детской психике. Мальчику двенадцать лет. Он должен верить в отца, потому что…

– Какой же козел ты, Росси! – гневно воскликнула Ольга. В краешке глаза блеснула слезинка. Елена так тоже умела, наловчилась в юности, в любительских спектаклях на даче у дядюшки Франческо Бовини.

Я резко отдернул руку.

– Пожалуйся Листу.

– Подлец.

Ольга шмыгнула носом и отвернулась к окну. Мой «Юнкерс» ждал меня на летном поле.

Я пожелал ей удачи, жестом подозвал официанта, расплатился и решительно встал. Чаевых оставил процентов пятьдесят, пусть видят, что я не немец. Дружески улыбнулся румынским союзникам. Успехов, приэтень, не теряйтесь! Кому-то из вас, возможно, вечером повезет. А может быть, сразу двоим? Почему бы и нет, друзья? По полной амплитуде, так по полной. Гарантирую, камрады, вы надолго забудете ваших румынок. Наша русская шлюха даст фору десятку валашских. Но имей в виду, кавалерист, верхом она ездить не любит. Трудиться придется тебе.

* * *

Кругленький Тарди провел по лицу платком и поднял на меня отекшие глаза. Толстые пальцы, сжимавшие авторучку, серебрились капельками пота. Ободок заправленного красными чернилами «Пеликана» переливался червонным золотом.

– Полагаю, в России было не так?

– О чем вы, Роберто?

– Я о жаре. Мы тут изнемогаем. В России ведь прохладнее, Флавио?

Я покачал головой.

– В России не прохладнее. Там, где я был, не прохладнее точно.

– Тяжелый год, – констатировал Тарди и вновь углубился в мой текст.

Я никогда не понимал, что нашла в нем моя супруга. Тедески, тот еще куда ни шло. Стройный, подтянутый, отличный спортсмен, карьерист. Настоящий фашист, в портупее, со стажем и перспективами. Такие не нравятся либералам, католикам, социалистам и лично мне, но нравятся многим женщинам, и женщин можно понять. Ведь женщинам нужно другое, крайне далекое от политики и потому неинтересное для большинства мужчин. Но Тарди… Я мысленно приставил Елену к окну (с приподнятой по-секретарски юбкой), к ней сзади приставил Тарди (с начальственно расстегнутой ширинкой). Выбившееся из-под рубашки редакторское пузцо задрожало в такт не очень ритмичным движениям. Я не удержался и прыснул. Интересно, какая у них амплитуда?

Тарди приподнял голову.

– Слушаю вас… Что?

– Простите. Я о своем. Нервы. Слегка расшатались.

– Да, понимаю. Вы фронтовик. Вам тяжелее всех. Нам надо будет как-нибудь посидеть, побеседовать, по-дружески. Ваш бесценный экзистенциальный опыт…

– Да, конечно, Роберто, я был бы очень рад. Как тогда в апреле.

Тарди расцвел.

– Вы помните?

Еще бы. Схлопотавшая пощечину и оскорбленная мною Елена проревела в тот день не менее полутора часов. Мне пришлось ее спешно успокаивать – пока не явился Паоло, на которого слезы матери могли произвести не лучшее впечатление. Что мальчик мог подумать об отце? Поплакалась она потом редактору или нет? Скорее всего нет, не совсем же она идиотка.

– Ваш очерк совсем неплох, но местами излишне цветист, – поделился впечатлением Тарди. – Особенно когда Флавио Росси пишет о красных, простите мне невольный каламбур. Вот, что у вас здесь? «Битва гигантов». «Русские, подобно львам». «Новые Фермопилы».

Я изобразил готовность защищаться.

– Античные образы привычны нашей публике.

Античных образов я напихал в свой очерк вполне сознательно. В расчете, что именно к ним прицепится редактор, именно они станут жертвами ножниц и дело в итоге обойдется малой кровью. Уловка, проверенная многими и не раз. Казалось, Тарди наживку заглотнул.

– Если вам так нравятся античные метафоры, – заговорил он, размахивая платком, – то уместнее бы было говорить о Карфагене. Но русские не заслужили этого. От вас… от нас требуется прежде всего объективная информация о победах германской… и нашей армии. Но вообще-то Карфаген было бы неплохо. Даже жаль. Как он там, достаточно разрушен?

Я вынул из папки снимки, сделанные при облете города и прямо на его пустынных улицах. Некоторые были подарены немецкими летчиками. На физиономии Тарди нарисовалось восхищение.

– В самом деле впечатляет. Что это? Мыс Хрустальный? Интересное название. Обязательно, в завтрашний номер. И разрушенная церковь вышла замечательно. Где она находится, прямо в центре? А это что такое? Католический храм? В Крыму есть католики? Ах да, там же были наши генуэзцы. Благодаря которым мы можем называть его исконно итальянской землей. Как вы полагаете, дуче смог бы договориться с фюрером о передаче нам хотя бы части Крыма?

– Вам виднее, Роберто.

– Пожалуй, да. Спрошу при случае у Тедески. Он не из тех, кто шляется по фронтам, но зато он в курсе происходящего в сферах.

Тарди ткнул указательным пальцем в потолок. Я кивнул. Друзья Елены стоили друг друга.

Удовлетворенно цокнув языком, Тарди отложил фотографии в сторону. За окном прозвенел трамвай. Солнечный луч кратким бликом сверкнул на влажной макушке редактора. Я молча благословил кожаное кресло, в котором сидел. Будь оно из другого материала, я бы в нем долго не выдержал.

Между тем моя уловка мало что дала. Тарди упорно трудился над текстом, периодически поднимая голову и сообщая об исправлениях. Мне оставалось с тоской наблюдать, как он безошибочно вымарывает наиболее мне дорогие места и вписывает на их место привычные пошлости.

– Ну как? – спросил он, крайне довольный собой, после того как я ознакомился с редакторской правкой.

– Как всегда великолепно, вы знаете нашу публику как никто.

– Опыт, десятилетия опыта – они не проходят даром, – согласился с готовностью Тарди и почему-то вздохнул. – А ведь я хотел стать беллетристом, мечтал о славе д’Аннунцио. Вам никогда не приходило в голову написать роман? О войне? О любви?

