Алекс Ратерфорд

Владыка мира

Alex Rutherford

RULER OF THE WORLD

Copyright © 2011 Alex Rutherford

© Юргайтите В. Д., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Вихрь стрел и удары мечей сокрушали слоновьи хребты и рвали тигриное брюхо…

Абуль Фазл, «Акбар-наме»

Карта-схема владений Акбара

Основные действующие лица:

Семья Акбара:

Хумаюн, отец Акбара, второй падишах Моголов

Хамида, мать Акбара

Гульбадан, тетка Акбара, сводная сестра Хумаюна

Камран, дядя Акбара, сводный старший брат Хумаюна

Аскари, дядя Акбара, сводный средний брат Хумаюна

Хиндал, дядя Акбара, сводный младший брат Хумаюна

Хирабай, жена Акбара, княжна Амбера, мать Салима

Салим, старший сын Акбара

Мурад, средний сын Акбара

Даниал, младший сын Акбара

Ман-бай, жена Салима, мать Хусрава, дочь Бхагван Даса, раджи Амбера

Джод-бай, жена Салима, мать Хуррама

Сахиб Джамаль, жена Салима, мать Парвиза

Хусрав, старший сын Салима

Парвиз, средний сын Салима

Хуррам, младший сын Салима

Ближний круг Акбара:

Байрам-хан, собственный телохранитель Акбара, первый хан-и‑ханан, главнокомандующий

Ахмед-хан, глава разведки Акбара, впоследствии хан-и‑ханан

Махам-Анга, кормилица Акбара

Адам-хан, молочный брат Акбара

Джаухар, собственный слуга Хумаюна, впоследствии управитель придворного хозяйства при Акбаре

Абуль Фазл, главный летописец и доверенное лицо Акбара

Тарди-бек, правитель Дели

Мухаммед-бек, командующий из Бадахшана

Али Гюль, военачальник из таджиков

Абдул Рахман, хан-и‑ханан Акбара, сменивший Ахмед-хана

Азиз Кока, один из младших командующих Акбара

Другие придворные:

Атга-хан, главный начальник снабжения войска при Акбаре

Майяла, любимая наложница Акбара

Анаркали, «Гранат в цвету», венецианка-наложница Акбара

Шейх Ахмад, суннитский старейшина-улам

Старейшины, мусульманские духовные наставники Акбара:

Шейх Мубарак, мусульманский богослов, отец Абуль Фазла

Преподобный Франциско Энрикес, иезуитский священник, перс по рождению

Преподобный Антонио Монсеррат, иезуитский священник из Испании

Джон Ньюберри, торговец из Англии

Сулейман-бек, молочный брат и друг Салима

Захед-бат, глава стражи Салима

Зубейда, няня Салима и служанка Хамиды

Дели:

Хему, индийский военачальник, захвативший Дели при Моголах

Фатехпур-Сикри

Шейх Салим Чишти, суфийский прорицатель

Тухин Дас, зодчий

Гуджарат

Ибрагим Хусейн, мятежный представитель монаршего рода из Гуджарата

Мирза Муким, мятежный представитель монаршего рода из Гуджарата

Итимед-хан, мятежный представитель монаршего рода из Гуджарата

Кабул

Саиф-хан, наместник Кабула

Гияз-бек, переселенец из Персии, назначенный казначеем Кабула

Мехрунисса, дочь Гияз-бека

Бенгалия

Шер-шах, правитель Бенгалии, который выдворил моголов из Индостана во времена правления Хумаюна

Ислам-шах, сын Шер-шаха шах Дауд, вассал Акбара, правящий в Бенгалии

Раджастхан

Рана Удай Сингх, правитель Мевара и сын врага Бабура, раны Санга

Раджа Рави Сингх, правитель Раджастхана, вассал Акбара

Раджа Бхагван Дас, правитель Амбера, брат Хирабай и отец Ман-бай

Ман Сингх, сын раджи Бхагван Даса, племянник Хирабай

Часть первая

Из-под завесы

Глава 1

Внезапная опасность

Северо-западная Индия, 1556

Низкое рокочущее рычание раздалось из росших неподалеку густых зарослей акации. Акбар и без того понял бы, что там тигр, по тяжелому мускусному запаху зверя, висящему в воздухе. Загонщики хорошо справились со своей задачей. В тот час, когда лунный свет еще серебрил холмы, где разместилась на постой армия Акбара, в ста милях к северо-востоку от Дели, они уже направились к небольшому лесу, где ранее был замечен большой тигр. Деревенский староста, который и принес весть о звере, добавив, что слышал о пристрастии молодого падишаха моголов к охоте, утверждал, что то был тигр-людоед, который на днях задрал работавшего в поле старика и двух маленьких детей, отправившихся за водой.

Из лагеря староста вышел с хорошим вознаграждением от Акбара, который едва мог сдержать волнение. Байрам-хан, его телохранитель и хан-и‑ханан – главнокомандующий, попробовал отговорить его от охоты, утверждая, что вражеские войска, угрожающие империи Моголов, уже на подходе и не время думать о забавах. Но Акбар настаивал на том, что поохотиться на тигра слишком заманчиво, что нельзя упускать такую возможность, и Байрам-хан, с полуулыбкой, смягчившей черты его худого, покрытого шрамами лица, наконец дал согласие.

Загонщики применяли старые охотничьи приемы, которыми моголы пользовались еще на своей родине, в степях Средней Азии. Двигаясь тихо и методично сквозь тьму, восемьсот мужчин встали огромным кругом приблизительно в милю шириной вокруг леса. Затем под удары медных гонгов и бой маленьких круглых барабанов, висевших на перекинутых через шею ремнях, они стали сходиться, все сильнее сжимая живую цепь и сгоняя всевозможную дичь – черных газелей, антилоп и визжащих диких кабанов – к центру. Наконец, когда уже рассвело, кто-то заметил следы тигра и послал весточку Акбару, который следовал позади верхом на слоне.

Слон, на котором падишах восседал в украшенном драгоценными камнями седле, тоже почуял, что тигр близко. Он поводил крупной головой из стороны в сторону и тревожно скручивал хобот в кольцо. Акбар слышал, как позади него слоны, везущие стражников и слуг, также стали беспокойно переступать с ноги на ногу.

– Махаут[1], успокой слона. Стойте смирно, – прошептал он худому человеку в красном тюрбане, сидящему на шее слона.

Возница чуть стукнул слона позади левого уха анкусом[2], железным прутом погонщика. Почувствовав знакомый сигнал, хорошо выученное животное расслабилось и снова замерло неподвижно. Глядя на него, успокоились и другие слоны. Воцарилась полная тишина.

Превосходно, думал Акбар. Именно в такие моменты он сильнее всего чувствовал биение жизни. Кровь, казалось, звенела в венах, и было слышно, как стучит сердце, подгоняемое не страхом, но азартом. Ему не исполнилось еще и четырнадцати, но он уже убил несколько тигров, и этот поединок ума и воли, эта опасность и непредсказуемость охоты всегда возбуждали его. Он знал, что, покажись тигр внезапно из укрытия, успел бы вмиг вытянуть стрелу из колчана на спине и вложить ее в свой тугой лук с двойным изгибом – оружие, с которым на такого зверя вышли бы большинство охотников. Но Акбару было любопытно посмотреть, что может сделать огнестрельное орудие, особенно против такого чудовища, каким считали этого тигра. Он гордился своим умением стрелять из мушкета и, несмотря на протесты своей матери, гораздо больше времени тратил на занятия стрельбой, чем на учебу. Ну и что с того, что он не умеет читать, если при этом стреляет лучше любого из своих воинов?

Тигр затих, и Акбар ощутил взгляд его янтарных глаз, следящих за ним. Он медленно опустил стальной стол своего мушкета с фитильным замком, покрытый тонкой гравировкой, и пристроил его для упора на край хауды[3]. Падишах уже зарядил в ствол железную пулю, всыпал порох из своей отделанной серебром пороховницы на затравочную полку и проверил короткий тонкий фитиль. Мальчик-оруженосец, полуприсев возле него, держал горящую тонкую свечу, чтобы Акбар мог поджечь фитиль.

Довольный, юноша навел свой мушкет на самую гущу кустов акации, где, вероятнее всего, затаился тигр, прижал деревянное ложе ружья, инкрустированное слоновой костью, к плечу и вгляделся туда, куда указывал длинный ствол.

– Подай мне свечу, – прошептал он своему оруженосцу, – и дай знак загонщикам.

Стоящие полукругом позади слонов люди тут же разразились пронзительными воплями и начали колотить в гонги и бить в барабаны. Через несколько мгновений тигр, взревев, вырвался из чащи акаций и прыгнул к его слону. Акбар увидел только, как мелькнули длинные белые клыки и черно-золотой мех, и запалил фитиль. Последовала яркая вспышка, затем оглушительный удар. Отдача от мушкета отбросила Акбара назад, и он едва не вылетел из седла, успев все же заметить, что тигр рухнул на землю в десяти ярдах от него. Когда дым рассеялся, Акбар увидел, что зверь лежит неподвижно на боку и кровь струится из раны у него над глазом.

Акбар издал победный вопль. Не дожидаясь, пока погонщик прикажет слону – который с удивительным спокойствием перенес и атаку тигра, и резкий треск мушкета, – опуститься на колени, он перелез, широко улыбаясь, через край хауды и легко спрыгнул на землю. Прекрасная охота, непревзойденный выстрел! Он доказал сомневающимся, утверждавшим, что мушкет недостаточно быстр для такой добычи; доказал, что в руках хорошего стрелка он с легкостью может стать превосходным оружием. Из любопытства Акбар подошел ближе, чтобы рассмотреть мертвого зверя. Розовый язык тигра, бессильно вывалившийся изо рта, уже привлекал зелено-черных мух. И тут падишах заметил кое-что еще в густом меху на брюхе. Сосцы. А тигр, на которого он вышел охотиться, вроде как был самцом…

За этой мыслью быстро пришла другая, от которой волосы на шее юноши встали дыбом. Трясущимися руками Акбар сдернул лук с плеча и выдернул из-за спины стрелу. Он еще прилаживал ее, когда второй огромный тигр выскочил из зарослей и бросился прямо на него. Каким-то образом юноша успел выпустить стрелу – и время, казалось, застыло для него. Шум предостерегающих возгласов позади стих, они с тигром словно бы остались одни. Акбар смотрел, как летит его стрела, медленно рассекая воздух. Тигр словно завис в прыжке, оскалив капающую слюной пасть с длинными клыками и прижав уши, словно изображение на золотом кольце, которое когда-то принадлежало великому предку Акбара Тимуру, а сейчас красовалось на его собственном дрожащем указательном пальце.

Внезапно время снова помчалось вперед. Тигр был почти у цели. Акбар отскочил в сторону, зажмурившись и готовясь в любой момент почувствовать, как когти разрывают его плоть, или ощутить горячее зловонное дыхание зверя, готового вцепиться острыми зубами в его горло. Вместо этого он услышал глухой стук и, открыв глаза, увидел лежащего рядом скорчившегося тигра. Стрела пронзила горло зверя, и белый мех быстро окрашивался в алый цвет. Мгновение Акбар стоял в тишине, осознавая, что только что испытал ранее неизведанное чувство – страх, – и еще, что ему невероятно повезло.

Еще не совсем опомнившись от пережитого, он услышал быстро приближающийся стук копыт и, обернувшись, увидел всадника, пробирающегося к нему между зарослями низкого кустарника и тонкими деревьями. Должно быть, посыльный из лагеря, отправленный Байрам-ханом, чтобы поторопить его. Пятью минутами ранее его раздосадовало бы, что кто-то прервал его охоту, но сейчас он чувствовал благодарность за то, что его отвлекли от мыслей о том, что едва не произошло. Толпа загонщиков, стражники и слуги расступились, чтобы пропустить наездника.

Его высокая гнедая лошадь была в пене и поту, и сам он был покрыт такой коркой пыли, что его платье традиционного изумрудно-зеленого цвета стало почти бурым. Осадив лошадь перед Акбаром, он спрыгнул с седла и, поспешно отдав почести, запыхавшись, выговорил:

– Повелитель, Байрам-хан просит тебя немедленно вернуться в лагерь.

– Почему?

– Дели пал под натиском сил мятежников Хему.

Четыре часа спустя, когда весь отряд охотников с Акбаром во главе прошел через первую линию стражи, выставленной вокруг лагеря, солнце еще стояло высоко в ясном синем небе. Несмотря на украшенный кистями парчовый навес, затенявший его, у Акбара разболелась голова. От пота платье прилипло к телу, но ему было совсем не до того, так как он обдумывал гибельное известие о потере своей столицы. Неужели его правлению суждено закончиться, даже не начавшись?

Всего десять месяцев тому назад на самодельном кирпичном троне, наскоро возведенном на каменной площадке в центре военного лагеря моголов, он был объявлен падишахом Индостана. Еще свежо было горе от внезапной гибели его отца, падишаха Хумаюна, и Акбар стоял – не совсем уверенно, но гордо – под шелковым навесом, принимая почести Байрам-хана и других своих командующих.

Его мать Хамида совсем недавно смогла заставить его осознать, насколько бедственным было их положение в те дни, и что именно Байрам-хан, несмотря на то, что сам был из персов, понял лучше, чем кто-либо еще, что в первые часы и дни после смерти отца опасность для Акбара исходила изнутри – от честолюбивых военачальников, которые теперь, после кончины падишаха, оставившего в наследниках этого юнца, могли претендовать на трон. Большинству этих людей было не до сантиментов. Многие происходили из старых могольских кланов, чьи представители вместе с дедом Акбара Бабуром некогда основали новую империю на сухих равнинах Индостана. Кодекс степей всегда гласил: тактя тахта – «трон или гроб». Любой, кто чувствовал себя достаточно сильным, мог заявить о себе как о претенденте на трон. Так часто бывало в прошлом, будет и впредь…

Слон Акбара споткнулся, мысли юноши прервались, но только на миг. Уставившись на морщинистую серую шею животного, покрытую редкой жесткой щетиной, он вновь погрузился в свои мрачные мысли. Если новые сведения верны и Дели в самом деле пал, то все, что его мать и Байрам-хан сделали для него, возможно, окажется напрасным. Чтобы выиграть драгоценное время, они почти две недели скрывали смерть Хумаюна, пока верный слуга, внешне похожий на властителя, исполнял его роль перед народом. Каждый день на рассвете он надевал одеяние падишаха из зеленого шелка и украшенный драгоценными камнями тюрбан с плюмажем из перьев белых цапель и появлялся, как того требовал обычай, на балконе роскошного дворца на побережье в Дели, в крепости Пурана Кила, чтобы столпившиеся на берегу Джамны люди видели, что падишах Моголов жив.

Тем временем Хамида и ее невестка Гульбадан, тетка Акбара, с трудом убедили юношу тайно покинуть Дели. У него перед глазами так и стояло напряженное лицо матери, которая, держа мерцающую масляную лампу, трясла и будила его с тревогой в голосе: «Уезжай сейчас же – вещей не надо, – просто езжай!» Неловко спустившись с кровати, он дал ей набросить на себя темный плащ с капюшоном, такой же, какой она носила сама. В полусне, с головой, гудящей от невысказанных вопросов, Акбар следовал за ней узкими проходами и по винтовым лестницам, через ту часть дворца, где ему никогда раньше не доводилось бывать, в небольшой обшарпанный внутренний двор. Он, как сейчас, помнил резкий запах мочи – человека или животного, непонятно. Его ждал большой паланкин; в тени стояли Гульбадан и приблизительно двадцать воинов, в которых он признал людей Байрам-хана.

– Залезай внутрь, – шепнула Хамида.

– Зачем? Куда это мы едем? – спросил он.

– Здесь твоя жизнь в опасности. Не спрашивай. Езжай, и всё.

– Да не хочу я бежать! Я не трус. Мне уже приходилось видеть и кровь, и сражения… – возразил Акбар.

Гульбадан шагнула вперед и дотронулась до его руки.

– Когда ты был ребенком, в минуту опасности я рисковала своей жизнью ради твоей. Доверься мне сейчас и делай, как сказала твоя мать…

Продолжая спорить, Акбар вскарабкался внутрь, за ним сели Хамида и Гульбадан; последняя быстро затянула занавеси, скрывшие их. Он все еще помнил, какой грубой была та ткань – настолько она отличалась от шелков позолоченных паланкинов, в которых обычно выезжала семья падишаха, – и как накренились носилки, когда воины подняли их на плечи и понесли в ночь. Гульбадан и Хамида сидели напряженно и тихо. Наконец их страх передался и ему, хотя Акбар все еще не понимал, что происходит. И только когда они уже отъехали от дворца и от города на приличное расстояние, мать рассказала ему о заговоре с целью убить его, прежде чем он станет падишахом. В предместьях Дели остальные воины, верные Байрам-хану, встретили их и сопроводили в лагерь в пятидесяти милях от города. Неделю спустя сам Байрам-хан присоединился к ним с основной частью своей армии, и Акбар был провозглашен падишахом на престоле из наспех сложенных кирпичей. Байрам-хан тогда сопроводил Акбара с большими церемониями назад в Дели, где в мечети в пятницу хутба[4] была прочитана уже с упоминанием его имени, возвещая всему миру, что он стал новым падишахом. Так они обскакали всех вождей кланов моголов, которым пришлось принести присягу Акбару, прежде чем любой из них успел замыслить новый заговор.

Тем самым было покончено с врагом внутри империи Моголов, но оставалось множество других за ее пределами, как показали нынче вести из Дели. Положение Моголов в Индостане было и в самом деле шатким. Вассалы, которые еще недавно клялись в верности его отцу Хумаюну, пытались освободиться, а в это время враги за пределами империи прощупывали ее границы. Но среди них только один – Хему – являл собой серьезную угрозу. Он не выглядел враждебно, этот безобразный на вид, но сладкоречивый маленький человечек без роду-племени, который, казалось, как по волшебству вмиг согнал целую армию и бросил вызов власти Моголов. Раньше его никто и знать не знал, но теперь Акбар задавался вопросом, кто такой этот Хему и чем он поднял своих людей на борьбу. Откуда такой успех?

Падишах въехал в сердце палаточного городка, главного военного лагеря. Восседая высоко в седле, он видел перед собой, в самом его центре, свой собственный шатер – ярко-алый, как и приличествовало шатру штаба командования, – и возле него почти такую же роскошную, с изящными навесами, палатку Байрам-хана. Главнокомандующий ждал на улице, весь его вид выражал нетерпение.

Едва Акбар успел слезть со слона, как Байрам-хан обратился к нему:

– Повелитель, тебе уже донесли, что силы Хему взяли Дели. Военный совет собран в твоем шатре и уже совещается относительно наших дальнейших действий. Идем к ним немедленно.

Проследовав за Байрам-ханом, Акбар увидел, что остальные военачальники и советники уже сидят в его шатре, скрестив перед собой ноги на огромном красно-синем ковре вокруг низкой золоченой скамьи, драпированной зеленым бархатом и предназначавшейся для падишаха. Когда Акбар занял свое место, они встали и оказали ему знаки почтения, но быстро сели обратно и тут же устремили взоры на высокого худощавого человека рядом с повелителем.

– Вызовите Тарди-бека, пусть расскажет всем то же, что и мне, – приказал Байрам-хан.

Несколько мгновений спустя в шатер провели могольского губернатора Дели. Акбар знал и любил Тарди-бека всю жизнь. Это был уверенный в своих силах воин с гор к северу от Кабула, рокочущий голос которого был под стать мускулистой громаде его тела. Обычно его глаза горели насмешливым блеском, но сейчас изборожденное морщинами и обветренное на солнце лицо в густой черной бороде было мрачно.

– Ну, Тарди-бек, доложи повелителю и совету, – холодно произнес Байрам-хан. – Рассказывай, как оставил столицу империи торговцу селитрой и всякому сброду.

– То был не сброд, а сильное, хорошо вооруженное войско. Хему, может, и низкого роду, но он – опытный военачальник и выиграл много сражений для тех, кто его нанимал. Теперь он больше не наемник и воюет за себя. Он поднял сторонников старой династии Лоди, настроенной вашим дедом против нас, повелитель, и кажется, даже самые гордые и самые благородные склонны ныне сделать то, к чему он взывает. Наша разведка сообщила, что большой отряд движется к Дели по равнинам с запада и что главная армия Хему – а она куда больше нашей, у них триста боевых слонов – через несколько дней доберется до нас. Не оставалось ничего другого, как только оставить город – или потерпеть неизбежное поражение.

Лицо Байрам-хана вспыхнуло гневом.

– Своим бегством из Дели ты дал знак, что любой мятежный мелкий вождь теперь волен восстать против нас. Я оставил тебя с гарнизоном в двадцать тысяч воинов…

– Этого было мало.

– Тогда послал бы гонца и держал осаду, пока не придет подкрепление.

Глаза Тарди-бека вспыхнули, и рука потянулась к рукоятке отделанного рубинами кинжала на поясе.

– Байрам-хан, мы знали друг друга много лет и бок о бок проливали кровь. Ты сомневаешься в моей верности?

– За свой поступок ты еще будешь держать ответ, Тарди-бек. Вопрос теперь в том, как возвратить то, что потеряно. Мы должны… – Байрам-хан прервался, когда человек с кудлатой каштановой бородой вошел в шатер. – Ахмед-хан, я рад, что ты вернулся невредимым. Что скажешь?

Акбар всегда был рад видеть Ахмед-хана. Этот человек был из тех, кто пользовался наибольшим доверием его отца Хумаюна и входил в круг приближенных к нему подчиненных. Бывший падишах назначил его губернатором Агры, но когда начались неприятности с Хему, Байрам-хан вспомнил про него и попросил его, как и прежде, выполнить роль командира разведки и организовать сбор сведений. Судя по тонкому слою пыли на одежде, Ахмед-хан был только что с дороги.

– Хему движется на Дели с северо-запада во главе своей основной армии из двухсот тысяч воинов. Если он будет идти так же быстро, то достигнет города примерно через неделю. Согласно тому, что удалось узнать от маленького отряда, который мои люди перехватили на пути к основной армии, он намеревается провозгласить себя падишахом. Хему уже присвоил этот титул и распорядился чеканить монеты от своего имени. Более того, он утверждает, что моголы – это чужеземные захватчики в Индостане, что правит там юнец и что корни нашей династии так слабы, что выдернуть их ничего не стоит.

Его слова, казалось, внесли в совет оживление, думал Акбар, наблюдая, как советники потрясенно переглядываются.

– Мы должны нанести удар именно сейчас – прежде чем Хему достигнет Дели и упрочит свои позиции, – заявил Байрам-хан. – Будем действовать быстро – перехватим его прежде, чем он туда доберется.

– Но риск слишком велик, – возразил командующий из Герата, с культей на месте левой кисти. – В случае поражения мы теряем всё. Нужно попытаться выиграть время, предложить переговоры…

– Чушь. С чего бы Хему вести переговоры, обладая такими силами? – сказал Мухаммед-бек, коренастый седой ветеран из Бадахшана с перебитым носом. – Я согласен с Байрам-ханом.

– Вы все неправы, – вмешался Али Гюль, таджик. – Выбор у нас один – уйти в Лахор, который все еще управляется моголами, и переместить туда войска. Тогда, набравшись достаточно сил, мы сможем разбить наших врагов.

На меня никто и не смотрит, думал Акбар, а тем временем грозный тревожный шум вокруг все нарастал. Байрам-хан хмурился и обводил присутствующих пристальным взглядом. Акбар знал, что он взвешивает свой следующий шаг. Падишах также был уверен, что стратегия Байрам-хана верна и что нападение – лучшая защита. Разве отец сам не признавал, что в своих военных кампаниях он слишком часто был готов отступить, и тем самым уступал врагу? В тот миг Акбар и решился. Им не изгнать его из Индостана, как отца. Править здесь Моголам предначертано судьбой, и более того, это предначертано судьбой ему самому. Стало быть, по-другому не бывать.

Акбар вскочил прежде, чем сам понял, что делает, и все взоры устремились на него. Все привыкли к тому, что он здесь просто присутствует, этот мальчик на престоле, слушает их беседы и спокойно одобряет принятые решения.

– Довольно! Как смеет хоть один из вас даже помыслить оставить империю? – проговорил он громко. – Не в наших обычаях сдаваться. Я здесь законный правитель. Мой долг – наш долг – завоевывать новые земли, а не отдавать отвоеванное нашими предками мелким узурпаторам. Мы должны атаковать Хему мгновенно – и растоптать всмятку, как слон топчет дыню. Я сам встану во главе войска.

Сев, Акбар невольно посмотрел на Байрам-хана, и тот едва заметным кивком дал знать, что выпад его главнокомандующему пришелся по нраву. Остальные советники и командующие поднялись, и большой шатер вдруг заполнился их голосами; на сей раз все выкрикивали одно: «Мирза Акбар! Мирза Акбар!» Сперва падишах почувствовал облегчение, затем гордость. Сейчас его не только признали амирзаде – кровным родственником Тимура, – они объявляли, что готовы следовать за ним с войсками в его первой военной кампании как за падишахом. Он заявил о себе, и, несмотря на его юный возраст, его не ослушались. Власть сладка…

Час спустя Акбар навестил мать на женской половине лагеря. Здесь шатры для сна и омовений были обнесены изгородью из высоких золоченых деревянных щитов, связанных вместе ремнями из воловьих шкур, и единственные ворота в них хорошо охранялись. Войдя в ее шатер, юноша почувствовал сладкий пряный аромат, который для него был связан с матерью с самого детства, – сандал. Запах разносился из серебряной курильницы в центре пола, от которой дым тонкой струйкой вился вверх к отверстию в крыше. Хамида лежала на шелковой цветастой подушке, в то время как Зайнаб, служанка, расчесывала ее длинные волосы, такие же темные, как у Акбара. По одну сторону сидела его тетка Гульбадан и, сосредоточенно нахмурившись, пощипывала струны немного потертой круглобокой лютни, которая когда-то принадлежала прапрабабушке Акбара, а та несла ее на себе, привязав на спину, когда моголы пришли сюда из Средней Азии. Акбар знал историю этой лютни в мельчайших подробностях, как и всю историю семьи. А еще он знал, что его тетка, женщина весьма разумная, к игре на лютне была неспособна, что ей и досаждало – инструмент никак не поддавался.

По другую сторону от Хамиды, вышивая тунику, сидела его нянька и кормилица, Махам-Анга. У моголов связь между кормилицей и ребенком монарших кровей, которого она выкормила грудью, была пожизненной. Поэтому собственный сын Махам-Анги Адам-хан, который всего на пару месяцев был старше Акбара, считался его молочным братом, связанным с ним узами, равными кровным.

При виде Акбара лица всех трех женщин просияли. Его мать Хамида, едва старше тридцати, со стройным станом и гладким лицом, подпрыгнула и заключила его в объятия. Гульбадан отложила лютню и улыбнулась. Она была немного старше Хамиды, тонкие линии уже пробороздили уголки ее светло-карих глаз, а длинные волосы она давно не подкрашивала хной, отчего по ним пробежали серебряные нити. Махам-Анга шагнула вперед и тепло его обняла. Она была выше Хамиды и Гульбадан, красивая, крупная и статная почти по-мужски.

Акбар был рад, что эти три самые дорогие для него женщины были здесь все вместе.

– Я иду к вам прямо с военного совета. Силы Хему захватили Дели, но он этот город не удержит. Завтра я поведу наши войска перехватить мятежника с главной армией, прежде чем та соединится с войсками в Дели. Мы победим Хему и заберем у него то, что принадлежит нам.

Акбар говорил, а Хамида не сводила с него глаз – янтарно-карих, как и у него самого. Он смолк, а мать все еще продолжала испытующе его разглядывать. Что творилось в ее душе? Остается только гадать.

– Сын мой, – произнесла она наконец с чувством, – я всегда знала, даже когда носила тебя под сердцем, что придет время и ты станешь славным воином и великим вождем. Этот час настал, и я ликую. У меня есть для тебя одна вещь.

Она шепнула что-то Зайнаб, и та поспешно вышла. Скоро вернувшись, служанка внесла нечто, обернутое в зеленый бархат, и положила его на ковре в ногах Хамиды. Мать встала на колени и откинула покров. Акбар увидел золотые доспехи отца и Аламгир – меч с рукояткой в виде орла, в отделанных сапфиром ножнах.

Броня и меч вызвали в памяти образ отца так ярко, что на мгновение Акбар закрыл глаза, чтобы мать не заметила слезы. Хамида с помощью Махам-Анги застегнула на нем доспехи. Хумаюн был высоким и мощным, но Акбар уже почти так же раздался в плечах, и броня села хорошо. Затем Хамида протянула ему Аламгир. Медленно достав клинок из ножен, юный падишах несколько раз рассек воздух. И вес, и размер – все было впору.

– Я ждала, пока не буду уверена, что ты готов, – сказала Хамида, будто прочитав его мысли. – Теперь вижу, что это так. Завтра, провожая вас в путь, я буду тревожиться, как мать, но и гордиться, как мать падишаха. Да помогут тебе небеса, сын мой.

Глава 2

Отрубленная голова

Горизонт мерцал в туманном мареве от закатного солнца. Акбар стоял, в тревоге переступая с ноги на ногу, на одном из нескольких невысоких холмов на безлесых просторах к северо-западу от Дели. Внезапно из тумана показался отряд из пятидесяти всадников. Пока они приближались, падишах спросил стоящего подле него Байрам-хана:

– Во главе Ахмед-хан, так?

– Я не уверен. Ты своими молодыми глазами должен лучше видеть; но наездник впереди, без сомнения, держит зеленое знамя Моголов.

Скоро они увидели, что это и в самом деле Ахмед-хан, возвращающийся из разведывательной экспедиции, куда Акбар, по совету Байрам-хана, отправил его тремя днями ранее, чтобы определить местонахождение и узнать численность армии Хему. Приблизительно четверть часа спустя человек с всклокоченной бородой подошел к нему и пал ниц – Акбару раньше часто доводилось видеть, как такой ритуал исполняли перед его отцом.

– Поднимись, Ахмед-хан. Какие новости?

– Мы обнаружили Хему и его основные силы без труда. Они расположены лагерем в Панипате, всего в двенадцати милях к северу от нас.

Название Панипат было хорошо знакомо Акбару, оно пробуждало в нем чувство гордости. Там тридцать лет назад его дед Бабур победил Лоди, султана Дели, и султана Ибрагима, основав империю Моголов. Всего полтора года назад сам Акбар пересек поле битвы, все еще усеянное крупными белесыми костями боевых слонов султана Ибрагима, сопровождая своего отца в том триумфальном походе, когда Хумаюн вернул себе власть над Дели и повторно основал империю, проигранную ранее в битве воинственному правителю из Бенгалии, Шер-шаху. Судьба не была благосклонна к его отцу. В итоге той длительной борьбы против Шер-шаха и своих собственных единокровных братьев‑изменников Хумаюн прожил всего полгода после того, как снова воссел на престол. А теперь вот настал черед Акбара командовать армией Моголов в сражении в Панипате… Несмотря на юный возраст, он сделает все, чтобы доказать, что сто́ит памяти своих отца и деда.

– Сколько людей у Хему, Ахмед-хан? – спросил он.

– Мы насчитали более ста двадцати тысяч; по крайней мере половина из них верхом и хорошо вооружены. И еще у него есть около пятисот боевых слонов.

– Тогда, как мы и ожидали, он превосходит нас численностью примерно на двадцать тысяч воинов… Сколько пушек и мушкетов?

– Пушек у них меньше, чем мы ожидали, – возможно, всего тридцать, многие из них небольшие. Судя по тому, что мы видели, большинство пехотинцев вооружены луками и стрелами, а не мушкетами, хотя и стрелки́ у них, само собой, тоже есть.

– Тогда военное преимущество за нами, Байрам-хан, ведь так? – Акбар повернулся к своему главнокомандующему. – Не вижу никаких причин, чтобы не давать бой в Панипате, я прав? Место это для наших воинов удачное. Разве битва именно здесь не вселит большую уверенность в наши войска, даже если нас превосходят численностью?

Акбар смотрел почти умоляюще. Байрам-хан улыбнулся пылкости своего юного подопечного.

– Да, повелитель, место для сражения и в самом деле хорошее. И мы сможем добраться до него через эти пустынные равнины быстро, не опасаясь засады.

Прежде чем Акбар успел ответить, вмешался Ахмед-хан:

– Повелитель утверждает, что Панипат – это доброе предзнаменование для моголов. Это, без сомнения, верно, – но Хему думает иначе. Мы узнали кое-что от одного торговца, что торговал во вражеском лагере. Он утверждал, что ему рассказал это сам личный слуга Хему, но слухи эти, кажется, давно гуляют среди его людей, потому что позже мы слышали это снова, но уже от простого пехотинца, чье рваное платье говорило о том, что он едва ли из их военного совета…

– И что за слухи? – спросил Акбар.

– Говорят, что несколько дней назад собственного боевого слона Хему – настоящего гиганта – убило молнией в стойле; шторм был краткий, но сильный. Никого из других слонов даже не ранило. Услышав об этом на следующее утро, Хему признался, что видел страшный сон той же самой ночью, будто он упал со своего слона в разлившуюся реку и уже тонул, когда воин моголов, вытянув его на берег, заковал его в цепи и угнал за веревку на шее. Хему поведал это своим приближенным, добавив, что в его роду все сны сбываются с точностью до наоборот. Посему, мол, скоро он выбьет нас с наших высот и уведет в плен. Однако видно было, что Хему взволнован; а позже заметили, как он делает щедрые подношения своим индуистским богам.

Это и вправду предзнаменование, думал Акбар. Но Байрам-хан заговорил первым:

– Даже если все это и не сбудется, то подобный слух снижает боевой дух в лагере Хему. Посему я еще больше уверен, что мы должны продвигаться сразу к Панипату.

Два дня спустя ярко-оранжевый огонь костров прорезал серый сумрак рассветного часа, и воины Акбара, наспех подкрепившись, начали вооружаться. Они настороженно пробовали пальцем острые лезвия мечей, снова и снова проверяли и перепроверяли крепость лошадиных сбруй, бормоча молитвы, чтобы небеса берегли их и даровали успех в предстоящем сражении. В стороне, как и решили на военном совете, в маленькую пушку впрягали двадцать четыре вола, чтобы пустить ее вслед за армией. В линиях слонов воины кормили своих подопечных большими охапками сена, облачали их в бронированные доспехи из перекрывающих друг друга стальных пластин и привязывали им к бивням изогнутые клинки. Седла-паланкины, где должны были ехать воины, готовились надеть на спины слонам в самом конце приготовлений. В особых палатках врачи – хакимы – раскладывали свои мази и склянки болеутоляющего опиума, а также начищали пилы и утюги для прижигания, предназначаемые для тяжелых ранений, с которыми им, несомненно, предстоит столкнуться.

Сон Акбара был тревожен. Победный настрой разбавлялся страхом подвести предков. Но все сомнения остались во сне два часа тому назад. Сейчас он уже стоял облаченный в позолоченные доспехи, и меч отца Аламгир висел у него на поясе, выложенном железными пластинами. Его шлем был украшен по ободку рядом рубинов, а на макушке развевался пучок павлиньих перьев в золотом кольце. Под этим нарочитым великолепием видна была мелкая стальная кольчуга, свисавшая сзади и по бокам и защищавшая шею. Рядом с Акбаром стояли Байрам-хан и широкоплечий бородатый Тарди-бек, также уже вооруженный и облаченный в шлем. Акбар уговаривал Байрам-хана позволить ему участвовать в битве с тем, чтобы проявить себя еще раз, и это ему удалось, но с большим трудом. Даже сейчас Байрам-хан был резок.

– Тарди-бек, не подведи нашего падишаха. Это он решил доверить тебе возглавить правый фланг. У меня же на этот счет были свои соображения.

– Ты ясно дал это понять на военном совете… Разве не боролись мы плечом к плечу прежде? Разве не звали друг друга туган – собратьями по оружию? Лишь небо знает, как сегодня сложится наша судьба. Давай простимся не во вражде. Не бойся, я не подведу. – Обычно громогласный, сейчас Тарди-бек говорил тихо.

Байрам-хан взглянул соратнику глубоко в глаза, и тот спокойно выдержал этот пристальный взгляд. Вдруг перс улыбнулся, протянул руки и обнял его.

– Да пребудет с тобой Всевышний, – сказал он. – Я знаю, что ты будешь биться на совесть, брат мой.

– Победа будет за нами, – ответил Тарди-бек.

Поклонившись Акбару и не проронив больше ни слова, он повернулся, сел верхом на лошадь, которую удерживал его конюх, и поехал со своим телохранителем к назначенной ему позиции.

Полтора часа спустя, вместе со своим молочным братом Адам-ханом, Акбар ехал позади авангарда в самом центре широкой линии своей наступающей армии. Оба юноши неоднократно осаживали своих лошадей, которые, казалось, рвались в бой не меньше их самих. Байрам-хан, который ехал рядом, приказывал подразделениям всадников на флангах и в авангарде не обгонять отряды волов, тянущих маленькую пушку, величественных, плавно ступающих боевых слонов и отряды лучников, идущих позади них. Лучники кое-где были одеты в рванье, и многие шли босые, но так же, как и слоны, они все же играли важную роль даже в эту новую эру огнестрельного оружия. И само их множество восполняло недостаток огневой мощи отдельного воина, как объяснял Байрам-хан Акбару.

Утро встречало войска хмурым рассветом, над землей низко плыли тучи. Но когда Акбар посмотрел в небо, в тучах прямо над ним открылся просвет. Показалось восходящее солнце, и сияющий луч яркого света упал на его мерцающую броню. Чувствуя внезапное тепло от света на своем запрокинутом лице, Акбар прокричал Байрам-хану:

– И это еще один хороший знак, так ведь? Скажи нашим воинам: солнце восходит сегодня только для меня. А над Хему лишь темные тучи сгущаются. Победа будет за нами! И впереди будут только победы. Как полуденное солнце, наша империя затмит все другие; никто не сможет смотреть на нее, не отводя глаз, – своим великолепием она будет ослеплять.

Когда Байрам-хан повернулся, чтобы исполнить приказ, Акбар достал меч отца и взмахнул им над головой. И тогда чаще застучала барабанная дробь и пронзительно взревели трубы, отдаваясь в его голове.

– Победа за нами! – выкрикнул Акбар снова и услышал крик, подхваченный многократно по всем линиям войска.

А в ответ им раздались бесстрашные крики врагов:

– Хему, Хему, Хему – падишах!

Стоя на стременах, Акбар видел через головы и сквозь трепещущие зеленые знамена своего авангарда сверкающую броню боевых слонов Хему – не далее чем в миле от себя. Он знал, что это значит. Уверенный в превосходстве своих сил, вражеский военачальник не потрудился выставить войска кругом у низких холмов, на которых дед Акбара Бабур расположил своих воинов и смог одержать большую победу в прошлом. Как и Акбар, Хему делал ставку на лобовую атаку.

Юный падишах кипел от волнения, как извергающийся вулкан, когда пришпорил своего высокого черного скакуна и проскакал сквозь авангард, а Адам-хан и его пораженный телохранитель ринулись ему вслед. Полностью одержимый сражением, Акбар кричал:

– Победа за нами!

– Повелитель, наш правый фланг смят, – выпалил командир, добравшись до Акбара полчаса спустя.

Лицо его было в поту и покрыто пылью, шлем был потерян. Белая лошадь его тяжело дышала, круп был рассечен саблей и кровоточил. Байрам-хан, который в конце концов смог сдержать бешеный галоп Акбара, скакавшего во главе войска, теперь не отставал от него, как и Адам-хан. Все трое подъехали на лошадях в центр круга из дюжины маленьких бронзовых пушек, которые теперь готовили для боя недалеко от вздымающейся волнами линии фронта.

Без положенных церемоний Байрам-хан обратился к Акбару:

– Тарди-бек опять нас подводит?

– Нет, ничего подобного, – отозвался командир с негодованием. – Его знамя все так же реет в самой гуще битвы. Однако, хоть мы и полагали, что силы Хему равномерно расставлены по всей продвигающейся линии фронта, все оказалось не так. Большинство его лучших приученных к бою боевых слонов было сосредоточено на фланге напротив позиций Тарди-бека, и когда две линии сблизились, они стали наступать и атаковали войска Тарди-бека. Пули наших мушкетов, казалось, отскакивали от одетых в доспехи слоновьих голов. За слонами атаковала конница, многие всадники несли знамена старых султанов Лоди. Когда я видел Тарди-бека последний раз, он несся им наперерез во главе отряда своих телохранителей. И хоть натиск штурма был силен, они не сдавали позиций. Но в другом месте справа наши всадники отступают, бросают своих боевых товарищей, кидают оружие и мчатся назад в тылы. Других, несмотря на их отчаянное сопротивление, окружают и убивают.

Тревога снова охватила Акбара. Он привстал в стременах и смотрел в направлении правого фланга. Его конница действительно начинала рассеиваться.

– Байрам-хан, время действовать быстро. Я еду за подкреплением?

– Нет. Это будет стоить многих жизней, возможно, даже твоей собственной, а толку будет мало. Мы должны завлечь воинов Хему к центру наших войск, который пока еще силен и может быть укреплен слева.

– Мы можем организовать укрепленные позиции здесь, вокруг этих пушек? – Акбар спрашивал, лихорадочно соображая.

– Верно, повелитель. Я отдам приказ пехоте лучников, чтобы собирали войска вокруг орудий.

Байрам-хан повернулся к командиру, стоящему рядом.

– Стяните сюда как можно больше грузовых повозок, поставьте между пушками и опрокиньте; устроим заграждение. Прикажите воинам из нашего авангарда вернуться к нам сюда и снимите с левого фланга столько людей, сколько позволяет положение.

Отчаявшись придумать что-нибудь, что их спасет, Акбар предложил другое:

– Байрам-хан, не следует ли нам отдать приказ, чтобы оставшиеся в живых на правом фланге тоже отступили к нам? Если враг решит, что у нас началась паника, Хему может начать преследовать наше войско слишком рьяно и подставить себя под нашу ответную атаку.

Байрам-хан на миг задумался, затем кивнул.

– Ты хорошо усвоил уроки военного искусства, повелитель. У нас все еще более чем достаточно слонов и всадников, которые остаются незадействованными в тылу. Мы сможем нанести сильный удар по воинам Хему на фланге. Адам-хан, возьми дюжину человек, поезжай и прикажи командирам на правом фланге разыграть панику.

Адам-хан развернул лошадь и, ведя за собой отряд конницы, исчез в схватке. Десять минут спустя Акбар, все еще верхом на своем вороном коне, был уже в центре круга из пушек и увидел, что к нему направляются его всадники. Во главе их был Адам-хан. Он будто в панике швырнул на землю зеленое знамя Моголов и, низко пригнувшись к шее своего коня, пришпорил его, пустив в бешеный галоп. Другие наездники скакали позади него. Тогда Акбар услышал мушкетную стрельбу и увидел, как всадники посыпались с коней. К его облегчению, Адам-хана среди них не было. Поверх дыма от мушкетов и песчаной пыли, которая витала над полем битвы, он распознал упряжь приближающегося отряда боевых слонов Хему. Те яростно тряслись, поскольку сидящие у них за ушами возницы пустили их с горы в неловкий, но быстрый бег вслед за бегущими воинами Акбара.

– Прикажите артиллерии стрелять, как будут готовы, – услышал Акбар крик Байрам-хана. – Стрелки, вы выбиваете погонщиков из седла! Лучники, готовьте луки для залпа по моему приказу!

У каждого подвезенного для стрельбы по врагу орудия стрелки поднесли зажженные тонкие свечи к запалам. Раздались шесть громких залпов. Акбара оглушило, резкий белый дым забил нос и застил глаза. Когда впереди немного очистилось, стало видно, что пять слонов Хему тяжело ранены. Первый жалобно трубил и пытался устоять на трех ногах – от четвертой осталась лишь кровавая культя выше колена. Трое других лежали на земле без движения. Один в предсмертной агонии катался вместе с седлом-паланкином на спине и крушил наездников.

Пятый слон получил глубокую рану в брюхе, откуда теперь свисали сизые кишки. Акбар видел, как у него со спины съехало седло – один человек при этом упал на землю, – но не отстегнулось от кожаной упряжи слона. Там еще оставалось по крайней мере три полумертвых лучника, когда седло тащилось сзади за убегающим животным. Слон в панике перегородил путь остальным своим собратьям, которые рвались в атаку. Один из них – крупный, с длинными и острыми, изогнутыми клинками на бивнях – врезался в бок раненого слона, пронзив его, и оба рухнули на землю. Другой слон рядом споткнулся о волочившееся по земле седло и крушил все живое на своем пути, пока не свалился с ног, вытянув голову. Седло с него слетело, а погонщик вылетел вперед. Остальные слоны Хему начали замедлять шаг, изо всех сил стараясь пробраться между своих упавших собратьев.

– Лучники, огонь! – вопил Байрам-хан в грохоте сражения.

Почти мгновенно град стрел полетел в воинов Хему. Акбар видел, как те попадали из седел, теряя оружие. Одна стрела угодила слону в незащищенную часть головы под глазом, и тот качнулся, преградив путь другому слону и полностью сбивая атаку. Густой дым от второго пушечного залпа снова затмил поле боя, и грохот почти полностью оглушил Акбара. Он видел, как движутся губы Байрам-хана, как тот выкрикивает приказы, но голоса не слышал. Однако, когда резкий дым рассеялся, падишах понял, что тот командовал воинам. Лучники выпустили последний залп, в то время как его собственные боевые слоны и всадники стягивались, чтобы атаковать все более и более рассеивающиеся силы Хему на фланге. Акбар наблюдал, как его стрелки в зеленых тюрбанах палили из мушкетов, сидя верхом на слонах. Вот возница слетел с шеи одного из них, рухнув оземь и простирая руки в пыли; он судорожно задергался, цепляясь за землю, и затем застыл.

В другой стороне Акбару было видно, как всадник моголов, вооруженный одним копьем, смело ринулся к голове самого большого слона Хему, не глядя на уже окровавленные клинки на бивнях. Потянув за узды одной рукой, он заставил лошадь отклониться в сторону и в последний момент другой рукой вонзил копье глубоко в пасть слону, стоило тому задрать хобот в гневном трубном реве. Красная кровь хлынула из пасти, животное развернулось и убежало в тыл.

Акбара так и подмывало кинуться в бой и превзойти подвиги Адам-хана, который все разил и разил врага мечом на поле брани.

– Байрам-хан, не пора послать воинов в атаку?

– Нет, повелитель, потерпи. Хороший полководец и, более того, хороший правитель должен знать, когда возглавить атаку, а когда, вот как сейчас, повременить, чтобы, видя будущий исход схватки, направить ее должным образом. Победу одерживают умом, но также и мечом, которым твой молочный брат Адам-хан владеет так искусно. Посмотри, армия Хему подавлена. Их нападение потеряло всю силу.

– Как нам теперь воспользоваться преимуществом и уничтожить силы Хему? – спросил Акбар. Сам он пока не мог придумать ничего лучше, кроме как кинуться в бой.

– Следует отдать приказ силам нашего левого фланга окружить как можно больше воинов противника. Там еще не было настоящей битвы, силы наших воинов свежи, они рвутся в бой. Если будем действовать хладнокровно, то с их помощью одержим большую победу там, где только что могли потерять все. В битве так часто бывает.

Акбар кивнул, и Байрам-хан дал команду. Скоро падишах увидел, как части его конницы и отряды боевых слонов двинулись слева наперерез, чтобы начать окружение. Едва они начали двигаться, в это же время под натиском волны зеленых знамен и под рев труб отряды всадников Хему уже разворачивали коней, уносясь прочь. Кое-кто лишь останавливался, чтобы подсадить выпавших из седла товарищей. В это время Акбар продолжал смотреть, как мощный отряд боевых слонов Хему, которых теперь насчитывалось около двадцати, начал отступать. Лучники и стрелки, извернувшись, отстреливались. Другие просто побросали свое оружие, готовые сдаться.

Однако Акбар заметил, что вдалеке приблизительно тысячное войско Хему, главным образом всадники, вступило в ожесточенный бой вокруг павших слонов, прячась за их телами, как за баррикадами, и делая вылазки, чтобы отбросить нападавших моголов назад. Враг еще не сдавался.

Прежде чем Байрам-хан успел сказать хоть слово, Акбар пришпорил лошадь, пустив ее в галоп, и ринулся туда. Когда он подъехал ближе в сопровождении стражника, некоторые воины Хему, казалось, узнали его. Во главе с командиром в оранжевом тюрбане на высокой белой лошади они выехали из-за укрытия слоновьих тел, намереваясь атаковать его. Акбар не свернул с пути и с колотящимся сердцем пустил лошадь вскачь в их сторону. Пули, выпущенные из могольских мушкетов, выбили из седел нескольких вражеских воинов, но командир остался невредим.

Акбар обогнал своего стражника по крайней мере на пятьдесят ярдов. Воздев меч, он пер на командира. Тот уклонился и атаковал Акбара, но тот успел поднырнуть под удар. Стальной меч просвистел над его головой, срезая павлиньи перья на шлеме. Круто развернув коней, они снова помчались друг на друга. На сей раз клинок командира скользнул по золоченым доспехам Акбара. Тот, отпрянув, потерял стремя и едва сумел усидеть в седле. Командир Хему повернул вздымавшуюся на дыбы лошадь и встал прямо перед ним. Уверенный в том, что является хозяином положения, он, опрометчиво пытаясь закончить схватку в один миг и желая обезглавить Акбара, мощно размахнулся мечом, целя ему в горло.

Угадав его маневр, падишах в последний момент увильнул в сторону, но самый кончик меча слегка чиркнул его по горлу выше кадыка. Не чувствуя боли, Акбар вонзил Аламгир глубоко в подмышечную впадину командира, которая осталась открытой, когда его рука была высоко занесена. Человек рухнул с белой лошади и застыл на земле, алая кровь лилась в каменистую грязь. Весь в поту и с трудом переводя дух, Акбар радовался, что вышел из схватки живым. Он оглянулся и увидел, что его охранник расправляется с остальными всадниками, которые сопровождали вражеского командира в его смелой, но безнадежной вылазке. Прямо перед ним некоторые воины Хему пришпоривали коней и разворачивались, сбегая за баррикады, а некоторые сдавались.

Акбар слез с седла и подошел к командиру в оранжевом тюрбане, тот был еще пока жив. Став на колени, он немного приподнял его тело от земли.

– Ты храбро сражался, – сказал он.

– Я узнал тебя, молодой падишах Акбар. Я хотел отомстить тебе за своего господина Хему, – с трудом выговорил командир.

– Что это значит – отомстить мне за Хему?

Раненый с хрипом втянул воздух и попытался что-то произнести, но слов было не слышно, лишь кровь текла у него изо рта. Наконец, справившись с собою, он заговорил:

– Один из ваших лучников ранил стрелой моего господина в глаз сразу после того, как мы одолели ваш правый фланг. Хему лежит при смерти, за ним смотрят оставшиеся в живых его собственные стражи… и я…

Кровь снова просочилась у него между зубами и заструилась по губам, голова откинулась. Враг был мертв. Акбар осторожно опустил тело назад на землю. Теперь падишаха окружали лишь собственные телохранители.

– Проследите, чтобы этого человека погребли по обряду согласно его религии, – сказал им Акбар. – Пусть и не в наших рядах, но сражался он храбро.

От осознания того, что это полная победа, широкая улыбка озарила измазанное грязью лицо Акбара. Первое испытание завершилось успехом. Его будущее – будущее империи – будет светлым. В следующих кампаниях он выступит уже завоевателем и сможет расширить границы своей империи.

Акбар видел, что к нему едет Байрам-хан, но когда тот приблизился, стало видно, что хан-и‑ханан не разделяет этого торжества.

– Почему ты вступил в бой, Акбар, когда я сказал тебе, что мы должны оставаться там, откуда можем управлять войском? – начал он без церемоний.

У юноши вытянулось лицо, и он почувствовал, как закипает от гнева. Он падишах, даже если Байрам-хан его регент и главнокомандующий. Как смеет этот человек говорить с ним в таком тоне, омрачать этот момент триумфа в его первой со дня вступления на престол битве? Его дед Бабур в том же возрасте возглавлял армии… Но и забыть, скольким он обязан Байрам-хану, нельзя. Правитель сдержал гнев и сказал только:

– Ты желаешь, чтобы твой падишах в бою холодел от страха, или пусть лучше кровь его вскипает и зовет к оружию?

Байрам-хан от души улыбнулся, лицо его просияло, суровые черты лица смягчились.

– Нет, повелитель, второе лучше.

– Этот командир успел сказать мне перед смертью, что Хему ранен и лежит, укрытый за телами боевых слонов. Давай поищем его.

Между стражниками с мечами наготове Байрам-хан и Акбар шли к трупам слонов. От тела того, чье брюхо было разорвано ядром, уже исходило тяжелое зловоние. Когда Байрам-хан и Акбар проходили мимо другого, слон внезапно зашевелил головой и захлестал хоботом от боли. Рука Акбара привычно потянулась к мечу, но он заметил, что слон бьется в предсмертных муках от большой глубокой раны на шее, над которой уже кружили сине-зеленые мухи.

– Прикончите несчастную животину, – скомандовал он одному из своих телохранителей, – и сделайте то же самое с остальными, что еще не умерли.

Раздав эти приказы, Акбар увидел, что в обломках золоченого слоновьего седла-паланкина недалеко от них какой-то юноша склоняется над небольшой фигурой в гравированной стальной броне, которая, судя по ее великолепию, могла принадлежать только Хему. Мальчик прикладывал запачканную кровью ткань к левой стороне лица раненого, который кричал на него:

– Оставь меня здесь умирать! Я лучше встречу смерть на поле битвы, чем завтра в могольских застенках…

– Взять этого парня, – приказал Байрам-хан.

Сию секунду два высоких стражника шагнули вперед и, схватив его за руки, потянули назад от тела. Когда юношу убрали, Акбар смог лучше рассмотреть раненого. Из левой глазницы у него торчал обломок стрелы, вниз по лицу струилась кровь. Он, должно быть, невыносимо страдал, но выглядел почти невозмутимым, когда Акбар спросил:

– Ты Хему?

– Конечно. Кто же еще?

– Что ты желаешь сказать своему законному падишаху?

– Говорю, что нет у меня законного падишаха и что я бросаю вызов тебе, захватчик-могол… – Хему хотел плюнуть кровью в Акбара, но не сумел.

– Казни его сейчас же, повелитель, – сказал Байрам-хан.

Акбар занес меч, но почему-то медлил рассечь это небольшое, истекающее кровью тело.

– Постой. Мой отец Хумаюн всегда учил меня, что милосердие часто приличествует монарху больше, чем жестокое насилие.

При этих словах Хему попытался подняться с земли и кинуться на Акбара, но двое телохранителей сразу схватили его. С силой, удивительной для такого тщедушного тела – и такого тяжелого ранения, – Хему сопротивлялся и боролся так, что сумел на миг вырваться. Подскочив к Акбару, он завопил:

– Губишь наши земли, все разоряешь!.. Кичишься тем, что ведешь свой род от тирана Тимура, а сам-то хоть знаешь, кто твой отец? Слышал я, люди говорят, отец свою бабу по своим полководцам пустил, чтобы верно служили; что она – шлюха и морда у нее верблюжья, что она любит…

Хему замолк – одним ударом меча Акбар отсек ему голову. Юноша стоял, дрожа от гнева, все лицо его было в брызгах горячей крови. Какое-то время он не мог вымолвить ни слова, но когда, вытерев лицо тканью и вложив меч в ножны, повернулся к Байрам-хану, то вновь обрел голос:

– Ты прав. Никакого милосердия к недостойным. Тело покажите воинам в лагере. Голову отправьте в Дели и насадите на кол – пусть гниет на городской площади в назидание, если кто еще задумает мятеж поднять.

Пока Акбар собирался вместе с Байрам-ханом возвратиться в свой лагерь, подошел Адам-хан. У него была повязка на левой руке, явно раненой, но в остальном военачальник выглядел хорошо. Все же он, казалось, также не разделял ликование Акбара в полной мере, что было бы очень уместно в час триумфа.

– Ты храбро сражался, брат мой. Я лицезрел твои подвиги.

– Я слышал, что и ты пролил вражью кровь, убив главу стражи Хему… Но у меня печальные вести для вас с Байрам-ханом. Тарди-бек мертв.

– Что?.. Как он погиб?

– Когда ты приказал мне подтянуть часть его войск, чтобы это выглядело как отступление, я со своими людьми с боем прорвался к его командному пункту. Добравшись до места, мы еще издалека увидели, что из его стражи живы лишь немногие, а остальные убиты и лежат, распростертые на земле. Сам он сошел с коня и отбивался от людей Хему, окруживших его. Мы бросились ему на помощь и слышали, как один из нападавших предлагал ему сдаться. «Нет! – вскричал тогда Тарди-бек. – Я – человек чести и останусь верен моему падишаху». С этими словами он в последний раз ринулся на своих врагов, и я видел, как ему всадили копье в живот. Тарди-бек лежал на земле, поверженный, и корчился, хватаясь за живот, и тогда один из воинов Хему задрал ему голову и рассек горло ножом, как мясник на бойне.

– Ты пал смертью храбрых, Тарди-бек, брат мой, туган мой… Да упокоится душа твоя в раю, – бормотал Байрам-хан. – Сожалею, что усомнился в тебе.

Они долго стояли в молчании, после чего Акбар обратился к Байрам-хану:

– С Тарди-беком я поступил верно, не наказав и не изгнав его, ведь так? Милосердие к Хему было ошибкой, но помиловать Тарди-бека и позволить ему отстоять свою честь в бою стоило. Ведь прав был отец? Милосердием великому воителю следует вооружаться наравне со строгостью.

– Да, повелитель, – отозвался Байрам-хан, и Акбар увидел, как у главнокомандующего по лицу бежит слеза.

Глава 3

Возмужание

Акбар обозревал окрестности с высоты отделанного мрамором постамента во дворце-крепости в Лахоре. Он восседал на престоле с высокой спинкой, который по предложению Байрам-хана распорядились отлить из расплавленных золотых монет из сокровищниц Хему. Этот престол следовал за Акбаром все полгода его триумфального похода через Индостан. Предстать перед своим народом после победы он решил сам, но Байрам-хан помог ему устроить эту грандиозную демонстрацию величия Моголов.

Торжественная процессия оправдала все надежды Акбара. Какое чувство могущества и величия охватило его, когда он ехал во главе ее на своем любимом вороном жеребце с позолоченными седлом и сбруей, в сверкающих доспехах своего отца, с Аламгиром у бедра! Рядом с ним ехал Байрам-хан, а сразу позади них – военачальники, которые особенно отличились в сражениях с Хему, включая Адам-хана, его молочного брата. За ними – в такт воинственной разноголосице труб и литавр – шествовали подразделения всадников, трепетала зелень знамен, высились стальные наконечники копий. Затем шли лучники, стрелки и артиллеристы, кто верхом на лошади, кто пешком. Позади грохотали обозы с добычей, захваченной в лагере Хему, – мешки монет, груды драгоценностей, мотки шелка, – охраняемые особым отрядом стражей.

На четверть мили позади, так, чтобы поднимающаяся с дороги пыль не заслоняла это зрелище, колеблющейся махиной следовали боевые слоны Акбара – они трубили и сверкали броней из листовой стали. У некоторых к бивням, окрашенным в красный цвет, были привязаны затупленные клинки. Для боя лезвия затачивали до смертельной остроты, а эти красовались просто для представления. Вместе со слонами, захваченными у Хему, у Акбара их теперь было более шестисот. Затем катились лафеты и запряженные волами повозки, груженные бронзовыми орудиями Акбара, а после – огромный вещевой обоз, перевозящий весь скарб: палатки, сосуды, еду и топливо для армии правителя.

Местами толпа, собравшаяся посмотреть на шествие моголов, была столь многочисленной, что воинам приходилось сдерживать людей, орудуя копьями. Даже из селений, лежащих в отдалении, люди бежали от своих полей, чтобы рассмотреть процессию и отдать почести падишаху. И все же Акбар был рад, когда все наконец закончилось. Такова была его воля: закончить шествие здесь, в Лахоре, – в городе, в который два года назад, в благословенный февральский день тысяча пятьсот пятьдесят пятого года, с триумфом вошел его отец Хумаюн, завоевав впоследствии Индостан. Акбар был тогда с ним и помнил все – и сияние расшитого золотом и отделанного жемчугом слоновьего седла, на котором они ехали, и ликование на лице отца, когда тот, улыбаясь, обернулся к нему. Из почтения к отцу юный падишах повелел воссоздать все до последней мелочи во время его собственного шествия в Лахор, которое состоялось вчера вечером, под небом, окрашенным закатным багрянцем на западе. Теперь, взирая со своего величественного трона на ряды военачальников и распростертых перед ним в церемониальном приветствии вождей племен, Акбар чувствовал глубокое удовлетворение. Как только разнеслась весть о победе моголов над Хему, все они поспешили выразить ему свою преданность. Каждый день прибывали гонцы, принося лестные послания и диковинные дары, – породистых охотничьих собак, горлиц с украшенными драгоценными каменьями ожерельями на шее и перьями, окрашенными во все цвета радуги, кинжалы с нефритовыми рукоятями, мушкеты с прикладами, инкрустированными слоновой костью, отделанные изумрудами курильницы из чистого золота, черепаховые шкатулки с благовониями и даже большой рубин, который, по нижайшим уверениям его дарителя, более пяти веков был семейной реликвией.

Акбар благосклонно принимал эти сокровища, но, будучи уже достаточно проницательным, знал, что часто бывает так: чем щедрее подношение, тем коварнее может оказаться предательство, которое замышляет даритель. Посовещавшись с Байрам-ханом, Акбар распорядился, чтобы эти, казалось бы, верные сторонники ждали его в Лахоре.

– Встаньте.

Всего их было около шестидесяти. Одни худощавые и холеные, в одеждах из шелка и парчи всех цветов – от сапфирово‑синего до шафранно-желтого, другие – вожди с гор – в грубых туниках и штанах; все поднялись на ноги и ждали, сложив руки и склонив головы.

– Я благодарю вас за то, что откликнулись на мой зов и присягнули мне в верности. Я вспоминаю клятвы, данные моему отцу, когда он так же проходил через Лахор не так давно. И в самом деле, я узнаю здесь многих из вас.

Акбар медленно обвел ряды внимательным взглядом. Байрам-хан хорошо его осведомил. Он знал, что среди этих вождей было по крайней мере с десяток тех, кто принес клятву верности его отцу, но после его смерти немедленно прекратил посылать причитающуюся дань. Двое даже отправились к Хему. Им, должно быть, очень хотелось знать, что именно известно теперь Акбару. Вот тот рябой, пузатый вождь из-под Мултана, который только что преподнес ему прекрасного гнедого жеребца и сейчас так тщательно разглядывает ковер у своих ног, – заподозрил ли он, что у Акбара есть доказательства его измены? Люди Ахмед-хана перехватили одного из его вельмож с письмом к Хему.

На пути в Лахор падишах часами спорил с Байрам-ханом и своими советниками, решая, как лучше всего поступить с теми, чья верность была слаба. Кое-кто говорил, что во времена правления его деда Бабура никакой милости и знать не знали. Виновных распяли бы на плахе и топтали слонами, пока живот не разорвет и кишки наружу не полезут, или же сняли бы с них кожу живьем, или разорвали жеребцами. Но вновь – так же, как и в случае с Тарди-беком, – Акбар не мог забыть слова, которые так любил повторять отец: «Мстить способен любой. Быть милосердным – лишь истинно великий».

При дворе юноша слышал достаточно сплетен, чтобы знать, что некоторые – возможно, даже его мать Хамида – полагали, что иногда великодушие Хумаюна простиралось слишком далеко. И все же чутье подсказывало Акбару, что его отец по большей части был прав. Моголы всегда были воинами, которые при необходимости без колебаний шли на кровопролитие. Но если они хотят преуспеть в Индостане, власть нужно завоевывать уважением, а не только страхом. Слишком много убийств ведут лишь к бесконечной кровной мести. Байрам-хан, слушая внимательно доводы и, по своей привычке, будучи немногословным, в конечном счете согласился с ним, но добавил:

– Помни самое главное. Знай своих врагов и слушай то, что наши разведчики доносят тебе. Если, несмотря на твою милость, они упорствуют в своем предательстве, тогда сотри их с лица земли.

Акбар вернулся мыслями к настоящему моменту. Ни один из стоящих перед ним не хотел встречаться с ним взглядом. Пришло время их немного припугнуть, и он тщательно выбирал слова.

– Мне известно, что привело вас сюда. Вы чувствуете, что ветер победы дует в мои знамена. И это не просто слепая удача. Мой предок Тимур завоевал Индостан и тем самым дал Моголам неотъемлемое право на эти земли. Мой дед Бабур отстаивал это право так же, как мой отец и я. Любой, кто пойдет против нас, дорого заплатит за это, что уже стало известно Хему.

Здесь Акбар сделал паузу, а затем твердо и ясно проговорил:

– Несмотря на ваши красивые слова и богатые подношения, я знаю, что многие из вас предали меня. Возможно, и сейчас кое-кто замышляет измену… А теперь каждый, все до единого, поднимите голову, чтобы я посмотрел вам в глаза.

Присутствовавшие военачальники медленно подняли лица. Вид у всех был тревожный, даже у тех, кто был, вероятно, ни в чем не повинен. Невзирая на свой юный возраст, Акбар видел достаточно из жизни своего отца, чтобы знать, что большинство людей жаждет власти. Из тех, что неловко стояли перед ним, кое-кто в холодном поту от ужаса, лишь немногие не допускали мысли – хотя бы иногда – дезертировать из войск Моголов во время восстания Хему.

– У меня есть доказательства того, что кое-кто из вас замышлял заговор против меня. Одно мое слово, и моя стража воздаст вам по заслугам.

Он видел, как взгляды вождей устремились к воинам в черных тюрбанах и зеленых одеждах, стоявшим по обе стороны от возвышения.

– По пути в Лахор я все спрашивал себя, как поступить…

Акбар помолчал. Человек с рябым лицом задрожал.

– Но я молод. Мое правление только началось. Я не желаю больше кровопролития и поэтому решил проявить милосердие. Я забуду прошлые грехи. Но побуждаю вас – равно как и всех моих подданных – присягнуть мне в нерушимой верности. Сделайте это, и я щедро вознагражу вас. В противном случае пощады от меня не ждите.

Акбар поднялся, и подданные снова пали ниц, но он успел увидеть облегчение во взгляде многих. Падишах остался доволен. Голос его был тверд, а слова – точны. И он ощутил свою власть. Один-единственный знак от него, и любого из них немедленно постигла бы казнь. Акбар это знал – знали и они. Очень волнующим было ощущение власти над чужой жизнью, и от этого хотелось быть благородным. Именно по этой причине внезапно – не обсудив ничего с советниками или с Байрам-ханом – он решил простить отступников. Падишах видел, что Байрам-хан сначала удивился его словам, затем нахмурился. Но он, казалось, не понимал, насколько увереннее становился Акбар. Сподвижник Хумаюна все еще видел в его преемнике лишь юнца. И хотя Акбар доверял Байрам-хану более других, коварная мысль закралась в его ум – что, если регент стал настолько одержим властью, что не сможет расстаться с ней…

Падишах все еще был в раздумьях, когда позднее тем же вечером, возвращаясь в свои покои, увидел, что перед дверями его ждет старуха вместе с его горчи[5].

– Повелитель, эта женщина – хаваджасара, хранительница гарема при дворце; она желает говорить с тобой, – сказал слуга.

Глаза старухи, мелкие, как изюминки, все же ярко сияли на морщинистом лице, а на ее губах играла улыбка.

– Я служила твоему отцу, повелитель, и ухаживала за его наложницами, когда он был молодым правителем, – начала она. Затем замолчала, и Акбару показалось, что она внимательно и с интересом его изучает.

– Ты хочешь мне что-то сказать?

Ночь была жаркой и душной, и на юношу навалилась усталость. Непонятно почему, он вдруг почувствовал себя неловко под ее пристальным цепким взглядом.

– Повелитель, в твоем гареме теперь много женщин, которых прислали в последние недели вожди и правители, желающие заслужить твое расположение. Ты сложен так, что многие мужчины могут тебе позавидовать, и любая женщина будет восхищаться тобой. Я подумала, может быть, ты пожелаешь, чтобы я отправила к тебе одну из девушек… или, может быть, сам предпочтешь выбрать кого-нибудь?

Акбар смотрел на нее, краснея и переминаясь с ноги на ногу. Над этим без устали подшучивал его молочный брат Адам-хан – в свои почти пятнадцать Акбар был еще девственником. Многие молодые женщины – даже служанки его матери – уже постреливали глазами в его сторону. Но каждый раз он робел – и совершенно не понимал, почему. Не оттого ли, что, как правитель, он не хотел предстать неопытным и глупым перед кем бы то ни было, пусть даже перед наложницей? И все же время шло. Он выиграл свою первую битву как правитель, он вырос и окреп. Пришло время испытать мужские удовольствия, удовлетворить любопытство, которое будили в нем бесконечные грязные шуточки Адам-хана и его похвальбы своими альковными подвигами.

Хаваджасара все еще пристально разглядывала его, и Акбар понял: она тоже знала, что он еще не познал женщину.

– Позволь, я выберу для тебя, повелитель, – сказала она.

Акбар заколебался, но, чувствуя, как сердце бьется все сильнее, а в паху твердеет, быстро сдался.

– Очень хорошо, – отозвался он, стараясь выглядеть как можно более солидным и опытным.

– Ты придешь в гарем, повелитель?

Акбар подумал, сколько глаз и ушей стали бы тому свидетелями. Гарем здесь, в лахорском дворце, был местом, где жили все женщины двора падишаха, включая его мать, тетку и кормилицу. Представив, как они удивятся и будут гадать, что происходит, – из самых добрых побуждений, конечно, – юноша вновь залился краской, чувствуя, как охладевает его пыл. И тогда он решил, что это должно случиться именно сейчас.

– Нет. Пришли ее в мои покои.

Старуха живо скрылась в длинном коридоре, освещенном светом факелов в подсвечниках на стенах. Когда-то она, наверное, была красавицей, быть может, даже одной из наложниц отца. Акбар часто слышал, что, прежде чем сочетаться браком с Хамидой, своей единственной любовью, Хумаюн отличался многочисленными похождениями и имел обширный гарем.

Отпустив своих слуг, Акбар ждал в одиночестве, расхаживая по своим покоям в волнении и предвкушении. Время шло, и его все больше охватывало беспокойство. Он уже было собрался отправить в гарем посыльного и сообщить что передумал, как высокие двойные двери полированного шелковичного дерева распахнулись и вошел его горчи.

– Повелитель, девушка здесь. Хранительница гарема говорит, что она – бывшая любимая наложница Раджи-талха, и посылает ее к тебе в надежде, что она так же придется тебе по душе. Ее имя – Майяла. Я приведу ее?

Акбар кивнул. Мгновение спустя высокая, тонкая фигура, облаченная в темно-пурпурный плащ с капюшоном, скользнула в двери, сомкнувшиеся позади нее. Ее капюшон был низко надвинут, поэтому лицо было в тени, когда она подошла к Акбару и опустилась на колени. Тот замешкался, затем взял ее за руки и мягко поднял. Женщина стояла перед ним не шевелясь, но он слышал, как она тихо и часто дышит. Когда падишах снял ее капюшон, ее длинные темные волосы заструились с шелковистым мерцанием, и Акбар уловил аромат жасмина. Она все еще стояла, опустив глаза, но теперь он дотронулся руками до ее лица и поднял его.

На него пристально глянули черные, как ночь, глаза; полные губы, окрашенные алым бальзамом, какой Акбар видел и у своей матери, улыбались. Помедлив, Майяла, будто чувствуя его неуверенность, мягко притянула его руки к серебряным застежкам у себя на груди. Когда он расстегнул их, ее одежда упала на пол и темной волной легла у ног. Девушка осталась совершенно нагой, лишь вокруг ее тонкой талии была обвита золотая цепочка с крошечными рубинами. У нее были чувственные бедра, а соски ее высоких округлых грудей были окрашены хной.

Акбар застыл, потеряв дар речи. Женщина сделала шаг назад и принялась медленно кружиться, перебирая пряди своих длинных волос, которые у нее ниспадали почти до ягодиц.

– Мне кажется, я нравлюсь тебе, повелитель, – прошептала она.

Акбар кивнул. Майяла шагнула к нему, и он почувствовал, как она начала медленно и дразняще снимать с него одежду, пока он также не остался обнаженным. Окинув взглядом его упругое и мускулистое тело, она улыбнулась.

– Пойдем же, повелитель. Будь моим скакуном.

Взяв его за руку, девушка подвела его к кровати и, когда они легли, взяла его руку и положила себе между бедер.

– Вот здесь, повелитель, это мандир мандал[6], влажный храм любви, куда тебе скоро предстоит войти. Вот что ты должен сделать…

Шесть часов спустя Акбар лежал на спине, и Майяла рядом с ним; их тела были покрыты каплями пота. Она спала, раскинув руки и ноги, грудь ее мерно вздымалась, губы были полураскрыты. Повернув к ней лицо, юноша наблюдал за ней и думал, как странно все случилось – в один миг его жизнь изменилась навсегда. Она ввела его в совершенно новый мир плотских наслаждений, где можно раствориться без остатка. Они совершили уже три соития: от первого, предварительного, когда за торопливыми толчками последовала почти мгновенная разрядка, когда, направляемый ею, Акбар подмял ее под себя, – к другим, более тонким, изощренным и более длительным играм, которым она начала учить его, получая, казалось, не менее острое наслаждение, чем он сам. От этих мыслей в нем вновь зародилось желание. Потянувшись, падишах погладил мягкую бархатную линию ее бедра. Майяла открыла темные глаза и сонно и томно улыбнулась. Никто и никогда не усомнится в его мужественности, думал Акбар, глядя, как живо и быстро движутся бедра юной наложницы, когда он снова овладел ею…

Воды реки Джамна, вьющейся под стенами крепости Агры, тускло мерцали в свете новой луны, но Акбар, шедший вдоль стен с бойницами, едва ли замечал красоту этой ночи. Более двух лет прошло со времени его победного шествия по Индостану после разгрома войск Хему. Десять дней назад, 15 октября, он отпраздновал свое семнадцатилетие в стенах этой большой, возведенной из песчаника и кирпича крепости, с внутренними дворами, фонтанами и высоким чертогом для торжественных приемов. Его решение сделать столицей Агру, а не Дели, отстоящий на 120 миль вверх по течению к северу, было вполне сознательным. Агра была столицей при его деде Бабуре и оставалась бы таковой при отце Хумаюне, будь он жив. Мать, тетка и кормилица одобрили его решение, как и военачальники с советниками. Только Байрам-хан был против, утверждая, что выгодное стратегическое положение Дели позволит быстрее расправляться с любыми восстаниями или вторжениями. Не желая спорить с падишахом прилюдно, он пришел в собственные покои Акбара, но тот остался непоколебим в своем решении – и убежденным в том, что он обладает всей полнотой власти и достаточно окреп, чтобы принимать собственные решения. Байрам-хан тогда ушел с побледневшим лицом – они первый раз в жизни поспорили всерьез.

Акбар хмурился, вспоминая это. В последнее время отношения между ними лучше не становились. На его взгляд, Байрам-хан становился все более и более назойливым в своих указаниях. Казалось, чем увереннее становился Акбар и чем большую власть обретал, тем настойчивее Байрам-хан пытался его осаживать. С каждым отказом в юноше росло убеждение, что он должен взять бразды правления в свои руки.

До поры до времени Акбар держал эти мысли при себе, помня о заслугах Байрам-хана в обеспечении хрупких границ его империи, но желание открыться кому-то – тому, кому можно полностью доверять, – снедало его все больше. Быть может, мать с ее проницательным умом даст хороший совет?

Спускаясь по каменной лестнице, вьющейся вниз от стен крепости, он прошел через усеянный цветами внутренний двор к главному гарему, где у Хамиды, как и приличествует матери падишаха, были лучшие покои с балконом, выходящим на воды реки Джамны, где можно было наслаждаться освежающим бризом. Вечером, однако, воздух был прохладен, и Акбар нашел ее в спальне, которая была освещена масляными лампами и фитилями, горящими в светильниках-дия – блюдцах с ароматическими маслами, стоящих в вырубленных в стенах нишах. Мать читала свою любимую книгу персидских стихов, но отложила ее при появлении Акбара.

– Как твои дела, сын мой?

Она обняла его, окутав теплым ароматом сандалового дерева. Юноша не ответил, и тогда Хамида отстранилась и внимательно посмотрела ему в глаза.

– Что стряслось? У тебя озабоченный вид.

– Мама, я…

– Присядь и рассказывай.

Хамида внимательно слушала его, пока Акбар выплескивал все свои затаенные обиды и огорчения. Когда он закончил, на какое-то время повисла тишина. Хмурая складка прочертила все еще красивый лоб матери падишаха, перехваченный тонким золотым обручем с изумрудами и жемчугом, – один из последних подарков отца Акбара. Когда она наконец подняла глаза, взгляд ее был серьезен.

