Дмитриев И.

Эффект Белова

И. Дмитриев

Эффект Белова

— Нет, нет! Я с вами совершенно не согласен! Со-вер-шен-но!

Сергей Сомов, физик с мировым именем, круто остановился против кресла, в котором сидел высокий худощавый мужчина лет сорока шести в белом костюме. Большой орлиный нос на узком лице аскета, густые седые брови, хитрый прищур умных серых глаз, неимоверно длинные худые ноги и руки, которые ему постоянно мешали, — все в нем напоминало знаменитого Дон-Кихота. Это Петти Крикк. Он прославился изучением деятельности нервных клеток человеческого мозга — нейропсихологии. Именно его пытливой мысли принадлежит приоритет открытия так называемого эмоционального, или, если выразиться более научно, психодинамического поля мозга, физическая сущность которого пока ускользает от понимания ученых.

Нейропсихолог уютно устроился в своем кресле и с хитроватой усмешкой смотрел на физика, который теперь уже просто кричал:

— Да вы понимаете, что вы говорите?! — Сергей стремительно повернулся на каблуках, заложил руки за спину и, задрав вверх гладко выбритый массивный подбородок, нервно заходил по комнате. — Диалектический материализм учит нас, что одной из главнейших особенностей бесконечности является воспроизведение принципиально близких, но всегда отличающихся процессов, кото…

— Но позвольте! — воскликнул нейропсихолог. — Я же с этим вполне согласен! Я не понимаю, в чем меня обвиняют!

— Per diem![1] Не перебивайте меня! Вам дадут слово, — раздраженно сказал физик, останавливаясь посредине комнаты. — На чем я, бишь, остановился?.. Да! Вспомнил! Но есть и другая, не менее важная особенность. Это наличие во Вселенной Узловых Переходов, ведущих к появлению уже принципиально новых свойств материи, пространства и времени.

— То есть вы хотите сказать, что пространство неоднородно и что каждая область пространства, отличная по своим свойствам от соседней, должна как-то соприкасаться, граничить с ней? Я это знаю.

— Но вы, нейропсихологи, вероятно, не знаете, что там могут существовать явления, к которым вообще неприменимы наши физико-химические законы. Что это Terra incognita[2].

— Я, конечно, не физик. Я всего лишь нейропсихолог. — В голосе Петти звучат нотки скромного удовлетворения. — Но я все же ясно представляю себе эти Узлы пространства. Я вижу их в виде границы соприкосновения двух сопространств. — Он оглянулся вокруг, увидал графин с водой. — Ну, вот хотя бы вода. Она отделяется от воздуха поверхностным слоем, и даже в этом элементарном примере граница раздела имеет свойства, до сих пор не разгаданные полностью. Можно только предполагать, как сложны явления, имеющие место в граничных переходах Вселенной.

— Возможно! Но ты должен представить себе Узловой Переход не только как поверхность, плоскую или кривую, но и как некую пространственную субстанцию, поскольку два или несколько разнородных пространств могут не только соприкасаться друг с другом территориально, своими периферийными областями, но и взаимно пронизывать друг друга.

— Знаю, — важно заметил Петти. — Я привел для наглядности простейший пример, но мне кажется, что и в этом случае возможны явления, необъяснимые для земного наблюдателя.

— Например?

— Ну, я не физик, я всего лишь…

— Нейропсихолог? Знаю. Ты давай пример.

— Ну, например, черные звезды, а может быть, там поле тяготения вывернуто наизнанку.

— То есть как это наизнанку? — изумился Сергей.

— Ну… Я не знаю… — замялся Петти. — Возможно, там тела не притягиваются, а отталкиваются.

— Глупости! Ты дошел до абсурда, Петти! Вот к чему приводит отсутствие дисциплины в рассуждениях. Мне кажется, великий Ньютон именно тебя имел в виду, когда предостерегал: «Hipoteses non fingere»[3]. Эта твоя Вселенная тут же разлетится во все стороны.

— Не разлетится! Там и материя имеет свойства, чуждые нашим земным представлениям.

В большой комнате было светло и прохладно. В окна лились потоки яркого золотистого света. За стеклом, в беспощадном зное полудня, застыли перистые, кажущиеся черными на фоне ослепительной лазури неба, листья пальм. На корявых ветках аканфа, подступавших к самому окну, прыгали, кривляясь, макаки. Вдали, колеблемое горячими струями воздуха, синело Черное море.