– Нет, – ответил я, – к сожалению, не приходило. От войны я немного устал.

Тарди вздохнул.

– А я до сих пор иногда мечтаю. Но мне не хватает собственных впечатлений. Вроде полученных вами. Что же касается ваших очерков, с ними всё обстоит замечательно. Контракт выполнен на сто двадцать, даже на сто пятьдесят процентов. Теперь вы ведущий специалист по России. Вас заметили в министерстве народной культуры. Вам поручается…

Я вскинул голову и привстал.

– Я предпочел бы…

– Это не обсуждается. Рекомендация из министерства. Дон, экспедиционный корпус. Это честь, Флавио. И хорошие командировочные.

Ничего не оставалось, как сдаться.

– Но я хотел бы сначала передохнуть. Поймите, в Крыму я был не на курорте.

Тарди помялся и неохотно признал:

– Да, вам, пожалуй… нужен отпуск. Семейный отдых… в деревеньке у моря.

Лицо редактора выражало неподдельную грусть. В мою душу проникло сочувствие. А что, если это любовь? Непостижимая для столь испорченной натуры, как моя? (Вчера я сумел созвониться с Зорицей. Она немедленно рассталась с Франко Ботти из «Паданского курьера». Сам Ботти, дозвонившись, в свою очередь, до меня, подчеркнул, что он полностью на ее и на моей стороне, что нас с нею нельзя разлучать и он всего лишь помог моей девушке пережить нелегкие месяцы нашей разлуки. Ежели что, я всегда могу на него, на Франко, положиться.) Я улыбнулся и успокоил расстроенного редактора:

– Знаете, Роберто, я предпочел бы один.

Тарди моментально оживился. Глаза потеплели, голос сделался чуть суетливым, радость, внезапная радость скрывалась с немалым трудом. Господи, да он же в самом деле ее любит.

– Отлично вас понимаю, – бормотал он, выскочив из-за стола. – После всего пережитого. Что бы вы предпочли?

– Швейцарию.

Тарди замялся. Если бы он мог, он отправил бы меня хоть в Аргентину.

– Это будет нелегко, но если постараться… Учитывая ваши заслуги. Хотя… Вы же понимаете.

– Я пошутил. Я поеду на море. Один. На четыре недели.

Тарди вздохнул и печально на меня посмотрел.

– Четырех не получится. Максимум две. События развиваются стремительно. Советы стоят у края пропасти – и опоздать к торжеству мирового фашизма было бы страшной ошибкой. История нам не простит.

Я встал и щелкнул каблуками.

– Zu Befehl.

Редактор растроганно кивнул. С амплитудой или без – но он любил мою супругу. И желал мне всяческих благ.

Последний парад

Капитан-лейтенант Сергеев

9 июля 1942 года, двести пятьдесят второй день обороны Севастополя

Невероятно, я всё еще жив. Непонятно зачем, но жив. Жив.

Пять дней назад, четвертого июля, теперь я точно фиксирую даты в подобранном мною блокноте, рухнуло последнее, что еще держалось.

Сначала были жуткая бомбежка и обстрел – из пушек, минометов, с воздуха. Истребители, носясь на бреющем, молотили из пулеметов, мы в окопах лишь могли вжиматься в землю. Не пошедшие в оборону, оставшиеся под обрывом, говорят, погибали сотнями.

Следом двинулась пехота и танки. Отбиваться было нечем. Но мы отбились, немцы не наседали. Просто отошли и снова начали артиллерийскую обработку. После пошли опять.

Часа через два оборона была разорвана. Сразу в нескольких местах. Немцы вышли к берегу моря. Отползая ко входу на тридцать пятую, я увидел наших пленных – отрезанных от своих, безоружных, взятых немцами на прицел. Сухо трещали выстрелы.

Пленных в тот день брали тысячами. На разных участках. Так говорили сумевшие вырваться и пробраться на батарею. Стрельба продолжалась до вечера.

На следующий день снова гремели взрывы, снова велась стрельба. Немцы медленно чистили берег. Вечером я и несколько командиров пытались найти плавсредство. Не удалось. Подсахарив, пили морскую воду. Варили на бездымном порохе рис.

В левой потерне батареи нас было несколько тысяч. Сколько точно – не знаю. Над нами, на обрывах были немцы. Берег простреливался или забрасывался гранатами. Воду приходилось добывать по ночам. Без потерь не обходилось.

В ночь с шестого на седьмое я и трое командиров попытались уйти. Понадеялись, что фашисты отвели основные войска, что через охранение удастся просочиться на территорию батарейного городка, а оттуда и куда-нибудь дальше. Не удалось. Вернулось двое, я и младший лейтенант. Меня ранило, в ногу, легко. Ходить я мог, но бегать бы уже не получилось. Перевязали, вроде обошлось без нагноения.

Седьмого утром немецкие катера обстреливали батарею с моря, не нас, а соседей, укрывшихся в артпогребах, помещении главного боезапаса. Связи с ними у нас не имелось. Огонь вели из пушек, минут пятнадцать. Потом пытались штурмовать при помощи пожарных лестниц. Их отбили, забросали гранатами. Так говорили, сам я не видел. Ногу начало лихорадить. Нехорошо.

Восьмого немцы залили в разрушенные башни мазут вперемешку с керосином и бензином, накидали зарядов и подожгли. Не сгорел и не задохнулся тот, кто был в воздухоочистительных ходах, имевших выход к морю. Я как раз оказался там.

Командиры вели разговоры. Один майор сказал, что выбор невелик. Если пробиться не удалось, осталось утопиться, застрелиться или сдаться. Из плена можно бежать – хотя бы теоретически. И поквитаться за всё. Наша сдача добровольной не будет. Мы исчерпали все средства сопротивления. Утешительная мысль. Но с другой стороны… Не так-то он был неправ.

Девятого… Да, кажется, девятого. Снова подходили немецкие катера. Снова обстреливали. Снова выкуривали. Едкий дым, паника, крики. В итоге наша левая потерна пошла – как говорится, с вещами на выход. Капитан-лейтенант Сергеев, хромая, побрел со всеми. Артпогреб, кажется, отбился. У них оставались гранаты. И была хоть какая-то организация.