– Возможно, в чем-то твои жалобы и справедливы, но как можно забыть, что Байрам-хан сделал для нашей семьи? Так я тебе напомню. После того как твой отец спас ему жизнь в сражении, Байрам-хан поклялся сражаться за Моголов. Даже когда удача отвернулась от нас, он остался верен нам, хотя с легкостью мог бы возвратиться в Персию на службу к шаху. После смерти твоего отца – и это тебе прекрасно известно – его решимость и отвага спасли и тебя, и нашу династию.

– Я знаю, но…

Хамида жестом заставила его замолчать.

– Само собой, теперь, когда ты уже не мальчик, его наставничество досаждает тебе, как совершенно верно и то, что он может иногда казаться властным. Но намного лучше иметь советника, который безбоязненно говорит правду, чем того, кто льет сладкий мед, потакая всем твоим прихотям. Тебе следует поучиться терпению. Вот исполнится тебе восемнадцать, тогда настанет время подумать о том, чтобы взять власть полностью в свои руки и править без регента. А до той поры – жди, смотри и учись. Ведь только после победы над Хему ты начал проявлять интерес к правлению. До этого, сколько бы я и Байрам-хан ни старались, тебе и дела ни до чего не было. Когда шли заседания совета, ты знал, что должен участвовать в делах, но прогуливал, убегал гонять на верблюдах или на охоту с Адам-ханом. Даже сейчас ты больше времени проводишь у наложниц, чем за изучением насущных потребностей своей империи. Я тебя не обвиняю. Удовольствия гарема сладки. Юноша должен удовлетворить свои желания, и, должно быть, очень лестно, когда столько женщин соперничают в стремлении выполнить любое твое желание. Но спроси себя, готов ли ты к всеобъемлющей власти или в тебе просто говорит высокомерие и молодая горячая кровь.

– Я готов…

– Нет, не перебивай. Выслушай. Вот что я имею в виду, когда говорю, что ты слишком торопишься. Может быть, из-за того, что тебе не хватает терпения и усидчивости, ты до сих пор и читать не научился. Каждый наставник, которого мы брали, чтобы тебя учить, от отчаяния сдавался. Сам Байрам-хан пытался наставлять тебя, но ты этих уроков избегал. Твой отец и отец твоего отца были и учеными, и воинами. Хороший правитель должен владеть всем, включая самого себя.

– Это несправедливо.

Ну зачем она сменила тему? Сколько раз он пытался объяснить ей, что стоит ему посмотреть на страницу, слова будто перемешиваются и получается такая неразбериха, что понять невозможно? Но этого его мать, страстная любительница чтения, в толк взять не могла. Акбар встал. Его разговор с Хамидой пошел совсем не так, как он рассчитывал. И чем раньше они закончат его, тем лучше. Он ожидал, что мать безусловно поддержит его, а она вместо этого сначала набросилась на него – а затем увела разговор в сторону.

– Благодарю за совет, – натянуто бросил Акбар.

– Не обижайся. Я желаю тебе только добра. Ты будешь великим падишахом, и я горжусь тобой. Ты блестяще владеешь любым оружием. В стрельбе, верховой езде, борьбе и фехтовании нет тебе равных. Ты бесстрашен, чистосердечен и великодушен. Ты умеешь располагать к себе людей. Но ты должен научиться терпению и сотрудничеству с теми из твоего окружения, кто не стремится тотчас выполнять твои желания. И прежде всего помни, кого ты должен благодарить за бо́льшую часть своего нынешнего благополучия.

Акбар неподвижно стоял, выпрямив спину, когда Хамида встала и поцеловала его в лоб. К обиде от того, что она считает его беспечным и неблагодарным, примешивался гнев. Как и Байрам-хан, мать тоже видит в нем легкомысленного, гоняющегося за удовольствиями юнца, что стремится к власти, которая ему ни по возрасту, ни по заслугам. Рывком распахнув двери, он решительно зашагал в свои покои. Злиться на мать за ее слова было нельзя, но Акбар ничего не мог с собой поделать. Почему она его не понимает? Он так на нее надеялся…

Юноша все еще сидел в раздумьях, когда вошел его горчи.

– Что случилось?

– Махам-Анга просит тебя зайти к ней.

Что еще понадобилось от него кормилице, недовольно спрашивал себя Акбар, подходя к обитым серебром дверям, ведущим в ее покои. Может быть, Хамида попросила, чтобы Махам-Анга вместе с ней принялась увещевать его быть терпеливее и сдержаннее? Если так, их встреча будет короткой – очередные нравоучения ему ни к чему. Но во взгляде Махам-Анги, когда она приветствовала его, читались только любовь и тревога.

– В последнее время я заметила, что ты чем-то обеспокоен, и слуги сообщили мне, что сегодня вечером ты покинул покои своей матери стремглав, будто гневался. Акбар, что случилось?

Женщина пытливо смотрела на него ясными карими глазами и говорила мягко, как с ребенком. Она всегда его слушала и всегда понимала… Юноша почувствовал, как в нем вновь закипает обида. Кормилица слушала внимательно, не перебивая, только время от времени кивала головой. Когда наконец он смолк, первый вопрос Махам-Анги был:

– Что тебе на это сказала мать?

– Лишь набраться терпения.

– Она, конечно, права. Действовать поспешно неразумно, и тебе еще очень многому предстоит научиться.

Вот и кормилица с матерью заодно, думал Акбар. Но Махам-Анга продолжила:

– Именно поэтому я хотела с тобой поговорить. Я также обеспокоена. Вижу, что ты совсем скоро будешь готов править и что Байрам-хан – человек, без сомнения, достойный – признавать этого не хочет.

– Он не хочет лишаться своей власти. Со дня смерти моего отца на деле правителем был он. – Акбар говорил и не мог остановиться. – Теперь он понимает, что его власть слабеет. Он негодует, когда я укрепляю собственные позиции, как в случае, когда я решил переместить столицу сюда, в Агру.

– Быть может, он и в самом деле считает себя падишахом. Я знаю, что он назначает встречи коронованным особам через своих вельмож, не спрашивая твоего позволения. И еще я слышала, – она перешла на шепот, – не так давно он зашел еще дальше, пользуясь своим положением. Акбар, есть кое-что, что ты должен знать, но сначала ты должен пообещать, что никому не скажешь, что знаешь это от меня.

– Будь уверена. Так что там о Байрам-хане и положении?

– Говорят, он обогащался за счет государственной казны. А именно, забрал драгоценное бриллиантовое ожерелье с застежкой в виде украшенного драгоценными камнями павлина из добычи, найденной в лагере Хему после твоей крупной победы в Панипате. Визирь Хему учел ожерелье в своих счетных книгах как одну из самых крупных ценностей его владельца, но ни один из твоих чиновников не смог его найти. В результате кое-кого из воинов, которые, как предполагалось, охраняли груды добычи, выпороли за недосмотр.

– И ты уверена, что его взял Байрам-хан?

– Да. Сначала я не верила этим историям – пустых слухов при дворе всегда предостаточно, и в особенности в гареме, где порой сплетничают от скуки. Но несколько недель назад твой молочный брат сказал, что у него есть для меня кое-что любопытное. Он рассказал мне о наложнице, которая до недавнего времени жила в гареме Байрам-хана и видела это ожерелье своими собственными глазами – то есть сама его носила. Кажется, Байрам-хану нравится, чтобы его нынешние наложницы надевали его, когда остаются обнаженными в его присутствии. Мой сын не понимал важности рассказанного – он просто думал, что позабавит меня, поведав о привычках Байрам-хана. Я не подала виду, и он понятия не имеет, что я узнала ожерелье по его описанию.

– Я не верю, что Байрам-хан мог так поступить.

– Может быть, он не считает это воровством. Возможно, думает, что имел на это право. В конце концов, он был регентом в течение четырех лет, а власть меняет людей самым странным образом, Акбар.

– Но зачем брать ожерелье тайком? Зачем доставлять неприятности другим?

– Хороший вопрос.

Падишах на мгновение задумался. Лгать Махам-Анге не было нужды. И историей она поделилась, только узнав о его тревогах. Байрам-хан, очевидно, погряз в своей власти и привилегиях, которые она давала. И Акбар решился.

– Махам-Анга, то, что ты рассказала, убеждает меня еще больше в том, что я должен освободиться от его опеки.

– Во времена твоих деда и отца человек заплатил бы жизнью за обман падишаха.

– Что? – Акбар ошеломленно уставился на нее. – Нет, нет, об этом не может быть и речи. Я всем обязан Байрам-хану, и я все еще доверил бы ему свою жизнь. Мне не жаль для него и этого бриллиантового ожерелья, пусть и роскошного. Но я должен избавиться от его влияния. Я должен править сам.

Махам-Анга, казалось, на мгновение задумалась.

– Вот и хорошо… Когда твой отец захотел избавиться от твоих дядей-изменников, он послал их паломниками в Мекку. Байрам-хан сейчас в Дели, осматривает укрепления, верно? Пошли ему письмо. Скажи ему, насколько ты ценишь его преданность своим интересам, но объясни, что боишься, как бы он не истощил себя в служении империи. Скажи, что желаешь, чтобы он совершил хадж – его ум и тело освежатся, и он сможет молиться о безопасности и процветании империи, в становление которой он так много вложил. Ты – падишах. Он должен повиноваться.

Акбар прислонился к терракотовой шелковой подушке и погрузился в размышления. Предложение Махам-Анги вполне годилось для того, чтобы избавиться от Байрам-хана. Ему потребуется более года, чтобы осуществить хадж. Он должен будет поехать на побережье Гуджарата, к паломническому порту Камбей, и оттуда сесть на судно на Аравию. На том берегу его ждет долгий путь по суше через пустыню в Мекку. К тому времени, когда Байрам-хан в конце концов возвратится, Акбар возьмет под свой контроль все ветви власти. Он будет в состоянии отправить своего наставника на почетный отдых, подыскав ему какие-нибудь богатые поместья.

Но в то же время другая часть разума Акбара твердила ему, что такой план постыден. Он обязан поехать в Дели и встретиться с Байрам-ханом лицом к лицу, поведать о своих мыслях. С другой стороны… Падишах уже тысячу раз пытался так сделать, и каждый раз Байрам-хан уводил разговор в сторону, оставляя его ни с чем. Если бы мать поддержала Акбара, то было бы по-другому, но Хамида ясно обозначила все, что думает… Погодите-ка… Может быть, как раз и пришло время показать ей, а также Байрам-хану, что он достиг зрелости, что может думать и действовать от своего имени?

– Махам-Анга, будь моим писцом и напиши Байрам-хану то, что сказала мне. Но обязательно добавь, что я буду всегда чтить его… что он мне как отец.

– Разумеется.

Акбар наблюдал, как кормилица подошла к низкому палисандровому столику, инкрустированному медью, где она держала нефритовую чернильницу и перо, и села перед ним, скрестив ноги. Минуту-другую, при свете лампад, отбрасывавших блики на ее сильную, крупную фигуру, она, поджав под себя ноги, сочиняла письмо, которое, как надеялся Акбар, даст ему свободу. Он знал, что ей можно доверить подобрать нужные слова.

Глава 4

Дар наложниц

– Как мог ты быть таким беспечным и неблагодарным?! – Хамида трясла Акбара за плечи. – Кто тебя на это надоумил?

– Никто.

Юноша вовсе не собирался выдавать Махам-Ангу. Она ведь искренне была на его стороне, и – так или иначе – это было только его собственное решение. На мгновение Акбар думал, что Хамида сейчас надает ему пощечин. Он никогда не видел ее такой разгневанной.

– Ты не стал даже дожидаться, пока он вернется из Дели, а ведь это совсем недолго!.. И, что еще хуже, ты не имел смелости рассказать мне, отправился вместо этого на охоту, а я должна здесь получать письма уже от самого Байрам-хана!

Акбар вспыхнул от ее слов – это была чистая правда. Как только падишах скрепил письмо печатью и послал в Дели гонца, он отправился в четырехдневный поход, охотиться на тигра. И по правде говоря, это его решение происходило скорее от нежелания предстать перед матерью, чем от желания развлечься на славу. Акбар собирался рассказать ей сразу по возвращении… даже в мыслях подбирал слова. Но оказалось, что он неверно рассчитал скорость, с которой гонец преодолевал расстояния между Агрой и Дели. Хамида встретила его в его покоях.

– И что пишет Байрам-хан?

– Что без предупреждения и каких-либо объяснений ты отправил его в хадж и он сожалеет, что не может попрощаться лично. Я немедленно ответила, убеждая его вернуться ко двору. Мой посыльный застал его тогда, когда он был еще в нескольких днях пути от Дели. И вот что он ответил, послушай.

Голосом, дрожащим от нахлынувших чувств, она зачитала: «Ты очень добра, госпожа, и просишь меня вернуться, но я не могу. Твой сын, падишах, счел нужным приказать мне совершить хадж. Равно как я был верен твоему мужу, который в бою спас мне жизнь, я должен быть верен твоему сыну. Да благословят твой дом небеса, и да пребудет в Индостане их сила».

– Байрам-хан был твоим лучшим другом и советником, Акбар. Но вместо благодарности ты отринул и оскорбил его… просто отослал, как какого-нибудь конюха.

– Я всегда буду благодарен ему. Но Байрам-хан не понимает, что я готов править – и ты этого также не видишь. Возвратившись, он увидит, как я преуспел, и получит достойное место при дворе.

Акбар говорил твердо, даже при том, что его снедали собственные сомнения, – которыми он ни с кем не делился, – относительно опалы Байрам-хана и того, как он поступил, однако постарался от них отмахнуться. Разве он был не прав? Возможно, впервые в жизни юноша стал сомневаться в принятом решении. А мать продолжала его упрекать:

– Тебе еще так многому нужно научиться… Почему ты думаешь, что такой гордый человек, как Байрам-хан, захочет в дальнейшем подвергнуться риску претерпеть от тебя новые оскорбления? Он уже не вернется к нам, и это будет для тебя потерей.

Но все то время, пока Хамида говорила, у Акбара перед глазами стояло лицо Махам-Анги. Кормилица была одним из самых приближенных его доверенных лиц, и она согласилась с отставкой Байрам-хана… Нельзя позволять матери заставить его усомниться в собственном решении. Если он призовет старого советника, то завоевать право на власть будет труднее прежнего. Кроме того, колебания и проявления слабости – не лучший способ управлять собственной знатью… Падишах отвел взгляд. Хамида на секунду замешкалась.

– Глупец, – прошептала она наконец.

С тех пор минул месяц…

Акбар, пошевелившись во сне, придвинулся поближе к Майяле, которая обвивала его своим теплым обнаженным телом. Их любовные игры были долги и страстны, и теперь, лежа в полусне, он ощущал глубокую и полную удовлетворенность.

– Повелитель… Повелитель, проснись.

Акбар почувствовал, что его трясут за плечо, и открыл сонные глаза, перед которыми предстало сухое морщинистое лицо хранительницы гарема, смотревшей сверху вниз на него.

– Что такое? – Падишах привычно потянулся за своим кинжалом. Даже в гареме правитель должен всегда быть готов к нападению.

– Приехал гонец, слуга Ахмед-хана. Говорит, что у него вести, которые нельзя отложить.

– Очень хорошо.

Акбар поднялся, завернулся в простыню, сунул ноги в остроносые красные кожаные шлепанцы и проследовал за старухой к дверям гарема. Снаружи, за спинами стражей у входа, он увидел слугу. Человек был грязным и уставшим, но более всего Акбара поразил его взгляд.

– В чем дело?

– Дурные вести, повелитель. Около четырех недель тому назад Байрам-хан и десять его человек подверглись нападению на охоте около его лагеря на берегу реки Шамбал.

– А Байрам-хан? – У падишаха отлила от лица кровь. Он уже догадался, каким будет ответ.

– Убит, повелитель, вместе со всеми, кто охотился вместе с ним.

– Ты уверен?

– Да. Другие его слуги обнаружили тела, наполовину скрытые в тростнике вдоль берега реки.

– Я хочу допросить их. Я должен точно знать, что они нашли.

– Сейчас они на пути в Агру после отправления похоронного обряда. У меня были сведения от гонца, которого они послали впереди себя, я встретился с ним на большом постоялом дворе в Долпуре. Узнав, кто я такой, он рассказал мне, что произошло, и отдал мне это письмо для тебя; оно написано старшим командиром Байрам-хана.

Слуга вынул свернутый лист бумаги из своего пыльной зеленой кожаной сумки. Когда Акбар открыл его, на землю выпала вторая свернутая записка с темно-красными пятнами на уголке. Падишах поднял ее, затем возвратил первое письмо слуге.

– Прочти его мне.

– Повелитель, – начал читать слуга, – с прискорбием сообщаю тебе, что Байрам-хан убит. Его тело и тела наших людей были найдены на берегу реки Шамбал. Все они были убиты стрелами, многим стреляли в спину. У Байрам-хана – ужасно об этом говорить – была отрублена голова, мы нашли ее на расстоянии нескольких ярдов на берегу. Все драгоценности, деньги и оружие исчезли. Мы безуспешно искали знаки, которые указали бы нам, какой дорогой ушли нападавшие. Возможно, они сбежали на лодке. В доказательство того, о чем я сообщаю, посылаю бумагу, найденную на теле Байрам-хана.

Акбар медленно раскрыл второе письмо. Его он мог прочитать без посторонней помощи. Падишах узнал его – приказ совершить хадж, написанный Махам-Ангой от его имени Байрам-хану. Он понял также, что темно-коричневая краска была кровью Байрам-хана.

Три часа спустя с балкона в своих покоях Акбар наблюдал первые лучи солнечного света, греющего зубчатые стены крепости Агры, но тепла не чувствовал. Вместо этого он дрожал так, будто весь мир вокруг сковал лед. Акбар не мог поверить, что Байрам-хан мертв. Он сделает все, чтобы преступники были найдены и жестоко наказаны, но нет ли в этом и его вины? Если бы он не порвал с Байрам-ханом и не отослал его, тот остался бы в живых. А что скажет мать? Она рассердилась, как никогда, услышав, что он отослал своего главнокомандующего. Как Хамида воспримет его убийство? Снизу во дворе было слышно, что часовой ударил в медный гонг, подавая сигнал об окончании своей смены. Скоро солнце поднимется высоко над горизонтом. Будет ошибкой допустить, чтобы Хамида узнала новость от кого-либо еще, как получилось с вестью о хадже Байрам-хана. Нужно пойти к ней немедленно. Ополоснув лицо, Акбар быстро оделся без помощи слуг, которым, пребывая в мрачном настроении, он приказал себя не тревожить, и поспешил в ее покои. Хоть время было и раннее, Хамида уже бодрствовала, и по ее залитому слезами лицу Акбар понял, что опоздал.

– Прости меня, мама. Ты была права. Я ни в коем случае не должен был отсылать Байрам-хана. Небеса покарали меня.

Акбар ждал, что с ее губ сорвутся потоки гнева, но она тихо стояла, опустив глаза.

– Байрам-хан был для нас родным человеком, – выговорила она наконец. – Его смерть для меня как нож в сердце. Но я не обвиняю тебя в его убийстве, и ты не должен себя винить. Ты хотел освободиться от его влияния, но никогда не желал ему зла, я знаю это, Акбар… – Она взяла себя в руки. – Узнай все, что можно, о его убийстве. Найди виновных – обычные бандиты или же наемные убийцы, кто бы то ни был, – найди их и заставь заплатить кровью за содеянное.

– Найду. Обещаю.

Акбар помялся, по-детски надеясь, что мать обнимет его, но она стояла, опустив руки. Он понял, что ему пора.

В свои покои падишах возвратился не сразу. Нуждаясь в просторе и свежем воздухе, он поднялся на зубчатые стены крепости. Воды Джамны вспыхивали, как янтарь, в лучах раннего утреннего солнца, но его мысленный взор занимали совсем другие сцены. Вот он въезжает с триумфом в Дели вместе с отцом и Байрам-ханом; Байрам-хан кладет руку ему на плечо, когда они стоят у могилы его отца; сверкают стальные лезвия – Байрам-хан преподает ему персидские тонкости владения мечом, заставляя Акбара повторять приемы снова и снова, пока его техника не станет безупречной; в ярко-синих глазах Байрам-хана одобрение – Акбар учится стрелять из лука. Как он мог пренебречь соединявшими их узами доверия и так поступить? Он позволил Махам-Анге настроить себя против Байрам-хана, потому что бездумно, себялюбиво, поспешно был готов думать о нем плохо, желая править сам. Все так просто…

Наконец, когда солнце стояло уже высоко в бледно-голубом небе, усеянном приплывшими с запада облаками, Акбар возвратился в свои покои. И почти сразу заметил вещь, которой раньше там совершенно точно не было. Кто-то положил нечто похожее на лоскут ткани на шкатулку, инкрустированную слоновой костью и перламутром, где Акбар держал кое-какие свои драгоценности. Кто-то даже позаботился, чтобы лоскут не соскользнул на пол, и прижал его костяным прессом для бумаги в виде цветка лотоса. Взяв ткань, Акбар увидел, что это лоскут бледно-зеленого шелка, на котором черкнули пару строк. Кое-где писавший капнул синими чернилами. Это было похоже на детские каракули, и падишах собирался выбросить ткань, но что-то его остановило. Вместо этого он вынес лоскут на балкон, где было больше света. Почему выбрали шелк, а не бумагу? Возможно, чтобы замаскировать почерк, что для Акбара не имело никакого значения, так как прочитать это он не мог в любом случае. Чем дольше он смотрел, тем шибче толстые чернильные символы пускались в пляс. Акбар вызвал своего горчи.

– Что здесь написано?

Молодой человек пробежал надпись глазами и очень удивился.

– Это предупреждение, повелитель. Здесь говорится: «Хоть и питались вы одним молоком, твой молочный брат тебе не друг. Спроси Адам-хана, что ему известно об убийстве Байрам-хана».

– Так и написано, ты уверен?

Горчи кивнул.

– Отдай. – Акбар спрятал шелковый лоскут в своих одеждах. – Никому ни слова. Это – происки врагов Адам-хана.

– Да, повелитель.

Как падишах ни старался, выбросить странное сообщение из головы не получалось. Кто бы его ни написал, у этого человека не хватило храбрости обвинить Адам-хана открыто. Почему? Из боязни мести? Или тут какая-то тайна? Пролитый яд вернуть в сосуд трудно – капля-другая всегда затеряется. Как бы там ни было, его душевное равновесие пошатнулось, в голову закрались невероятные мысли – юноша, с которым он вырос и которого любил как брата, мог быть его недругом… В конце концов, именно мать Адам-хана предупредила его относительно Байрам-хана… Но он только что совершил роковую ошибку, которая стоила ему верного друга. Нельзя так опрометчиво ошибиться снова.

– Акбар, смотри! Я же говорил, что мой ястреб лучший, – кричал Адам-хан. Высоко над их головами птица стрелой налетела на преследуемого ею голубя. – Я победил!

Молочный брат падишаха протянул руку, и его желтоглазый ястреб приземлился на локоть, закрытый длинной кожаной рукавицей; его изогнутый клюв был в крови, так же как и кожаные путы, свисающие с его лап. Все еще торжествующе улыбаясь, молодой человек возвратил птицу на деревянный шест, вкопанный в землю, связал путы с заплетенной кожаной привязью, прикрепленной к шесту, и надел ей на голову украшенный хохолком колпачок, инкрустированный камнем «тигровый глаз».

– Признаю́. Твой ястреб убивает добычу быстрее, – ответил Акбар.

– Я же говорил, что твой новый ловчий не обучает, как должно, твоих птиц следовать за приманкой. Позволь моему позаниматься с ними всего несколько дней, тогда и увидишь разницу. – Широкоскулое лицо Адам-хана растянулось в широкой улыбке.

– Может быть, – улыбнулся в ответ Акбар.

А сам подумал, что мыслей его Адам-хан прочитать не может. Также на руку ему было и то, что его самодовольный молочный брат был слишком тщеславен, чтобы задаваться вопросом, почему Акбар стал вдруг искать его общества. После победы над Хему и триумфального похода через Индостан они виделись не так уж и часто, но поскольку у Акбара появились сомнения относительно причины смерти своего советника, он специально звал Адам-хана то на охоту, то поиграть в човган[7] на берегу Джамны. Все это время, будучи будто бы полностью сосредоточенным только на развлечениях, падишах пристально наблюдал за своим молочным братом. Но Адам-хан не сделал и не сказал ничего такого, что могло пробудить его подозрения. Он был просто хвастлив и, как обычно, бурлил энергией. Но в таком случае, кого он мог оскорбить настолько, чтобы тот захотел очернить его в глазах Акбара этой небрежной запиской, обвиняющей его в соучастии в смерти Байрам-хана? Падишах, хмурясь, наблюдал, как его молочный брат пришпорил коня, пустив его в легкий галоп по направлению к тому месту, где соколиные ловчие ждали со свежими птицами. Хотя Акбар и предложил огромное вознаграждение – на эти деньги целая деревня могла жить лет десять, – даже три месяца спустя не появилось никаких вестей о том, кто убил Байрам-хана.

Мысли о заговоре – туманные и неопределенные – никогда не оставляли его, но он решил проявить терпение. Такие обширные и местами дикие земли, как просторы Индостана, в одночасье не преодолеешь. Может быть, у Ахмед-хана и его сети шпионов и слуг сведения появятся быстрее. Акбар обещал матери, что будет без устали искать, а после накажет убийц, и слово свое он сдержит. Стоит ли рассказать ей о любопытном предупреждении на шелковом лоскуте? Этот вопрос властитель задавал себе снова и снова. Часто он был готов вот-вот открыться, но каждый раз отступал, боясь, что это только обеспокоит и встревожит ее. И конечно, совсем нельзя было рассказать об этом Махам-Анге…

Заседание совета казалось особенно долгим и утомительным. У Акбара болела голова, и он не хотел больше ничего слышать о строительстве большого постоялого двора или сборе податей. Но когда он покинул зал заседаний совета и пришел на женскую половину дворца, то воспрял духом. Пару дней назад новый союзник из горной местности за рекой Джелум прислал для гарема Акбара нескольких наложниц. Дань прибыла в Агру три ночи назад, и теперь падишах хотел сам посмотреть на девушек. Его первые робкие, хотя и страстные любовные ласки с Майялой, казалось, остались в какой-то другой жизни. Она все еще была его любимой наложницей, но Акбар обнаружил, что ему нравятся и многие другие женщины. В гареме он забывал о повседневных заботах. Предвкушая новые удовольствия, повелитель ускорил шаг. Пожилая хаваджасара уже ожидала его и с улыбкой провела к комнате, увешанной блестящими шелками и украшениями цветного стекла – все это были дары от нового союзника Акбара.

– Девушки уже готовы и желают служить тебе. Остается только выбрать ту, что больше понравится.

Она хлопнула в ладоши, и дверь в боковой нише отворилась. Вошли три молодых женщины, одетые в одинаковые обтягивающие корсажи и шаровары, закрепленные на талии нитями жемчуга. Их темные волосы, убранные с лица с помощью украшенных драгоценными камнями зажимов, были выкрашены хной. Две были высокими и чувственными, а третья – миниатюрной и изящно сложенной. Она была стройна, но нечто большее, чем ее красота, привлекло внимание Акбара. Она будто замерла на месте и дышала прерывисто, как олень, который чует охотника и боится шевельнуться. Ее беззащитность тронула его, и он почувствовал сильное желание показать ей, что ей здесь нечего бояться.

– Эта.

– Ее имя – Шайзада. Хороший выбор, повелитель.

– Теперь оставьте нас.

Когда хранительница увела остальных девушек из комнаты, Акбар заметил, что у Шайзады в глазах блестят слезы.

– Не бойся. Если не хочешь, так и скажи. Я женщин никогда не принуждаю.

– Я не боюсь тебя, повелитель. – Она говорила на старом наречии моголов – турки, – но запинаясь и с необычным говором, какого Акбар никогда не слышал.

– Тогда в чем же дело?

Он подошел поближе, отметив тонкий овал ее лица и глаза необычно ярко-синего цвета, которые на мгновение напомнили ему о Байрам-хане. Девушка была столь пронзительно прекрасна, что хотелось протянуть руку и дотронуться до нее. Шайзада поколебалась и когда наконец заговорила, было очевидно, что она очень тщательно подбирает слова.

– Когда мне сказали, что я должна буду приехать к тебе во дворец, это была большая честь для меня и я была счастлива. И две мои старших сестры тоже были счастливы.

– Две молодые женщины, которые были сейчас с тобой?

– Нет, эти мне не родня.

– Тогда где твои сестры?

Ее лицо напряглось.

– Когда наш обоз был в двух днях пути от Агры, нас остановил отряд воинов‑моголов. Они сказали, что это отправленный тобою передовой отряд, который должен осмотреть нас, а самых красивых женщин доставить сразу тебе. Они сказали, что ты не желаешь ждать, и забрали моих сестер. Когда мы добрались до Агры, я спросила у хранительницы гарема, где они, и та сказала, что не знает ничего ни о каких других женщинах. Пожалуйста, повелитель, я так боюсь за своих сестер…

– Я не отправлял никакого отряда. Кто был их командующий?

– Я не уверена, но думаю… мне кажется, будто я слышала, как один из воинов называл его Адам-ханом.

Акбар дернул головой от удивления.

– Ты видела их лица?

– Был вечер, и потом, все равно у этих людей лица были закрыты платками до самых глаз.

Сейчас слезы уже струились по ее лицу, но она их даже не отирала. Акбар же, горя гневом, не стал ее дальше слушать.

– Жди здесь, – сказал он.

Несколько минут спустя падишах шагал к покоям своей кормилицы. Отстранив ее слуг, он раскрыл обитые серебром двери и вошел. Глянув на его лицо, Махам-Анга, делавшая записи в книге, сразу захлопнула обложку из слоновой кости, щелкнула золоченым зажимом и встала.

– Акбар, что случилось?

– Где твой сын?

– Далеко, на охоте. Я его уже неделю не видела.

– Найди его, где бы он ни был, и скажи, чтоб немедленно возвращался во дворец.

– Как прикажешь. Он в твоем распоряжении. Но почему?

– Недавно в гарем прибыла женщина, ее послал мне среди прочих в знак уважения и дружбы новый союзник; она обвиняет Адам-хана в похищении двух из них – ее сестер.

Махам-Анга побледнела. Если ее сын и совершил такое преступление, она, конечно, об этом ничего не знала.

– Обвинение очень тяжкое, – сказал Акбар более мягко, – но пусть мой молочный брат ответит. Если он невиновен, то бояться ему нечего.

– Конечно. – Махам-Анга накрыла его руку своей. – Но, Акбар, это какая-то ошибка. Мой сын никогда бы не… – Ее голос дрожал.

– Будем надеяться, что ты права.

Акбару довелось узнать о судьбе пропавших молодых женщин за три дня до того, как Адам-хан, повинуясь приказу, в сопровождении охотившихся вместе с ним других молодых знатных моголов, взошел по подъемной лестнице в крепость Агры. Падишаха разбудили и сообщили, что из вод Джамны достали два женских тела. Погонщик повел верблюдов к берегу на водопой; там он и обнаружил их. Обе были без одежды, с перерезанным горлом.

– Что случилось, Акбар? Зачем ты вызывал меня к себе в такой поздний час? Я ведь устал и весь в пыли с дороги…

– Адам-хан, помнишь, как мы скакали на пони по лугам у Кабульской крепости?

– Конечно, помню. Но я не понимаю…

– Хорошее выдалось время. Мы были неразлучны.

– На то я и молочный брат…

– И даже больше. У меня ведь ни братьев, ни сестер нет. Без тебя мне было бы одиноко. И когда меня похитили у родителей мои дядья, твоя мать единственная заступалась за меня, и ты оказался в плену вместе со мной, переносил все его тяготы и опасности… Оттого мне очень трудно сейчас задавать тебе этот вопрос. Но мы больше не дети; я – падишах, и поэтому должен сделать это.

– Что ты хочешь сказать, Акбар? – Светлые карие глаза Адам-хана – такие же, как у Махам-Анги, – неотрывно смотрели на Акбара, и его обычная беззаботность с него слетела.

– Три дня назад старый погонщик верблюдов, приведя животных на водопой, обнаружил в реке тела двух молодых женщин. Он взял длинную палку, с ее помощью вытянул их на берег и поднял тревогу. Выглядели они безобразно.

Перед глазами Акбара снова предстали омерзительные грязные тела и вьющийся над ними рой мух, – он захотел рассмотреть все сам. Их застывшие глаза на распухших, вздутых лицах, такие же, как у Шайзады, только светлее, смотрели в пустоту, на горле зияли раны в запекшейся крови. Зрелище оказалось ужаснее любого поля битвы. Адам-хан слегка пожал плечами.

– Прискорбно это слышать, но при чем здесь я?

– Немного терпения. Я поручил своему хакиму исследовать тела. Он заключил, что раны глубокие, края ровные – вероятно, нанесены острым кинжалом, – а женщины мертвы уже более двух или трех дней. Еще он сказал, что над ними надругались…

Снова в голове у Акбара возникло постыдное зрелище: две молодые женщины, которым было суждено жить в беззаботной роскоши в его дворце, лежали окровавленные и истерзанные у врача на мраморном столе.

– Адам-хан, тебе знакомы эти женщины?

– Да с какой стати?

Акбар пытливо разглядывал возмущенное лицо молочного брата.

– Ты уверен?

– Конечно. Ты обвиняешь меня в их убийстве?

– Нет. Я всего лишь спросил, знаешь ли ты их.

– Но почему? Кто-то, наверное, указал на меня.

– Сестра этих женщин, Шайзада, рассказала мне, что когда они все ехали к нам, их остановили воины моголов, и ее сестер похитили. Шайзада слышала, как один из них назвал их командира Адам-хан.

– Лжет! Кто-то подкупил ее, чтобы очернить меня.

– Можешь поклясться, что ни ты, ни кто-либо из твоих людей не замешаны в похищении и убийстве?

– Клянусь нашим родством! – Адам-хан с силой схватил Акбара рукой. – Я бы никогда не осквернил наших уз.

– Хорошо, я тебе верю.

– Где сейчас эта женщина… Шайзада?

– Осталась в гареме. Я предложил ей отправиться домой, но она приняла решение вместо этого прислуживать моей тетке. Ту так тронула ее история, что она предложила оставить ее для помощи по хозяйству.

Адам-хан ничего не ответил, но Акбар заметил, как быстро всколыхнулась вверх-вниз его грудь.

– Не стоит винить ее, Адам-хан. Она не знала, кто ты такой, когда называла твое имя, и, должно быть, ошиблась; просто ей послышалось… от страха и в суматохе и не такое покажется. Я уверен, что ее не принуждали и не подкупали. А теперь давай поговорим о чем-нибудь более приятном. Я тут видел чалого жеребца, хочу спросить твоего совета…

Они с облегчением переменили тему разговора. И хотя без этого было не обойтись, допрашивать молочного брата было неприятно. Горячее оправдание Адам-хана принесло ему облегчение. Но Акбар все же знал, что что-то между ними изменилось. Уже само то, что Адам-хану пришлось держать ответ, доказывая свою невиновность, было знаком того, что их былая детская дружба в прошлом. Но, как уже было сказано брату, он падишах.

Глава 5

Молоко и кровь

Влажным майским полднем Акбар спал, уткнувшись головой в мягкий, чувственно округлый живот Майялы. Пунках – большое опахало из павлиньего пера на длинной веревке, – приводимое в движение слугой из соседней комнаты, разгоняло над ними горячий воздух. Они только что наслаждались особенно изнуряющим новым способом любовных ласк, и Акбар должен был пребывать во власти сладких снов. Но вместо этого его ум заполонили странные видения, от чего он дергался и кричал. Почувствовав на лбу руку, падишах вскочил – но это всего лишь Майяла пыталась его успокоить. И так каждый день с тех пор, как были найдены два тела юных девушек, хотя это случилось восемь недель назад. С каждым днем – и он ничего не мог с этим поделать – Акбар становился все более озабоченным, более настороженным, обостренно чувствуя угрозу, которая казалась еще более острой оттого, что неизвестно было, когда или откуда ее ждать. Акбар сел и откинул темные волосы с разгоряченного лба. Он почувствовал, что Майяла встала на колени позади него, прижалась обнаженной грудью к его спине и обвила руками его шею. Она мурлыкала ему на ухо о какой-то новой позе, «соитие льва», которая ему обязательно понравится. Но, как бы соблазнительно это ни звучало, он мягко высвободился и встал.

В этот же день Акбар назначил своим советникам и вельможам встречу; к тому времени он должен был кое-что обдумать. Со времени изгнания и смерти Байрам-хана у него не было хан-и‑ханан, главнокомандующего. Даже при том, что падишах чувствовал себя уверенно, пришло время выбрать верховного военачальника для войска, а также рассмотреть некоторые другие назначения при дворе, чтобы он мог перераспределить кое-какие из своих повседневных обязанностей. Когда-нибудь также нужно будет назначить визиря – человека, в котором при Байрам-хане нужды не было. Но сейчас спешить с этим не стоит. Лучше сперва тщательно присмотреться к советникам, прежде чем принять такое важное решение. Уж лучше совсем без визиря, чем взять на эту должность кого-нибудь продажного и своекорыстного. Но кто сейчас срочно нужен, так это новый начальник по снабжению армии. Нынешний, совсем мальчишкой, начинал служить еще при деде Акбара, Бабуре. Теперь он был уже такой дряхлый, что едва стоял, и все время называл Акбара Бабуром и удивленно бормотал, что его не узнать. Падишах также решил восстановить бытовавшую у моголов в прошлом должность главного конюшего, который должен будет отвечать за покупку больших табунов для будущих завоевательных кампаний. Здесь следовало выбирать с осторожностью. Каждый из этих постов сулил своим владельцам привилегии и почет, желанный для любого. Акбар не сомневался в том, кто будет новым хан-и‑ханан. Ахмед-хан продемонстрировал безупречную верность династии с первых лет правления Хумаюна. Кроме того, он был прозорливым военным тактиком. Он служил отцу Акбара все те опасные годы в бегах и изгнании, отправился с ним плечом к плечу из Кабула на завоевание Индостана, а также боролся с Акбаром против Хему. Назначение Ахмед-хана хан-и‑ханан может разочаровать некоторых военачальников Акбара, но ни один из них не сочтет его недостойным.

Однако сложнее всего найти главного по снабжению армии. Человек, которого он выберет, будет отвечать за все поставки для армии Моголов – от фуражного зерна до пороха и ядер для артиллерии. Ни одна другая должность, кроме разве что распорядителя дворца, в качестве которого годами самоотверженно служил бывший горчи и наперсник Хумаюна Джаухар, не предоставляла столько возможностей для злоупотреблений. Когда Акбар советовался со своей матерью Хамидой, она предложила Атга-хана, чиновника из Кабула, который сопровождал ее в Дели, когда Хумаюн вызывал ее к себе в Индостан.

– Это мудрый и благородный человек, две его дочери служат у меня в помощницах. Он защищал меня в долгом путешествии, и я уверена, что он сможет соблюдать твои интересы в деле снабжения армии, – сказала она, нахмурив в раздумьях гладкий лоб.

После дальнейших вопросов – как можно более осторожных – Акбар решил последовать совету своей матери. Это ей, конечно, понравилось бы. Что же касается распорядителя лошадей, Акбар не советовался ни с кем, но решил после долгих раздумий назначить на эту должность своего молочного брата. Адам-хан хорошо разбирается в лошадях, и заодно тем самым падишах покажет всем при дворе, что доверяет ему, несмотря на слухи, которые все же продолжали распространяться. Акбар знал от своего горчи, что многим известно о том, что он допрашивал Адам-хана о смертях двух молодых женщин.

Два часа спустя под традиционное пение труб Акбар вошел в дурбар – зал для торжественных собраний – через арочную дверь слева от своего престола, сверкающего трона, отлитого из золота из сокровищниц Хему. Акбар уже поклялся себе украсить его в будущем драгоценными камнями, добытыми в предстоящих войнах, в знак своего величия и успеха. Опустившись на зеленую бархатную подушку, повелитель также позволил сесть собравшимся членам совета и придворным. Прежде чем начать разговор, он поглядел на маленькую решетку высоко на стене, позади которой, Акбар был уверен, сидит Хамида – там была небольшая галерея, где женщины могли смотреть и слушать, оставаясь невидимыми. Ему показалось, что он мельком увидел ее.

– Я собрал вас здесь сегодня, потому что решил назначить людей на определенные должности. Ахмед-хан, Атга-хан и ты, мой брат Адам-хан, подойдите.

Когда все трое мужчин предстали перед ним, Акбар продолжил:

– Ахмед-хан, в знак признательности за твою многолетнюю службу сперва моему отцу, а теперь мне я назначаю тебя своим главнокомандующим, хан-и‑ханан.

Лицо Ахмед-хана, носившего длинную тонкую бороду, озарила довольная широкая улыбка.

– Повелитель, я буду служить тебе верой и правдой.

– Уверен, что так и будет. Ты будешь и впредь отвечать за разведку и по-прежнему останешься глазами и ушами падишаха.

Акбар подал знак, и слуги поднесли Ахмед-хану почетное облачение из зеленой парчи, знамя, увенчанное хвостом яка – символ власти со времен Чингисхана, – и украшенный драгоценными камнями меч. Затем падишах повернулся к своему молочному брату.

– Адам-хан, с самого детства мы с тобой союзники и друзья. Теперь я хочу назначить тебя на должность, которую ты безусловно заслуживаешь, и уверен, что ты с честью справишься со своими обязанностями.

Карие глаза Адам-хана засияли. Если прежде Акбар не был уверен, есть ли у его брата честолюбивые устремления, то теперь ответ был ясен. И вряд ли это само по себе можно назвать преступлением. Ведь на этом держалась вся империя Моголов.

– Подойди ко мне, брат мой, и позволь мне обнять тебя как своего главного конюшего.

Акбар поднялся и, склонившись с мраморного пьедестала, на котором стоял его престол, положил руки на плечи Адам-хана и поцеловал его в щеку. Но благодарности не последовало.

– Конюший? – Произнося это, Адам-хан на секунду задержал взгляд на решетке в стене. Махам-Анга уже там?

– Да, главный конюший, – повторил Акбар; его улыбка становилась все жестче, пока он смотрел на сердитого и изумленного Адам-хана. Чего еще ожидал его молочный брат?

Словно услышав вопрос Акбара, Адам-хан, казалось, взял себя в руки.

– Спасибо, повелитель, – произнес он смиренно. Приняв традиционные символы в виде украшенной драгоценными камнями уздечки и седла, протянутые ему на бархатных подушках двумя слугами, он отстранился, опустив глаза в пол.

Акбар вернулся на свой трон.

– Теперь ты, Атга-хан. В знак признания твоих многочисленных услуг я назначаю тебя главным управляющим по снабжению моей армии.

Атга-хан, высокий широкоплечий человек с тонким белым шрамом от брови до скулы – наследство давней засады воинов племени пашаи на Хайберском перевале – положил руку на грудь и низко поклонился.

– Благодарю, повелитель. Это великая честь.

Когда ему также поднесли церемониальное облачение и знаки отличия его службы – нефритовую печать на массивной золотой цепи, – Акбар поднялся и покинул дурбар. Сопровождаемый стражниками, следовавшими за ним двойными рядами, он почти дошел до дверей в свои покои, когда из коридора к нему вдруг кинулся Адам-хан. Он прерывисто дышал – очевидно, бежав от самого зала, чтобы перехватить Акбара. Даже видя, кто перед ними, стражники падишаха сразу скрестили копья, чтобы преградить Адам-хану путь, когда тот подходил. Их задачей было не допустить кого бы то ни было подойти к падишаху против его воли, за непослушание карая смертью.

– Все в порядке. – Акбар кивнул страже, чтобы те опустили копья. – В чем дело, Адам-хан?

– Ты оскорбил меня перед всем двором. – Брат был в ярости; Акбар заметил, что у него на виске вздулась вена.

– Оскорбил тебя? Осторожнее выбирай слова, – ответил Акбар, понизив голос, но Адам-хан остывать вовсе не собирался.

– Ты выставил меня дураком! – На сей раз он крикнул еще громче.

Акбар сейчас так бы и швырнул его на пол и надавал ему хороших тумаков, как это тысячу раз бывало в детстве, когда они были мальчишками. Адам-хан всегда был норовист, но Акбар боролся лучше и быстро усвоил, что кулаками одержать верх в любом споре проще всего. Однако это было в прежние времена, когда, несмотря на ребяческое соперничество, они оставались друзьями. Возможно, теперь все стало по-другому… Глядя на дерзкое лицо своего молочного брата, Акбар спрашивал себя, так ли уж хорошо он его знал. Раньше он в этом был уверен, а теперь…

Чувствуя на себе любопытные взгляды своих телохранителей и других слуг, толпящихся у входа в его покои, он схватил Адам-хана за руку.

– Что бы ты ни собирался этим сказать, здесь не место для разговоров. Войдем.

Когда двери позади них закрылись, падишах выпустил его руку и повернулся к нему лицом.

– Ты забываешься, – проговорил он холодно.

– Нет, это ты забываешь, кто я.

– Я только что сделал тебя своим главным конюшим. Я думал, ты будешь рад.

– Рад быть твоим слугой на конюшне? Я заслуживаю большего. Начиная с победы над Хему ты переменился ко мне… Раньше мы были друзьями, все делали вместе, но теперь ты отдалился. И не спрашиваешь теперь никогда моего совета. В моих венах тоже течет кровь знатных моголов – мой отец был двоюродным братом твоего отца…

– На какую должность ты рассчитывал? Быть моим главным дворцовым управляющим или, может, моим хан-и‑ханан? Я выбрал опытных людей, показавших свои способности и верность… им я могу доверять…

– Кому ты можешь доверять больше собственного молочного брата?

– Смотря какой это брат…

Слова вырвались прежде, чем Акбар успел сдержаться.

– Ты что имеешь в виду?

Падишах промолчал, и Адам-хан продолжил:

– Это из-за тех похищенных наложниц, ведь так? Я же сказал тебе, что ничего об этом не знаю. Это заговор! Кто бы их ни увел, он пытается замешать меня в эту грязь и очернить.

– Кому это нужно и зачем? Ты не так уж и влиятелен, чтобы кому-то нужно было навредить тебе… Байрам-хан предупреждал меня, что ты слишком заносчив.

– Да уж, великий Байрам-хан… Если он давал такие бесценные советы, зачем было его отсылать?

Угловатое лицо Адам-хана сморщилось в усмешке, и это стало для Акбара последней каплей. Не помня себя, он замахнулся кулаком, и в следующий миг его брат уже лежал на земле. Падишах принял оборонительную позу на случай, если Адам-хан, который быстро поднялся на ноги и теперь отирал с лица кровь, попытается ударить в ответ. Но вместо этого брат стоял как вкопанный, тяжело дыша разбитым носом, и не сводил с него глаз. Акбар постарался подавить гнев. Адам-хана нужно образумить.

– Брат мой, мы через многое вместе прошли, и я не забуду, чем обязан твоей матери, которая рисковала жизнью, чтобы спасти меня. Я думал, что ты хотел бы стать главным конюшим и исполнить свои обязанности с честью. Я хочу расширить свою империю, но прежде чем смогу сделать это, я должен удостовериться, что моя армия готова. Скорость всегда была одним из самых больших преимуществ моголов. Нашей коннице, кавалерии лучников и стрелков, нужны самые сильные и быстрые скакуны. Но после похода против Хему нашим конюшням требуется пополнение. Ищи во всей империи и за ее пределами, при необходимости отправляйся в Турцию, Персию, Аравию – и обеспечь нас лучшими жеребцами.

Акбар подошел к брату, переступив через курильницу, которую Адам-хан сбросил на пол, когда упал.

– Давай забудем то, что сейчас произошло.

Он взял Адам-хана за плечи и обнял его, не замечая крови, капающей на его бледно-зеленое одеяние. Но тот встретил объятия холодно и отстраненно. Акбар отпустил его и отошел.

– Я не стану ничего говорить Махам-Анге, – сказал Адам-хан.

– Это ее только обеспокоит.

– Может, мне сказать, что меня лошадь сбросила – вот я и ушибся? – глумливо заметил Адам-хан.

– Как тебе угодно. Вот стоит чаша с водой. Умойся.

Акбар отвернулся. Он не должен был так выходить из себя – это недостойный поступок. Теперь он обращается с Адам-ханом как падишах, а не как равный. Они оба должны об этом помнить.

Сезон дождей начался рано. Вода падала с небес, затянутых серыми набрякшими облаками, которые будто грозили вобрать в себя весь промокший мир. Джамна раздулась, ее воды вышли из берегов две недели назад, и с того времени мимо крепости, покачиваясь на волнах, плыла целая неприглядная коллекция разнообразных останков – утонувшие овцы и собаки, и даже верблюд с неловко вскинутыми тонкими ногами, вокруг которых вились водовороты. Это время года в Индостане Акбар не любил больше всего – все казалось насквозь гнилым и влажным. Несмотря на летний зной, в покоях знати и в гареме каждый день часами жгли дерево камфары, чтобы защитить роскошные шелка, парчу и бархат от влажности и полчищ насекомых, которые лезли во все щели. Акбар и сейчас чувствовал терпковатый камфарный запах, лежа обнаженным на устланной красными простынями низкой кушетке в комнате Майялы.

Она массировала ему спину и плечи с миндальным маслом, чтобы он мог расслабиться и избавиться от острой пульсирующей во лбу боли, которая часто нападала на него во время муссона и донимала целыми днями. Такими же головными болями страдал и отец. В юности Хумаюн в качества лекарства любил употреблять шарики опиума, растворенные в вине, но эта его склонность чуть не стоила ему престола, о чем он и предупредил Акбара.

Быть может, будь у Хумаюна такой массажист, как Майяла, то и опиум был бы не нужен. Акбар довольно урчал, чувствуя, как ее ладони мерно и умело разминают ему мышцы, снимая напряжение. А еще она умела его рассмешить. Очень наблюдательная, Майяла могла нещадно передразнить каждого обитателя дворца – и управляющего Джаухара, как тот поджимает губы, когда делает записи в своих кожаных бухгалтерских книгах или когда играет на флейте; и самого Ахмед-хана, когда тот, задумавшись, чешет свою редкую бороду.

Акбар потянулся всем своим сильным телом – отдохнувший и в полной боевой готовности, не хуже любого из своих воинов, – хотя сейчас он охотнее насладился бы ласками Майялы. Боль во лбу уже почти прошла; падишах положил голову на сложенные руки, прикрыл глаза и стал постепенно погружаться в сон. Но почти сразу поблизости послышались знакомые голоса. Кажется, кто-то был очень рассержен, просто взбешен. Затем среди криков он услышал знакомый звук – лязг стали о сталь. Где-то дрались. Послышались женские крики, и в этом гомоне раздался хорошо знакомый низкий голос, зовущий его:

– Акбар! Выходи, будем драться, трус…

Сон как рукой сняло. Падишах подскочил на ноги. Задержавшись, чтобы захватить свой кинжал, и не обращая внимания на наготу, он помчался из покоев Майялы во внутренний двор. Дождь прекратился. Обычно двор был полон женщин, которые выходили сюда проводить время за пением, танцами или разговорами у фонтана, но сейчас здесь никого, кроме Адам-хана, не было. Он стоял у входа в гарем с мечом в одной руке и кинжалом в другой. За его спиной в туманной дымке Акбар видел распластанные и окровавленные тела двух стражников гарема, один из которых дергал ногами в конвульсиях. Акбар снова посмотрел на Адам-хана.

– Что ты творишь? – Он был так потрясен, что едва мог говорить.

Его молочный брат, помедлив, ответил:

– Я убил Атга-хана, этот пес зарвался…

Его заплетающийся голос подтвердил опасения Акбара. Он был пьян вдребезги.

– За что? Атга-хан тебе не враг.

– Он сидел весь такой довольный, нацепив на себя все эти тряпки, что по праву принадлежат мне, и диктовал писцу список дел, которые задумал… Дурак, даже улыбнулся мне, когда я вошел в его палаты. Но он не улыбался, когда я ударил его прямо в сердце… уж как он удивился… прямо как ты сейчас.

Акбар услышал, как позади него вскрикнула Майяла, но не отвел взгляда от Адам-хана.

– Вернись в комнату, Майяла! – закричал он, не поворачивая головы. – И оставайся там, пока я не скажу тебе, что опасность миновала. У нас тут бешеная собака с цепи сорвалась.

– Но, повелитель…

– Сейчас же!

Акбар услышал, как за ней захлопнулась дверь. В почти тот же самый момент послышались крики и топот бегущих ног, приближающихся к гарему. Другие стражи, которые, должно быть, разбежались, когда ворвался Адам-хан, вернулись с подкреплением и теперь проникли во внутренний двор. Среди них был пожилой слуга Рафик, который когда-то прислуживал Хумаюну и теперь был помощником Хамиды. Старик размахивал скимитаром[8], который успел где-то раздобыть. Акбару было достаточно дать лишь знак, и они набросились бы на Адам-хана и связали его, но падишах не желал, чтобы кто-то другой нанес смертельный удар его молочному брату, который разорвал их священные узы родства. Это его долг, и он не намерен от него уклоняться. Акбар махнул стражникам отступить назад.

– Ты хотел драться. Очень хорошо. Рафик, дай мне твой скимитар.

Не спуская настороженного взгляда с пошатывающейся фигуры Адам-хана, слуга подался к Акбару, который взял оружие и несколько раз взмахнул им, со свистом рассекая воздух. Тяжелая рукоятка была старомодной и неудобной, но изогнутое лезвие осталось тонким и острым. Падишах обернул вокруг голого торса кусок ткани, который Рафик подал ему, и повязал узел.

– Ну хорошо, Адам-хан. У каждого из нас есть меч и кинжал, так что мы равны. Давай же посмотрим, что из этого выйдет…

Акбар сделал несколько шагов к Адам-хану и остановился, ожидая ответного броска. Но хоть разум его брата и был затуманен спиртным, тот, похоже, еще достаточно владел собой, чтобы не попасться на уловку и не совершить грубую ошибку. Когда они начинали медленно кружить друг возле друга, Акбар вспомнил, что на охоте ему так же случалось пытаться предсказать дальнейшие шаги зверя. Внезапно увидев возможный ход, он бросился вперед и, перехватив своим скимитаром меч Адам-хана, быстрым рывком выдернул его у него из рук. Перевернувшись в воздухе, меч с грохотом упал на каменный пол. Это был персидский прием, которому его давно обучил Байрам-хан. Адам-хан спешно отскочил, прежде чем Акбар успел ранить его. Тогда он поднял свой кинжал и бросил его в Акбара. Тот уклонился, но недостаточно быстро, и почувствовал, как край лезвия разрезал кожу на скуле. Теплая кровь заструилась у него по шее, и Акбар, откинув свой меч в сторону, в три гигантских шага набросился на брата. Они рухнули на землю, и падишах, чувствуя, как Адам-хан изо всех сил пытается выбраться из-под него, сгреб в кулак его длинные волосы и стал бить его лицом о булыжники, снова и снова. Затем откинувшись назад, ударил его с размаху кулаком в лицо, так, что послышался треск сломанной скулы.

– Ты батча-и‑лада, сукин сын!.. – завопил тот.

Акбар поднял Адам-хана на ноги. Тот тяжело дышал со сдавленным бульканьем, чувствуя металлический привкус крови во рту. Глядя на искалеченное, обмякшее тело своего молочного брата, который сейчас держался на ногах только опираясь на него, Акбар желал лишь одного – избить его до смерти, настолько остра была его боль от этого предательства. Но падишаху не подобает терять власть над своими чувствами. Отстранившись, он неохотно отпустил Адам-хана, и тот рухнул на землю.

– Прежде чем тебя казнят, ты хочешь что-нибудь сказать?

Адам-хан медленно поднял разбитое лицо.

– Может, ты и победил сейчас, но я тебя месяцами вокруг пальца водил. Те глупые маленькие суки… конечно, это я их увез – почему все лучшее всегда должно доставаться тебе? Но я их убил, так что теперь их об этом не спросишь.

– И Байрам-хана?

– А сам-то как думаешь?

Окровавленное лицо Адам-хана озарилось торжествующей насмешкой. Пусть посмеется последний раз, подумал Акбар, обуреваемый яростью и гневом из-за собственного легковерия и глупости.

– Стража! Возьмите его и сбросьте с крепостной стены.

Он смотрел, как два стражника за ноги протащили Адам-хана через внутренний двор, оставляя длинный кровавый след на каменных плитах. Кряхтя от усилий, они оттянули его к узкой угловой лестнице, которая вела к тесному проходу с низкой балюстрадой, выходящей на террасу из песчаника. Высота стены здесь составляла приблизительно двадцать футов[9]. Акбар, стоя неподвижно, смотрел, как стражники отпустили лодыжки Адам-хана, взяли его под руки и занесли над головой. Послышался глухой стук. Стражники посмотрели через перила.

– Повелитель, он еще шевелится.

– Тогда втащите его обратно за волосы и снова бросьте вниз.

Воины сбежали вниз по наклонному проходу, ведущему к террасе. Вскоре они появились вновь, таща все еще слабо дергающееся тело Адам-хана за длинные темные волосы. На сей раз Акбар проследовал за ними до возвышения и смотрел, как его молочного брата еще раз сбросили с балюстрады. На сей раз череп Адам-хана ударился о твердый камень и лопнул, как зрелый орех, извергнув розово‑серые мозги. В один миг к нему подлетел коршун и начал клевать мертвечину. Вскоре уже дюжина птиц кормились тем, что осталось от друга детства Акбара. Смотреть на это он не остался. На него снизошло полное понимание происходившего. Как мог он быть таким глупцом? Более того, как он мог предстать таким глупцом в глазах окружавших его людей? Несмотря на жаркую погоду, падишаха бил озноб, тело сотрясала дрожь. Его ум занимал один вопрос, который он хотел задать Адам-хану, но не решился – возможно, потому, что боялся ответа. Махам-Анга, женщина, которая выкормила его своим молоком и защищала его, когда он был одинок и беззащитен, – что она знала о деяниях своего сына? Внутренний двор теперь был переполнен людьми – женщины вышли из комнат, где они прятались и обсуждали со стражниками гарема и слугами небывалое происшествие, свидетелями которого стали. Оглядевшись, Акбар увидел, что Майяла наблюдала за ним из дверного проема своей комнаты и ее обычно приветливое лицо сейчас было тревожным и озабоченным. Ему очень хотелось пойти и заверить ее, что все хорошо, но это была бы неправда. Кроме того, оставалось сделать кое-что еще…

– Принеси мне одежду, – приказал падишах слуге, стараясь говорить как можно тверже.

Четверть часа спустя, все еще пребывая в полном смятении, Акбар прошел в покои Махам-Анги. Он уже отрядил воинов из числа своих личных телохранителей обыскать ее жилище и приказал после этого стоять на страже снаружи, пока он не прибудет. Судя по своей пьяной выходке, Адам-хан, вероятно, действовал в одиночку и единым порывом, пусть даже его обида и ревность копились долгое время. Вместе с тем нужно было также удостовериться, что здесь не скрываются другие предатели.

У дверей его кратко поприветствовал глава его собственной стражи.

– Мы всё обыскали. Здесь тебе ничего не угрожает, повелитель.

– Вы ничего не сказали о том, что случилось?

– Нет, повелитель.

– Она спрашивала о сыне?

– Нет, повелитель.

Как только стражники заперли за собой двойные двери, впустив Акбара, тот понял, что сейчас его задача будет потяжелее любого сражения. Глава дворцовой стражи утверждал, что Махам-Анга еще не знала о его драке с Адам-ханом, после чего ее сына спешно казнили, хотя быстроногий слуга принес бы такие вести за пять минут. Махам-Анга стояла посреди комнаты, в которой в лучшие времена она устраивала собрания и торжества, и где в мягком свете масляных ламп она с нежностью рассказывала ему истории из его детства, которые он мог слушать бесконечно. Сейчас ее лицо выражало тревогу.

– Акбар, что происходит? Почему меня вдруг здесь заперли?

В ее ясных карих глазах, смотревших на него в упор, сейчас застыл вопрос. Чтобы не растерять решимости, падишах постарался на мгновение воскресить в уме образ окровавленного тела убитого Атга-хана, которое он только что видел и которое сейчас обмывали камфарной водой и готовили к погребению.

– Махам-Анга, всю жизнь ты была мне как мать. Мне тяжело говорить то, что я должен сказать, поэтому позволь сразу начать с главного. Час назад твой сын убил моего главного управляющего дворцом, Атга-хана, а потом, вооруженный, ворвался в гарем, намереваясь убить и меня.

– Нет.

Она сказала это едва слышно, почти беззвучно. В ее глазах померк свет; женщина потянулась, чтобы найти опору, но рука подвернулась и попала в блюдо с засахаренными фруктами, которое скользнуло на пол и разбилось вдребезги.

– Но и это еще не все. Адам-хан пожелал со мной драться. Я победил его в честном поединке и затем приказал казнить его как предателя.

Махам-Анга медленно повела головой из стороны в сторону и издала жалобный крик, то ли плач, то ли вопль.

– Скажи только, что он еще жив, – прорыдала она наконец. Акбар подошел ближе.

– У меня не было выбора. Его сбросили со стены вниз головой. Мало того, что я сам стал всему свидетелем, так он еще хвастался мне другими своими преступлениями. Те девушки, предназначавшиеся для моего гарема… он схватил их из злости и ревности и затем убил. И хуже того, он насмехался надо мной и хвалился убийством Байрам-хана. Такое высокомерие и заносчивость я не смог оставить безнаказанными… что еще оставалось, кроме как казнить его?

– Нет! – На сей раз Махам-Анга уже кричала. – Я давала тебе свое молоко, когда ты был ребенком. Я рисковала своей жизнью, защищая тебя, когда твой дядя приказал стрелять в тебя из пушек и луков в стенах Кабула. А ты предал меня, убив моего единственного сына – твоего собственного молочного брата! Я вскормила гадюку на своей груди, дьявола…

Махам-Анга упала на пол и забилась в конвульсиях сначала на ярко-красном ковре, потом у ног Акбара, разодрав ногтями его голени, из которых на ковер брызнула кровь такого же алого цвета.

– Стража! – Сам Акбар никогда бы не смог применить к ней силу. – Обращайтесь с нею осторожно. Она не в себе от горя и потрясения.

Между ним и Махам-Ангой встали двое воинов. Она вырвалась от них, но больше не стала нападать на него. Вместо этого просто, стоя на коленях, принялась раскачиваться из стороны в сторону, плотно обхватив себя руками.

– Махам-Анга, я должен спросить у тебя это. Ты знала о том, что сделал твой сын, и о том, что он замышляет убить меня?

Она посмотрела на него сквозь спутанные волосы.

– Нет.

– И когда ты советовала мне отправить Байрам-хана совершить хадж, то сделала это потому, что вы с Адам-ханом ревновали к его влиянию на меня и во дворце?

На сей раз Махам-Анга промолчала.

– Отвечай, я настаиваю. И отвечай честно. Это, вероятно, последний раз, когда мы видим друг друга.

– Я думала, что если Байрам-хан уедет, ты станешь обращаться за советами к кому-нибудь другому.

– Например, к тебе и твоему сыну?

– Да. Мой сын считал, что ты его недооцениваешь, и я с ним согласна.

– И ты сподвигла его на убийство Байрам-хана, чтобы быть уверенной, что ваш соперник никогда не вернется?

Несмотря на его отношение к Махам-Анге, Акбар чувствовал, как в нем снова закипает гнев. Будет лучше для всех, если этот допрос закончится как можно быстрее.

В голосе Акбара было столько горечи, что кормилица вздрогнула.

– Я никогда не желала смерти Байрам-хана… и я уверена, что мой сын в этом неповинен, неважно, чем он там перед тобой мог похвастаться.

Как же слепа материнская любовь, подумал падишах.

– Я всегда любила тебя, Акбар, – отрешенно проговорила Махам-Анга, будто читая его мысли.

– Да, но своего собственного сына ты любила намного больше… Вот как я поступлю, Махам-Анга. Завтра тебя увезут отсюда в крепость Дели, где ты проведешь остаток своих дней в уединении. Я дам тебе денег на постройку мавзолея для твоего сына. Но ты больше никогда не увидишь ни меня, ни кого-либо из нашей семьи.

Когда Акбар повернулся и медленно пошел прочь из ее покоев, он услышал, как Махам-Анга снова принялась кричать. Насколько можно было понять из потока ее бессвязных слов, это были не просто слова горя – она навлекала на него, Акбара, проклятие небес и молила Всевышнего благословить ее умершего сына. Преследуемый этими мучительными, мстительными воплями, которые эхом отзывались вокруг него, Акбар как во сне шел в покои своей матери.

Гульбадан была здесь вместе с Хамидой, и по их лицам он понял, что о случившемся им уже известно. Мать обхватила его руками и крепко сжала в объятиях.

– Хвала Всевышнему, ты в безопасности! Я слышала, что этот алачи, этот дьявол, хотел сделать…

– Он мертв, вы уже знаете? Мы сбросили его со стены. И я ссылаю Махам-Ангу из дворца.

– Она также заслуживает смерти. Ведь она твоя кормилица – и злоупотребила священным доверием… – Хамида говорила резко.

– Нет. Казнь сына – уже наказание ей. И как я могу забыть, что, когда я был ребенком, она рисковала жизнью, чтобы спасти меня?

– Я думаю, что ты правильно поступил с Махам-Ангой, – спокойно сказала Гульбадан. – Ты решительно справился с настоящей угрозой, и не стоит теперь мстить женщине. Когда мать побежденного правителя Индостана попыталась отравить твоего деда, он не стал лишать ее жизни, чем снискал себе немало уважения. – Она повернулась к Хамиде. – Я представляю, что ты, должно быть, сейчас чувствуешь, но когда гнев и потрясение отступят, ты увидишь, что я права.

– Возможно, – тихо ответила Хамида. – Но, Гульбадан, тебе так же хорошо, как и мне, известны последствия излишнего милосердия. Снова и снова мой муж и твой брат миловал тех, кого должен был казнить, – и в итоге от его излишнего великодушия пострадали мы все.

– Хумаюн делал то, что полагал правильным, и был воистину великим человеком.

Акбар сидел и слушал разговор этих двух женщин. Предательство Адам-хана не могло одним махом стереть его привязанность – даже любовь – к молочному брату, чье искореженное, окровавленное тело теперь обмывали для погребения. Как знать, если б он понимал его лучше, то смог бы предотвратить эту череду страшных событий… Но возможно ли было удовлетворить стремления Адам-хана? Или ревность брата всегда оставалась бы для него угрозой? Как же он был наивен и совсем ничего не замечал…

Вдруг падишах осознал, что мать и тетка прекратили говорить между собой и обе теперь смотрели на него.

– Мне следовало быть более дальновидным, – сказал Акбар. – Нельзя было принимать совет Махам-Анги насчет Байрам-хана за чистую монету; стоило задуматься, какие у нее были намерения. Когда Шайзада указала на Адам-хана как похитителя своих сестер, я должен был допросить его более строго. Меня предупреждали даже, что он в ответе за смерть Байрам-хана – некто, кто знал об этом, оставил послание в моих покоях.

– Я знаю. Это был мой слуга. Рафик сказал мне. Он хоть и стар уже, но слышит и видит очень многое из того, что происходит, хоть по нему и не скажешь. Он подслушал, как Адам-хан злорадствует по поводу смерти Байрам-хана, и предположил, что это его рук дело. Хоть у него и не было доказательств, он хотел вызвать у вас подозрения. У Рафика получилось войти в ваши покои и спешно черкнуть послание на лоскуте ткани, которую он оторвал от своего рукава, потому что не смог найти бумаги… Он сказал, что не осмелился подписать его своим именем. Акбар, Рафик боится, что ты накажешь его за то, что он не имел храбрости рассказать тебе о своих подозрениях…

– Нет. Я вдвойне у него в долгу. Сейчас, когда я был безоружен в гареме, он дал мне меч… Скажите ему, что я благодарен и что его верность будет вознаграждена. Во всем, что произошло, виноват я один. Несмотря на предупреждение Рафика, я не надавил на Адам-хана. Я был глупцом…

Акбар говорил, отирая ладонью слезы с лица.

– Я любил Адам-хана и Махам-Ангу и полагал, что они отплатят мне тем же. Теперь я должен учиться не принимать на веру и сомневаться в побуждениях всех, кто со мною рядом, – даже самых приближенных ко мне людей… Я должен признать, что удел падишаха – одиночество и правитель никогда не должен никому доверять всецело.

– Если ты открыл для себя эту печальную истину, то, быть может, все, что сегодня произошло, было не зря, – бесстрастно сказала Хамида. – Когда много лет спустя ты оглянешься назад, то поймешь, что именно здесь закончилась твоя юность и ты стал мужчиной – и падишахом. Кем бы мы ни были в этом мире, в жизни есть много плохого. И сегодня ты это увидел сам. Прошу тебя, будь стойким.

Часть вторая

Дети солнца, луны и огня

Глава 6

Падишах отправляется в путь

Небо озарялось мягким розоватым светом закатного солнца, и Акбару казалось, что сама природа хотела создать окружение, достойное предстоящей церемонии. Устланная бесчисленными роскошными цветистыми персидскими коврами площадь у подножия крепости Агры походила на сад. По бокам от нее на земле стояли перед золоченой деревянной оградой его военачальники и представители знати, а с третьей стороны разместились некоторые правители, давшие ему клятву верности. В центре, под сенью зеленого шелкового навеса, на мраморном возвышении были установлены гигантские золотые весы. Два блюда диаметром в пять футов, отделанные по краю рельефом из гладких кварцевых ромбов, обрамленных жемчугом, качались на массивных цепях, свисавших с дуба высотой в восемь футов. Одетый в зеленое облачение из жесткой парчи, с длинным ожерельем из ограненных изумрудов на шее и в головном уборе, сверкающем бриллиантами, Акбар начал степенно идти к весам под звуки барабанной дроби. Он удовлетворенно смотрел на многочисленные сундуки с драгоценными камнями, переливающиеся в свете стоящих кругом факелов, которые с наступлением сумерек слуги по очереди зажгли возле возвышения. Змеились золотые и серебряные цепи, монеты рекой лились из широко распахнутых парчовых мешков, – намеренно набитые доверху, они являли взорам богатство и щедрость. Сумки с пряностями были сложены на медные подносы возле украшенных драгоценными камнями фляг, частью сделанных из белого нефрита, где хранились дорогие благовония – амбра, ладан и алоэ. Свертки расшитых шелков, тонких и нежных, как крылья бабочки, мерцали среди драгоценных шалей из тончайшей козьей шерсти.

Было здесь и кое-что еще – двадцать больших железных прутьев. Акбар видел, как многие с интересом их рассматривали. Когда он взошел на пьедестал и приблизился к весам, бой барабанов смолк и раздался громкий глас трубы. По этому знаку слуги взяли прутья, поднесли их к весам и сложили на одном из гигантских блюд, которое быстро опустилось к земле под их тяжестью.

Со времени смерти Адам-хана прошло почти два года, и Акбар немало времени потратил в раздумьях, как и почему он не смог предвидеть предательства Адам-хана и как можно избежать новых заговоров среди знати. Падишах знал, что единственная причина, по которой он не желал подозревать Адам-хана и Махам-Ангу, заключалась в том, что с самого детства они были для него близкими людьми. Никто не заменит Акбару покойного Байрам-хана, и в будущем властитель никого не приблизит к себе так же и больше не станет никому всецело доверять. Полагаться следует только на себя. Но даже если близкие отношения с Адам-ханом и Махам-Ангой отчасти и служили оправданием тому, что он не замечал их хитростей, верно также и то, что он был столь уверен в своей власти и положении, что возомнил, будто никто не сможет на них покуситься.

Решение относительно того, как он может избежать неповиновения в будущем, пришло ему на ум почти случайно, когда один из его горчи читал ему жизнеописание его деда. Среди всех премудрых слов Бабура два выражения особенно запали ему в память: «Верных сторонников дают война и добыча» и «Прояви к своим воинам щедрость. Покуда они знают, что с тобою извлекут больше выгоды, чем с другими, они будут верны тебе». А уж Бабур знал жизнь, как никто другой, и у него было чему поучиться. Именно поэтому Акбар сегодня и собрал здесь всех представителей знати – он собирался объявить, что очень скоро начнет завоевательную войну, которая переполнит государственную казну золотом и драгоценностями; тем самым он хотел дать им почувствовать вкус грядущей наживы. Благодаря Гульбадан, которая была свидетелем таковому в первые годы правления его отца и сама предложила Акбару последовать примеру предшественника, он нашел единственно верный способ продемонстрировать свое великолепие и могущество – зрелищная церемония. К его радости, в сокровищницах Агры обнаружились весы, которые изготовили еще во времена молодости падишаха Хумаюна. Акбар позволил себе коротко улыбнуться, а затем поднял руки, прося тишины.

– По примеру своего отца я решил восстановить древний обычай правителей Индостана и публично взойти на весы, положив сокровища на вторую их чашу. Я буду проводить эту церемонию дважды в году – в день моего рождения по лунному календарю, как сегодня, и во второй раз в день моего рождения по солнцу. После взвешивания ценности будут распределяться среди собравшихся – то есть сегодня среди вас, – и вы всё увидите сами. Чтобы засвидетельствовать мое особое к вам почтение, ради первого раза я пожалую вам драгоценностей больше веса своего тела. Эти железные прутья весят вдвое больше меня.

Сказав это, Акбар сделал паузу, и затем сел со скрещенными ногами на блюдо рядом с грудой железа.

Слуги падишаха сразу начали нагружать второе блюдо, начав с самых ценных предметов. Десять сундуков с драгоценными камнями разместились на блюде, прежде чем чаша с Акбаром, подрагивая, начала медленно подниматься от земли. Повисла полная тишина, и повелитель чувствовал каждый устремленный на него взгляд, видел, как каждый в уме вычислял собственную долю в этой добыче. Моголы проделали долгий путь, думал он; за это время драгоценные камни в качестве награды сменились золотыми и серебряными цепями, а затем и мешками золота. В былые дни добычу делили прямо на поле боя, среди окровавленных, еще теплых тел врагов племени моголов. Каждый вождь клана подставлял свой щит, куда сваливали ценности, и потом уносил его, деля захваченное среди своих воинов. Но те времена, уходящие корнями в глубокое кочевое прошлое моголов, давно уже миновали. Акбар, как падишах Индостана, должен одаривать своих союзников не только для того, чтобы заручиться их отвагой в завоевательном походе, но и для сохранения своей власти на завоеванных землях.

Как только взвешивание было закончено, началась раздача щедрых подношений. С помощью своего управляющего Джаухара Акбар посчитал, сколько причитается каждому из присутствующих, и Джаухар тщательно занес все его распоряжения в счетные книги. Акбар смотрел, как управляющий называл одно за другим имена представителей знатных родов, командующих и вождей союзных племен, которые явились, чтобы получить причитающуюся им долю денег, драгоценностей, тонких шелков и пашмины[10] для их жен и наложниц. Нашлись подарки даже для детей: миндаль в золотых обертках, фигурки воинов армии моголов – всадников, лучников и стрелков из мушкетов, а также куклы с крошечными серебряными сережками, ожерельями и браслетами. Еще Акбар приказал отложить некоторую часть ценностей, чтобы послать их наместникам и чиновникам отдаленных областей, а также наполнить зерном и рисом житницы деревень и городов империи, чтобы одарить своей щедростью даже простой люд. Той ночью во внутреннем дворе гарема в фонтанах бурлила розовая вода, и, сидя в золоченом кресле на завешанном бархатом пьедестале, Акбар наблюдал, как гости пируют у стола, над которым колдовали его самые лучшие и опытные повара. Здесь были бараны, зажаренные целиком на яблоневых углях, утки и куропатки, фаршированные сухофруктами и орехами, тушенные в медных горшках в пряном масляном шафранном соусе, и маринованные в кислом молоке и специях цыплята, испеченные в невероятно жарком тандыре – полевой глиняной печи, которую могольские воины брали в военные походы и принесли в Индостан во времена Бабура.

А еще, как жест особо утонченной роскоши, Акбар приказал посыпать драгоценными камнями края блюд, на которых подавали зард биринж – рис, приготовленный с маслом, изюмом, сушеными вишнями, миндалем, фисташками, имбирем и корицей, – который подавали к мясу. Он даже приказал положить на лед ароматные дыни и сладкий сочный виноград и отправить все это через Хайберский перевал из Кабула. Фрукты прибыли два дня назад в превосходном состоянии. Акбар подождал, пока гости в большинстве своем насытились и стали отходить от столов, отирая губы, перед тем как подняться с кресел. Теперь самое время рассказать им о своих замыслах. Видя их раскрасневшиеся лица, обращенные сейчас к нему, Акбар преисполнился уверенности в том, что они будут следовать за ним куда угодно.

– Я хочу вам кое-что поведать. Вот уже сорок лет минуло с тех пор, как мой дед Бабур завоевал Индостан для моголов. Ранняя смерть помешала ему расширить свои земли, как и моему собственному отцу. Но я молод, и во мне течет воинственная кровь моих предков. Она велит мне посвятить свою жизнь созданию непобедимой империи – империи, которую не только не сломить одной-единственной войной, но той, которая еще станет настоящим чудом света на многие века.