В углу у окна сидел еще один человек. Они называли его Космонавтом. Он не принимал участия в споре. Недавно он вернулся из трудного рейса к звезде Ван-Маанена. За годы полета он отстал от стремительного ритма земной жизни и с интересом прислушивался к разговору. Космонавт сидел спиной к беседующим. Он не мог их видеть, но стоило ему закрыть глаза, как он представил себе нескладную фигуру нейропсихолога, его длинные ноги с худыми коленками, торчащими из низкого кресла. Конечно, он сейчас щурит свои бледно-серые глаза и яростно жестикулирует. А Сергей, великолепный Сергей Сомов, стоит перед ним с холодно-иронической улыбкой на красивом лице и нетерпеливо покачивает головой, и большие пальцы его соединенных сзади рук нервно вращаются, обгоняя друг друга.

— Чего ты от меня хочешь? — кипятится Петти. — Я ведь не отрицаю наличия Узловых Переходов, я не отрицаю возможности каких-то невероятных, необъяснимых свойств пространства в этих загадочных областях, я даже не отрицаю возможности существования взаимопроникающих пространств, о которых вы, физики, так много болтаете в последнее время, но ничего толком не объясняете. Я хочу только втолковать в твою дубовую голову одно…

— Я прошу вас быть корректнее, — заметил обиженно Сомов.

— …только одно! — выкрикивает в ответ Петти. — И пойми, это не утверждение, а только свободное предположение, гипотеза, так сказать.

— Ладно! Давайте ваше свободное предположение, — сказал Сомов.

— Я предполагаю…

— Свободно предполагаете, — иронизирует Сергей.

— Я предполагаю, — игнорирует Петти замечание Сомова, — что сущность психодинамического поля мозга имеет нечто общее с силовыми полями пространства в областях Узловых Переходов.

— Это действительно весьма свободное и весьма смелое предположение, — ядовито замечает Сомов.

— Я утверждаю, что…

— O sancta simplicitas![4] Я тебя понял! — воскликнул физик. — Ну да, вы, по-видимому, считаете, что поскольку ни то, ни другое поле не поддается обнаружению нашими человеческими средствами, значит, они идентичны!

— Я не говорил, что они идентичны!

— Мне все ясно. — Друзья уже давно на «ты», но в пылу спора, там, где нужно было подчеркнуть невежество противника, они обращались к вежливой форме. — Это абсурд! Хотя, если рассматривать ваше предположение как парадокс, оно будет даже иметь некоторую ценность для издателя юношеского научно-популярного журнала. — Сергей явно издевался над собеседником. — Это вроде доказательства от противного: если два явления необъяснимы, значит, они идентичны.

— Я не говорил, что они идентичны, черт тебя побери! — взрывается наконец невозмутимый Петти. — Я не физик и не хочу углубляться в тонкости теории Узловых Переходов. Я говорю только о принципиальной возможности такого сходства. Это почти доказал Белов, и, если бы не его гибель, я бы сейчас не спорил с тобой.

— Гибель Белова еще ничего не доказывает, — упрямится Сомов.

— Я читал его отчет, — Петти кивнул в сторону космонавта, по-прежнему молча сидящего у окна, — о чрезвычайном происшествии на «Кристалле». Эксперимент, который произвел Белов на глазах экипажа, говорит сам за себя. Белов почти всю жизнь провел на звездолетах, классифицируя поля в пространстве. И он нашел поле, резонирующее с психодинамическим полем мозга. Я уверен в этом.

— Я тоже читал этот отчет. Помню, с каким нетерпением я ждал его после сообщения с Лоры об исчезновении Белова. Однако я не уверен, что оно связано с резонансом полей. Тут что-то другое. Может быть…

— Ничего другого! — воскликнул Петти. — Ничего другого! Жаль, что у меня нет под рукой отчета. Постой… Попросим его рассказать. Поподробней. А?! Это будет получше отчета.

— Я слышал ваш разговор, — неожиданно прозвучал голос космонавта, непривычно глухой и напряженный. — Мне кажется, Петти прав.

— Это очень интересно, — бросил Сергей, пододвигая свое кресло к креслу космонавта.

— Это было… — начал космонавт.

— Нужно было поговорить об этом раньше, — озабоченно заметил Петти.