Сколько нас было? Много. Гуськом пробирались в сторону Херсонесской бухты, к пологому месту, где нас дожидались немцы. Идти было нелегко, приходилось выискивать место, чтобы поставить между трупами ногу. А тут еще хромота. На море маячили фашистские катера.

Я не спешил. Напоследок решил побриться. Увидел нескольких бойцов, которые брили друг друга и стригли под машинку, и тоже решил привести себя в порядок. Всё же не каждый день человек отправляется в плен. Там ведь запросто и пристрелят. Быть может, сразу на выходе с берега. Некрасиво будет валяться небритым. Неприлично.

– Вы бы сняли петлицы, товарищ капитан-лейтенант, – сказал мне боец в наброшенной на плечи плащ-палатке.

– Какая разница? – ответил я без злости.

– Зачем тогда вообще идти? – сказал другой, тоже в плащ-палатке. – Чтобы сразу кокнули? – Отвел рукой брезент и показал тельняшку. – Военная хитрость. Я им, сукам, запросто не дамся, отыграюсь на них еще. Краснофлотец Левченко.

Первый представился тоже:

– Старшина второй статьи Смирнов.

– Убедили, – согласился я.

До чего же нам важен пример. В данном случае младших по званию. Чтобы не было стыдно, если вдруг что.

* * *

Медленно, медленно я поднимаюсь по спуску. Торопиться мне некуда, подохнуть успею всегда. Передо мною колышутся спины, сотни и сотни спин. Люди молчат, практически все. Говорить нам не о чем. Во всяком случае, теперь.

Первые немцы, в своих серых куртках, в касках на головах. Никогда их не видел так близко. Не пленных, а вооруженных, не в бою, а вот так, стоящих. Стоящих и глядящих на тебя. Без любопытства, мы не первые и не последние. Особенно в эти дни.

В глаза ударяет солнце. Мы наверху. Перед нами пространство. Можно сказать простор, то, чего мы не видели несколько долгих дней. Обезображенный, перепаханный воронками, от края до края забитый техникой. Разбитой нашей и исправной немецкой. Несколько бронетранспортеров, на них – измученные зноем фашисты. Справа синеет Казачья бухта. Цепь местных «добровольцев» с дубинками в руках. Овчарки.

Нас фотографируют. Офицеры, какие-то штатские. Щелкают «лейками», переговариваются. А вот и кинооператор. С худощавым и потным лицом, остроносый, быстроглазый, он строчит своей камерой, поворачивает ее вслед за мной. Строчи, строчи, пусть в рейхе полюбуется на тех, кто отправил в рай и ад не одного немецкоподданного. И даст бог, отправят еще.

Позади грохочут выстрелы. Рвутся гранаты. Они надеются выкурить остальных? Не дает покоя артпогреб?

* * *

Длинными рядами стоим наверху, лицом к разрушенному аэродрому. Дымящиеся капониры, остовы самолетов, башня Херсонесского маяка – устоявшая, вопреки… Удивительное дело, но вышедшая толпа сама собою незаметно строится. Солдат остается солдатом? При любых обстоятельствах, да? Сколько нас тут тысяч? Три, четыре, пять?

Немцы в удивлении взирают на нас. Похоже, им кажется, нас слишком много. Откуда нас столько, ведь битва давно закончилась? Как мы сумели продержаться столько дней? На чем?

Перед немецко-добровольческой цепью появляются вооруженные пистолетами офицеры, фельдфебели, унтера. Мы уплотняем ряды. Невзрачная личность, проходя мимо нас, монотонно бормочет под нос: «Командиры, комиссары, евреи…» Крики, пистолетные выстрелы, автоматная очередь.

Раздается приказ: «Всем сесть!» Довольно странно, но так и быть, садимся. Мне оно в самый раз, я просто падаю на землю. Пока добрел, разболелась нога. Едва уселись, новая команда: «Командиры, комиссары, евреи, встать!» Вот оно что. Поиск истинного метода, наилучшей технологии, новаторство и рационализаторство. Экономия времени и энергии. Стахановский подход на немецкий манер.

Нет, сучьи дети, с нами не выйдет. Мы продолжаем сидеть. Немцы бегают и орут. Один, слегка похожий на свинью, в погонах старшего офицера, встав перед нами и отирая лицо платком, как попугай раз за разом кричит:

«Командиры, комиссары, евреи, встать!»

Возможно, это всё, что он знает из русского. Основное и необходимое. Я переглядываюсь со Смирновым и Левченко. Нехай себе надрывается. Физиономия у немца раскраснелась, белый платочек в руке дрожит. Стоящие рядом младшие по званию терпеливо обливаются потом.

Раздается первый выстрел, за ним второй, третий. Пока они стреляют в воздух, но скоро начнут в людей. И будут продолжать, пока командиры, комиссары и евреи не встанут. Пулеметы на бронетранспортерах поворачиваются на толпу, один уставился прямо на нас: на меня, на Смирнова, на Левченко. Еще минута, быть может, и…

Краем глаза я замечаю, как метрах в десяти поднимается немолодой человек, седой, с обретенной за годы выправкой. За ним другой, курчавый, в очках. Поднимаюсь и я, с трудом. По ноге огнем разливается боль. Что ж, вот и пришел твой час, капитан-лейтенант Сергеев. Всё то, ради чего… По крайней мере, такой конец имеет смысл.

Рядом со мной поднимается Левченко. Качнувшись, вскакивает Смирнов. Встает какая-то девчонка в платке. Поднимаются, поднимаются, поднимаются – и в течение минуты все снова стоят. Все. Как один. Немцы переглядываются, переговариваются. Стрелки в оцеплении приподнимают винтовки. «Добровольцы» с дубинками испуганно жмутся, соображая, смогут ли удрать, если тысячная толпа вдруг, не сговариваясь, кинется вперед.

Попугай в погонах старшего офицера, потрясая кулаками, бешено кричит по-немецки. Я разбираю одно только слово: «Идиотен!» Его он произносит трижды, очень громко, так, чтобы слышали все. Произносит и в ярости уходит. Он не на шутку оскорблен. Не повезло. Такой сорвался трюк.

Снова раздаются немецкие команды. Я их не слышу, они мне безразличны. Я делаю то, что следует делать. Согласно строевому уставу РККА.