Достичь этого можно только завоевательными походами. Сегодня я одарил вас частью богатств нашей империи, но это лишь крупица того золота и славы, что вы получите, когда в последующие годы с вашей помощью я раздвину границы империи Моголов. Мои владения раскинутся с востока на запад от моря до моря. На юг они будут простираться за пределы Деканского плоскогорья к алмазным рудникам Голконды, чьи драгоценные камни будут сверкать на моем троне и украшать ваших жен и наложниц. Это не пустые слова. Здесь, стоя перед всеми вами, я обязываюсь завоевывать новые земли – и не только мелких князьков вдоль наших границ, которые думают, что могут бросить нам вызов, но и владения правителей богатых и могущественных королевств. Если они склонят гордую голову под властью Моголов, то найдут милосердие, почет и долю в нашем величии. Но если будут сопротивляться, то моя армия разорвет их воинов на части, разрушит их дворцы и крепости до основания.

Так будем же готовы к войне! Первым, кто увидит нашу силу, станет рана[11] Удай Сингх из Мевара, сын раны Санга, которого мой дед Бабур победил сорок лет назад. Это предатель из предателей. Рана из Мевара заявляет, что они величайшие предводители раджпутских племен. В то время как многие из раджпутских королей давно объявили себя моими верными вассалами, Удай Сингх уходил от ответа, торговался и находил причины не приезжать ко двору. Теперь он открыто выказывает враждебность. Его воины недавно напали на обоз могольских торговцев, следовавших на побережье Гуджарата. Я потребовал возместить ущерб и в ответ получил от Удай Сингха оскорбления: «Ты – отпрыск конокрадов с варварского севера, тогда как мы – потомки бога Рамы, а через него – солнца, луны и огня. Ты нам не указ». Он еще узнает, на что мы способны. Через три месяца, когда мы закончим приготовления, я поведу свою армию наказать его!

Под возгласы одобрения и ликования Акбар поднял отделанную изумрудами нефритовую чашу.

– За победу!

Падишах щурился, глядя против солнца, когда они с Ахмед-ханом стояли на балконе крепости в Агре восемь недель спустя и наблюдали за отрядом конницы, вереница которой скакала вдоль грязного сухого берега Джамны. Двадцать копий были воткнуты в землю в ряд на расстоянии пяти ярдов друг от друга. Каждый наездник, приближаясь к ним, не замедлял стремительного галопа, привычно маневрируя на лошади между ними. Достигнув последнего копья и все еще прекрасно держа равновесие и сохраняя самообладание, воины поднимались в стременах и метали копье со стальным наконечником в установленные в десяти ярдах от них соломенные мишени. Ни один не промахнулся.

– Впечатляет, – пробормотал Акбар. – Скоро армия будет готова к походу, как ты считаешь?

– Через месяц, как мы и рассчитывали, а быть может, и раньше, хотя некоторым нашим стрелкам нужно еще поучиться заряжать новые большие орудия с более тяжелыми ядрами, которые турецкие оружейники отлили на наших заводах. Мы пока еще не дождались поставок дополнительных мушкетов, которые заказали искусным оружейным мастерам Лахора. Чтобы увеличить их убойную силу, в них можно зарядить в два раза больше пороха, чем мы используем сейчас. Говорят, если даже набивать их через дуло, они не взрываются. Когда мы их получим, наша армия станет самой боеспособной, а также самой многочисленной на тысячи миль вокруг, мощнее даже войска персидского шаха.

В то время как воин выдергивал копья из грязи, наездники перестроились. Теперь их задача состояла в том, чтобы доскакать до ряда глиняных горшков, выложенных по обе стороны от них, и, не сбрасывая скорости, подцеплять их наконечником копья. Это удавалось хуже. Один наездник, не рассчитав расстояние, воткнул копье в грязь и, кувыркнувшись из седла, тяжело шлепнулся о твердую иссохшую землю. Акбар улыбнулся. Ему и самому доводилось так падать.

Теперь падишах тренировался каждый день, стреляя раз за разом из мушкета, отрабатывая технику владения мечом, боевым цепом и топором, пока оружие не стало слушаться его, как собственная рука или нога. Еще он устраивал борцовские поединки со своими вельможами. Сначала они робели бороться с ним в полную силу и из почтительности отказывались бросать своего падишаха в пыль, но он был умел, быстр и мастерски их подзадоривал, поэтому такие затруднения быстро отпали сами собой.

Акбар смотрел, как быстро багровело небо. Еще полчаса – и будет совсем темно.

– Ахмед-хан, мы собираемся пойти поиграть в човган у реки.

– Но уже темнеет…

– Жди меня здесь.

Полчаса спустя, одетый в простую рубаху и штаны, верхом на маленькой мускулистой гнедой лошади с белыми щетками у копыт, Акбар несся из крепости через площадь и вниз, к берегу реки. За ним следовали оруженосцы, неся паллы – деревянные шары из темной древесины, и палки для игры в човган, в то время как четверо других сгибались под весом жаровни с пылающими древесными углями, установленной на носилки из двух деревянных шестов. Когда берег был уже близко, Акбар пришпорил лошадь, пустив ее в легкий галоп, и подъехал к всадникам. При виде своего падишаха они собрались слезть с лошадей и отдать почести.

– Нет. Оставайтесь в седле. Я хочу кое-что выяснить, и вы мне сейчас поможете, – сказал Акбар.

Поскольку чернильно-черные тени уже упали на водную гладь реки, он приказал своим оруженосцам расставить палки для човгана, обозначить цели факелами с обеих сторон и, наконец, кинуть один деревянный шар в жаровню. Почти сразу тот начал тлеть, но даже через четыре или пять минут еще не разгорелся. Акбар улыбнулся. Все было точно как в той истории про Тимура. Несколько вечеров подряд, с того самого времени, когда он объявил о подготовке к войне, Акбар попросил своего горчи читать ему о деяниях Тимура на случай, если можно будет перенять какой-нибудь опыт у великого предка. Одно описание от рассуждений о стратегии перешло к спортивным играм. Там рассказывалось, как Тимур случайно обнаружил, что полынное дерево[12] может тлеть часами. И тогда он приказал своим воинам всю ночь играть в човган с горящими шарами, чтобы закалить их и подготовить к сражению. С тех пор Акбар желал сам сделать это.

– Бросай шар на землю, – приказал он.

Когда оруженосец снял шар с жаровни с помощью пары длинных изогнутых щипцов, Акбар пришпорил лошадь и пустился вскачь вслед за пылающим шаром.

– Играем! – завопил он.

Вскоре сумрак на берегу реки огласили удары копыт, крики и смех. Игра шла полным ходом до тех пор, пока высоко в небе не взошла луна, от которой грязные воды Джамны превратились в струящееся серебро.

Позже той же ночью, когда хаким разминал его затвердевшие мышцы с теплым маслом, Акбар снова задумался о Тимуре, который не проиграл ни одного сражения. Излюбленным его приемом были внезапные атаки и стремительные набеги. Именно так он проложил себе путь через Азию, и никакие препятствия – ни природа, ни человек – не смогли ослабить его напор. Преодолевая заснеженную гору Гиндукуш, он сумел спуститься с отвесного ледяного утеса и играючи отразить нападения племен людоедов, будто блох вытряс из своей меховой подкладки.

Тактика Тимура не подходила для встречи с нынешним врагом, таким как рана Удай Сингх, – у него на вооружении орудия, а сам он укрепился за высокими стенами своей крепости в пустыне, думал Акбар. Но Тимур беззаветно верил в свои силы. Стойкая воля к победе, решительность в наступлении и неуклонное стремление к цели – без этого не обойтись и сейчас, как и двести лет назад. Желание подражать своему предку-воителю так воодушевило Акбара, что ему стоило немалых усилий неподвижно лежать под сильными руками хакима.

Но очень скоро настал тот день, когда боевые барабаны начали выбивать дробь у выходов из Агры и армия Моголов двинулась на юго-запад к бледно-желтым пустыням Раджастхана в государство Мевар, навстречу его высокомерному ране. Мать так ярко описывала ему эту пустыню, что Акбар почти ощущал сухой песчаный ветер и слышал резкие вопли павлинов, которые обитали в том пустынном краю. Не удивительно, что Хамида так хорошо все это помнила. Она родила Акбара в небольшом селении в Раджастханской пустыне, скрываясь вместе с его отцом от предводителя раджпутов, который грозился вырвать Акбара из чрева матери и послать младенца в подарок Шер-шаху, врагу, который отнял у Хумаюна престол. Тот вождь раджпутов был нынче мертв, но Удай Сингха давно нужно было поставить на место; также не мешало подчинить Мевар, который, находясь на пути между Агрой и югом, имел важное стратегическое значение. В мыслях Акбар уже видел, как его армия проламывает ворота большой крепости Читторгарх, которая оставалась родовым поместьем семьи Удай Сингха на протяжении более восьмисот лет, а также символом их сословной гордости. Победа над раной, главой самого сильного правящего дома раджпутов, сделала бы Акбара самым грозным и почитаемым военачальником во всей Индии, – и тогда больше никто не посмеет бросить ему вызов.

Глава 7

Шафрановые воины

Ранним декабрьским утром, когда на небе не было ни облачка, Акбар стоял рядом с Ахмед-ханом, разглядывая цитадель государства Мевар, – крепость Читторгарх. Ее стены, сложенные из песчаника, растянулись более чем на три мили и стояли на широком скалистом возвышении, в пяти сотнях футов над раскинувшимися у его подножия сухими равнинами Раджастхана. В пределах ее стен были заключены храмы, дворцы, здания и рынки, а также боевые укрепления. Акбара немало заботило то обстоятельство, что он со своим войском уже держал этот город в осаде шесть недель – и безрезультатно. Сперва им сопутствовала удача. Они взяли Читторгарх в плотное кольцо, перекрыли все поставки продовольствия, а также захватывали или убивали любого из раджпутов, кто делал вылазки в поисках пропитания.

Им удалось почерпнуть немного полезных сведений от одного из пленников, оборванного тощего мальчишки лет десяти, которого они схватили вместе с двумя его старшими братьями, когда те спускались по уступу скалы с внешней стороны крепостной стены в отчаянных поисках еды. Когда воины Акбара увели мальчика от его братьев и соблазнили его куском свежепожаренной баранины, он рассказал им после долгих уговоров, что рана Удай Сингх не сам командует обороной, а назначил для этого двух своих молодых генералов – Джай Маля и Патти. Сам рана, по словам мальчика, находится где-то в горах Аравали, где он, как говорили, строил новую столицу, которую в честь него назовут Удайпуром.

Поведение его старших братьев, когда они узнали у мальчика, что именно он рассказал, показывало, насколько суров кодекс раджпутов. Они напали на него и чуть не задушили, но пацана успели отбить. На следующий день они снова напали на него, когда их втроем отправили на работы вместе с остальными пленниками, которые тесали и возили камни для строительства укреплений войск Акбара. На сей раз самый старший ударил своего брата по голове острым камнем, нанеся ему глубокую рану. Когда его оттаскивали от обливающегося кровью паренька, он кричал ему:

– Ты выдал нас врагу! Ты больше не брат мне! И не раджпут!

Когда Акбар услышал об этом, он приказал, чтобы мальчика вымыли, одели и отправили работать на кухне лагеря, отметив, что считает это подходящим занятием для того, кому, не в силах справиться с голодом, пришлось помогать осаждавшим Читторгарх. Однако мальчика так и не смогли уговорить показать какие-нибудь тайные ходы в крепость. Не удалось ничего узнать и от его старших братьев – ни с помощью жесткого допроса, ни под угрозой пыток. Вероятно, таких путей и не было. Акбар со своими военачальниками продолжил осаду, но его былая вера в успех пошатнулась. Он приказал выстроить пушки в ряд и после пушечного залпа идти в атаку на крепостные стены, чтобы захватить единственную пологую тропу длиной в пятьсот ярдов, ведущую из равнины до главных ворот города, которые располагались во впадине скалы. Но ни один из нападавших даже не добрался до основания ската. Как только его армия начала подступать к проходу, Акбар вынужден был бессильно наблюдать, как раджпуты в оранжевых тюрбанах, недосягаемые для пушечных ядер и мушкетов на высоте бойниц крепостных стен Читторгарха, обрушили на могольскую армию ливень пуль, арбалетных болтов и свистящих стрел. Нападавшие понесли большие потери убитыми и ранеными, множество воинов и лошадей полегло под самыми стенами крепости. Акбар с горечью видел, как многие гибли, бесстрашно выбегая помочь своим раненым товарищам вернуться назад под прикрытием.

В конечном счете от таких спасательных вылазок погибло столько воинов, что Акбару неохотно пришлось приказать своим военачальникам выпускать воинов только под покровом темноты. И даже тогда раджпутам удалось убить или ранить множество моголов, поскольку оказалось, что они боеспособны и в темноте, имея прекрасное зрение и слух. После этих атак еще много дней бойцы на позициях армии Акбара слышали доносящиеся от стен крепости мучительные крики своих раненых товарищей, которые молили о помощи, просили воды и в предсмертных муках именем своих матерей и Всевышнего заклинали избавить их от страданий. Невыносимо также было слышать долгое ржание раненых лошадей. Всюду тучами роились черные мухи, разжиревшие от обилия падали, и смрад от гниющих людских тел и конских туш так отравлял воздух вокруг лагеря Акбара, что тот приказал постоянно жечь сандал, чтобы хоть как-то перебить сладковатую, тошнотворную вонь разложения.

Полный решимости не отступать, падишах без устали днем и ночью обходил свой лагерь, поднимая боевой дух своих воинов. Он приказал им ночью строить небольшие насыпи или укрепления из земли и камня, чтобы днем обеспечить себе прикрытие для атак на крепостные стены. Однако, хотя отдельным группам воинов и удалось подобраться довольно близко к проходу, они не смогли больше продвинуться ни на шаг и были вынуждены снова отступить, прячась за насыпями и по возможности таща на себе раненых.

И сейчас Акбар наблюдал, как лучшие его войска предпринимают очередную попытку захватить проход, ведущий к воротам Читторгарха. На сей раз он и его военачальники решили, что в атаку пойдут боевые слоны. Воины уже забирались в хауды – седла-паланкины на спинах животных. Чтобы увеличить шансы на победу, слонов оснастили броней из стальных листов толще обычного. Хауды были укреплены прочным заграждением, чтобы обеспечить дополнительное прикрытие стрелкам и лучникам. Как только все воины оказались в седле, махауты, сидевшие на слонах за их ушами, подали животным сигнал подняться на ноги, и слоны тяжело выпрямились под весом утяжеленной брони, укрепленного седла и наездников. Вокруг них собирались пехотинцы и всадники, которые должны были следовать за ними в броске, готовые использовать в качестве оборонительных позиций выстроенные из камня и земли укрепления. Лошади трясли головой и тревожно переступали ногами, чувствуя, как их седоки напряженно ждут предстоящую атаку.

Со своего места Акбар видел, что защитники сосредоточились в бойницах, хорошо понимая, что сейчас начнется новый штурм их цитадели. И хотя его войско находилось еще вне пределов досягаемости мушкетных выстрелов, стрелы, выпущенные из бойниц высоко в воздух для большей дальности полета, начали резко падать сверху на воинов. Многие из них растеряли по пути бо́льшую часть силы и уже не пробивали броню слонов и людей, а часть их отражалась щитами. Некоторые, однако, ранили лошадей или хуже защищенных пехотинцев. Акбар видел, как стрела с черными перьями вонзилась в шею высокой белой лошади командира. Та рухнула, заливая алой кровью себя и своего наездника, мощного воина в остроконечном шлеме, который, освободившись от седла, крикнул, чтобы павшую лошадь заменили. Денщик, старик с седой головой, тяжело ступая, поспешил к нему, ведя другую лошадь, на сей раз гнедую, но по пути несколько стрел противника попали ему в грудь. Он пошатнулся и упал, выпустив узды, и лошадь, встав на дыбы, ускакала от могольских отрядов, скрывшись за крепостным валом Читторгарха.

– Ахмед-хан, пора подниматься в атаку, если нам нужна победа. Отдай приказ погонщикам слонов идти вперед, а артиллерия и лучники пусть обеспечат им прикрытие. Я поеду в первых рядах конницы, чтобы руководить приступом.

По сигналу Ахмед-хана слоны, обремененные дополнительной ношей, пошли вперед. Они шагали медленнее обычного, но все же уверенно продвигались вперед по сухой каменистой равнине, усеянной останками людей и животных вплоть до самого извилистого прохода к крепости. Стрелы защитников крепости здесь были бесполезны – они отскакивали от стальной брони слонов или, не причиняя вреда, застревали в настиле седел-паланкинов, усеивая их, как иглы дикобраза. Однако, когда нападавшие оказались в пределах расстояния выстрела из мушкета, Акбар увидел, как один слон приостановился, будто его ранило, но затем продолжил двигаться, стоически таща свою ношу, а позади него по земле тянулся кровавый след. Кое-где из седел выпадали раненые воины. Тем не менее Акбар с растущим волнением осознавал, что благодаря слонам это наступление оказалось успешнее всех предыдущих. Вскоре передние животные уже вошли в проход к крепости. Теперь настало время скомандовать всадникам наступать.

– За мной! Читторгарх будет наш! – закричал падишах, ведя в атаку наездников, готовых ринуться вслед за слонами, если тем удастся пробиться к крепостным воротам.

Но тут он увидел, как со стен Читторгарха на слонов полетели горящие горшки. Ни один из них не попал в цель, и они разбились на земле на безопасном расстоянии. Внезапно в проеме обитых железом главных ворот появился раджпут в оранжевом тюрбане. Он поднес тонкую свечу к большому глиняному горшку, который держал в руках, и когда налитая в него смола загорелась, завертел горшок над головой и со всех ног устремился вниз навстречу продвигающимся слонам. Рядом с ним бежали еще несколько человек, и у всех в руках были такие же горшки. И хотя сквозь грохот битвы Акбар не различал звуков выстрелов, его стрелки и лучники в хаудах, очевидно, пустили в ход свое оружие. Несколько раджпутов упали в проходе, уронив свои горящие горшки, но остальные бежали, при этом у одного из них одежда занялась огнем после того, как его горшок разбился от выстрела из мушкета. В конце концов этот человеческий факел осел пылающей грудой, успев лишь призывно махнуть горящей рукой своим товарищам.

Другие нападавшие раджпуты, пораженные пулями и стрелами, падали на землю с низкой стены сбоку от прохода. И все же остальные шли вперед, не замечая, как вокруг гибнут их товарищи. Спустя пару минут раджпут, бежавший первым, бросил свой пылающий горшок в одного из слонов Акбара, который только что успел поставить на склон передние ноги. Миг спустя смельчак, сраженный в лоб мушкетной пулей, рухнул на землю, но горящая смола из его горшка выплеснулась прямо в цель, и языки пламени побежали по броне на голове слона. Часть ее, должно быть, пролилась между стальными пластинами или брызнула животному в глаза, потому что обезумевший от острой боли слон с трубным ревом отступил от склона, толкнув идущего позади него собрата, а огонь перекинулся на его паланкин. Горшки, которые раджпуты бросали с крепостной стены, а также брошенные теми, кто пробежали по склону, также попали в цель.

Акбар с ужасом смотрел, как его воины начали спрыгивать с паланкинов раненых слонов и отбегать к исходным позициям. У некоторых из них одежда занялась огнем, и они катались по сухой земле, чтобы погасить ее. Другие просто бежали, крича от боли, а их спины полыхали оранжевым пламенем, пока люди не падали навзничь. Все больше слонов, испугавшись огня, поворачивали назад. Акбар видел, как один махаут молотом забивал в голову своего слона большой стальной штырь, добивая раненое животное, чтобы оно не покалечило в ярости собственных воинов. Громадный слон почти сразу издох и затих. Другой махаут не был столь решителен. Он спрыгнул с шеи своего слона – и бросил его кружить и бесноваться без поводьев. Слон с горящим паланкином на спине ринулся, громко трубя, к баррикадам армии Акбара. Там он врезался в одно заграждение, упал, и тогда открылся его незащищенный живот – и стрелки Акбара смогли добить его несколькими выстрелами. В предсмертных муках слон покатился по земле вместе с горящим седлом, милосердно закончив страдания воинов, оказавшихся в ловушке в паланкине. Едкое зловоние паленой шерсти и горящей плоти человека и животного витало теперь над полем битвы, смешиваясь с резким пороховым дымом и разъедая ноздри. Акбар уже понимал, что в этот раз, как и раньше, на победу надежды не было. Чтобы остановить бесполезные человеческие потери, падишах взмахом руки приказал войску отступать и сам повернул лошадь назад. Где же выход из этого тупика?

Тем же вечером, когда лучи закатного солнца отражались от наплечников позолоченных доспехов падишаха, тот в мрачном расположении духа входил в алый штабной шатер, где уже собрался военный совет.

Акбар так и не смог придумать ни одной стоящей тактической схемы. Он занял свое место на маленьком престоле, напротив которого со скрещенными ногами сидели полукругом Ахмед-хан и остальные военачальники. Их помощь и совет были для него сейчас важны как никогда, но он не мог отделаться от мысли, что совет у него слишком уж разномастный. Были здесь такие, как, например, Мухаммед-бек, человек в красно-зеленых полосатых одеждах, который служил ему еще дольше, чем Ахмед-хан; в юности он воевал при Панипате вместе с Бабуром и делил все жизненные невзгоды с Хумаюном, о чем красноречиво говорили его шрамы. Другие, вроде широкоплечего таджика Али Гюля с причудливыми усами, были гораздо моложе и застали лишь несколько последних сражений отца Акбара. Были здесь также и те, кто стал его союзником совсем недавно. К примеру, такие, как раджа Рави Сингх, рослый здоровяк в красном тюрбане, который сейчас шумно поедал миндаль с гравированного медного блюда, – правители меньших государств; или даже как сам Рави Сингх – из тех раджпутов, кто уже стал сюзереном Акбара после его победы над Хему. Сейчас все лица всех этих людей, старых и молодых, значительных и не очень, выражали лишь покорность.

– Какие мы сегодня понесли потери? – спросил падишах.

– Мы потеряли часть боевых слонов и более трехсот воинов, – доложил Ахмед-хан. – Есть много раненых с тяжелыми ожогами, и они, скорее всего, не выживут.

– Несмотря на потери, мы должны были попытаться, – ответил Акбар. – Нам стоит использовать больше новых, более совершенных приспособлений, таких как укрепленные хауды, если мы не хотим, чтобы рана Удай успел собрать большую армию или, может быть, даже заключил союз с другими правителями раджпутов, прежде чем мы сможем взять Читторгарх.

– Он вряд ли найдет себе союзников, – спокойно вставил Рави Сингх. – Правители государства Мевар очень долго отваживали от себя любых возможных союзников своими притязаниями на господство во всем Раджастхане, вели себя с соседями напыщенно и высокомерно.

– Что же, рад это слышать. Кому-либо удавалось захватить Читторгарх без помощи перебежчиков?

– Да, – ответил Мухаммед-бек и почесал горбатую, неправильно сросшуюся переносицу. – Более двухсот лет назад это сделал человек по имени Аладдин Хилджи, а позже – гуджараты.

– Мы можем узнать что-нибудь об их тактике?

– Я не знаю ничего о действиях Аладдина Хилджи: это было слишком давно. Однако, когда я был в Гуджарате после того, как твой отец осадил Чампнир, я говорил с местным стариком, который рассказывал мне, как в наступлении они попробовали, как и мы, строить укрепленные баррикады, чтобы атакующие могли подобраться поближе. Они даже построили своего рода крытый проход из толстых шкур – гуджараты называют его сабат, – благодаря чему они смогли продвинуться довольно высоко по склону. Но, насколько я могу судить, победа в итоге досталась им большей частью из-за того, что защитники крепости были уже истощены голодом и болезнями… Я бы заговорил о крытом проходе и раньше, если бы мне не казалось, что настил действительно хорошо защищает лишь от стрел, но при этом будет легко проницаем для мушкетных пуль, а также ядер.

– Но разве мы не сможем укрепить проход камнями и землей и уложить толстый деревянный настил на крышу? – спросил Ахмед-хан.

– Это займет много времени и будет стоить многих жизней, повелитель, – вставил Али Гюль.

– Но все наши предыдущие попытки были тщетны, – возразил Акбар. – Мой дед Бабур однажды сказал, что правитель должен признать – чтобы победить и расширить империю, он должен быть готов пожертвовать жизнями – может, даже и своей собственной, а также жизнями ближайших сторонников и семьи. И только тогда, когда будет одержана полная победа, он может проявить сострадание и возместить ущерб семьям павших. Надо подумать, не соорудить ли нам этот сабат. Составьте планы. Отправьте людей собрать побольше камней и хвороста. Чтобы защитить тех, кто будет возводить проход, изготовьте толстые щиты, как это сделали гуджараты. Они задержат стрелы. Кроме того, раджпуты не станут расходовать лишний порох для пушек и мушкетов, чтобы палить бесцельно, – ведь запас боеприпасов у них ограничен.

Акбар пребывал в хорошем расположении духа, подъезжая на лошади ко входу одного из двух больших проходов‑сабатов. Их возведение заняло гораздо меньше времени, чем он ожидал. Из леса, расположенного в нескольких милях от крепости, привезли в достаточном количестве массивные бревна. На ломку камня отправили захваченных пленных. Защитники Читторгарха, как и предсказывал Акбар, не стали тратить впустую порох на стрельбу из мушкетов и пушек, а от стрел воинов защищали щиты. Тем не менее ежедневно до сотни человек – это были главным образом нищие босяки-чернорабочие, соблазнившиеся предложенной Акбаром платой серебром, – гибли за работой. Падишах, как и обещал, поручил особым чиновникам тщательно вести запись имен погибших и раненых в бухгалтерских книгах в кожаном переплете, чтобы они или их семьи смогли получить вознаграждение, как только будет одержана победа.

Сабат, в который вошел Акбар, был возведен с большим размахом. Сооружение было, как с гордостью уверял Мухаммед-бек, которого назначили распорядителем строительных работ, достаточно широким для едущих в ряд десяти всадников или упряжки волов, тянущих маленькое орудие, и достаточно высоким даже для большого боевого слона. Из донесений Акбару было известно, что этот сабат, неуклонно прокладывающий свой извилистый путь вокруг склонов, охватывающих проход к крепости наподобие хищных щупалец, еще не достиг своей цели, но оставалось уже недолго…

– На какое расстояние сейчас уходит этот сабат, Мухаммед-бек? – спросил Акбар.

– Осталось приблизительно сто ярдов до подножия склона. Три дня назад мы потерпели неудачу, когда раджпутам удалось поджечь несколько бревен крыши. Только благодаря большой отваге наших рабочих, которые по цепочке передавали ведра воды из колодцев, чтобы погасить огонь, удалось не допустить разрушения передовой четверти сабата.

– Сообщите мне имена всех, кого нужно особо наградить.

– Да, повелитель.

– Я желаю сам осмотреть один из этих сабатов изнутри.

Акбар пришпорил свою черную лошадь, направив ее в темноту входа. Из-за толстой деревянной крыши воздух внутри был прохладнее. Падишах поехал вперед, и кислый запах – смесь сырой земли и дыма, пота, мочи и фекалий, животных и людей – все сильнее разъедал ему ноздри. Одиночные светильники из лоскутов ткани, опущенных в смолу, закрепленные на стенах, были единственным источником света. У каждого наготове стоял чернорабочий с кожаными ведрами с песком и сосудами с водой, чтобы сбить пламя, если огонь перекинется и загорятся смолистые бревна крыши. Когда Акбар шел мимо этих рабочих, большей частью полураздетых, в набедренных повязках и рваных рубахах, они падали перед ним ниц. Иногда он слезал с лошади, чтобы поговорить с ними, спрашивал, откуда они родом и велики ли их семьи, подбадривал их, оставлял несколько монет и двигался дальше.

Когда Акбар слушал иссохшего седого факельщика, рассказывавшего ему, что он глава большой семьи из деревни под названием Гургаон под Дели, стены сабата затряслись от глухого удара, посыпались мелкие камни и несколько крупных. Чернорабочий кинулся на землю, но тут же поднялся, видя, что Акбар так и остался стоять, удерживая встающую на дыбы лошадь. Застыдившись, он сказал:

– Прошу прощения. Я не так храбр, как вы, и пушечные залпы пугают меня, повелитель.

– Ты достаточно смел, раз не покидаешь свой пост, – ответил Акбар. – И запомни, что сказал о сражениях мой отец. Тот, кому довелось слышать выстрелы или взрывы, уже пережил их.

Рабочий несмело улыбнулся.

– Я запомню это, повелитель.

Акбар дал ему несколько мелких монет, и человек, подняв руки над головой, сложил их в индуистском приветствии. А падишах продолжил свой путь по сабату.

Спустя совсем немного времени, несмотря на извилистые изгибы тоннеля, он увидел впереди неясный свет, смутно исходящий от входа. Тут же послышался выстрел из мушкета – то ли его собственные воины прикрывали рабочих, пока те трудились под открытым небом, то ли защитники крепости расстреливали их из бойниц. Сразу же последовал сдавленный крик, вскоре перешедший в предсмертный вопль. Акбар уже успел понять по доносящимся звукам, что кто-то из строителей погиб за работой. Вскоре он добрался до конца сабата, где для дальнейшего строительства стен были сложены валуны и грубо распиленные бревна для возведения крыши. Прямо у входа в тоннель чернорабочие в поте лица смешивали ведра воды с сухой землей, чтобы получить грязь, которая служила своего рода цементом, скрепляющим стены. Акбар и Мухаммед-бек спустились с лошадей. Оба надели шлемы и в сопровождении телохранителей, прикрываясь большими железными щитами, пробрались через участок открытого пространства к каменному валу, за которым смогли спрятаться.

– Повелитель, гляди, если смотреть отсюда, то выходит хороший обзор бойниц Читторгарха.

Командир позвал Акбара пройти немного дальше вдоль насыпи. Его одежда и некогда белый тюрбан были покрыты пылью и грязью.

– Будь осторожен, повелитель, – сказал Мухаммед-бек. – Если ты видишь стрелков, значит, они тоже тебя видят и могут узнать в тебе падишаха по золоченому нагруднику.

– Мои воины ежедневно подвергают себя такой угрозе. Не колеблясь, так же поступлю и я, – отозвался Акбар.

Он выбрался вперед, туда, где стоял командир, указывая вверх. Отсюда была хорошо видна верхняя часть стены, где, очевидно, размещалась наблюдательная вышка. Посмотрев минуту-другую, Акбар заметил, как там появились двое и начали всматриваться в позиции моголов. Один из них – высокий человек с черной бородой – указал на что-то другому. Яркие солнечные блики от колец у него на пальцах и его манера держаться выдавали в нем важного военачальника. Акбар шепнул командиру в белом тюрбане:

– Подай-ка два заряженных мушкета и треногу. Попробую застрелить этих драгоценных господ.

Двое стрелков, оставленных у входа в сабат, быстро передали Акбару свое оружие. Чтобы навести на цель мушкет длиной шесть футов, удерживая его в устойчивом положении на треноге, падишаху пришлось опуститься на пыльную землю и, наполовину присев, наполовину согнувшись, занять позицию позади мушкета. Стараясь действовать спокойно и быстро, он навел дуло на украшенного драгоценными камнями человека, словно это был тигр в просвете зарослей джунглей. Изо всех сил задержав дыхание, чтобы не дернуться, выстрелил. Закашлявшись в облаке едкого дыма, увидел, как человек качнулся вперед и упал с глухим стуком на землю с наблюдательной вышки всего в нескольких ярдах от них. Другой сразу исчез, прежде чем Акбар успел приготовить второй мушкет.

– Заберите тело, – приказал он. – Посмотрим, кого мы подбили.

Когда два воина притащили обмякшее тело человека, Акбар заметил, что пуля из мушкета попала ему над ухом справа, хотя точно сказать было нельзя, так как бо́льшая часть затылочной части головы при падении превратилась в кровавое месиво.

– Очевидно, что это высокопоставленный чиновник, – сказал Мухаммед-бек, – но имени его я не знаю.

– Я тоже, – заметил Акбар. – Но раджа Рави может узнать его. Несмотря на повреждения, если мы покажем ему тело. Он встречался со многими вождями Мевара в прошлые годы, когда их государства не так враждовали.

Акбар стоял с раджой Рави Сингхом на верху насыпи из камня и земли, которую построили несколькими месяцами ранее, чтобы иметь лучший обзор крепости Читторгарх. Раджа говорил ему:

– Повелитель, с тех пор как на днях ты метким выстрелом сразил Джай Маля, мы наблюдаем, что в крепости началось оживление. Несмотря на отказ сдаться на твоих условиях, когда ты возвратил им тело, осажденные в крепости явно обеспокоены и его смертью, и возведением сабата. Они стали чаще предпринимать вылазки, пытаясь разрушить сабат и орудия, которые доставлялись через него, но мы сдержали их без особого труда. У них, должно быть, заканчиваются запасы съестного, принимая во внимание то, сколько мы задержали человек, покинувших крепость в поисках пропитания.

– Что они, по-твоему, готовятся предпринять?

– Я не знаю, повелитель.

Они какое-то время постояли молча, и вдруг Акбар внезапно заметил, что сразу в нескольких местах из стен крепости вырвались оранжевые языки пламени и к небу повалил черный дым. Ему уже доводилось видеть здесь такой огонь, но тогда он горел в одном месте. Раджа Рави объяснил ему, что это погребальный костер, какие устраивают для почитаемых вождей, убитых в бою. В таком случае погребальный костер для возвращенного тела Джай Маля просто неистовствовал. Однако вскоре возникавшие тут и там новые очаги пламени затмили и его.

– Что это, Рави?

– Осажденные, должно быть, поняли, что на освобождение нет никакой надежды и что поражение неизбежно. Они хотят сами выбрать для себя смерть. Совершают джаухар. Огонь, который ты видишь, – это не погребальные костры. Это женщины и девочки раджпутов бросаются в пламя со специально построенных площадок и сгорают. Матери прижимают младенцев к груди и бросаются вниз. Когда ты видишь красное пламя, знай: это мужчины бросают в костры ведра смолы и гии – топленого масла, чтобы те горели жарче и страданиям их родных быстрее пришел конец. Они обретут особую храбрость, зная, что их жены и дети мертвы и им больше не грозят страдания и унижения во вражеском плену. Они облачатся в боевое одеяние цвета шафрана. Затем выпьют воды с опиумом из рук друг друга, скрепив тем самым свое братство и чтобы не чувствовать боли от ран, а затем пойдут в наступление, на свой последний и самый отчаянный бой, и убьют нас, своих врагов, сколько смогут, прежде чем встретят собственную смерть.

Раджа говорил об этом с тихим восхищением. В конце концов, Рави – раджпут, думал Акбар. Сам он считал подобные жертвы совершенно бессмысленным и чрезвычайно безобразным обычаем, но вместе с тем не мог не восхищаться самоотверженностью, которую являли эти женщины, умирая в крепости, пока их враги наблюдали за этим из-под стен.

– Пусть пламя раскалится добела и да утихнет их боль, – так он молился. Затем, уже как военачальник, обратился к Рави: – Если ты прав, нам нужно подготовиться к их смертельному вызову. Распорядись приготовить больше пушек, сегодня мы провезем их через сабат и поставим у засады, откуда бросимся в атаку; пусть их установят там, откуда они смогут постоянно вести огонь по проходу, ведущему из крепости. Стрелкам и лучникам прикажи отправляться вдоль тоннеля на рассвете. Пусть подразделения всадников и боевых слонов будут готовы войти в них, как только мы заметим движение позади ворот крепости. Лошади и слоны не смогут спокойно ждать в темноте сабата слишком долго. Будет лучше, если они войдут внутрь, только когда будет необходимо.

Следующим утром в ранний час Акбар стоял недалеко от выхода из сабата, который вплотную приблизился к извилистой горной тропе, ведущей к главным воротам Читторгарха. Он стоял в окружении своих военачальников, одетый в боевые доспехи – прочно закрепленный позолоченный нагрудник и шлем с забралом; с ним также был меч деда Аламгир, недавно наточенный. За ночь защитники Читторгарха беспорядочно стреляли в людей Акбара, когда те спешно строили дополнительные заграждения вокруг выходов из сабата и на самом близком от склона расстоянии, на какое смогли подобраться. Раджпуты, однако, смогли убить троих из дюжины волов, тянувших небольшую пушку на позицию, а остальные животные в панике разбежались, опрокинув орудия и ранив некоторых лучников, оказавшихся у них на пути. Но вскоре защитники крепости, к своему огорчению, уже могли наблюдать, как орудие быстро исправили. Сами они огонь не открывали, по-видимому, сохраняя силы и порох для своего последнего боя на следующий день.

Задолго до наступления рассвета из бойниц Читторгарха раздался барабанный бой, который был громче обычного. Так продолжалось уже несколько часов; завораживающий ритм барабанов все не смолкал, и их непрерывную дробь сопровождали рев и завывание длинных труб. Иногда раздавался рев множества голосов, перекрывавший все другие звуки. Как объяснил Рави, это защитники крепости возносили молитвы индуистским богам в храмах крепости.

– Когда они нападут, Рави?

– Осталось совсем недолго. Они довели себя до такого бешеного исступления, что долго сдерживаться не смогут.

Четверть часа спустя железная решетка перед большими обитыми железом воротами Читторгарха медленно поехала вверх и начали отворяться деревянные створки дверей. В их просвете возник воин верхом на белой лошади; он протиснулся наружу и, размахивая над головой изогнутым мечом, стремглав поскакал вниз по длинной вьющейся по склону тропе; ветер развевал шлейф его шафранно-желтых одежд. За ним немедленно последовали другие, все новые и новые всадники. Вскоре к ним присоединилась пехота; бежали и мужчины, и юноши. Все были в шафранно-желтом. У каждого в руках было оружие. Все они издавали воинственный вопль на непонятном Акбару языке, и Рави быстро перевел ему эти слова: «Жизнь – ничто, честь – все».

– Стреляйте, как будете готовы, – приказал Акбар своим лучникам и стрелкам.

Почти в тот же миг первое ядро сразило наездника на вороной лошади. Когда он упал, другая лошадь споткнулась об него, свалилась вместе со всадником со склона и, пролетев сто футов, рухнула вниз на камни. Многих ранили стрелы и мушкетные пули, но остальные продолжали неуклонно продвигаться, отталкивая в сторону раненых, не глядя, упадут ли те со склона или их просто растопчет надвигающийся поток цвета шафрана. Ведущий воин на белой лошади достиг первого из орудий Акбара в тот момент, когда стрелки собирались поднести фитиль к запальному отверстию пушки. Но прежде он успел сокрушить наводчиков двумя взмахами меча. Затем направился ко второй пушке. На сей раз стрелки Акбара были расторопнее, успев разрядить орудие за миг до того, как враг достиг его. Ядро попало наезднику в живот, разорвав его пополам. Чудом не пострадав, его конь скакал по позициям Акбара – белая шкура залита алой кровью, а ноги наездника так и остались стоять в стременах.

Войско раджпутов теперь достигло подножия склона и рассеялось, вступая в бой с армией моголов. Столь сильно было их стремление бороться и умереть, что они, забыв про всякую тактику, просто бежали куда глаза глядят. Пара стрел или мушкетная пуля – и воин падал как подкошенный. Однако, если даже получив тяжелые ранения, им удавалось добраться до позиций армии Акбара, они немедленно бросались на врагов и, поборов, кидали их на землю и резали тяжелыми обоюдоострыми мечами и кинжалами с зазубренными лезвиями, какие были почти у каждого из них. Видя, что отряд его стрелков близок к полному уничтожению, Акбар приказал им отступить под прикрытие лучников, чтобы успеть перезарядить мушкеты. Земля на склоне под воротами была теперь залита кровью, завалена мертвыми телами и умирающими.

Несмотря на большие потери в своем войске, Акбар с радостью и облегчением увидел, что его воины медленно завоевывают преимущество в рукопашном бою и окружают небольшие группы раджпутов. Очень немногие оставшиеся из них еще выбегали из ворот крепости Читторгарх. Почти все они были подстрелены задолго до того, как им удавалось достичь подножия склона, где они карабкались по телам своих погибших товарищей. Каждый, кому это все же удавалось, почти сразу встречал смерть от мечей всадников Акбара, которые, проникнув через сабаты, теперь шли на всех отставших раджпутов. Падишах смотрел, как его воины последовательно уничтожали один за другим небольшие очаги сопротивления. Теперь уже не оставалось сомнений, что это была долгожданная победа – и его первая победа без руководства Байрам-хана. Первая из многих. И все же в своем ликовании падишах не мог не восхищаться отчаянной храбростью раджпутов и был особенно впечатлен поведением троих юношей, старшему из которых на вид было не больше четырнадцати лет, которые обнялись перед тем, как, занеся над головой мечи, бросились в бой с лучниками моголов – и мгновенно погибли под ураганом свистящих стрел, не успев даже к ним приблизиться. Такие воины больше достойны быть союзниками, чем врагами.

Скоро на поле битвы стало тихо. Акбар подозвал к себе Рави Сингха.

– Сожгите этих храбрых воинов согласно их верованиям. Поскольку их знать отклонила мое предложение сдаться после смерти Джай Маля, казните всех, кого найдете живым. Смерть им теперь не страшна, потому что, оставшись в живых, они нарушат кодекс чести воина. Затем взорвите крепость, чтобы никто никогда не смог использовать ее против нас, – и в назидание всем остальным правителям раджпутов, которые пока намерены скорее отклонить, чем принять мои предложения о союзничестве.

Глава 8

Хирабай

– Повелитель, Рай Сурджан хочет подчиниться тебе. Он предлагает стать твоим вассалом и взамен просит только оставить жизнь людям в стенах крепости Рантамбор.

Пожилой раджпут говорил, опустив взгляд в пол, но его высокая, жилистая фигура выражала достоинство. Слова, которые он только что произнес, дались ему трудно. Акбар подавил победную улыбку. Иногда он думал о сановниках, казненных после падения Читторгарха, но сожаления не испытывал. Не жалел он и о том, что приказал разрушить сам Читторгарх – оранжевое и красное пламя, а затем клубы серого дыма были видны в пустыне Раджастхана в течение многих дней. Эта демонстрация жестокости возымела желаемое действие. Осада Рантамбора – укрепленного города раджпутов, известного на весь Индостан мощью своих твердых кирпичных стен и высоких башен – продлилась меньше недели. Если Рай Сурджан готов подчиниться ему, это означает, что все знатные короли раджпутов теперь призна́ют его власть. Кроме, конечно, раны Удай Сингха из Мевара, все еще непокорно скрывающегося в горах Аравали после потери Читторгарха и окружающих крепость земель. А ведь с падения Читторгарха прошло меньше года… Вместе с королями Раджастхана, самыми влиятельными правителями Северной Индии, и их шафранно-желтым войском, – будет ли он знать поражения?

– Скажи своему правителю, что я принимаю его предложение и сохраню жизнь людям в Рантамборе. Сегодня он может оставаться с миром в крепости, а когда солнце встанет над горизонтом на высоту копья, я приму рану и его главных военачальников здесь, в моем лагере, и мы отпразднуем наш новый союз.

Той ночью Акбар вызвал в свой шатер писца. Иногда его ум переполняли такие яркие образы, а в душе бурлили такие чувства, что он действительно сожалел о том, что все еще не умел писать сам. По возвращении в Агру нужно обязательно назначить дворцового летописца – а возможно, и нескольких, – чтобы вести запись достижений его владычества, а также правления его отца и деда. Но сегодня этим займется писец. Падишах ждал, пока юноша откупорит зеленый нефритовый пузырек для чернил, висевший у него на шее на цепочке, и очинит перо, – и принялся диктовать.

– В сей год моего владычества пламя битвы с силой разгорелось в Раджастхане, но при виде мощи и бесстрашия моих армий храбрость врага стала водой и иссякла, словно капли дождя на песке. Я одержал здесь полную победу и заложил основы своего будущего могущества…

Еще долго после того, как писец ушел и в лагере стихли все звуки, Акбар не сомкнул глаз. Эти вдохновенные слова шли от самого сердца. У него блестящий жизненный путь – в этом нет сомнений, – и он хотел, чтобы весь мир знал о его деяниях через дворцовые хроники. Их нужно вести… Но никто не вечен. Одна-единственная стрела, или мушкетная пуля в бою, или нож во время ночного сна могут внезапно прервать его жизнь. И что потом станет с династией Моголов? Без прямого наследника империя быстро развалится, потому как Моголы снова раздробятся на кучку мелких военачальников, более заинтересованных в междоусобных войнах, чем в объединении, чтобы удержать то, что они завоевали на Индостане. И тогда это будет именно его просчет, равно как если бы он из небрежности и самодовольства дал своим армиям потерпеть поражение.

Этого нельзя допустить. Сейчас ему почти двадцать лет, и его обязанность – обеспечить будущее империи и династии. А чтобы сделать это, он должен жениться и родить сыновей. Это, безусловно, понравилось бы его матери и тетке. Они уже как-то намекали о подобном и даже предлагали возможных невест. Но, озабоченный замыслами завоевания Раджастхана, Акбар не обратил на это особого внимания – да и, по правде говоря, все еще не чувствовал большого желания жениться. Он наслаждался женщинами, и его гарем доставлял ему бесконечные удовольствия. Он совершенно не жаждал близости и доверия, какие были между Хамидой и Хумаюном. Он так и не научился снова полностью доверять кому-либо после предательства Адам-хана и Махам-Анги. Но, сидя здесь в полумраке в тревоге и наедине со своими мыслями, Акбар должен был признать, что время для брака пришло – если не для себя, то в интересах империи и прежде всего ради будущего династии. Прежде всего важно завести сильных, здоровых сыновей. Но брак также может помочь построить новые политические союзы… Акбар вспомнил некоторые слова из дневника Бабура, который его горчи читал ему: «Заключая браки, я заводил отношения с государствами».

Снаружи внезапно послышался тонкий писк – то сова схватила какую-то мелкую добычу. Довольный принятым решением, Акбар встал и потянулся. К выбору своей первой невесты он подошел основательно, как стратег. Женщины, Хамида и Гульбадан, предложили ему породниться со старой могольской знатью – то есть либо с дальней родственницей, либо с дочерью правителя Кабула, – но будут ли эти женщины наилучшим выбором для правителя Индостана? Разве подобные отношения настолько важны, что требуется еще и скрепить их узами брака?

Акбар всадил пятку в бок, поросший грубой шерстью, и верблюд рванул вперед, фыркая еще сердитее, чем когда ждал на палящем солнце начала гонок по широкой полосе прибрежной земли вдоль Джамны. Толпа, которую воины сдерживали тычками копий, неистово болела; глянув через правое плечо, Акбар заметил яркие цветистые ряды своих высокопоставленных гостей. Раджпутские князья в красно-оранжевых тюрбанах дали ему клятву верности – и он пригласил их в качестве почетных гостей в крепость Агры. Но ни о чем, кроме победы, падишах сейчас думать не мог. Он обхватил ногами костлявую шею верблюда у основания и, держа веревочные поводья, протянутые через большое кольцо в ноздрях верблюда, в одной руке и длинную бамбуковую палку – в другой, подгонял своего скакуна. Тот шел, дергаясь и покачиваясь; его ход разительно отличался от ровного хода лошади и немало его забавлял. Верблюда он выбрал себе замечательного – молодой самец, шкура цвета спелого зерна, сильные ноги и крутые бока, все норовит укусить и плюнуть, то есть силы в нем просто бурлят. Быстро оглядевшись, Акбар увидел, что по крайней мере на половину расстояния опережает ближайшего из пяти своих соперников, но преодолеть оставалось еще две мили, и всякое могло случиться. Он продолжал трусить на своем верблюде, как вдруг мимо проехал другой верблюд, толкнув его, и падишах почувствовал, как его бедро задела нога наездника. Это, с развевающимися на ветру темными волосами, мимо проскакал Ман Сингх, четырнадцатилетний сын раджи Амбера. О скорости раджпутских наездников слагают легенды, но и моголы не хуже.

– Хей! Хей! – закричал Акбар, замахиваясь палкой.

Впрочем, в этом не было нужды. Его верблюд сам повернул голову, и когда его обрамленные длинными ресницами глаза завидели соперника, он взревел и ринулся вперед.

Несколько раз они шли бок о бок, но потом Акбар снова вырвался вперед; в ушах у него свистел ветер, в ноздри бил кислый запаха пота – человека и животного.

– Хей! Хей! – закричал он снова, стараясь и снять напряжение, и подогнать верблюда. Рот был забит пылью, а по лицу ручьями тек пот, но ничто сейчас не могло отвлечь его внимания от двух копий, которые отмечали конец дистанции – до них оставалось около двухсот ярдов.

Оглянувшись, Акбар увидел, что Ман Сингх отстает от него на добрых пять ярдов. Ему казалось, будто он летит навстречу неминуемой победе. Но внезапно верблюд под ним споткнулся, зацепившись передними ногами за куст сухих колючек, которого Акбар не заметил, так как взор его был прикован к финишу. Когда верблюд припал на передние ноги, Акбар постарался как можно дальше откинуться назад, оперевшись на его горб, и, пытаясь сохранить равновесие, стиснул ногами бока верблюда. Одновременно, поборов инстинктивный порыв натянуть поводья, он ослабил их, позволяя верблюду попытаться самому встать на ноги. Пригнув голову к самой земле, животное старалось подняться, но ноги его подгибались. Полностью ослабив узды, Акбар всем телом навалился вперед, цепляясь за толстый загривок верблюда и пытаясь угадать, на какой бок он упадет, понимая, что должен успеть откатиться, иначе верблюд его раздавит. Затем каким-то образом верблюду все же удалось встать, и, единым рывком освободившись от колючек, он пустился вскачь. Акбар, захватив поводья, сумел подняться и выровняться в седле. Заминка продлилась не более пары мгновений, но этого было достаточно, чтобы Ман Сингх почти нагнал его. Они снова шли почти бок о бок.

– Хей, – гнал Акбар, – хей!

И снова его верблюд отозвался, низко пригнув шею, громким фырканьем. Еще пять шагов – и Акбар прорвался промеж двух копий, лишь на верблюжью морду опередив Ман Сингха. Когда он остановился, барабанщики уже били в свои подвешенные на шею круглые барабаны, приветствуя его победу. Акбар спрыгнул со своего верблюда, от которого шел пар, от души радуясь тому, что остался цел и вышел из гонки победителем.

Два часа спустя, когда землю окутали сумерки и темные силуэты первых летучих мышей засновали в сгущавшейся тьме, Акбар стоял на балконе крепости Агры. Он недавно совершил омовение и тогда же облачился в зеленую парчовую рубаху и шаровары, а шею его украшала золотая цепь с тридцатью ограненными изумрудами. Падишах еще чувствовал ломоту в теле после верблюжьих гонок, но не придавал этому значения. Гостившие у него раджпуты, собравшиеся здесь вокруг него, сейчас должны были стать свидетелями следующей части торжественных празднеств, устроенных в их честь. Хорошо зная, насколько они самолюбивы, Акбар решил сделать торжества особенно пышными, чтобы к тому времени, когда его новые союзники вернутся в свои владения, слухи о том, с каким размахом их правителей чествовали при дворе падишаха Моголов, уже успели дойти до их подданных.

По сигналу Акбара, в ночное небо с грохотом, как от мушкетной пальбы, начали взвиваться золотые и зеленые звезды. Сначала вспыхивало белым и красным, затем последовали ярко-желтые взрывы, сопровождаемые высоким свистом, будто клекот гигантского орла. Затем в воздухе рассеялась тонкая дымка, переливаясь от пурпурного до розового. Акбар услышал, как все, кто стоял рядом с ним, а также люди, толпой собравшиеся вдоль берегов Джамны, испустили изумленный вздох. Фокусники из Кашгара, приглашенные ко двору, знали толк в таких вещах. Падишах приказал им устроить самое грандиозное свое представление, и они не разочаровали его. Но в самом конце, до которого оставалось уже недолго, Акбару было очень любопытно посмотреть, как эти странные люди в длинных стеганых халатах из расшитого узорами шелка и остроконечных шляпах выполнят особое распоряжение, которое он им дал. Какое-то время в небе было тихо и темно, и Акбар чувствовал, как собравшиеся люди жаждут увидеть, что за новые чудесные зрелища сейчас предстанут перед ними. Вдруг, с шипением и свистом, в небесах распростерлась полосатая морда огромного тигра, который разинул пасть так широко, будто сейчас проглотит весь мир. Какое-то время он парил в воздухе, свирепый и великолепный, а затем черные и оранжевые полосы рассыпались мелкими мерцающими звездами.

– Тигр одержал верх над нами, – проговорил раджа Амбера Бхагван Дас, низкий жилистый человек лет тридцати, с тонкими чертами лица, зоркими черными глазами и орлиным носом; такая же внешность была и у его сына, Ман Сингха. Лоб раджи был отмечен ярко-красной точкой – тилаком, как принято у индуистов.

– Тигр – символ моей династии, это верно, – ответил Акбар, – но разве мы все не восхищаемся храбростью и силой этого зверя? Кто из нас не пробовал состязаться с ним в силе и хитрости на охоте, дабы почувствовать удовольствие от победы? Мои чаяния заключаются в том, чтобы однажды тигр стал символом нашей общей власти во всем Индостане.

– Возможно, так и случится, повелитель, – загадочно ответил Бхагван Дас и снова устремил взгляд в небо, где теперь только звезды освещали тихую ночь.

– Я прошу небеса, чтобы помогли мне – помогли нам – однажды отправиться на бой и вместе одержать много побед, как истинным собратьям по оружию, – продолжал Акбар, замечая, как Бхагван Дас искоса быстро глянул на него.

Из всех вождей раджпутов, которых падишах созвал в Агру – включая правителей Биканера, Джайсалмера и Гвалиора, – Бхагван Дас был самым влиятельным. Еще он отличался большой прозорливостью и властолюбием, а также не был союзником раны Мевара. Если Удай Сингх спустится с гор и попытается отвоевать свои потерянные земли, для Акбара было бы очень кстати, если б силы Бхагван Даса оказались на стороне Моголов. И если сегодня ночью все свершится так, как он задумал, то Бхагван Дас в самом деле станет его другом навек… Акбар приобнял раджпута за плечи.

– Позволь предложить тебе разделить со мной трапезу, Бхагван Дас, как и подобает союзникам.

Падишах повел Бхагван Даса и остальных приглашенных раджпутов вниз в большой прямоугольный внутренний двор. Двор освещался установленными в его центре тремя канделябрами высотой в восемь футов, в каждом из которых стояла дюжина длинных белых восковых свечей, источавших аромат жасмина, – они горели ярко, как звезды. По краю внутреннего двора мерцали маленькие свечки, расставленные в украшенных драгоценными камнями золотых подсвечниках, и фитили, опущенные в дия – плошки с благовонными маслами. Каменные плиты устилали шелковые ковры, прижатые серебряными и вырезанными из верблюжьей кости весами в виде листьев лотоса. Низкий стол с пухлыми покрытыми парчой подушками для сидения был накрыт с трех сторон. С четвертой стороны под расшитым золотом зеленым бархатным навесом стоял широкий пьедестал. На нем был установлен позолоченный престол и по обе стороны от него – диваны, также золоченые, но скромнее. Как только Акбар и его гости-раджпуты уселись на возвышении, а их придворные устроились вокруг столов, слуги стали носить блюда, полные яств, приготовленных лучшими поварами Акбара, – жаркое из мяса и дичи, тушеное мясо в пряном соусе, рис, смешанный с сушеными фруктами, орехи в золотых и серебряных обертках, свежие хлеба; подавали также ротис – раджпутское лакомство из зерна и проса, смешанного с пахтой, а еще виноград, дыни, сладости и марципаны. Оглядевшись, Акбар удостоверился, что все в порядке. Некоторая натянутость все же присутствовала, но это было вполне естественно – в конце концов, всего лишь пару месяцев назад падишах пребывал в состоянии войны с несколькими из присутствовавших здесь правителей, а некоторые из них также враждовали друг с другом. Цель этого приема состояла в том, чтобы показать раджпутским князьям, в высшей степени самолюбивым, почитавшим за предков солнце и луну, что это новое мироустройство соответствует их интересам и интересам Акбара и что, оставаясь верными трону Моголов, они смогут греться в лучах его славы.

Падишах подождал, пока слуги передадут по кругу блюда с бесаном – тонкой мукой, в которую гости могли опустить кончики пальцев, чтобы очистить их от жира, – и медные миски душистой воды, в которой затем можно было ополоснуть руки, а гости, полулежа или сидя, удобно устроятся на подушках. Тогда он поднялся, жестом попросил тишины и начал речь, которую до этого очень тщательно готовил, выбирая слова, чтобы они звучали твердо, но вместе с тем выражали глубокое почтение к его гостям.

– Мои люди пришли в Индостан не как разбойники, чтобы учинить грабеж и забрать все его богатство в наши собственные земли. Мы здесь, чтобы взять то, что принадлежит нам – так жених приезжает к давно сосватанной ему невесте. Почему я говорю, что Индостан принадлежит Моголам? Потому, что более ста шестидесяти лет назад мой предок Тимур завоевал его. И хотя не остался здесь, он назначил вассала, чтобы тот правил здесь как наместник падишаха. Но впоследствии в эти земли пришли самозванцы, и, озабоченные собственными военными столкновениями на далеком севере, Моголы ничего не могли сделать. Затем сорок лет назад Бабур, мой дед, возвратил империю и укрепил ее положение.

Но я не расцениваю Индостан как подчиненную нам землю и не считаю его жителей ниже по положению, чем кланы моголов. Все вы равны для меня. В то время как предатели не получат моего снисхождения, те, кто докажет мне свою преданность, будут процветать. Самые высокие должности при дворе, самые влиятельные позиции в моих армиях будут их – и особенно это касается вас, мои друзья из царств раджпутов, земель воинов. Чтобы засвидетельствовать свое почтение, настоящим я объявляю, что с этого дня и впредь вы будете принадлежать к числу моих приближенных – моих ички. Я говорю также, что не стану объявлять себя верховным землевладельцем, и отныне вы можете править в своих землях – своих ватанах, – как в собственных наследственных уделах с правом завещать их тому, кому пожелаете.

Закончив речь, Акбар сел, бросив взгляд на Бхагван Даса, который сидел по правую руку от него.

– Для нас это большая честь, повелитель, – проговорил раджпут.

– Присутствие здесь всех вас – также большая честь для меня… Бхагван Дас, я хочу сказать кое-что еще. Я намерен жениться. Я слышал о красоте и целомудрии твоей младшей сестры, Хирабай. Отдашь ли ты мне ее в жены?

Бхагван Дас, оторопев, на миг замешкался с ответом. Справившись с волнением, он спросил:

– Почему Хирабай, повелитель? Почему из всех женщин в твоей империи ты выбрал мою сестру?

– Этим я покажу свое уважение ко всем раджпутам. Из всех кланов Индостана вы больше всего походите на моголов – народ, закаленный в горниле битв, гордый и сильный. Ты, Бхагван Дас, правитель Амбера, величайший из раджпутов. Я уже видел мужество твоего сына во время верблюжьих бегов. Твоя сестра, я уверен, станет достойной женой падишаха. И к тому же – буду говорить прямо – я хочу скрепить наш военный союз. Что поспособствует этому лучше, чем брак?

– То есть ты намереваешься объединиться с моим народом через узы крови?.. – Бхагван Дас говорил медленно, как будто обдумывая идею и взвешивая, насколько она верна.

– Да.

– И ты собираешься жениться не единожды?

– Верно, в целях укрепления своей империи. Но клянусь тебе, Бхагван Дас, я всегда буду почитать твою сестру как принцессу раджпутов и первую из моих жен.

Бхагван Дас все же хмурился.

– Раджпуты всегда выдавали своих женщин только за соотечественников… И твой род также всегда соблюдал чистоту крови…

– Это так. Но я – первый правитель Моголов, который появился на свет в Индостане; здесь моя родина и мой дом. Почему же мне не взять в жены ту, кто также родом из этого края?

– Но мы, раджпуты, являемся индуистами. Выйти замуж за человека не нашей веры для моей сестры еще более немыслимо, чем стать женой человека из другого народа. Она не сможет принять ислам.

– Я и не стал бы на этом настаивать. Я уважаю ее веру, ведь это вера многих моих подданных. Я никогда не вмешивался в их вероисповедание, почему же я стану отказывать Хирабай в этой свободе?

На угловатом лице Бхагван Даса все так же было задумчивое выражение, и Акбар наклонился ближе.

– Даю свое слово – слово падишаха, – что никогда не стану вынуждать ее оставить свою веру. Она может построить храм, где сможет молиться своим богам в пределах имперского гарема.

– Но может статься, твоя собственная семья – твоя знать и муллы – будут возражать?

Акбар кинул взгляд туда, где восседали некоторые из его старейшин в белых тюрбанах и темных одеждах.

– Им придется признать, что это нужно для блага империи, – ответил он и затем добавил, уже более холодно: – Признать, что такова моя воля.

– Могут признать, а могут и не признать… И моя сестра, хоть и совсем еще юная – она много моложе меня, – тоже бывает своенравной и упрямой… она может не понять…

– Твоя сестра станет женой падишаха и, быть может, матерью следующего падишаха Моголов, а ты будешь его дядей. Бхагван Дас, отвечай прямо. Но прежде хорошо подумай.

Раджпут на секунду откинулся на подушки, перебирая пальцами тройную нить жемчуга, которая ниспадала у него почти до пояса. И наконец проговорил, улыбнувшись:

– Повелитель, ты оказываешь великую честь нашему роду. Хирабай твоя. Да благоволят твои и мои боги этому союзу.

Девушка очень тихо сидела под ярко-красным покрывалом, расшитым оранжевой и золотой нитью; лишь на ее головном уборе подрагивали цветы и листья, вплетенные в золотой обод и усеянные жемчугом – свадебный подарок от Акбара. Одетый в белые одежды индуистский священник закончил свою часть церемонии, и теперь настал черед муллы зачитать суры из Корана. Когда священник медленно и звучно выговаривал нараспев слова, Акбар увидел, как из-под ее одежд показалась маленькая ножка. Она была украшена причудливыми завитками узоров, нанесенных хной. Падишах посмотрел на свои руки, которые мать и тетка ему также выкрасили хной, – на удачу. Хамида и Гульбадан сейчас наблюдали за церемонией через сплетенную из ивовых прутьев решетку, которая позволяла им присутствовать незаметно.

Закончив наконец, мулла закрыл отделанную слоновьей костью обложку своей книги и вручил ее слуге, чтобы тот убрал ее в резную деревянную шкатулку. Затем взял кувшин с розовой водой и, когда Акбар протянул руки, вылил на них прохладную воду, что символизировало очищение. Остальное он выплеснул в прозрачную агатовую чашу.

– Выпей, повелитель, в знак заключения союза.

Акбар сделал несколько глотков и подал руку Хирабай, чтобы привести ее на торжественное празднество, которая ее семья устроила в соответствии с индуистскими обычаями.

Акбар пожаловал Бхагван Дасу роскошные, богато обставленные покои в крепости Агры; здесь могла остановиться его семья и свита, сопровождавшая Хирабай во время ее пути от Амбера, который она проделала в крытых носилках, подвешенных меж двух верблюдов. Сегодняшние торжества – лишь начало предстоящих в последующем месяце церемоний подношения даров, торжественных процессий, охотничьих выездов, слоновьих боев и демонстрации военного искусства. И все же, в то время как свадебный пир шел своим чередом, Акбар не мог не думать о том, что произойдет этой ночью, и ему было немного не по себе. Беззаботные сладострастные забавы в гареме с наложницами были для него привычным и приятным времяпрепровождением. В мягких, душистых руках этих женщин он находил покой и отдохновение от бремени власти правителя. Но разделить ложе с девственной принцессой раджпутов – дело совсем иное…

Он поглядел на сидящую близко к нему Хирабай, все еще скрытую под мерцающим покрывалом, и в сотый раз попытался представить себе, как она выглядит. Женщины раджпутов славились своей пленительной красотой, но даже если она ему не понравится, это совсем неважно, сказал он себе. Сейчас важнее всего то, что этим браком падишах обеспечил себе устойчивый союз с королевством Амбер. За ними последуют другие политические союзы такого же рода, и они обеспечат мир и благополучие империи. По крайней мере, как представительница монаршей семьи, Хирабай должна была понимать, что за заботы и ответственность несет правитель на своих плечах. Акбар попытался вникнуть в праздничные ритуалы. Перед ним одетые в ярко-синие одежды девушки из Амбера кружились в танце под бешеный ритм барабанной дроби, выбиваемой голыми по пояс худощавыми музыкантами в оранжевых тюрбанах, и завывание латунных труб. Музыканты-раджпуты высоко и гнусаво пели о доблести на поле битвы, акробаты прыгали сквозь петли из пылающей веревки, а старик в длинном халате, украшенном зеркальными осколками, в которых отражалось пламя свечей, заклинал питона в плетеной корзине. Он позволил ему обвиться вокруг шеи и даже поцеловал его толстую чешуйчатую морду.

Затем наступил ключевой момент празднества – его Акбар придумал сам. Когда фокусник скомандовал на каком-то резко звучащем языке, которого падишах никогда прежде не слышал, и питон с шипением возвратился в свою корзину, в палаты вошел главный егерь Акбара. Он вел за собой молодого жилистого леопарда с ошейником в рубинах и алмазах на желто-коричневой шее. Пятнышки у него под глазами были позолочены, отчего он походил на зверя из волшебной сказки. Леопард бил хвостом, вздымая клубы пыли над землей, и на обнаженных руках одетого в кожу охотника играли мышцы, когда тот крепче стискивал кулак с зажатой привязью. Акбар поднялся и обратился к Бхагван Дасу:

– Это Джала, детеныш из помета моего любимого охотничьего леопарда. Я дарю его тебе в честь этого радостного события.

У раджи заблестели глаза. Акбар знал, что тот любит охоту не меньше его самого, но более того, леопард – это редкий и очень ценный зверь, подобающий лишь монаршей особе. Такой дар и в самом деле говорил о большом почтении. Раджа только ошеломленно смотрел на зверя.

– Мои егери продолжат обучать его, и, когда он будет готов, я переправлю его в Амбер. – Акбар подошел к Джале и взял в ладони его изящную морду. – Будь же быстр и бесстрашен в преследовании добычи для своего нового хозяина, каким был для меня твой отец.

Свадебный пир был окончен. На небо взошла луна, и ее бледный свет посеребрил русло реки Джамны, где, в тридцати футах над водой, в гареме располагались покои, которые Акбар выбрал для Хирабай и куда он провел ее в сопровождении музыкантов. Когда слуги начали его раздевать, он бросил взгляд в сторону парчовых ширм, расшитых цветами и звездами, искусно выполненными ткачами Гуджарата. За ними его невесту раздевали и умащивали благовонными маслами, готовя к брачному ложу. Когда последний слуга ушел, Акбар накинул на плечи свободный зеленый халат и подошел к занавесям. Откинув одну из них в сторону, он скользнул внутрь. Хирабай стояла к нему спиной, сквозь тонкий шелк ее сорочки просвечивали контуры ее тонкого стройного тела. Волосы, окрашенные темно-красной хной, струились яркими волнами по спине. Линия ее плеч говорила о том, что она очень напряжена.

– Хирабай… Не бойся. Я не сделаю тебе больно.

Акбар положил обе руки ей на плечи и мягко повернул ее к себе лицом. Может быть, выражение ее глаз – взгляд дикого леопарда – предостерегло его. Когда Хирабай увернулась от его объятий и замахнулась правой рукой, она не застала его врасплох. Действуя привычно, как в сражении, он резко вывернул ей запястье, и она, вскрикнув, выронила на пол маленький кинжал с широким лезвием.

– За что? – Он крепко держал ее запястье. – За что? – вплотную приблизив лицо к ее лицу, крикнул он снова, еще громче, когда она не ответила сразу.

Глаза Хирабай, черные, как у ее брата, были полны ненависти.

– Да за то, что ты – враг моего народа! Сколько бесстрашных раджпутов ты убил в Читторгархе и их женщин, которым ты не оставил выбора, как только спастись от бесчестья, совершив джаухар? Мне жаль, что я была не с ними. Я с радостью пойду в огонь, но тебе не подчинюсь.

Акбар отпустил ее, и Хирабай отступила назад на несколько шагов, прежде чем остановилась и потерла правое запястье. Он оглядел ее, ища любое другое оружие, но девушка была почти обнаженной, так что больше ничего похожего видно не было.

– Твой брат так охотно отдал мне тебя… Он знает, что ты так думаешь? – Новая мысль пронзила его. – Может, он знает и то, что ты хочешь убить меня? Может, он тебя и подослал?

Впервые в глазах Хирабай появился страх.

– Нет. Он ничего не знал. Ему не до разговоров с женщинами из нашей семьи. Даже весть о том, что я должна стать твоей женой, он отправил мне в письме.

– Я сейчас позову стражу. И казню тебя до восхода солнца.

– Как тебе угодно.

– Ты вправду этого хочешь? Если мир узнает, что ты пыталась сделать, твой брат остаток жизни проведет в бесчестье и одиночестве. Кто из правителей раджпутов пожелает иметь дело с человеком, сестра которого пренебрегла всеми понятиями о долге и чести? Раджпуты славятся своей храбростью на поле брани, а не убийствами и подлостью.

Хирабай вспыхнула. Только сейчас Акбар заметил, как она была красива – овальное лицо с изящными кошачьими скулами, нежная кожа цвета молодого меда… Но падишаха ее чары совсем не прельщали. Шагнув к ней, он схватил ее за плечи.

– Слушай меня. Я не собираюсь рушить союз с царствами раджпутов из-за глупой выходки какой-то женщины. Вельможи, которых я казнил после падения Читторгарха, сами выбрали такой конец. Согласно боевому кодексу раджпутов, оставаться в живых для них означало позор. Тебе это ясно?

Хирабай ничего не сказала, но он чувствовал, что ее тело обмякло, как будто нападение опустошило ее, и он выпустил ее из рук.

– Я не скажу никому о том, что здесь произошло. И если ты ценишь честь своей семьи, тоже будешь молчать. Ты – моя жена и выполнишь то, что должна. Ты понимаешь, о чем я?

Хирабай кивнула.

– В таком случае тебе, как моей жене, пора выполнить свой первый долг.

Акбар взглядом показал на постель. Хирабай отвернулась, развязала унизанный жемчугом пояс на талии, и одежда слетела на пол. Ее изящно изогнутое тело было очаровательно, но Акбар был охвачен вовсе не желанием, а гневом, когда опустился на нее сверху и начал движения, ни на миг не сводя взгляда с ее глаз. Лицо Хирабай оставалось совершенно неподвижным, даже если ей и было больно и неприятно, когда он, все ускоряясь, двигался в ней, заботясь не об удовольствии, а лишь о деле. Не так он представлял себе первую брачную ночь со своей девственной невестой… Новая жена обманула его доверие так же, как Адам-хан. Хирабай – столь же опасный враг, как и любой другой на поле битвы. Но враг, как и Адам-хан, всегда бывал проучен – свой урок получила и она.

Глава 9

Салим

– Сожалею, повелитель, но у нее начались регулярные месячные очищения.

Хваджасара смотрела на Акбара со страхом, будто ее саму сейчас будут обвинять в том, что Хирабай никак не может забеременеть.

– Госпожа пребывает в печали с первого дня вашего брака. Почти не ест. Почти не выходит из своих покоев и не гуляет в садах гарема. Она говорит только с девицами, которых привезла с собой из Амбера, и сторонится остальных женщин, никогда не играет и не болтает с ними. Возможно, она нездорова… Мне позвать хакима, чтобы он снова ее осмотрел?

– Нет.

Всего шесть недель назад пожилой доктор, закрыв лицо тканью, чтобы не лицезреть других обитательниц гарема, приходил в сопровождении двух евнухов в покои Хирабай. Акбар наблюдал, как хаким, высовываясь из-под ткани, как черепаха из панциря, осмотрел ее, ощупывая тело руками под свободной хлопковой туникой.

– Я не вижу у нее никаких отклонений, повелитель, – объявил он наконец. – Вход в чрево здоровый и правильно сложен.

Акбар смотрел все так же задумчиво. Хаваджасара была женщина высокая, крепко сбитая и в свои сорок лет еще вполне привлекательная. Она стала распорядительницей гарема после того, как на покой отправилась та старуха, которая привела к Акбару Майялу, – как же давно это было… Но сейчас падишах думал только о Хирабай. Каждый раз, овладевая ею, он надеялся, что что-то изменится, но жена всегда лежала вяло и безучастно. Ее безволие тревожило его больше, чем если бы она попыталась от него отбиваться. Может, она до сих пор мечтает всадить в него нож? Падишах приказал распорядительнице гарема всегда проверять, чтобы в покоях Хирабай не было ничего острого. Распорядительница гарема посмотрела на него с интересом, но, конечно, повиновалась. Это защитит Хирабай и от самой себя – иногда он боялся, что она может попытаться себе навредить. Ее покои переместили в двухъярусный павильон. Тот хоть и выходит окнами на Джамну, но они забраны решетками из резного мрамора, так что прыгнуть из них нельзя.

– Повелитель?

Акбар забыл, что хаваджасара все еще стоит возле него.

– Ты свободна. Приходи снова через месяц; может, тогда – да помогут нам небеса – принесешь мне новости получше.

Некоторое время падишах сидел в уединении. Небо очистилось от туч, дожди прекратились. Обычно в это время он чаще бывал не во дворце, а на охоте… Почему же он не может не думать о Хирабай? Не из любви, скорее из самолюбия… Весь двор уже, должно быть, знает, что у падишаха с его молодой женой не все гладко. Они никогда не встречались за трапезой, не проводили вместе время, за исключением его ночных визитов в ее спальню. И даже тогда Акбар уходил спать к себе в покои. Он никогда не просыпался в ее объятиях на рассвете. Может, мать смогла бы хоть как-то ему это объяснить или хотя бы немного его успокоить… Раньше он смущался говорить с ней об этом, надеясь каждый месяц услышать, что Хирабай ждет ребенка. Но время шло.

Акбар отвлекался от дел, которые должны были занимать его ум. Если то, что рассказывал ему старик Джаухар, было правдой, то что-то в его окружении поменялось не в лучшую сторону. Бхагван Дас был прав, когда предсказывал, что брак Акбара с немусульманкой подвергнется критике. Муллы шептали, что бездетность Акбара – наказание за брак с неверной, индуской…

Хамида читала, но, увидев вошедшего Акбара, отложила свою книгу стихов.

– Что случилось? Вид у тебя обеспокоенный.

– Только что от меня ушла хаваджасара.

– И?..

– Хирабай все еще не забеременела.

– Наберись немного терпения. Помни, что вы женаты всего лишь шесть месяцев.

– Этим я себя и утешаю. Но сколько еще я должен ждать?

– Ты еще очень молод. Приведешь других жен, и будут дети – сыновья, пусть даже и не от Хирабай.

– Дело не только в том, что мне не терпится. Две недели назад у меня был Джаухар. Так как я сделал его своим визирем, ему многое доносят о том, что поговаривают при дворе.

– Не стоит слушать дворцовые сплетни.

– Нет, стоит. Кое-кто из старейшин – уламов – утверждает, что Хирабай никогда не будет иметь детей. Они говорят, что это мне божья кара за то, что я нарушил заповеди ислама, взяв в жены неверную.

– Империей правишь ты, а не уламы.

– Я не боюсь их, с их узкими предрассудками. Сначала, признаюсь, я действительно задавался вопросом: может, они правы? Но чем больше я думал об этом, тем больше сомневался в том, что милосердный, сострадательный Всевышний может отвергнуть людей просто потому, что они исповедуют иную веру. Но мои подданные могут начать прислушиваться к их доводам, пусть даже совершенно пустым. Это способно посеять ненависть и раздоры. Уламы прекрасно знают, почему я женился на индуске, – не только для того, чтобы скрепить военный союз, но и показать, что все могут процветать под властью Моголов, независимо от вероисповедания…

– Ты рассуждаешь мудро, – ответила Хамида. – Заранее видишь будущую опасность.

– Этому научил меня отец. Он говорил, что не видел угрозы в своих единокровных братьях до тех пор, пока вот-вот – и станет слишком поздно.

– Верно. Это почти стоило нам жизни.

– Я не должен повторять его ошибки, даже если это опасность другого рода.

– Расскажи мне о Хирабай. Я знаю, что ты недоволен… прости, но я слышу, что поговаривают, да и Гульбадан думает так же. Разве Хирабай тебе не по душе?

– Она меня ненавидит.

– С чего бы это было так?

– Она винит меня за казни раджпутской знати в Читторгархе и за то, что я снес крепость… она видит во мне лишь палача своего народа.

– Как она может так считать, когда ее родной брат рад называть себя твоим союзником?

Акбар пожал плечами.

– Я думаю, что она презирает его за это… но все равно ничего не говорит.

– Ты уверен, что правильно все понимаешь? Может быть, ей все у нас во дворце кажется чужим и она тоскует по своему дому в Раджастхане? Тогда со временем все изменится…

– Я знаю что говорю, мама. В нашу первую брачную ночь она пыталась всадить в меня нож.

Акбар не хотел этого говорить, но слова невольно вылетели, прежде чем он успел сдержаться.

– Как ты сказал?

Всякое сочувствие к невестке у Хамиды вмиг улетучилось, и ее глаза вспыхнули яростью.