— Не мешай ему!—воскликнул Сомов. — Что за несносная манера перебивать!

— Это было девять лет назад. С экипажем в пять человек я шел на «Кристалле» к Эпсилон Эридану.

— Это тот самый Эпсилон, откуда пришел тунгусский метеорит?

— Этот человек сведет нас с ума! — вскричал Сергей, всплеснув в отчаянии руками.

— Да, к Эпсилон Эридану, — повторил космонавт, глядя на Петти все тем же странным взглядом. — Это было девять лет назад! С грузом продовольствия и оборудования для колонистов я шел по хорошо изученной — заметьте! хорошо изученной! — трассе к четвертой планете Эпсилон Эридана, которую в честь своей жены капитан «Каравеллы-II» Ивона Машутич, назвал Лорой.

— Я слышал об этой планете! — воскликнул неисправимый Петти. — О ее чудовищах, полупресмыкающихся, полуящерах.

— Да, эти сине-желтые твари — настоящие дьяволы. Наши колонисты на Лоре подверглись их нападению и оказались запертыми в подземелье, сделанном для сейсмологических наблюдений. Они едва успели послать SOS. Астробиолог Белов летел с нами до Лоры. — Космонавт внимательно посмотрел на своих притихших друзей и медленно, со значением, продолжал: — Как я уже сказал, маршрут был хорошо известен, и я не видел в рейсе ничего такого, что потребовало бы от экипажа «Кристалла» особых усилий. Однако на пятнадцатой неделе по независимому времени звездолета произошли события, которые до сего времени я считаю необъяснимыми. На пятнадцатой неделе, как я уже сказал, по часам «Кристалла», Эпсилон Эридана, дрожащая на перекрестке курсового локатора, совершенно неожиданно сначала плавно, затем все быстрее поплыла вправо! Я видел это собственными глазами! И штурман видел! Это было так невероятно, что я несколько раз ударил себя кулаком по лбу.

— Почему это так невероятно, что ты… — Петти замолчал, увидев негодующий жест Сомова.

— Потому что на скорости в ноль восемьдесят пять C[5] резкое отклонение от курса хотя бы на полградуса приведет к мгновенному уничтожению всего живого и неживого на звездолете. Впрочем, и сам звездолет превратится в облако элементарных частиц. А тут в течение полуминуты Эпсилон Эридана на моих глазах перешла с центрального экрана на бортовой! Звездолет резко изменил направление полета!

— Невероятно! — вскричал Сомов.

— Да! Невероятно! Но тем не менее я видел это так же ясно, как вижу сейчас вас. — Космонавт остановился перед физиком и нейропсихологом и посмотрел на них твердым ясным взглядом. — Странно. Верно? С одной стороны приборы фиксируют поворот, с другой — физическую невозможность его. Я почувствовал дурноту, в глазах поплыли радужные круги, и я потерял сознание. Не знаю, сколько это состояние длилось. Как я потом узнал, вся команда чувствовала то же. Но когда я очнулся, я увидел нечто такое, что заставило меня решить… что я сошел сума. По-видимому, штурман, находившийся вместе со мной в Центральном посту, подумал про себя то же самое, и мы долго не решались открыть друг перед другом свои ощущения.

— Ну? И что же вы увидели? — воскликнул Петти, сгорая от любопытства.

— Представьте себе небо Ленинграда в период белых ночей. Белесое, слабо и равномерно освещенное изнутри, но покрытое… — Космонавт остановился посреди комнаты и снова посмотрел на своих собеседников — Покрытое черными точками звезд! Черные звезды! Это было необычайное зрелище! Казалось, все небо было затянуто светящейся вуалью, в которой иглой в беспорядке накололи дырок, и сквозь них просвечивало черное ничто. Это… это было страшное небо!

— Н-небо навыворот! — заикаясь от волнения, произнес Петти, с торжеством глядя на Сомова. — Говорил же я, что ясно себе представляю…

— Помолчи, Петти! — с досадой сказал Сергей.