* * *

К торжественному маршу, на одного линейного дистанции, поротно, равнение направо, первая рота прямо, остальные напра-ВО, на пле-ЧО, шагом – МАРШ.

И шли бы вы, суки, в жопу.

* * *

Не знаю, сколько дойдет до конца, и где он, конец, наступит. И что, собственно, будет концом.

Самые первые находят свой конец недалеко от Камышовой бухты. Там румынский взвод, составив оружие в козлы, деловито обирает убитых. Завидев нас, герои Одессы хватают винтовки и начинают стрелять. Немцы отгоняют союзников прочь. Быстро добивают попавших под румынскую пулю. Марш, шайсе, марш… Унд вир марширен вайтер.

Ноги слушаются с трудом. Левая… О левой мне лучше не думать. Хорошо, что рядом Левченко, поддерживает иногда, когда я не сильно сопротивляюсь. И мы идем – мимо мотоциклов, автомашин, овчарок, по пыльной дороге, не обращая уже внимания на одиночные выстрелы, на немецкие крики и вопли, на валяющихся вдоль дороги убитых. Не обращая внимания ни на что. Хотя…

* * *

Смирнов резко дергает меня за рукав и шепчет, словно кричит:

– Смотри, что делают, падлы!

Что, что… Свое дело. Человек пятнадцать, в одних трусах, лежат на берегу, с винтовками в руках, а другие – тоже в трусах и тоже с винтовками – партия за партией гонят в воду пленных красноармейцев и краснофлотцев, из самых слабых, раненых и обессиленных. Гремят выстрелы, кто-то пытается драться, кто-то плывет. Бесполезно.

Стрелецкая бухта? Вроде бы да.

* * *

Солнце давно в зените и жарит на всю катушку. Не слабей, чем в какой-нибудь Греции – той самой Греции, откуда приплыли к нам греки, основавшие здесь Херсонес.

Однако сравнивать я не могу. Я не был в Греции и никогда не буду. И политрук, что, шатаясь, идет неподалеку, и черт его знает, как я догадался, что он политрук, петлиц у него не имеется, – он там не будет тоже. И тот вон матрос, что валяется в кювете с пробитым пулей затылком… А вот этот шагающий рядом немец, был он в Греции или нет? Теоретически мог, но не факт. Бесспорный факт другой – если я дернусь, он всадит мне пулю в спину. Возможно, без желания, но всадит.

И ведь наверняка этот немец, очкарик, с испуганным взглядом и в каске не по размеру, маленький даже по сравнению со своим укороченным «маузером», вовсе не хочет никого убивать. Но есть порядок и есть приказ, а приказ для солдата священен. И кто-то когда-нибудь скажет, что всё было просто и не было выбора: русские убивали немцев, немцы убивали русских, беспощадная логика войны, так было испокон веков, с диких племен каннибалов и троглодитов, и кому теперь дело, кто прав был тогда и кто виноват. Так получилось, ничего не попишешь.

Так, да не так. Алексей Старовольский, он тоже никого не хотел убивать, но он прицельно стрелял в немчуру – и совсем по иной причине, чем будет стрелять этот немчик. И совсем по иной причине ставил огневое заграждение Бергман. И не по приказу и не по логике войны умерли Левка и дед Дмитро Ляшенко. Приказ приказом, но было ведь что-то еще, и точно известно что. А у очкарика, что испуганно таращит зенки на меня и политрука, в страхе думая, что если мы побежим, то ему придется стрелять, – у очкарика у этого, у которого дома мамка, а здесь винтовка «M-98», нет ничего, кроме страха и приказа. И потому он лучше тех своих, у кого есть что-то еще, – тех, что идут по трупам и убивают нас во имя поганой идеи.

Парадокс – мы лучше, чем он, они хуже, чем он, но причина одна и та же – есть что-то кроме страха и приказа.

* * *

Луч злого июльского солнца вонзается прямо в темя, и мы бредем из херсонесского ада в другой, еще горше прежнего, в чем сомневаться никак не приходится.

На перекрестке в колонну врезается грузовик, метрах так в двадцати от меня. Тяжелый, с открытым кузовом. На нем орава пьяных, в немецкой форме, но кудахчут они не по-немецки. Размахивают руками, показывают на нас, на русских, пальцами. Немцы орут в ответ, выражают свое недовольство, «добровольцы» с хохотом стреляют из винтовок в толпу, кто-то бежит от дороги, немцы стреляют вслед.

Вновь наведен порядок, машина переезжает через шоссе, движение возобновляется. Обходим расплющенного по земле человека, раздавленного, словно лягушка. Немчик судорожно сглатывает и спотыкается на ровном месте.

* * *

Сколько на ваших фашистских термометрах? Сорок? Я ладонью провожу по лицу, пота нет, обезвоженность полная. Улавливаю взгляд политрука и вижу в нем смертельную ярость, ту, про которую в песне. Мы лучше, понимаете, суки кровавые, лучше…

Пока я могу идти, пока могу хоть на что-то надеяться, я буду идти. Я иду… Но если пойму, что больше нет сил, я распахну гимнастерку. Вот она, моя тельняшка, цельсь!

Политрук качается сильнее и сильнее, я понемногу отстаю, чтоб при необходимости оказаться с ним рядом, поднять, поддержать, не позволить упасть. Левченко со Смирновым меня понимают и делают то же, что я. Немчик косится на нас в тревоге, мы стараемся на него не смотреть.

Он испуган, сомневаться не приходится. Испуган и мечтает об одном – убраться из этой проклятой страны, куда его, совсем еще не жившего, закинули приказы безумного австрияка. Покинуть ее навсегда и забыть.

Но это сейчас он мечтает забыть. А что он будет говорить, если выживет? Лет через двадцать, через тридцать, в кругу семьи, среди друзей? Я уверен, что я это знаю.

Ну, что ты уставился, что? Марширен, марширен, марширен. Или останешься здесь, на дороге, как остаются матросы и комиссары.

* * *

Пройдет не так уж много лет, и вы, чтобы забылось то, ради чего – не мы, а вы – вломились в наш дом, жгли, убивали, насиловали, станете выставлять нас свирепой ордой. Бездумными винтиками режима, бездушными насельниками бесчеловечной земли. Врагами цивилизации, не рассуждающими и не размышляющими, способными лишь пить, воровать и бесчестить ваших женщин.