– Тогда напрасно ты не казнил ее сразу. Ты совсем как твой отец – тот тоже не стал убивать своих братьев, когда те подняли мятеж в первый раз… Ты сказал, что учишься на его ошибках, а сам ложишься с женщиной, которая желает тебе смерти… Я не понимаю.

– Я знал, что ты меня не поймешь. Поэтому и не говорил тебе. Я держу Хирабай в женах ради своих подданных. Союз пришелся по душе раджпутам. Если я сошлю или казню ее, как они станут к нам относиться? И позволяя Хирабай поклоняться ее богам, я показываю, что моим индуистским подданным нет нужды меня бояться. Ведь людям за стенами крепости ничего не известно о нашей жизни во дворце. Они просто видят, что падишах Моголов взял в жены индуску, и они радуются.

Хамида молча слушала его, нахмурив в раздумьях свой прекрасный лоб.

– Возможно, ты прав, – отозвалась она наконец. – Но во мне говорят гнев и тревога матери. Я не скажу никому – даже Гульбадан – о том, что ты мне только что поведал, но мои слуги теперь будут следить за Хирабай, и так мы будем уверены, что она не сможет как-нибудь предотвратить или прервать беременность. В гаремах знают много таких уловок – выпить отвар горьких трав, вложить перед соитием в лоно губку, смоченную уксусом… даже вставляют ветки, обернутые овечьей шерстью, чтобы потом освободить чрево от плода. И у раджпуток тоже могут быть свои способы.

– За ней уже следят. Хаваджасара сидит за перегородкой-джали во время наших соитий и смотрит, все ли в порядке… Я только надеюсь, что Хирабай не может забеременеть не из-за своей ненависти. Она решительна, а ум может управлять телом. Я даже думаю, что если она и родит от меня ребенка, он вряд ли будет здоровым.

– Это глупо, Акбар. И кто знает… Хирабай очень молода. С появлением ребенка она может измениться…

– Она уже не так юна, какой была ты, когда стала женой моего отца.

– Мне повезло. Твой отец выбрал меня, потому что любил, и я любила его. Кроме того, я была всего лишь дочерью вельможи. Я не принадлежала к роду правителей, как Хирабай, поэтому груз древнего происхождения не давил мне на плечи. Поэтому для нас с твоим отцом все было проще.

– Даже несмотря на то, что вы пережили столько трудностей и опасностей?

– Может, и благодаря этому, кто знает?

И Хамида, чей взгляд оставался суровым с того момента, как Акбар рассказал ей о ненависти, которую питает к нему Хирабай, вдруг смягчилась. Она думала о Хумаюне. Доведется ли их сыну испытать любовь к женщине, подобную отношениям его родителей?

– Акбар, я, возможно, знаю, как тебе помочь. Гульбадан рассказала мне, что есть такой суфийский прорицатель – шейх Салим Чишти. Она обращалась к нему и утверждает, что так же, как и мой дед, он умеет прозревать будущее… Быть может, шейх сообщит тебе нечто, что разгонит твои мрачные мысли?

– Где живет этот суфий?

– Здесь неподалеку, в Сикри.

– Я знаю, где это. Я останавливался там однажды испить воды из колодца после охоты.

– Возможно, я не права, предлагая тебе такое. Твой отец в юности стал настолько уповать на предсказания звезд о будущем, что не увидел опасностей, что таились вокруг него в настоящем. Иногда своего будущего лучше не знать.

– Нет, я хочу знать. Тогда я смогу им распоряжаться.

Акбар шел в сопровождении небольшого отряда вдоль пыльной дороги и в сторону горного плато к Сикри. Две его любимые охотничьи собаки бежали рядом, высунув розовые языки; поблизости, кроме нескольких стражников, шли двое егерей и его горчи. Выбежавший из кустарника и подстреленный Акбаром молодой олень отправился в Агру, перекинутый через седло другого егеря, которого падишах отослал назад. Разумнее было создавать видимость охотничьей вылазки, подумал Акбар. Он не хотел, чтобы люди узнали, что падишах советуется с колдуном.

Впереди, в мерцающей дымке палящего зноя, виднелись силуэты кирпичных строений на краю плато – это и был Сикри.

– Мы отдохнем там, пока жара немного не спадет, – сказал он своему горчи. – Я слышал про суфийского прорицателя, который живет в этом селении, и мне любопытно увидеть его. Поезжайте туда и спросите, может ли падишах посетить его жилище.

Слуги ускакали вперед, а Акбар последовал за ними, но помедленнее. Его лошадь трусцой взобралась вверх по крутому склону и вошла в деревню, где властитель спустился, остановившись под сенью плотной листвы мангового дерева, отбрасывавшей на землю густую зеленую тень. Через пару минут он увидел, что его горчи идет обратно.

– Повелитель, шейх Салим Чишти приветствует тебя. Идемте, нам сюда.

Акбар последовал за своим слугой через селение к низкой хижине с двумя окнами по обе стороны от двери. Нырнув внутрь, он на миг оказался в темноте. Затем его глаза приспособились к полумраку, и он разглядел старика, одетого в длинные одежды из грубой белой шерсти. Тот стоял на коленях и молился, склоняясь головой к полу в направлении Мекки.

– Прости меня, повелитель, я возносил молитвы Всевышнему, чтобы Он наставил меня, как вам помочь.

Говоря это, старик взял трут и быстрыми, точными движениями зажег свечу в глиняном подсвечнике. В тусклом свете Акбар увидел его лицо, сморщенное, как грецкий орех.

– Как ты узнал, что я приехал за помощью? – спросил Акбар, осматриваясь. В доме было почти пусто, за исключением темно-красного молитвенного коврика, деревянного комода из грубо отесанных досок и кровати.

– Все, кто приезжают ко мне, надеются на помощь небес, даже если самих себя убеждают, что пришли из любопытства. Кажется, ты удивился, повелитель… Ты, наверное, думаешь, что я слишком много о себе возомнил? Я не просил у Всевышнего этот дар, но знаю, что по божественному промыслу могу быть проводником Его воли на земле. Подойди и сядь передо мной, чтобы я тебя видел.

Акбар сел на корточки на край тканого коврика. Несколько минут суфий сидел молча, но глаза его, поразительно ясные, как у совы, пристально смотрели на Акбара, будто он пытался проникнуть в самые сокровенные мысли гостя. Затем, слегка покачиваясь, сложил у груди свои длинные тонкие руки и начал говорить нараспев, повторяя одно: «Да снизойдет на меня твоя мудрость, яви мне путь».

«Когда же этот старец спросит, с каким делом я приехал?» – спрашивал себя Акбар. Но пока он ждал, на него вдруг снизошло умиротворение и спокойствие. Глаза закрылись, тело и разум его расслабились, невзгоды, желания и стремления улетучились, словно он стал как невинное и безмятежное дитя.

– Мы готовы начать. – Суфий протянул руку и мягко коснулся плеча Акбара. Падишах открыл глаза, сперва спросив себя, как долго он пребывал в этой сладостной полудреме. – Что ты хочешь знать, повелитель?

– Родит ли моя жена мне сына.

– И всё? Это простой вопрос.

– Не настолько простой, как кажется. Ты знаешь, что госпожа исповедует индуизм?

– Конечно, повелитель. Весь Индостан знает это.

– А сам я мусульманин. Не полагаешь ли ты, что ее бездетностью Всевышний наказывает меня за женитьбу на неверной?

– Нет. Как суфий, я полагаю, что к Всевышнему ведут многие пути, и каждый волен выбирать свой.

– Независимо от веры?

– Да. Всевышний принадлежит всем нам.

А ведь это так, думал Акбар, вглядываясь в желтые глаза шейха. Глупо было даже на миг допускать мысль, что в словах уламов была какая-то правда. Возможно, так же глупо было бояться, что у ненависти Хирабай к нему были другие причины, над которыми она не властна… И вскочив, он выпалил то, что сказать незнакомцу ему никогда бы не позволили гордость и высокое положение:

– Она не любит меня. Каждый раз, когда ложусь с нею, я вижу от нее лишь презрение… Я старался быть с ней ласков…

Суфий остановил его жестом руки.

– Придвинься поближе.

Акбар подался вперед. Салим Чишти взял ладонями его лицо и медленно приближался к нему, пока они не соприкоснулись лбами. Снова чувство удивительной благости и покоя охватило Акбара, будто его разум купался в лучах яркого света.

– Ничего не бойся, повелитель. Твоя жена скоро родит тебе прекрасного сына. И у тебя будет еще два сына. Еще много поколений династии Моголов будут процветать в Индостане, которому дают силы твои завоевания и твое ви́дение сильной и единой империи.

– Благодарю, шейх Салим Чишти. Благодарю тебя.

Акбар склонил голову. В нем возродилась уверенность, а все сомнения остались позади. Все будет так, как он задумал, можно быть уверенным. Он построит могущественную империю, и сыновья помогут ему, а после его смерти продолжат его дело… Династия будет процветать.

– Если твое пророчество сбудется, то я заложу в твою честь большой город здесь, в Сикри. Его сады, фонтаны и дворцы станут чудом из чудес, и я перевезу сюда из Агры свой дворец.

– Когда твоя жена будет ждать дитя, отправь ее сюда. Недалеко от селения есть небольшой рибат[13], где о ней смогут позаботиться; может статься, вдали от двора ее душа успокоится и она легче примет свое будущее материнство.

– Ей разрешат отправлять ее обряды?

– Безусловно. Как я уже сказал тебе, есть много путей, ведущих к Всевышнему и желанному познанию себя и Вселенной. Каждый волен выбрать свой.

– Тогда я и в самом деле пошлю ее сюда. – Акбар поднялся. – Благодарю тебя. Ты вселил в меня покой и надежду.

– Мне радостно это слышать. Но есть кое-что еще, что я должен сказать тебе, и на сей раз не столь приятное.

– И что же? – Падишах мягко тронул старика за плечо, все еще жилистое и сильное, покрытое грубой шерстяной одеждой.

– Хоть у тебя и будет три сильных сына, помни, что властолюбие и стремление править может отравить даже самые близкие семейные узы. Трезво смотри на любовь своих сыновей к тебе – и друг к другу.

– Что ты хочешь сказать? Ты говоришь о семейных усобицах, подобных тем, от которых пострадал мой отец?

– Я не знаю, повелитель. Хоть я и предвижу, что у тебя будут сыновья и твоя империя будет процветать, но кроме этого я вижу также и тени. Неясные, но они могут о чем-то предупреждать. Будь бдителен, повелитель. Помни мои слова. Неусыпно следи за своими сыновьями, пока те не возмужают, и тогда ты сможешь рассеять эти тени, прежде чем они станут осязаемыми и причинят вред…

Тем же днем, на обратном пути к Агре, Акбар думал над предостережением суфия. Еще со времен его предка Тимура часто случалось, что моголы почти уничтожали себя, идя войной друг на друга, а не на чужаков. Следует наблюдать за знаками и всегда быть настороже. Но все это будет еще не скоро… От радости при мысли о трех сыновьях Акбар пустил свою лошадь в быстрый галоп.

Шесть недель спустя сияющее лицо хаваджасары сказало все без слов – падишах сразу понял.

– Повелитель, это наконец случилось.

– Когда родится дитя?

– Хаким говорит, в августе.

– Я должен сходить в гарем.

Акбар был готов плакать от радости, когда почти бежал на женскую половину дворца. Войдя в покои Хирабай, он почувствовал в воздухе знакомый сладкий пряный аромат палочек, которые всегда горели здесь в медном горшке перед статуей суровой многорукой богини. Хирабай сидела на низком лакированном раджпутском стульчике, а служанка расчесывала ее густые окрашенные хной волосы. Акбару показалось, что лицо его жены, осунувшееся и худое, уже смягчилось и она начала понемногу расцветать. И все же если он надеялся, что она потеплеет и к нему, то его ждало разочарование. Ее взгляд, когда она смотрела на него, оставался таким же безучастным и непреклонным, как и прежде.

– Оставь нас, – сказал Акбар девушке.

Как только они остались одни, он спросил:

– Это правда? Ты ждешь ребенка?

– Да. Хаваджасара должна была тебе доложить.

– Я хотел услышать это от своей жены, как и подобает мужу… Хирабай, ты носишь моего ребенка, возможно, будущего правителя Моголов. Что мне сделать, чтобы ты стала более расположена ко мне и была счастлива?

– Все, что можно сделать, это отослать меня назад в Амбер; но это невозможно.

– Ты скоро станешь матерью. Это ничего не значит для тебя?

Хирабай поколебалась.

– Я буду любить этого ребенка, потому что в его венах будет течь кровь моего народа. Но я не смогу разыгрывать чувства, которых не испытываю к тебе. Все, о чем я прошу, – возьми себе других жен и оставь меня с миром.

– Родишь мне здорового сына, – и я больше никогда не дотронусь до тебя, обещаю.

Хирабай ничего не ответила.

– Я хочу, чтобы ты была готова к отъезду через неделю.

– Куда ты отправляешь меня? – Впервые с женщины спала отстраненность, она выглядела встревоженной.

– Не бойся. Я хочу, чтобы ты поехала в место доброго знамения – Сикри. Я не говорил тебе этого прежде, потому что знаю, что ты не доверяешь людям моей религии. Но там живет один мусульманский прорицатель. Он предсказал, что ты родишь мне сына, и попросил отправить тебя в одно место, где за тобой будут хорошо ухаживать, пока не придет время родить. Я отправлю с тобой своего лучшего врача, и ты сможешь взять слуг сколько пожелаешь. Там хороший воздух – более прохладный и здоровый, чем в Агре. Это пойдет на пользу тебе и ребенку, которого ты носишь, и ты сможешь поклоняться там своим собственным богам.

Хирабай смотрела вниз на свои руки, лежащие на коленях.

– Как тебе будет угодно.

– Я пошлю весть твоему брату?

Хирабай кивнула.

Акбар подождал какое-то время, надеясь, что она произнесет что-то еще. «Я буду любить этого ребенка», – сказала она, но будет ли это так? Если эта женщина ненавидит своего мужа, какую привязанность она может чувствовать к его сыну? На мгновение падишах вспомнил предупреждение суфия. Может, враждебность его жены и есть одна из тех теней вдалеке, которые предстали перед его взором? Последний раз взглянув с надеждой на повернутое вполоборота лицо Хирабай, Акбар оставил ее. Покинув жену, от которой веяло холодом, он почувствовал, как его вновь согревает ощущение счастья. У него будет сын!

– Я нарекаю тебя Салимом в честь святого человека, который предсказал твое рождение.

Держа на согнутой руке изгибающееся тельце своего новорожденного сына, другой рукой Акбар взял блюдце с мелкими золотыми монетками и осторожно осыпал ими голову ребенка. Салим, сжимая крошечные кулаки и молотя ими воздух, хоть и сморщился, но не расплакался. С гордой улыбкой Акбар высоко поднял дитя, чтобы его видели все. Затем он положил его на большую зеленую бархатную подушку, которую придерживал пожилой визирь Джаухар. Сейчас глава уламов, шейх Ахмад, голову которого украшал темный тюрбан, должен был сказать свое слово. Что он на самом деле думал о благословении ребенка от матери-индуски? Его лицо, утопавшее в густой темной бороде, никак не поменяло выражения. Но что бы ни думал шейх, он и его клика потерпели поражение – ведь ребенок все же родился, и ему совершенно все равно, какая в этом мире царит обстановка.

После вознесения хвалы Всевышнему за рождение Салима священник произнес торжественную речь:

– Мы все, кого повелитель призвал сюда, в Сикри, приветствуем благословенное рождение этой озаряющей своим сиянием весь свет жемчужины, обители благополучия и удачи, этого мерцающего в ночи драгоценного камня ларца величия и славы. Принц Салим, да укажет сам Всевышний тебе твой путь и да прольется на тебя океан божественной щедрости…

Той ночью Акбар выскользнул из огромного парчового общего шатра, специально установленного в Сикри для празднований в честь рождения его сына. Ему уже довелось бессвязно голосить песни, кружась рука об руку с Ахмед-ханом и другими военачальниками в каком-то старинном танце моголов – уже не все точно помнили эти движения. Но сейчас правитель кое-что должен был сделать. Подозвав свою лошадь, он сел верхом и, взяв только нескольких своих стражников, медленно поехал сквозь теплую ночь, благоухающую тлением кизяка, который обитатели Сикри жгли в кострах, чтобы готовить вечернюю трапезу. Он направлялся к рибату, где все еще оставалась Хирабай. Глядя в небо, он думал, что звезды, которые так любил его отец Хумаюн, никогда не казались столь яркими и никогда не усеивали небосвод так часто. Именно сейчас они будто испускали особый свет на землю, которая носила его сына, – сына, ради защиты которого он готов на все. Даже сейчас, будучи безмерно счастлив, Акбар не мог забыть предостережения суфия…

– Падишах едет! – прокричал один из его стражников, когда они завидели арочный вход рибата. Воины в оранжевом облачении раджпутов, которым Акбар поручил почетную обязанность защищать госпожу, вышли им навстречу.

– Приветствуем тебя, повелитель.

Акбар спешился, бросил поводья в руки горчи и прошел через ворота в небольшой, слабо освещенный внутренний двор. Когда снова прокричали «Падишах идет!», одна из раджпутских служанок Хирабай вышла из сумрака, неся масляную лампу, крошечное пламя которой мерцало и танцевало.

– Проведи меня к жене, пожалуйста.

Хирабай лежала на низкой кровати, откинувшись на синие полотняные подушки. Она кормила Салима грудью, и Акбар увидел у нее на лице удовлетворенность, которой ему никогда ранее замечать не доводилось. Это выглядело так неожиданно, что ее едва можно было узнать. Но при взгляде на Акбара ее сияющий вид мгновенно потух.

– Что привело тебя сюда? Ты должен быть на празднестве, оказывать почет своим гостям.

– Я внезапно понял, что должен видеть своего сына… и свою жену.

Хирабай ничего не ответила, но отняла Салима от груди и вручила его своей служанке. Ребенок раскричался, недовольный таким внезапным окончанием своей трапезы, но новоиспеченная мать дала девушке знак унести его.

– Хирабай, я приехал сюда, потому что хочу последний раз спросить тебя. Остаток наших жизней Салим будет связывать нас плотью и кровью. Разве нельзя нам забыть прошлое и начать все сначала ради него? Пусть все мои сыновья будут от тебя, чтобы в будущем они могли поддерживать друг друга и помогать друг другу, как и подобает родным братьям.

– Я сделала свое дело. Как я уже тебе говорила, все, что я хочу, это чтобы ты оставил меня в покое. Ты обещал, что так и будет, если я рожу тебе сына. Пусть у других твоих сыновей будут другие матери.

– Положение Салима будет менее безопасным, если он будет окружен лишь единокровными братьями. Они не будут всецело преданы ему. Ты подумала об этом? Разве не должна ты делать все, чтобы защитить его как можно лучше?

– У моего сына в жилах течет кровь раджпутов. Он растопчет любого соперника в пыль. – Хирабай вздернула подбородок.

Акбара переполнило отчаяние от такой бездумной, упрямой гордости и такого ограниченного взгляда на вещи. На мгновение падишах подумал, не сказать ли ей о предупреждениях суфия о том, что могло случиться в будущем, но он знал, что она не послушает. Пусть будет так, но он не желает, чтобы сына воспитала такая женщина.

– Очень хорошо. Я уважаю твою волю. Но тому, чего ты просишь, есть своя цена. Ты сможешь беспрепятственно видеть Салима когда захочешь. Однако я намереваюсь отдать его на воспитание своей матери. У Моголов наследника часто воспитывает старшая женщина в роду, а не кровная мать. Она назначит кормилицу, что также принято у Моголов. Мой сын будет воспитываться как могольский принц, а не как раджпут.

Хирабай смотрела на него, не сводя глаз. Если он ожидал увидеть горе или ярость, то ошибся. Она только плотнее сжала рот – это все, что выдало ее волнение.

– Ты – падишах. Твое слово – закон. – Хирабай сказала это высокомерно, даже надменно.

Он приехал к ней сегодня, чтобы дать ей последний шанс, но ничего не изменилось – открывать свое сердце для него она не желала.

Глава 10

Чудо света

– Ты оказал мне большую честь и возложил на меня большую ответственность, повелитель.

– Я знаю, что ты покажешь себя с наилучшей стороны, Абуль Фазл. Я хочу, чтобы летопись моего правления стала завещанием будущим поколениям. Ты должен писать правдиво – как о плохом, так и о хорошем. Не стремись просто польстить мне.

– Каждое мое слово будет начертано пером, славящим искренность.

Акбар подавил улыбку, глядя на своего недавно назначенного главного летописца. Хотя у него были и другие писцы, он начал понимать, что нужен человек, способный на большее, чем просто записывать его слова – кто-то, кому он сможет доверять, рассказывая о себе, и кто сможет описать все важные моменты его правления, даже когда он сам будет отсутствовать. Абуль Фазл был кривоногий человек немного моложе Акбара. У него была бычья шея и маленькая темная родинка в углу левого глаза. Его отец шейх Мубарак, ученый богослов, привез свою семью ко двору Моголов несколько лет тому назад. Навыки Абуль Фазла и как военачальника, и как знатока придворной дипломатии уже снискали внимание Акбара, но именно его визирь Джаухар рекомендовал ему на эту должность, заметив, что «лукавый и возмутительный льстец Абуль Фазл все же умен и предан; он блестяще умеет оказываться в центре событий и справится с задачей успешнее, чем более скромный или уходящий в сторону человек». Конечно, сияющая улыбка на чисто выбритом лице летописца сказала Акбару, что он весьма доволен оказанной ему честью.

– Ты должен уделить особое внимание описанию реформ, которые я намереваюсь провести в области управления империей. Эта летопись главным образом должна стать назиданием для моих преемников.

– Безусловно, повелитель.

Абуль Фазл подал слуге знак взмахом руки, унизанной множеством колец. Тот поставил перед ним вырезанную из тутового древа наклонную доску для письма и вручил ему бумагу, перо и чернила.

– Тогда приступим.

Акбар встал и начал прохаживаться взад-вперед по своим покоям. Через арочный проем он видел, как слуги шествуют на верблюдах вдоль залитых солнечным светом берегов Джамны, а по ту сторону воды его придворные – у одного был ястреб на запястье – шли на охоту. Ему очень хотелось сейчас оказаться вместе с ними, но дело всегда должно быть превыше удовольствий.

– Я уже принял несколько важных решений. Во‑первых, я хочу ввести единую иерархию для всех своих чиновников. Каждый из них, и не только на военной должности, будет числиться командующим определенным числом воинов. Это тебя удивляет, Абуль Фазл, но в такой большой и разрозненной империи я должен найти способ сделать управление единообразным и последовательным. Даже главный распорядитель дворцовой кухни будет задействован – к нему будут относиться шестьсот воинов. Ты, как мой советник и летописец, получишь в командование четыре тысячи.

Абуль Фазл довольно улыбнулся и снова склонился над своими бумагами, а Акбар тем временем продолжил:

– Далее. Некоторые земли в моей империи будут считаться собственностью падишаха. Мои чиновники будут взимать здесь подлежащие выплате подати и переводить их прямо в мою казну. Остальная часть моего государства будет разделена на джагиры – феодальные наделы – и роздана в качестве поместий знати и военачальникам. Те будут собирать на этих землях подати и осуществлять здесь власть взамен на обязанность предоставить согласованное число воинов для падишаха. Таким образом, если я начну войну, то смогу быстро собрать многочисленную и хорошо обученную армию.

– Смогут ли держатели завещать свой джагир сыновьям, повелитель?

– Нет. С их смертью джагир возвращается падишаху и тот распоряжается им по своему усмотрению. – Акбар помолчал. – Я делаю всю знать слугами империи и оставляю за собой право выгнать непокорного из джагира или отобрать свою собственность после его смерти. Так я могу заручиться их верностью и воспрепятствовать тому, чтобы любой из них составил заговор против меня.

Падишах замолчал, и какое-то время тишину нарушал лишь скрежет длинного пера с наконечником из слоновой кости, которым писал Абуль Фазл.

– Все ли здесь ясно? Ты записал все, что я сказал?

– Да, повелитель. Я записал точно и достаточно подробно для всех, кто прочтет мой документ, чтобы извлечь выгоду из твоей великой мудрости, небывалой прозорливости и государственного гения в даровании порядка вашим новым владениям.

И почему Абуль Фазл всегда так многословен? Акбар иногда не мог взять это в толк. Похоже, летописец думал, что многословная и неустанная лесть – верный способ завоевать расположение Акбара. Наверное, это свойственно персам, хотя Байрам-хан был совсем не такой… Воспоминания о старом наставнике и о том, как он с ним обошелся, все еще болезненно отдавались в душе, и Акбар решительно выкинул эти мысли из головы.

– Давай выйдем на улицу. Далее можно поговорить там.

Акбар повел его из своих покоев во внутренний двор, где играли трое его сыновей. Пятилетний Салим ехал в маленькой повозке, которую тянули Мурад, всего одиннадцатью месяцами младше, и Даниал, которому было три с половиной года. Они пока еще не заметили, что отец вместе с Абуль Фазлом стоит в тени дерева, и продолжали игру. Салим рос быстро. Он унаследовал от Хирабай стройное и гибкое тело, густые темные волосы и глаза, обрамленные длинными густыми ресницами. Мурад почти догонял его по росту, однако имел крепкий стан, больше походя на Акбара, но с чайного цвета глазами, как у его матери, раджпутской принцессы из Джайсалмера. Младший Даниал, по-детски пухлый – сейчас он изо всех сил спешил вслед за Мурадом, – пока еще не напоминал ни Акбара, ни свою мать, красавицу персиянку. Акбар смотрел на детей с удовлетворением, которое всегда чувствовал, глядя на них. Как и предсказывал шейх Салим Чишти, у него три крепких сына.

– Смотри на них, Абуль Фазл. Мог ли я сделать больше, чтобы обеспечить преемственность, чем стать отцом троих таких здоровых мальчишек, и разве есть для моей империи основа надежнее? Всевышний благоволит мне.

– Да, и в самом деле, повелитель. Он пролил на вас свой небесный свет.

Тележка остановилась с другой стороны внутреннего двора, и Мурад стал залезать в нее, заявив, что сейчас его очередь. На мгновение воспоминание о предостережении суфия нарушило ход мыслей Акбара. Следует обратить пристальное внимание на образование сыновей и внимательно следить за малейшими проявлениями соперничества или ревности между ними, думал он, продолжая пристально за ними наблюдать. Но Салим со смехом уступил свое место в тележке Мураду, и у того лицо расплылось в довольной улыбке. Они ведь совсем еще дети… Какой он глупец. Должны пройти годы, прежде чем придет пора волноваться, – если такой день вообще настанет…

Акбар уже собирался было присоединиться к детям, когда пришел горчи.

– Повелитель, зодчие пришли говорить о Сикри.

– Превосходно. Я сейчас приду. Ты идешь со мной, Абуль Фазл. Я хочу, чтобы ты знал все об этом замысле. Я задумал возвести новую столицу в Сикри и тем самым выполнить обещание, которое я дал шейху Салиму Чишти, суфийскому священнику, предсказавшему рождение моих сыновей.

– Ты знаешь толк в архитектуре, повелитель. Могила твоего отца в Дели – самое прекрасное здание во всем Индостане.

Абуль Фазл на этот раз не преувеличивал, думал Акбар, когда они шли обратно в его покои. Восьмиугольное здание мавзолея Хумаюна, возведенное из песчаника и мрамора, действительно было великолепно. Высокий двойной купол, строгие пропорции и изящные линии – все это напоминало могилу Тимура в далеком Самарканде, которую Акбар видел на рисунке. Мавзолей соответствовал месту, достойному упокоить его отца. Конечно, сам Акбар, вероятно, никогда не посетит Самарканд с его синими куполами и высокими Бирюзовыми воротами. Для него этот город останется мечтой или красивой волшебной притчей – издалека прекрасным, но ненастоящим. Он родился в Индостане – в его венах струится здешний сухой краснозем, и здесь его судьба… Эта мысль напомнила ему кое-что важное.

– Запиши это в хроники, Абуль Фазл. Сикри будет полностью отличаться от городов, которые я, или мой отец, или дед когда-либо строили в Индостане. Я решил возвести его в стиле моих индуистских подданных. Вот почему я выбрал зодчих из индусов. Мы уже вели с ними долгие переговоры. Они опираются на древние книги, в которых есть все знания, – от лучшего способа изготовления кирпичей до указаний того, какое расположение зданий принесет удачу их жителям.

Двое зодчих ждали в палате для собраний. Один был рослым человеком средних лет, другой – он держал в руках длинные свитки бумаги – гораздо младше. При виде Акбара они согнулись в поклоне, но падишах жестом приказал им встать и обратился к старшему из них:

– Приветствую тебя, Тухин Дас. Обойдемся без церемоний. Я желаю видеть то, что вы принесли показать мне. Что в бумагах, которые держит ваш сын?

– Кое-какие предварительные наброски, повелитель.

– Раскатайте свиток, я посмотрю.

– Конечно. Мохан, делай, как говорит повелитель.

Акбар подождал, пока сын Тухин Даса – худощавый молодой человек с тонкими чертами лица и индусским тилаком на лбу – разложит листы один за другим на эбеновом столе и прижмет каждый угол несколькими камешками, выудив их из небольшой сумки, подвешенной к поясу его коричневых шерстяных одежд. Кончики пальцев у него были испачканы чернилами, и Акбар заметил, что руки у юноши нервно подрагивают. Не дожидаясь, пока Мохан справится, Акбар нетерпеливо склонился над столом. Листы бумаги были покрыты сеткой небольших квадратов, на которых были отмечены различные здания.

– Повелитель, могу я предложить начать с этого? – Тухин Дас указал на самый большой из рисунков. – Здесь я начертал полное расположение дворцовых строений. Как ты уже постановил, они будут возведены на плато, а под ними расположатся жилые кварталы. Город будет окружен стенами с трех сторон, при этом с северо-западной стороны окажется большое озеро, что удобно не только для обороны Сикри, но и для обеспечения запасов воды.

Акбар кивнул в знак согласия.

– Я предлагаю палаты, мечеть и все другие дворцовые строения возвести вдоль линии этого горного хребта, который пролегает с юго-запада на северо-восток, как показывает мой рисунок. Но прошу понять, повелитель, что, хоть мы и старались изо всех сил учесть твои пожелания, это пока только предварительные наброски.

Когда зодчий указывал на свой рисунок, Акбар заметил, что на указательном пальце у него нет фаланги. Тухин Дас перехватил его взгляд.

– Несчастный случай, повелитель. Когда-то я был каменщиком. Плита, которую я тесал, упала и раздробила мне палец. Но это пошло мне на пользу: пришлось научиться составлять планы зданий.

– Пути судьбы неисповедимы. Продолжай.

– Дворцовые строения будут состоять из ряда взаимосвязанных зданий с внутренними дворами. То, что мы сегодня показали, – это планы расположения основных строений дворца. Если они тебе понравятся, мы можем сделать деревянные образцы, чтобы дать более подробное представление об их облике и расположении.

– А это что здесь? – Акбар указал на рисунке на большой огражденный участок.

– Покои гарема – здесь смогут вольготно разместиться пятьсот наложниц и родственниц падишаха вместе со слугами, как ты и просил. У большинства из них будут свои комнаты в этом дворце, свой панч-махал. – Тухин Дас показал набросок здания в пять ярусов высотой. – Я нарисовал его по образцу зданий, которые видел, путешествуя по Персии. Тамошние мастера разумно продумывают строение зданий и дворцов и устраивают в них специальные отдушины и отверстия, стараясь задержать и направить внутрь любые дуновения прохладного ветра, – что я и попробовал здесь осуществить. Я также постарался сделать это место красивым – видишь, здесь каждый ярус поддерживают тонкие колонны из песчаника. На самом верху будет хава-махал – дворец ветров под куполообразным навесом, где женщины смогут отдыхать.

– Хорошо, – отозвался Акбар.

Его жены и наложницы должны жить в роскоши, подобающей двору Моголов. Наложниц у падишаха с каждым годом все прибавлялось, но он все так же посещал Майялу, хотя уже больше из привязанности, нежели из страсти после стольких лет. Теперь для него были желанны другие женщины. Недавно к нему привезли русскую девушку – он таких раньше никогда не видел. Это был дар богатого могольского купца, который торговал в дальних странах, – большие глаза цвета сапфира, белая кожа и солнечные волосы. Теперь она поглощала бо́льшую часть его внимания.

– Вот рисунки зданий для твоих жен, для ваших матери и тетки, повелитель.

Акбар быстро просмотрел наброски изящных особняков, выполненные Тухин Дасом.

– Который из них, по твоему замыслу, предназначается для госпожи Хирабай?

– Вот этот. Посмотрите, здесь на крыше есть чаттри[14], куда она может пойти, чтобы наблюдать луну и поклоняться нашим индуистским богам, как ты и пожелал, повелитель.

Акбар внимательно рассмотрел рисунок. Хотя он едва виделся с Хирабай, он все же хотел, чтобы ей оказывали почет как первой из его жен и матери его старшего сына.

– Превосходно. А мой дворец?

– Смежный с гаремом и связанный с ним крытыми галереями и подземными проходами. Перед твоим дворцом, стоящим в большом внутреннем дворе, мы выстроим Ануп Талао, или Несравненное Озеро. Этот водоем двенадцати футов глубиной будет питаться водами озера посредством нескольких акведуков, и тогда ты всегда будешь слышать освежающий легкий плеск волн.

– Ты уверен, что здесь достаточно воды, чтобы обеспечить ею весь город?

– В этом нас уверяют инженеры, повелитель.

– А это что такое? – Акбар озадаченно смотрел на большое прямоугольное пространство необычного вида с одной стороны его предполагаемого дворца.

– Здесь будет терраса для тебя, повелитель. Но вместо того, чтобы покрыть землю простыми каменными плитами, я предлагаю кое-что новое: организовать площадку как крестообразную доску, на которой можно играть в индийскую игру пачиси. Она немного походит на игру в шахматы, которой, как я знаю, ты увлекаешься, повелитель. Ты со своими придворными мог бы отдыхать здесь и играть, используя гигантские фигуры.

– Превосходно. Ты очень изобретателен, Тухин Дас. А здесь?

– Это диван-и‑хас, зал, где ты сможешь уединяться для бесед. Снаружи кажется, что он имеет два яруса, но в действительности там только одно помещение… Мохан, покажи повелителю свои рисунки его внутреннего убранства.

Уже гораздо увереннее Мохан снял с плеча кожаный ранец и, вытащив маленький листок бумаги, развернул его и аккуратно положил на стол рядом с большими рисунками. Акбар увидел изображение палаты с высокими потолками, в центре которой высилась изящно вырезанная колонна, тонкая в основании и расширяющаяся кверху, а на ней покоился огороженный балюстрадой круглый постамент, соединенный диагональными мостами с четырьмя углами комнаты. Красиво, но для чего все это?

– Я не понимаю. Для чего этот высокий постамент и эти узкие висячие мосты?

– Постамент – это место, где ты будешь восседать на своем троне, повелитель, принимая посетителя. Мосты показывают, что тебе подвластны четыре стороны света. Тот, кто придет к тебе для беседы, должен будет пройти по одному из мостов. Остальные придворные могут смотреть и слушать, стоя внизу.

Акбар внимательно посмотрел на рисунок. Он ожидал, что Тухин Дас способен создать подобающую падишаху палату для собраний, но здесь мастер превзошел сам себя. Чем больше Акбар изучал его замысел и обдумывал заложенные в нем идеи, тем больше он ему нравился.

– Откуда ты почерпнул эту идею? Ты видел что-то подобное у персидского шаха?

– Ни у какого другого правителя нет такой палаты, повелитель. Я придумал это сам. Тебе нравится?

– Да, думаю, нравится… Но эта центральная колонна… по-видимому, она вырезана из дерева? Это, наверное, сандаловое дерево?

– Нет, повелитель. Она должна быть достаточно прочной, чтобы удерживать мосты, поэтому мы будем использовать песчаник.

– Невозможно. Узор слишком затейлив.

– Прости, но не соглашусь с тобой, повелитель. Я знаю, что это можно сделать. Мастера Индостана так искусны, что могут выреза́ть из песчаника, как из дерева, – им под силу выполнить любой узор.

– Если твои мастера действительно могут сделать так, как ты говоришь, тогда пусть все дворцовые здания – каждая колонна, каждая балюстрада, окно и дверной проем – пусть все будет вырезано из песчаника. Мы создадим красный город, который станет чудом света.

В мыслях Акбар уже видел свою новую столицу, изящную, как шкатулка для драгоценностей, и надежную, как камень, из которого она будет возведена. Город станет достойной данью шейху Салиму Чишти – и увековечит величие Моголов.

На строительство Сикри уже согнали, по словам Тухин Даса, назначенного Акбаром руководить строительством, более тридцати тысяч рабочих, и они всё прибывали. Каждый день под палящим солнцем длинная вереница мужчин, а кое-где и женщин сновала вверх и вниз по специально построенной грунтовой дороге, которая вела к плато. Они несли на вершину инструменты и уносили с собой вниз щебень и обломки в установленных на голове корзинах. Издалека люди напоминали дорожки муравьев, которые терпеливо и неустанно трудятся от первого бледного рассветного луча до багровых красок заката. Они были скудно одеты – мужчины в грязных индусских дхоти, набедренных повязках, и женщины в хлопчатобумажных сари, иногда с младенцем, привязанным за спиной. Лагерь, где они спали на сотканных циновках под навесами в бурых шатрах и готовили свою чечевичную похлебку с овощами и лепешками, раскинулся огнями костров далеко через пыльную равнину, почти сливаясь с землей.

Такой армией Акбару не доводилось командовать никогда – он думал об этом, когда ехал лично смотреть, как ведется строительство, вместе с Тухин Дасом, который был преисполнен удовлетворения.

– Посмотри, повелитель, здесь мы разравниваем землю, чтобы начать строительство; почти все готово. Скоро начинаем рыть первые котлованы.

– А что с добычей песчаника?

– Две тысячи неотесанных плит уже выломаны, и на следующей неделе мы начнем перевозить их сюда на арбах; тогда резчики и приступят к работе.

– У меня есть мысль, благодаря которой работа пойдет еще быстрее. У нас есть подробные рисунки для каждого здания. Не можем ли мы вырезать основные части прямо на карьере, здание за зданием, и затем уже готовыми перевозить их в Сикри и устанавливать на место?

– Превосходная мысль, повелитель. Так мы будем возводить здания быстрее, а также и уменьшим шум и перегруженность на самом месте строительства.

– Я хочу, чтобы каждый рабочий получил хорошую плату за свой труд. Объявите, что я удваиваю ежедневный заработок и что, если дело будет продвигаться быстро, один раз в неделю им будут бесплатно раздавать зерно из государственных житниц. Я хочу, чтобы они трудились в поте лица, и намереваюсь сам подать им пример.

– Каким же образом, повелитель?

– Возьмите меня на карьер. Я буду ломать камень бок о бок со своими подданными, чтобы показать им, что их падишах не чурается тяжелого ручного труда.

Два часа спустя пот заливал голый торс и нахмуренный от сосредоточения лоб Акбара, замахивающегося киркой. Как если бы он бросал боевой топор или копье, кирка попала точно в цель. Острый наконечник, входя в нужную отметку снова и снова, вгрызался в линию, прочерченную древесным углем по плите, и делал борозду, в которую умелые каменщики смогут вбить долота и отколоть ровный край. Это был изнурительный труд – завтра его мышцы будут жесткими и негнущимися, как после жестокой битвы, – но Акбар редко чувствовал себя более счастливым. Судьба уготовила для него великое поприще, но иногда приятно почувствовать себя простым смертным, молодым и полным сил, и не беспокоиться о том, что ждет впереди.

Глава 11

Оловянное море

– Повелитель, к тому времени, когда ты вернешься из своего похода в Гуджарат, городские стены будут близиться к завершению, – говорил Тухин Дас Акбару, когда вместе с Абуль Фазлом они объезжали вокруг стен Сикри, которые в настоящее время достигали лишь шести футов в высоту, чтобы проверить, как продвигается строительство.

– Давайте обещания осторожнее, – ответил Акбар. – Эту кампанию я намереваюсь завершить быстро. Ахмед-хан и другие из тех, кто сопровождали моего отца в его походе на Гуджарат почти сорок лет назад, многое мне рассказали. Именно из-за Шер-шаха мы были вынуждены оставить эти земли. На сей раз я хочу сделать так, чтобы Гуджарат остался за Моголами навсегда.

– Святые паломники, которые держат путь от Камбея и Сурата в Аравию, вознесут хвалу тебе, повелитель, если они смогут путешествовать в безопасности. Беззаконие, которое сопровождает междоусобицы в царском роду гуджаратов, омрачает их жизнь, будь то духовные или мирские путешествия, – запел сладкозвучный голос Абуль Фазла. – Как только гуджараты снова усмирятся под властью моголов, транзитные подати обеспечат обильный доход, я уверен.

– Ты прав, Абуль Фазл. Гуджарат остается богатым государством. Я намереваюсь возвратиться с большими богатствами и добычей, чтобы помочь тебе украсить Сикри, Тухин Дас.

– Благодарю, повелитель, и да пребудет с тобою удача в твоем походе, – ответил мастер.

– Я также в это верю. Но, полагаю, мои приготовления не оставят места случайностям.

На этом Акбар повернулся и, оставив Тухин Даса и Абуль Фазла решать, какую запись сделать в хронике, поехал вниз к широкой равнине, где его армия расположилась лагерем ниже горного хребта, на котором возводился его новый город. Подъезжая, он видел струйки дыма, плывущие от длинных мушкетов стрелков, пока командиры учили их стрелять залпами для усиления натиска. Поодаль в стороне артиллеристы трудились на палящем солнце под зорким взглядом таджикского военачальника Али Гюля, обучавшего их скорой стрельбе и быстрой перезарядке новой большой бронзовой пушки и осадных мортир, которые Акбар повелел отлить на своих собственных литейных заводах. Он всегда стремился получить преимущество от новшеств, поэтому решил испытать мортиру таких внушительных размеров, что Ахмед-хан утверждал, что потребуется тысяча волов, чтобы везти ее. Акбар знал, что он преувеличивает, и все же не стал брать это чудовищное орудие в Гуджарат. Если все пойдет согласно его замыслу – а нужно удостовериться, что будет так, – любая осада будет закончена задолго до того, как это орудие доставят и оно будет введено в бой. Прямо перед собой Акбар видел Ахмед-хана и более тучную фигуру Мухаммед-бека, которые стояли возле одного из их палаток командования, увлеченные беседой. Когда эти двое говорили, Ахмед-хан по привычке накручивал на палец прядь своей тонкой бороды, уже большей частью серебристой, в то время как полностью седой Мухаммед-бек взволнованно махал руками. Видя, что идет падишах, два почтенных воина поклонились.

– О чем вы тут спорите?

– Когда у нас будет достаточно поставок, чтобы начать поход, – ответил Ахмед-хан.

– Я предлагал задержаться на месяц, повелитель, – сказал Мухаммед-бек. – Пока еще мы не можем быть уверены, что у нас достаточно зерна.

– Повелитель, я в свою очередь утверждал, что, если мы отправимся быстро и налегке, как ты и намеревался, мы будем меньше нуждаться в провианте. В любом случае, так как мы уже заручились поддержкой недовольных членов разделенного царского рода гуджаратов, среди которых мирза Муким, то можно рассчитывать на некоторые поставки от них. Кроме того, при самом худшем раскладе мы сможем отправиться назад.

– Я на твоей стороне, Ахмед-хан, – ответил Акбар. – Призвав меня вмешаться, принц Муким уже узаконил наше вторжение – даже если предыдущее завоевание моим отцом Гуджарата само по себе не имело благовидного повода, – и я готов рассчитывать на то, что он предоставит нам провизию и войска. Принимая это во внимание, каков самый ранний срок нашего выступления?

– Через неделю, повелитель, – прикинул Мухаммед-бек.

– Тогда так тому и быть.

– Повелитель, ты видишь то облако пыли на горизонте? Это, должно быть, движется большой отряд, – обратился к Акбару Ахмед-хан, когда они ехали во главе авангарда своей армии через поля созревающего зерна недалеко от города гуджаратов Ахмадабада.

Акбар прикрыл глаза рукой в перчатке и вгляделся во вздымающуюся пыль. Это могли быть лишь силы Итимед-хана, самозваного шаха Гуджарата. Казалось, мирза Муким был прав, когда на переговорах утверждал, что если Акбар поскачет во весь опор, то сможет перехватить шаха под Ахмадабадом, когда тот выйдет против войска Моголов.

– Это воины Итимед-хана, я уверен в этом. Если все так, как сказал мирза Муким, то у нас есть преимущество внезапности.

– Мы скоро узнаем это, повелитель. Я приказываю приготовить оружие к бою и развернуться боевым строем?

– Именно так.

Спустя мгновения Акбар уже скакал на своем вороном жеребце во главе плотно идущей фаланги своих воинов по направлению к облаку пыли, сминая золотые хлебные поля на пути. Его голову покрывал остроконечный шлем с павлиньим пером, на груди сияли позолоченные доспехи, а в руке он держал меч Аламгир. Сразу за ним ехали два его горчи, держа большие зеленые знамена Моголов, развевающиеся на ветру. С каждым шагом его лошади силуэты всадников‑гуджаратов в облаке пыли становились все более отчетливыми. Акбару было ясно, что они признали, кто именно к ним приближается, и решили встретить врага лицом к лицу, а не отступать для защиты стен Ахмадабада.

– Сколько их, как думаешь, Ахмед-хан? – спросил Акбар, перекрикивая дробь лошадиных копыт.

– Трудно сказать. Возможно, тысяч пять, повелитель.

– Они, должно быть, думают, что достаточно превосходят нас численностью, чтобы быть уверенными в победе, но мы знаем другое, не так ли?

Между двумя шеренгами оставалось менее тысячи ярдов, и это расстояние стремительно сокращалось. По команде Акбара его лучники встали в стременах и выпустили залп стрел в гуджаратов. Еще в полете стрелы моголов встретились с ответным ураганом копий. Перед собой Акбар увидел, как лошадь одного из врагов рухнула на землю, – ее шею пронзили две стрелы. При падении наездник кубарем отлетел в заросли зерна. Одновременно другой наездник выскользнул из седла со стрелой в щеке. Позади себя Акбар услышал треск и отчаянный крик – по крайней мере один из его собственных воинов был ранен. Однако не успел властитель оглянуться, как две шеренги воинов, скачущих верхом, с разгона налетели друг на друга. В последний момент один из гуджаратов – по-видимому, признавший падишаха по его позолоченному нагруднику, – поставил свою гнедую лошадь на пути вороного жеребца Акбара в самоотверженной попытке выбить всадника из седла. Падишах успел заметить опасность. С силой натянув поводья, он развернул жеребца, чтобы ослабить удар, но тот все же сбил вороного с ног вместе с наездником. Фыркая от боли, жеребец пришел в ярость. Акбар наклонился вперед к его холке, держась коленями изо всех сил, чтобы оставаться в седле. Ему это почти удалось, но когда его жеребец стал подниматься на передние ноги, его занесло вбок и он запутался в зеленом знамени Моголов, выпавшем из холодеющих рук одного из горчи Акбара, пронзенного гуджаратским копьем и лежащего теперь в колосьях.

На сей раз Акбар, потерявший стремя в предыдущей схватке, не смог удержать равновесие и соскользнул с седла, но все же сумел одной рукой удержаться за узду. Через мгновение над ним склонился гуджарат, стремясь пронзить его копьем так же, как горчи. Выпустив поводья, Акбар отскочил в сторону, увернувшись от копья наездника и копыт его лошади. Отклонившись, он наотмашь ударил Аламгиром себе за спину. Несмотря на крепкую хватку, почувствовал, как меч сильно задрожал в его руке, когда удар сначала пришелся в бок лошади его противника, а затем хрустнули кость и сухожилие колена наездника. Враг также выпал из седла; он попытался встать, но разрубленная нога, подкосившись, не удержала его, и он рухнул в смятые колосья под копыта одной из могольских лошадей, которая копытом размозжила ему голову.

Наступление моголов откинуло гуджаратов назад, и теперь Акбара окружали его стражники. Вороной жеребец взвивался на дыбы в нескольких ярдах от него. Вкладывая в ножны Аламгир и схватив древко копья упавшего знамени Моголов, падишах подбежал к нему и вскочил в седло.

– Воины, вперед! Сила за нами! – закричал он.

Пришпоренный жеребец пустился в галоп, и Акбар с развевающимся знаменем снова ворвался в гущу всадников-гуджаратов. Захватив уздцы зубами, он обрушил Аламгир на какого-то могучего врага, но меч отскочил от его нагрудника. Новый удар падишаха пришелся другому гуджарату в плечо – меч глубоко рассек плоть, – а затем Акбар уже оказался по другую сторону схватки, и вскоре к нему присоединилась бо́льшая часть его стражников. Вручив одному из них зеленое знамя, Акбар огляделся и перевел дух. Накал битвы был по-прежнему силен, особенно около одного из красных флагов гуджаратов на расстоянии приблизительно в двести ярдов слева от него. Поспешно отерев пот, заливавший глаза, Акбар пришпорил свою лошадь и направился туда. Тогда же он внезапно увидел, что из колосьев непримятого зерна поднимается гуджарат в красном тюрбане. У него в руке был длинный кинжал, и он с размаху метнул его в Акбара. Кинжал летел точно в цель, но падишах успел низко нагнуться к шее лошади, и кинжал, звякнув лезвием по шлему и не причинив никакого вреда, сверкнув, упал на землю. Оставляя своим соратникам расправиться с нападавшим, Акбар направил своего вороного вперед. Вскоре он уже продвигался в толчее вокруг красного знамени, с силой раздавая удары направо и налево. Высокий гуджарат на гнедой кобыле ринулся к нему с копьем наперевес. Заметив его в последний момент, Акбар отклонил копье мечом, вскинув его вверх. С силой дернув поводья, гуджарат развернул лошадь, чтобы снова напасть, но на сей раз Акбар был готов. Уклонившись от удара наездника, он вонзил свой меч глубоко в левый бок этого могучего воина, и тот, выпав из седла, растянулся в пыли.

Тяжело дыша, Акбар обуздал лошадь и увидел, что под натиском превосходящих сил моголов гуджараты отступают и что паника в их рядах все нарастает; разворачивая лошадей, они пытаются бежать назад и укрыться в стенах Ахмадабада. Акбар принялся преследовать бегущее вражеское войско, но его жеребец начал вставать на дыбы и фыркать, отказываясь пускаться в погоню.

И тут вдруг одна из лошадей гуджаратов рухнула в грязь, перепрыгивая одну из оросительных канав, пересекавших поле. Другая лошадь споткнулась об нее, затем еще одна, и еще… Пока всадник изо всех сил пытался подняться на ноги, меч одного из стражников Акбара рассек ему горло; он упал назад в канаву, и хлынувшая из раны алая кровь потекла в зеленую воду, над которой гудели москиты. Сам падишах приблизился к гуджарату, который, как и несколько других воинов, замедлил ход и возвратился, чтобы попытаться спасти тех своих товарищей, кто лишился лошади.

– Битва окончена! Спасай свою жизнь. Ты окружен моими стражниками, и нет ничего постыдного в том, чтобы сдаться, после того как отважно сражался! – закричал Акбар.

После короткого колебания, оглянувшись на оставшихся воинов, гуджарат, у которого из раны по щеке сочилась кровь, бросил оружие. Другие воины последовали его примеру.

Когда моголы связывали своих пленных, к падишаху подвел свое войско Мухаммед-бек. Один из его воинов держал поводья серой лошади, на которой сидел худощавый юноша; под белыми одеждами у него был виден украшенный рубинами нагрудник.

– Это Итимед-хан, повелитель. Он прятался в поле за мертвой лошадью. Его стражники покинули его.

– Ты действительно Итимед-хан? – спросил Акбар.

– Да, это так, и я отдаюсь на твою милость, – спокойно ответил юноша, не поднимая взгляда от земли.

– Ты готов приказать своей армии прекратить сопротивление и отдать Ахмадабад и весь остальной Гуджарат под мою власть? В таком случае я сохраню жизнь тебе и твоим людям и отдам каждому из вас в управление небольшой надел по вашему выбору.

Облегчение разлилось по юному безусому лицу Итимед-хана.

– Я согласен. Освободи кого-нибудь из этих пленников, и они смогут отправиться посыльными.

Акбар кивнул, и его воины подошли к пленникам. Но прежде чем они развязали их и привели к своему вождю, чтобы тот дал им наставления, юноша заговорил снова:

– Повелитель, ты должен знать, что я не командую на побережье и прилегающих к нему землях портов Камбея и Сурата. Там всем заправляет мой мятежный брат Ибрагим Хусейн… – Помолчав, Итимед-хан тихо добавил: – И по правде говоря, я боюсь, что не все мои собственные военачальники повинуются приказу сложить оружие.

– О положении на побережье мне известно; скоро я приведу туда свою армию и заставлю Ибрагима Хусейна подчиниться мне. Что касается твоих командующих, для них будет лучше исполнить твой приказ. Передайте им от меня, что я предлагаю сдаться лишь один раз. Если они не согласятся, их ждет смерть.

Итимед-хан кивнул и снова кротко опустил в землю свои карие глаза. Акбар отвернулся. Презрение к людской слабости всегда соединялось у него с сочувствием. Он знал, что сам, к счастью, обладает достаточной силой характера, чтобы никогда не оказаться в таком же оскорбительном положении. Когда его сыновья, а затем и внуки прочитают о его сражениях в дворцовых летописях Абуль Фазла, они не встретят там свидетельств его позора и неудач, но будут радоваться его победам, как радовался сейчас и он сам.

Океан был тих, его волны мягко омывали светлый желтый песок. Слабый северный ветер колыхал листья высоких пальм, окаймляющих пляж. Меж тем Акбар наблюдал, как на расстоянии приблизительно мили с четвертью силы Ибрагима Хусейна сосредотачивались вокруг небольшой крепости на мысу, возведенной для защиты с земли и моря подходов к Камбею, расположенному в двух-трех милях пути по побережью. Около мыса на якоре стояло много судов. Акбар повернулся к Ахмед-хану.

– Ты бывал в Камбее с моим отцом. Что это за суда там стоят?

– Бо́льшей частью это арабские дау, доставляющие совершающих хадж паломников в Аравию, или же суда торговцев специями и тканями. Я часто видел их раньше в Камбее. Однако никогда не замечал здесь прежде те три судна, что находятся ближе к нам, – темные, с более угловатым корпусом, высокими бортами и двумя мачтами.

– Это не ствол ли орудия виден у одного из них на корме?

– Я не могу разглядеть, повелитель.

При этих словах Ахмед-хана матросы на самом ближнем из трех судов начали поднимать парус. И когда тот расправился под нок-реей, Акбар увидел, что на нем изображен крупный красный крест. Другие матросы вскарабкались в гребную лодку, которая была спущена на воду с судна и оставалась рядом на привязи. Вскоре, с помощью маленькой лодки, где работали веслами матросы, и па́руса они повели за собой главное судно, которое теперь медленно шло вдоль побережья к позициям войск Акбара. Через полтора месяца после усмирения Итимед-хана Акбар сделал мощный и быстрый бросок к океану. Оставив все свое тяжелое вооружение, он разбил и рассеял силы Ибрагима Хусейна везде, где удалось до них добраться. За день до этого войска Акбара сокрушили еще одну небольшую полузаброшенную крепость несколькими милями далее к югу вдоль побережья. Наблюдая приближающееся судно, Акбар был рад, что ранее приказал купить тягловых волов у крестьян из окрестных селений и нашел в захваченной крепости пять маленьких древних орудий, – все это пригодится в бою при захвате Камбея.

– Разверните орудия так, чтобы они могли стрелять в то судно, если понадобится. Стрелкам быть наготове, зарядить орудия, – приказал он.

Полчаса спустя, когда темный корабль с красным крестом на парусе практически поравнялся с армией Акбара и до берега оставалось всего четверть мили, на судне снова опустили якорь. Рослый воин в сверкающем нагруднике спустился по веревочной лестнице в гребную лодку, которая тянула судно вперед; вместе с ним сошел человек в белом тюрбане и струящихся сиреневых одеждах. Когда оба они сели на корме, матросы бросили веревку, привязывающую лодку к более крупному судну, и начали быстро грести в сторону берега. Как только лодка достигла отмели, рослый воин и его сопровождающий в сиреневых одеждах вышли на берег, перешагнув через борт, и по воде пошли в сторону земли. Оба они вытянули руки, по-видимому, чтобы показать, что безоружны. Акбар с интересом наблюдал за ними. С какой целью они пришли к нему, тогда как им должно быть хорошо известно, что сражения не избежать?

– Обыщите их, и если есть оружие, принесите его мне, – приказал он командующему своей стражей.

Тот быстро подбежал к этим двоим. Они позволили себя обыскать. Удостоверившись, что незнакомцы действительно безоружны, командующий привел их к Акбару. Когда они подошли ближе, падишах увидел, что человек в сиреневых одеждах был похож на гуджарата, а второй – более светлокож, с темными округлыми глазами. У него был крупный нос, полные губы и густая кудрявая каштановая борода. Он носил простой стальной нагрудник, а под ним – мешковатые панталоны выше колена в черно-золотую полоску. На ногах у него были красные чулки и изъеденные солью черные ботинки до щиколотки, каких Акбар никогда прежде не видел.

– Кто вы такие? – спросил он, когда эти двое склонились перед ним в низком поклоне.

– Я – Саид Мухаммед, родом из Гуджарата, – ответил человек в сиреневых одеждах, – со мной дон Игнасио Лопес, португальский командующий теми тремя большими судами, которые ты видишь в заливе; я служу у него толмачом.

Получается, этот человек с каштановой бородой был португалец – один из тех приезжих из далекой Европы, что начали несколько лет назад основывать центр торговли в Гоа, на тысячу миль дальше к югу вдоль побережья, думал Акбар, тщательно разглядывая вновь прибывшего. Ему уже доводилось слышать о португальцах. Хорошо известно, что они владеют большими запасами оружия всех видов, а их корабли вместе с командой отличаются высокой боеспособностью. Акбару никогда раньше не приходилось иметь с ними дела.

– Что ты хочешь? – спросил он.

Переводчик быстро сказал что-то португальцу на языке, которого Акбар никогда прежде не слышал, и выслушал его ответ. Тогда он снова поклонился падишаху.

– Дон Игнасио от имени своего короля признает тебя великим военачальником и могущественным падишахом, о храбрых делах которого он наслышан. Даже при том, что три его судна в заливе обладают большой мощностью и хорошо вооружены, и несмотря на предложенные Ибрагимом Хусейном сундуки с драгоценностями и золотом в обмен на военную помощь в сражении против тебя, мой господин хочет уверить тебя в своем нейтралитете в предстоящем сражении между тобой и Ибрагимом Хусейном.

– Я рад слышать это. Что он просит за это?

Еще раз посовещавшись, переводчик ответил.

– Право торговать через Камбей, как только он станет вашим.

– Когда порт будет мой, пусть этот человек снова прибудет ко мне и ожидает благоприятный ответ. А сейчас вам пора уходить. Я больше не могу задерживать свое наступление на Ибрагима Хусейна.

Двое мужчин поклонились, повернулись и тем же путем, по берегу и по воде, через отмель дошли до лодки и сели в нее. Акбар хотел еще о многом их расспросить, но сейчас было время действовать, а не размышлять. Он повернулся к Ахмед-хану.

– Приготовься к атаке. Мы поедем по берегу вдоль ряда деревьев, где песчаная земля более твердая. Ибрагим Хусейн и его люди будут наготове, учитывая то, что им не удалось заручиться помощью португальцев и что раньше мы всегда побеждали их, да и теперь превосходим численностью.

Полчаса спустя Акбар несся вдоль берега, и песок летел из-под копыт его вороного жеребца. Рядом с ним скакали его стражники; четверо из них держали зеленые знамена Моголов, а два других трубили в медные трубы. Когда они приблизились к оборонительным позициям Ибрагима Хусейна, Акбар увидел, что это большей частью траншеи и баррикады, наскоро вырытые в песчаной земле. Кирпичные стены крепости позади них были низкими и полуразрушенными. Однако у Ибрагима Хусейна явно были кое-какие орудия, так как вскоре показались оранжевые вспышки и от двухъярусного здания внутри крепости заклубился белый дым. Первый выстрел обезглавил одного из трубачей; его голова катилась по песку, пока не остановилась возле его упавшего инструмента. Еще несколько всадников упали, сраженные стрелами и мушкетными пулями, но воины Ибрагима Хусейна слишком нерасторопно перезаряжали орудия, и Акбар успел подскакать к первой баррикаде и пересечь одну из траншей. Когда его жеребец перепрыгнул через нее, падишах зарубил сидевшего в ней гуджарата, натягивавшего тугую тетиву своего лука, готовясь выстрелить. Меч Акбара рассек лучнику рот, и враг упал в сторону с выбитыми зубами и лицом, залитым кровью.

Прогремел другой пушечный выстрел, и падишаха обдало волной песка – ядро угодило в баррикады прямо перед ним. Артиллеристы гуджаратов попытались опустить стволы орудий, чтобы стрелять в надвигающегося врага, но тем самым лишь разрушили свои собственные укрепления. С силой натянув поводья, Акбар перескочил образовавшуюся в баррикаде брешь, мимо разорванных тел двух гуджаратов, заливавших песок кровью. Оглядевшись, он увидел, что другие отряды его всадников вслед за ним ворвались в укрепления. Падишах направил своего жеребца туда, где моголы уже спустились с лошадей и пытались по разрушенной кирпичной стене забраться в саму крепость. Когда он подъехал, кому-то из них уже удалось, подтянувшись на верхней части стены, перекинуться внутрь. Акбар спрыгнул с лошади и последовал за ними, схватившись рукой за торчащий из стены кусок железа, чтобы подтянуться. Он бежал со всех ног вслед за своими воинами, мчавшимися к двухъярусному укреплению, которое, как теперь стало видно, было единственным в крепости. Снова сноп пламени – по крайней мере, одно орудие внутри здания оставалось целым. Один из моголов упал, но сумел снова подняться – очевидно, контуженный. Тяжело дыша, Акбар уже почти догнал воинов, бежавших впереди, и они вместе ворвались в укрепление через дверной проем, оставленный открытым бегущими стрелками. Изо всех сил вглядываясь в темноту внутри, они разглядели крутую каменную лестницу в углу и взобрались по ней. Наверху один-единственный гуджарат, более храбрый, чем его товарищи, отчаянно пытался выкатить ядро и заправить его в ствол маленькой бронзовой пушки. Пораженный в спину коротким кинжалом, который метнул один из воинов Акбара, человек рухнул на деревянный лафет.

– Скорее, – закричал Акбар двум стражникам позади него, – водрузите наше зеленое знамя на крышу здания, чтобы все видели, что крепость пала! Найдите Мухаммед-бека. Пусть прикажет остальным войскам ехать вокруг крепости как можно быстрее и перехватить гуджаратов, бегущих на север, в Камбей!

Азарт битвы, смешанный с ликованием от того, что Гуджарат теперь захвачен и станет частью его растущей империи, еще не оставил Акбара, когда тем же вечером он стоял на верху маленькой сторожевой башни из песчаника на конце внутреннего волнореза, защищающего порт Камбей. Зеленое знамя Моголов развевалось над главными зданиями порта, жители которого открыли деревянные ворота, как только гуджараты, бежавшие с поля битвы на побережье, разнесли вести о поражении Ибрагима Хусейна. Последний, раненный в плечо боевым топором, сдался и теперь ждал своей участи в темнице. Как прекрасна была сейчас морская гладь, как волновалась она, словно расплавленное олово, под небом, где под конец дня солнце закрыли наплывающие с запада сизые облака!.. Внезапно Акбар решил, что должен сам пробороздить морские просторы, – он никогда не делал этого прежде.

Час спустя падишах стоял на носу лодки-дау пятидесяти футов длиной, который вздымался и падал вниз, пока судно шло среди все нараставших волн. Капитан дау предупредил Акбара, что темные облака, видимые над горизонтом от пожарной вышки, предвещали шторм, но властитель настоял на морской прогулке. Теперь капитан, низкий кривоногий человек, кричал матросам сворачивать паруса и навалиться на румпель, чтобы держать судно по ветру и позволить ему выстоять в шторм. Возле Акбара одного из молодых горчи отчаянно тошнило; брызги кислой рвоты летели на его одежду и на второго слугу, стоящего рядом с ним. Третий, с бледным лицом, побелевшими пальцами цеплялся за основу мачты, моля Всевышнего о защите и пощаде.

Внезапно особенно высокая волна обрушилась на борта, окатив Акбара и Ахмед-хана теплой водой и пеной. Сам Ахмед-хан, сильно обеспокоенный, повернулся к Акбару:

– Повелитель, давай двинемся обратно в гавань. Так будет только лучше.

Ветер развевал влажные темные волосы Акбара. Расставив ноги и стараясь держать равновесие при неожиданных толчках, он покачал головой.

– Бушующий океан меня завораживает. И потом, капитан говорит, что шторм скоро стихнет. Мощь этой стихии была мне неведома, я хотел испытать себя на ее водах; и теперь, несмотря на опасности и невзгоды, я учусь… Сокрушительные волны и безграничная власть океана – хорошее напоминание мне, чтобы не стать тщеславным и самонадеянным. Хоть мне и доводилось возглавлять великие армии, одерживать большие победы, наполнять казну и править народами больше, чем любому другому правителю, все же я – всего лишь человек, ничтожный и смертный пред ликом вечной природной стихии…

Глава 12

Котел с головами

– Прекрасная работа. Тигр смотрит так, словно и вправду сейчас набросится, – сказал Акбар сияющему мастеру, который стоял рядом, держа острое долото в одной руке и деревянную киянку другой.

Сейчас речь шла вовсе не о превосходном рельефе на плитах из песчаника зданий Сикри, который рассматривал Акбар, вернувшись из завоеванного Гуджарата. Они стояли на деревянном причале на берегу реки Джамны в Агре, тщательно разглядывая затейливо вырезанную голову на носу лодки.

– С этим тигром на носу судно станет превосходным флагманом в моем походе в Бенгалию.

Почти сразу, как только Акбар добрался до Сикри, начали приходить вести от военачальника из Бенгалии, Муним-хана. Сперва стало известно, что молодой шах Дауд, который сейчас управлял этой землей как вассал Акбара, после недавней смерти своего отца поднял мятеж, захватил имперскую казну и один из главных оружейных складов Моголов. Военачальник намеревался наказать его за это выступление. Второе сообщение оказалось скупым на подробности; здесь просто говорилось, что кампания оказалась труднее, чем ожидалось, и что он просит войска для подкрепления.

Прежде чем войска успели отправить, пришла третья весть, где Муним-хан умолял прибыть самого Акбара, потому что положение безвыходное. Дауд занял крепость Патну, которую военачальник взял в осаду, но сил его оказалось недостаточно. Едва успев расширить пределы империи к западному океану, Акбар немедленно столкнулся с необходимостью обеспечивать безопасность Бенгалии и ее восточного побережья для сохранения целостности империи, и, не тратя времени на испрашивание мнения советников, он послал ответ на третье письмо Муним-хана. В письме падишах приказывал держать осаду по мере сил, не растрачивая понапрасну воинов, беречь орудия и продовольствие, пока он сам не прибудет. Однако Акбар благоразумно объявил Муним-хану, что не отправится, пока не соберет достаточные силы, чтобы одержать безоговорочную победу, а также не подготовит суда в достаточном количестве, чтобы дойти вниз по Джамне в Аллахабад, и затем вдоль Ганга мимо Варанаси в Патну. Это означало, что ему понадобится по крайней мере три месяца, а возможно, и больше. Акбар решил, что нелишним будет произвести впечатление на своих подданных, живущих вдоль двух больших водных путей его империи, показав им самый великолепный флот, какой они когда-либо видели.

В тот же самый день, когда был отправлен гонец к Муним-хану, Акбар призвал к себе своих инженеров и корабелов. Инженерам он приказал разработать и соорудить плоты, большие и достаточно устойчивые, чтобы перевозить по реке боевых слонов, а также способные выдержать вес самых больших орудий и боеприпасов. Корабелам же падишах приказал приобрести как можно больше речных судов и перестроить их в военные, а также построить новые, как только будут наняты рабочие и закуплены строительные материалы. Зная о том, что казна полна, и не только добычей из Гуджарата, но также доходами, которые возросли после новых методов сбора податей, Акбар решил доставить своим подданным удовольствие, равно как и внушить благоговение, и поэтому приказал выстроить достаточно судов, чтобы на одном из них на палубе мог разместиться оркестр музыкантов, готовых играть, когда потребуется. Два других судна будут обставлены как плавающие сады, полные ярких благоухающих цветов, чтобы речные бризы разнесли их аромат к берегам. На четвертом судне он повелел устроить площадку, где его фокусники из Кашгара будут устраивать представления с фейерверками. Для его собственного удовольствия одна лодка должна была быть устроена так, чтобы везти его любимых охотничьих собак и леопардов, а также соколов и лошадей, дабы падишах мог причалить к берегу и поохотиться, когда ему заблагорассудится. И самые лучшие мастера должны были построить большое судно из тика, чтобы везти любимых наложниц из его гарема со всей возможной роскошью и удобством. Предполагалось, что там будут установлены ванны, где женщины смогут купаться в теплой воде с благовониями, а палубы – забраны большими щитами с затейливой резьбой, которые защитят гарем от любопытных глаз.

Наконец, падишах заказал выстроить два судна, где разместится кухня. Чтобы печи-тандуры, котлы и жаровни могли использоваться безопасно, на одном судне помещение для них обили листами тонкой меди. На другом судне устроили ледник из горного льда, чтобы сохранить свежими дыни, виноград и другие фрукты. Удовлетворенный тем, что все предусмотрел, Акбар успокоился и стал с нетерпением ждать, когда начнется его военная кампания.

– Повелитель, сегодня мы не сможем отчалить, – сказал Ахмед-хан. – Муссон в самом разгаре, и капитаны волнуются, что при таком стремительном течении разлившейся реки опасно отправляться в путь, вести суда по фарватеру и даже причаливать на ночные стоянки. Кроме того, глубокая грязь и болота по берегам реки будут мешать сопровождающим нас подразделениям всадников не отставать от нас.

Акбар задумался. Ахмед-хан с возрастом становится все более опасливым.

– Нет, мы отчалим сегодня, даже если будем продвигаться медленно. Мы примем все возможные меры предосторожности – скажем, будем спускать на воду только одно судно за раз, – но все равно отправимся в путь. Отчалить от пристани и отправиться в путь в такое время, когда другие не посмели бы, – это только усилит впечатление неукротимой силы, которое я хочу произвести на всех свидетелей нашего похода и всех, до кого дойдут слухи, – особенно на шаха Дауда. Если он не глупее, чем я думаю, то непременно отправит соглядатаев по пути следования наших кораблей.

Час спустя дождь на время прекратился, и омытое им солнце светило сквозь клубы пышных белых облаков. Акбар стоял на носу корабля-флагмана, прямо перед искусно вырезанной головой тигра. Он наблюдал, как гребцы в одних хлопковых набедренных повязках, истекая потом, гнули спины над веслами, гребя против течения, чтобы удержать большое судно в устойчивом положении в стремнине в середине реки, в то время как, одно за другим, остальные речные суда подводились к середине реки маленькими гребными лодками. Все прошло без происшествий, не считая нескольких небольших столкновений, и Акбар молился, чтобы и вся кампания прошла так же благополучно. Следует быть полностью уверенным. Нельзя терпеть поражения лишь потому, что не проявил достаточную заботу об исполнении намеченного или не проследил за тем, как командиры проводят в жизнь твои замыслы.

Зарница мерцала вдоль темных облаков, окутывающих горизонт, когда вереница слуг заносила по ребристому деревянному трапу в один из кораблей Акбара трофеи из его новой охотничьей экспедиции. Туши восьми убитых тигров – один был по крайней мере семи футов длиной от головы до хвоста – были привязаны к крепким бамбуковым шестам, которые несли на плечах четверо мужчин. Позади них другие слуги несли уже потрошенные оленьи туши, – оставалось лишь насадить их на вертел и приготовить к вечерней трапезе. В конце вереницы слуги несли на плечах безжизненно свисавшие связки пестрых уток. Сам Акбар уже совершил омовение и сменил залитую дождем и забрызганную грязью одежду на чистую и сухую. Потягивая красный арбузный сок с мякотью, он наблюдал за заключительными приготовлениями перед отправлением. Они стали привычными для матросов, поскольку Акбар настоял на том, чтобы устраивать охотничьи вылазки почти каждый день, начиная с отъезда из Агры, утверждая, что это хорошая возможность для наездников и стрелков не терять сноровку, а также развлечься самому. Установленный порядок менялся лишь тогда, когда – по крайней мере раз в неделю – по приказу падишаха Мухаммед-бек, Рави Сингх и другие полководцы устраивали на суше учения для пехоты; а также когда десять дней назад Акбар сошел на берег в Аллахабаде, святом городе в слиянии Джамны и Ганга, где договорился со здешним правителем устроить церемониальную процессию по улицам, а после кашгарские фокусники показывали свои фейерверки вечером у городских стен.

Властитель повернулся к стоявшему рядом Ахмед-хану.

– Сколько еще нам добираться до Патны?

– Возможно, месяц, но многое будет зависеть от муссона. Пока что удача благоволит нам. Единственный серьезный несчастный случай произошел тогда, когда столкнулись два плота, при этом три орудия ушли на дно Джамны. Однако, поскольку русло Ганга здесь расширяется, мы встретим много отмелей и возрастет опасность сесть на мель. Шах Дауд может даже попытаться устроить засаду, чтобы задержать нас. Мы знаем, что он хотел подкупить речных пиратов, дабы те напали на нас.

– Но они благоразумно отказались, не так ли?

– Да, повелитель. Некоторые даже сообщили об этом нам. Мы должны будем также остерегаться прибрежных крепостей, защищающих подходы к Патне. Наши разведчики докладывают, что они хорошо оснащены орудиями и заполнены людьми.

– Пока мы плыли вниз по реке, я много думал, чем задеть молодого шаха Дауда и как подорвать его боевой дух. Мне кажется, что сейчас самое время нам попытаться это сделать.

– Что ты имеешь в виду, повелитель? Каким образом? – Ахмед-хан по-настоящему удивился.

– Что, если отослать ему описание сил нашей армии и предложить ему принять наших послов, чтобы засвидетельствовать истинность моих заявлений? Я не хочу использовать свои превосходящие силы – армию и орудия, – а вместо этого вызову его на поединок.

– Но что, если он согласится?

– Я уверен, что нет, но если он и будет согласен, тем лучше для меня. Мне любого по силам одолеть, а этого щенка – тем более. Мы сохраним и людей, и время, если пойдем таким путем.

– Что же он скажет в ответ, как ты полагаешь?

– Отклонит наше предложение с уверенной миной на лице. Если он не храбрее, чем я думаю, или не лучший актер, – окружение заметит его тревогу. Когда его войска услышат о моем предложении – а уж мы об этом позаботимся, – они будут поражены нашей уверенностью. Если Дауд откажется от поединка, они станут считать своего вождя трусом, и это подорвет их боевой дух.

– Может, это и сработает, повелитель, – ответил Ахмед-хан с тенью сомнения в голосе.

– Должно сработать. Мои собственные кампании показали мне, что мой дед Бабур был прав, когда писал, что сражение нужно выиграть в уме, пока войска еще даже не появились в поле зрения друг друга, прежде чем одержать победу на поле боя. В любом случае, сделав такое предложение, мы ничего не теряем.

В этот момент затянувшие небо свинцовые тучи разразились раскатами грома и снова хлынул теплый муссонный ливень. Ганг забурлил от бесчисленных крупных капель. Флот Акбара, быстро свернув приготовления, отчалил.

Акбар и Ахмед-хан стояли на глинистых берегах Ганга, разглядывая одну из крепостей, защищающих подходы к Патне. Над моголами возвышались ее мощные стены пятидесяти футов высотой с кирпичной кладкой над каменным основанием; на стенах Акбар заметил длинные стволы бронзовых орудий. Пушки были, очевидно, направлены в сторону реки и ярко-зеленых от всходов рисовых полей, которыми в это время года была покрыта бо́льшая часть берегов Ганга. Нужно, чтобы войска пересекли их как можно быстрее, когда двинутся на штурм стен крепости.