— С удовольствием, но ты должен признать, что я удивительно точно…

— Перестаньте! — сказал космонавт. — Я еще не кончил. — «Небо навыворот»! Этого мало! Созвездия, усеявшие это жуткое небо, были совершенно незнакомы, и только случайно, увидев их отраженными в никелированной оправе какого-то прибора, я понял, что небо не только навыворот, это небо было зеркальным отображением нашего неба, неба, из которого мы прибыли в эту страну чудес. После этого мы смогли определить и нашли, что мы никуда не «проваливались», как я подумал сначала, а находимся в той же точке пространства, только Эпсилон Эридана упрямо чернела, но уже на левом бортовом экране. Постепенно мы перестали удивляться и попытались выбраться из зоны белого неба. Я включил двигатели, однако все наши попытки изменить курс и посадить непокорную звезду на перекрестье курсового экрана ни к чему не привели. Звездолет, к нашему удивлению, вышел из повиновения. Мы с ужасом убеждались, что все более и более отклоняемся от цели. Мы были совершенно уверены, что «Кристалл» уходит от курса по прямой, к нему перпендикулярной. И мы были бессильны что-либо предпринять. Ощущение было такое, что скорость звездолета медленно, но неумолимо возрастала. Приборы вели себя так, что ни одному из них нельзя было верить. Показания менялись быстро и беспорядочно. Мы шли вслепую и были игрушкой в руках неведомых мощных сил. В это время и исчез Белов…

— Исчез? Каким образом?

Космонавт подошел к окну и долго смотрел на игру обезьян, швырявших в него колючими шишками аканфа. Было тихо, мягко шумела кондиционная установка, распространяя по комнате струи прохладного, с запахом хвои и озона воздуха.

Не оборачиваясь, космонавт продолжал:

— Я хорошо помню, как это произошло. В тот день Белов пришел в Центральный пост. Невысокого роста, полный, с густыми кудрявыми черными волосами, он был всегда жизнерадостным, смешливым, общительным человеком. Он, по-видимому, кое-что понимал в происходящих явлениях и был чем-то так заинтересован, что даже перестал обращать на нас внимание. На наши вопросы он отвечал односложно, как отвечает погруженный в размышления человек.

Он пришел в тропическом шлеме, и, когда снял его, мы увидели, что его голова начисто обрита. Под мышкой принес какое-то странное приспособление, напоминающее герцогскую корону с лучами, загнутыми внутрь. На конце каждого луча чернела мягкая резиновая присоска. От блестящего, по-видимому, полого кольца, объединявшего лучи, тянулся длинный кабель. Белов молча подключил кабель к клеммам наружной антенны дальней связи и надел корону на голову. Присоски впились в голый череп. Мы, я и штурман, молча смотрели на эти манипуляции. Я спросил Белова, что это значит. Он посмотрел на меня и сказал:

— Если со мной что-нибудь случится, капитан, сообщите об этом в Институт физики пространства. Передайте только: 345 тире К тире 15. Они поймут. — И повторил: — 345 тире К тире 15, запишите.

Потом он посмотрел на нас обоих по очереди и, щелкнув тумблером на маленькой черной коробочке, висящей на ленте у него на шее, начал медленно вращать какой-то верньер. В следующий момент я почувствовал, что не могу оторваться от его взгляда, что какая-то сила, более могучая, чем моя собственная воля, полностью завладела моей психикой. Через минуту я уже не видел Белова, не видел его зрачков. Мне стало жутко, мурашки поползли по спине, но я был бессилен сделать хотя бы малейшее движение. Зрачки Белова, увеличившись, словно поглотили меня, я вошел в их тьму и вдруг увидел, как на аспидно-черном фоне протянулись жемчужно-серые нити, которые, плавно колеблясь, плавали в пространстве. В точках, где они пересекались, бесшумно взрывались и завивались в бешеном вращении оранжевые, алые, бело-фиолетовые, голубые спирали. Эго было похоже на фейерверк. Я смотрел на это зрелище, и у меня было такое ощущение, что меня нет. Я не чувствовал своего тела, не замечал окружающего. Прошла, кажется, вечность, когда постепенно, сквозь ослепительно черный фон начали проступать смутные пятна, которые постепенно прояснялись, наливались контрастом, и я понял, что вижу приборы, укрепленные на противоположной стене поста, пульт метеорной защиты, лицо Белова. Оно было все так же напряженно и сосредоточенно. Неожиданно лицо и вся его фигура поплыли и исказились, словно отражение на поверхности воды, тронутой рябью. Словно прозрачная волокнистая дымка прошла между нами. Фигура Белова причудливо изогнулась и плавно скользнула к стенке. Лицо его стало смутным, с застывшим выражением сосредоточенности. Я не мог поймать его взгляда, хотя по-прежнему смотрел в глаза. Постепенно сквозь его лицо стали проступать предметы, которые были сзади… Оно словно таяло, делаясь все более прозрачным! Его еще можно было различить: колеблющаяся дымка смазывала черты, но я видел, что его выражение не изменилось… Он ушел в стену, как будто ее не существовало и… исчез. Я вздрогнул, услышав, как упала, корона, которая была на его голове… — Космонавт замолчал и отвернулся. — Я видел это своими глазами. От него осталась только куча одежды, корона, да черная коробочка… Штурман тоже видел, но он не может этого подтвердить, он погиб на Лоре. Укус летающей пиявки… А Белов так и не вернулся… Я до сих пор чувствую себя виноватым в его гибели, хотя и не знаю, в чем моя вина. Я слышал ваш спор. Вы говорили об Узловых Переходах. По-видимому, мы оказались в одном из них. Но куда делся Белов? Он словно растворился в воздухе, исчез…