И спустя десятилетия к вам – богатым и сытым, довольным, лощеным, банккауфманам и банккауффрау, – в общем хоре присоединятся те, кого грабили, убивали, насиловали вы. И еще более сладострастно, чем вы, станут оплевывать и охаивать нас, не в силах простить, что не сумели спасти себя сами – и пришлось дожидаться русских. И в дружном хоре бывших врагов, их пособников и их жертв потонут наша правда и наша боль, обессмысленные пустыми словами, что русские-де убивали немцев, немцы убивали русских, война всегда остается войной, – а наши робкие протесты покажутся истерикой, паранойей и гримасами запоздалого реваншизма.

Не так ли, очкастый немчик? Странно, но мне очень хочется, чтобы ты пережил эту войну. Не потому ли, что ты последний, кто видит меня живым? Давай, пацан, шевели ногами, выпей из фляжки воды – и вперед.

* * *

Я пытаюсь поддержать политрука и получаю по рукам винтовочным прикладом. Потом получаю опять – на этот раз в спину. Очкарик? Боже, только бы не он.

Грохочет выстрел – один из многих, гремящих сегодня в окрестностях города, в бухтах, балках, прибрежных гротах. Прощай же, товарищ, тоже один из многих. Испуганно воет пес.

Я снова вижу очкастого немца. На лице его страх и трепет. Нет, стрелял и ударил не он. Ему самому паршиво. Тошно, погано, стыдно. Он бредет чуть поодаль на подгибающихся ногах, меся сапогами пыль, пряча от нас глаза. Тащит винтовку, тяжелый ранец, подсумки, лопатку, противогаз. В пропитанном потом толстенном кителе. Невольный триумфатор, он не рад своей победе. Ему не нужен завоеванный им Севастополь. Он хочет домой, в Мекленбург, Баден-Баден, Ганновер. Он способен испытывать стыд.

* * *

Опять кричат, опять стреляют, кружится голова. Боль растекается по ноге, еще немного, она откажет и… Над дорогой висят тучи мух, сытых, нажравшихся мертвечины, обильной людской убоины. Левченко незаметно подставляет плечо, держись, капитан-лейтенант. Смирнов пытается прикрыть нас обоих от конвоиров. Но немчик видит, видит, смотрит и молчит. Озирается опасливо – и молчит. Перебирает из последних сил ногами, задыхается, молчит.

Небо становится черным, я начинаю падать, Левченко не успевает меня подхватить, но подхватывает кто-то еще. Смирнов… Из последних сил выпрямляю ноги. Шаг, другой, только бы не свалиться.

Снова вспыхивает свет, резкий, слепящий, густой. Краешком глаза вижу, как сильно отставший немчик вдруг ускоряет шаг. Торопится, спотыкается, чуть было не падает сам. Догоняет и в последний буквально момент успевает прикрыть нас троих от взгляда пьяного вдрызг фельдфебеля. Фельдфебель стоит на обочине и водит влево-вправо пистолетом. Рядом валяются трупы. Пять или шесть, не меньше.

Одолев не помню который подъем, я на минутку задерживаюсь. Перевести дыхание, вдохнуть хоть немного воздуха, ощутить на лице дуновение ветерка. Вижу нашу бесконечную колонну. Она змеится по разбитому шоссе. По сторонам хлопочут группки немцев, восстанавливают связь, ставят рядом с уцелевшими новые телеграфные столбы. На востоке, пока с трудом, по всё еще курящимся дымкам, угадывается оставленный неделю назад Севастополь. На севере поблескивает бухта. Омега. Делаю шаг вперед, начинаю медленный спуск.

Рядом по-прежнему движется немчик. Старается больше не отставать. С напряженным лицом идет возле нас, стиснутые губы, решимость в глазах. Рука сжимает ремень винтовки, из-под каски стекает пот. На краткий миг мы с ним встречаемся глазами. Очкарик смотрит на меня почти без страха.

Невольно усмехаюсь. Так мне, по крайней мере, кажется. Левченко словно бы читает мои мысли.

– Видал, капитан-лейтенант? Когда бы не этот сучонок…

– Видал, – отвечаю я. Легонько толкаю Смирнова. – Что скажешь, старшина второй статьи?

Старшина ненадолго задумывается.

– Этого можно простить.

Молча киваю в ответ.

Заключение

Нам неизвестно, как сложилась дальнейшая судьба капитан-лейтенанта Сергеева. К исходу последнего штурма в Севастопольском оборонительном районе находилось около 78 тысяч солдат, матросов, командиров и политработников. Точные данные о том, сколько из них погибло в последние дни боев и сколько попало в плен, отсутствуют.

Более полной информацией мы располагаем о судьбе других героев нашего повествования.

Сначала о третьей роте. Хайнц Дидье был искалечен осенью того же года во время обычных батальонных учений. Он был возвращен в родной город и в сорок четвертом, прикованный к койке, заживо сгорел в военном госпитале при налете авиации союзников.

Лейтенант Вегнер вскоре стал капитаном. Был убит при отступлении в сорок четвертом году.

Несколько раньше погиб австриец Штос. А вот Главачеку, можно сказать, повезло. Он не смог вернуться на свою малую чешскую родину, зато, осев где-то в Нижней Саксонии, возглавил там со временем территориальное отделение «Союза изгнанных».

В живых остался и Оттон Великий, то есть Отто Браун. После войны он провел несколько месяцев в плену у англичан. Возвратившись на родину, работал на предприятиях концерна «Бош». Выйдя на пенсию, стал постоянным участником стрелковых праздников, на которых встречался с бывшими фронтовиками и, вспоминая минувшее, откровенно недоумевал: почему это Гитлер напал на СССР? С поляками для Отто было ясно, им следовало настучать по голове за Позен и за Данциг, но вот зачем Адольфу понадобилась Россия? Похоже, и впрямь был дурак.

Оберштурмфюрера Листа, арестованного в Ганновере в июле сорок пятого, как представителя преступной организации предали суду и приговорили к длительному тюремному заключению. О капитан-лейтенанте N известно лишь то, что после войны он успешно сотрудничал со спецслужбами одной из оккупационных держав.