Шах Дауд, как и ожидал Акбар, оставил предложение о поединке без ответа. Флотилия падишаха, перемещаясь настолько быстро, насколько это позволял муссон, добралась до места два дня назад. Предыдущей ночью, после небольшого военного совета Акбар приказал, чтобы часть флота под командованием Рави Сингха прошла под покровом темноты мимо крепости и, приготовив оружие, высадилась ниже по течению вооруженным отрядом, готовым напасть на крепость с той стороны. Акбар знал, что им очень на руку оказались дождевые тучи, закрывшие луну, и непрерывно льющий дождь, так как все это позволило судам незаметно подойти почти к самой стене крепости. Однако бдительный часовой забил тревогу, и со стен начали вести стрельбу из орудий. В плот, везущий пять боевых слонов, попало ядро, и тот начал рушиться. В пороховом дыму и в стремительном течении полноводной реки большое судно, везущее лучших лучников Акбара, набранных в войско из окрестностей Кабула, родины его отца, столкнулось с полузатопленным плотом со слонами и получило пробоину в носу ниже ватерлинии. Когда судно стало наполняться водой и затейливо вырезанный павлин на его носу ушел под воду, стрелки и артиллеристы на стенах крепости начали вести по ним прицельную стрельбу. Больше всего ядер поразило сокрушенный плот, два слона были убиты. Еще один, раненный в живот, упал в реку и поплыл на спине, молотя связанными ногами и трубя от боли, а грязная речная вода окрасилась кровью от зияющей раны в его животе. В то же время судно с лучниками Акбара на борту снова получило пробоину и теперь было наполовину затоплено. Несколько мертвых и раненых лучников с подбитого судна упали в реку. Освобождаясь от доспехов, воины бросали оружие и прыгали в реку, пытаясь доплыть до берега или к другим кораблям. Внезапно в темных водах показались изгибающиеся силуэты – это сверкающих глазами крокодилов привлек запах крови. Тогда со звуками сражения смешались громкие крики; воины стали уходить под воду, как ни старались люди на других судах отстреливать этих хищников, чьи острые зубы быстро оставили от раненого слона лишь окровавленные ошметки мяса.

Акбар лишь беглым взглядом насчитал десятки растерзанных тел лучников – то обглоданная нога, то окровавленное туловище проплывали к отмели вниз по течению. Пришлось даже прогонять стаи злонамеренных бродячих собак, которые подоспели к остаткам пиршества, начатого крокодилами. Все же, несмотря на потери, до Акбара дошли и хорошие вести. Остальная часть судов Рави Сингха сумела избежать столкновения и пройти вниз по течению мимо крепости с относительно небольшими потерями. Они уже начали высаживать войско с орудиями на берег. Стратегия, принятая на военном совете – окружить крепость и затем атаковать ее со всех сторон, – работала.

– Ахмед-хан, как скоро встретятся войска, высадившиеся выше и ниже по течению?

– Возможно, через час. Из крепости не предприняли никаких вылазок, чтобы остановить их.

– Хорошо. Плоты с орудиями должны быть готовы плыть мимо крепости и стрелять при появлении врага, когда я скомандую начать атаку.

– Так и есть. Артиллеристы на борту. Первый заряд уже заправлен, и порох хорошо защищен от дождей промасленными навесами. Войска, которые должны напасть на вход в крепость с воды, уже в своих лодках.

Час спустя Акбар отдал приказ, и матросы на десяти плотах, несущих орудия, подняли якоря, на которых стояли в середине реки. Работая длинными веслами, люди увели большие деревянные судна быстро вниз по течению. Как только они оказались у крепости на расстоянии выстрела, командующий на ведущем плоту – рослый человек с густой бородой и в красных одеждах – приказал воинам, зарядившим по его команде два орудия, открыть огонь. Тщательно ограждая в сложенных ладонях тонкую горящую свечу от дождя, заливающегося под навес, двое артиллеристов поднесли огонь к запалу пушки. Оба орудия выстрелили, несмотря на сырость. От отдачи плот сильно пошатнулся вверх-вниз в стремительном течении реки, и один стрелок рухнул в воду; товарищ едва успел втащить его обратно, пока не подоспел притаившийся в глубине крокодил. В то время как воины отчаянно спешили перезарядить орудия на качающемся плоту, пушка на другом судне дала залп, и вскоре над рекой потянулись клубы белого дыма, разбавленного дождем. Акбар стоял на небольшом глинистом мысу, вдающемся в реку. Через просвет в клубах дыма он разглядел, что ядра поразили ворота крепости со стороны реки, и те, казалось, с одной стороны покосились на толстом стержне. Теперь самое время для штурма, прежде чем осажденные успеют укрепить поврежденную часть.

– Лодки, вперед! – закричал падишах, изо всех сил стараясь перекрыть шум стрельбы из собственных орудий и ответные выстрелы людей шаха Дауда в крепости.

Со своего места Акбар также видел, что на суше его боевые слоны топают по грязной воде через рисовые поля к крепости, сминая ногами нежные зеленые посевы. Сидя в раскачивающихся на их спинах седлах-хаудах, стрелки начали сбивать воинов, которые заряжали орудия на стенах крепости. Остальные его воины бежали позади слонов, увязая ногами в грязи и используя крупные тела слонов как прикрытие. Некоторые несли с собой наскоро сбитые приставные лестницы, чтобы штурмовать стены. Один слон, пораженный ядром в голову, рухнул на рисовое поле, и пехота моголов теперь приспособила его тушу под защитные баррикады, прячась позади него, прежде чем выбегать в последнем броске к стене. Все шло как нужно – по крайней мере, пока.

Внезапно, переведя взгляд на происходящее на стремнине Ганга, Акбар увидел, что одна из гребных лодок, битком набитая его воинами, ринулась вперед, чтобы начать штурм крепостных ворот через водный подход в нескольких ярдах от берега. Ахмед-хан старался его удержать, но Акбар откинул его руку и, не раздумывая, помчался через отмель к воротам, забыв о затаившихся на дне крокодилах, обуреваемый жаждой вступить в бой. Воины узнали падишаха по позолоченному нагруднику и радостно приветствовали его, втащив в лодку через деревянный борт.

Быстро встав на ноги, Акбар устроился на носу лодки, поторапливая гребцов, подплывавших к воротам. Но через миг его вдруг откинуло назад, будто гигантская рука ударила его в грудь. Он неловко упал на деревянную распорку на днище лодки и лежал там, стараясь вдохнуть и недоумевая: что произошло? Крови не было, но весь правый бок будто сковало. Акбар ощупал свой нагрудник. Отверстия на нем не было, но осталась вмятина, от которой теперь расходилась тупая боль. Должно быть, в него на излете попала мушкетная пуля. Отмахнувшись от сгрудившихся вокруг него воинов, падишах сел – и увидел, что лодка находилась уже всего в нескольких ярдах от затвора. Всего несколько удачных или очень метких выстрелов из его плавучих орудий – и железная решетка высотой в десять футов, защищающая вход, была сломана, а сами деревянные ворота расколоты. Воины из второй лодки уже бежали к входу, петляя, чтобы сбить с цели стрелков и лучников на крепостной стене. Однако, как заметил Акбар, некоторые из них попадали, а остальные отступили, при этом кто-то тащил за собой раненых товарищей к крошечному убежищу в виде небольшой каменной будки в конце причала приблизительно в десяти ярдах от ворот. Перелезая через нос лодки еще до того, как она достигла берега, Акбар выскочил в воду и, громко плеща по воде, побежал к берегу, вопя:

– За мною, в ворота! Чем быстрее, тем безопаснее!

Акбар размахивал выставленным вперед мечом, держа его как можно ниже к земле. За ним немедленно ринулись тридцать его воинов, а вокруг них свистели мушкетные пули и стрелы. Увидев падишаха, воины, прятавшиеся за будкой на причале, снова перешли в наступление. Находясь ближе других, один из них – командир в зеленом тюрбане – первым прорвался через поврежденные ворота, сжимая в руке меч, но мушкетная пуля поразила его в лоб, когда он кричал своим воинам следовать за ним. Развернувшись от удара, он рухнул, едва успев зайти в крепость. Однако воины повиновались его последней команде, и, когда Акбар добрался до ворот, там находились уже с дюжину человек. Они распластались по стене, чтобы стать как можно ниже и незаметнее для защитников крепости. Меж тем воины все прибывали, выпрыгивая из многочисленных лодок, причаливающих к берегу, и скользя ногами по глинистой грязи. Акбар отдышался, взглянул вверх и увидел, что осажденным все больше и больше приходилось отбиваться от нападавших со стороны берега, не имея сил сдерживать натиск тех воинов, которые уже ворвались в пределы стен через ворота.

Показывая на каменную лестницу, которая вела к стенам крепости на расстоянии приблизительно в сорок ярдов, падишах закричал:

– Поднимемся здесь и нападем с тыла!

Затем он побежал вперед, как можно теснее прижимаясь к стене. Стрела попала бегущему позади него пехотинцу в горло, другой рухнул, потеряв при этом железный нагрудник. Акбар же оставался невредимым. Задыхаясь, он добрался до основания крутой лестницы и не мешкая начал подниматься вверх. Внезапно со стены упало пронзенное копьем тело одного из защитников крепости. С глухим стуком и хрустом костей оно рухнуло на каменную лестницу чуть выше Акбара. Он едва успел отскочить в сторону, когда изувеченное тело покатилось по ступенькам мимо него, застучав головой об острые края лестничных ступеней.

Перепрыгнув через две оставшиеся ступеньки, падишах оказался у бойниц на верху крепостной стены. Он рубанул тщедушного воина, который изо всех сил старался скинуть одну из приставных лестниц моголов; тот упал с рассеченной шеей. Тут же Акбар успел зарубить и второго, который прятался за крепостными стенами, стреляя в воинов, поднимающихся по приставным лестницам. Удар меча пришелся ему под колени, разрезав сухожилия; враг запнулся и упал со стены, молотя руками в воздухе. Третий повернулся лицом к Акбару, который легко сумел отразить его первый неуклюжий взмах меча Аламгиром, а затем другой рукой всадил длинный кинжал с тонким лезвием ему в бок, глубоко в ребра. Затем выдернул лезвие, и человек упал с кровавой пеной у рта; из раны его также хлынула кровь.

Оглядевшись, падишах увидел, что к этому времени многие его воины успели подняться по лестнице из внутреннего двора или вскарабкались по приставным лестницам на крепостные стены и что их уже гораздо больше, чем защитников, которые еще какое-то время продолжали храбро обороняться. Но вскоре силы их оказались разрозненными, многие были ранены, и все чаще враги бросали оружие и сдавались.

– Крепость наша! – победно закричал Акбар. – Удостоверьтесь, чтобы ни один из них не ушел.

И снова победа. В сумерках того же дня падишах стоял во внутреннем дворе крепости и бил москитов, которые в это время суток заполоняли воздух, способных привести в бешенство человека и животного своими болезненными укусами и гнусавым писком. Повернувшись к стоящему рядом Ахмед-хану, он спросил:

– Удалось ли узнать что-либо полезное из допроса пленников?

– Один из главных военачальников гуджаратов рассказал нам о смятении шаха Дауда, когда тот получил твой вызов на поединок. Он сказал, что шах прочитал его дважды или трижды, с каждым разом становясь все бледнее, а после, смяв бумагу, бросил ее в огонь и отер испарину со лба. Свое слово на этот счет он сказал, только когда одно из многих писем, что ты распространил, показали ему день или два спустя. По его мнению, в поединке нет нужды, поскольку так больше подобает разбираться между собой вождям банд разбойников‑дакойтов, чем правителям. Однако командир добавил, что шах Дауд удвоил число своих стражников на случай, если ты попытаешься заманить его в засаду.

– Если молодой шах так живо откликается на испытания его решимости и храбрости, мы можем подумать, как еще попугать его.

Говоря это, Акбар краем глаза увидел, как его воины под командованием младшего командира скидывают тела мертвых врагов в безобразные груды в одном углу внутреннего двора крепости. Внезапно его озарила мысль. С этим он продолжил:

– Души мертвецов уже отлетели от их тел, и последние больше им ни к чему, ведь так, Ахмед-хан?

– Так учит нас наша вера, повелитель.

– И все же они смогут спасти жизни своих товарищей, помогая убедить шаха Дауда сдаться раньше, чем он сам намеревался это сделать.

– Каким образом?

– Возьмите пятьдесят голов, положите их в большой медный котел. Покройте котел хорошей парчой, плотно скрепив края. Затем отправьте его под белым флагом в Патну с сообщением, что я еще раз предлагаю шаху Дауду сразиться со мною в поединке и говорю ему, что если он все еще не согласен, то его воины снова напрасно лишатся своих голов и именно он будет их палачом.

– Разве тем самым мы не покажем себя варварами, какими наши враги и так нас часто называют? – Ахмед-хан был потрясен.

– Тем лучше. Мы знаем, что чем больший страх внушим шаху Дауду и его войску, тем раньше они сдадутся. Начинайте рубить головы.

– Котел голов сработал на славу, повелитель. К тому времени, когда их доставили шаху Дауду, от тепла они успели разложиться. Когда он отвязал веревку, которой была подвязана парча, и снял ткань, чтобы посмотреть внутрь, в лицо ему вылетело облако черных мух в невообразимом зловонии. Шах Дауд отшатнулся, его вывернуло наизнанку, и не его одного. Он немедленно дал приказ своим лучшим полкам, в особенности всадникам и коннице стрелков и лучников, собираться и уезжать. Всего два часа спустя шах сам уже выезжал верхом из ворот Патны.

Акбар широко улыбнулся. Он правильно рассудил, каков этот шах Дауд, и мертвые головы действительно спасли жизни воинов. Залог успеха на войне – смекалка.

– Как ты узнал про все это? – спросил он Ахмед-хана.

– Командующий, которого Дауд оставил в городе, приказав держать осаду сколько возможно, не терял времени даром и отправил нам сообщение, что сложит оружие, если мы сохраним ему жизнь.

– Ты принял его, конечно?

– Да.

– Покажите, что мы не варвары. Удостоверьтесь, что с пленными обращаются хорошо… – Немного подумав, Акбар добавил: – Через день или два позволим некоторым из них сбежать, чтобы они донесли весть о хорошем содержании в плену своим товарищам в отдаленных крепостях. Это должно побудить многих из них сдаться.

– Повелитель…

– Где обосновался шах Дауд?

– В окруженном стеной городе Гамгарх, на родине своих предков.

– Где этот город и как он укреплен?

– На севере, повелитель. Он окружен стеной, и шах Дауд имел бы надежду удержаться там, если он соберет больше людей в свое войско. Кроме того, его новые воины еще не растеряли храбрости, чем смогут поднять и его боевой дух.

– Тогда мы должны отрезать ему путь прежде, чем он сможет добраться туда.

Хотя проливные дожди и закончились, серые облака по-прежнему затягивали низкое небо, едва пропуская первые слабые лучи утреннего солнца, когда лишь две недели спустя после падения Патны Акбар стоял под сырыми кронами нескольких высоких пальм на невысоком холме, на расстоянии в три четверти мили от поселения. Силы шаха Дауда были расположены лагерем вокруг небольшого города, внутри глинобитных стен крепости на вершине холма. Несмотря на его скромную высоту, с этого места открывался прекрасный обзор окружающих болот. Люди шаха Дауда при приближении передовых сил армии Акбара в составе двадцати тысяч воинов, включая конных стрелков и лучников, подошедших к городу за день до этого, не попытались бежать. Вместо этого всю ночь, несмотря на шторм, при свете факелов, гаснущих на дожде и ветре, и озаряемые непрестанно сверкавшими молниями, они трудились, строя укрепления из всего, что оказалось под рукой; опрокидывали повозки, чтобы заслонить промежутки между блоками в глинобитных стенах и пытаясь укрепить те их части, что были размыты дождем. Акбар считал, что его противники за то короткое время, что было в их распоряжении, постарались на славу. Повезло еще, думал он, что шах Дауд передвигается слишком быстро, чтобы везти с собой любое, даже самое маленькое орудие. Тем не менее его силы, почти равные по численности силам Акбара, казалось, были хорошо снабжены мушкетами, а укрепления, хоть и наскоро сделанные, выглядели крепкими. Разведчики сообщили Акбару, что в дело постройки пошла даже мебель, утварь и двери из городских домов. Несмотря на рвение врагов, Акбар знал, что посредством мощного штурма ему удастся захватить город, а с ним и шаха Дауда с его сокровищами. Тем самым сопротивлению в Бенгалии был бы положен конец и эта богатая и плодородная земля с ее сообразительными, предприимчивыми и трудолюбивыми людьми стала бы новой и ценной частью его империи. Ахмед-хан был, как обычно, возле Акбара, и падишах снова обратился к своему убеленному сединами хан-и‑ханан:

– Наши всадники уже окружили город?

– Да, более часа назад.

– Тогда дело за малым – остается лишь приказать нашим трубачам и барабанщикам дать сигнал для одновременной атаки на укрепления города со всех сторон.

– Это так, повелитель. Но я, как старый боевой товарищ твоего отца и твой главный военачальник, хочу попросить тебя об одном. Не подвергай себя опасности так, как ты поступил, когда мы напали на крепость у реки. Я помню, как твой отец Хумаюн наказал мне, чтобы ты берег себя ради династии, и Байрам-хан советовал тебе то же самое в битве с Хему. Твои сыновья еще очень малы; они окажутся в опасности, если ты погибнешь. Так же, как и вся империя.

– Я знаю, что ты желаешь мне только добра, и действительно, то, что ты говоришь, – это разумный совет. Все же я действую и подвергаю себя опасности не задумываясь… во всяком случае часто, поскольку сердцем чувствую, что мне не суждено умереть в сражении – по меньшей мере не так скоро, не прежде, чем я расширю свою империю. Я и в самом деле верю – и мудрецы, с которыми я советовался, подтверждают это, – что самые большие опасности подстерегают меня не на поле битвы.

– Но, как довелось осознать твоему отцу, судьбу человека решают его дела, а не пророчества и видения относительно будущего. Уверенность и храбрость могут зачастую приносить тебе успех там, где другие потерпели бы поражение, даже если ты поступаешь опрометчиво. Но ты не должен думать, что так будет всегда.

Акбар кивнул. Нужно побороть свою самонадеянность в сражении точно так же, как он старался поступать, обсуждая свои военные кампании с командующими.

– Иногда грань между необходимостью повести за собою людей и безрассудной храбростью очень тонка, я это знаю. Я постараюсь следить за собой. Я уже решил, что первую атаку сегодня возглавит Мухаммед-бек. Несмотря на свои лета, он так же рвется в бой, как в тот день, когда уехал из Бадахшана на войну вместе с моим дедом. Я с моим стражником буду наготове, чтобы применить силу и поддержать нападение в нужный момент.

– Тогда я приказываю Мухаммед-беку идти в атаку?

– Да.

Акбар и Ахмед-хан смотрели, как под звуки трубы всадники начали со всех сторон собираться к затопленным низинам у города на холме. Застревая в глянцевой черной мокрой грязи и огибая самые глубокие лужи, лошади медленно, но верно набирали скорость. Мухаммед-бек и его стражник ехали в первых рядах, неся зеленые знамена Моголов, которые развевал влажный морской бриз. Когда они приблизились к стенам на расстояние выстрела, показалось несколько разрозненных струек дыма от мушкетов воинов шаха Дауда, присевших позади укреплений. Тут и там падали лошади, сбрасывая своих седоков. Иногда воин падал из седла, исчезая под копытами лошадей следовавших за ним всадников, и бывал втоптан в грязь. Часто лошадь упавшего наездника, освобожденная от его веса, бежала, обгоняя идущее войско. Одна вороная лошадь без всадника первой прискакала к самому дальнему укреплению из тех, что охраняли город, и затем унеслась к низким домам, над которыми развевались желтые знамена шаха Дауда.

Казалось, все складывается удачно, думал Акбар. Но внезапно раздался треск мушкетных выстрелов из промежутка между глинобитными стенами, к которым продвигались Мухаммед-бек и его люди. Одна из повозок, закрывавших проломы в стене, отодвинулась, и оттуда показался отряд всадников. Держа в руках копья и пригнувшись к шеям лошадей, они ринулись вниз с холма на продвигающиеся войска Мухаммед-бека, которые рассеялись от этого натиска; несколько лошадей сбросили своих седоков в грязь. Тогда бенгальцы открыли остальные промежутки в своих укреплениях, и из них хлынули всадники, готовые вступить в бой.

Всего минута – и многие воины Мухаммед-бека уже лежали на земле, и лишь одно из его зеленых знамен все еще развевалось над головами. Акбар больше не мог сдерживаться – победа на этом рубеже крайне важна для исхода всего сражения, и он должен быть там, чтобы вести свои войска самому. Падишах вынул Аламгир из ножен и, пришпорив лошадь, пустил ее в галоп к схватке, сопровождаемый неотступно следовавшим за ним верным стражем. Самое большее через три минуты он уже был у холма, несмотря на то, что лошадь его один раз упала в грязь, перепрыгивая лужу. Когда Акбар начал подстегивать лошадь, чтобы та взошла на холм, где вовсю кипела битва, он оказался на расстоянии выстрела стрелков шаха Дауда, и те, признав его по позолоченному нагруднику, выпустили в него бо́льшую часть своих зарядов. Падишах слышал, как мимо него со свистом проносятся мушкетные пули и стрелы. В этот момент его лошадь вдруг пошатнулась, и он почувствовал, что ногу ему заливает ее теплая кровь. Раненная в бок мушкетной пулей, лошадь зашаталась и стала клонить голову.

Перед тем как она рухнула, Акбар успел выскочить из седла и приземлиться на ноги в слякоть. Поскользнувшись, он взмахнул руками, стараясь увернуться от столкновения со стражником, который ехал сразу позади него. Устояв на ногах, крикнул одному из воинов, чтобы тот отдал ему лошадь. Наездник сию секунду спрыгнул из седла и передал ему поводья. Акбар взлетел в седло, сунув свои отяжелевшие от грязи сапоги в стремена. Однако это задержало падишаха и его стража. Всадники шаха Дауда почти нагнали их. Акбар успел вовремя отклонить новую лошадь от здоровяка бенгальца, который крутил над своей непокрытой головой усеянный шипами боевой цеп. Воин не смог придержать лошадь, так как та бежала под гору. Как ни старался тянуть за уздцы, он промчался мимо Акбара, который взмахнул Аламгиром – и почувствовал, как сильно задрожал в руке меч при ударе о голову воина. В следующий миг он атаковал и второго воина, который несся с холма ему навстречу, но бенгалец увернулся, и клинок падишаха рассек воздух. Враг повернулся, чтобы снова встретиться с Акбаром. На сей раз тот имел преимущество, находясь выше него на склоне, и прежде чем бенгалец успел погнать свою лошадь через густую черную грязь в его сторону, Акбар налетел на него, выбив копье из его руки взмахом меча и затем вонзив ему острое лезвие глубоко в пах.

Избавившись от непосредственной угрозы, Акбар отер рукой стекающий по лицу пот и огляделся вокруг. Ожесточенная битва вокруг единственного оставшегося зеленого знамени Мухаммед-бека кипела сейчас в шестидесяти ярдах слева от него. Жестом приказав остававшимся с ним стражникам следовать за ним, Акбар направил серую кобылу прямо в бурлящее и дымящееся месиво из людей и лошадей. Он быстро прорвался через первый круг сражающихся к тому месту резни, где нападение Мухаммед-бека было смято стрелками и конницей шаха Дауда. В грязи лежали туши нескольких лошадей. Акбар заметил, что одна из них все еще слабо перебирает задними ногами. Под другой тушей он увидел тело одного из горчи Мухаммед-бека – юнцу едва стукнуло шестнадцать; его безбородую щеку до кости рассек меч, обнажив прекрасные белые зубы. Битва была в самом разгаре. Несколько бенгальцев попытались напасть с копьями на пеших воинов Мухаммед-бека, которые, похоже, защищали какого-то покрытого черной грязью человека; тот стоял, привалившись спиной к скале, широко расставив ноги и уронив голову на грудь. Акбар с ужасом понял, что это был сам Мухаммед-бек. Теперь он еще быстрее гнал лошадь в сторону воюющих, которые сейчас были слишком заняты битвой, чтобы заметить его приближение.

Акбар плашмя ударил мечом по крупу лошади ближайшего к нему бенгальца. Как он и рассчитывал, лошадь встала на дыбы, сбросив своего наездника под копыта лошади Акбара. Следующим падишах поразил другого бенгальца, который замахнулся копьем, целясь Акбару в шею, а теперь упал, выронив его из руки. За это время стражник падишаха убил еще троих врагов; остальные же, охваченные страхом, разворачивались, пытаясь бежать по слякотному склону холма и скрыться в стенах города. Это удалось только одному из них – да и у того рука оказалась пронзенной метко брошенным кинжалом.

Остановившись на миг, Акбар прокричал одному из горчи:

– Что с Мухаммед-беком?

– Бенгальцы признали в нем военачальника, когда он поскакал под нашими зелеными знаменами. Мушкетная пуля ранила его в плечо. Он упал с лошади, ударившись головой, а потом в бедро ему попало бенгальское копье.

– К хакиму его, и как можно скорее! Мухаммед-бек не продержался бы столько, не будь так крепок. Уж он-то сможет оправиться от этих ран.

На этом Акбар направил свою фыркающую лошадь вниз с холма в сторону городских укреплений. Часть его армии уже вторглась в пределы города и теперь продвигалась короткими перебежками к кучке строений с желтыми флагами, от одной жалкой глинобитной лачуги к другой, распугивая по пути тощих кур. Трое стрелков, укрывшись позади колодца, приладили свои мушкеты на край его кирпичного обода, огнем прикрывая своего товарища, который пытался затащить раненого воина в укрытие за дымящейся навозной кучей. В конце концов ему это удалось, и стрелки двинулись вперед.

Прежде чем и они и Акбар успели добраться до зданий, над которыми развевались желтые флаги – явно командный пункт армии шаха Дауда, – Акбар увидел, что позади них на вершине холма появились зеленые знамена. Его армия разрушила вражеские укрепления во многих местах и теперь успешно продвигалась вперед. Через мгновение из одного из зданий появились трое мужчин. Тот, что был впереди, шел с поднятыми руками навстречу воинам Акбара. Оба других сначала демонстративно бросили желтые знамена в грязь, а затем подняли руки. Победа за нами, понял падишах и вскинул кулак в воздух над головой. Поняв, что происходит, его воины также начали ликовать от радости – и облегчения от того, что остались в живых.

– Прикажите привести ко мне шаха Дауда, – прокричал Акбар.

На лице бенгальца, которому была дана команда, отразился испуг, но он скрылся в одном из зданий, нагнувшись у притолоки на входе. Прошло несколько минут, но никто не появился, и Акбар собирался было приказать воинам ворваться внутрь здания, но тут в дверном проеме появилась рослая фигура человека с длинным худым лицом, который начал медленно идти к Акбару. Не доходя до него приблизительно пятнадцать футов, он упал ничком в грязь. Судя по его виду, этот человек был по меньшей мере вдвое старше девятнадцатилетнего юноши, каким являлся шах Дауд.

– Кто ты такой? Где шах Дауд? Если он скрывается здесь, приведи его ко мне немедленно.

– Я – Устад-али, дядя шаха Дауда по материнской линии. Я был главным советчиком в его мятеже. На мне вся вина и ответственность. Я тайно отослал своего племянника вчера вечером, когда понял, что наши силы потерпят поражение, однако мы еще боролись. Все его сокровища здесь, в этих зданиях, и я сдаю их – и Бенгалию – тебе от его имени.

Акбар вглядывался в даль Бенгальского залива с палубы остроносой деревянной дау. С тех пор как он однажды вышел на судне в открытый океан в западной его части, его не покидало желание повторить это приключение уже на восточном побережье, – и сегодня это желание сбылось. Когда внезапный порыв теплого ветра рванул треугольный красный парус, судно под ним взвилось на волнах, и Акбару пришлось упереться ногами в палубу, чтобы устоять. Едва минул полдень, и море сияло серебряным светом так ярко, что смотреть было почти невыносимо; оставалось лишь ощущать его соленый привкус на губах. Войска Акбара заняли все крупнейшие города и селения Бенгалии, и даже если шах Дауд пока еще оставался на свободе, рано или поздно он все равно будет схвачен. Бенгалия же была во власти Акбара.

Тем утром падишах получил хорошие вести от гонца Абуль Фазла, своего летописца в Агре. В западной части его империи все было спокойно, и строительство Сикри быстро продвигалось. Акбар улыбнулся, глядя на волны. Похоже, минула важная веха его правления. Он успешно расширил свою империю, превзойдя своего деда, отца и даже свои собственные устремления. Хотя он и продолжит расширять владения Моголов – не в последнюю очередь в угоду своим сторонникам, одержимым воинственностью и жаждой добычи, – теперь главной задачей станет упрочение его верховной власти во всех его обширных владениях. Империя, которую он однажды завещает своему наследнику, должна быть нерушимой. Чтобы осуществить это, нужно сделать так, чтобы все его подданные – новые и прежние, индусы и мусульмане – почитали его как своего правителя, а не негодовали на него, как на варвара-завоевателя или чужеземного врага их веры. Это легче задумать, чем осуществить, но он примет этот новый вызов.

Часть третья

Власть и слава

Глава 13

Город победы

– Чтобы увековечить для потомков наши великие победы в Бенгалии и Гуджарате, я нарекаю этот город Фатехпур-Сикри, Город Победы. В будущем, глядя на его высокие красные стены из песчаника, каждый будет помнить воинов‑моголов, чьи деяния он прославляет. И это заслуга всех, кто собрался здесь сегодня. Ваши сыновья, ваши внуки, все грядущие поколения будут с гордостью осознавать, что ваша отважная кровь течет и в их венах.

Со своего балкона с резным ограждением, выходящего на мраморный Ануп Талао – Несравненный Бассейн, усыпанные цветами лотосов воды которого переливались в лучах вечернего солнца, – Акбар, тоже сияющий блеском алмазов и рубинов на своих светлых шелковых одеждах, смотрел сверху на отряды военачальников и командиров, заполнившие большой внутренний двор, над которым были установлены большие затеняющие навесы из зеленого шелка. Сюда также привели Мухаммед-бека; он стоял в первом ряду, тяжело облокотившись на резную палку из черного дерева, которую Акбар лично послал ему. Благодаря хакимам старый воин уверенно шел на поправку, хотя раны были так тяжелы, что для него долгие годы на поприще военачальника подошли к концу.

Рядом стоял Ахмед-хан; его длинная тонкая борода по такому случаю была тщательно расчесана. За ним была видна крупная фигура раджи Рави Сингха в красном тюрбане, а дальше – шурина Акбара раджи Бхагван Даса из Амбера, украсившего уши алмазами, шею – своей любимой тройной нитью жемчуга и одевшего плотно сидящие оранжевые шелковые одежды с коралловыми пуговицами. Позади старших военачальников Акбара стояли другие командиры, выстроенные по рангу. Просматривая десятки рядов, падишах острым взглядом выхватил высокого широкоплечего Али Гюля, сегодня в великолепных одеждах из алой и золотой парчи, а не в своей обычной простой хлопковой или шерстяной рубахе и шароварах; он стоял среди своих воинов‑таджиков. Так же внушительно смотрелись рядом с ними командиры бадахшанцев в сверкающих стальных нагрудниках и с зелеными знаменами в руках. Когда по рядам воинов пронесся рев одобрения, на их лицах отразилась гордость, охватившая и самого Акбара. Успех сладок.

Три дня назад, сопровождаемый барабанщиками и трубачами на черных лошадях с украшенной драгоценными камнями сбруей, с отрядом всадников, каждый из которых нес знамя с хвостом яка, падишах, восседая на спине самого высокого и самого величественного из своих боевых слонов в покрытом драгоценными камнями седле-паланкине, вел свою бесстрашную непобедимую армию в новую столицу вдоль дороги, которую бегущие перед ним слуги усыпали лепестками розы и жасмина. Ярко блестело остро заточенное оружие, сверкали начищенные бронзовые пушки. Также по приказу Акбара тысяче его боевых слонов позолотили бивни, чтобы подчеркнуть триумфальность возвращения из битвы.

Падишах обдумывал свою речь с тех пор, как вернулся, ища и запоминая слова, с помощью которых он убедительно выразит то, что, по его разумению, должно было стать основополагающей идеей господства верховного властителя. Он достиг величия, но хотел, чтобы его воины знали – будущее империи Моголов еще более великолепно. Акбар невольно бросил взгляд на своих трех сыновей, стоящих справа от его трона. С тех пор как он вернулся, падишах бывал вместе с ними нечасто, но он знал, что в будущем – и надеялся, что это время настанет еще не скоро – они станут наследниками династии. Семилетний Салим выглядел взволнованным, его миловидное лицо под зеленым шелковым тюрбаном было нетерпеливым и живым. Шестилетний Мурад также явно был доволен. Из троих сыновей он изменился больше всего за время отсутствия Акбара. Мурад уже успел сравняться ростом с Салимом. На левой щеке и подбородке его угловатого лица красовался синяк – как сообщил Акбару его наставник, он упал с мангового дерева, где искал птичьи яйца. Малыш Даниал, по-прежнему пухлый, таращил круглые глаза, глядя на такое количество народу. Акбар поднял руки ладонями вниз, показывая, что намерен продолжить речь, и приветствия стихли.

– Вы уже получили знаки моего уважения к вашим деяниям – почетные одежды, украшенные драгоценными камнями кинжалы и мечи, быстроногих скакунов, повышения в чине, богатые джагиры в управление. Кое-кто из вас даже получил золота, сколько весит сам. Вы заслужили это вознаграждение, и я обещаю вам, что с годами оно будет еще больше. Кто может противостоять нам? Только вчера я получил вести из Бенгалии о том, что шах Дауд, который так неразумно бросил вызов империи Моголов, был схвачен и казнен. И сейчас его голова, набитая соломой, едет в Фатехпур-Сикри, в то время как тело предателя приколотили на всеобщее обозрение на базаре в главном городе Бенгалии. Шах Дауд заплатил своей кровью за все смерти и страдания, которые повлекла его измена. Если б он был верен мне, ему нечего было бы бояться. Но это все в прошлом. Теперь наша задача в том, чтобы укрепить империю изнутри. История учит нас тому, что легче завоевать новые земли, чем удержать их. Девять династий правили Индостаном перед появлением моего деда Бабура, но век большинства из них был недолгим. От лености и тщеславия те правители упускали захваченное, словно песок между пальцами. Мы не повторим их роковых ошибок. С вашей помощью империя Моголов станет величайшей на земле. Она будет процветать не только потому, что наши армии бесстрашны и сильны, но и потому, что те, кто живет в пределах ее границ, будут ежедневно прославлять то, что они – ее подданные.

Я говорю не только о своих единоверцах, но обо всем моем народе. Многие индуистские правители – как раджа Рави Сингх, которого я вижу перед собой, – боролись на моей стороне в наших недавних битвах. Они и их люди проливали кровь за Моголов. Уже за одно это и они, и всякий, кто верен мне, независимо от вероисповедания, должен иметь почет и уважение при моем дворе и в моей армии. Также правильно и благородно будет позволить каждому придерживаться своей веры без помех и гонений.

Помолчав, Акбар невольно посмотрел на двух мусульманских старейшин в темных одеждах, наполовину скрытых в тени крытого прохода в стороне Ануп Талао. Один из них стоял, сложив руки на круглом, как дыня, животе, выпирающем под тугим поясом. Акбар хорошо его знал – это был шейх Ахмад, правоверный суннит и лидер уламов, старших духовных советников Акбара. Шейх был больше всех настроен против брака Акбара с женщинами индуистского вероисповедания. Второй старейшина, шейх Мубарак, был отцом Абуль Фазла. Его худощавое рябое лицо под аккуратно повязанным белым тюрбаном выглядело задумчивым. Акбар продолжил, возвысив голос от нараставшей в нем решимости:

– Империя Моголов будет процветать, только если будут процветать все ее подданные. Чтобы показать серьезность своих намерений, настоящим я объявляю конец взимания джизьи – подушной подати с неверных. Потому как если человек не исповедует ислам, это не причина обеднять его. Я также отменяю древний налог, наложенный до прихода Моголов на индуистских паломников, посещающих свои святые места.

Шейх Ахмад открыто качал головой. Ну и пусть. У него скоро будет еще много поводов выразить неодобрение. Это только начало перемен, которые задумал Акбар. Неспешно продвигаясь назад в Сикри, он вызывал к себе глав городов и селений и расспрашивал их о жизни простых людей. Раньше ему было ничего не известно о тяжелых податях на индуистское население, которое составляло бо́льшую часть его подданных. Чем больше падишах думал над этим, тем более очевидным ему казалось, что такие подати были не только несправедливыми, но и приводили к распрям. Чтобы гарантировать стабильность империи, он взял индуистских жен и позволил им свободно выбирать вероисповедание. Конечно, было бы мудро – и довольно просто – распространить терпимость и равенство на всех.

Религия индусов интересовала Акбара все больше. В прошлом, если он вообще о ней задумывался, она казалась ему странным, причудливым, даже наивным верованием, которое заключалось в почитании идолов и волшебных сказок. Но Рави Сингх подарил падишаху два индуистских писания в красивых переплетах – Упанишады и Рамаяну, переведенные на персидский язык. Каждую ночь, пока Акбар торжественно следовал обратно в свою столицу, он просил, чтобы слуги читали их ему. Слушая в полумраке, падишах разглядел за пышным языком повествования мысль, которая проходила по нему красной нитью, – тот, кто чист сердцем, какой бы веры он ни придерживался, может обрести свой путь к Всевышнему и душевное спокойствие.

Акбар понял, что до недавнего времени едва ли думал о вере вообще, даже о своей собственной. Он отправлял все необходимые ритуалы, потому что так следовало поступать. И все же, чем больше он внимал мудрости индуистских книг, тем более уверялся в том, что есть истины, верные для всех, постулаты, свойственные всем верованиям, и они открываются любому, кто будет готов их воспринять. Так же, как суфий шейх Салим Чишти – чьи тонкие, почти мистические исламские верования Акбар так уважал, – говорил, глядя на падишаха своими ясными глазами:

– Всевышний принадлежит каждому из нас…

Акбар поднялся, и четыре трубача, стоявшие возле него, поднесли к губам свои трубы, возвестив их громкими возгласами об окончании приема. Повернувшись, властитель быстро скрылся в арочном дверном проеме из песчаника, который вел в его собственные покои. Он чувствовал усталость. Начиная с возвращения из бенгальского похода у него было столько дел, что не оставалось времени на сон. Хамида, Гульбадан и его жены – кроме Хирабай, конечно, – хотели послушать рассказы о его победах и рассказать ему о том, что случилось при дворе во время его отсутствия. Однако сейчас все мысли падишаха были сосредоточены на его новой столице. Он осмотрел свой собственный дворец, но ему не терпелось увидеть остальную часть города. Теперь наконец такая возможность у него появилась.

Полчаса спустя Акбар шел вдоль городских стен со своим главным зодчим.

– Ты действительно выполнил данное мне обещание, Тухин Дас, – говорил он, глядя на красные парапеты из песчаника и крепостные валы, что окружали его новую столицу.

– Люди работали посменно, повелитель. Не было и часа – ни днем ни ночью, – когда строительство не шло полным ходом.

– Как они справлялись в темное время?

– Мы жгли костры и факелы. Твое предложение выреза́ть части зданий из песчаника на каменоломне, прежде чем доставлять их сюда, также ускорило работу. Следуй за мной, повелитель. Пройдя через эти ворота, мы увидим имперский монетный двор.

– Резчики-индусы превзошли самих себя…

Акбар внимательно разглядывал прекрасный геометрический узор из звезд и шестиугольников на потолке из песчаника в монетном дворе. Действительно, везде, где они уже осмотрелись, было почти невозможно не воскликнуть вслух, восторгаясь совершенством и тонкостью работы мастеров. Чаттри – крошечные павильоны – покоились на колоннах из песчаника, настолько тонких, что их, казалось, можно было обхватить рукой. Гирлянды цветов и стебли растений, нежные и тонкие, как живые, вились вокруг колонн и по стенам.

– Посмотри на это, повелитель… – Тухин Дас указал на вырезанную из белого мрамора ширму-джали. – Мастера так же искусно работают с мрамором, как и с песчаником.

Чистая правда, думал Акбар. Джали выглядела яркой и хрупкой, как паутина в морозе. Это напомнило ему о диковинках из резной слоновой кости, которые приносили ему ко двору прибывавшие из далекого Китая торговцы в меховых шапках и кожаных одеждах. Конечно, при всем его совершенстве, в городе витал сырой и пыльный дух необжитости, думал Акбар. Цветы и деревья смягчили хладность камня.

– Как обстоят дела с обустройством садов?

– Превосходно, повелитель. Там, возле твоего зала для собраний – диван-и‑хаса, – видно, как работают садовники.

Акбар проследовал за Тухин Дасом из монетного двора. И снова его главный зодчий оказался на высоте, думал он, наблюдая, как женщины, а также мужчины, сидя на корточках на красной земле, сажают ряды темно-зеленых кипарисов и молодых кедров. В другом саду уже росли манговые деревья, душистая чампа и искристый ярко-красный петушиный гребень – цветок, который так любил его отец Хумаюн.

– Пожалуйста, пройдем в диван-и‑хас, повелитель. Я надеюсь, ты останешься доволен. Здесь все точно так, как было на рисунке.

И вправду, думал Акбар, войдя в изящный павильон из песчаника. В центре единственного высокого зала возвышалась украшенная искусной резьбой колонна, так восхитившая его на бумаге, на которую была установлена круглая площадка, связанная висячими мостами с тем местом, где он будет восседать.

– Посмотри, повелитель, ты будто оказываешься в центре Вселенной… месте высшей власти. Это похоже на узор наших индуистских мандал – колонна представляет собой ось мира…

Позже тем же днем, ополаскивая лицо прохладной водой из бирюзовой чаши, инкрустированной серебром, Акбар чувствовал глубокое удовлетворение.

Его завоевательные походы окончились успехом, да и столица вышла великолепной, в соответствии с его ожиданиями. На следующие несколько часов – возможно, пока лучи рассвета не начнут согревать каменистые пустынные равнины, – он забудет о войнах и государственных делах и посетит свой гарем.

Из всех зданий Фатехпур-Сикри, которые показал Тухин Дас, Акбару, возможно, понравились больше всего спрятанные за высокими стенами строения с воздушным пятиярусным панч-махалом, где разместились его наложницы, а также изящные и роскошные дворцы из песчаника для Хамиды, Гульбадан и его жен. Главный вход в гарем шел через извилистый сводчатый коридор из песчаника, защищенный по приказу падишаха лучшими стражниками из раджпутов. В пределах этого дворца женщин обслуживали евнухи – единственные мужчины, кроме самого Акбара, кому разрешалось войти сюда; им помогали женщины из Турции и Абиссинии, выбранные из-за их физической силы. Управление гаремом находилось под зорким оком его распорядительницы, которой он дал подробные наставления для исправной работы и безопасности этого места. Пока Акбар отсутствовал, еще больше правителей, ища его расположения, посылали ему женщин в наложницы, если те придутся ему по нраву – крепкие, широкоскулые девушки с миндалевидными глазами из далекого Тибета, миниатюрные зеленоглазые афганские девочки с кожей цвета меда, чувственные, рослые аравийки с глазами, подведенными краской для век, и украшавшие тело затейливыми узорами из хны – так расписывала ему хаваджасара. При мысли о чувственных удовольствиях, которые ждут его в том потаенном мире за толстыми, обитыми железом воротами, сердце Акбара забилось быстрее.

Этот новый гарем станет его собственным раем – роскошный уединенный уголок с фонтанами, бьющими розовой водой, и завешанных шелками палат, где он мог отвлечься от государственных дел и испытать простые человеческие радости. С кем он проведет сегодня ночь? Падишах задавался этим вопросом, когда входил в освещенный факелами подземный проход, – его собственный вход в гарем. Он быстро перебрал в мыслях своих жен. Это будет не персиянка, не принцесса из Джайсалмера… не сегодня вечером, во всяком случае. Что касается Хирабай, он сдержал свое слово и больше не притронулся к ней с момента зачатия Салима. Однако из вежливости посетил ее по возвращении и даже подарил ей алмазный браслет, который когда-то украшал запястье одной из жен шаха Дауда. Хирабай держалась холодно, ее округлое лицо осталось безучастным, и она сразу передала его великолепный подарок одной из своих служанок-раджпуток. Акбар уже не удивлялся этому, но ее неиссякаемое презрение все еще способно было ранить.

Он решил подумать о чем-то более приятном. Возможно, стоит приказать распорядительнице гарема, чтобы та отобрала новоприбывших, и после того, как они снимут свои драгоценности, чтобы не выдавать себя их бренчанием, они устроят вместе с ним игру в прятки. Женщина, которая будет скрываться от него дольше других, разделит с ним ложе. Или, может быть, они будут играть с ним в живые шахматы на гигантской доске, выложенной черно-белым камнем во внутреннем дворе гарема. Когда каждая женщина по его повелению начнет двигаться в своих прозрачных одеждах, у него будет достаточно времени, чтобы решить, кто из них впечатляет больше всего, и – в отличие от Хирабай – кого бы он ни предпочел, несомненно, она будет рада стать избранницей падишаха…

Шесть недель спустя Акбар вошел в палаты своей матери. Бледно-розовая шелковая завеса, вышитая жемчугом, красиво развевалась на резной стене из песчаника. Через изящно скругленную оконную створку было видно, как во внутреннем дворе бурлит вода в фонтане в виде нарцисса. Мать должна быть довольна своим жилищем, думал он. Ощущая себя немного виноватым, Акбар вспомнил, как редко навещал ее в последнее время.

– Что случилось, мама? Почему ты хотела видеть меня?

Хамида и Гульбадан, сидящая возле нее на золотой парчовой подушке, переглянулись.

– Акбар, мы хотели тебе кое-что сказать. Мы чувствуем себя узницами в тюрьме в этом твоем гареме за воротами и высокими стенами, в этом городе женщин, который охраняет столько воинов…

Акбар удивленно посмотрел на них.

– Это для вашей собственной защиты.

– Конечно, мы должны быть защищены, но не должны быть спрятаны, как заключенные.

– Женщины при дворе всегда жили в стенах гарема.

– Но не отрезанными от мира. Ты забываешь, кто мы. Мы принадлежим не только к роду падишаха, но и к племени моголов. Когда-то мы сопровождали наших воинов – мужей, братьев и сыновей – в поисках новых земель. Мы проезжали сотни миль на муле или верхом на верблюде между временными военными лагерями и отдаленными бедными селениями. Мы ели вместе с нашими мужчинами. Мы играли свою роль в их замыслах – были советниками, послами, посредниками…

– Да, – вмешалась Гульбадан, – дважды я пересекала линию боевых действий, чтобы ходатайствовать перед твоими дядьями после того, как они взяли тебя в плен… Я рисковала своей жизнью, как всякий могольский воин, и нисколько не жалею об этом.

– Вы должны быть рады, что те времена прошли… что мы больше не кочевники без отечества. Я – могущественный правитель, падишах. Для меня дело чести – освободить вас от повседневных забот и дать вам роскошь и защиту, которая подобает вашему полу и положению.

– Моему положению? Я – ханым, – сказала Гульбадан, вздернув подбородок, – потомок Чингисхана, которого назвали Воином Океанов, потому что его земли когда-то простирались от моря до моря. Его кровь, а также кровь Тимура течет в моих жилах и дает мне силу. Мне кажется, ты забыл об этом, Акбар. – В ее голосе, обычно нежном, сейчас сквозила жесткость.

– Я знаю то, что вам обеим пришлось вынести, потому что мне часто доводилось слышать ваши рассказы, – как вы бежали через покрытые льдом горы и вздымающиеся пустыни, как чуть не умерли от голода… Я признаю и чту вашу смелость, но я думал, что вы больше не желаете подвергаться возможным опасностям.

– Почему ты не спросил сначала нас, чего мы хотим или что будет хорошо для нас? Предполагал, что знаешь наверняка? Мы хотим, чтобы ты обращался с нами как со взрослыми, которые способны думать своей головой, – мы не дети, чтобы нас баловали и развлекали безделицами. Не все мы желаем походить на твоих наложниц, послушных, изнеженных и нетребовательных. У нас есть собственная жизнь, – ответила Хамида.

Встав, она подошла к сыну и положила руки ему на плечи.

– Вчера я хотела навестить подругу – жену одного из твоих военачальников, который живет около западных ворот. Я отправилась с несколькими слугами из своего дворца, но когда дошла до ворот, ведущих из гарема, стража сказала мне, что я не могу выйти… что только хаваджасара может разрешить открыть ворота. Если ты думаешь, что это сделано для нашей пользы и для нашей безопасности и защиты, то ты сильно ошибаешься. Невыносимо терпеть такие ограничения. Пусть ты и падишах, Акбар, но ты также мой сын, и я говорю тебе, что не позволю так с собой обращаться.

– Я сожалею, мама, я не понял сразу… Я подумаю, что здесь можно изменить.

– Нет. Здесь нечего думать. Ты объявишь хранительнице гарема, начальнику стражи и главному в той армии евнухов, что здесь служат, что в пределах гарема отдаю распоряжения я, мать падишаха. Я и твоя тетя будем уходить и приходить, когда нам угодно, без разрешений и помех. – Хамида отпустила его плечо. – И когда ты идешь в завоевательный поход или устраиваешь торжественную процессию, мы будем сопровождать тебя, если захотим, – разумеется, должным образом скрытые от дерзких или любопытных глаз. И будем слушать заседания совета, как это было принято всегда, сидя за ширмой-джали… и позже дадим тебе любой совет, какой посчитаем нужным.

Хамида замолчала и внимательно посмотрела на него.

– Ты влюбился в свою власть и великолепие. Ты слишком озабочен тем, каким тебе предстать перед миром. Успех достался тебе легко – намного легче, чем твоему деду или твоему отцу. Не позволяй его сиянию сделать тебя слепым к чувствам своих близких, будь то женщина или мужчина, и отнять у тебя способность уважать людей самих по себе, а не за место в иерархии в своей империи… Поступая иначе, ты перестанешь быть и человеком, и, быть может, падишахом.

– Ты слишком сурово судишь меня. Я действительно уважаю тебя, мама, и также тебя, тетя. Я знаю, что без вашей помощи никогда не стал бы падишахом, и благодарен вам.

– Тогда докажи это на деле – не только нам, но и другим своим близким, своим сыновьям. Ты надолго оставил их по необходимости, отправившись на войну. Теперь ты возвратился – и должен проводить с ними больше времени, лучше узнавать их, вместо того чтобы оставлять их заботам наставников.

Акбар кивнул, как будто соглашаясь с ее словами, но внутри почувствовал, как в нем шевельнулось негодование. Ему не нужны наставления относительно того, как управлять или как вести себя. И еще меньше – как воспитывать своих сыновей.

– Повелитель, христианские проповедники, которых ты вызвал сюда из Гоа, прибыли.

– Благодарю, Джаухар, я сейчас приду. – Акбар повернулся к Абуль Фазлу, которому он диктовал описание некоторых новых преобразований способов сбора податей в империи. – Мы продолжим позже. Я хочу, чтобы хроника была как можно более подробной.

– Да, повелитель. Те, кто придут к власти после тебя, смогут извлечь много уроков из твоего очевидного блестящего успеха в каждой ветви управления твоей растущей империи.

Акбар невольно коротко улыбнулся. За эти годы, с тех пор как падишах назначил Абуль Фазла своим летописцем, он привык к его иногда напыщенной и цветистой манере выражаться, а также к привычке дотошно записывать все, что происходило при дворе. Когда шесть недель назад на охоте олень ранил падишаха рогами в пах, Абуль Фазл оставил горделивую запись о том, что применение заживляющей мази доверили «пишущему эту книгу судеб». При этом его летописец был вовсе не глуп.

Даже если Абуль Фазл и облекал свои советы в неизменные высокопарные восхваления, в отличие от многих других его придворных, он говорил не только то, что нравится падишаху, а судил здраво и взвешенно, поэтому Акбар стал советоваться с ним все чаще.

– Пойдем со мной. Я хочу, чтобы ты видел эти странные создания. Я слышал, что некоторые из них бреют голову почти налысо, оставляя только тонкий круг волос.

– Мне будет интересно посмотреть на них. Согласно тому, что я слышал, их соотечественники относятся к ним с большим почтением и действительно почти боятся их. Могу ли я спросить, зачем ты приглашаешь их ко двору, повелитель?

– Мне интересно их вероисповедание. В отличие от веры моих индуистских подданных, в которой я теперь немного разбираюсь, я не знаю почти ничего об их боге, за исключением того, что они полагают, что он некогда был человеком, который, будучи убитым, возвратился к жизни.

– Они знают только одного бога, как и мы?

– Похоже, это так. За тем исключением, что, как я понимаю, они полагают, что у этого бога есть три воплощения – они называют их отцом, сыном и святым духом. Возможно, это напоминает индуистскую троицу Брахмы, Вишну и Шивы.

Двадцать минут спустя, в сверкающем алмазами тюрбане, Акбар занял свое место в диван-и‑хас на престоле, стоящем на огороженной, подобно кафедре проповедника, площадке на стыке четырех тонких, расположенных наискосок проходов, поддержанных украшенной богатым резным узором центральной колонной. Ниже собрались члены его совета. Падишах заметил, что позади них стоит Салим. Мальчику полезно будет присутствовать. Он, вероятно, никогда прежде не видел европейцев.

– Введите посетителей, – приказал Акбар стоящему рядом с ним горчи.

Через миг, сопровождаемые барабанной дробью из галереи музыкантов, слуги провели проповедников через двери, которые выходили на один из балконов, ведущий к проходу до престола, где сидел Акбар. Когда двое мужчин в темных одеждах почти до пола оказались примерно в дюжине футов от падишаха, слуга попросил их остановиться. Акбар разглядел, что один человек был маленьким и коренастым, в то время как другой – более высокий и бледный; кожа на его лысине была сплошь усеяна веснушками.

Акбар жестом показал толмачу, стоящему у его престола, подойти ближе.

– Скажи, что в моем дворце им рады.

Однако, не дожидаясь перевода, меньший из этих двух проповедников обратился прямо к Акбару на прекрасном персидском языке:

– Благодарим за милость пригласить нас в Фахтепур-Сикри. Мы – иезуитские проповедники. Меня зовут отец Франциско Энрикес. Я – перс и некогда исповедовал ислам, но теперь я – христианин. Мой компаньон – отец Антонио Монсеррат.

– В вашем ответе на мое письменное приглашение вы говорили, что хотели поведать мне некие истины. В чем они заключаются?

Отец Франциско выглядел серьезным.

– Потребовались бы многие часы, чтобы объяснить это, повелитель, и ты утомился бы слушать. Но мы принесли тебе подарок – наши христианские Евангелия, написанные на латыни, языке нашей церкви. Мы знаем, что у тебя при дворе есть много ученых, среди которых есть и те, кто сможет перевести их для тебя. Возможно, когда у тебя будет возможность прочесть то, что написано в наших Евангелиях, мы сможем говорить снова.

Они хорошо осведомлены в некоторых отношениях, подумал Акбар. Он действительно нанял ученых людей – некоторые переводили летописи, перечисляющие дела его предков‑Тимуридов от турок до персов, другие переводили индуистские книги, изначально составленные на санскрите. Однако чего, очевидно, не знали посетившие его проповедники, – того, что сам он читать все еще не умел. Ахмед-хан попытался учить его в долгие дождливые дни, когда они шли под парусом по Джамне и Гангу сражаться с шахом Даудом, и в тот год, когда Акбар вернулся, он попробовал учиться еще раз, но строки так и плясали у него перед глазами. И все же, как ни отчаялся падишах от своей неудачи, она только подстегнула его страсть к книгам и мудрости, которую они содержали. У него всегда под рукой был знающий грамоту слуга, чтобы читать ему, и Акбар собирал большую библиотеку, могущую соперничать с любым из собраний, которыми когда-либо обладали его предки в далеких Самарканде и Герате.

– Мне переведут ваш подарок, и как только первые страницы будут готовы, мы будем говорить снова. Я полагаю, вы останетесь гостями в моем дворце, по крайней мере на время, – сказал Акбар вскоре.

– Это будет большая честь для нас, повелитель. Мы намереваемся не жалеть сил, дабы излился на тебя благословенный свет нашего Спасителя.

При этих словах темные глаза отца Франциско горели, и он, казалось, всецело был охвачен глубоким рвением. Было бы интересно обсудить дела вероисповедания с человеком, который когда-то следовал путем ислама, но свернул с него, размышлял Акбар, когда двух проповедников увели, а также узнать, что говорится в этих так называемых Евангелиях. Слова отца Франциско придали им глубины и таинственности. Они действительно покажут новые истины? И кто есть этот Спаситель? Это одно из воплощений – как отец, или сын, или тот дух, который они называют святым? Акбару не терпелось это узнать. Также ему было любопытно, что Салим думал о посетивших их людях. Он приказал слуге, чтобы тот попросил принца зайти в его покои, и полчаса спустя уже смотрел на своего маленького сына.

– Я видел, как ты наблюдал за христианскими проповедниками. Что ты о них думаешь?

– Они странно выглядят.

– Что именно? Не так одеты?

– Да, но не только это… они так смотрели… вроде словно жаждали чего-то.

– В своем роде – да. Они надеются сделать нас христианами.

– Я слышал, один наш мулла называет их чужеземцами и неверными и говорит, что ты ни за что не должен был приглашать их.

– А как думаешь ты?

Салим выглядел озадаченным.

– Я не знаю.

– Разве ты не думаешь, что очень полезно узнать как можно больше о верованиях других людей? В конце концов, как можно доказать людям, что они не правы, если не знаешь их убеждений?

На сей раз Салим вообще ничего не ответил и просто потупил взгляд.

– Сильный, уверенный в себе падишах не должен бояться тех, чьи взгляды отличаются от его собственных, верно? Подумай об этом, Салим. Разве твои собственные уроки не пробуждают в тебе желание узнавать неизведанное?

Принц бросил взгляд на дверь, очевидно желая поскорее закончить этот разговор, и Акбар почувствовал укол досады. Он ожидал большего от своего старшего сына. Безусловно, Салим еще очень мал, но сам Акбар в его возрасте уже мог поддержать такой разговор, задать умные вопросы…

– Должно же быть у тебя какое-то мнение, – упорствовал падишах. – В конце концов, почему ты приходил смотреть на проповедников? Я не заметил там твоих братьев, только тебя.

– Я хотел знать, как выглядят христиане… Я слышал о них всевозможные истории, и один из моих наставников дал мне это послание от человека, который встретил проповедника в Дели. Здесь говорится, что христиане поклоняются человеку, прибитому к деревянному кресту.

Салим поискал в своих оранжевых одеждах и вынул сложенный лист бумаги.

– Здесь нарисован крест; но посмотри, что говорится в письме, отец, – особенно последние строчки, о том, как христиане молятся.

Акбар уставился на письмо в протянутой руке сына. Салим не может не знать, что он не умеет читать… Падишах медленно взял листок бумаги и развернул его. Наверху был набросок скелета худого человека, прибитого к кресту; его лицо исказила мука, голова упала на грудь. Под рисунком было несколько плотно написанных строчек, которые, конечно, ничего ему не говорили.

– Я заберу это и посмотрю позже, – сказал Акбар, не в силах сдержать стальные нотки в голосе. – Ты можешь идти.

Не намеревался ли сын смутить его? Акбар озадаченно прохаживался по своим покоям после ухода Салима. Конечно, нет. Зачем ему это? Но позже ему припомнилось гордое и упрямое выражение лица Хирабай. Что, если она поощряла Салима презирать его, как делала сама? Акбар знал от наставника мальчика, что Салим проводил все больше времени со своей матерью в ее тихом дворце в гареме. Она никогда не виделась со своим братом Бхагван Дасом или племянником Ман Сингхом, когда те приезжали во дворец, никогда не участвовала в развлечениях и не устраивала приемов, но – как ему рассказывали – держалась в стороне от остальных жительниц гарема, проводя все свое время за книгами и шитьем вместе со своими служанками-раджпутками и поклоняясь своим богам. Каждый месяц в полнолуние Хирабай поднималась в беседку на крыше своего дворца, чтобы смотреть в небеса и молиться.

Возможно, сама ее отстраненность от Акбара влияла на Салима, заставляя мальчика относиться к отцу так же, как сама Хирабай? Салим раньше был таким непосредственным и открытым, но сейчас изменился. Теперь, когда Акбар задумался об этом, он вспомнил, что сегодня не первый раз, когда он замечал, каким неловким и косноязычным становится его старший сын в его присутствии. Падишах сжал челюсти. Хирабай может жить так, как ей заблагорассудится, но он не позволит ей влиять на их сына. Хотя ему не хотелось препятствовать тому, чтобы Салим видел свою надменную мать, возможно, придется проследить за тем, чтобы посещения эти были короткими и под присмотром.

Глава 14

Солнце среди женщин

Жизнь была прекрасна. Акбар лежал с закрытыми глазами, чувствуя, что воздух приятно волнуется вокруг его голого тела, пока шелковый пунках мерно качается над ним назад и вперед. Был слышен звук воды, сочащейся по татти, щитам, заполненным корнями душистой травы касс, которые летом помещали напротив арочных окон, чтобы охладить дующий в них горячий и сухой воздух пустыни. В предыдущие часы падишах испытал немало приятных моментов, проведя их с танцующей девочкой из Дели, чьи длинные, благоухающие жасмином волосы ниспадали до пояса. Хотя Акбару было уже за тридцать, он с радостью убедился, что все еще полон сил и кровь его молода. Ему, конечно, были ни к чему такие возбуждающие чувственность эликсиры врачей, как «Пробуждение жеребца» – темно-зеленая отвратительно пахнущая жидкость, которая должна была дать пресытившемуся человеку невиданную сексуальную энергию; в гареме поговаривали, что кое-кто из пожилых придворных ее уже одобрил. Вместе с тем ему нравилось исследовать новые пути к удовольствию. Иногда падишах приказывал, чтобы одна из его наложниц читала ему из древней индуистской Камасутры, восхищаясь тем, сколько бывает способов заняться любовью.

Акбар улыбнулся, вспомнив, каким юнцом он был с Майялой много лет назад. Он тогда и подумать не мог, что будет владеть таким обширным гаремом. Но с раздумьями его удовлетворенность и расслабленность после соития начала улетучиваться. Скоро он должен подняться и пойти в диван-и‑хас для встречи с уламами. Джаухар предупредил его, чего они хотели – возразить против его намерения взять новых жен, потому что, заключив недавно брак с дочерью важного вассала с юга, он уже имел четырех жен – больше не разрешал суннизм. Акбар сел. Он не потерпит вмешательства. Династические браки были краеугольным камнем его политики для укрепления и прироста его империи, и это работало. Он взял бы и сто, и двести жен, если бы это помогло обеспечить его империю, – новых раджпутских принцесс, или женщин из древних могольских родов, или из мусульманской знати Индостана, обычных или красавиц. Конечно, этим он очень отличался от своего отца. Хумаюн нашел в одной женщине – Хамиде – воплощение своего сердца и души. Иногда Акбар жалел, что сам не может испытать такую же глубокую любовь к одной женщине, но этого никогда не случалось и, возможно, не случится никогда.

По крайней мере, тем самым падишах с легкостью осуществлял политику стратегических союзов и был волен обладать бесконечным разнообразием женщин. На сегодня у него было более трехсот наложниц. Большинство мужчин могло бы ему позавидовать, думал он, отгоняя от себя мысли об уламах с их постными лицами и снова вспоминая танцовщицу с гибким телом, мерцающим от благоухающего масла…

Два часа спустя, облаченный в одежды из изумрудного шелка, расшитого павлинами, с украшенным драгоценными камнями церемониальным кинжалом, заткнутым за ярко-желтый пояс, Акбар занял свое место на престоле, утвержденном на круглом постаменте в диван-и‑хасе; рядом стоял Абуль Фазл, а позади склонился визирь Джаухар. На одном из балконов расположились уламы. Шейх Ахмад вышел немного вперед, очевидно, ожидая приглашения пройти по узкому мосту к престолу. Акбар жестом указал ему остаться на месте.

– Ну, шейх Ахмад. О чем ты хотел говорить со мной?

Тот приложил руки к груди, но маленькие карие глаза, которые он не сводил с Акбара, выражали отнюдь не покорность.

– Повелитель, настало время говорить прямо. Твое намерение взять новых жен является оскорблением Всевышнего.

Акбар наклонился вперед.

– Осторожнее выбирай слова.

– Ты бросаешь вызов тому, что написано в Коране. Я говорил с тобой об этом много раз с глазу на глаз, но ты не слушал, чем вынудил меня выступить перед людьми. Если ты будешь упорствовать, я упомяну об этом в проповеди в большой мечети на пятничной молитве.

Лицо шейха Ахмада горело, и молчание Акбара воодушевило его еще больше. Встав в полный рост и с торжествующим видом оглянувшись через плечо на своих сподвижников, он продолжил:

– Коран разрешает человеку только четыре брака – никах – с женщинами мусульманской веры. Все же я слышал, что ты намереваешься взять в жены еще многих женщин – и даже не обязательно мусульманок. Если ты не отступишь, то Всевышний покарает тебя и нашу империю.

– У меня уже есть две жены из индусок, как тебе прекрасно известно. И каждая подарила мне сына. Ты предлагаешь мне отказался от них?

Шейх Ахмад вздернул подбородок.

– Сделай их наложницами, повелитель. Твои сыновья все равно будут считаться наследниками престола. Многие принцы родились от наложниц… брат твоего собственного деда, к примеру…

Акбар смотрел на муллу, представляя, каково было бы вонзить меч в эту мясистую шею. Казалось, даже будучи обезглавленным, этот высокомерный, убежденный в своей правоте старейшина не умолкнет.

– Шейх Ахмад, я тебя выслушал. Теперь и ты меня послушай. Я – падишах. И я один буду решать, что пойдет на благо моей империи и моему народу. И ничьего вмешательства я не потерплю.

Мулла вспыхнул, но ничего не ответил. Акбар собирался велеть уламам разойтись, когда отец Абуль Фазла шейх Мубарак выступил вперед. До этого момента Акбар не замечал его присутствия.

– Повелитель, если ты позволишь мне сказать, я мог бы предложить один выход.

– Очень хорошо.

– Как и шейх Ахмад, я – мусульманин-суннит, но в течение нескольких лет я изучал образ жизни наших шиитских братьев. Я убедился, что они, как и мы, являются верными последователями пророка Мухаммеда и что мы не должны позволять различиям в вопросах веры делать нас врагами.

– Ты говоришь мудро, но какое это имеет отношение к нашему делу?

– Самое прямое, повелитель. Шииты полагают, что Коран разрешает другой, упрощенный вид брачного союза – мута. Человек может заключить такой союз с любым числом женщин, независимо от их вероисповедания и без соблюдения любой церемонии…

– Это ересь, ни один правоверный не поступит так, – прервал его шейх Ахмад, сердито качая головой.

– Возможно, что не ересь. В Коране есть один стих – я покажу его тебе, – который допускает такие брачные союзы. Они распространены в Персии…

– Да, и преступные обычаи той нечистой земли придут и к нам. Я слышал, что владельцы наших больших постоялых дворов теперь предлагают жен-мута торговцам на ночь, поощряя их оставаться на ночлег. Это не что иное, как оправдание проституции!

Шейх Ахмад продолжал бушевать, но Акбар больше не слушал. Предложенное шейхом Мубараком его заинтересовало, и он захотел разузнать об этом подробнее. Если окажется, что Коран действительно разрешает человеку иметь много жен, то это можно использовать в противостоянии взглядам правоверных уламов – он не позволит им препятствовать осуществлению его замыслов. Однако слова Мубарака вызвали в нем и более глубокий отклик. Шииты, сунниты, индуисты, христиане – разве не все они ищут те же самые непреложные истины, непреходящие вещи в этом шатком мироустройстве? Обряды, которые они предписали, правила, которым они следовали, – все это далеко от подлинного. Сорвать все это – и что останется, кроме простых исканий человека, который желает общаться со своим Всевышним и жить лучшей жизнью?

Внезапно заметив, что шейх Ахмад прекратил разглагольствовать и теперь все ждут, что он ответит, Акбар поднял руку.

– Вы можете идти. Я обдумаю то, что услышал. Шейх Мубарак, тебя я попрошу прийти ко мне завтра, и мы продолжим этот разговор. Но позвольте мне объяснить одно. Я – падишах, и тем самым являюсь тенью Всевышнего на земле. Я один решаю, как мне жить. Я не потерплю вмешательства и не намерен просить чьего-либо позволения для своих решений.

Уламы ушли. Акбар какое-то время сидел, погруженный в размышления, но через несколько минут Джаухар шепнул ему:

– Повелитель, во дворец прибыл незнакомец… по совпадению, из той самой страны, о которой мы только что говорили, – из Персии. Он просит, чтобы ты его принял.

Акбар собирался сказать, что устал и у него нет желания видеть этого человека, когда Джаухар добавил:

– Он хочет поведать кое-что примечательное, повелитель, и он не простой странник.

Акбар подумал. Сейчас ему хотелось проехаться, отправиться на прогулку. Скачка галопом по пустыне развеяла бы его грустные думы, но пока что для этого было еще слишком жарко.

– Очень хорошо, впусти его.

Десять минут спустя к одному из балконов был приведен высокий худой человек. Его темно-лиловые одежды висели на истощенном теле, а на пальцах не было ни одного кольца.

– Можешь подойти. Кто ты такой?

– Меня зовут Гияз-бек. Я – персидский дворянин из Хорасана. Мой отец был придворным шаха, и моя семья связана с семьей персидского шаха династическими узами.

– Что привело тебя в мой дворец?

– Страшная хворь напала на мои посевы. Хлеба погибли, мои долги росли, а я и моя семья скатились в нищету. Я слышал о многих персах, которые бывали в Фахтепур-Сикри и нашли здесь благополучие. Поэтому я решил привезти свою семью в Индостан и предложить тебе свои услуги.

Гияз-бек остановился и вытер рукой глаза, под которыми пролегли тени, темные, как синяки от ударов. Его голос был глубок и мелодичен, и он говорил на правильном персидском языке с изяществом придворного, каковым он, по его утверждению, и был. И хоть одежда его обносилась, держался он как человек, более привыкший повелевать, чем искать расположения. Акбар разглядывал его с растущим интересом.

– Повелитель, хоть я сейчас и выгляжу совсем как бродяга, но лишь тяготы пути привели меня в такой вид. Я одет не в лохмотья единственно потому, что мой друг-перс – один из ученых твоей библиотеки – дал мне чистые одежды. Ты сейчас, должно быть, испытываешь желание приказать убрать такое убогое создание, каким я стал, с глаз долой, но я прошу тебя сначала услышать мою историю.

– Я слушаю.

– Я благополучно переправил свою жену, которая вот-вот ожидала рождения ребенка, и своего маленького сына Асаф-хана через реку Гильменд из Персии. Тогда-то и начались наши несчастья. Дорога в Индостан лежит через дикую, пустынную и гористую местность.

– Я знаю. Мой отец однажды чуть не лишился жизни, проделав этот путь. Как вы выжили?

– Чтобы сберечь свою семью, я присоединился к крупному каравану, но из-за хрупкого здоровья жены и оттого, что у нас были плохие мулы, мы отстали. Однажды ночью в сумерках, когда мы спускались по узкой тропе, с крутого склона каменистой горы прибежали бандиты и напали на нас. Они забрали все, что у нас было, кроме старого мула, на котором ехала моя жена, – его они оставили, как они сказали, «в пользу бедных». Мы отчаянно спешили, стараясь догнать караван, но уже стемнело, и мы были вынуждены остановиться на ночь у подножия холма, который дал нам некоторую защиту от непогоды. Это был конец осени, и с гор уже дул холодный, пронзительный ветер. Той ночью – возможно, испытав потрясение от нападения, – моя жена родила дочь.

– То есть после всех ваших страданий Всевышний проявил милосердие…

Широкоскулое лицо Гияз-бека осталось серьезным.

– Мы радовались и дали ей имя Мехрунисса, «Солнце среди женщин», потому что ее рождение озарило светом тьму нашей жизни. Но наше счастье было недолгим. Наутро в холодном рассвете мне пришлось признать настоящее положение вещей. Мы голодали и остались без крыши над головой и поддержки. Дальше идти с ребенком было нельзя. Я взял Мехруниссу из рук своей изможденной жены, которая была едва жива, и положил ее среди корней высокой ели. Я молился, чтобы она умерла прежде, чем ее найдут шакалы или другие дикие хищники. Я даже думал – признаюсь в этом – задушить ее сам, но это слишком большой грех. Я медленно шел прочь, а тонкий плач моей дочери, отзываясь эхом в моих ушах, проникал мне в самую душу…

Гияз-бек затих на мгновение, будто вновь переживая эту ужаснейшую из дилемм. Акбар живо представил обезумевшего отца, обвеваемого студеными ветрами, который видит впереди лишь смерть и безнадежность. Смог бы он сам оставить одного из своих сыновей при таких обстоятельствах? Как будто мысль о детях сама по себе имела некую магическую силу, Акбар вдруг заметил, что здесь Салим, что он стоит, наполовину спрятавшись позади столба из песчаника в зале под ними, и внимательно слушает.

– Продолжай, Гияз-бек, – сказал он.

Неожиданно лицо перса смягчила улыбка.

– Но нам, смертным, не дано знать замыслы Всевышнего, и по какой-то причине он сжалился надо мной. Персидский торговец, с которым я говорил – он был также из Хорасана, – заметил наше отсутствие, когда караван остановился ночью. Он знал о положении моей жены и предположил, что ей, возможно, настало время родить. С рассветом он и двое его слуг возвратились для поисков. Чудом он наткнулся на нас, когда мы пытались перейти поток вброд.

Когда я рассказал ему о своей дочери, он сразу предложил мне одну из лошадей своих слуг. Я поскакал назад – на самом деле, мы не успели далеко уйти от того места – и молился, чтобы Мехрунисса была еще жива. Услышав ее крики сквозь ветер, я понял, что мои молитвы были услышаны. Она была цела, но очень замерзла, губы у нее почти совсем посинели. Я взял овчинную попону и завернул в нее дочь. Через некоторое время я увидел, что в ее крошечном лице снова появилась жизнь, и с того момента ко мне вернулась надежда.

Торговец, который помог нам, остался нашим другом, настоящим благодетелем для нас; он дал нам еду и позволил нам ехать в одной из его арб, пока четыре дня назад мы не увидели твой большой город Фатехпур-Сикри, стены которого возвышались перед нами, и наши сердца исполнились радостью… Но я отнял уже достаточно твоего времени, повелитель. Если ты сочтешь нужным найти для меня какое-либо скромное дело при твоем дворе, то обретешь в моем лице преданного и благодарного слугу.

Акбар тщательно изучал стоящего перед ним высокого, изможденного человека. Он не сомневался в правдивости рассказа перса о трудностях и опасностях, с которыми он столкнулся. Человек выглядел действительно измученным, что соответствовало его словам. Но с другой стороны, был ли этот учтивый человек, который говорил так складно, тем, кем казался? Почему Гияз-бек решился отправиться с маленьким ребенком и беременной женой в путешествие, очевидно, обещавшее быть столь опасным? Желание избежать бедности, надежды на новую жизнь – все, что он так благовидно описывал, может оказаться ложью. Возможно, что-то еще вынудило его сбежать – преступление или мятеж…

Как будто чувствуя его сомнения, Гияз-бек, казалось, немного сжался. Этот маленький отчаянный жест покорил Акбара. Он поверит персу. В конце концов, падишах должен быть великодушным. И он стал думать, куда смог бы отправить его – на какое-нибудь место, где, если он так трудолюбив, как рассказывает, может быть полезным, а если будет нечист на руку или неверен, то его преступление скоро обнаружится.

– Гияз-бек, история, которую ты поведал так искренне, тронула меня. Я полагаю, что твоя храбрость и честность заслуживает моего признания. Джаухар… – Акбар жестом подозвал своего пожилого визиря. – Несколько дней назад ты сказал мне, что один из моих помощников казначея в Кабуле недавно умер, верно?

– Да, повелитель, от сыпного тифа.

– Ты займешь его место, Гияз-бек. Докажешь, что умел и расторопен, – возможно, получишь повышение.

Перс от облегчения просиял.

– Я буду служить тебе в Кабуле верой и правдой, повелитель.

– Посмотрим, как ты справишься.

Когда чужеземца сопроводили к выходу, Акбар указал Джаухару подойти ближе.

– Напиши моему наместнику в Кабуле об этом назначении и скажи ему следить за Гияз-беком – на всякий случай.

Потом он поискал сына, но без удивления обнаружил, что Салим убежал. Начиная с того дня, когда Акбар спрашивал его о проповедниках-иезуитах, он заметил, что сын избегает его. Каждый раз, когда падишах старался отыскать его – собирался понаблюдать за его учебой или занятиями по сабельному бою, стрельбе из лука или борьбе, – вместо того, чтобы с удовольствием хвастаться своими умениями, Салим замыкался, становился неловким. Из-за его очевидной скованности Акбару все труднее становилось понимать, как себя с ним вести и что говорить. Будучи сам властителем с юности, он был привычен ко всеобщему расположению и восхищению. Как теперь относиться к поведению собственного сына? Стоит запастись терпением. Если подождать, то Салим, конечно, начнет сам приходить к нему, несмотря на всякие там наговоры своей матери… Мальчикам нужен отец.

– Интересно, какой он – этот Гияз-бек? – спросила Хамида.

– Он высокий и худой, и одежда была слишком просторна для него. У него торчали большие, костлявые запястья, – ответил Салим.

– И он – перс?

– Да.

– Зачем он приехал сюда?

– Чтобы просить помощи моего отца.

– Что он просил?

– Должность при дворе Моголов.

– Передай мне точно, что он сказал.

Хамида внимательно слушала, и когда Салим закончил, на какое-то время повисла тишина.