— Понимаете, — взволнованно перебил его нейропсихолог. — Я представляю себе это так: наше пространство — это вроде бы моя голова, а шляпа… — Он потянулся за шляпой, но Сергей отодвинул ее подальше.

— Послушай, Крикк! — сказал он странным голосом и замолчал, борясь с волнением. — Я сдаюсь. Похоже, ты прав. Но и я прав тоже. Взаимопроникающие пространства существуют! Вы понимаете, друзья? Существуют! Эффект Белова! Белов ушел в сопутствующий мир. Он остался в том же объеме, но он стал неощутим для наших органов чувств. Практически он исчез, и в этом есть что-то от мистики, но это только на первый взгляд.

— На взгляд профана, — поддакнул Петти. — Материя не исчезает и не появляется из ничего.

— Подождите, — сказал космонавт. — Мне грустно. Вы говорите: «Эффект Белова, исчезает, не исчезает», а я бы хотел, чтобы все это мне пригрезилось… Но это было! Было! На обратном пути я ожидал что все повторится, — обратно мы шли тем же курсом — и в душе надеялся, что Белов вернется. Кто знает, что он там задумал, но… ничего не произошло. «Эффект Белова» не повторился. — Космонавт опять надолго замолчал, потом вдруг вздрогнул и спросил: — В чем сущность перехода?

Сомов печально покачал головой:

— Я думаю, что переход в сопутствующее пространство ведет к полной внутримолекулярной перестройке вещества, а может быть, и внутриатомной. Никто не знает, как переносит этот процесс живое существо, но скорее всего… — Сергей развел руками. — Судя по твоему рассказу, он был уже мертв, когда начал исчезать, делаться прозрачным, — вспомни его окаменевшее лицо, безжизненный взгляд, а может быть, и еще раньше, когда ты перестал видеть этот чужой мир. — Слово «чужой» Сергей странно выделил.

— Чужой мир? — воскликнул космонавт. — Значит, ты думаешь, что эти спирали, нити — это и есть…

— Да, думаю. Сопутствующий мир. Белов видел его перед… смертью, и непонятным образом его зрительные ощущения индуцировались в твоем мозгу. А может быть, и не только в твоем? Ты, помнится, говорил, что при эксперименте присутствовал штурман? Он тоже… видел?

— Я не спрашивал… тогда, — смущенно пробормотал космонавт. — Ты же знаешь… Я говорил, что мы… боялись признаться друг другу в безумии… глупо, конечно. А потом он…

— Да, я помню, он погиб, — сказал Сомов. — Теперь я полностью представляю всю картину открытия. Вы, видимо, попали в пояс, где свойства силовых полей сопутствующего пространства сказывались особенно сильно, и Белов воспользовался этим для проверки своей гипотезы. Это поле было настолько мощным, что без промежуточного усиления смогло вызвать резонанс с психодинамическим полем нейтронов мозга. Резонанс оказался достаточным, чтобы вызвать излучение мозга и воздействовать им на нервные системы окружающих…

— Да, да! По-видимому, так и было! — пробормотал космонавт. — Теперь я понял, почему я видел все это…

— А затем, после того как Белов подстроил кольцо-резонатор, возник резонанс. Резонанс колебаний эмоционального поля мозга Белова с колебаниями внешнего поля, уловленного наружной антенной и переданной по кабелю в кольцо-резонатор «короны», вызвал рождение суммарного силового поля. Природа этого поля пока неизвестна науке. Она и привела к внутриатомной перестройке вещества в теле Белова и… Белов, вернее, его тело, стало неземным, нереальным для окружающих. Он ушел в сопутствующее пространство. Появится там так же загадочно и необъяснимо, как исчез здесь…

— Да-а! Резонанс — страшная штука, — заметил Петти и добавил: — Значит, «корона», которую надел Белов, была…

— Да, «корона» была чем-то вроде связующего звена между двумя мирами… — Он подумал и добавил: — Поэтому-то она и не исчезла вместе с Беловым.