Бывший корнет Ширяев исчез в неизвестном направлении. Возможно, перебрался за океан. Некоторые из выживших узнавали его в фотопортрете филолога-слависта, преподавателя одного из провинциальных американских университетов. Фотографии украшали сборник воспоминаний. Он назывался «В едином строю. Русские патриоты в борьбе против Гитлера и Сталина» и с начала девяностых использовался русскими учеными в качестве важного источника по истории антисталинского протеста.

Его помощнику Закееву повезло меньше – схваченный в сорок четвертом под Люблином, он был повешен в Барановичах после показательного процесса над пособниками оккупантов. По словам внучатого племянника, видного деятеля национального возрождения, пал жертвой геноцида крымско-татарского народа.

Ярослав Луцак обосновался в канадском Эдмонтоне, став ведущим специалистом по истории Центрально-Восточной (Польша, Украина, Белоруссия) и просто Восточной (Московия) Европы. В месяц сочинял по меньшей мере статью, состоял в переписке с Грубером. Последнему переписка давалась нелегко, но эмоции он сдерживать умел.

Сам зондерфюрер в сорок пятом удачно сдался американцам. Пройдя курс денацификации, был принят на службу в родной университет и продолжил карьеру слависта. Успешно руководя семинаром, Грубер подготовил несколько десятков специалистов по Восточной Европе, трудившихся позднее в академической, дипломатической и военной сфере. Сохранив, несмотря на преклонный возраст, ясный ум и крепкое здоровье, бывший зондерфюрер в начале девяностых был приглашен в качестве консультанта в один международный фонд – и грамотным распределением исследовательских и издательских грантов оказал существенную помощь в перестройке гуманитарного знания сразу в нескольких новых государствах. Неоднократно наезжал в Киев, Львов, Ивано-Франковск для участия в научных и практических конференциях. Однажды, выступив с докладом в Днепропетровске, профессор Грубер с группой немецких туристов посетил Крым, где с интересом осмотрел места боев за Севастополь.

Флавио Росси оказался любимцем фортуны. В ноябре сорок второго, когда советские войска прорвали фронт и десятки тысяч итальянцев гибли во время беспорядочного бегства, он чудом остался жив и сумел выбраться из придонского ада. В июле сорок третьего Флавио не погиб во время налета союзной авиации на Рим, а потом, с семьей пробираясь на юг, не был расстрелян перекрывшими дорогу немцами. После войны продолжал работать журналистом. Романа о войне не написал. Под старость лет, окруженный детьми и внуками, охотно рассказывал им о России. Но о самом главном из пережитого там он лишь однажды поведал Пьетро Кавальери, освобожденному из миланской тюрьмы партизанами в апреле сорок пятого года.

Тарди, как ни странно, остался верным до конца. В сорок четвертом он сотрудничал с Паволини и с энтузиазмом освещал Веронский процесс. Двадцать пятого апреля сорок пятого года редактор был выброшен неизвестными из окна своей миланской квартиры. Одни намекали на партизан, разумеется коммунистов, другие указывали на чрезмерную половую активность покойного, третьи просто констатировали – туда прохвосту и дорога.

Фрау Ольгу Воронов конец войны застиг в Саарской области. Не без труда выдав себя за уроженку галицийского города Коломыи, она сумела избежать репатриации в СССР. Ради этого ей пришлось выучить украинский язык, прочесть «Иллюстрированную историю Украины» Михаила Грушевского (ее она нашла довольно любопытной), а также статьи Симона Петлюры (он тоже произвел на нее впечатление образованного человека). До конца жизни фрау Воронов преподавала русский язык в одном университетском центре по изучению Восточной Европы где-то на севере ФРГ. Первое время как огня боялась всех русских, но начиная с девяностых годов перестала видеть в каждом соотечественнике приехавшего за ней агента ГПУ. Тем не менее на поступавшие от немецких коллег предложения посетить потерянную родину отвечала неизменным и категорическим отказом.

* * *

Сразу же после взятия Севастополя Эрих фон Манштейн получил звание фельдмаршала и как испытанный специалист по взятию городов был переброшен под Ленинград. В конце все того же сорок второго года пытался деблокировать окруженную в Сталинграде 6-ю армию. Потом было отступление, Курск, новое отступление, вера в необходимость победы над «Советами» и недовольство Гитлером, который, по мнению фельдмаршала, своим вмешательством в военные дела достижению этой победы мешал. С весны сорок четвертого освобожденный от командования Манштейн находился в личном резерве фюрера.

Первая попытка привлечь фельдмаршала к ответственности, совершенная во время Нюрнбергского процесса, успеха не имела. Тем не менее спустя пару лет до него добрались излишне прямолинейные британцы, и в 1949 году их военный суд в Гамбурге приговорил его как военного преступника к двенадцатилетнему заключению. Вскоре, однако, выяснилось, что судьи недостаточно ориентировались в политической обстановке, не говоря уже о том, что мало смыслили в таких вещах, как полководческое искусство, военная необходимость и честь солдата. Посыпались протесты, и в пятьдесят третьем фельдмаршал был освобожден, не просидев в тюрьме четырех лет. В узилище он, как и подобает персонам высокого ранга, занялся написанием мемуаров, которые выпустил по выходе на волю. Он назвал их «Утраченные победы», в каковом названии прочитывается некоторое сожаление, трудно сказать о чем. Быть может, о потерянном Готенланде?

Вскоре полководец оказался востребован правовым и социальным государством (которое тоже имеет право на оборону) и до 1960-го являлся официальным советником правительства ФРГ по созданию бундесвера. Умер он в Верхней Баварии в семьдесят третьем году. Гений стратегии, рыцарь без упрека.

В своих мемуарах Манштейн написал о нескольких ценных дарах, полученных им после взятия русской твердыни. Среди наиболее запомнившихся был подарок некоего русского священника. Бежавший от большевиков и осевший в Виши, тот прислал герою толстенную трость из узловатой виноградной лозы, в набалдашник которой был вделан топаз. В сопроводительном письме служитель культа сообщал, что его дед во время Крымской войны полковым командиром участвовал в обороне Севастополя и трость ему сделали солдаты его полка. Ныне, радуясь тому, что Манштейн овладел Севастополем и освободил от безбожников Крым, священник захотел послать освободителю эту трость – в знак признательности и благодарности. Эрих Манштейн приводил данный факт как иллюстрацию – смотрите, с кем и за что мы боролись.