– Жизнь – странная штука, – сказала наконец его бабушка. – Так часто то, что происходит с нами, кажется случайным, и все же – как твой дед, мой муж Хумаюн, – я часто вижу узор, в который сплетается наша жизнь, словно сотканная руками божественного ткача на ткацком стане… Ты знаешь, что в моих жилах течет кровь провидца. Я думала, что способность видеть будущее давно оставила меня, но пока ты говорил, я внезапно подумала, что однажды этот Гияз-бек станет очень значимым для нашей династии. Есть странные совпадения между его историей и кое-какими событиями из того, что ранее случилось с нашей собственной семьей… Ты говоришь, что он приехал из Персии с туманными надеждами на будущее и едва не бросил своего новорожденного ребенка… Как ты знаешь, подобное отчаянное тяжелое положение однажды вынудило твоего деда и меня поехать в Персию, чтобы искать помощи шаха. Мы также были почти нищими. Но, что было гораздо хуже, у нас отобрали твоего отца, тогда еще ребенка.

Представь себе, как мы добирались до Персии… Мы почти не ели неделями и совершенно не знали, позволит ли нам шах Тахмасп хотя бы остаться в своем государстве. Но когда он узнал о нашем прибытии, то послал десять тысяч всадников, чтобы они сопроводили нас в его летнюю столицу. Слуги оделись в лиловые шелка, расшитые золотом, и шли перед нами, опрыскивая дорогу розовой водой, чтобы прибить пыль. Ночью мы спали в шатрах из парчи на атласных диванах, благоухающих амброй, и слуги подали нам к столу более пятисот различных блюд, а также нежный шербет, охлажденный во льду, принесенном с гор, и конфеты в золотых и серебряных обертках. После каждой трапезы нам преподносили какой-нибудь новый подарок – певчих птиц с украшенными драгоценными камнями ошейниками в клетках из чистого золота, изображение Тимура в его летнем дворце в Самарканде на слоновой кости, – эту вещь я все еще храню. Но, хоть мы и нуждались в помощи шаха, мы отказались вести себя как просители. Ваш дед наградил его большим подарком – ценнее дара шаху не преподносили. Это был алмаз Кох-и‑Нур, «Гора Света».

– Почему дед отдал шаху алмаз?

Хамида улыбнулась немного грустно, или Салиму так просто показалось.

– Ты должен понимать, что это значило. Действительно, это очень поучительно для тебя. Подумай, как непросто ему было отдаться на милость другого правителя. Предлагая шаху Кох-и‑Нур, Хумаюн восстановил равновесие, показав себя равным шаху, даже пусть и находясь в отчаянном положении, – и тем самым сберег свою честь. Что такое драгоценный камень, пусть и великолепный, по сравнению с честью нашей династии? – Глаза Хамиды внезапно сверкнули.

Пока она говорила, вошла Гульбадан. От углов рта к линии подбородка у нее пролегли глубокие морщины, что придавало ей суровый вид, но при виде Салима они разгладились, уступив место теплой улыбке. Мальчик улыбнулся в ответ. Ему нравилось навещать своих бабушек. С ними он чувствовал себя спокойно. Они не ругали его, и он был увлечен их историями. Когда они рассказывали о том, как его дед вернул Индостан, Салим видел, как знамена Моголов трепещут над копьями со стальными наконечниками, как всадники скачут по плоским пыльным равнинам и клубы белого дыма извергаются из орудий. Он чувствовал резкий пороховой запах, слышал треск стрельбы из мушкетов, ощущал, как низко и громко трубят боевые слоны.

– Расскажи своей бабушке о персе, который приехал во дворец.

– Твой отец согласился помочь этому Гияз-беку? – спросила Гульбадан, когда Салим закончил.

– Да. Он дал ему должность в Кабуле.

– Твой отец хорошо разбирается в людях, – сказала Гульбадан, – но это не всегда было так. В юности он бывал очень опрометчивым и слишком легко попадал под влияние тех, кто окружал его. Однако со временем научился быть осторожнее. Наблюдай за ним, Салим. Спрашивай у него, что стоит за его решениями… старайся учиться у него.

Легко сказать, подумал Салим. Но сказал только:

– Я часто хожу в палату для собраний и наблюдаю за отцом, когда он сидит на престоле. Но меня удивляет, как кто-то вообще смеет приближаться к нему. Он такой далекий – почти богоподобный…

– Это обязанность правителя – внушать уверенность, показывать, что он готов слушать, – сказала Хамида. – Люди идут к нему, потому что доверяют ему, как должен сделать и ты.

– Твоя бабушка права, – сказала Гульбадан. – Правитель должен показать своему народу, что заботится о нем. Вот почему каждый день на рассвете твой отец выходит на балкон-джароку, чтобы предстать перед своими подданными. Они не только должны видеть, что их падишах жив, но также знать, что он печется о них, следя за ними как отец…

«Он ведь мой отец, – думал Салим, – почему же мне так трудно говорить с ним?» Каждый раз, когда он встречался с Акбаром, ему казалось, что его отец изучал его, въедливо проверяя его достоинства и знания.

– Салим, в чем дело? Ты как будто загрустил, – поинтересовалась Хамида.

– Ты советуешь мне говорить с отцом, но это сложно… Я не знаю, будет ли он мне рад. Он всегда кажется таким безупречным, таким прекрасным снаружи и изнутри, и он так занят, его всегда окружают придворные и военные… Иногда он действительно приходит, чтобы наблюдать за мною на уроках, но если он меня что-то спрашивает, я чувствую себя неловким… глупым… и так волнуюсь, что все, что я говорю, недостаточно хорошо… а иногда вообще не могу ответить. Я знаю, что разочаровываю его.

– И всё? – Хамида улыбалась. – Не говори таких глупостей. Помни, что твой отец – это мой сын. Он не всегда был таким внушительным. Он был таким же мальчишкой, как и ты, разбивал коленки и рвал одежду в детских играх и упражнениях со своими друзьями – и по правде сказать, он и наполовину так хорошо не успевал на уроках и не стремился узнать об окружающем мире, как ты! И я знаю, как он тобой гордится. Ты не должен чувствовать себя хуже кого бы то ни было!

Салим улыбнулся в ответ, но ничего не ответил. Как им понять его? Как мог вообще кто-то его понять, когда он сам себя не понимал?

– Рада видеть тебя, Салим. Идем со мной на крышу. Я собиралась молиться.

Мальчик проследовал за матерью по винтовой лестнице из песчаника. Света от глиняной масляной лампы, которую держала Хирабай, едва хватало, чтобы видеть, куда они идут, хотя вскоре она слишком сильно наклонила ее, и лампа погасла. Выйдя на плоскую крышу ее дворца, Салим увидел, как мать, в чьи длинные темные волосы были вплетены цветы белого жасмина, уже становится на колени перед маленьким святилищем.

Вечер был теплый и безветренный, и, глядя в небеса, Салим видел бледную полоску полумесяца.

Хирабай низко согнулась в молитвенной позе. Хотя она иногда и рассказывала о своих индуистских верованиях, они все еще казались странными для Салима, который, как мусульманин, верил в единого Всевышнего и не почитал идолов и изображения. Наконец, закончив, мать встала, повернувшись к Салиму.

– Смотри на луну. Мы, раджпуты, – ее дети ночью и потомки солнца днем. Луна дает нам нашу безграничную выносливость, а солнце – наше бесстрашие.

Темные глаза Хирабай мерцали, когда она смотрела на него.

Салим знал, что она его очень любит, и желал, чтобы она обняла его, но это было не в ее привычках, и она так и стояла, опустив руки.

– Мама, ты всегда говоришь о раджпутах, но я также и могол, верно?

Салим пришел к матери, надеясь, что, возможно, она сможет помочь ему понять беспорядок и неуверенность, которые, как ему казалось, царили вокруг него. И он пришел один, убежав от слуг, которые, как он подозревал, выполняли приказ Акбара и сообщали ему обо всем, что видели и слышали.

– К моему большому сожалению, ты был воспитан как принц моголов. Твои наставники напели тебе в уши о доблестях твоего прадеда Бабура и твоего деда Хумаюна – когда те пересекли реку Инд и завоевали себе империю.

– Мой отец – падишах могольского Индостана. Конечно, я должен знать историю его народа.

– Безусловно. Но ты также должен знать правду. Твои наставники восхваляют храбрость и смелость племени моголов, но никогда не говорят, что те украли у раджпутов то, что принадлежало нам по праву.

– О чем ты говоришь?

– Ты был научен отцом думать, что эта земля ваша, – но он обманывает тебя так же, как из-за слепой гордости и высокомерия обманывается сам. Правда в том, что моголы – всего-навсего скотные воры, какие крадутся среди стад ночью, норовя украсть чужое. Они использовали в своих интересах момент ослабления Индостана, чтобы вторгнуться в эти земли. Они утверждают, что завоевание Тимуром Индостана дает им право властвовать, но кто они такие, как не дикие, неотесанные налетчики с севера?

Именно мой народ, раджпуты, – и твой тоже, Салим, – является истинным, воистину священным правителем Индостана. Прямо перед тем, как Бабур и его орды хлынули на нашу землю со своих диких гористых равнин, короли раджпутов под главенством раны Санга из Читторгарха заключили союз, чтобы свергнуть слабых, увязших в роскоши правителей династии Лоди и забрать Индостан для нашего народа. Наверное, мы прогневили богов и захватчики-моголы были нашей карой, но мы расплатились кровью за всякое совершенное нами преступление.

Даже после того, как моголы победили династию Лоди при Панипате, наши люди не дрожали в страхе от своей судьбы воинов. Бабур высмеял их как неверных, но они показали ему, как умеет бороться индуистская каста воинов. Они напали на него в Хануа и почти победили.

Глаза Хирабай сверкали, словно она сама была раджпутским воином, из тех, что полегли в потоках крови.

– Ты спрашиваешь меня, могол ли ты. Да, но только отчасти. Никогда не забывай, что ты – и мой сын, так же, как сын Акбара, и что королевская кровь раджпутов – а она в тысячу раз благороднее крови Моголов – течет в твоих жилах. Судьба, которая ждет тебя, может быть не такой, как ты рассчитываешь… Подобно тому как твой отец вправе выбрать, кого из сыновей он назовет своим наследником, у тебя есть выбор…

Салим стоял в тишине, в полном замешательстве, силясь разобраться в своих мыслях. Где отыскать правду между сожалениями матери о судьбе ее народа и великолепными рассказами наставников о Моголах? И куда это все его приведет? Мать намекает, что отец может не выбрать его, старшего сына, своим наследником, и в то же время говорит, что Салиму, возможно, придется выбирать между его родом моголов и наследованием раджпутам? Но последнего быть не могло, особенно если вспомнить о заявлениях отца, что все в империи равны, и о тех многих раджпутах, которые служили Акбару.

– Но мама, члены твоей собственной семьи, королевского дома Амбер, состоят на службе у Моголов – твой брат Бхагван Дас и твой племянник Ман Сингх. Они не последовали бы за моим отцом, если бы считали это постыдным.

– Любого можно купить… даже знатного раджпута. Я стыжусь и брата, и племянника. – Хирабай говорила холодно, и он видел, что невольно оскорбил ее. – А теперь уходи. Но подумай о моих словах.

Она отвернулась от него, обратившись назад к своей святыне, и, опустившись на колени в ореоле света от стоящих кругом диа с горящими фитилями, снова начала молиться. Салим замешкался. Затем он медленно стал пробираться к каменной лестнице и спускаться во внутренний двор, а в ушах у него так и звучали презрительные слова Хирабай об отце и Моголах. Он надеялся получить у матери кое-какие ответы, но вместо этого его голова гудела от новых вопросов о том, кем он был и кем станет.

Часть четвертая

Аллах акбар

Глава 15

Ты будешь падишахом

– Где ты это взял?

Салим впился взглядом в Мурада. Два голубя с пурпурными шеями, обагренными темно-красной кровью, свисали с серебряного пояса его единокровного брата, но сейчас Салим не сводил глаз с двойного лука, который тот держал в одной руке, и позолоченного колчана со стрелами в другой. Мурад усмехнулся.

– Я нашел их лежащими во внутреннем дворе. Думал, тебе это уже не нужно…

– То есть украл?

Улыбка Мурада исчезла, и он подтянулся. Хоть парень и был на одиннадцать месяцев моложе, он был почти на два дюйма выше Салима.

– Я не вор. Откуда я мог знать, что тебе это все еще нужно? Ты никогда не приходишь на двор, чтобы поупражняться и побороться с нами, как раньше. Ты всегда где-нибудь прячешься. Мы с Даниалом почти никогда больше тебя не видим. Отец говорит…

Салим подошел ближе.

– И что же он говорит? – Его голос был глухим, и сузившиеся глаза сверлили лицо его брата.

Мурад был немного озадачен.

– Ничего такого… просто говорит, что ты слишком часто остаешься один. Он только что здесь был и наблюдал, как я учусь стрелять из лука. Когда я подстрелил голубей, он сказал, что я такой же умелый, как и он моем возрасте. – Мурад сиял от гордости.

– Отдавай мой лук и стрелы.

– С чего бы это? Они тебе только потому и стали нужны, что понравились мне и что я ими так хорошо владею.

– Они мне нужны, потому что они мои.

– Тогда забери, – если сможешь. – Мурад выставил вперед свой квадратный подбородок.

Взорвавшись от гнева, Салим немедленно набросился на своего единокровного брата. Хотя Мурад был мощнее, Салим действовал более стремительно. Толкнув Мурада, он придавил его к земле, затем навалился на него и оседлал, прижимая бедрами его ребра. Мурад попытался ткнуть пальцами ему в глаза, но Салим успел увернуться, упер руки по обе стороны от головы брата, сгреб в кулак его длинные темные волосы, дернул за голову и с силой ударил ее о булыжники. Послышался глухой удар, и когда Салим потянул голову Мурада вверх, чтобы ударить еще раз, он увидел тонкую струю темно-красной крови на камнях.

– Светлейшие, остановитесь!

Услышав взволнованные голоса и топот быстро бегущих к нему ног, Салим еще раз ударил голову брата о камни. Затем он почувствовал, как чьи-то сильные руки оттаскивают его в сторону. Оглянувшись, увидел, что это был наставник Мурада. Тот отвел его на расстояние нескольких шагов и отпустил.

Задыхаясь и отирая пот с лица, Салим удовлетворенно смотрел на Мурада, который остался лежать на земле, издавая стоны. Так он отучится бросать вызов своему старшему брату.

Во внутренний двор вбежал Даниал. Его круглое лицо выражало потрясение, но Салиму казалось, что его младший брат смотрел на него с некоторым восхищением. По крайней мере, бороться он умел… Однако когда Салим оглянулся на Мурада, который сейчас сидел, сжимая руками свою истекающую кровью голову, его восторг начал улетучиваться, пока не сменился стыдом от того, что он так вышел из себя. По правде говоря, вовсе не то обстоятельство, что Мурад взял его лук и стрелы, привело его в такую ярость, даже при том, что они были подарком Акбара. Было невероятно досадно, что отец порицал его при Мураде, – и ревность оттого, что они могли говорить о таком.

– Что происходит? – послышался низкий голос отца. Салим оглянулся, и сердце его забилось.

– Он назвал меня вором! А потом напал на меня… я думал, он меня убьет, – ответил Мурад, который уже успел подняться на ноги. – А я всего лишь одолжил его лук и стрелы.

– Ты украл их. А потом сказал, что, если я хочу их назад, мне придется забрать их самому… Но оставь их себе, если тебе они так нужны.

– Вы же братья. Салим, ты в особенности – поскольку ты старше – должен хорошо это знать. Драться неприлично. – Акбар говорил очень серьезно. – Вас обоих стоит наказать за ссору, как пострелов с базара. На сей раз я вас прощаю, но смотрите, чтобы такого больше не повторялось, потому что тогда не будет вам никакого снисхождения. Что касается этого лука и стрел, которые доставили такие неприятности, покажите мне их.

Мурад принес оружие, и Акбар тщательно осмотрел его.

– Теперь узнаю. Это мой подарок тебе, Салим, верно? Я говорил тебе, этот лук был сделан турецким мастером из прекрасного материала.

– Он просто бросил его во внутреннем дворе… он никогда не пользовался им… если бы пошел дождь, лук бы точно испортился, – заносчиво вставил Мурад.

Салим стоял, с каменным лицом глядя перед собой. Что тут скажешь, когда Мурад говорит правду? Он был небрежен с подарком отца. Падишах озадаченно смотрел на него.

– Я сожалею, что тебе не понравился этот лук. Тогда я оставлю его себе.

Салим знал, что отец ждет его ответа, попытки объяснить… Ему так хотелось говорить… но слов не находилось. Все, что он мог из себя выдавить, – это слабое пожатие плечами, больше походившее на вызов, а не на сожаление.

Неделю спустя Акбар все еще не мог избавиться от беспокойства, которое охватило его с того дня, когда Салим с Мурадом подрались. Слова, которые говорит проигравший в конце шахматной партии – шах и мат, «король потерпел поражение», – продолжали крутиться у него в голове. Именно это он чувствовал, когда обвинял Салима, – и оказался совершенно к этому не готов. На поле битвы Акбар всегда знал, что сделать. И управляя своей империей, он чувствовал ту же самую уверенность. Его границы были защищены, власть закона преобладала; он завоевал доверие своих подданных – и знати, и простолюдинов. Так почему же ему так недостает твердости в его собственной жизни?

«Не ожидай, что сыновья обязательно будут любить тебя и друг друга», – вот что сказал ему на прощание шейх Салим Чишти много лет назад. Став счастливым отцом троих здоровых сыновей, падишах выкинул предостережение суфия из головы. В редких случаях он вспоминал его, но без труда отклонял, как благоразумный совет любому отцу, безотносительно его самого. Теперь, тем не менее, воспоминание о тех словах тревожило Акбара все больше. Они с Салимом, его старшим сыном, отдаляются друг от друга? Если связь между ними действительно ослабевала, что вполне могло случиться, поскольку Салим взрослел, то что можно было сделать, чтобы предотвратить это?

Несколько раз Акбар чувствовал, что придется доверить свои проблемы матери и тете, но с тех пор, как у них возникли разногласия по поводу управления его гаремом, он чувствовал абсолютное нежелание обсуждать с ними личные или семейные вопросы – точно так же, наверное, как не желал ему открываться Салим. Вместо этого его мысли повернулись к Абуль Фазлу. Что-то подсказывало ему, что летописец поймет его и, может быть, даже что-нибудь посоветует.

Наконец, однажды вечером падишах вызвал Абуль Фазла к себе в уединенный внутренний двор, освещенный свечами.

– Я принес свою книгу для записи, перо и чернила, повелитель. Ты будешь диктовать?

– Нет… Я просто хочу поговорить. У тебя есть сыновья, верно?

– Да, повелитель, два мальчика десяти и двенадцати лет. – Абуль Фазл выглядел удивленным.

– Когда ты хвалишь их или делаешь им подарки, как они это встречают?

Абуль Фазл пожал плечами.

– Как и все мальчишки, повелитель. Они радуются и восхищаются.

– Как мои младшие сыновья Мурад и Даниал…

– И принц Салим, повелитель? Конечно, и он тоже? – осторожно спросил Абуль Фазл.

– А он – нет. По крайней мере, не со мной… Мне больно об этом говорить, и на самом деле даже трудно самому себе в этом признаться, но мне кажется, будто между нами растет невидимая стена. Перед моим походом в Бенгалию Салим был таким же открытым, как и другие мои сыновья, и даже более мужественным. Теперь он кажется таким подавленным… замкнутым… и избегает моего общества.

– Что говорит его наставник?

– Что парень преуспевает во всем. Он умеет бегло читать по-персидски и по-турецки. Он хорошо владеет мечом, недурно стреляет из мушкета и стремглав мчится на своем пони за мячом в човгане. Я знаю, это правда, потому что сам это видел. Но в то время как другим моим сыновьям не терпится похвалиться передо мной своими успехами, Салим редко ищет моего внимания. Я даже брал его с собой охотиться на тигра отдельно от всех две недели назад. Когда мы спугнули большого зверя из его укрытия, я позволил сыну выстрелить из мушкета. Салим вскрикнул от радости, когда мушкетная пуля ударила тигра в горло, но на обратном пути почти все время молчал.

– Он очень юн, повелитель, ему еще только одиннадцать. Если ты проявишь терпение, то все образуется.

– Может, ты и прав…

– Все отцы волнуются о своих детях.

– Но не каждый отец – правитель империи. Хоть я еще молод, силен и уверен, что Всевышний отпустит мне еще много лет, я должен подумать, кого из моих сыновей хочу видеть продолжателем своего дела. Они пока еще просто мальчишки, это верно, но нельзя забывать, что мой дед стал падишахом всего в двенадцать лет. В первые годы правления Бабура лишь благодаря его собственной смелости и решительности – уверенности в том, что он рожден, чтобы взойти на престол, – дед смог спастись от клинка убийцы и перехитрить соперников, строивших козни, чтобы заполучить его место. Который из моих сыновей ни стал бы следующим правителем моголов, он должен точно так же верить, что такова его судьба, призвание всей династии. Это никогда не рано понимать. В глубине души я желаю, чтобы наследником стал первенец. Но если Салим отворачивается от меня или имеет недостаточную жажду власти и желания править, что тогда?

На этот раз Абуль Фазл не знал, что ответить. И они оба сидели какое-то время, погруженные в свои собственные мысли, пока одна за другой не начали гаснуть свечи. Акбар предупредил своих слуг, что зажигать их не нужно.

Этим вечером темнота была для него желаннее света. Наставники очень беспокоились бы о его безопасности, если бы обнаружили, что он сделал, но Салима это не заботило. С того странного вечера у матери его тревога и смятение только выросли. Сколько себя помнил, он знал, что Хирабай не любит его отца. Став старше, Салим начал понимать, что их брак был только политическим союзом. Но, как никогда прежде, сейчас он осознал всю глубину презрения, даже ненависти, которую мать питала к Акбару и моголам.

Вокруг Салима сновали летучие мыши, но он бежал, потому что каждый дюйм этого пути был ему знаком даже в багровом сумраке. Выскользнул из дворца через крепостные ворота Агры, смешавшись с купцами и торговцами, которые возвращались домой, когда солнце стало клониться к закату. Вместо того чтобы проследовать в толпе людей вниз к равнине, где сумрак рассеивался светом сотен кизячных костров, сошел на узкую тропу, идущую по краю откоса. Еще через десять минут стремительного бега – и ему показалось, что впереди уже стали видны очертания низкой хижины. Салим остановился, и в ушах у него билась кровь, дыхание перехватывало – он был уверен, что этот шум услышат даже старуха и девочка, которые, как ему было видно, сидели на корточках перед маленьким очагом возле дома. Но они, как ни в чем не бывало, занимались своим делом – девочка месила тесто на плоском камне, а затем вручала тонкие лепешки своей помощнице, которая пекла их на железной решетке на огне, прихлопывая деревянной лопаткой.

Салиму было слышно, как старуха воскликнула, когда одна лепешка упала в огонь. Подбежав поближе, он почувствовал запах горелого хлеба. Так или иначе, все это выглядело настолько обыденно, что Салим почувствовал себя увереннее. Он принял решение прийти сюда сегодня вечером без долгих раздумий – его подстегнул вид отца, идущего через освещенный солнцем внутренний двор гарема вместе с Мурадом и Даниалом – они смеялись и разговаривали. Внезапно мысль о том, что он здесь чужой, пронзила его с такой силой, словно изнутри его что-то разорвало и уничтожило. При этом Салим совершенно неожиданно вспомнил, что есть один человек, который способен ответить на его вопросы, – это суфийский прорицатель, который предсказал его рождение и в чью честь был возведен Фахтепур-Сикри. Салим никогда в жизни не видел суфия. Все, что он знал о нем, это что он очень старый и абсолютно слепой и что он отклонил предложенное Акбаром жилище рядом с дворцом, предпочтя остаться в своем простом доме за крепостной стеной.

Нетвердо шагая, Салим приблизился к краю пятна света, отбрасываемого костром. Девочка заметила его первой и встала. Тогда старуха проследила за направлением ее пристального взгляда и тоже разглядела незваного гостя.

– Что тебе нужно?

– Видеть шейха Салима Чишти.

– Мой брат очень плох и слишком слаб, чтобы его беспокоили посреди ночи без предупреждения.

– Простите, я не подумал…

Салим подошел ближе. Драгоценные камни на его шее и на пальцах вспыхнули в свете от очага, который выхватил также из темноты золотые застежки на его зеленой шелковой рубахе. Старуха внимательно оглядела его – от кожаных ботинок, запылившихся с дороги, но богато вышитых, до жемчуга в ушах – и поднялась.

– Халима, закончишь печь хлеб. – Затем она жестом указала Салиму следовать за нею внутрь.

Притолока двери была настолько низкой, что юноше пришлось согнуться почти пополам со всем проворством молодости. В слабом свете двух масляных ламп он разглядел фигуру, сидящую у противоположной стены. Она выглядела крупной, но когда его глаза привыкли к полумраку, Салим увидел, что старик был наполовину обернут в кокон из шерстяного одеяла. Суфия едва ли можно было назвать крепким – он выглядел столь же хрупким, как китайский фарфор, который торговцы приносят тщательно завернутым в солому.

– Брат, к тебе посетитель. Это сын падишаха, судя по его платью. – Старуха говорила тихо и мягко, совсем не так небрежно, как с Салимом. – Ты в состоянии беседовать с ним?

Старик кивнул.

– Ему здесь рады. Скажи ему сесть возле меня.

Женщина указала Салиму сесть на плетеную джутовую циновку, которая покрывала утоптанный земляной пол, и затем вернулась во двор.

– Я задавался вопросом, придешь ли ты когда-нибудь повидаться со мной, Салим. Ты сидишь сейчас на том самом месте, где сидел твой отец, когда так же приходил ко мне.

– Как ты узнал, кто я такой? Это ведь мог быть и один из моих братьев, Даниал или Мурад.

– Всевышний был ко мне милосерден. Даже при том, что внешний мир скрыт от меня, он многое показывает мне в моем сердце. Я знал, что это мог быть только ты, потому что ты – единственный из сыновей Акбара, который нуждается в моей помощи в настоящее время.

Внезапно слезы защипали Салиму глаза – слезы не горя, а облегчения – от того, что есть кто-то, кто выслушает и поймет его.

– Скажи мне, что тебя печалит, – мягко попросил суфий.

– Я не понимаю, кто я и какова цель моей жизни. Я хочу, чтобы мой отец гордился мной, но не знаю, чего он ожидает меня, кем он меня хочет видеть. Я – старший из его сыновей. Я должен быть следующим падишахом, но, возможно, он не хочет этого… Что, если он предпочтет мне одного из моих единокровных братьев? И пусть я даже и стану правителем – меня за это возненавидит мать. Она говорит, что моголы – варвары и чужаки. Она…

Шейх Салим Чишти наклонился вперед из покрывал, в которые был закутан, и взял лицо Салима в свои сухие старческие ладони.

– Больше ничего не говори. Я знаю, что ты чувствуешь, все твои сомнения и страхи. Ты нуждаешься в любви – и все же боишься, что, любя одного родителя, предаешь другого… Ты завидуешь своим братьям и боишься, что они могут затмить тебя в глазах твоего отца – и именно поэтому все больше отдаляешься от них. Ты задаешься вопросом, рожден ли ты править… Говорю тебе, принц Салим: путь моголов был труден и обагрен кровью, но они достигли величия и в будущем станут еще могущественнее. Ты будешь частью этой силы – ты станешь падишахом…

Суфий помолчал и кончиками пальцев осторожно ощупал лицо Салима, как будто касаниями пытался найти то, чего больше не способны были видеть его глаза.

– Ты обладаешь силой и решимостью своего отца, но тебе пока недостает его опыта и уверенности. Наблюдай за ним, смотри, как он управляет. Так ты сможешь научиться и получить его одобрение. Но так же, как я когда-то предупреждал его, хочу предупредить и тебя. Наблюдай за теми, кто тебя окружает. Будь осторожен, смотри за теми, кому доверяешь, и ничего не принимай на веру, даже если дело касается кровных уз – твоих единокровных братьев или даже сыновей, которые у тебя будут. Я не подразумеваю того, что ты всегда будешь окружен предателями, но ты должен знать, что предательство разрастается быстро. Честолюбие имеет двоякую природу. Оно заставляет людей достигать больших целей, но может также отравить их души – и твою так же, как любого другого человека. Будь осторожен и с теми, кто тебя окружает, и со своими собственными страстями и слабостями. Поступая так, ты достигнешь того, к чему так стремишься.

Суфий отпустил его и снова откинулся назад. Салим закрыл глаза, и в его воображении сама собой нарисовалась картина: он сам сидит на сверкающем престоле, вассалы и военачальники оказывают ему знаки почтения. Именно этого он хочет – быть следующим падишахом Моголов. Какие бы сомнения мать ни вселила в него, все они сейчас растворились в великолепном видении, открывшемся перед ним. Прежде всего он – могол, и он будет достоин своего правопреемства. Он должен отринуть невзгоды и неуверенность, которая мучила его, и – пусть он еще так юн – научиться быть мужчиной. Суфий прав. Завоевать любовь и уважение отца можно было, доказав, что достоин обладать властью…

Тихий старческий вздох прервал размышления Салима.

– Я утомился. Сейчас тебе пора идти, но я полагаю, что дал тебе успокоение и надежду.

Салим попытался найти слова благодарности, но чувства словно душили его.

– Ты и вправду велик, – справился он наконец с собой. – Я понимаю теперь, почему мой отец так тебя чтит.

– Я лишь простой служитель Всевышнего, старающийся предугадать его промысел и человеческую судьбу. Мне повезло прожить тихую и мирную жизнь. Не таков твой удел. Ты станешь великим правителем, но я не завидую ни твоей жизни, ни славе твоей.

Глава 16

Небеса и ад

Салим был в прекрасном расположении духа, подходя к воротам в Фахтепур-Сикри со стороны Агры. Охота этим ранним утром выдалась на славу, и его ловчие птицы поработали очень хорошо, налетая в бледном свете раннего утра на голубей и крыс. И что еще отраднее, несколько недель спустя он будет сопровождать своего отца в долгой охотничьей экспедиции. Охотничьи леопарды Акбара с украшенными драгоценными камнями ошейниками и бархатными повязками на глазах скоро будут готовы отправиться с ними в своих покрытых парчой плетеных клетках; также свои последние приготовления завершали сотни ловчих.

Салиму было очень лестно, что отец пригласил именно его, предпочтя остальным братьям. Все эти восемь месяцев, начиная с его ночного визита к шейху Салиму Чишти, он делал так, как сказал ему суфий, наблюдая за ежедневным ритуалом своего отца при каждой возможности, – от появлений на рассвете перед народом до ежедневных приемов, где, окруженный своими придворными и вооруженными стражами, отец принимал прошения и отправлял правосудие. Слова суфия вселили в него веру в то, что, как бы ни сложились обстоятельства, однажды это станет и его обязанностями. Салим начал меньше волноваться о том, что подумает о нем его отец, и больше сосредоточился на том, что означало править людьми. Как суфий и предсказывал, тем самым он заслужил немного больше расположения своего отца. Если бы только Абуль Фазл пореже стоял рядом с ними, делая записи в своих книгах и шепча Акбару на ухо… Но он пользовался у отца неизменным уважением. В чем бы ни заключалась проблема, Абуль Фазл в своей извечной манере облекал ее в цветистые фразы, ловко уходя от острых стрел критики в адрес отца, в отличие от многих других, которые не соответствовали строгим представлениям Акбара. Именно с подачи Абуль Фазла отец часто просил, чтобы Салим покинул встречи, утверждая, что серьезность обсуждаемого вопроса требует ограничить круг присутствующих только теми, кого он непосредственно касается. Салим также подозревал, что Абуль Фазл стоял за отстранением его от посещения любых заседаний военного совета, что его очень огорчало…

– Защитите светлейшего принца! Хватайте тех людей!

Внезапные крики главы стражи Салима встряхнули его и отвлекли от раздумий. Почти в тот же миг человек в потрепанной темно-коричневой одежде бросился наперерез лошади Салима, которая от испуга шарахнулась в сторону. Юноша натянул поводья, чтобы удержать ее, изо всех сил стараясь успеть достать меч из ножен. Прямо позади себя он слышал, как заржал конь его горчи и как тот, бормоча проклятия, пытается с ним справиться. Почти сразу же второй человек – в странных одеждах, с мечом в одной руке и кинжалом в другой – побежал вслед за первым, изрыгая в крике слова на непонятном Салиму языке.

Первый человек, уже почти задыхаясь, преследуемый вторым, юркнул в узкий грязный проулок между двумя рядами кирпичных зданий. Четверо стражников Салима уже спрыгнули с седел и мчались за этими двумя – проход был слишком узким для лошадей. Несколько минут спустя сын падишаха услышал громкие крики и вопли. Вскоре появились два преступника – их вывели из переулка стражники, подгоняя в спину мечами. Второго человека разоружили, и теперь он пребывал в ярости. У первого была до крови рассечена бровь. Стражники явно не успели предотвратить столкновение между ними. Остановив их в нескольких ярдах перед Салимом, стражник поочередно ударил их под колени мечом плашмя, отчего оба распростерлись по земле лицом вниз. Двое других стражников встали над ними в непосредственной близости на случай, если кто-то из них попытается встать.

Теперь, когда их можно было хорошо разглядеть, Салим понял, что человек в темных одеждах – иезуитский священник. Веревка, повязанная на поясе вокруг его худого тела, была истерта, а на ногах, высовывавшихся из-под подола его одежды, были надеты коричневые сандалии на толстой подошве, какие Салим часто видел у иезуитов, посещавших его отца. Но принадлежность другого человека было разгадать не так просто. Салим разглядывал его коренастую, широкоплечую фигуру. Он, очевидно, был также нездешним и вид имел самый что ни на есть причудливый. Его длинные вьющиеся волосы были цвета апельсина – где-то между шафраном и золотом. На нем была короткая, тесно облегающая его кожаная куртка, нижняя часть тела облачена в просторные полосатые штаны, которые заканчивались на середине бедра, подвязанные ярко-бордовыми лентами. Из этого диковинного костюма торчали длинные тощие ноги, одетые в желтые шерстяные чулки тонкой вязки. Одна нога у него была одета в остроконечную черную кожаную туфлю; другая, очевидно, была потеряна в драке в переулке.

– Поставьте их на ноги, – приказал Салим.

Когда стражники притащили этих двоих к его ногам, он наклонился с седла вперед, чтобы получше разглядеть их лица. Иезуит, которого юноша признал, был одним из полудюжины священников, присланных из португальского торгового поселения в Гоа по просьбе Акбара работать вместе с его учеными над переводами некоторых священных книг с латыни на персидский язык. Это был худой, долговязый человек; одну его щеку покрывали гнойные красные прыщи, и даже при том, что их разделяло приблизительно десять футов, Салим чувствовал исходившую от него резкую вонь немытого тела. Для него оставалось загадкой, почему эти иностранцы не посещали бани – хаммамы. Как они сами выносили эту козлиную вонь?

Внешность второго показалась еще более странной, когда он встал. У него была чисто выбрита верхняя губа, но подбородок украшала острая бородка. У него были выпуклые ярко-синие глаза с белесыми ресницами, лицо почти столь же красное, как и волосы, а кончик носа и того ярче. Он стал отряхиваться от пыли.

– Что случилось? – Салим обратился к иезуиту на персидском языке, зная, что он мог, вероятно, им владеть.

Священник вытянулся перед ним.

– Повелитель, этот человек оскорбил мою религию. Он назвал моего владыку Папу Римского багряной блудницей вавилонской… он сказал…

– Достаточно. – Салим ничего не понял из того, что сказал иезуит, за исключением того, что ссора касалась религии. – Откуда он?

– Из Англии. Это торговец, он недавно прибыл в Фахтепур-Сикри с кучкой своих чертовых собратьев.

– Что ты такое ему сказал, что он в ярости взялся за оружие?

– Только правду, повелитель. Сказал, что королева его страны – безродная шлюха и гнить ей в аду, как и всем его жалким единоверцам-еретикам.

Торговец, сведя брови, слушал этот разговор, явно неспособный понять хоть слово. Салим знал, где находится эта Англия – небольшая страна на обдуваемом ветрами и омываемом дождями острове, на самом краю обитаемой земли, где правит королева, такая же рыжеволосая, как этот человек. Он даже видел ее миниатюрный портрет – его приносил ко двору турецкий торговец, который знал о любви Акбара к диковинным вещам. Турок продал отцу эту картину в овальной черепаховой раме, обитой крошечным жемчугом, за хорошие деньги. Королева в светлом платье, туго облегающем тело, больше походила на куклу, чем на женщину.

– Этот продавец хоть немного знает персидский?

– Нет, повелитель. Эти англичане – дикие, необразованные люди. Они говорят только на своем простом языке, и все, что их заботит, – это торговля и прибыль.

– Достаточно. Я хочу допросить его. Ты, кажется, немного знаешь его язык, вот и переведешь для меня. И смотри, передавай точно.

Иезуит хмуро кивнул.

– Спросите его, почему он собирался устроить резню в городе падишаха.

После краткого обмена фразами – эта речь звучала для Салима кратко и гортанно, лишенная изящных переливов персидского языка, – иезуит ответил, выпятив от презрения губу:

– Он утверждает, что хотел отомстить за оскорбление своей королевы, своей страны и своей веры.

– Скажи ему, что на наших улицах никаких драк быть не может и что ему еще повезло – мы ведь можем бросить его в тюрьму, а то и выпороть. Но я буду милосерден, потому что вижу, что виноваты вы оба. Скажи ему, что сейчас он поедет к нам во дворец. Мой отец пожелает услышать от него рассказ о его стране, я уверен. А сам ты поостерегись впредь оскорблять кого-либо на нашей земле. Как и этот человек из Англии, ты здесь лишь приезжий.

– Я приветствую тебя в своем ибадат-хане, своем святилище. Первая обязанность правителя состоит в том, чтобы сохранять границы его владений и по возможности расширять их, что я делаю снова и снова. Но я полагаю, что великий правитель должен также решительно расширять границы человеческих знаний и представлений. Он должен всегда пребывать в поиске и жаждать новых знаний, и через просвещение стремиться улучшить судьбу своего народа. Именно поэтому я созвал сюда не только уламов и многих мусульманских ученых, но также и представителей других вероисповеданий. Вместе мы обсудим вопросы религии и, исследуя, где правда, а где ложь, и что есть общее для нас всех, мы будем стремиться пролить новый свет на ее истинное значение.

Салим, стоящий в дальнем конце просторного зала, редко видел, чтобы отец представал в таком великолепии. Акбар был одет в ярко-зеленые парчовые одежды, шею его обвивали нити изумрудов, на голове красовался тюрбан из золотой парчи, сверкающей алмазами. Золотые канделябры высотой в человеческий рост стояли по обе стороны от его престола, установленного на высокое возвышение, к которому вели ступени мраморной лестницы. Само возвышение выходило на большую площадку из песчаника, на которой сейчас находились собранные служители культа. Все вместе создавало такое впечатление, будто отец восседал на вершине горы, а люди под ним были деревьями, насаждающими ее склоны.

Муллы-уламы были одеты в черное – впереди был виден коренастый шейх Ахмад, в то время как отец Абуль Фазла, шейх Мубарак, стоял немного в стороне от основной части собравшихся. Иезуиты пришли в своих обычных грубых темно-коричневых одеждах, с повязанным вместо пояса шнуром и деревянными крестами на шее. Салим видел среди них преподобного Франциско Энрикеса и его сопровождающего, преподобного Антонио Монсеррата. Эти двое прибыли ко двору почти пять лет назад и стали первыми христианами, с которыми он когда-либо сталкивался. Здесь присутствовали также пять индуистских священников; у них были непроницаемые лица, а из одежды – лишь белые набедренные повязки на хлопковой веревке, которая длинной петлей обвивала левое плечо и проходила под правой рукой. Около них стояли святые старцы, о которых Салим знал, что это джайны; а еще здесь были зороастрийцы, поклоняющиеся огню, которые пришли в Индостан из Персии в давние времена и имели обычай класть своих мертвых на вершинах «башен тишины», оставляя их на съедение птицам, чтобы после их пиршества остались лишь сияющие белизной кости. Салим признал в высоком худощавом старике с белой бородой и живыми яркими глазами, который стоял возле зороастрийцев, еврея из города Кашана в Персии – ученого, который недавно приехал во дворец Акбара и нашел работу в его библиотеке.

В самом низу зала ибадат-хан, поскольку он не был служителем культа, стоял рыжеволосый английский торговец, с которым Салим столкнулся три месяца назад и чье имя – все еще странное на слух для него – было Джон Ньюберри. С ним рядом находились двое его одинаково странно одетых компаньона. Эти три англичанина остановились в городе, ожидая от его отца ответа на прошение. Они утверждали, что передают его от своей королевы, которая испрашивает разрешения вести торговлю. Как и ожидал Салим, Акбар живо интересовался всем, что чужестранцы могли поведать ему об их далеком мире и об их вероисповедании. Ведь хоть они и были также христиане, но их вера была совсем не похожа на обряды португальских иезуитов. Салим смотрел вокруг, и его наполняла гордость. Хоть отец не так уж много рассказывал ему о том, для чего он построил зал ибадат-хан, юноша часто приходил, чтобы наблюдать, как растут стены из песчаника. Услышав слова отца, теперь он понял его цель. Акбар хотел удовлетворить свой растущий интерес к религиям. Мать несправедливо высмеивала моголов, называя их варварами, думал Салим. Разве есть у человека предназначение более высокое, чем постигнуть тайны разума и найти смысл бытия? Сейчас отец в сверкающем облачении, с мечом, чья рукоятка была сделана в виде орла, казался воплощением не только силы, но и истинного величия. Его бабушка как-то очень проницательно заметила, что Акбар умело использует зрелищность. Насколько важной оказалась созданная им картина, чтобы внушить слушателям его собственное величие и отличие от простых смертных… Если он, Салим, наследует своему отцу, сможет ли он когда-либо предстать в таком же виде?

– Я слышал, что в далеких землях христиане сжигают друг друга заживо из-за религиозных убеждений, – говорил Акбар. – Я хотел бы, чтобы преподобный Франциско и преподобный Антонио разъяснили мне это. Пусть говорят так, чтобы все могли слышать.

Иезуиты обменялись несколькими фразами, понизив голос, а затем тот, что был выше ростом – преподобный Франциско, – поклонившись присутствующим, начал свой рассказ.

– Ты верно говоришь, повелитель, что Европа стала полем битвы за души человеческие. Большое зло явилось на свет в лоне католической церкви; мы называем его протестантизмом. Его последователи сбились с пути истинного и отказываются признавать власть нашего великого духовного наставника, Папы Римского, который стоит между нами, несчастными грешниками, и Всевышним и является наместником Бога на земле. Протестанты отрицают и оскорбляют наши самые священные верования и читают еретические переводы нашей Святой Библии на их собственных языках, утверждая, что им не нужен посредник между ними и Всевышним. В праведных католических странах святые люди – мы называем их Инквизицией – посвящают свои жизни выкорчевыванию этих еретиков, и когда они находят таковых, то вынуждают их отречься. Тех, что отказываются, живьем предают огню, чтобы те могли вкусить первые мучения вечного проклятия.

– Что же будет с теми, кто соглашается возвратиться на ваш «путь истинный»? – спросил Акбар. Сейчас он неотрывно вглядывался в лица иезуитов.

– Даже если они призна́ют свои заблуждения, их земные тела все равно будут преданы огню, чтобы очистить их души от греха и сделать их достойными войти в Царствие Небесное.

– Как же вы убеждаете людей переменить свою веру? Беседуете с ними так же, как мы сейчас с вами?

Священники переглянулись друг с другом.

– В самом деле, мы применяем силу убеждения, чтобы возвратить заблудших овец в стадо, но, к сожалению, иногда нам приходится действовать и силой.

– Мои ученые мне о таком читали. Про машины, которые растягивают тело человека, пока его члены не выскочат из суставов, про большое колесо, на котором людей распинают нагими и хлещут железными прутьями, пока не сорвут с костей плоть, про веревки с узлами, которыми человеку сдавливают веки, пока глаза не разорвутся…

– Иногда без этого не обойтись, повелитель. Страдания нескольких часов – ничто по сравнению с вечной геенной огненной.

– И женщин с детьми вы тоже мучаете?

– Дьявол широко расставляет свои сети, повелитель. Женщины особенно слабы; не защищает и нежный возраст.

– Но как вы можете быть уверены, что подвергшиеся пыткам действительно раскаиваются и не оговаривают себя, чтобы прекратить свои мучения?

– Инквизиторы католической церкви знают свое дело, повелитель, совсем как твои следователи. Только на прошлой неделе я видел, как двоих подозреваемых в краже закопали до плеч в горячий песок, дабы заставить их сознаться в преступлениях. Так в чем же разница?

– Различие заключается в том, что в случае с ворами, несомненно, имело место тяжкое преступление, и судьи пытались установить истину. Но разве одна религия имеет право силой навязывать свои постулаты другой? Не это ли должно нас волновать? Для своих ближних я не делаю различий по их религиозным убеждениям. Среди моих советников, военачальников и даже моих жен не все придерживаются одного со мной вероисповедания.

Иезуиты смотрели сурово. Салим заметил, как шейх Ахмад оживленно качает головой и что-то тихо говорит, обращаясь к другому уламу, но выступать никто не стал.

– Перейдем к другим вопросам, – продолжил Акбар, довольный тем, что его слова произвели явное впечатление. – Вы поведали мне о своих убеждениях, но позвольте нам теперь выслушать одного из этих протестантов, о которых вы говорили с таким презрением… Я хочу опросить англичанина Джона Ньюберри. Один из моих ученых мужей, турок, знает его язык и сможет перевести.

Рыжеволосый англичанин – самодовольный и грубый, просто надутый индюк, думал Салим, когда тот вышел вперед в сопровождении турка-толмача.

– Какой ты веры, Джон Ньюберри? Скажи всем собравшимся то, о чем рассказывал мне наедине.

Торговец пробормотал несколько слов турку, и тот начал переводить несколько неуверенно.

– Я англичанин и протестант – и горжусь и тем и другим.

– По твоим словам, ваша королева – глава вашей церкви. Объясни нам, как так получилось.

Ньюберри и турок снова шепотом обменялись парой слов, но толмач, казалось, постепенно становился увереннее, и, хоть сперва ему и требовалось, чтобы англичанин делал небольшие остановки в речи, скоро он уже мог изъясняться вполне бегло.

– В ранней молодости отец Ее Величества, наш великий король Генрих VIII, женился на принцессе, которая когда-то была помолвлена с его братом. Однако шли годы, и когда из всех рожденных ею детей выжил лишь один – дочь, – он понял, что, заключив брак с невестой брата, прогневил небеса. Он постарался исправить этот грех, разведясь с нею, но Папа Римский, которого эти иезуиты премного почитают, отказался его на это благословить. Наш король решил, что не станет терпеть такого вмешательства в дела своего королевства. Он объявил себя главой церкви в Англии, развелся и взял в жены женщину, которая родила нашу нынешнюю великую и благословенную королеву Елизавету.

– Ты говорил, что ваша религия позволяет человеку сочетаться браком лишь единожды, но я слышал, что этот король Англии, Генрих VIII, взял шесть жен. Каким образом? Получается, для короля в вашем государстве другие законы?

– Нет, повелитель. Мать нашей королевы была признана виновной в супружеской измене – поговаривали даже, что она ведьма, – и казнена. Король женился снова и снова, но его третья жена умерла, когда ее сыну не исполнилось и двух недель. Он развелся со своей четвертой женой, чужеземной принцессой, потому что она не радовала его глаз. Его пятая жена, молодая и красивая, к сожалению, не отличалась добродетелью и, попав в ловушку супружеской измены, была также казнена по его приказу. Но шестая, и последняя, супруга короля, женщина достойная, удовлетворила его.

– Ваш король, возможно, избавил бы себя от многих затруднений, следуй он нашим путем, имея нескольких жен сразу. И кажется, он не очень-то хорошо следил за своим гаремом.

По залу прокатился смешок, но ни англичанин, ни иезуиты не улыбнулись, когда турок перевел слова Акбара.

– Расскажи мне о своей королеве, Джон Ньюберри. Ваш народ доволен тем, что им правит женщина?

– Она пользуется всеобщей любовью, потому что защищает нас от католической угрозы и охраняет нашу свободу.

– Разве у нее нет мужа?

– Она с честью несет свое девство. Многие чужеземные принцы добивались ее, но она говорит, что замужем за Англией.

– Она красива?

– Не просто красива – великолепна.

Салим увидел, как преподобный Антонио что-то быстро шепнул на ухо преподобному Франциско, и тот вышел вперед.

– Если ты позволишь, я кое-что скажу, повелитель, – начал он на своем прекрасном правильном персидском. – Этот торговец может ввести тебя в заблуждение. Эта королева Англии родилась от греховного союза между королем, заложником похоти, и известной блудницей. Эта Елизавета – не законная правительница своей страны, которой по справедливости должен управлять католик, король Испании, а незаконнорожденная еретичка, которая навлечет на свою страну вечное проклятие. Наш владыка Папа Римский проклял ее, и она осуждена на муки вечные.

Турок переводил все это для Ньюберри, чье багровое лицо мрачнело все больше, пока он слушал то, что говорил священник, но Салим заметил, что Акбару это все наскучило. Отец находил удовольствие в философских спорах, а не взаимных оскорблениях, и юноша не удивился, когда он резко поднялся.

– Довольно. Мы вернемся к нашему разговору в другой день, – сказал падишах и вышел из палаты.

Был прекрасный осенний день. Лучи солнца проникали сквозь густую листву лесных деревьев, когда ловчие шли вперед, ударами в гонги и криками загоняя дичь. Салим чувствовал приятные покачивания слона, на спине которого он ехал, а за ним брели трое его слуг. На расстоянии около десяти ярдов впереди он увидел слона своего отца, Лакну, чья левая нога была отмечена застарелыми шрамами от тигриных когтей. С Лакной Акбар любил охотиться больше всех прочих слонов. Он взял его детенышем из стада диких слонов и сумел приручить.

Салиму доводилось видеть, как отец бесстрашно объезжал слонов. Дело это было очень опасное, и требовались для него двое людей – каждый ехал верхом на ручном слоне по обе стороны от дикого животного. Поравнявшись с ним, они должны были набросить петлю из толстого троса вокруг шеи «дикаря» и привязать его к шеям их собственных слонов. Затем, постепенно сжимая петлю, они должны были усмирить и подчинить животное. Салим знал многих достойных людей, которые погибли за этим занятием. Зачастую человек падал на землю, а разъяренный слон едва ли оставит в живых того, кто попадет ему под ноги. Несколько раз Салиму доводилось слышать отвратительный треск, с которым ломались тела, растоптанные тяжелыми серыми ногами. Даже для усмиренного слона впоследствии требовались месяцы старательного труда, чтобы обучить животное двигаться по приказу, для чего перед слоном на землю бросали съестное. Но Лакна служил Акбару хорошо и с лихвой возместил время, которое на него потратили.

Становилось жарко, и соленая капля пота скатилась Салиму в уголок рта. Он слизнул ее кончиком языка. Скоро круг ловчих, которые выступили с рассветом, достаточно сузится, и начнется охота. Оборачиваясь через плечо, юноша видел своего горчи, который ехал сразу позади него на лошади и вел его собственного вороного жеребца на случай, если он захочет пересесть со слона на быстрого скакуна. Сердце Салима колотилось от волнения, которое всегда охватывало его на охоте. Он был хорошим стрелком – одинаково точно поражал цель из мушкета и из лука, – и, может статься, сегодня ему удастся показать отцу, на что он способен. Ему хотелось ехать рядом с ним на Лакне в золотом седле-хауде, украшенном зелеными лентами, но, как обычно, возле Акбара маячила крупная фигура Абуль Фазла… Салим на мгновение приуныл, глядя, как слон отца скрывается в густой чаще леса, но это быстро прошло. Следует поступать так, как научил его шейх Салим Чишти, – ждать, смотреть, учиться, и все придет в свое время. Хорошо, что отец взял его на охоту.

Впереди послышался резкий крик, и Салим, потянувшись, проверил, на месте ли его колчан и лук, а затем провел рукой по гладкому стальному стволу своего мушкета, красивого оружия, инкрустированного перламутровыми треугольниками. Да, он готов. Но затем юноша понял, что раздавшиеся крики не походили на сигнал к охоте и становились все громче. Среди них он мог разобрать слова:

– Повелителю плохо! Приведите хакима!

Затем послышался стук копыт, и двое стражников Акбара, вырвавшись из густой листвы деревьев прямо перед Салимом, проскакали прочь к задней части линии ловчих, туда, где за ними в своей арбе ехали придворные врачи, которые всегда сопровождали охоту.

– Что с ним? Что с моим отцом? – кричал Салим, но в суматохе никто не обращал на него внимания.

Сердце его колотилось в груди, когда он спустился со своего седла-хауды на двух позолоченных ремнях, пока не оказался достаточно низко, чтобы соскочить на землю. Уворачиваясь от толпы всадников и отряда ловчих с железными гонгами, которые теперь молчали у них в руках, Салим бежал вперед что есть мочи. Слон отца Лакна опустился на колени; возле его большой серой туши юноша увидел охотников, которые сгрудились вокруг лежащего на спине человека. Пробравшись сквозь них, Салим увидел, что Акбар лежит на его спине и, выгибаясь всем телом, бьется в судорогах. Глядя на это, принц невольно повторял сам себе:

– Прошу, Всевышний, только не сейчас…

Все его стремления, все страхи за будущее, казалось, больше не имели значения. Акбар задергался еще сильнее, и изо рта у него медленно потекла красная кровь, смешанная с пеной слюны; стало ясно, что он прикусил язык. Салим беспомощно смотрел. В мыслях он уже видел, как он, Мурад и Даниал стоят у могилы отца. Уже слышал горестные стенания Хамиды и Гульбадан и видел, как изогнутся в улыбке губы матери, когда ей сообщат, что человек, которого она считала врагом своего народа, мертв. Абуль Фазл дрожащими пальцами расстегивал бирюзовые зажимы рубахи его отца.

– Отойдите все назад, дайте повелителю немного воздуха, – говорил он.

В этот момент возвратился один из стражников, ведя за собой хакима в белом тюрбане и белых одеждах. Толпа расступилась, чтобы пропустить доктора. Это был молодой человек с угловатым лицом, который, казалось, мгновенно оценил положение, глядя на падишаха своими живыми карими глазами. Припав на колени возле Акбара, он схватил его руки и стал удерживать.

– Ты! – бесцеремонно крикнул он Абуль Фазлу. – Держи ноги повелителя, нам нужно унять его. А ты, – он указал другому придворному, – сверни лоскут чистой ткани – носовой или шейный платок, все, что под руку подвернется, – и просунь его между зубами повелителя, чтобы он не прокусил язык.

– Хаким, что я могу сделать для своего отца? – спросил Салим.

Врач оглянулся, кратко ответил: «Ничего» – и вернулся к своему пациенту. Салим поколебался немного, а затем, встав на ноги, ушел, двигаясь сквозь толпу окружающих их людей. Если помочь нельзя, то стоять и смотреть он не станет.

Солнечные лучи, которые днем обещали прекрасную погоду для охоты и всего полчаса назад только-только пробивались сквозь кроны деревьев, теперь освещали травяной покров резким стальным светом. Салим побрел в сторону через заросли низкого чахлого кустарника, не замечая ничего вокруг; он шел, куда глаза глядят. Дойдя до места, где заросли расступались, остановился, и скорее случайно, чем пытаясь вглядеться, внезапно увидел, что за ним с расстояния наблюдает пара ярких глаз. Это был молодой олень, бархатистый покров на его рогах был светло-коричневый. Салим медленно потянулся за луком, но потом остановился. Зачем теперь это? В мире и так достаточно смерти.

Почти сразу олень умчался. Салим слушал, как напуганное животное с треском пробирается через кусты, а затем повернулся, чтобы вернуться той же дорогой. Независимо от того, что случилось с отцом, он должен мужественно встретить эту напасть, а также любые последствия, которые она для него повлечет. Нельзя скрыться в лесу, как бессловесное животное; все равно через какое-то время про него вспомнят – принцам не суждено оставаться незамеченными. Но Салим боялся того, что увидит, когда появится еще раз на равнине.

Врач стоял теперь с толпой собравшихся вокруг него – послушать, что он скажет. Но где Акбар? Юноша побежал в их сторону со все нарастающей тревогой. Приблизившись, он увидел, что отец сидит, прислонившись к стволу дерева, и Абуль Фазл подносит к его губам флягу с водой. Падишах был окружен плотным кольцом своих стражников, расступившихся, когда подошел Салим.

– Отец… – Юноша почти расплакался от облегчения, увидев Акбара. Тот был немного бледнее обычного, и длинные темные волосы его были спутаны, но в целом ничего особенного заметно не было. Взгляд его ярких глаз, когда он посмотрел сына, не стал нисколько менее проницательным и обескураживающим.

– Не стоит беспокоиться. У меня было видение – я разговаривал с Всевышним. Я чувствовал, как все мое тело задрожало от радости, и Всевышний показал мне, что я должен сделать. Мы прекращаем охоту и немедленно возвращаемся в Фахтепур-Сикри, где я собираюсь сделать одно заявление. Теперь уходите все – и позвольте мне отдохнуть.

Салим отвернулся, чувствуя, что его отец все же отверг его. Если он получил некое божественное откровение, почему не поделился с ним? Думает, что ему нельзя доверять? Оглядываясь назад, юноша смотрел на этого человека, который только что, как ему казалось, был при смерти, а сейчас шептался с Абуль Фазлом, и понял, что от всей его тревоги не осталось ничего, кроме негодования. Салим был рассержен на себя, но еще более – на Акбара.

– Я призвал вас сюда, в большую мечеть в Фахтепур-Сикри, чтобы сделать важное заявление.

Облаченный в золотую парчу и тюрбан, на котором покачивались три пера белой цапли, скрепленные рубиновым зажимом, Акбар внимательно оглядывал собравшихся мулл, придворных и военачальников. Салим, стоявший среди них, посмотрел в сторону небольшой женской галереи, скрытой от всеобщих глаз резным щитом-джали, за которым, как он знал, смотрели и слушали Хамида и Гульбадан. Представляли ли они, о чем собирался говорить Акбар? Салим этого не знал. В течение прошлых трех дней, когда падишах возвратился из своей охотничьей экспедиции, при дворе так и бурлили слухи. Повелитель закрылся в своих покоях и виделся только с Абуль Фазлом и всего два раза принимал шейха Мубарака. Кое-кто даже утверждал, что Акбар собирается объявить себя христианином.

– Несколько дней назад Всевышний ниспослал мне свою бесконечную благость; Он говорил со мной и явил мне откровение. Он сказал, что выбрал меня по той причине, что я, как и другие пророки до меня, не умею читать и поэтому мой ум остается открытым, чтобы слышать его голос во всей его силе и чистоте. Он сказал мне, что истинный правитель не должен оставлять отправление богослужения другим, но обязан возлагать эту большую ответственность на свои собственные плечи. Сегодня пятница, молитвенный день. Прежде я попросил бы одного из наших ученых мулл встать на кафедру проповедника, чтобы наставить нас во служении и прочитать хутбу. Но поскольку Всевышний выбрал меня, именно я должен исполнить эту обязанность перед всеми вами.

Раздались удивленные вздохи, а Акбар повернулся и поднялся по крутой резной палисандровой лестнице, ведущей к мраморной кафедре проповедника. Он начал говорить низко и громогласно, возвысив голос в конце, на заключительных словах:

– Да будет благословен повелитель! Аллах акбар!

Салим вздрогнул от удивления. «Аллах акбар» подразумевало «Всевышний велик», но слова его отца могли также означать и «Акбар есть Всевышний». Его отец требовал своего рода обожествления? Кругом него раздавался гул удивленных возгласов. Но взглянув вверх, он увидел, что отец спокойно наблюдает за впечатлением, которое произвели выкрикнутые им двусмысленные слова. Он поднял руки, прося тишины, которая последовала немедленно.

– Я приказал своему досточтимому доверенному советнику в духовных делах, шейху Мубараку, составить документ, который непременно подпишет каждый мулла в моей империи. Согласно этому документу, в любых толкованиях вопросов веры последнее слово остается за мной, а не за ними.

Салим видел, как шейх Ахмад и другие уламы потрясенно переглядывались, когда до них в полной мере дошли слова падишаха, – он ставит себя выше в понимании Всевышнего, чем кто-либо из мулл. Точно так же, как тот король Англии, Акбар требовал признать себя не только главой государства, но и главой религии в своей империи. Акбар слегка улыбнулся, и Салим снова ощутил трепет перед отцом, чувствуя, как с каждым днем понимает его немного больше.

Глава 17

Пылающие факелы

– Повелитель, иезуит преподобный Антонио Монсеррат просит срочно увидеть тебя.

Акбар поднял глаза от рисунка нового павильона, выполненного Тухин Дасом, который они разглядывали вместе с Абуль Фазлом, и Салим видел, что на лице отца отразилось недовольство. При дворе поговаривали, что иезуиты вели себя все самонадеяннее и высокомернее. Какие бы свободы ни предоставлял им Акбар – от крестных ходов на улицах Фахтепур-Сикри с гигантскими деревянными крестами и свечами на дни их святых до возведения часовен и позволения настойчиво искать новообращенных, – ничто, казалось, не могло их удовлетворить. Они даже подали прошение, чтобы Акбар назначил преподобного Антонио одним из наставников своего сына Мурада, и тот из любезности согласился.

– Что ему нужно?

– Он не сказал, повелитель; говорит только, что вопрос не терпит отлагательства.

– Очень хорошо. Я приму его здесь, в своих покоях.

Как и всегда, Салим был удивлен терпением своего отца. Ни один из его подданных, даже более влиятельных, не смел бы докучать падишаху так часто. Юноша ждал, не выгонит ли отец его, Салима, и был рад, когда Акбар приказал ему остаться.

Иезуита проводили внутрь, он быстро поклонился и, не давая Акбару вставить и слова, начал говорить с большой горячностью:

– Повелитель, сегодня я слышал кое-что, во что мне трудно поверить. Мулла шейх Мубарак говорит, что ты намереваешься основать новую религию.

– То, что ты услышал, – правда. На следующей пятничной молитве я объявлю своим подданным о введении в своей империи дин-и иллахи – «Божественной Веры».

– Это же богохульство! – Отец Антонио вытаращил свои и без того выпуклые глаза, словно они сейчас выскочат вон.

– Полегче, иезуит. У меня при дворе ты встречал лишь терпимость и снисходительность. И что ты проповедовал взамен, если не ограниченную нетерпимость? Ничего из того, что ты говорил, не убедило меня, что в твоей католической церкви есть нечто особенное, за что ее стоит выбрать. Но на самом деле ни одна религия, как мне кажется, не способна затмить остальные в смысле правды или божественности – даже моя собственная мусульманская вера. Именно поэтому я решил взять лучшее из индуизма, джайнизма, буддизма, христианства и ислама – и соединить в новом вероисповедании.

– И где место Всевышнего в этом твоем объединении – по правую руку от тебя? Может, ты даже на это расщедришься? – Отец Антонио почти задыхался от негодования.

– Я сам – центр дин-и иллахи, как избранный наместник Всевышнего, его тень на земле. – Акбар отвечал спокойно, но глаза его вспыхнули. – Вытеснять Всевышнего я не намерен, это и в самом деле было бы богохульством.

– Если ты упорствуешь в этом безумном заблуждении, я и мои друзья будем вынуждены покинуть твой дворец… Сожалею, что больше не смогу быть наставником принцу Мураду.

– Уходи, если такова твоя воля. Такая ограниченность огорчает меня… Я начинаю сомневаться в том, что желаю оказывать поддержку в своей империи людям такого рода. Не досаждай мне более, если хочешь, чтобы твои европейские соотечественники сохранили свои торговые отношения.

– Ты отклонил свет, и ты ответишь за это перед тем, чье величие для тебя непостижимо, – ядовито заключил отец Антонио. Затем он коротко поклонился, повернулся и быстро вышел через открытые двойные двери мимо зеленых тюрбанов стражников Акбара.

Салим увидел, как отец и Абуль Фазл переглянулись с удивленной улыбкой. Они, очевидно, ожидали подобного ответа проповедника. Его самого снедали вопросы, и на этот раз ему не пришлось собираться с духом, чтобы высказать их.

– Почему ты создал эту религию, отец? Разве это не возмутит уламов? – спросил он.

Ему ответил Абуль Фазл:

– И пусть возмущаются. Все идет свои чередом. Повелитель уже, безусловно, глава мусульманской общины в своей империи, но его подданные исповедуют многие религии. Создавая новую веру, дин-и иллахи, которая будет открыта для всех и не призывает никого отказываться от его нынешней веры, повелитель будет принят всем своим народом как один из них – их законный суверен – и больше не будет считаться, как его дед и отец, чужеземным захватчиком. Главное место в обрядах будет занимать солнце как божественный символ. Дин-и иллахи вберет в себя индуистские постулаты перевоплощения и объединение с божественным началом как окончательную цель последователя. Прежде всего, новая вера будет исповедовать доброту, сострадание, терпимость и уважение ко всему живому. При этом она поможет людям искать духовную истину, но также защитит династию Моголов.

C радостью оставив Абуль Фазла отвечать на вопрос Салима, Акбар уже возвратился к рисунку Тухин Даса и не заметил, как сын немного помрачнел, когда слушал объяснения. Салиму это казалось слишком серьезным шагом. Ведь новая «Божественная Вера» могла и отчуждать людей с такой же легкостью, как и примирять с правителями-моголами?..

– Повелитель, имперский почтовый наездник, прибывший в Фатехпур-Сикри, принес весть о том, что вдову деревенского старосты готовятся заживо сжечь на его похоронном костре на закате. Ты просил немедленно сообщать обо всех таких случаях.

– Где это происходит?

– В деревне в десяти милях к северу отсюда.

– Я своими распоряжениями давал ясно понять, что не буду терпеть этот варварский обычай – сати… Как смеют они бросать мне вызов? Я поеду туда сам. Немедленно запряги мою лошадь и снаряди отряд моих стражников, они поедут со мной.

Салим редко видел, чтобы отец был так явно разгневан. Не дожидаясь, пока слуги придут на подмогу, он уже снимал с себя шелковую рубаху, чтобы облачиться в дорожную одежду.

– Едем со мной, Салим. Тебе будет полезно взглянуть. Я даю своим индуистским подданным полную свободу справлять любые свои обряды, кроме этого. Тебе, конечно, известно, что такое сати, ведь так? Этих женщин называют «пылающий факел любви и единения», но они – просто жертвы, которых их родственники часто принуждают умереть вслед за мужьями в силу какого-то искаженного восприятия семейной чести. – Акбар смотрел сурово. – Хвала Всевышнему за то, что в нашем народе никогда ничего подобного не происходило. Для моголов самый благородный исход для человека – пасть на поле битвы; кто из нас в глубине души не предпочел бы выбрать смерть в бою, а не бесславный конец в собственной постели? Но кто из нас хотел бы подобной чести для наших женщин – чтобы они убили себя, потому что нас самих больше нет? Ты не согласен, Салим?

Слуги Акбара начали облачать его в рубаху и шаровары, обвязывая его мощный торс зеленым поясом из парчи. Салим ни за что не признается отцу, что эти рассказы о жертвах сати и отталкивали, и завораживали его. Смерть, бывало, случалась так неожиданно… Его друг одного с ним возраста недавно заразился сыпным тифом, и через два дня его не стало. Смерть постичь трудно, особенно когда ты молод. Возможно, именно этим и объясняется ее скорбное очарование. Салим не мог ничего с собой поделать и всегда слушал с виноватым любопытством описания того, как вопли женщин доносятся из треска горящего костра, – и даже того, как жертвы отчаянно пытались бежать, когда их одежда и волосы уже занялись огнем, но родственники их мужей оттаскивали их назад.

– Быстрее, Салим. Чем раньше мы доберемся, тем скорее остановим это преступление.

Салим выезжал из Фахтепур-Сикри верхом на лошади рядом с отцом; позади них ехали стражники в зеленых одеждах, а впереди – четыре герольда с серебряными трубами, расчищавшие им путь. Юноша был очень горд тем, что отец именно его выбрал для этой поездки, и внутри него все сладко сжималось от острого предвкушения приключений, которые ждали его впереди.

Стоял жаркий день в конце марта, и копыта лошадей вздымали от твердой спекшейся земли клубы пыли. Глядя в ясное глубоко-синее небо, Салим видел, что солнце еще высоко стоит над горизонтом. Если похороны будут на закате, то у них еще есть время. Но Акбар продолжал гнать лошадей с прежней силой. Его гнедой жеребец под расшитым золотом седлом был в пене, и Салим видел, что шкуру его собственной кобылы также заливает пот. Это было почти как отправиться в бой – где ему доводилось бывать пока лишь в мечтах.

Сейчас они поднимались вверх по тропе вдоль выжженной земли цвета темного золота. Впереди она сужалась, прокладывая извилистый путь к верху крутого холма с плоской вершиной, на котором Салим разглядел россыпь мелких хижин. Оттуда же вздымалась струя бурого дыма, почти вертикально уходившая в небо. Юноша слышал, как Акбар закричал:

– Кто-то предупредил их о том, что мы приедем, и они разожгли костер! Они за это заплатят!

Глядя на него, Салим видел, как отец в гневе и отчаянии сжал челюсти. Когда их лошади с фырканьем направились к вершине холма, Акбар кричал своим воинам:

– Быстрее! Нельзя упускать ни секунды!

Добравшись до вершины, Салим увидел большое плато. Слева стояли глинобитные хижины, окружая колодец; справа находился дом побольше, также небольшой, но обнесенный низкой стеной – вероятно, здесь жил староста. Не было видно никого, кроме двух маленьких детей, которые крепко спали на кровати-чарпой в тени кроны дерева ниим, и лежащего возле них щенка, который без особого интереса разглядывал появившихся людей сквозь полуприкрытые веки. Но впереди, на расстоянии триста или четыреста ярдов, Салим сквозь ветви колючего кустарника разглядел толпу людей в бурых одеждах. Рядом с ними и вздымался столб дыма, который отсюда стал еще толще и темнее, с языками оранжевого пламени.

– Вперед! – громко закричал Акбар, резко пришпорив жеребца.

Еще миг, и они прорвались сквозь кустарник к открытому месту, где высокая куча хвороста по краям уже полностью была охвачена пламенем. Поверх костра лежало еще не успевшее заняться пламенем тело, обернутое в тонкую белую ткань. Двое мужчин наклонились вперед с флягой чего-то похожего на растительное масло или топленое масло гхи. Они поливали ею труп, и тягучая желтая жидкость, описывая в воздухе дугу, шипела в огне. В этот момент саван загорелся, и Салим почувствовал сладкое зловоние начинающей тлеть плоти. Подъехав верхом на лошади к костру, Акбар остановился. Эти люди были так охвачены своим действом, что не сразу его заметили.

– Окружите костер, – крикнул падишах своим стражникам. Проехав прямо в гущу людей, он сурово спросил: – Кто здесь главный?

Акбар говорил на хинди, местном языке, так же бегло, как и на родном персидском.

– Я, – ответил один из мужчин, которые лили масло. – Мы сжигаем тело моего отца, который был старостой этой деревни. Я – его старший сын, Санджив.

– Ты знаешь, кто я?

– Нет, господин. – Санджив покачал головой.

Салим видел, что он не сразу, но разглядел богатую сбрую лошади Акбара, сверкающие у него на пальцах и на шее драгоценные камни, хорошо вооруженных стражников в зеленых одеждах. И тогда по его лицу, обезображенному оспинами, стало заметно, что он встревожился.

– Я – твой падишах. Мне сказали, что здесь собираются сжечь вдову. Это так?

Санджив снова покачал головой, но Салим заметил, как он стрельнул глазами в сторону соломенной лачуги без окон. Акбар также это увидел – и быстрым жестом указал одному из стражников проверить внутри. Через какое-то время тот появился в дверях, неся молодую женщину в белом сари. Ее тело обмякло, и когда стражник подошел ближе, Салим увидел, что ее глаза открыты, но взгляд их блуждал.

– Положите ее на землю, и пусть кто-нибудь принесет воды, – скомандовал Акбар.

К ним подбежал мальчик, неся маленькую глиняную чашку. Падишах спустился с лошади, взял ее и, встав на колени сбоку от несчастной, поднес к ее губам. Сперва вода полилась вниз по подбородку, но потом женщина пошевелилась и, открыв рот, начала глотать. Подойдя ближе, Салим видел огромные темные круги ее расширенных зрачков.

– Кто она? Говори – или, клянусь, прямо сейчас снесу тебе голову, – потребовал Акбар.

Санджив сжал кулаки.

– Это Шакунтала, вдова моего отца. Он женился на ней через год после смерти моей матери и всего за три месяца до своей болезни.

– Сколько ей лет?

– Пятнадцать, повелитель.

– Она одурманена, верно?

– Я дал ей проглотить опиумные шарики. Тебе не понять, повелитель… Ты не индус… Для вдовы это вопрос семейной чести – последовать за мужем во всепоглощающее жаркое пламя… Я дал ей дурманящее вещество, чтобы ослабить боль.

– Ты одурманил ее для того, чтобы она не сопротивлялась, когда ты поведешь ее к погребальному костру!

Молодая женщина сидела, испуганно озираясь. Позади нее пламя костра теперь вздымалось все выше, потрескивая и выстреливая в воздух брызгами искр.

Запах горения человеческой плоти смешивался с благоуханием душистых масел, которыми был пропитан хворост, становясь все отчетливее. Внезапно осознав, где она и что происходит, Шакунтала, пошатываясь поднялась на ноги и повернулась к костру. В самой его сердцевине тело ее мертвого мужа сейчас пылало, как факел. Пока она смотрела, череп покойника с треском лопнул, и вытекший мозг, шкворча, мгновенно сгорел. Санджив впивался в нее взглядом, забыв об Акбаре, его свите и жителях селения, которые сейчас просто безмолвно смотрели.

– Ты обязана погибнуть в огне, который забрал тело твоего мужа. Моя мать сделала бы так, переживи она его, и гордилась бы этим. Ты позоришь доброе имя моей семьи.

– Нет. Это ты совершаешь постыдное дело. Я запретил сати в своей империи повсеместно. Хотят этого вдовы или нет, я не буду терпеть такие варварские методы. – Акбар повернулся к женщине. – Ты здесь не останешься, это для тебя небезопасно. Я – Акбар, твой падишах. Я даю тебе возможность поехать со мной и моими людьми во дворец, где тебе найдется место служанки в гареме. Ты согласна?

– Да, повелитель, – ответила девушка. До этого она не понимала, кто такой Акбар, и Салим заметил, что теперь она не в силах смотреть его отцу прямо в глаза.

– А ты, – Акбар обратился к Сандживу, который смотрел все так же дерзко, – если бы ты возомнил, что твоя вера того потребует, ты был бы готов сам претерпеть такие муки и сгореть заживо? Интересно… Стражники, схватите его и подведите к костру.

Рябое лицо Санджива внезапно стало восковым от пота, он стал задыхаться.

– Повелитель, прошу тебя… – умолял сын старосты, когда два воина схватили его под руки и потянули к огню. Он был такой тщедушный, что стража легко могла бросить его в огонь, как охапку соломы, думал Салим. Акбар шагнул к нему.

– Держите его за плечи, – приказал он. – Давайте посмотрим, как он будет терпеть боль, которую намеревался причинить другим.

Затем, захватив правую руку человека чуть выше локтя, Акбар сунул его руку в огонь. Крики Санджива прорезали воздух, и он задергался, стараясь освободиться, но Акбар, стоя на месте, продолжал удерживать его руку в ярко горящем пламени. Крики Санджива, усиливаясь, теперь больше напоминали животный вопль. Даже молодая девушка не выдержала этого зрелища.

Внезапно Санджив упал в обморок, и, кроме потрескивания огня, больше ничто не нарушало тишину. Поддерживая обмякшее тело, Акбар вынул обезображенную огнем руку из костра и задрал ее вверх, подержав так немного, чтобы все успели увидеть, прежде чем он положил человека на землю. Затем падишах повернулся, чтобы обратиться к жителям селения. Те, в потрясении от только что увиденного, сбились в кучу, как отара овец, учуявшая волка.

– Я только что явил вам мою справедливость. И ожидаю, что моим законам будут повиноваться, а нарушивший их всегда будет сурово наказан. Вы все виноваты так же, как этот человек. – Он указал на Санджива, который начал приходить в себя и мучительно стонал. – Вы знали, что здесь готовилось, но не сделали ничего, чтобы этому помешать. Я не заставлю вас самих терпеть огонь, как сделал с ним, но даю вам десять минут, чтобы вывести ваш домашний скот и собрать имущество. Потом мои люди сожгут ваше селение дотла. Пока вы заново отстраиваете свои дома, у вас будет несколько недель, чтобы поразмыслить над тем, какие последствия влечет неповиновение падишаху.