— Страшный опыт! — воскликнул космонавт, хватаясь за виски. — Облучить свой мозг неизвестными лучами!..

— Да! Белов знал, что скорее всего не вернется. Но кто на его месте не поступил бы так же? Он первый подошел вплотную к грандиозной разгадке… Взаимопроникающие пространства! — задумчиво проговорил физик. — Заманчивая, головокружительная проблема! Два или несколько миров, несколько Вселенных, находящихся одновременно в одном и том же объеме Пространства и нисколько не влияющих друг на друга, настолько их физические свойства различны. Одно время пытались войти в связь с полями этих неощутимых для нас миров с помощью радаров, вы помните? Но из этого ничего не вышло.

— Но Белов все же смог, — сказал космонавт.

— Я в этом теперь твердо убежден, — ответил Сомов.

Все долго молчали. Космонавт постарался представить себе неведомый чужой мир и Белова в нем. Не мог.

Петти Крикк первым нарушил молчание:

— Что же было дальше? Вы успели?

Космонавт подошел к окну и нехотя закончил рассказ. Он впервые почувствовал, что тридцать семь лет для космонавта не так уж мало.

— На девятнадцатой неделе мы опять перенесли ощущение дурноты и потерю сознания. Когда я пришел в себя, то увидел опять черное небо со звездами, сгруппированными в знакомые созвездия, и Эпсилон Эридана сияла в перекрестье курсового экрана, словно и не сходила оттуда, и уже были видны девять её планет. — Космонавт помолчал и добавил: — Это было очень странное приключение…

— Вы успели? — повторил свой вопрос Петти.

— Да, мы успели! Мы пришли даже раньше за счет увеличения скорости в Зоне Перехода. Только не прибыл на Лору астробиолог, которого они ждали…

Собеседники помолчали.

— Какая жалость, что Белов не вел дневника своих наблюдений. После него не осталось никаких записей. А ведь без них дорога, по которой он пошел, для вас сейчас не более чем дорога в никуда! В ничто! — Петти выпрямился в своем кресле и продолжал торжественно, как клятву: — Но придет время, и мы пройдем этой дорогой! Человек все сможет! «Природа коварна, но не злонамеренна», — сказал великий Эйнштейн. Действие тем сильнее, чем сильнее противодействие. Чем сильнее натянута тетива, тем дальше летит стрела…

— Tantum possumus quantum scimus, — медленно проговорил Сергей.

— Что это значит?

— Столько можем, сколько знаем, — перевел задумчиво физик и добавил: — Я дал бы полжизни, если бы мне удалось добиться разрешения на организацию научной экспедиции в пространство на поиски Узлов. Ведь именно там, в этих сгустках вещества двойной или даже тройной и более концентрации, прячется summa summanum[6] познаний Вселенной.

— Я бы тоже не отказался от участия в твоей экспедиции, — заметил Петти.

— Еще бы! Это дало бы тебе возможность закончить и уточнить твой опус о психодинамическом поле мозга и о физической сущности телепатии. Экспериментальные данные не были бы лишними в твоей книге.

— Довольно сарказма, Сергей, — возразил Петти. — У вас, физиков, с фактами тоже обстоит не совсем благополучно…

Космонавт уже давно не слышал их. Он стоял у окна и напряженно смотрел в небо.

Примечания

1

Ради бога (лат.)!

2

Невидимая область, букв. неизвестная земля (лат.).

3

«Не изобретать гипотез» (лат.).

4

О святая простота (лат.)!

5

Буква «C» обозначает скорость света, равную 300 тыс. км/сек.

6

Итог итогов (лат.).

Content

Дмитриев И. Эффект Белова

И. Дмитриев Эффект Белова

Примечания