Накануне войны в Севастополе проживало 112 тысяч человек. К моменту падения города это число существенно уменьшилось. Дальнейшее демографическое развитие выглядело так. В первые дни оккупации было уничтожено около пяти тысяч человек, в том числе евреи, крымчаки и прочие нежелательные элементы, собранные 11-12 июля на стадионе «Динамо» и расстрелянные в противотанковых рвах на четвертом-пятом километре Балаклавского шоссе, а также в деревне Старые Шули под Балаклавой и в районе Бахчисарая. Многих удушили газом по дороге в приспособленных для этой цели автомобилях. Была уничтожена бо́льшая часть из десяти тысяч захваченных на мысе Херсонес раненых – вместе с медперсоналом, нежелательными свидетелями. С 5 по 15 июля в Бахчисарайском лагере военнопленных было убито пять тысяч выявленных евреев, командиров и политработников.

Способы избавления от раненых были разнообразны. Одних банально расстреливали из пулеметов. Других загружали в теплушки, обливали бензином, поджигали и пускали под откос. Сотнями на баржах вывозили в море и там сжигали живьем.

Всего за двадцать два месяца оккупации в Севастополе было расстреляно, сожжено и утоплено в море более 27 тысяч человек, военных и гражданских. Примерно 42 тысячи местных жителей были вывезены на работы в Германию. В момент освобождения города в нем официально было зарегистрировано чуть более тысячи человек. Постепенно народ подтягивался, и, по чуть более поздним данным Наркомата внутренних дел, людей набралось около пятнадцати тысяч.

Из тысячи зданий госфонда сохранилось двенадцать, из пяти тысяч в частном секторе – триста. Ничего не поделаешь, война. Вот если бы не обороняли… Так теперь скажут многие.

* * *

Старший политрук Земскис вскоре перестал быть старшим политруком, поскольку институт комиссаров в Красной Армии оказался упразднен. Пройдя переаттестацию, он стал обыкновенным армейским капитаном. Дожил до конца войны, участвовал в восстановлении народного хозяйства, осваивал целину, сделался вторым секретарем райкома где-то в Северном Казахстане. В Севастополе и вообще в Крыму больше не появлялся, отдавая предпочтение курортам Абхазии. Скончался в семьдесят пятом году.

Спасаевский сгинул в тюрьме вскоре после пятьдесят третьего. Оська Мерман зато прожил долго. Оськин сын приобрел известность стойкой борьбой за право советских евреев выезжать на историческую родину – и в семьдесят шестом году благополучно перебрался в Сан-Франциско.

Майор Бергман был раненным захвачен в плен. В знак уважения к заслуженному и храброму арийскому офицеру ему предложили не только жизнь, но и службу в германских вооруженных силах. На своем родном немецком языке он послал доброхотов подальше, чем поставил тех в довольно глупое положение. Оставался единственный выход – расстрел.

Вардан Меликян умер от голода в партизанском отряде на Ай-Петринской яйле. Произошло это в марте сорок третьего. Тогда было много таких смертей – после падения Севастополя связь с Большой землей надолго была утрачена. Его выжившие товарищи после освобождения полуострова вновь сделались бойцами регулярной Красной Армии.

Один из них, Мухин, дважды раненный на фронте и сменивший не одно подразделение, дошел до Нижней Австрии. Имел медаль «За оборону Севастополя». Памятуя науку сергеевской роты, держался, покуда мог, – даже вступив в Румынию и Венгрию, когда подобные ему не очень уже и стеснялись. А вот добравшись до рейха, не выдержал. Был расстрелян в Хайлигенкройце по приговору военного трибунала весной 1945 года. То ли за мародерство, то ли за изнасилование. Не исключено – за то и другое разом. Знавшие его говорили, мужику не повезло – мог бы жить и жить, да надо было кого-то шлепнуть ради дисциплины, а он возьми и попадись под горячую руку вконец озверевшему коменданту.

Аверин войну окончил младшим лейтенантом. После университета стал писать для районной, а затем для областной газеты. Потом стал и просто писать, для души, сочинив три небольшие фронтовые повести. Уровня первопроходцев он, возможно, не достиг, но что-то свое сказал. Правда, сказал не о Севастополе. О Севастополе – не получалось. Он слишком многое знал, и хотелось писать о том, о чем писать категорически возбранялось.

Член Союза писателей Алексей Аверин умер осенью девяносто второго. Успев увидеть по телевизору взвившийся над Кремлем трехцветный русский флаг и вспомнив странные свои беседы с младшим лейтенантом Старовольским.

Почти невероятный факт – Алексей умудрился сохранить звездочку от лейтенантской пилотки и красноармейскую книжку Марины. Два года носил их с собой в партизанах, а в сорок четвертом послал с оказией домой, строго наказав своей матери – беречь. Она сберегла. Это всё, что осталось от младшего лейтенанта и от младшего сержанта медслужбы.

Как человеку именитому Алексею приходилось выступать перед детьми в лучших школах областного центра. И хотя его тошнило от названий, которые давали этим мероприятиям затурканные «русачки» и «исторички» (самым безобидным было «Никто не забыт и ничто не забыто»), он считал своим долгом приходить и общаться. Стараясь быть честным – но так, чтобы не подвести педколлектив.

Детям, слушавшим Аверина, и миллионам других детей внушали – герои бессмертны, потому что бессмертна память о подвиге. Некоторые мальчики, обладавшие здравыми представлениями об историческом процессе, догадывались, что так быть не может. Кто бы вспомнил теперь всех героев Отечественной войны с Наполеоном Бонапартом?

Но естественное забвение оказалось не единственной причиной невозможности бессмертия. Вот что написал один киевский семиклассник, правнук сестры Старовольского, в русскоязычном сочинении на тему «Война и национальное примирение в Украине»: «Мои родичи подчас российско-германской войны 1941-1945 годов служили в российском войске. Брат моей прабабы потерялся в Крыму. Но жаль, настоящих вояков в моей родине не было – никто из них не воевал за Украину. Я завидую моим ивано-франковским приятелям, чьи прадеды дрались за нашу вольность в шеренгах Украинской повстанческой армии».