Через несколько минут все селение запылало огнем. Шакунтала ехала по дороге, ведущей с холма, сидя на лошади позади одного из стражников; на голову ей набросили покрывало, чтобы сберечь ее целомудрие. Салим заметил, что она ни разу не оглянулась и не посмотрела назад на место, которое было ее домом.

Глядя на своего отца, юноша понял, что сегодня он гордится им, как никогда, и невероятно рад быть его сыном и называть себя моголом.

– Он был великолепен. Я никогда не видел, чтобы он вершил правосудие так уверенно и властно. Он был совсем не такой, каким бывает во дворце, где есть неизменные правила и порядок.

Начиная со спасения отцом молодой вдовы-индуски Салим был охвачен воспоминаниями об этом, особенно о том, как его отец не раздумывал, что сказать и что сделать. Вот это и есть настоящая сила.

– Он вмешивается в древние обычаи нашей земли, – холодно сказала Хирабай.

– Но он поддерживает права индуистов. Всего несколько дней назад я слышал, как некоторые уламы критикуют его веротерпимость. Один мулла сказал, что он слышал, что падишах собирался молиться в священном месте индусов в Аллахабаде, в месте слияния рек Джамны и Ганга. Другой жаловался, что падишах, кажется, готов поклоняться чему угодно – огню, воде, камням и деревьям… даже священным коровам он позволяет свободно бродить по своим городам и селениям, а навоз от них…

– Ваш отец поддерживает только то, что одобряет. Он не имеет никакого права мешать обряду сати. Это его не касается.

– Нет, касается. Он запретил его. А жители того селения бросили ему вызов.

– Они повиновались высшей власти – своей вере. Это не ослушание, а обязанность.

Слова Хирабай напомнили Салиму то, что Санджив говорил в оправдание своего поступка, и то, что иезуиты иногда говорили в оправдание деяний своей церкви, которая также казалась варварской. Он промолчал, в то время как Хирабай продолжала:

– Мой народ – и твой тоже – раджпуты, ведали обычай самосожжения сати испокон веков. Много раз, еще будучи девочкой, я была свидетелем тому, как женщины из знатных раджпутских родов отдавали свои драгоценности и другое мирское имущество и с радостью воссоединялись со своими мужьями на погребальных кострах, лелея головы мертвых мужей на коленях, окруженные языками пламени, – и они всегда улыбались, ни разу не вскрикнув.

– Но это неправильно… почему они должны преждевременно кончать с жизнью? Что в этом хорошего?

– Это доказывает их любовь, храбрость и преданность, а также делает честь их семьям. Как я тебе уже говорила, мы, раджпуты, – дети солнца и огня. Мы, возможно, больше других индуистов верим, что пламя способно очищать и облагораживать человека. В нашей истории так бывало много раз, и в последний раз это случилось, когда твой отец осаждал Читторгарх. Когда стало ясно, что наших мужчин ждет неминуемая гибель на поле битвы, раджпутские женщины оделись в самые прекрасные одежды и надели драгоценности, как в день свадьбы. Их лица преображались от славы, которая ждала их, когда они величественной процессией следовали за своей княгиней туда, где был разведен большой костер. Одна за другой они совершили священный обряд джаухар, радостно прыгнув в огонь, который сжег их тела дотла и освободил их дух, чтобы они смогли возродиться как фениксы.

Конечно, никто никогда не потребовал бы, чтобы мать сгорела на костре Акбара, так как мусульмане не сжигают своих мертвых, думал Салим, хотя глядя на такую ее гордость, которая граничила с одержимостью, он понимал, что выйди она замуж за раджпута, с радостью последовала бы за ним в огонь. Но все, о чем мог думать Салим, было испуганное лицо юной Шакунталы. Она была всего на два года старше его, и она выбрала жизнь, а не смерть, и все его нутро говорило ему, что она была права. То, как его мать почитала самоубийства, выглядело пугающе, и хотя Салим был горд тем, что наполовину раджпут, это была одна из тех вещей, которые он принять не мог. Много раз, когда юноша пытался разобраться, чью сторону принять – отца или матери, – его не покидали сомнения и неуверенность. Но не на этот раз.

Глава 18

Принц-воин

– Я решил переместить столицу империи из города Фахтепур-Сикри в Лахор. Приготовления начнутся немедленно. Я и весь двор переезжаем в Лахор через два месяца. Заседание совета окончено.

Стоя в глубине палаты, Салим чувствовал, как его сердце забилось быстрее, когда отец пронесся мимо него и, мелькнув в занавешенном дверном проеме, вышел на залитый солнцем внутренний двор, сопровождаемый своей дюжей стражей в зеленых тюрбанах. Удивленные лица и взволнованный гвалт голосов членов совета свидетельствовали о том, что они были столь же удивлены и потрясены, как и сам Салим, этим заявлением Акбара, которое было сделано в конце привычного, если не сказать нудного заседания совета, где обсуждался уровень налогов с торговли. Только Абуль Фазл казался невозмутимым, делая свои записи хода заседания, и лишь легкая улыбка на его гладком мясистом лице которую он и не пытался скрыть, ясно говорила любому, что Акбар давно обсудил с ним этот шаг. Почему же так часто хочется как следует врезать Абуль Фазлу кулаком, чтобы стереть эту его надменную улыбку, спрашивал себя Салим. Возможно, потому, что он желал, чтобы его отец больше делился с ним своими мыслями. К примеру, это решение переместиться из Фахтепур-Сикри и озадачило, и взволновало его. Ведь отец редко действовал, не обдумав все заранее. Он, вероятно, знал, что, сделав заявление таким образом – с ходу объявив время переселения, – он тем самым покажет, что решение принято и никаких обсуждений и вопросов он не принимает.

Из этого можно заключить, что переселение, должно быть, играет очень важную роль в планах его отца. Но почему? Как старший сын, Салим должен знать, что побуждает отца. К тому же, что это будет означать для самого Салима? Акбар переселит всех придворных? Или какая-то часть все же останется в этих красивых новых зданиях? Будет ли он сам сопровождать своего отца? И что будет с матерью, с Хирабай? Может быть, ее оставят здесь, в ее собственном дворце из песчаника в Фахтепур-Сикри? Очень похоже на то. Салиму пока что очень нравилось проводить время вместе с матерью, как бы редко он к ней ни приходил и как бы часто она ни выступала яростно против его отца. Он беспокоился все больше, так как понял, что может быть разлучен с кем-то из родителей. Нужно узнать, что задумал отец. Разве не имеет он права спросить?

Не давая промедлению ослабить свою решимость, Салим проложил себе путь через толпу собравшихся придворных, которые задержались в дверях палаты, обсуждая переселение в Лахор. Выйдя во внутренний двор, он прошел мимо фонтанов, где бурлила и сверкала на полуденном солнце вода, в собственные покои Акбара. Войдя через деревянные резные двери, которые стражники немедленно перед ним распахнули, юноша увидел, что отец отстегивает свой церемониальный меч. Внезапно вся его уверенность улетучилась, и он замешкался, не зная, стоит ли говорить, или на самом деле лучше уйти так же быстро, как и пришел. Однако отец, успев заметить его, спросил:

– Салим, что тебе нужно?

– Хочу знать, почему мы уезжаем из Фахтепур-Сикри, – выпалил тот.

– Хороший вопрос и очень разумный. Если ты присядешь на тот стул и подождешь, пока я переоденусь, то я дам тебе обстоятельный ответ.

Салим сел на низкий позолоченный стул и начал беспокойно крутить подаренное матерью золотое кольцо, которое он обычно носил на указательном пальце правой руки. Закончив переодеваться, отец ополоснул руки и лицо в золотой миске с розовой водой, которую протянул ему молодой слуга. Затем жестом велел всем выйти и сел на другой стул напротив своего сына.

– Как ты думаешь, почему я решил переместить двор в Лахор, Салим?

На миг тот потерял дар речи, словно потрясенный той легкостью, с какой отец спрашивал его о таких важных вещах. Потом выговорил, запинаясь:

– Не знаю… Я так удивился, что ты собрался покинуть город, который сам же и возвел совсем недавно, затратив столько сил, в честь великого провидца шейха Салима Чишти, а также чтобы отметить рождение моих братьев и мое, и твои большие победы в Гуджарате и Бенгалии… Я не пойму, почему. Именно поэтому и пришел к тебе… узнать… Я слышал, как придворные говорили что-то о водоснабжении.

– Дело не в воде – эту проблему можно было бы решить. И выкинь ты из головы любую мысль о стоимости этого города. Наша империя теперь так богата, что деньги, потраченные в прошлом, не должны и не будут влиять на решения о будущем… Я полагаю, перемещение столицы будет способствовать обретению большей власти, большего богатства для империи – достаточного, чтобы построить десять, даже сто городов, равных Фахтепур-Сикри.

– Что ты имеешь в виду, отец?

– Твой прадед Бабур писал, что если правитель не предлагает своим последователям в будущем войн и захватов, их праздные умы вскоре замыслят восстание против него. А сам я понял, что если монарх не сосредотачивается на завоеваниях, то соседние правители непременно сочтут его слабым и их будущее вторжение в его земли станет лишь вопросом времени. Мы переселяемся в Лахор по той причине, что я намереваюсь еще более расширить границы нашей империи.

У Салима к волнению примешалось облегчение. Отец думает только о завоеваниях и захватнических войнах, ни о чем ином.

– Ты, должно быть, хочешь расширить наши владения с севера, если размещаешь командование в Лахоре. Но в каком направлении?

– Во всех направлениях, где необходимо. Правители Синда и Белуджистана долго представляли для нас угрозу, и мое самолюбие задевало то обстоятельство, что шах Персии захватил Кандагар в те времена, когда Байрам-хан был регентом, – и теперь я должен возвратить эти земли. Тем не менее правитель мудрый и влиятельный не идет против более чем одного врага зараз, и я решил, что моя первая кампания пройдет в Кашмире.

– Разве тамошние правители нам не родня?

– Да. Хайдар Мирза, двоюродный брат моего отца, захватил эти земли во времена Шер-шаха и позже управлял им как вассал падишаха Моголов. Но его потомки – возможно, объясняя это нашим родством – отказались признавать нашу власть и платить нам дань. Теперь они узнают, что в роду может быть лишь один глава и что, если правитель хочет сохранить свою власть – я сейчас говорю не о престоле, – он должен одинаково серьезно воспринимать неуважение, буде исходит оно от узбеков, предки которых являются нашими вековыми противниками, или от его ближних.

Акбар замолчал, и Салим увидел, как заледенел его взгляд. Потом отец продолжил:

– В действительности же последнее, может быть, стоит пресекать даже более сурово, поскольку здесь речь идет о пренебрежении обязательствами, которые они дали. Вспомни своего деда Хумаюна. Скольких трудностей он избежал бы, если б строже обошелся со своими единокровными братьями, когда они выказали неуважение к нему в первый раз.

Даже зная, что отец сейчас говорит только о правителях Кашмира, а вовсе не о его близких, Салим все же невольно вздрогнул.

Принц глядел из качающегося седла-хауды со спины большого слона, который тащился в конце вереницы слонов падишаха через Кашмирскую долину. В этот час, когда рассеялся утренний туман, юноше уже были хорошо видны поверх голов всадников, колонной сопровождавших слонов, крутой склон и глянцевая зеленая листва растущих на нем кустов рододендрона, усеянных розово‑пурпурными цветами. Весна пришла в Кашмир поздно, но принесенная ею красота стоила этого ожидания. По изумрудно-зеленой траве были рассеяны красные тюльпаны, сиреневые и фиолетовые ирисы, колыхавшиеся на слабом ветру.

Путешествие в Лахор прошло гладко. Даже мать осталась почти довольна своими новыми покоями, которые оказались столь же просторными, как те, что она оставила в Фахтепур-Сикри; при этом здесь у нее из окон открывался великолепный вид на воды реки Рави. Еще раз собравшись с духом, Салим спросил отца, не разрешит ли он ему сопровождать экспедицию в Кашмир, поскольку в свои почти четырнадцать принц хотел бы приступить к изучению военного дела. И очень обрадовался – и даже немного удивился, – когда Акбар согласился, да еще и предложил ему выбрать себе любого спутника в дорогу. Салим выбрал Сулейман-бека, одного из своих молочных братьев. Тот был с Салимом почти одного возраста и только что возвратился из Бенгалии вместе со своим отцом, который служил там заместителем наместника в течение нескольких лет. Его мать умерла в Бенгалии, и Салим очень мало помнил свою кормилицу. Несмотря на худощавое телосложение, Сулейман-бек отличался немалой силой и всегда был готов присоединиться к принцу в состязаниях или на охоте. Он всегда умел вовремя пошутить и знал, как рассмешить Салима, даже когда тот был совсем не в духе, пребывая в размышлениях о том, что готовит ему будущее.

Согласившись, чтобы Салим сопровождал его, Акбар все же редко приглашал его на военные заседания совета. Однако против обыкновения предыдущим вечером он это сделал. Когда Салим вошел в большой алый главный шатер, он увидел, что Акбар уже выступает и заседание совета идет полным ходом. Приостановившись, отец жестом указал ему сесть в левой части круга военачальников, которые сидели, поджав скрещенные ноги, на бордовых и ярко-синих персидских коврах посреди палатки. Не дожидаясь, пока Салим сядет, падишах продолжил:

– …Таким образом, согласно донесениям наших разведчиков, мы можем ожидать столкновения с передовыми отрядами армии султана Кашмира через день или два, когда дойдем до места, где долина расширяется. Мы должны быть во всеоружии.

Поворачиваясь к Абдул Рахману, высокому мускулистому военачальнику, который несколько лет назад принял от стареющего Ахмед-хана должность хан-и‑ханан, Акбар сказал:

– Распорядись, чтобы сегодня вечером командиры проверили оружие своих воинов. Удвой часовых вокруг нашего лагеря. Выставь полные разведывательные отряды перед нашей колонной, когда мы двинемся поутру, – а завтра мы отправимся намного раньше, чем обычно, через час после рассвета. Ты сам будешь командовать нашими ведущими войсками, которые должны включать часть наших лучших отрядов всадников и конницы стрелков.

– Слушаюсь, повелитель. Я утрою, а не удвою число часовых. И будь уверен, у каждого сторожевого поста будут трубы и барабаны, чтобы предупредить о любом нападении под покровом тумана, который обычно ложится по утрам. Я также прикажу, чтобы командиры обходили посты каждые четверть часа.

– Выполняй, Абдул Рахман.

– Чтобы я мог обеспечить твою защиту, повелитель, скажи, в какой части колонны ты будешь двигаться завтра утром?

– Я поеду с боевыми слонами. Но важнее всего прикрыть тыл слоновьей колонны. Там поедет мой сын Салим. Это будет его первое сражение. Он – и, конечно, его братья – это будущее династии, залог уверенности в том, что наша империя будет процветать и дальше. Я попросил его присоединиться к нам сегодня, чтобы он мог услышать о наших планах.

Салим почувствовал, как все военачальники отца устремили на него взгляд.

– Быть может, у тебя есть что сказать совету, Салим? – спросил падишах.

Захваченный врасплох, юноша мгновенно понял, что все мысли из головы улетучились, но затем он собрался с духом и начал:

– Я приложу все усилия в сражении и, надеюсь, смогу быть столь же храбрым, как твои командующие и, конечно, ты сам, отец… и соответствовать тому, что ты от меня ожидаешь…

Салим запнулся и смолк, а командующие, сидящие вокруг его отца, начали приветствовать его. И тогда отец сказал:

– Я уверен, у тебя получится.

Однако, поскольку Акбар быстро отвернулся от него и продолжил обсуждать расстановку передовых отрядов, Салим задавался вопросом, не было ли в тоне отца оттенка разочарования и нельзя ли было ответить лучше. Но затем волнение от предвкушения своего первого сражения затмило у него в мыслях все остальное.

И сейчас, восемнадцать часов спустя, Салим с неослабевающим волнением пристально разглядывал покрытый рододендроном склон. Внезапно он увидел, как что-то шевельнулось в листве самого большого куста.

– Что там? Враг? – спрашивал он у Сулейман-бека.

– Нет. Просто олень, – ответил молочный брат.

Как будто подтверждая его слова, из кустарника выбежал олень – и был подстрелен одним из отделившихся от колонны всадников, который молниеносно выхватил стрелу из колчана.

– Ну, теперь у кого-то из воинов сегодня будет роскошный ужин, Сулейман-бек.

Десять минут спустя Салиму показалось, что он снова заметил движение, на сей раз на покрытом деревьями гребне горного хребта приблизительно в одной миле от них. Робея от новой возможной ошибки, он потянул Сулейман-бека за руку и, указав на горный хребет, прошептал:

– Ты там что-нибудь видишь?

Прежде чем Сулейман-бек успел ответить, стало ясно, что это вовсе не очередной олень, просящийся на вертел. Взревела труба могольского разведчика. Вскоре он сам появился на гребне. Отчаянно работая пятками и кнутом, воин гнал лошадь вниз с холма между деревьями и кустами. Ему вслед неслись мушкетные пули. Затем показались наездники, которые скакали за ним по пятам. Один из них, на вороной лошади, быстро нагонял разведчика, несмотря на то, что тот пытался петлять, ныряя и прячась за кустарниками и ветвями. Когда расстояние между ними сократилось всего до двадцати ярдов, наездник – без сомнения, кашмирец – вскинул руку, и через миг могол упал, по-видимому, сраженный брошенным кинжалом. К тому времени орды кашмирских всадников уже выплеснулись из-за хребта и устремились вниз к колонне, продираясь через растительность. Конница моголов на флангах разворачивала лошадей, чтобы встретить угрозу; конные стрелки поспрыгивали со своих седел, чтобы приготовить мушкетные треноги. Стало ясно, что кашмирцы сумели подойти незамеченными для разведывательных отрядов Абдул Рахмана или, может быть, перебили их всех, прежде чем кто-нибудь из них смог послать сигнал, как тот воин, который только что встретил свою смерть.

У Салима заколотилось сердце, и он сейчас остро чувствовал каждый миг. Позади него, в паланкине-хауде его боевого слона, двое стражников принца готовили свои мушкеты. Юноша видел, как остальные стражники на слонах впереди немедленно сделали то же самое, в то время как на каждом два махаута, сидевших у слонов за ушами, ударяли их по головам, чтобы заставить повернуться к нападавшим передом, и в то же время стараясь в таком положении уменьшить для вражеских стрелков размеры цели. Внезапно один из них, сидящий через два слона от Салима, упал, размахивая руками в воздухе, и рухнул на землю со стрелой в шее. Следующий слон осторожно обошел его обмякшее тело, хотя человек был, скорее всего, уже мертв.

В следующий миг Салим услышал, как мимо него, рассекая со свистом воздух, пролетела стрела. Тогда он увидел, как фаланга кашмирских всадников в стальных нагрудниках и остроконечных шлемах, украшенных павлиньими перьями, врезается в линию фланговой конницы моголов; они выбивали всадников из седла, наскакивая на них с ходу с горы. Воины быстро продвигались к колонне слонов, а их товарищи все прибывали, скача вниз по зеленому склону. Они несли бирюзовые боевые знамена, которые трепетали на ветру позади них. Время от времени какой-нибудь кашмирец или его лошадь падали, пораженные пулями из мушкета или стрелами.

Один стоящий поблизости командир моголов в зеленом тюрбане бросился на кашмирского воина, несущего знамя, и, столкнувшись с ним, рубанул его мечом по глазам и даже успел перехватить древко, прежде чем наездник выпал из седла. Однако второй кашмирец поразил командира копьем в живот, когда тот пытался развернуть свою лошадь, устремившись в сторону своего войска. Могол выпал из седла, тряхнув полотнищем знамени, но его нога застряла в стремени, и убегающая лошадь потащила его за собой; при этом голова убитого стучала по земле, пока тело не скрылось под копытами наступающей кашмирской конницы. Выскользнув наконец из стремени, он остался лежать распростертым на каменистой земле, изувеченный и окровавленный.

Кашмирские всадники были теперь приблизительно ярдах в пятидесяти от слонов Салима; они бешено погоняли своих лошадей атаковать конницу моголов и размахивали мечами. Салим и Сулейман-бек пускали стрелы одну за другой, в то время как позади них громыхали мушкеты двух их стражников. Салим увидел, как воин, в которого он целился – один из вождей кашмирцев, – упал с лошади, стрела с белым оперением пронзила его щеку. Юноша ликовал. Это же была его стрела, точно? И прямо в цель!.. Но его ликование было недолгим. Один из стражников позади него – чернобородый раджпут по имени Раджеш, который много лет охранял его и братьев, – издал сдавленный крик и упал из седла-хауды, схватившись за горло. Через миг один из двоих махаутов, сидевших за ушами его слона, также рухнул на землю. Слон начал поворачиваться, повинуясь второму погонщику, который силился поставить его передом к кашмирским всадникам, и не мог не растоптать тело, которое тут же испустило омерзительное зловоние человеческих внутренностей, когда живот упавшего махаута лопнул под ногой слона. Салим выстрелил в другого кашмирского всадника на расстоянии тридцати футов от его слона. На сей раз он промахнулся, но его стрела поразила лошадь в шею. Животное тряхнуло головой, заржало от боли и понесло в сторону; наездник выронил копье, стараясь обеими руками удержать поводья. Тут Салим услышал, что позади него что-то ударилось, и вся хауда сотряслась. Оглянувшись, он увидел, что второй его стражник лежит навзничь на полу паланкина. Сулейман-бек уже склонился над ним, стараясь перетянуть пулевую рану в ноге стражника, из которой хлестала кровь, сорвав с шеи свой желтый хлопковый шарф.

Между тем Салим видел, что основные отряды конницы моголов теперь, в свою очередь, ворвались во фланги кашмирцев, пытаясь отбить их атаку. Несколько врагов упали – один, могучий и бородатый, был вышиблен из седла метким броском копья одного из начальников стражи падишаха. Другой был обезглавлен тяжелым ударом могольского боевого топора, который пришелся ему по горлу немного ниже подбородка, отчего его голова отлетела в сторону и брызнул фонтан крови. Моголы побеждают, потому что иначе и быть не могло, подумал Салим. Вдруг слон под ним снова покачнулся. Второй махаут, маленький темный старичок в одной набедренной повязке из простой хлопковой ткани, упал с его шеи на землю. Размахивая хоботом, слон без погонщиков начал отворачиваться от сражения, при этом он выбил одного могольского всадника из седла.

Если он, Салим, ничего не предпримет, напуганный слон убьет еще больше воинов и испугает еще больше лошадей… Не обращая внимания на шум и кипевшую вокруг жестокую битву, юноша поднялся по вздетому деревянному переду хауды. Ему удалось съехать на шею слона. Ухватившись за стальной лист брони, чтобы не упасть, Салим достал свой меч. Перевернув его и не обращая внимания на порезы от острого лезвия, он использовал рукоятку меча как анкус, ударяя им по голове слона и давая ему команду остановиться. Снова почувствовав тяжесть погонщика на шее, слон успокоился и вскоре остановился. В панике он успел отбежать на пятьдесят ярдов от места сражения.

Развернув его, Салим увидел, что оставшиеся в живых после атаки кашмирские всадники прекращают борьбу и отступают назад через рододендроны к горному хребту, из-за которого появились менее часа назад. Многим это не удалось. На глазах у Салима один кашмирец в светлом тюрбане, видя, что уже не сможет опередить четырех преследователей-моголов на своем вороном коне, который тяжело отфыркивался, повернулся и кинулся на них и даже успел выбить одного могола из седла, прежде чем сам был сражен ударом меча в голову.

Позднее в тот же день Салим еще раз был вызван на военный совет в алый шатер своего отца. На сей раз обсуждения без него еще не начинали – все будто только его и ждали. И когда он вошел, военачальники по знаку падишаха стали ему аплодировать. Идя к месту, которое Акбар отвел для него рядом с собственным позолоченным престолом, Салим уже не сомневался, что сейчас отец им очень доволен.

Глава 19

Драгоценный камень целомудрия

– Тебе уже пятнадцать. Я в это время взял себе первую жену.

Прежде чем Салим успел что-либо ответить, Акбар отошел и рассмотрел цель – бревно с тремя большими глиняными сосудами, установленное на площади у дворца падишаха в Лахоре, – в которую он только что стрелял из мушкета. Даже с расстояния в триста ярдов Салим видел, что отец разбил средний сосуд. Со времени их триумфального возвращения из Кашмира три месяца назад Акбар несколько раз брал его с собой на охоту или же просто пострелять из мушкета.

Салим поспешил вслед за ним.

– Отец, что ты такое говоришь?

– Я говорю, что тебе пора жениться. Это поможет укрепить нашу династию и отметит нашу большую победу в Кашмире.

Акбар улыбнулся. Салим знал: даже сам падишах не думал, что этот край так легко дастся им в руки. Не желая верить в то, что горы, окружающие его государство, не станут преградой против его решительного врага – моголов, его правитель ринулся защищать свой покой… Перед мысленным взором Салима снова возник султан Кашмира, который валялся в ногах его отца рядом с алым шатром командования армии Акбара, а потом кротко слушал, как молитву-хутбу читают от имени падишаха Моголов. Акбар даровал султану жизнь и свободу, но с этого времени Кашмир будет находиться всецело под властью Моголов. И более того, его отец, который никогда не останется полностью довольным своими победами или границами своей империи, уже подготавливал войска для вторжения в Синд…

– Но на ком же я должен жениться?

– Я говорил с советниками и выбрал твою двоюродную сестру, Ман-бай. Ее отец Бхагван Дас, раджа Амбера, уже дал согласие.

Салим уставился на отца. Ман-бай, двоюродная сестра, была дочерью брата его матери. Он видел ее всего раз, когда они были детьми, и все, что он запомнил, – это тихую, худенькую, длинноногую девочку с волосами, заплетенными в косы.

– Ты как будто удивился? Я думал, что ты будешь рад называться мужчиной. Я слышал, ты не прочь заглянуть к девицам с базара.

Салим вспыхнул. Он-то думал, что был осторожен… Возвращаясь из Кашмира, они с молочным братом Сулейман-беком ускользнули из лагеря падишаха, чтобы найти сговорчивых девочек среди обслуги лагеря. И как-то ночью он потерял девственность с благоухающей корицей турчанкой, когда лагерь расположился на привал на горном перевале, в тонкой палатке, обдуваемой холодными ветрами, – хотя тогда, даже если бы палатку и сдуло, он бы не заметил. Вернувшись в Лахор, двое юношей пристрастились убегать по ночам в город. Был там один постоялый двор, где полнотелая танцовщица Гита с высокой округлой грудью со смехом учила Салима искусству любви, в то время как Сулейман-бек наслаждался в объятиях ее сестры. После, возвращаясь украдкой во дворец, они наперебой хвалились друг перед другом своими подвигами. Но подцепить девицу на базаре – одно, а взять кого-то в жены – совсем другое…

– Да, удивлен… Я вообще пока не думал о браке.

– Хоть ты еще очень юн, время настало. Династические узы с самым благородным из наших вассалов, которые я создал, укрепляют нашу власть в империи наравне с завоеваниями. Такие союзы отводят влиятельным родам еще бо́льшую долю в нашем успехе. Они гарантируют, что в трудные времена мы сможем рассчитывать на их поддержку, и не из любви к нам, но потому, что им это выгодно.

Акбар замолчал, внимательно вглядываясь в лицо Салима. Он редко говорил со своим сыном так искренне.

– Почему, как ты думаешь, против нас так мало поднимают мятежи и с каждым годом мы все богатеем? Почему, как ты думаешь, уламы больше не смеют открыто хаять мою политику веротерпимости, или моих индуистских жен, или введенную мной дин-и иллахи, Божественную Веру? Моя власть незыблема, и в этом очень большая заслуга союзов, которые я создал, заключая браки. Ты должен понимать это, Салим. Здесь речь не о твоем желании или удовольствии. Для этого ты волен завести себе целый гарем наложниц. Это вопрос долга. Твоей матери о своем решении я уже сообщил.

Отец смотрит на брак отвлеченно, как будто человеческие чувства в этом деле совсем ничего не значат, думал Салим, и это было так непохоже на то, о чем часто рассказывала бабушка, – взаимную любовь и поддержку, какая была у них с Хумаюном. Такая холодность, скорее всего, объяснялась тем, что союз отца с его матерью был несчастливым. И причиной, по которой ему впоследствии оказалось еще труднее всецело сосредоточиться на какой-либо из своих невест, скорее, стал этот брак, который был у него первым, чем природное себялюбие. Разумеется, он никогда не говорил ни о ком из своих жен с особой теплотой, больше подчеркивая политические выгоды, которые они ему принесли, и то, как это способствовало его собственному возвышению и усилению империи. Как бы то ни было, Хирабай эту женитьбу одобрит. Ведь каждое дитя, которое родит Салиму Ман-бай, чей сын сможет стать будущим падишахом Моголов, окажется больше раджпут, чем могол. Но тогда принц вспомнил и то, что она сказала о своем брате Бхагван Дасе, отце Ман-бай: «Любого можно купить…» И, по обыкновению, помрачнел от сомнений и неуверенности, хотя знал, что должен радоваться тому, что отец устроил для него такой важный династический брак. Юноша попытался изобразить благодарность, хотя в душе этого не чувствовал.

– Когда назначена свадьба?

– Недель через восемь. За это время твоя невеста как раз прибудет из Амбера, – с улыбкой ответил Акбар. – Да и гости успеют съехаться сюда со всех концов империи или отослать свадебные дары. Я желаю, чтобы церемония стала одним из самых великолепных торжеств, какие бывали в Лахоре, и уже обсудил все с Абуль Фазлом. Празднества продлятся месяц. Будут торжественные шествия, гонки верблюдов, игры в поло и поединки слонов, а каждую ночь – пиры и фейерверки… А сейчас пока что еще постреляем.

Салим немного приуныл. Ему о многом еще хотелось расспросить, но отец уже занялся своим мушкетом.

Ман-бай сидела под покровом многослойной, расшитой золотом шали в особняке, специально подготовленном Акбаром к ее приезду из Амбера. Два дня назад Салим наблюдал, как на закате к ним прибыла длинная процессия, которая доставила его невесту. Сначала сорок воинов‑раджпутов въехали верхом на буланых жеребцах, их доспехи и наконечники копий мерцали в свете угасающего солнца. Затем шесть слонов с серебряными щитами на лбу, все в сверкающих драгоценных камнях, прошествовали, неся на спинах позолоченные хауды, в которых ехала личная стража, отправленная защищать в дороге Ман-бай. После показалась сама невеста на седьмом слоне, чья попона была украшена еще более великолепно. Шелковый покров – ярко-синий, как крыло зимородка, – струился по золоченому, инкрустированному бирюзой седлу-паланкину, скрывая ее от посторонних глаз. Сразу позади нее ехали на верблюдах служанки Ман-бай, скрытые под плотными покрывалами и полностью защищенные от солнца белыми шелковыми зонтами, расшитыми жемчугом, которые держали возвышающиеся позади них слуги. Затем шли еще отряды воинов‑раджпутов, на сей раз верхом на вороных лошадях. Замыкали караван могольские воины с развевающимися зелеными знаменами, которых послал для сопровождения сам Акбар.

Салим поднялся рано, чтобы облачиться и завершить приготовления к торжественному свадебному шествию в дом его невесты, где должна была состояться церемония – по индуистскому обряду, о чем Акбар издал особый указ, желая угодить Бхагван Дасу.

Под громкие возгласы труб и бой барабанов он ехал рядом с отцом в украшенной драгоценными камнями хауде на спине величественно шествовавшего любимого слона Акбара. Впереди рядами шли слуги, неся подносы даров – жемчуга, драгоценные камни и специи, включая россыпь самого лучшего шафрана, посланного султаном Кашмира с его собственных полей.

Когда шейх Мубарак и двое других мулл начали читать суры из Корана, Салим мельком взглянул на свои руки. Этим утром мать с помощью служанок расписала их хной и куркумой на удачу. К его некоторому удивлению – и облегчению, – Хирабай приветствовала его помолвку со своей племянницей. Возможно, соображение, что любой ребенок, родившийся в этом браке, будет на три четверти раджпут, перевесило ее неприязнь к отцу Ман-бай, подумал Салим. Он немного поерзал на месте, ощущая тяжесть свадебной диадемы с алмазами и жемчугом, которую на голову ему водрузил сам Акбар.

Когда муллы наконец закончили свой речитатив, шейх Мубарак повернулся к Ман-бай, укрытой сверкающим пологом, чтобы задать обычный вопрос:

– Согласна ли ты?

Салим услышал, как она приглушенно дала утвердительный ответ, слегка кивнув. К ним вышел слуга с красно-зеленым эмалевым кувшином и, когда Салим протянул ему руки, облил их розовой водой. Затем другой слуга вручил ему кубок с водой, из которого нужно было сделать глоток в знак заключения союза. Вот я и женат, подумал Салим, когда прохладная жидкость сбежала по его горлу. Это казалось невероятным.

Свадебные празднества были в полном разгаре, но принц едва замечал кружащихся танцовщиц из Раджастхана в бренчащих сандалетах и украшенных золотистыми блестками красных поясах и гибких акробатов с мускулистыми телами, мерцающими от масла, которые устроили увеселительные представления; не слышал осторожный смех придворных женщин, сидящих за резным деревянным щитом-джали, откуда они могли наблюдать за происходящим, не выдавая своего присутствия. При этом он совсем не притронулся к поданным яствам – жареным фазанам и павлинам, украшенным их собственными позолоченными хвостовыми перьями, молодому ягненку, приготовленному с сухофруктами и специями, а также сладостям из фисташек и миндаля. Этот день я должен запомнить навсегда, думал Салим. Сегодня я стал мужчиной. Теперь я буду владеть своим собственным хозяйством и у меня будет невеста из такого же знатного рода, как и моя мать.

Снова исполнившись уверенности, он поглядел на сидящую рядом с ним сверкающую миниатюрную фигуру, ощутив нарастающее волнение при мысли о том, что совсем скоро ему предстоит познать новую женщину. Салим с улыбкой вспомнил, как Хамида – а вовсе даже не отец – попыталась побеседовать с ним, научая, как ублажить молодую невесту. Разумеется, из скромности бабушка не могла говорить слишком откровенно, но он понял, что она хотела донести до него – с девушкой следует быть внимательным и нежным. Так тому и быть. От Гиты Салим обучился многому. Он стал понимать, что, обуздывая свою собственную нетерпеливую страсть, он может доставить немало удовольствия обоим. К Гите он попал нетерпеливым юнцом, неумелым, исступленным и неловким, как жеребец, которого сводят с кобылой, но стал с нею искусным любовником… И все же, хоть в намеках Хамиды на необходимость освоить искусство любовных ласк он и не нуждался, ему оказалось полезным просветиться относительно обрядов брачной ночи – ведь следующим утром их ложе осмотрят, чтобы удостовериться, что соитие действительно произошло и что его невеста была девственна…

Три часа спустя слуги Салима сняли с него свадебное облачение и драгоценности в спальне гарема в новых покоях, которые даровал ему отец. По другую сторону зеленой парчовой завесы его невеста, которую ее служанки омыли и умастили благовониями и маслами, ждала его на брачном ложе. Когда он остался нагим, слуга принес ему зеленый шелковый халат и облачил в него Салима, закрепив изумрудными зажимами у шеи и на груди. Затем слуги ушли. Немного помявшись, Салим поглядел на парчовые занавеси, мерцающие в мягком свете масляных ламп, горящих в нишах по углам палат. Не то чтобы он нервничал, скорее ему хотелось запечатлеть в памяти этот миг. Быть может, однажды он станет падишахом, а раджпутская принцесса, с которой он собирается разделить ложе, возможно, станет матерью будущего падишаха. Это уже не торопливые удалые утехи на базаре, но новый этап в его жизни и судьбе династии… Однако при мысли о женщине, ждущей его с другой стороны тех занавесей, в нем поднялось желание, вытеснив все остальное.

Салим отодвинул полог и ступил в спальню. Сидящая за ним Ман-бай была одета в халат персикового цвета, сквозь его почти прозрачную ткань угадывалась линия грудей. Ее длинные густые темные волосы вились по плечам, а в ушах мерцали рубины. Шею обвивала тонкая золотая цепь, также украшенная рубинами. Но Салима поразило возбуждение, которым горели ее темные, обрамленные длинными ресницами глаза, и смелая, уверенная улыбка. Юноша ожидал увидеть в жене застенчивость, даже робость. Сулейман-бек поддразнивал его на этот счет и просил не пугать ее замашками в духе публичных домов, но сейчас Салим чувствовал явное вожделение Ман-бай. Расстегнув свой халат, он уронил его под ноги и подошел к постели, сожалея, что еще пока не может впечатлить девушку полученными в боях шрамами. Он сел на край постели возле Ман-бай, но не притронулся к ней, внезапно растеряв всю свою уверенность. Тогда она мягко взяла его за плечи своими расписанными хной руками, легким толчком откинула его на постель перед собой и прошептала:

– Приветствую тебя, брат.

Не нуждаясь в дальнейшем ободрении, Салим привлек ее к себе и поцеловал, чувствуя, как ее полные губы открываются навстречу ему. Затем, освободив ее от прозрачных одежд, начал обводить руками мягкие линии ее тела. Ман-бай была изящно сложена и тонка в талии, но с широкими чувственными бедрами и большой грудью, больше, чем у Гиты, решил Салим. Она начала исследовать руками его тело, не такими уверенными и умелыми движениями, как это делала Гита, но зато нетерпеливо и дерзко.

Раздвинув бедра Ман-бай, Салим начал ласкать ее. Она задрожала всем телом и часто задышала. Вскоре, выгнув спину и прикрыв глаза, начала тихо вскрикивать, прижимаясь так плотно, что он чувствовал, как тверды ее соски. Несмотря на юный возраст, Салим познал достаточно женщин, чтобы понять, что сейчас она не желала, чтобы он останавливался. Сдерживая себя, он попытался осторожно войти в нее. Это оказалось не так просто. Юноша никогда не занимался любовью с девственницей, но знал, что должен постараться не причинить ей боль. Тут он снова ощутил, что его юная жена охвачена желанием. Ее крики становились все громче, и, обхватив руками его крепкие мускулистые плечи, она подгоняла его. Его толчки стали резче и быстрее. Крики Ман-бай перешли в стоны, но явно от наслаждения, а не от боли. Тогда Салим почувствовал, что прорвался сквозь что-то внутри нее, и оказался глубоко в ее лоне. Они двигались, как одно целое, их влажные от пота тела были крепко сцеплены. Салим зажмурил глаза и закинул голову назад. Он пытался сдержаться еще немного, но не смог. Наступила развязка, и он слышал, как его собственные восторженные стоны смешиваются со сладострастными вздохами Ман-бай…

Салим молча лежал возле своей жены, уронив руку на ее пышные ягодицы. Сила ее вожделения слегка ошеломила его, но он был рад видеть, как Ман-бай дерзко наслаждается соитием и в свою первую брачную ночь нетерпелива и не испытывает смущения. Высвободившись из его рук, она села и, откинув свои мокрые от пота волосы с лица, заговорила первой:

– О чем ты думаешь, брат?

– Что с женой мне повезло.

– И мне повезло с мужем. – Она обвила руками его шею. – Мне говорили, что ты красив, но невестам часто рассказывают неправду о мужчинах, за которых семья хочет выдать их замуж. Я ведь запомнила тебя просто неловким мальчишкой…

Следующим утром простыни с брачного ложа были должным образом осмотрены, и бой барабанов объявил, что брачная ночь состоялась. Среди тех, кто пришел отдать почести новобрачным, был Абуль Фазл.

– Я сделал запись в имперских хрониках, которая гласит, что светлейший принц вчера связал себя узами брака с ярчайшим бриллиантом целомудрия в империи, – объявил он в своей обычной велеречивой манере.

Салим слушал вежливо, как и всегда, но был рад, когда летописец удалился.

Дальше последовали празднества, как и задумал Акбар. Свадебные дары со всех концов империи – драгоценные камни, блюда из нефрита, серебра и золота, высоко ступающие арабские скакуны, расшитые шали из тончайшей шерсти (еще один подарок от усмиренного султана Кашмира), и даже пара львов – все это было показано жителям Лахора. Вдоль берегов реки Рави были устроены гонки на верблюдах. К своему большому удовлетворению, Салим победил обоих своих единокровных братьев в одном забеге и успешно привел своего ногастого верблюда, который беспрестанно фыркал и плевался, к финишной черте под оглушительный рев зрителей. Самых сильных боевых слонов отца свели в поединке друг против друга в заграждении из высоких земляных укреплений, и те бились, пока основательно не изранили друг друга, а их бивни и серые шкуры не окрасились кровью. Празднества продолжались и по ночам, и к полуночи от множества фейерверков было светло, как днем. Но каждый вечер, какими бы захватывающими и диковинными ни были увеселения, Салим всеми мыслями стремился к тому мигу, когда снова сможет оказаться в нетерпеливых руках Ман-бай, пока утреннее солнце не начнет греть стены дворца. Сулейман-бек шутил, что если так будет продолжаться, то новоиспеченному мужу придется попросить у хакима мазь для натруженной поясницы.

– Я нарекаю тебя Хусрав, мой первенец и самый любимый сын. – С этими словами Салим взял белое нефритовое блюдце с крошечными золотыми монетами и осторожно осыпал ими голову ребенка. – Да будет твоя жизнь озарена успехом, в знак которого я осыпаю тебя этими земными богатствами.

Ребенок моргнул, а затем посмотрел на отца с окаймленной шелком зеленой бархатной подушки, на которой лежал. Салим ожидал непременно услышать протестующий вопль, но вместо этого Хусрав улыбнулся и замолотил ручками и ножками. Принц взял подушку и высоко ее поднял, чтобы все видели его здорового маленького сына. Послышался вежливый ропот одобрения от собравшихся придворных, а военачальники звучно восхищались жизнерадостностью ребенка и желали ему долгой жизни.

Салим поглядел на своего отца, который стоял возле него на мраморном возвышении. Это был первый внук Акбара, и его по-прежнему красивое, несмотря на зрелые годы, лицо с волевым подбородком сейчас было радостным и гордым. За день до этого Салим получил пару охотничьих леопардов, чью бархатистую шкуру украшали золоченые кожаные ошейники с изумрудами – определенно знак одобрения отца. Конечно, теперь, когда он сам стал отцом, Акбар пожалует ему какую-нибудь должность, в которой он сможет показать свои умения. Если бы ему дали командовать армией Моголов, он мог бы доказать всем, не только отцу, что будет хорошим воином и командующим и однажды станет великим падишахом. Его единокровные братья и рядом с ним не стоят, Акбар должен это понимать. Мурад женился три месяца назад, но даже в столь нежном возрасте он напился пьяным на свадебных празднествах, и позже его почти несли на руках к брачному ложу, где ждала невеста. Салим знал о пристрастии Мурада к спиртному, но до свадьбы брату удавалось скрывать это от Акбара. Отец был так разгневан, что немедленно отослал Мурада воевать на юг. Присматривать за ним он приставил одного из своих старших военачальников, наказав ему следить, чтобы его сыну не попало в рот ни капли спиртного. Что касается Даниала, он шел тем же путем, что и Мурад. С самой его юности удовольствия и самооправдание – вот и все, что его, казалось, заботило. Салим редко видел своих единокровных братьев, но зато был наслышан о разных историях, особенно о том, как Даниал приказал, чтобы в самый большой фонтан в мраморном внутреннем дворе его покоев вместо воды налили густое красное вино из Газни, и он со своими друзьями разделся донага, чтобы резвиться в нем; в то же время пьяный Мурад разоделся, как женщина, и непристойно плясал не только на глазах у придворных, но и перед португальским послом из Гоа…

Салим улыбнулся, осторожно возвращая своего сына в руки одной из его кормилиц, сестры Сулейман-бека. При этом он поклялся, что будет проводить со своим сыном больше времени, чем Акбар виделся с ним самим. У него будут еще сыновья, не только от Ман-бай, но и от других жен – Джод-бай, раджпутской принцессы из Мевара, и Сахиб Джамаль, дочери одного из командующих Акбара. Он наслаждался своим растущим гаремом. Отец всегда убеждал его в важности заключения политических союзов через брак, но в действительности Салиму не требовалось долгих уговоров. Любая новая женщина, если она была молода и красива, становилась для него свежим приключением, и если бы по политическим причинам пришлось жениться на женщине увядшей или уродливой, то, в общем-то, и не обязательно делить ложе с каждой женой несколько раз, – любой бы нашлось достойное место в его гареме. Такова была всегдашняя политика его отца – посредством огромного числа жен ему удалось умиротворить и объединить свою империю, чем он и любил похвалиться. Почему бы и Салиму не поступать так же? Единственное, что омрачало радость принца, когда он направился занять свое место на праздновании в честь рождения сына, была Ман-бай. Она все так же возбуждала его чувственность, но он был совсем не готов к ее ревности, когда спустя шесть месяцев после их брака Акбар заявил, что Салим должен взять новую жену. Ман-бай умоляла его не делать этого, горько рыдала в своих покоях и, когда стал близиться день его второй свадьбы, начала отказываться от пищи. Снова и снова он объяснял, что должен повиноваться своему отцу, но она не слушала его и только вопила, что он предает ее. Когда однажды ночью взволнованный слуга вызвал его в гарем, Салим обнаружил, что Ман-бай взобралась на каменную балюстраду на высоте тридцати футов, выходящую на вымощенный камнем внутренний двор.

– Это ты меня до этого довел! – закричала она, как только увидела его. – Из-за тебя я совсем отчаялась! Разве моей любви тебе было недостаточно? Это все оттого, что я еще не забеременела?

С такими растрепанными волосами, покрасневшими глазами и измученным лицом жена напомнила Салиму одну молодую сумасшедшую, которую он иногда видел на базаре. Она приставала то к одному, то к другому, бранила прохожих за какие-то воображаемые обиды, а ее отгоняли, кидаясь камнями и комьями навоза. Сейчас Салим едва узнавал свою красивую жену-раждпутку, когда она цеплялась, дрожащая и взъерошенная, за каменную кладку. Он уговорил ее спуститься вниз, увещевая как можно терпеливее и мягче – мол, как могольский наследный принц, он должен выполнять указания своего отца и жениться снова, но, конечно, это никак не повлияет на его чувства к ней.

Впрочем, так и случилось. Неблагоразумная необузданность Ман-бай заставила его признать, что он очень мало знал свою двоюродную сестру. Еще Салим понял, что то, что он чувствовал к ней, не было любовью – лишь чувственное влечение. Она должна быть счастлива от того, что имеет возможность жить в великолепии могольского двора, в окружении роскоши, которая превосходит даже ту, к которой привыкла раждпутская принцесса. Салим часто делил с нею ложе, где они в равной степени наслаждались друг другом. Этого должно быть достаточно. Глупо было ожидать от принца Моголов, что он ограничится одной-единственной женой. Но ее неожиданная ревность заставила Салима опасаться Ман-бай. Его визиты к ней стали менее частыми, а после ее угроз покончить с собой он вскоре женился на Джод-бай. Пухлая и круглолицая, она не была столь красива, как Ман-бай, но Салим находил забавным ее остроумие и ему нравилась ее компания, даже пусть он и не чувствовал к ней особой привязанности. По воле судьбы, спустя четыре месяца после того, как он заключил брак с Джод-бай, и как раз перед женитьбой на Сахиб Джамаль, Ман-бай забеременела Хусравом – первым из следующего поколения династии Моголов. Положение, которое сулил ей статус ее сына, должно было удовлетворить Ман-бай, но если даже и нет, Салим все равно уже ничего не мог с этим поделать – хотя иногда его беспокоила мысль, что их сын может унаследовать себялюбивую необузданность матери…

Тихий голос Акбара прервал его задумчивость.

– Давайте начнем праздновать рождение нового принца. Да здравствует он и династия!

Заняв свое место у стола, Салим тихо вознес молитву о своем собственном благополучии. Если он станет следующим правителем Моголов, то уж о сыновьях своих сможет позаботиться.

Часть пятая

Большие надежды

Глава 20

Пропасть

Спустя более трех лет после своего первого похода в эти края Салим снова сидел в седле-хауде на спине слона, который медленно шествовал в Кашмир. На сей раз многое было совсем по-другому. Их долгое путешествие имело целью мир и удовольствия, а не войны и захваты. И он, и его отец влюбились в красоту Кашмира, его мирные долины, сверкающие озера и усыпанные цветами луга – и прежде всего в тот отдых, который даровал сей край после сурового летнего солнца равнин. Вереница из дюжины шествующих слонов несла не воинов, а обитателей его гарема. На самом ближнем ехала Ман-бай с двухлетним Хусравом. На следующих двух сидели Сахиб Джамаль с Парвизом, сыном, которого она родила три месяца назад, и затем Джод-бай. Позади них, ближе к авангарду вереницы, шли слоны, везущие гарем его отца. Матери Салима среди них не было, поскольку она не любила прохладу гор, предпочитая солнечное тепло своей родины, но его бабушка Хамида поехала с ними, чему Салим был рад. Несмотря на то, что он был окружен женами, она оставалась одной из самых его близких наперсниц.

Акбар, как обычно, ехал впереди колонны. Хотя Салим и сделал все, что просил отец, согласившись на все его планы относительно женитьбы, близость, которую он чувствовал к Акбару после того, как была одержана победа над султаном Кашмира, постепенно ослабевала. Он надеялся, что, став отцом его первого внука, расположит к себе падишаха и тот будет тепло относиться к этому ребенку. Но здесь Салима ждало разочарование. Отца, казалось, в основном заботило расширение границ своей империи и управление ею, а также философские размышления, а отнюдь не необходимость проводить много времени со старшим сыном или вводить его в курс государственных дел. Почти все свое свободное время отец тратил на Абуль Фазла, который, как был уверен Салим, использовал свое льстивое красноречие во вред наследнику. Поручения и должности, которые, возможно, могли достаться Салиму и подготовить его вступление на поприще правителя, вместо этого были отданы друзьям Абуль Фазла, который даже сейчас ехал в одном паланкине с отцом. При дворе поговаривали, что он разжирел на взятках, которые получал от своих друзей за продвижения по службе, хотя говорили также, что дородность летописца объяснялась исключительно его чревоугодием. Салим слышал, как хутмагар – дворецкий – Абуль Фазла хвастался одному из слуг принца, что главный советник падишаха потреблял тридцать фунтов еды в день и даже иногда просил подать что-нибудь перекусить ночью.

Салим отбросил мысли об отце и Абуль Фазле, когда Сулейман-бек, который ехал с ним, развернул полог над хаудой, чтобы их не залил дождь, который сейчас, несомый порывами сильного северного ветра, лил почти горизонтально над землей. Как отличалась от предыдущей цель этой второй поездки в Кашмир, так совершенно иной была и весенняя погода – по крайней мере, до сих пор. Едва прекратил лить дождь, как перед путниками предстала череда узких горных проходов и переходов. Верхушки фиолетовых рододендронов на склонах низко клонились под весом дождевых капель. Когда Салим выглянул из своей хауды, он увидел, как потоки воды бегут по нависающим утесам и затем, бурля, стекаются в лужи на грязной, узкой дороге, которая взвивалась круто наверх, ведя к Кашмиру. Слева от дороги утес уходил вниз примерно на пятьдесят футов к нефритовым водам питаемой талыми снегами и дождевыми водами реки, чей бурный поток устремлялся к равнине.

– Вода в реке, кажется, прибывает на глазах, – отметил Сулейман-бек.

– Да. Тем, кто ушел вперед, будет трудно найти место для привала и установить шатры – не осталось ни одного незатопленного сухого места.

Внезапно Салим услышал шум, сопровождаемый низким грохотом, а затем громкие крики из-за поворота на крутом изгибе дороги прямо впереди них.

– Что это было? На нападение не похоже.

– Нет, это был оползень, я думаю. – Сулейман-бек остановился и жестом показал вниз, в ущелье.

Салим посмотрел туда, куда указывал его молочный брат. Грязь и камни частично заперли реку, и уже образовалась запруда… Похоже, это туша слона виднеется там, внизу?

– Махаут, ставь слона на колени! – приказал он.

Прежде чем животное успело полностью опуститься, Салим и Сулейман-бек соскочили на землю и побежали вперед, расплескивая мокрую желтую грязь, чтобы посмотреть, что произошло. Забежав за поворот, Салим с глубочайшим облегчением увидел, что все слоны, на которых ехали его жены и их маленькие сыновья, стояли невредимыми на дороге. Однако он тут же понял, что здесь случилось. Часть горного выступа разрушилась, отхватив приблизительно тридцать футов дороги, которая потоком камней и грязи сползла вниз к реке. Туша одного слона высовывалась из-под оползня; второй лежал наполовину в реке, и нахлынувшие на него потоки воды окрасились кровью. Поблизости валялась позолоченная хауда, разбитая о скалистые утесы, торчащие из реки. Проложив себе дорогу через толпу людей, которые собрались вокруг места обвала и смотрели вниз, Салим спросил:

– Кто ехал на этих слонах?

– Несколько служанок твоей бабушки, – ответил один из людей. – Я должен с прискорбием сообщить, что одна из них была твоя старая няня Зубейда.

– Твоя бабушка решила, что ей полезно будет подышать прохладным горным воздухом, – добавил худой седой старик, поднимаясь с земли с почти явным скрипом и вглядываясь вниз через самый край обрыва. У него были сплошь заляпаны грязью одежда, лицо и белая борода, и Салим едва признал в старике слугу Хамиды. – Мне кажется, я вижу ее паланкин.

– Ты имеешь в виду тот, расколовшийся о скалы на краю реки?

– Нет, в том ехали четверо других служанок твоей бабушки. Я боюсь, все они мертвы. Я сам видел, как одно тело плыло по реке лицом вниз, с раскинутыми в стороны руками. Паланкин Зубейды, кажется, оторвался от слона почти сразу, как только тот стал падать. Я думаю, что видел, как он запутался в деревьях на выступе, не долетев четверти пути до земли, но потом сошел новый оползень, и дальше я не смог разглядеть.

– Держи меня за пояс, Сулейман-бек, – приказал Салим и кинулся на землю.

Не замечая, что его роскошные одежды пропитывает холодная черная жижа, он начал осторожно двигаться вперед, подтягивая себя на локтях к месту, где смог свесить голову и плечи с обрыва. Да, слуга был прав. Паланкин съехал с края большого оползня, так как ремни, крепившие его к слону, разорвались; и он действительно застрял в чахлых деревцах, растущих на выступе. Но где его седоки? Грязные обломки загораживали принцу обзор.

– Держи меня крепче, Сулейман-бек. Я хочу попробовать рассмотреть получше.

Продвинувшись дальше, Салим услышал снизу слабый крик. Там был кто-то живой. Но остатки промокшего выступа могли в любой момент обрушиться. Если тем, кто упал в ущелье, суждено спастись, нужно действовать быстро. Сначала казалось, что это безнадежно – оттуда никто не сможет подняться. Но потом Салим решил, что стоит попробовать проложить дорогу.

– Принеси мне веревку, с помощью которой мы вытягиваем из трясины застрявшие обозы. Я должен попытаться добраться туда.

– Позволь, я пойду, – попросил Сулейман-бек.

– Нет, останься. Я стольким обязан Зубейде, что должен пойти сам. Она так заботилась обо мне в детстве… Я помню, как, когда мне было всего три, я искал птичьи гнезда и застрял в терновнике, так она полезла спасать меня.

Через пять минут принесли веревку, и Салим, сняв верхнюю одежду, крепко обвязался ею вокруг груди.

– Держи крепко, – прокричал он Сулейман-беку. – Достаньте еще веревок и приготовьтесь скинуть их, чтобы вытягивать наверх оставшихся в живых.

И скрылся за краем выступа.

Салим продвинулся приблизительно на десять футов или около того, руками и ногами на ощупь находя себе точки опоры на мокрых скалах. Затем добрался до небольшого, частично покрытого грязью выступа. Когда он поставил на него ногу, рыхлая земля и камни обвалились под его весом. На мгновение Салим потерял равновесие. Только натянувшаяся под мышками веревка спасла его от неминуемого падения. Все тело принца сотрясла дрожь. Однако, качаясь из стороны в сторону на веревке, он сохранил присутствие духа и смог придвинуться назад к выступу, разгрести грязь и поставить сначала одну ногу, а затем и другую на твердый уступ скалы. Отдышавшись, глянул вниз на лежащий под ним широкий горный выступ, где лежал паланкин. Отсюда ему было видно гораздо лучше. Он разглядел две фигуры, обе женские. Одна из них была распростерта на земле, а вторая, в которой он по длинным седым волосам признал Зубейду, склонялась над ней, стоя на коленях.

– Зубейда! – закричал Салим. Сквозь ветер и дождь его не было слышно. – Зубейда! – завопил он снова. На сей раз, к его облегчению, женщина заметила его и махнула рукой. – Я иду! Встань спиной к склону, чтобы тебя не завалило.

Миг спустя он увидел, что Зубейда тащит другую фигуру, пытаясь также подтянуть ее ближе к стене. Женщина уже совсем выбилась из сил, но принц знал, что она не отступит и не будет искать защиты только для себя. Нельзя было терять ни секунды. Осторожно, чтобы не сдвинуть нетвердую землю, Салим стал спускаться по мокрой грязи. Когда ему оставалось пройти всего около двенадцати футов по склону и примерно столько же по земле, сверху послышался шум и повалили мелкие камни. Когда он оглянулся, чтобы посмотреть, откуда они летят, в лицо ему попал один из них, и Салим почувствовал во рту кровь. Слизывая соленые капли с металлическим привкусом, он слышал, как Зубейда, которая узнала его, кричит:

– Возвращайся назад, светлейший! Спасайся! Ты молод. Ведь мы просто две старухи и уже отжили свое…

Сверху все валились и валились камни, падая между ним и выступом. Быстро оглядевшись, Салим заметил кое-какую опору для рук и ног в трещинах и выпуклостях в скале, по которым он мог бы забраться на выступ. Быстро, но тщательно проверив, насколько крепко они держат, Салим перенес на них весь свой вес и начал продвигаться вперед, пока не добрался до места, с которого уже смог спрыгнуть с высоты десяти футов. Так он и поступил, тяжело приземлившись рядом с Зубейдой.

Она получила серьезные повреждения, более тяжелые, чем он надеялся. На вспухшем виске ее зияла большая рваная рана, которая обильно кровоточила. Из левого предплечья торчала раздробленная кость, прорвавшая сморщенную старческую кожу. У второй женщины из затылка сочилась кровь, заливая ее окрашенные хной волосы. Она была без сознания, если уже не мертва.

– Вас скоро вызволят отсюда, вы будете в безопасности, и мы передадим вас врачам, – успокаивал ее Салим, хотя чувствовал себя вовсе не так уверенно, как хотел показать.

Он осторожно прошел вперед в сторону паланкина, который было видно с дороги, и замахал обеими руками над головой, давая сигнал сбрасывать вниз веревки. Вскоре два троса поползли вниз к выступу. Салим схватил один, но другой упал слишком далеко. Ему пришлось дать сигнал второй раз, чтобы кинули другую веревку, которую он смог бы достать. Принц обвязал первую веревку вокруг Зубейды, которая вздрогнула, когда он случайно задел ее поврежденную руку.

– Крепись. – Салим ободряюще улыбнулся ей. – По моему сигналу тебя поднимут на веревке. Отталкивайся ногами от скалы.

– Да, светлейший, я поняла.

– Когда ты доберешься до вершины, скажи им тащить и мою веревку, и третью. Я буду подниматься с этой женщиной.

Зубейда кивнула, и Салим снова подошел к разрушенному паланкину, чтобы дать сигнал, по которому его старую няню стали тянуть наверх. Вскоре, к большому облегчению Салима, она поднялась на обрыв скалы, послушно отталкиваясь босыми ногами именно так, как он ее научил. Когда Зубейда исчезла из виду, Салим перешел ко второй женщине, которая, к его удивлению, все еще дышала. Обвязывая вокруг нее веревку, он видел, что ее веки мерцают. Тогда принц снова быстро обвязался своим тросом и обхватил женщину руками. Вскоре он почувствовал, как веревка натянулась. Они начинали медленно подниматься; Салим отталкивался ногами, чтобы по возможности держаться в стороне от скалы. Однажды он еле справился – и сильно закачался под одним уступом, рассадив себе спину через тонкую рубашку. Но вскоре оба оказались наверху. Салим был невредим, если не считать ушибов, ссадин и грязи. Когда хакимы укладывали двух пожилых женщин на самодельные носилки, первый, кто, отделившись от толпы людей, подошел к Салиму, был его отец. Сияя широкой улыбкой, он развел руки, желая обнять его.

– Сын, я горжусь тобой. Теперь мы с тобой одинаково сильны.

Каждое его слово было для Салима дороже золота.

Розы, обвеваемые мягким ветром, роняли на землю красные лепестки, когда три месяца спустя Акбар и Салим шли рядом через сад Назим Багх возле кашмирской столицы Шринагар. Сады были разбиты по приказу падишаха всего двенадцатью месяцами ранее на западном берегу озера Дал, синие волны которого омывали край нижайшего из спускающихся террасами садов. Это, думал Салим, должно быть, одно из самых красивых мест в мире. Как будто читая его мысли, Акбар сказал:

– Персы при дворе похваляются, что у них на родине самые красивые сады, просто-таки чарбагх на земле – райский сад, который Коран описывает как награду праведникам на небесах. Однако для меня весь Кашмир – как один большой райский сад. Здесь луга, усеянные по весне сиреневыми цветами шафрана, говорливые ручьи, бурлящие водопады и прекрасные холмы и озера.

Салим уже не в первый раз заметил, что он никогда не видел своего отца в таком хорошем расположении духа, как в те дни, которые он проводил в Кашмире. Хоть Акбар все еще ежедневно получал вести от посыльного из Индостана, а также часто осматривал идущее полным ходом строительство крепости Хари Парват в Шринагаре, все же, казалось, он стал больше времени уделять своей семье. Возможно, думал Салим, причиной этому стало то, что почти сразу после их приезда в Шринагар отец отправил Абуль Фазла назад в Лахор, чтобы разобраться с некоторыми вопросами в управлении империей, которые, как им сообщили, возникли после их отъезда.

– Я только что об этом подумал, отец. Приятно оказаться среди ветра и зеленых лугов вместо жары и проливных дождей Индостана. Здесь я чувствую себя лучше.

Салим помолчал, наслаждаясь их с отцом единым настроем, затем продолжил:

– За время нашего пребывания здесь я больше проникся красотой природы. Я приказал художникам сделать точные изображения цветов шафрана и других, намного крупнее, чем в жизни, чтобы я мог рассмотреть все их устройство в подробностях. Я даже поручил ученым изучить крылья птиц, чтобы понять, как они летают.

– Хамида рассказала мне о твоих исследованиях. Я хотел бы сам взглянуть на эти рисунки. Кашмир оказался хорошим местом для всех нас. Здесь я смог увидеть не только твою храбрость, но и твой острый ум.

Салим какое-то время молчал, пока они продолжали спускаться через террасы Назим Багха к сверкающим водам озера Дал. Это сближение с отцом придало ему смелости, и наконец он спросил:

– Когда мы вернемся в Лахор, не позволишь ли ты мне присутствовать на твоих заседаниях совета, обычного или военного, почаще, чтобы я смог лучше разбираться в том, как устроена наша империя?

– Безусловно, я об этом подумаю. Спрошу совета у Абуль Фазла, какие именно заседания тебе будет полезнее всего посетить.

Абуль Фазл, вечно Абуль Фазл, подумал Салим. Он ничего не ответил, но для него будто тень набежала на теплый солнечный день позднего лета.

Глава 21

«Лента на чалме падишаха»

– Это радостная весть. В ее честь нужно устроить празднования, – сказал Сулейман-бек. – Быть может, после Хусрава и Парвиза у тебя будет третий сын.

– Может, и так.

– В чем дело? У тебя такой вид, будто ты услышал, что отец назначил тебя надзирать за общественными уборными в Лахоре, а не получил известие о том, что любимая жена ждет дитя.

Сулейман-бек всегда умеет развеять мрачные мысли, подумал Салим.

– Ты прав… Но на самом деле я рад. И Джод-бай тоже. Ей было не очень приятно смотреть на двоих моих сыновей, оставаясь бездетной.

– Конечно, я прав. Она ведь твоя любимица…

– Думаю, да. По крайней мере, мне с нею всегда весело. Как и ты, она знает мой характер и не упустит случая меня подзадорить. И, в отличие от Ман-бай или некоторых других моих жен, никогда не жалуется, что я не провожу с нею достаточно времени.

– Тогда в чем дело? Почему ты такой невеселый?

Салим сжал челюсти, пытаясь подыскать слова, чтобы ответить на этот вопрос – не столько брату, сколько самому себе.

– Быть отцом сыновей хорошо, спору нет. Но что я смогу им предложить? Такую же бесцельную жизнь, какую веду сам? Пока мы с отцом были в Кашмире, я думал, что он переменился ко мне. Он, казалось, стал спрашивать мое мнение… Но как только мы возвратились в Лахор, он снова не берет меня в расчет. Это все Абуль Фазл. Он сидит по правую руку моего отца и льет ему в уши льстивые слова, и я больше, чем когда-либо, уверен, что это его вина. Он хочет оттеснить меня и моих единокровных братьев, потому что видит в нас соперников в борьбе за влияние на моего отца.

Сулейман-бек пожал плечами.

– Быть может, твой отец думает, что ты еще слишком молод, чтобы взять бразды правления в свои руки.

– Я уже не мальчишка. Я – отец. Я доказал свою храбрость в битве. Я был терпелив и благоразумен. Чего же еще ему нужно? Иногда я думаю, что он нарочно не зовет меня на важные заседания.

– Зачем ему так поступать?

– Потому что он не знает, хочет ли сам, чтобы я следовал за ним. Он отказывается дать мне хоть какое-то настоящее дело, потому что боится, что я, как и другие, сочту это знаком того, что он избрал меня наследником.

– Ты не можешь знать наверняка. Может быть, он просто опасается делить власть с кем бы то ни было… Сколько ему лет?

– В октябре будет сорок девять.

– Ну вот. Хоть на вид падишах и полон сил, он уже немолод. В глубине души повелитель враждебен к любому, кто однажды захочет сменить его; он как старый тигр, которого гонит из логова молодой самец.

– Откуда ты все так хорошо знаешь?

Сулейман-бек пожал плечами и усмехнулся, обнажив ярко-белые зубы.

– Моему отцу почти столько же, и он ведет себя так же. Только и делает, что вечно придирается ко мне, а мое мнение его никогда не интересует. Я просто держусь от него подальше. Надеюсь, твой отец как-нибудь отошлет его назад в Бенгалию.

– Может быть, ты и прав. Возможно, отец вовсе и не хочет пренебрегать мною. Он, конечно, нисколько не больше благоволит моим единокровным братьям. Мурад и Даниал ведут такую же бесцельную жизнь, как и я.

– Но они все время находят, чем себя утешить.

– Что ты имеешь в виду?

Сулейман выгнул бровь.

– Ты, конечно, слышал об их последних выходках? Порой они напиваются так, что валятся с ног где попало. Слугам часто приходится относить двоих братьев в их покои, а две недели назад Мурад чуть не утонул, когда упал в один из каналов в саду.

– Разве их поведение не позволяет лучше понять, что я чувствую? Я не хочу, чтобы мои сыновья вели бесцельную жизнь, не задумываясь о будущем, и в итоге уступали искушениям, которые своекорыстные люди предлагают принцам, преследуя собственные цели. Я хочу стать падишахом – и дать своим сыновьям возможность бороться со мной бок о бок, расширяя и укрепляя нашу империю.

– Ты слишком нетерпелив. Может статься, твой отец проживет еще очень долго.

– Я молю об этом Всевышнего. Если ты думаешь, что я хочу, чтобы мой отец отправился в мир иной, то ты ошибаешься. Но я больше не могу тратить годы вот так, без надежды чего-либо достичь. Я мог бы с таким же успехом родиться одной из своих наложниц, лежать целыми днями на подушках и полнеть от сладостей, или тучным евнухом, который никогда в жизни не достанет кинжала или меча. Я – мужчина и воин, и я хочу действовать. Если отец не позволит мне этого, я останусь ни с чем. Это во времена наших предков могольский принц мог уехать прочь в поисках новых земель, где мог основать свое собственное государство, как сделал мой прадед Бабур. За его жизнь ему довелось управлять Ферганой, Самаркандом и Кабулом, прежде чем он добрался до Индостана. Когда он был вдвое моложе меня, то уже заявил о себе на весь мир.

– Повелитель… – Это был один из его горчи. – Твоя жена Джод-бай зовет тебя к себе.

Салим кивнул. При мысли о Джод-бай у него перед глазами возникло ее маленькое беззаботное круглое лицо, которое еще больше округлилось от счастья в тот день, когда она поведала ему новость о своей беременности, развеяв его всегдашнюю мрачность. Нужно радоваться тому, что имеешь. Сулейман-бек снова прав. Как и многие другие, кто когда-либо давал ему жизненные советы – шейх Салим Чишти, который теперь лежит в мраморной могиле во внутреннем дворе мечети в Фахтепур-Сикри, бабушка и ее сестра, – нужно запастись терпением.

– Я сейчас же пойду к ней. Сулейман-бек, когда я возвращусь, будем праздновать, как ты и предлагаешь.

– И не забывай, что в одном ты уже превзошел своего отца. У него-то наследники появились попозже, чем у тебя.

Акбар держал на руках своего нового внука.

– Я нарекаю тебя Хуррам, что значит «радостный». И пусть радостна будет твоя жизнь, и ты сам будешь приносить радость всем вокруг. Но, что еще важнее, да сопутствует тебе удача в приумножении богатств нашей империи.

Акбар улыбнулся, глядя на крошечное лицо Хуррама, сморщенное, как у всех новорожденных младенцев, и крепче прижал к себе маленькое изгибающееся тельце, обернутое в зеленый бархат. Затем, обернувшись, он обратился к своим придворным и военачальникам:

– Придворные звездочеты сказали мне, что положение планет в момент рождения Хуррама три дня назад совпало с положением звезд при рождении моего великого предка Тимура. Это обстоятельство само по себе очень благоприятно, но есть нечто поважнее: нынче тысячный год по нашему исламскому календарю, а месяц рождения моего внука совпадает с месяцем рождения пророка Мухаммеда. Это дитя, как Абуль Фазл уже записал в своих хрониках, будет «лентой на чалме падишаха и даже солнце затмит своим великолепием».

Салим зарделся от гордости при взгляде на Хуррама. Восхищение отца своим новым внуком, казалось, не знает границ. Спустя всего несколько часов после рождения, услышав, как звездочеты взволнованно сравнивали дату его рождения с рождением Тимура, Акбар послал Салиму в дар пару лучших вороных жеребцов, а также тонкие шелка и благовония для Джод-бай. Когда он держал Хуррама, его лицо озарялось нежностью, которой Салим никогда у него прежде не видел, и это наполнило принца новой надеждой. Конечно, это сблизит их с отцом и укрепит его, Салима, в правах на престол. Казалось, сам Всевышний хотел этого, позволив Хурраму появиться в такой день.

Глядя на то, как отец держит его сына, Салим жалел, что невозможно прозреть будущее сквозь годы и увидеть, какими однажды станут это морщинистое личико и эти крошечные ручки и ножки. Если звездочеты говорят правду, то это дитя станет великим воином, завоевателем, правителем, имя которого навсегда останется в веках, даже когда о других забудут.

Акбар поднял украшенные драгоценными камнями руки, давая знак, что будет говорить дальше.

– И поскольку рождение этого ребенка окружено столь особенными знамениями, я решил, что воспитаю его сам.

Салим не сводил с Акбара глаз, изо всех сил пытаясь осмыслить слова отца. Ведь не хочет же он сказать… Но по мере того, как он слушал спокойный, но властный голос Акбара, намерения падишаха становились все яснее.

– Принц Хуррам будет отдан на попечение одной из моих жен, Рухии-Бегум, в мой гарем, чтобы я мог видеть его в любое время дня или ночи. По мере его взросления я поручу особым наставникам следить за его образованием и сам буду принимать в нем участие.

Отец не доверяет ему даже воспитание своего собственного сына? Салим уставился себе под ноги, стараясь не смотреть на Акбара, чтобы сдержаться. Ведь здесь же старейшины, сказал он себе, впиваясь ногтями одной руки в ладони другой настолько глубоко, что выступила кровь. Но возмутиться было невозможно. Салим попытался успокоить свои мысли и справиться с дыханием, которое внезапно стало прерываться, будто ему не хватало воздуха. Тогда другая мысль жестоко пронзила его. Отец видит в Хурраме наследника? Нет, не может быть… Боковым зрением он заметил, что за ним наблюдает Абуль Фазл. Маленькие глазки летописца смотрели на него с интересом, словно оценивая, как Салим воспримет эти новости. «Какую роль во всем этом играет Абуль Фазл? – внезапно задался вопросом Салим. – Не поощрял ли он Акбара выделить Хуррама, чтобы продлить срок собственного пребывания у власти? Летописец может стать регентом, если Хуррам взойдет на престол в детстве…» От этой мысли Салим закипел от гнева, изо всех сил сдерживая желание вынуть кинжал из-за пояса и одним стремительным движением полоснуть Абуль Фазла по мясистому горлу. Но он не станет доставлять летописцу удовольствия наблюдать, как больно ему сейчас от слов отца. Салим постарался принять непринужденный вид, но в мыслях продолжал сосредоточенно соображать, пытаясь понять, зачем Акбар отбирает у него сына. Небольшим утешением оставалось то, что Хуррам будет жить в роскоши, да и Рухия-Бегум отличается добрым нравом. Салим знал ее с детства. Эта седая, непримечательного вида женщина была двоюродной сестрой Акбара – дочерью давно умершего дяди Хиндала – и почти ровесницей падишаха. Детей у нее не было. Ее брак с Акбаром был, вероятно, так же поспешен, как и у многих других обитательниц его обширного гарема… Нет, за Хуррама можно было не беспокоиться. Кто здесь проиграл, так это он и Джод-бай, которая не сможет видеться с сыном каждый день.

При мысли о Джод-бай Салим сжал зубы. Она так долго ждала этого ребенка, что необходимость всецело предоставить его чужим заботам причинит ей ужасную боль. Это Рухия-Бегум будет подбирать для Хуррама кормилиц. И Рухия-Бегум будет каждый день наблюдать, как он растет…

Как только торжественный пир был окончен, Салим побежал искать в гареме Джод-бай. Ее глаза были красны от слез, но она не билась в рыданиях, как сделала бы Ман-бай, если бы у той отобрали новорожденного Хусрава. Она тихо сидела на желтом парчовом диване, сжав руки. Салим наклонился и поцеловал ее.

– Прости. Я не знал, что задумал отец.

Джод-бай немного помолчала. Когда она заговорила, голос ее был спокоен:

– И ведь взамен он одарил меня…

Расцепив руки, она показала то, что сжимала в них, – великолепное золотое ожерелье со сверкающими рубинами и крупным жемчугом. Целые армии сражались и за меньшее.

– Оно прекрасно, но я бы предпочла, чтобы падишах оставил мне сына.

Женщина пропустила яркое ожерелье сквозь пальцы, уронив его на ковер цвета индиго себе под ноги, где оно свернулось украшенной драгоценными камнями змейкой.

– Обещаю тебе, что однажды найду способ отомстить за тебя – и за Хуррама. Он не будет всецело принадлежать только лишь деду, и связь между матерью и сыном всегда будет сильна, независимо от обстоятельств.

Кому это знать, как не ему, думал Салим. Перед его мысленным взором возникло гордое лицо Хирабай, которое смягчалось лишь в присутствии ее сына.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросила Джод-бай, затем тряхнула головой, словно споря сама с собой. – Конечно, нет. Твой отец – падишах, и то, что он пожелал воспитывать нашего сына, – большая честь для нас. Я не должна жаловаться.

Горе странно преобразило ее округлое личико, обычно сияющее от радости. Салим почувствовал, как слезы защипали и его глаза. Ему было жаль ее и досадно от собственной беспомощности. Но вместе с тем он понял, что нужно делать. Скрой свои чувства, сказал он себе, будь терпелив. Твое время настанет… Ты будешь править.

Но чем больше Салим впоследствии размышлял над этими словами, тем меньше сам в них верил. Все это напоминало больше беспомощность, чем терпение. Каждый день он должен был жить со знанием, что совершенно ничего не может сделать. Он полностью зависел от Акбара, восхищение и интерес которого к внуку нисколько не ослабли. Салим знал, что должен радоваться, что его отец так любит Хуррама… то, что он не должен испытывать досады от того, что отец никогда не относился так к нему самому. Но это было тяжело. И так же тяжело было смотреть на Хуррама, когда его изредка приносили к Джод-бай. Он извивался в ее руках, которых не знал, и плакал, требуя вернуться к кормилице, которую назначила Рухия-Бегум. Джод-бай пыталась не показывать своего горя, но оно никогда не покидало ее, Салим был уверен. Все время мыслями он возвращался к Абуль Фазлу, который, конечно, приложил руку ко всему, что разбило его надежды.

– Светлейший, твой приход – большая честь для меня. Я как раз делал записи об отъезде повелителя в Агру, где он осматривает работы по восстановлению крепости.

Абуль Фазл встал, когда Салима провели в его палату. Его мясистое лицо было озарено вежливой улыбкой, но маленькие глазки смотрели настороженно.

– Я удивлен, что ты не поехал с ним.