А вы говорите – память.

* * *

Если абстрагироваться от сотен тысяч погибших, раненых и искалеченных на фронте, а также повешенных, расстрелянных, сожженных и удушенных газами, то наиболее пострадавшими от войны в Крыму, несомненно, окажутся крымские татары. Но говорить на эту тему нам сегодня не хочется. Потому что тогда придется или оправдывать массовый коллаборационизм, или обелять малосимпатичных лиц вроде Джугашвили и Берия, или пускаться в длинные и ненужные рассуждения о сложностях отечественной истории. Просто не будем забывать, что после нормализации внутренних отношений в СССР, пришедшейся на вторую половину пятидесятых годов, обвинение в сотрудничестве с оккупантами с крымских татар как народа было снято, а со временем, хотя и не скоро, они получили возможность вернуться на полуостров. О деталях и аспектах возвращения промолчим. Наша книга – роман, а не дискуссионная площадка.

Сеит Абибулаев в сорок четвертом году тоже стал жертвой огульного обвинения. Был выслан в Казахстан. Когда же всех сосланных так же огульно объявили жертвами режима, с удивлением осознал, что его с другими фронтовиками и партизанами второй раз подряд поставили на одну доску с предателями и коллаборационистами.

Вернувшись на родину, Сеит с тоской наблюдал, как кучка крикливых людей, дискредитируя соплеменников в глазах других крымчан, занимается захватом земель, вымогает льготы и активно сотрудничает с новыми киевскими властями – подобно тому как их деды сотрудничали с Великогерманским рейхом.

Сердце его остановилось 18 мая 2004 года. Старость. Что же еще?

* * *

А вот другим жителям полуострова спустя десять лет по освобождении судьба преподнесла сюрприз. В пятьдесят четвертом году Крымская область была неожиданно выведена из состава РСФСР и передана Украинской Советской Социалистической Республике. Реальным главой тогдашнего Советского Союза был Никита Хрущев, некогда – первый секретарь украинского ЦК и, соответственно, бывшее первое лицо УССР.

В ту пору мало кто придал эпохальному событию особое значение. Смена вывески не меняла содержания, а состоявшееся пару лет вскоре разоблачение преступлений Джугашвили и демонтаж террористического режима затмили буквально всё. Отдельные советские граждане, проживавшие в некогда польской Галиции, усматривали в загадочном деянии Хрущева очередные московские козни, имевшие целью сократить на территории УССР процент сознательного украинского населения. У нас на Юге оно даже если и украинское, то почему-то почти всегда несознательное.

Однако когда в девяносто первом дело дошло до распада государства и расчленения страны, те же самые советские граждане незамедлительно позабыли о давних своих ламентациях и вцепились в наш Крым смертельной манштейновской хваткой. Теперь севастопольцы арендуют у них свой город, и в севастопольских бухтах стоит не один, а два военных флота. Настоящий, как и прежде, называется Черноморским. Второй – Военно-морскими силами.

Так и живем.

P.S. Я завершил эту книгу четыре года назад. С тех пор изменилось многое.

Москва, 11.06.2014

Примечания

1

Хотя Флавио Росси ознакомился лишь с прозаическим немецким переводом, автор находит возможным воспользоваться здесь оригинальным текстом, который Флавио как бы то ни было слышал (и даже мог бы при случае воспроизвести отдельные фрагменты).

Content

Виктор Костевич
Подвиг Севастополя 1942. Готенланд

Родина Старший стрелок Курт Цольнер. Род. 1920

Большая немецкая любовь Курт Цольнер

Возвращение Старший стрелок Курт Цольнер

Весна Флавио Росси. Фронтовой корреспондент. Род. 1901

Скифская степь Курт Цольнер

Путешествие с Грубером. Борисфенские музы Флавио Росси

Путешествие с Грубером. Сады и виноградники Флавио Росси

Путешествие с Грубером. Киммерия Флавио Росси

Город славы Красноармеец Аверин. Род. 1923

Татарское вино Курт Цольнер

Первые радости Красноармеец Аверин

Испытание совести Курт Цольнер

Краски русского юга. Трусики на лампе Флавио Росси

Тишина. Младший сержант Волошина Красноармеец Аверин

Тишина. Человек по имени Земскис Старший лейтенант флота Сергеев

Тишина. Изящная словесность Старший лейтенант флота Сергеев

Покушение Флавио Росси

Воспитание чувств Красноармеец Аверин

Политическое просвещение Красноармеец Аверин

Первые залпы Флавио Росси

Краски русского юга. Стабильные системы Флавио Росси

Огонь Красноармеец Аверин

Краски русского юга Большая прогулка Флавио Росси

Sturm und Drang Старший стрелок Курт Цольнер

Ясность / День первый Капитан-лейтенант Сергеев

Ночь и день Старший стрелок Курт Цольнер

День и ночь Красноармеец Аверин

Профессионалы Флавио Росси

Мекензиевы Горы Старший стрелок Курт Цольнер

Мекензиевы Горы Красноармеец Аверин

Возмездие Флавио Росси

Безразличие Старший стрелок Курт Цольнер

Братское кладбище Красноармеец Аверин

Одиночество Ефрейтор Курт Цольнер

El Quinto Regimiento Флавио Росси

Servitude et grandeur militaires Ефрейтор Курт Цольнер

Инженерная пристань Красноармеец Аверин

Thalassokratia Ефрейтор Генрих Дидье

Лабораторное шоссе Красноармеец Аверин

58-10 Красноармеец Аверин

Кавказский берег Старший политрук Земскис

Размышление о Европе Капитан-лейтенант N

Эрос и Танатос Бывший корнет Ширяев

Интервью Флавио Росси

Школа красных командиров Красноармеец Аверин

Порывы страсти Флавио Росси

Голубая бухта Капитан-лейтенант Сергеев

No pasarán! Старший политрук Земскис

Школа красных командиров (2) Красноармеец Аверин

Тригонометрия любви Флавио Росси

Последний парад Капитан-лейтенант Сергеев

Заключение

Примечания