– Повелитель будет отсутствовать почти два месяца. Он хотел, чтобы я оставался в Лахоре и мог сообщать ему о происходящем здесь, если понадобится.

Абуль Фазл говорил спокойно и уверенно, и этот уверенный тон вкупе с неизменной улыбкой всегда останавливали Салима. Но сейчас он был полон решимости говорить начистоту.

– Я только что узнал, что мой брат Мурад назначен наместником Мальвы и Гуджарата.

– Совершенно верно, светлейший. Он покинет Лахор и через месяц займет свою новую должность.

– Эту должность я просил у отца для себя. Он сказал мне, что подумает об этом. Что произошло?

Абуль Фазл развел руками.

– Этот вопрос лучше всего задать повелителю. Ведь, как тебе хорошо известно, наместников он назначает сам.

– Я не могу спросить его. Как видишь, его здесь нет. Вот почему я спрашиваю тебя. Ты – его глаза и уши. Я‑то думал, ты в курсе всех дел…

Салим сказал это небрежно. Но он видел, как Абуль Фазл безуспешно борется с собственным тщеславием. Ему было так досадно притворяться, что он не знает о происходящем, что летописец, похоже, был готов уступить, не особенно сопротивляясь. Его серьезное лицо вдруг расплылось в улыбке.

– Я могу сказать лишь, что повелитель посчитал принца Мурада более подходящим для этой должности.

– Более подходящим, чем я? Если верить все более и более красочным слухам, которые ходят при дворе, Мурад часто напивается так, что на ногах не может стоять без посторонней помощи.

– Светлейший, я уверен, что ты тоже стал бы прекрасным наместником, – уклончиво ответил Абуль Фазл.

– Отец спрашивал твоего совета относительно этого назначения?

Летописец после некоторого колебания ответил:

– Как я уже сказал, повелитель принимает такие решения сам. Моя задача – просто сделать запись об этом.

– Я тебе не верю.

– Светлейший?..

Абуль Фазл был по-настоящему потрясен. Салиму вдруг пришло в голову, что за многие годы, пока летописец служил его отцу, они почти никогда не говорили с ним с глазу на глаз. Зная, что Акбар далек от дворцовых сплетен, принц еще больше укреплялся в своей убежденности и продолжал возвращаться к началу разговора, причиной которого стало не столько недовольство по поводу упущенной должности наместника, сколько копившиеся годами негодование и подозрения, которые сейчас подстегивали его.

– Я сказал, что не верю тебе. Мой отец советуется с тобой по любому поводу, в том числе и насчет назначения наместника Мальвы и Гуджарата.

Абуль Фазл перестал улыбаться.

– Я держу в секрете то, что обсуждаю с твоим отцом. И злоупотреблю его доверием, если расскажу больше. Ты должен понимать это, светлейший.

Сейчас в голосе Абуль Фазла не было и следа обычной сладости, и впервые Салим увидел, насколько тот на самом деле могуч. Но сейчас вряд ли что-либо могло его сдержать.

– Я знаю, что мой отец высоко тебя ценит.

– Поскольку я ценю его. Я бесконечно ему предан. – В голосе Абуль Фазла послышалась сталь.

– Но разве твоя верность не должна распространяться на остальную часть семьи моего отца? – Салим схватил Абуль Фазла за плечи и впился взглядом в его глаза. – Я – его старший сын, но с самого моего детства ты плетешь интриги, чтобы держать нас порознь. Если бы не ты, отец обязательно звал бы меня на заседания военного совета. Ты отсоветовал ему делать это. Не отрицай!

Абуль Фазл не моргнув, спокойно произнес, глядя Салиму прямо в глаза:

– Я всегда старался дать повелителю самый лучший совет. Если ты хочешь знать правду, то он не звал тебя, потому что не считал, что твое присутствие будет полезно. Как он сам говорил мне, ты его разочаровываешь.

Салим отпустил Абуль Фазла. Эти краткие и жестокие слова ранили его сильнее любого оружия. Он всегда боялся, что никогда не сможет соответствовать ожиданиям своего отца, однако разве он не старался изо всех сил?.. Вдруг – так же, как и тогда, когда Акбар объявил, что собирается отобрать Хуррама, – Салим увидел, как Абуль Фазл пытливо вглядывается в него, словно хочет уловить его боль. Нельзя позволять этому мерзкому наушнику кормить свои страхи, и уж точно нельзя выказывать перед ним, что его слова попали в цель. Взяв себя в руки, Салим сказал:

– Ты всегда пытался посеять вражду между мною и моим отцом, и, если бы ты не ошивался рядом с ним беспрестанно, мы с ним понимали бы друг друга лучше. Ты, может, и верен ему, как сам утверждаешь, но только потому, что это тебе выгодно. Так знай же: я вижу тебя насквозь, а в один прекрасный день увидит и мой отец.

Они следили друг за другом, как враги на поле битвы, но Салим знал, что если сейчас ударит Абуль Фазла, то лишь усилит позиции летописца, когда тот сообщит об их противостоянии отцу. Возможно, он уже поступил неблагоразумно, высказав все это, но принц ни о чем не жалел. С этого времени летописец будет больше опасаться старшего сына падишаха. А сам Салим будет наблюдать за Абуль Фазлом и постарается найти какие-нибудь доказательства его злоупотреблений из корысти; а когда найдет, то будет действовать.

Круто развернувшись, Салим быстро покинул палату и вышел в освещенный солнцем внутренний двор. Обернувшись, он увидел, что Абуль Фазл наблюдает за ним из-за оконной створки.

Глава 22

Бойницы Агры

– В чем дело? Ты весь день сам не свой. Я думал, у тебя будет о чем мне поведать.

– Так и есть. Абуль Фазл скоро возвращается ко двору из поездки в Дели, где он проводил ревизию по распоряжению отца, – сказал Салим Сулейман-беку, когда они медленно ехали по отмели реки Рави, чтобы дать охладиться дымящимся от пота коням, на которых они только что мчались вдоль ее берегов. Сулейман-бек уезжал вместе со своим отцом в Пенджаб, и они не видели друг друга несколько месяцев.

– И что же? Ты одержим им.

– У меня есть на то веская причина.

– Просто потому, что он амбициозен и является доверенным лицом твоего отца, ты не можешь называть его своим врагом.

– Он боится меня и моих братьев как соперников, я в этом уверен. Вот почему он сообщает о каждой ошибке, каждом неосмотрительном поступке Мурада и Даниала моему отцу… не перебивай меня, Сулейман-бек, я знаю, о чем говорю. Я слышал это своими ушами.

– Возможно, он считает это своим долгом. Твои братья ведь совсем ни на что не годятся.

– Дело не в этом. Важно то, что он пытается очернить меня в глазах отца.

– Он никогда не рассказывал твоему отцу о вашем с ним споре… а ведь целых два года с тех пор прошло, верно?

– Мой отец никогда не упоминал об этом. Но, возможно, Абуль Фазл также решил, что это может бросить тень и на него.

– Или, возможно, извлек свой урок.

– Нет. Он все еще пытается отстранить меня от дел. Тебя не было при дворе, когда отец сказал мне, что, завоевав Синд, намеревается послать армию захватить Кандагар.

Лошадь Салима склонила голову и принялась пить грязную речную воду. Он мягко погладил ее потную шею.

– Я просил отца позволить мне участвовать в кампании как одному из военачальников… Я утверждал, что отличился в Кашмире и заслужил дальнейших поручений. Я даже сказал, что это вопрос семейной чести – мы отдали Кандагар персам, когда умер мой дед Хумаюн, и было бы правильно, чтобы его старший внук помог его вернуть.

– И?..

– Отец был так воодушевлен своей победой в Синде, что я думал, что он вот-вот согласится, но затем он сказал, что желает испросить мнения своего военного совета. И именно Абуль Фазл на следующий день сообщил мне о решении отца. Оказывается, мне недостает опыта для такого дальнего военного похода. Сообщение моего отца в конце по обыкновению гласило: «Наберись терпения». Но я знаю, кто его на самом деле составил.

– Нет, не знаешь. Может быть, отец беспокоится о твоей безопасности.

– Или, быть может, Абуль Фазл не хочет, чтобы я разделил их славу… Почти каждый день гонцы приносили сообщения об успешном продвижении наших войск, как они уже подчинили белуджийские племена, наводняющие горные перевалы, ведущие к Кандагару, и продвигались к самому городу. Прошлой ночью пришла весть от Абдул-Рахмана, хан-и‑ханан моего отца, о том, что персидский командующий Кандагара собирается сдаться.

– Добрые вести! Если они правдивы, то это означает, что твой отец все дальше и дальше отодвигает северные границы империи; он теперь владеет землями от Кандагара на севере до Декана на юге и от Бенгалии на востоке до Синда на западе… Наши силы непобедимы. Кто теперь сможет бросить вызов Моголам?

Но восторг на лице Сулейман-бека угас, когда он увидел холодный взгляд Салима.

– Это, безусловно, хорошие новости. Мой отец – великий человек, я знаю, и это твердят мне все вокруг. Он возвел нашу династию до высот, ранее никому не подвластных. Но было бы еще лучше, если бы я мог принимать участие в этом действии вместо того, чтобы всегда сидеть без дела, тщетно надеясь, что подвернется такая возможность.

При этих словах Салим так дернул поводья, что лошадь недовольно заржала. Затем, развернувшись на мелководье, он резко пришпорил лошадь пятками и, не ожидая Сулейман-бека, устремился обратно к Лахорской крепости, где его отец, без сомнения, уже начинал тщательно планировать грандиозные торжества в честь победы над Кандагаром. Как такой человек, как Акбар, который смолоду знал лишь успех и славу, мог понять зияющую пустоту и безнадежность, которую чувствовал его сын?

Стояли майские дни. Вот-вот должен был начаться сезон дождей, и воздух пропитал зной. Музыканты задули в длинные латунные трубы и стали выбивать дробь на подвешенных на шею барабанах, начиная торжественное шествие от покоев гарема в Лахорском дворце. За ними шли восемь стражников, назначенных охранять любимого внука Акбара, Хуррама, со дня его рождения. Затем верхом на светлом пони ехали восьмилетний Хусрав и шестилетний Парвиз, покачивая перьями белых цапель на плотно повязанных шелковых тюрбанах.

Стоя рядом со старейшими придворными Акбара и его военачальниками по левую сторону входа в имперскую школу, сооруженного из резного песчаника, Салим наблюдал, как серьезны сейчас были два его старших сына и как скованно сидели они в седле. Такая церемония была для них непривычна. При всей своей любви к ним, в их честь падишах не устраивал столь грандиозного зрелища, чтобы отметить начало их обучения, которое, в соответствии с могольскими традициями воспитания наследных принцев, начиналось в возрасте четырех лет, четырех месяцев и четырех дней, – именно столько исполнилось сегодня Хурраму.

Возле Хусрава и Парвиза Салим увидел слоненка, украшенного налобным щитом с драгоценными камнями, на котором ехал Хуррам. Сам Акбар вел его за собой, держа за пристегнутую к нему золотую цепь. Сразу позади них ехал начальник собственной стражи падишаха, который нес знамя, украшенное хвостом яка, – древний символ правления Моголов. Хуррам восседал в открытом седле-хауде из чеканного серебра, отделанном бирюзой – этот камень любил носить сам Тимур. Сопровождающий его слуга, который сидел возле него в паланкине, держал над ним зеленый шелковый балдахин, расшитый жемчугом, защищая его от палящего солнца, которое ярко сияло на синем небосводе без единого облачка. Салим чувствовал, как у него меж лопаток бежит пот, хотя он также был защищен шелковым навесом. Но когда процессия приблизилась, принц увидел, что, несмотря на жару, его младший сын явно наслаждается. В отличие от своих старших братьев ему, казалось, было вполне уютно в своем тщательно продуманном облачении – золотом курте из парчи и зеленых шароварах. Его шея и пальцы искрились драгоценными камнями, за пояс был заткнут крошечный церемониальный кинжал. Похожий на маленького усыпанного драгоценностями идола, он был явно доволен, улыбался и безмятежно махал рукой, приветствуя толпы людей, сдерживаемые воинами.

На ступенях школьного крыльца был раскинут большой красно-синий персидский ковер. Остановившись от него в двадцати шагах, музыканты затихли, и процессия распалась на две части, оставив Акбара и Хуррама верхом на слоненке перед входом. Падишах прошел в самую середину ковра, быстро взглянув на внука, чтобы убедиться, что мальчик надежно сидит в седле, и обратился к Салиму и остальным собравшимся здесь придворным.

– Я созвал вас сюда, чтобы вы все стали свидетелями важного события. Мой любимый внук принц Хуррам сегодня приступает к учебе. Я собрал лучших ученых из своей империи и земель за ее пределами. Они будут давать ему наставления по всем наукам, от литературы и математики до астрономии и истории его предков, и будут вести его по пути от детства к зрелости.

Да, думал Салим, и среди них – отец Абуль Фазла шейх Мубарак, который должен будет просвещать Хуррама в вопросах вероисповедания… Сам Абуль Фазл находился поодаль, всего в нескольких шагах от них, держа свою книгу в кожаном переплете, готовый облечь происходящее в свои несравненные сочинения. Как будто почувствовав взгляд Салима, летописец внимательно взглянул на него, но тот отвернулся и снова устремил все внимание на отца.

– Принц уже проявил исключительные способности, – продолжал Акбар. – Мои звездочеты сулят ему большое будущее. Давай, Хуррам, уже пора.

Он отстегнул застежки полога у входа в паланкин и помог Хурраму спуститься на землю. Затем, взяв мальчика за руку, медленно пошел с ним к высокому полукруглому входу. Когда они поравнялись с Салимом, оказавшись совсем близко от него, Хуррам слегка улыбнулся ему, а Акбар так и смотрел прямо перед собой. Вскоре они исчезли внутри. Салим попытался справиться с собой. Это – обязанность отца. Это он, а не Акбар должен был вести Хуррама в школу в его первый день, как это и было с Хусравом и Парвизом. И наставников для своего сына должен был выбирать он, а не Акбар. Но тот отнял у него все это…

При мысли о Хурраме на сердце легла привычная тяжесть. Салим любил его, но совсем его не знал и, возможно, никогда и не узнает. Когда связь между родителем и ребенком рвется так рано, может статься, ей не суждено будет возникнуть вновь… Хамида когда-то рассказала ему, что великая любовь его прадеда Бабура к одной жене заставила отдать ей ребенка от другой. Акбар лишил его и Джод-бай их сына совершенно так же, как Бабур отнял у той матери ее дитя… Салим бросил взгляд на сводчатый вход в школу, раздумывая, не войти ли и ему туда, но какой в этом смысл? Можно быть вполне уверенным, что Акбар не хочет его там видеть. И Хуррам его не ждет…

– Светлейший, твои сыновья и остальная часть процессии должны возвратиться во дворец. Здесь остается лишь стража твоего отца. Идем обратно?

Голос Сулейман-бека прервал раздумья Салима. Его друг, как и он сам, обливался потом. Жара становилась невыносимой. Салим кивнул. Было бы приятно сейчас вернуться под прохладную сень дворцовых стен, да и Джод-бай ждет его, чтобы послушать, как себя вел Хуррам…

– Твой отец, конечно, умеет все обставить как надо. Толпа пришла почти в исступление, – говорил Сулейман-бек, когда они медленно возвращались той же дорогой назад; их сопровождал стражник Салима, а слуги обвевали их огромным веером из павлиньих перьев.

– Ему нравится являть людям свое богатство и великолепие. Он полагает, что тогда они с гордостью будут называть себя жителями империи Моголов – и его подданными.

– Он прав. Разве ты не слышал, как они кричали «Аллах акбар»? Люди любят его.

– Да.

Голова у Салима раскалывалась, а яркий солнечный свет – совершенно невыносимый – слепил глаза. Акбара все любят… Он ускорил шаг, внезапно отчаянно желая вернуться в свои собственные покои, чтобы остаться наедине со своими мыслями.

Со стороны отца благоразумно было дождаться, когда схлынет жара, прежде чем возвратиться на юг из Лахора, и по пути осмотреть недавно восстановленную крепость в Агре, думал Салим, когда шесть месяцев спустя падишах и его свита спускались верхом на слонах с крутого склона по извилистой тропе, чьи крутые повороты должны будут задержать войска нападающих и сбить вражескую атаку с темпа, и далее – туда, где возвышались крепостные ворота, двери которых были усеяны шипами, чтобы ранить идущих на таран слонов. Акбар восседал на головном слоне; рядом с ним, как всегда, сидел Хуррам.

– Повелитель, ты превзошел сам себя, – сказал Абуль Фазл, когда они спустились с паланкинов, внимательно рассматривая крепостные стены из песчаника в семьдесят футов высотой, протянувшиеся на полторы мили вокруг восстановленной крепости.

На этот раз Абуль Фазл не преувеличивал, Салим должен был это признать. В отличие от Акбара он не посещал крепость в то время, как работа шла полным ходом, но видел планы, составленные зодчими отца, и знал, что Акбар собирается почти полностью перестроить крепость Агры, усилить ее снаружи, украсить изнутри – и расширить, придав ей более внушительный и державный вид. Старое здание, построенное при династии Лоди и захваченное у них Бабуром, было выстроено из кирпича и песчаника. Акбар использовал здесь только песчаник, наняв индуистских мастеров‑резчиков, как и в Фахтепур-Сикри. Новые внутренние дворы и сады были окружены изящными колоннадами. Крыша новой палаты для торжественных приемов покоилась на ста с лишним колоннах из песчаника.

– Ну, Салим, ты что скажешь? – Акбара просто распирало от гордости, когда он осматривался.

– Это великолепно, – сказал принц, зная, что именно от него ожидают услышать. Все придворные, которых Акбар привез с собой из Лахора, чтобы осмотреть крепость, также бормотали хвалебные слова.

– По-другому и быть не могло, ведь сюда вложены немалые средства. Но наша казна богата, и я мог бы построить сотню таких крепостей. – Акбар провел рукой по резному бордюру из нарциссов и ирисов – они были настолько тонко и тщательно выполнены, что, казалось, колышутся на ветру. – А что ты думаешь, Хуррам? Как тебе работа строителей?

Юный принц не выглядел впечатленным.

– Они всего лишь сделали то, что ты им приказал, дед.

Акбар рассмеялся, закинув голову.

– Тебе трудно угодить, что само по себе не так уж плохо. Но думаю, что смогу и тебя кое-чем удивить.

Акбар снял шелковый курт и тонкую нижнюю рубаху. Несмотря на возраст, он по-прежнему отличался великолепным телосложением, и его мускулистый торс был крепок, как у человека вдвое моложе его.

– Вы, двое, подите сюда, – крикнул он двум самым молодым из своих стражников. Удивленно переглянувшись, те поспешили к нему. – Отложите оружие и тоже разденьтесь.

Юноши спешно подчинились. Что задумал отец? Салим не мог взять в толк. Все окружающие удивленно смотрели на падишаха, но Акбар лишь посмеивался.

– Теперь подойдите сюда, я хочу хорошенько вас разглядеть.

Когда двое юношей встали перед ним, Акбар ощупал их руки и плечи, проверяя их силу.

– Не худо, но бывают и поздоровее вас, да и посильнее.

И тут он без предупреждения ударил кулаком в живот того из них, что был покрупнее. Юноша задохнулся и согнулся пополам, с хрипом хватая воздух ртом.

– Тебе не мешало бы собраться. Откуда ты родом?

– Из Дели, повелитель, – только и смог выдавить тот.

– Будь ты из старого могольского рода, вынес бы удар вдвое сильнее этого и даже не вздрогнул… Дай я покажу, чего стою.

Акбар обхватил юношу вокруг пояса и рывком поднял от земли одной левой. Затем, решив, что этого достаточно, позволил стражнику снова встать на ноги.

– Ты, встань от меня по другую руку, – приказал Акбар второму и так же обхватил его. Уперевшись ногами в землю, сделал глубокий вдох и оторвал обоих юношей от земли.

Хуррам завопил от восторга, но Акбар еще не закончил. Он поднял стражников еще выше – на руках его заиграли мышцы, среди боевых шрамов проступили вены – и побежал в сторону крепостной стены.

– Чего ж ты стоишь, Хуррам? – закричал он через плечо. – Беги за мной!

Внук стремглав ринулся за дедом. Немного поколебавшись, за ними последовал и Салим, оставив далеко позади других сыновей, а также придворных. Акбар совсем спятил, подумал он, когда увидел, что отец взлетел по ступеням к крепостным стенам, случайно стукнув о песчаник головой одного из юношей, которых он нес, и побежал вдоль них.

Глядя на фигуру впереди, Салим догадался, что хотел сделать Акбар, – пробежать все полторы мили. И конечно, пусть уже и сбавив скорость, падишах все равно не успокоился, пока не осилил весь путь и снова не спустился во внутренний двор. Он прерывисто дышал и был весь в поту. Когда Акбар отпустил двоих воинов, у одного из которых на лбу красовался синяк, вид у него был торжествующий.

– Повелитель, ты полон сил, как в юности, – объявил Абуль Фазл, который следовал за Акбаром вдоль крепостной стены и, вопреки ожиданиям Салима, почти не запыхался; он был гораздо крепче, чем казалось.

– Ну, Хуррам? Что ты теперь скажешь? Сумел я тебя удивить?

Мальчик кивнул.

– Ты – самый сильный из всех, кого я знаю, дед. Ты научишь меня охотиться, как обещал?

– Конечно. А еще я научу тебя военному искусству. Просто тебе надо немного подрасти, и ты сможешь посещать заседания моего совета, а потом я возьму тебя с собой на войну. Я создал великую империю, но все это будет напрасно, если мои потомки не смогут ее приумножить. Такому учиться никогда не рано.

Глава 23

Гранат в цвету

В восьмой день Новруза, праздника начала нового года, который отмечался в то время, когда Солнце входило в созвездие Овна, уже спускались сумерки. Вот-вот во внутреннем дворе дворца должны были продолжиться пиршества; сейчас слуги зажигали здесь свечи и устраивали подушки вокруг низких столов. Салим, уже одетый для вечернего торжества, следил за происходящим без особенного воодушевления. Новруз был персидским обычаем, который Акбар ввел ныне и в Индостане. После дня рождения падишаха это было самое зрелищное празднество из устраиваемых при дворе, где принято было демонстрировать богатство и изобилие. Властитель лично проверял, чтобы все до последней мелочи было готово к празднованию. Каждый день устраивались гонки на верблюдах и слоновьи бои, песни и танцы, фейерверки и выступления акробатов, рекой текли деньги и раздавались новые привилегии для командующих и придворных Акбара. Каждый вечер падишаха принимала у себя в гостях новая знатная семья, но сегодня вечером устраивался его собственный пир для особенно приближенных к Акбару придворных, – и этот пир должен был, конечно, превзойти все остальные. Гости будут пить из нефритовых кубков, инкрустированных рубинами и изумрудами.

Стоя в тени колонны из песчаника, Салим наблюдал, как один за другим приходили счастливцы, которые сейчас разглядывали эти мерцающие кубки, несомненно гадая, позволят ли им забрать их с собой по окончании пиршества. В центре внутреннего двора, на возвышении, драпированном золотой парчою, был устроен навес из зеленого бархата, расшитого жемчугом и натянутого на серебряные шесты, под которым на низком троне будет восседать сам Акбар.

В Новруз повара трудились без отдыха, начиная хлопотать с самого рассвета. Густой, пряный аромат жаркого из домашней птицы и зажаренных целиком баранов, сливаясь со смесью шафрана, гвоздики, тмина и топленого масла, от чего уже слюнки текли, давно витал в воздухе. Вскоре труба, трижды взревев, объявила о прибытии падишаха. Салим внимательно смотрел на великолепную фигуру в золотом облачении, которая двигалась через ряды придворных, а те низко склоняли перед ним головы, словно ветер пригибал яркие цветы на кашмирских лугах. Даже сам Тимур, наверное, не мог себе такого представить. Этим вечером Акбар, как абсолютный и всевластный правитель, будет восседать один во всем своем великолепии на этом возвышении. Стол ниже и правее престола был подготовлен для Салима и его единокровного брата Даниала. Абуль Фазл и Абдул Рахман будут сидеть за точно таким же столом, поставленным напротив, по левую руку. Видя, что отец уже пришел, Салим направился сквозь толпу гостей, чтобы сесть на свое место подле брата. Акбар приветствовал его, коротко поклонившись, и затем снова сосредоточился на блюде, которое ему только что подал слуга-дегустатор. Как всегда, его отец поел очень скромно. Салим часто слышал, как он распекает кого-нибудь из командующих, если тот разъелся и обрюзг. «С таким брюхом дед ни за что не взял бы тебя завоевывать Индостан; ты разве что в шуты годишься кому-нибудь из вождей» – так он поддел недавно тучного таджикского военачальника лет на пятнадцать моложе себя, похлопывая его по круглому животу. Акбар сказал это с улыбкой, но Салим знал очень хорошо, что отец не шутит, – и, конечно же, командира вскоре отправили на отдаленную заставу в Бенгалии, где из-за своей полноты он будет обливаться по́том среди болот и москитов.

Иногда Салим наблюдал за отцом, когда тот тренировался. В любом деле – орудовал ли он мечом, натягивал тетиву любимого лука из белого тополя, чтобы подстрелить голубя, или занимался борьбой – Акбар по-прежнему мог потягаться с человеком вдвое моложе себя. Салим поглядел на Даниала, чье раскрасневшееся потное лицо явно говорило о том, что брат приехал на празднование в подпитии. Его расширенные зрачки и то, как он озирался, глуповато посмеиваясь, позволяли предположить, что здесь не обошлось и без опиума. Даниал слаб, думал Салим. Но когда он увидел, как трясутся у него руки, когда он безуспешно старался сделать глоток из чаши, он почувствовал некоторую жалость. Эти искушения были ему знакомы. Иногда, будучи в печали, он, Салим, также пьянствовал, или же находил утешение в бханг – конопляной пыльце, – или нескольких шариках опиума, разведенных в розовой воде. Но это случалось редко. Ему хотелось сохранять трезвую память и крепкое тело на случай, если отец захочет назначить его военачальником или поручить что-нибудь еще – ведь он этого так ждал. При этом Даниал вряд ли думал о чем-либо кроме удовольствий; а если верить слухам из Мальвы и Гуджарата, Мурад пил все больше, бездарно растрачивая возможность произвести впечатление на отца в должности, которую Салим так желал для себя. Конечно, он заслуживает большего. Почему отец и Абуль Фазл лишают его этого? Он показал себя более мужественным, чем единокровные братья, и не уступал в силе отцу, несмотря на то, что тот все время упражнялся. Остается лишь, чтобы остальные это также заметили…

Салим время от времени обиженно поглядывал на великолепную фигуру Акбара, а празднества тем временем шли своим чередом. Музыканты из Гвалиора, прославившиеся своим искусством, извлекали мягкие, чарующие звуки из своих флейт и струнных инструментов, пузатых танпур и рудра-вина из двух тарелок. Ежеминутно горчи приводил придворного, желающего преподнести по случаю Новруза подарок для падишаха. Слуги все несли и несли разные яства – миндаль и фисташки в золотой и серебряной фольге, светло-зеленый виноград и куски мускусной дыни с оранжевой мякотью на колотом льду из ледников крепости, лед для которых привозили на мулах издалека с северных гор, и кувшины прохладного, душистого шербета.

Салим разглядывал бархатистое ночное небо и серп луны, серебристый свет которой затмевал множество свечей, зажженных вокруг внутреннего двора. Это пиршество могло продолжаться до самого рассвета. Он стал думать, как бы улизнуть отсюда. Наконец музыканты опустили инструменты и низко склонились перед Акбаром. Должно быть, настало время для какого-нибудь нового развлечения, думал Салим; что-нибудь вроде пожирателей огня, или лазанья по веревкам, или поединка между дикими животными в клетке… Тут Акбар встал, и сразу же воцарилась тишина.

– Сегодняшний вечер – вершина празднования Новруза. И хотя мы уже преподнесли друг другу множество драгоценных даров, у меня есть одно бесценное сокровище, которое я очень скоро хочу вам представить. Два месяца назад турецкий султан послал мне искусную красавицу танцовщицу из далекой Италии. Я назвал ее Анаркали, «Гранат в цвету». – Он повернулся к стоящему рядом слуге. – Зови Анаркали.

Даже когда Акбар сел, все остались безмолвны. Гости ждали, их глаза горели нетерпением. Салима также снедало любопытство, и он решил остаться еще ненадолго. Прежде он видел европеек только на портретах, которые отцу дарили путешественники. Он, конечно, слышал об Италии от иезуитов, некоторые из которых были оттуда родом, но из их аскетических бесед он совершенно ничего не мог почерпнуть об ее усладах или женщинах из тех краев.

Глядя на отца, Салим видел, как его губы изогнулись в очень довольной, даже самодовольной улыбке, когда он слушал, как взволнованно гудят в ожидании его придворные, в то время как слуги расстилали новые ковры поверх прекрасных килимов[15], которыми был покрыт внутренний двор. Как только они закончили, вошли другие слуги. У них к запястьям были подвешены позолоченные курильницы, и, пробегая из угла в угол по внутреннему двору, они рассеивали за собой струи бледного благоухающего дыма, пока не образовалось такое плотное облако, что Салим едва мог разглядеть отца, сидящего на возвышении.

Внезапно, по сигналу Акбара, слуги быстро погасили все свечи. В мягкой душистой темноте воцарилась тишина. Затем столь же внезапно канделябры вспыхнули, и в центре внутреннего двора в дымке появилась Анаркали, завернутая в длинное полупрозрачное покрывало, которое скорее подчеркивало, а не скрывало линии ее полной груди и широких бедер. Она шла очень прямо; ее голова была стянута нитью жемчуга, на которой держалось покрывало. Танцовщица подняла руки и принялась покачивать бедрами. Она делала это в полной тишине, нарушаемой лишь позвякиваньем и стуком ее тяжелых браслетов и сандалий. Постепенно движения ее становились все более стремительными и неистовыми. Она замотала головой из стороны в сторону, затем закружилась, при этом грудь ее тряслась, а босые ноги с каждым новым витком мелькали все быстрее на темном нарядном ковре. Салим зачарованно смотрел, как и все гости. Один за другим они стали выбивать ритм, стуча кулаками по столу перед собой.

Стук стал еще громче, когда Анаркали в неистовом кружении раскинула руки – и с криком сбросила покрывало. Раздался вздох удивления. И не только оттого, что перед их глазами предстало ее совершенное чувственное тело, нагое, за исключением обтягивающего, украшенного драгоценными камнями корсажа и почти прозрачных шаровар. Волосы. Светлым золотым потоком они ниспадали до ее талии и, мерцая, развевались, когда танцовщица кружилась. Вдруг Анаркали резко остановилась. Она улыбалась, хорошо осознавая, как ошеломила своих зрителей. Затем, приблизившись к возвышению, стала медленно опускаться на колени и, дважды резко вскинув голову, тряхнула волосами и откинула их назад. Протягивая к падишаху руки, она все ниже и ниже склонялась назад, чуть не ложась на гибкую спину, пока не коснулась затылком земли.

При мерцающем свете Салим разглядел Анаркали поближе. У нее было округлое лицо с ямочкой на подбородке и маленький прямой нос… и прекраснее глаз он не видел – не то темно-синие, не то лиловые. А еще он отметил, с какой любовью и удовлетворением отец смотрит на нее, не сводя глаз, как на самое дорогое свое сокровище. У Салима забилось сердце, а во рту пересохло. Нужно заполучить Анаркали, и непременно…

– Светлейший, это рискованно! Анаркали сейчас – любимая наложница твоего отца. Если все откроется, нас с нею обеих кинут под ноги слонам, или еще того хуже… За эти семь лет, что я надзираю за гаремом твоего отца, никто никогда меня ни о чем подобном не просил.

Хаваджасара, сухонькая женщина с крючковатым носом, была испугана. Салим заметил, как вздулась вена у нее на виске под редеющими седыми волосами; но он также видел, что она готова уступить.

– Назови свою цену. Я дам сколько скажешь.

Салим достал шелковый мешочек, спрятанный у него на ремешке на шее, и, ослабив завязки, вытащил из него рубин. Когда он поднес его к свету масляной лампы, горящей в нише в небольшом дворце за слоновьими стойлами, куда он позвал хозяйку гарема, драгоценный камень запылал.

– Это – лучшая из моих драгоценностей, рубин чистой воды стоимостью в одну тысячу золотых мохуров[16]. Сделай то, о чем я прошу, и он твой. Ты и несколько поколений твоей семьи сможете жить безбедно.

– Но как я смогу это сделать, светлейший? – Хаваджасара уставилась на драгоценный камень, не в силах оторвать от него глаз. – Только падишах может войти в свой гарем.

– Ты – распорядительница и имеешь свободный вход и выход. Ты можешь тайно вывести Анаркали под видом своей служанки. Стража ничего не заподозрит и не станет тебя допрашивать.

– Светлейший, я не знаю… – жалобно отозвалась хаваджасара. – Падишах часто призывает ее к себе.

– Отец через три дня уедет на охоту. Приведи ее ко мне в первую ночь, когда он отбудет, – и рубин твой…

Ожидая ответа, Салим повернул драгоценный камень так, чтобы его сердцевина вспыхнула огнем. Хаваджасара прикусила губу – и наконец решилась.

– Хорошо я сделаю, как ты просишь.

С этими словами она натянула свой темный платок на голову, повернулась и поспешно ушла, слившись с фиолетовыми тенями. Ее босые ноги еще долго шлепали вдалеке по камням, теплым от дневной жары.

Время перед отъездом Акбара тянулось медленно. Салим больше не мог думать ни о чем, кроме Анаркали, вспоминая ее лиловые глаза и золотистые волосы. Она сама была как драгоценность, только сделанная из мягкой живой плоти, а не из твердого камня. Салим уже было решил, что отец передумал ехать, но на рассвете третьего дня уже наблюдал, как Акбар, сопровождаемый Абуль Фазлом и несколькими особо приближенными придворными, проехал через ворота дворца под бой барабанов крепостной стражи. Он собирался отсутствовать три недели, поэтому за процессией стражников, егерей и ловчих тянулись пятьдесят повозок, груженных палатками, кастрюлями, сундуками с одеждой, луками, стрелами и мушкетами. Они вздымали облако белой пыли, которая висела в воздухе еще долго после того, как процессия ушла из города, направляясь к равнине.

Той ночью Салим ждал в своих покоях. Свечи, которые его слуги всегда зажигали на закате, принося огонь от специального горшка-агингира из дворца, уже наполовину истаяли, и во дворце царила полная тишина, но спустя час после наступления полуночи принц наконец услышал осторожный стук в дверь.

– Светлейший, – это был один из его стражников, его помятое лицо еще не отошло ото сна. – К тебе две женщины.

Салим сказал стражникам, что ему привели девушку с базара. Такое бывало и раньше, поэтому стражник не был удивлен.

– Приведи их.

Вскоре перед ним предстали две женщины, с головы до ног закутанные в покрывала. Хаваджасара сразу раскрыла свое лицо, и Салим увидел, что оно усеяно капельками пота.

– Все получилось, как мы и задумали, светлейший. Никто не остановил меня.

– Ты умница. А теперь оставь нас; вернешься за час до рассвета.

– Мое вознаграждение, светлейший…

Не сводя глаз с неподвижно стоявшей Анаркали, Салим снял с шеи мешочек с рубином.

– Забирай.

Он едва заметил, как хаваджасара поспешила вон из покоев. На Анаркали была простая черная накидка, которая была ей немного длинна, поэтому подол оказался испачкан пылью. Хаваджасара все сделала правильно. Кто бы смог предположить, что такие невзрачные одежды скрывают любимую наложницу его отца, заветную спутницу его самых сладких минут?

– Ты хотел меня видеть, светлейший? – Анаркали говорила на персидском необычно отрывисто, но у нее был низкий и мягкий голос.

– Позволь мне увидеть твои волосы.

Анаркали медленно сняла накидку и уронила ее на пол. Золотые волосы были скрыты под обтягивающей черной шапочкой. Ее глаза при тусклом свете приобрели цвет аметистов и были окаймлены подкрашенными ресницами. Женщина рассматривала принца с откровенным любопытством; затем она подняла руку и сняла шапочку. Ее волосы, светло-золотистые, как пшеница в лунном свете, упали ей на плечи. Анаркали улыбалась, и Салим видел, что так же, как и тогда в танце, она прекрасно чувствовала, какую имеет власть над мужчинами. Ее уверенность сильно возбуждала.

– Я видел, как ты танцевала, и с тех пор думаю только о тебе. Я желаю тебя.

– Если твой отец узнает, то будет в ярости.

– Я скажу ему, что ты здесь ни при чем – что все это задумал я один. Но ты можешь уйти, если не хочешь.

– Твой пыл мне льстит. Какая женщина на моем месте отказалась бы от ласки принца?

Прежде чем Салим успел еще что-либо сказать, Анаркали быстро развязала тесьму этой не красившей ее накидки на плечах и на талии и, извиваясь, скинула ее, как красивая змея сбрасывает свою шкуру. Ее кожа была наполнена мягким жемчужным сиянием; полная грудь с синеватыми прожилками и розовыми сосками едва заметно дрогнула, когда она подошла к нему, взяла его за руки и положила их себе на шелковистую, тонкую талию. Затем прижимаясь еще ближе, так, что Салим почувствовал через ткань своей шелковой рубахи, как затвердели ее соски, провела его руками по роскошным выпуклостям своих бедер и ягодиц. Ее кожа была такой, как он себе и представлял, – теплой и податливой. Дрожь необузданной страсти сотрясла все его тело, и, отодвинув Анаркали, он стал скидывать с себя одежду, разорвав в спешке тонкую ткань рубашки.

– У тебя тело воина, как и у отца, и возбуждаешься ты так же быстро…

Салим уже не слышал ее. Он страстно возжелал обладать этим великолепным телом. Взяв Анаркали за руку, принц бросил ее на диван, скидывая по пути парчовые подушки. Погрузив руки в золото длинных мерцающих волос, поцеловал ее губы, затем бархатную ложбинку между грудей. Он едва мог поверить глазам, глядя на совершенное тело с тонкими ключицами и пышными округлыми бедрами. Ощущая его нетерпение, Анаркали уже раздвинула ноги и выгнула спину. Ее тело под ним стало скользким от пота.

– Светлейший, – прошептала она, – давай же… Я готова…

Когда Салим вошел в нее и начал совершать толчки, все его естество затопило чувство победы и ликования. Но это не было лишь удовольствие от обладания красавицей. Он взял женщину, которая принадлежала его отцу.

Салим не мог уснуть. Ночь казалась невыносимо душной и жаркой, а пунках, который мерно качался из стороны в сторону над его кроватью, лишь гонял застоявшийся воздух. Принц прекрасно знал, отчего на самом деле не мог уснуть, – он тосковал по Анаркали. Хаваджасара приводила к нему венецианку две последние ночи подряд перед возвращением его отца в Лахор, но с тех пор он не видел ее. Почему она так его очаровывала? На этот вопрос трудно было ответить, но Салим знал, что дело было не только в ее красоте и не только в том, что она была наложницей его отца, хотя это добавляло пикантности ощущениям. Было в ней что-то, некая уверенность в себе… возможно, это было следствием ее странной, бурной жизни. Она рассказала ему, как, во времена ее ранней юности, пираты напали на судно, на котором она плыла со своим отцом-торговцем, недалеко от берегов Северной Африки. Отцу они разрезали горло от уха до уха, а ее взяли в плен, и она была продана на невольничьем рынке в Стамбуле владельцу публичного дома, где ее научили искусству любовных ласк. Тщательно охраняя ее девственность, турок очень дорого продал ее в возрасте пятнадцати лет знатному вельможе, который и подарил ее султану. Это было четыре года назад.

Когда Салим спросил, думает ли она еще о своей родине, Анаркали пожала плечами.

– Кажется, это было так давно… Я пла́чу, когда думаю о том, что стало с моим бедным отцом, но останься я в Венеции, кто знает, как сложилась бы моя жизнь… Вероятно, меня ждал несчастливый брак с каким-нибудь богатым стариком, которого бы выбрал для меня отец; он это уже решил. Теперь я живу в роскоши. У меня есть драгоценности, которые поразили бы самых богатых венецианских дворянок… – На мгновение по ее лицу пробежала тень, но она тут же улыбнулась. – И этой ночью я делю ложе с молодым принцем, сильным, как жеребец, – так отчего же мне печалиться?

Анаркали умеет красиво польстить, думал Салим, ворочаясь без сна. Во время любовных ласк она хвалила его за силу и за удовольствие, которое он ей доставлял, говорила, что он самый лучший любовник из всех, кого она знает. То, что все ее слова были выдумкой и он, скорее всего, был ей совершенно безразличен, нисколько не ослабляло его страсти к ней. Именно так она была обучена вести себя – и тем самым выжила. Возможно, в это самое время она шепчет Акбару те же слова… Салим сел. Он решился. Он снова увидит Анаркали. Должен быть какой-то способ, и он его найдет.

– Есть одна старая каменная беседка, скрытая в густой чаще на берегу реки Рави. До нее всего половина мили отсюда. Я иногда отдыхаю там в тени, когда стреляю из нее на охоте, как из укрытия. Посмотри… – Салим нацарапал карту кусочком угля на листке бумаги. – Приведи Анаркали ко мне туда сегодня вечером, в то время как мой отец будет заседать с уламами. Едва ли он вызовет ее исполнить танец перед муллами.

– У вас будет очень мало времени. Анаркали нельзя выходить из гарема, когда падишах находится во дворце. И, светлейший… это последний раз. Я больше не могу так рисковать… Это слишком опасно для всех нас. – Острый нос распорядительницы гарема слегка дергался от волнения.

Салим кивнул, хотя на самом деле прекращать ничего не собирался. Нужно найти другие способы обмануть Акбара.

– Возьми это. И смотри, не подведи меня. – Он вложил ей в руку мешок золотых монет. – Я буду ждать тебя…

Ночью, когда вдоль берегов реки легли бархатные тени, Салим отправился в путь через шелестящий сухой тростник к беседке. Когда-то здесь, наверное, было очень красиво. Тонкие колонны и разрушенный купол лежали на сухой земле, и, когда он зажег масляную лампу, барельефы на беспорядочно рассыпанных каменных плитах словно ожили. Там была индуистская богиня в виде обнаженной танцовщицы, носившей лишь украшения; она чувственно изгибалась в ликующем танце. Тогда Салим вспомнил о гладком упругом теле Анаркали в разных видах и позах, и сердце его часто забилось.

Он сел, облокотившись о полуразрушенную каменную стену, и ждал, слушая тихий плеск реки Рави. Какой-то мелкий зверек – наверное, мышь – шмыгнул по его сапогу, и ему пришлось прихлопнуть москита, ощутив острый укол на шее. Салим видел, как взошла луна. Почти полная, она озаряла ночное небо теплым абрикосовым светом, и это означало, что прошло уже достаточно времени. Принц напряг слух, надеясь услышать мягкую поступь вдоль берега реки, но все было тихо. Возможно, что-то случилось или храбрость хаваджасары наконец покинула ее… Но он так просто не сдастся, думал Салим. Он все сидел, наслаждаясь красотой ночи и ожидая момента, когда снова сможет зарыться лицом в мягкую грудь. Даже если хаваджасара и передумала приводить к нему сегодня ночью Анаркали, он знал, что сможет ее уговорить…

И тут в густых зарослях тростника Салим увидел мерцающий свет – возможно, факел. Он улыбнулся. Несколько опрометчиво со стороны распорядительницы гарема – ведь, чтобы разглядеть дорогу, и лунного света было вполне достаточно. Но она никогда не была в этой беседке и, возможно, боялась потеряться… Салим поднялся и внимательнее всмотрелся туда, откуда шел свет. Нужно пойти и встретить их. Однако, когда он выбрался из руин и начал продираться сквозь окружающий лес, внезапно увидел резкий свет нескольких факелов, которые приближались к нему. И почти сразу послышались мужские голоса, быстрый топот ног и треск тростника от их шагов.

Что происходит? Его предали? Нащупывая на поясе кинжал, Салим приготовился убежать прочь в темноту, но увидел, что путь ему преградила знакомая фигура.

– Светлейший, отец повелевает тебе немедленно вернуться во дворец. – Маленькие глаза Абуль Фазла лучились в свете факела, который поднес один из пришедших за ним стражей.

Салим застыл на месте от потрясения. На сей раз Абуль Фазл не потрудился скрыть свои чувства, и Салим никогда прежде не видел, чтобы летописец так откровенно злорадствовал. Принц изо всех сил пытался найти слова, которые бы выразили его ненависть и презрение к этому человеку, но Абуль Фазл заговорил снова первый.

– Светлейший, помнится, ты как-то сказал мне кое-что. Кажется, так: «Я вижу тебя насквозь, а в один прекрасный день увидит и мой отец». Теперь, по-видимому, все будет как раз наоборот. Твой отец увидит, кто есть ты.

– Приведите эту шлюху.

Акбар в темно-лиловом, почти черном облачении с непроницаемым лицом взирал на подданных с высоты своего престола. Он не пошевелился, когда Салим вошел и остановился с непокрытой головой под возвышением, в той же одежде, в которой он пошел на свое свидание с Анаркали.

– Отец, позволь мне сказать…

– Как смеешь ты называть меня отцом, когда твои поступки ясно говорят, что ты презираешь узы родства? Замолчи, пока я сам не приказал тебя заткнуть.

В голосе Акбара слышалась едва сдерживаемая ярость.

Вскоре в двустворчатых дверях палаты показалась Анаркали, которую втолкнули две дюжие надзирательницы гарема. Руки у нее были связаны, а светлые волосы разметались по плечам. Она была очень бледна, на лице виднелись размазанные от слез потеки краски для век. Салим видел, как ее била дрожь, когда она медленно подошла к Акбару и бросилась перед ним на колени.

– Ты была моей наложницей, я любил тебя. Я дал тебе все, чего ты могла желать, а ты предала меня – и как своего падишаха и как человека, – отдавшись этому негодяю, который называет себя моим сыном. Тебе есть только одна кара – смерть.

Лицо Анаркали исказилось от ужаса. Волна дрожи захлестнула все ее тело, и она попыталась подняться на ноги. Одна из надзирательниц толкнула ее на пол, злобно ткнув в спину концом деревянного посоха.

– Молю, повелитель…

– Я глух к твоим мольбам. Я уже нашел для тебя наказание. Тебя посадят в клетку в дворцовой темнице и заложат кирпичом. Минуту за минутой, час за часом и день за днем, пока ты будешь ждать приближения смерти, у тебя будет время подумать над твоим преступлением.

– Нет! Это мой проступок, она не виновата. Я желал ее и подкупил хаваджасару, чтобы та ее привела, – воскликнул Салим.

– Я знаю, – сказал Акбар, наконец переведя свой пронзительный взгляд на Салима. – Как еще, ты думаешь, я мог узнать о твоих позорных деяниях? Хаваджасара сама пришла к Абуль Фазлу сегодня вечером и во всем призналась. Я был к ней милосерден… она умерла быстро. Но эта женщина, которую ты сейчас защищаешь, нарушила все правила гарема падишаха. Ей повезло, что я не приказал снять с нее кожу живьем и прибить к воротам дворца.

Акбар повернулся к начальнику стражи.

– Уведите ее.

Двое стражников схватили Анаркали, которая стала кричать и цепляться за ковер связанными руками, будто надеясь, что как-нибудь сможет удержаться и спастись от страшной казни, которую приготовил ей Акбар. Салим отвел глаза. Невыносимо было видеть красоту, которая так соблазняла его, – и теперь из-за этого должна быть уничтожена. Он знал, что ничем не сможет ей помочь, и был полностью раздавлен, понимая, что нынче совершенно бессилен. Только когда крики Анаркали наконец затихли и двери за ней закрылись, Салим смог снова взглянуть на отца. Тот был таким неприступным, так властно возвышался на своем великолепном троне… И какая же судьба уготована его старшему сыну? Уж не собрался ли он и его лишить жизни?

На миг Салим почти ощутил холодную сталь на своей шее. Он всегда верил в благородство и справедливость своего отца, несмотря на то, что тот бывал неправ, но ужасная расправа с Анаркали пошатнула эту веру. Задетый за живое, Акбар просто отомстил, как сделал бы любой.

– Салим, ты сейчас сам признал, что это именно твоя вина. – Помолчав, Акбар продолжил: – Как я могу когда-нибудь снова доверять сыну, который так предал меня? Ты не нужен ни мне, ни империи Моголов.

Салим почувствовал, как у него сперло дыхание. Но если ему и суждено умереть, нельзя показывать своего страха и сейчас нужно выдержать пристальный взгляд отца.

– Ты еще очень молод, и, в отличие от тебя, я все же ценю связывающие нас кровные узы. Моя мать просила за тебя, поэтому я буду милосерден. Завтра ты отправишься в Кабул с ревизией; там и останешься, пока я не буду готов снова о тебе вспомнить. Твои жены, дети и все твое хозяйство останутся здесь. А теперь выйди вон, пока я не пожалел о своей доброте.

«Ты ревнуешь ко мне, потому что я молод, а ты стареешь. Ты не в силах признать, что смертен, и боишься, что однажды я получу и твой престол, и твоих женщин!» – хотелось закричать Салиму. Но что толку? Резко развернувшись, он медленно вышел по ковру, на котором еще виднелись следы волочившихся ног Анаркали. Значит, конец всем его стремлениям – если не всей жизни?

Глава 24

Инд

Проливной дождь хлестал по крыше большого шатра, где Салим вертелся с боку на бок на своих прекрасных хлопковых простынях и расшитых шерстяных кашмирских одеялах. Его сон был тревожен, как всегда с тех пор, как он покинул Лахор несколько недель назад. Снова перед глазами у него проплыло прекрасное лицо Анаркали, теплое, радостное и живое. Вот только она была уже мертва. В его видениях лицо ее вытягивалось, кожа высыхала, череп, обнажаясь, медленно разрушался, и оставалась пустота, в которой сияли ее ярко-синие глаза. Короткий укоризненный взгляд – и они тоже исчезали во тьме…

Салим проснулся и сел на постели, хватаясь руками за простыни. Вина за участь Анаркали все еще камнем давила на него. Она только усилилась от долгих раздумий бессонными ночами. Он осознал, что отцова наложница была для него просто желанной игрушкой, которую он хотел украсть у Акбара, лишь чтобы потешить свое самолюбие. Возможно, если бы это была искренняя любовь, то сейчас он меньше презирал бы себя за свой поступок. Но он небрежно и жадно стремился заполучить ее, эту живую душу, невзирая ни на что, словно хотел дотянуться до самого зрелого плода мангового дерева или самой заманчивой сладости на блюде. Единственным небольшим утешением в эти беспокойные часы стало то, что, если верить весточке от Хамиды, которую он получил через три дня после отъезда из Лахора, Анаркали по крайней мере не будет страдать долго. Его находчивая бабушка писала, что нашла способ тайно пронести ей склянку яда, как он сам умолял ее сделать. Салим надеялся, что это правда и что бабушка не стремилась просто утешить его.

Осознание чудовищности произошедшего и его последствий снова навалилось на него. Принц с грустью задумался о своем собственном положении. Он здесь в сотне миль от семьи и средоточия власти при дворе, почти что в ссылке за Хайберским перевалом на самом краю империи Моголов. Мало того, что он обрек Анаркали на смерть просто из похоти и чтобы досадить отцу, – теперь почти нереально исполнение пророчества шейха Салима Чишти о том, что однажды он станет падишахом. Все его надежды и ожидания теперь, без сомнения, рассеялись в пыль… Если бы братья хоть немного к чему-то стремились, они вполне смогли бы извлечь выгоду из его отсутствия и обойти его в притязаниях на престол Акбара. А что, если отец внезапно умрет? Абуль Фазл и его приспешники уладят все вопросы с наследником, прежде чем он, Салим, даже успеет получить весть о смерти отца…

Тяжелый шатер раскачивался и содрогался от завывающего ветра, и принц, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, начал продумывать предстоящий поход. Вчера он и триста пятьдесят его воинов пересекли холодные воды бурлящего Инда в Аттоке. Молодой слон запаниковал, когда плот, на котором он стоял, столкнулся с другим в середине реки. Могучее животное упало, и его унесло потоком. Слон от ужаса трубил, увлекаемый сильным течением вместе с драгоценным грузом кухонной утвари. И все же, несмотря на опасности, оставшуюся часть пути к северному берегу они прошли благополучно. На землю уже спустился лиловый сумрак, когда последний плот причалил к берегу и был разгружен. Ветер гнал по небу дождевые облака, когда Салим приказал немедленно разбить лагерь в низинах и песчаных холмах, которые окаймляли большую реку. Сегодня он позволил своим воинам, уставшим от трудного речного путешествия, спать дольше обычного, а затем приказал снова свернуть лагерь и приступить к новому этапу пути, ведущему в изгнание, – к Пешавару и входу на Хайберский перевал, местам, которые были знакомы ему только по рассказам бабушки и военачальников, которые служили в тех краях.

Салим чувствовал, как тяжелеют его веки. Но, уже погружаясь в сон, он мгновенно очнулся от крика. Это просто какой-то зверь встретил смерть в зубах хищника, или кричал человек? Миг спустя снова закричали, и вопль «К оружию!» развеял все сомнения. На лагерь совершено нападение.

Салим, отбросив одеяло, быстро вскочил на ноги и, путаясь в одеждах, схватился за персидский меч с позолоченной гардой, который подарила ему на прощание Хамида. Выйдя из шатра, он увидел, что его стражники напряженно вглядываются в темноту. Остальные стояли с факелами, светившими на ветру и дожде, склонившись над двумя своими товарищами. Один, тихо вскрикивая, цеплялся за стрелу, торчащую у него из живота. Другой лежал тихо.

– Гасите факелы! – закричал Салим. – Из-за них врагу хорошо нас видно. Вас всех перебьют! Приучайте глаза к темноте… Где Захид-бат и Сулейман-бек?

– Я здесь, светлейший, – прокричал Захид-бат, начальник его стражи.

– И я тоже, – отозвался Сулейман-бек, выныривая из соседнего шатра с обнаженным мечом.

Тем временем к ним всё подбегали воины; они с шумом ступали, расплескивая грязь, и опасливо озирались, прилаживая доспехи.

– Что происходит? Откуда летят стрелы? – спросил Салим.

– Стрелы летят с востока, с побережья, но численность вражеского войска неизвестна. Я уже послал на разведку часовых, которые охраняли твой шатер, – доложил Захид-бат.

Но прежде чем он закончил говорить, еще два залпа стрел прилетели в центр лагеря сквозь тьму и дождь. Словно нарочно противореча словам командира, они появились с запада и с севера. Упал еще один воин, раненный в левое бедро, – несомненно, случайным выстрелом; на ветру и в темноте метко стрелять было невозможно.

В голове метались мысли. Неизвестный невидимый враг пытался окружить их лагерь. Зачем? Если бы это были простые разбойники-дакойты, то разве они не прокрались бы сразу к обозам со снедью и лошадям, чтобы схватить все, что под руку попадется, и успеть убежать под покровом темноты как можно быстрее?.. Не сам ли он – цель этого налета? Салим вздрогнул. Так ли уж сложно представить, что Абуль Фазл с согласия отца – или без него – сможет устроить ему «случайное нападение», как случилось с Байрам-ханом при Акбаре? Как бы там ни было, его воины сейчас ждали от него приказов, и их нельзя было просто оставить. Быстро сориентировавшись, Салим скомандовал:

– Отступаем к нашим позициям, где мы встретим врага лицом к лицу, а также собираем всех выживших. Мы не должны терять друг друга из виду, поэтому каждый должен держать в поле зрения своего товарища справа. Я поведу вас к середине лагеря, месту стоянки лошадей и обозам. Ты, Сулейман-бек, командуй восточным флангом, а ты, Захид-бат, – западным. Старайтесь двигаться как можно тише.

Воины Салима быстро выстроились в линию и с оружием наготове стали отходить. Два конца этой линии вскоре должны были достигнуть берега, а середина, возглавляемая Салимом, продолжала двигаться более медленно; воины скользили и карабкались по сырой грязи речного берега, который постепенно стал вырисовываться перед ними. Когда Салим взбирался на вершину одного из холмов, его нога встала на что-то мягкое – это один из его часовых, растянувшись, лежал лицом вниз. Салим споткнулся; пытаясь сохранить равновесие, он стал заваливаться на спину, размахивая мечом, и неловко упал в грязь. Это падение, вероятно, спасло ему жизнь, потому что, пока он отчаянно силился подняться, в воздухе засвистели стрелы, пролетев на два фута выше него. Они сразили воинов, которые, идя рядом с ним, успели взобраться на гребень. Один со сдавленным криком упал вперед, в ту сторону, откуда прилетели стрелы, другой рухнул на колени с торчащим из плеча древком. Салим схватил его и укрыл за покрытым грязью холмом.

– Прячьтесь! – прокричал он остальным.

Но его слова утонули в громком боевом кличе из темноты, и внезапно вражеские войска атаковали их вдоль всей линии. Один богатырского сложения воин бросился на Салима, выставив меч. Принц отразил выпад, захватил его руку с мечом и стащил врага с холма вниз. Они покатились к его подножию. Гигант выронил свое оружие, но изловчился схватить своими ручищами Салима за горло. Однако принц удержал свой персидский меч, и, когда толстые пальцы стали стискивать его глотку, вонзил лезвие глубоко ему в бок. Почти сразу он почувствовал, как из нападавшего медленно полилась теплая кровь и тот ослабил хватку. Быстро выбравшись из-под тяжелого тела умирающего, Салим вскочил на ноги, потирая свое измятое горло и задыхаясь.

Вокруг шел жестокий рукопашный бой. Осмотревшись, Салим увидел, что слева от него, на вершине грязного холма, стоит рослый человек – очевидно, командир – и, размахивая скимитаром, посылает своих воинов в атаку. Вытащив из-за пояса длинный кинжал с зазубренным лезвием, Салим тщательно прицелился, размахнулся и метнул его. Кинжал, со свистом рассекая сырой воздух, летел точно в командира. Заметив его в последний момент, тот попытался увернуться, но все равно получил рану в левое плечо. Не испугавшись, он тут же ринулся вниз по склону грязного холма к Салиму, размахивая своей изогнутой саблей, и уже рассекал воздух прямо перед его лицом, но тот, в свою очередь, успел отпрыгнуть назад. Враг в яростном порыве стремительно несся вниз, и Салим подставил ему ногу, сумев тем самым свалить его. Тот растянулся в грязи головой вперед. Обхватив рукоять своего персидского меча обеими руками, Салим вонзил его сверху в шею противника, мгновенно убив. Вытащив меч, отчего голова командира отделилась от тела, Салим остановился, только чтобы забрать с собой скимитар этого воина взамен своего брошенного кинжала.

Затем, держа в каждой руке по клинку, он побежал туда, где в бледном свете первых лучей солнца увидел, как один из его стражников‑раджпутов пытается справиться с двумя нападавшими. Ринувшись вперед со своим персидским мечом, как с копьем, наперевес, Салим вонзил его лезвие первому из противников в ягодицу. Повернувшись, раненый обрушился на Салима с ножом, рассек правый рукав его рубахи и задел предплечье. Салим замахнулся скимитаром в левой руке. Хоть удар и получился неловким – ведь рука была «нерабочей», а оружие – незнакомым, – но скимитар был хорошо сбалансирован и наточен. Он глубоко вошел воину в бок, тот упал без чувств, и раджпут, который к тому времени уже успел справиться с другим противником, добил его.

Теперь многие нападавшие бежали, отступая. Взобравшись на вершину одного из грязных холмов, Салим увидел, что они уже добрались до стоящих в ряд лошадей в десяти ярдах от них, и те, кому это удалось, уже отчаянно пытались перерубить их привязи, чтобы затем быстрее скрыться верхом.

– За мной! Мы должны отогнать врага от лошадей, чтобы не дать им уйти! – закричал Салим, съезжая вниз по крутому скользкому склону холма.

Увязая ногами в грязи, перепрыгивая лужи, он побежал к длинным рядам лошадей. Видя, что могол приближается, низкий коренастый человек в лиловом тюрбане, который уже успел перерезать привязь черно-белой лошади и изо всех сил пытался распутать ее передние ноги, снял с плеча свой двойной лук, приладил стрелу на тетиву и выстрелил. Стрела прошла в дюйме от Салима. Пока человек непослушными пальцами снова попытался натянуть лук, принц уже почти набросился на него, но прежде, чем он смог схватить его и повалить на землю, тот отбросил в сторону свое оружие и юркнул под живот лошади. Салим рубанул мечом, но промахнулся. Напуганная шумом и суматохой вокруг себя, лошадь понесла. Внезапно путы на ее передних ногах, уже наполовину перерубленные, лопнули. Лошадь тут же взвилась на задние ноги и неистово замолотила в воздухе передними копытами. Одно копыто с размаху попало человеку в лиловом тюрбане в живот; тот, согнувшись, упал – и тут же получил другой удар по затылку, после которого, со слетевшим тюрбаном и пробитым черепом, остался лежать без чувств, истекая кровью. Бегло взглянув на врага, Салим понял, что жизнь покидает его и он больше не представляет угрозы.

Уворачиваясь от бьющих в воздухе копыт, принц смог захватить поводья черно-белой лошади. Удерживая мотающее головой животное одной рукой и поглаживая его шею другой, он стал мягко увещевать лошадь, и она быстро успокоилась. Через пару минут Салим смог сесть на нее верхом. Погоняя животное всем, чем можно – руками, коленями и пятками, – он пустился вскачь вслед за кучкой вражеских воинов, которые скакали без седел к гряде низких холмов в трех милях отсюда. К нему быстро присоединилась дюжина его стражников. Сначала им казалось, что никак не удастся преодолеть разрыв между ними и их противниками, которые мчались во весь опор, но потом лошадь одного из врагов немного оступилась, шагнув в небольшой ручей. Так как у наездника не было седла и узды, этого оказалось достаточно, чтобы он слетел с лошадиной спины и покатился по земле, многажды перекувырнувшись. Вместо того чтобы скакать вперед, по команде, которую выкрикнул другой из скакавших впереди всадников, который, похоже, возглавлял этот небольшой отряд из восьми или девяти мужчин, они круто развернули лошадей, чтобы попытаться спасти своего упавшего товарища, и приготовились встретиться лицом к лицу с Салимом и другими преследователями.

Их предводитель достал свой меч и пришпорил свою гнедую лошадь, направившись к Салиму. Вот два всадника сошлись, занеся над головою мечи. Оба промахнулись и, заставив коней описать круг, встретились снова. Для обоих маневр оказался удачен, и на этот раз, когда они поравнялись, Салим прыгнул со спины своей лошади и выпихнул противника из седла. Они оба шмякнулись на землю, выпустив мечи из рук. Салим почувствовал кровь во рту и понял, что прокусил язык.

Быстро вскочив на ноги, противники сцепились в рукопашной. Когда они, пошатываясь из стороны в сторону, готовились к очередному столкновению, враг Салима потащил из-за пояса маленький кинжал. Принц нанес ему сильный удар головой. Нос неприятеля сломался с громким хрустом, и он, покачиваясь, отшатнулся. Пока враг был оглушен ударом, Салим захватил его руку, в которой этот человек все еще держал кинжал, и, быстро выкрутив запястье, заставил его отпустить рукоятку. Затем ударил его кулаком в уже истекающее кровью лицо, разбив ему губу и выбив зуб, а потом пнул его сапогом в пах со всей силы. Когда противник согнулся пополам, принц обрушил оба кулака ему на шею, снова свалив неприятеля на землю. Быстро оглядевшись, он подобрал свой персидский меч и поднес его к горлу растерзанного противника. При этом Салим заметил, что бо́льшая часть отступающих вражеских наездников уже спешилась и сдалась. Насколько он мог разобрать сквозь кровавое месиво лица, его враг был довольно молод.

– Кто ты такой? – спросил Салим, отойдя на пару шагов и опуская меч. – И почему напал на мой лагерь?

– Я – Хасан, старший сын раджи Галдида, – ответил тот, выплевывая осколки сломанных зубов. – Я напал на твой лагерь, потому что знал, что здесь должен быть какой-то важный могольский сановник, и я хотел взять его в заложники.

– Для чего?

– Чтобы выменять на моего отца, который заключен в тюрьму в крепость Мурзад.

– За какое преступление?

– За верность Сикаудар-шаху, законному претенденту на престол Индостана. После смерти Сикаудар-шаха от рук моголов мой отец отказался подчиняться чужеземным правителям.

Хасан остановился, чтобы вытереть тыльной стороной ладони залитые кровью рот и нос, и затем продолжил:

– Он ушел в горы и жил грабежами. Ему это удавалось многие десятилетия; он, можно сказать, процветал. Но шесть недель назад его заманил в ловушку и схватил местный могольский военачальник.

– Разве ты не понимал, что твой отец напрасно сопротивляется?

– Я знал это и говорил ему, но он – мой отец. Он дал мне жизнь, и я должен быть верен ему, пусть он и заблуждается. И вызволить его из темницы я также должен.

– Он говорит правду, светлейший, – вмешался подъехавший Захид-бат. – У меня много родных в этом краю, и этот род здесь знают.

– Светлейший? – переспросил Хасан, выплевывая кровавую пену. – А ты кто такой?

– Ты и вправду не знаешь, верно? Я – Салим, сын падишаха Акбара.

Услышав это, Хасан отреагировал немедленно. Извиваясь и царапая землю, он кинулся за своим кинжалом, который лежал на расстоянии около десяти футов от него. Но прежде, чем он успел достать его, принц вонзил ему свой острый меч глубоко в бок, попав точно меж ребер. Кровь хлынула на влажную землю, и вскоре Хасан, верный сын, был мертв. Салиму, изгнанному собственным отцом за непочтительность, оставалось только продолжить путь к месту ссылки.

Падал снег. Шла лишь первая неделя октября, но зима, казалось, уже пришла в безлюдные скалистые перевалы к юго-востоку от Кабула. Скоро снег все равно перекроет все дороги в Индостан, думал Салим, даже если вдруг – что весьма маловероятно – отец смягчится. Предыдущим вечером молодой афганец, раненный в перестрелке на Инде, отморозил левую ногу после того, как к конечности примотали палку, чтобы перелом правильно сросся. Этот воин – уроженец Кабула – имел глупость продолжить путь на родину, вместо того чтобы остаться в Пешаваре выздоравливать. Однако он убедил хакимов использовать старое афганское средство и обложить обмороженное место теплым навозом. К большому удивлению и Салима и докторов, это, похоже, сработало. Нога казалась уже не такой белой, и через какое-то время к коже прилила кровь.

Изумрудно-зеленый шейный платок Салима сдернуло сильным порывом ветра, и оголенную кожу лица тут же защипало. Несмотря на то, что на нем был надет пустин – овчинный кафтан, – принц продрог до костей. А губы Сулейман-бека под роскошными темными усами, которые он отрастил за прошлые недели и безмерно ими гордился, совсем посинели от холода. Вскоре повалил густой снег, и вокруг них закружились белые хлопья. Серая лошадь Салима дернула головой – ее передние ноги застряли в трещине в мерзлой земле – и чуть не сбросила его. Откинувшись назад в седле, он изо всех сил потянул за поводья, и усталая лошадь устояла на ногах. В тот же миг Салим услышал впереди звук, похожий на цокот копыт.

– Стойте! Я что-то слышал… Захид-бат, отправляйся вперед с отрядом, разузнай, что там! – крикнул он начальнику своей стражи. – И прикажи остальным занять оборонительные позиции вокруг обозов.

– Как ты думаешь, что это? – спросил Сулейман-бек.

– Я не знаю, но мы не можем рисковать.

Когда Захид-бат ушел в снежную метель во главе отряда из дюжины воинов, Салим нахмурился. Здесь орудовали разбойничьи шайки, но даже они побоялись бы напасть на могольский отряд, который сейчас насчитывал около пятисот хорошо вооруженных воинов, включая новоприбывших из окрестностей Пешавара. Война для людей из местных кланов была их хлебом. Все они крепко сидели верхом на мохнатых коренастых лошадках, выведенных специально, чтобы противостоять зимним холодам, и хорошо вооружены. Большинство из них везли длинноствольные мушкеты, привязав их к седлам вместе с копьями.

Салим проверил свое собственное оружие – на поясе персидский меч и два кинжала, один из них метательный, и обоюдоострый боевой топор, привязанный к седлу. Горчи носил за ним мушкет и лук со стрелами, хотя в слепящую снежную бурю и то и другое будет почти бесполезно – противник превратится в неясные тени.

Ветер все крепчал, завывая в узком проходе. Дрожащая лошадь Салима недовольно ржала и, снова опустив голову, жалась ближе к лошади Сулейман-бека. Принц крепче натянул поводья. Если впереди что-то неладное, он должен быть готов – лучше ожидать нападения заранее, чем быть беспечными, как давеча на Инде… Потянулись тревожные минуты, в течение которых он всматривался в белую даль, навострив глаза и уши, стараясь уловить любое движение или звук, который скажет ему, что ждет впереди. Затем ему показалось, что он разобрал сквозь ветер три слабых коротких сигнала трубы – условленный знак, что все в порядке. Минуту или две спустя Салим услышал их снова, ближе и отчетливее. Вскоре вслед за этим из снежных вихрей появились его воины. Когда они приблизились, принц увидел следовавший за ними отряд из дюжины незнакомых человек.

– Светлейший… – К нему трусцой подъехал Захид-бат, чья густая борода и овчинная шапка покрылись коркой инея, а изо рта вылетали клубы пара. – Саиф-хан, наместник Кабула, послал отряд, чтобы сопроводить тебя в конце твоего пути.

Салим немного сгорбился, расслабившись. Его долгая дорога в ссылку почти завершилась.

Глава 25

Казначей Кабула

Толстые стены цитадели – почти везде не меньше десяти футов толщиной – хорошо защищали от метелей, которые неустанно мели, начиная с прибытия Салима в Кабул два дня назад. В огне очага потрескивали ветки, время от времени выплевывая сноп красно-золотых искр. И все равно Салим застыл до костей. Он приблизился к огню, чтобы согреть руки, пока ждал возвращения Саиф-хана, который пошел дать указания слуге. В то время как слуги подкладывали в огонь еще дров, Салим повернул голову, чтобы внимательно рассмотреть низкое возвышение в дальнем конце длинного зала и престол, который на нем стоял. Его красные бархатные подушки вытерлись, а позолоченные ножки и высокая изогнутая спинка немного запятнались. В далеких дворцах Моголов в Лахоре или Фахтепур-Сикри за мерзлыми горными перевалами такой потертой мебели не встретишь, но Салим смотрел на него с почтением. Именно здесь его прадед, будущий первый падишах Моголов, восседал как правитель Кабула и вершил правосудие. Возможно, именно с этого самого престола он заявил о своем намерении вторгнуться в Индостан и объявить его владением Моголов. В мерцающем свете факелов, висевших высоко на грубых каменных стенах, Салим мог бы в мыслях воззвать к духу Бабура, ведь у него при себе на поясе был его меч Аламгир.

Если Бабур смог выбраться из Кабула и осуществить свои замыслы, то, быть может, и его правнук сумеет сделать то же самое, и пророчество суфийского провидца исполнится, успокаивал себя Салим. Сразу же, как только эти снежные бури немного утихнут, он посетит могилу Бабура в саду на склоне над Кабулом. Да, огромная пропасть разделяла драгоценную роскошь могольских дворцов в Индостане с их затейливой каменной резьбой, благоухающими фонтанами и тщательно продуманными церемониалами – и эту нерушимую цитадель, где Бабур лелеял свои завоевательные планы. Разумеется, кабульская крепость, которая высилась на скалистом мысу над городом, никогда и не служила дворцом, предназначенным создавать атмосферу утонченности. Она была построена, чтобы внушать местным племенам страх и контролировать торговые маршруты. Богатство Кабула зависело от огромных обозов, которые каждый год тряслись по дорогам, везя драгоценности, сахар, ткани и специи, и это богатство нужно было защищать. Даже сейчас кабульские доходы были важны для могольской казны.

– Прошу простить, светлейший, что покинул тебя…

Саиф-хан вошел, шурша одеждами с подкладкой из лисьего меха. Это был крепкий добродушный человек средних лет; впрочем, длинный белый шрам на левой щеке и розоватое на просвет изорванное левое ухо выдавали в нем бывалого воина, да и Салиму было прекрасно известно, что за плечами у него были годы военных кампаний, за заслуги в которых отец и назначил его наместником.

– Если ты позволишь, я хотел бы представить тебе остальных членов своего совета.

– Разумеется.

Саиф-хан шепнул что-то слуге, который вышел за дверь и затем ввел шесть советников. Наместник по очереди представил их всех – конюший, главный дворцовый управляющий, командующий гарнизоном… Салим вежливо ответил на их поклоны, но взгляд его оставался отсутствующим. Но затем Саиф-хан произнес имя, которое заставило принца оживиться.

– Это – Гияз-бек, казначей Кабула.

Гияз-бек… где он прежде слышал это имя? Салим вглядывался в высокого угловатого человека, который сейчас склонился перед ним. Когда тот снова поднял голову и Салим разглядел благообразное лицо, не такое изможденное, как тогда, когда он видел его в последний раз, но все же со следами усталости (годы брали свое), – он снова оказался в детстве, потрясенно слушая стоящего перед Акбаром в Фахтепур-Сикри Гияз-бека, который рассказывал о своем отчаянном побеге из Персии и о том, как он оставил свою новорожденную дочь под деревом…

– Я помню тебя, ты приезжал в Фахтепур-Сикри, Гияз-бек.

– Какая честь для меня…

– Как твоя семья?

– Все в добром здравии, светлейший. Горный воздух Кабула пошел им на пользу.

– И твоя дочь? – Салим силился вспомнить ее имя. – Мехрунисса… насколько я помню, ты так ее назвал?

– Действительно, светлейший. Мехрунисса, «Солнце среди женщин». С нею все хорошо.

– Ты здесь явно преуспел. Мой отец отправил тебя в Кабул помощником, а теперь ты казначей, – сказал Салим и продолжил немного смущенно: – Он послал меня в Кабул, чтобы убедиться, что город управляется должным образом и в особенности что все доходы правильно учитываются и без недостач посылаются в имперскую казну.

– Я готов поклясться жизнью, что ни один шахрукки[17] не потерялся.

– Рад это слышать, но все же должен буду просмотреть твои отчеты.

– Разумеется, светлейший. Я принесу бухгалтерские книги сюда? Или, буде у тебя такое желание, когда стихнут бури, удостоишь посещением мой дом?

– Я приду.

Салим с наместником снова остались одни; принц сидел, глядя на огонь. Что-то в Гияз-беке озадачивало его – как и в тот день, когда он увидел его в первый раз. Красивые слова, которые так легко слетали у него с языка, может сказать любой придворный. Однако Салим не упустил выражения лица Гияз-бека, когда тот отвечал на вопрос о доходах. Перс, казалось, ревностно чтит свою честь… или подозрительно громкими заявлениями напускает на себя вид оскорбленной невинности? Бабушка когда-то упоминала о причудливых узорах судьбы – и что именно Гияз-бек еще ему встретится. Разве она не предсказала, что этот перс однажды сыграет свою роль в судьбе Моголов? Но вопрос в том, как именно… К добру это или нет?

Оглядевшись, Салим увидел, что Саиф-хан с интересом за ним наблюдает. О чем он думал? О том, что приехал своенравный сын падишаха, сосланный в Кабул в наказание за свои проступки? Он, должно быть, знает, что приезд с инспекцией был простой отговоркой и что Салим покинул двор с глубоким позором. Сплетни разлетаются быстро; даже если Абуль Фазл и не описал Саиф-хану истинное положение дел – хотя это вряд ли, – то в любом случае должен был приказать ему предоставлять отчеты о поведении Салима. Чтобы скрыть замешательство, принц спросил:

– Расскажи мне подробнее о Гияз-беке. Он на самом деле такой хороший и честный казначей, как уверяет?

– Падишаху лучше слуги в Кабуле не сыскать. Он усовершенствовал систему взимания налогов с караванов, а также сбора податей с городов и селений. В течение пяти лет, что я был наместником, он увеличил наши доходы почти в два раза.

Наверное, Гияз-бек говорил от чистого сердца, представ перед ним сегодня, – да и тогда, в первый раз, при Акбаре много лет назад, решил Салим. И вообще, бессмысленно гадать, знает о его провинностях Саиф-хан или нет. Он должен вести себя как добросовестный проверяющий из столицы, прибывший надзирать за управлением провинцией империи. Это единственный путь получить хотя бы надежду вернуть расположение Акбара.

Снежная буря утихла, зубчатые стены крепости освободились ото льда. Салим ехал вниз по склону в сопровождении отряда воинов спереди и стражников Захид-бата позади него. Он пригласил Сулейман-бека сопроводить его в дом Гияз-бека в городе у подножия склона, но его молочный брат, смеясь, просил его извинить, сказав, что с цифрами он совсем не в ладах. Холодный ветер нес маленькие кудрявые белые облака по бледно-синему зимнему небу, когда Салим подъехал к городским стенам. За ними от больших постоялых дворов поднимался дым, – там сейчас проживали лишь редкие неугомонные путешественники. Когда зима закончится и все проходы снова откроются, улицы Кабула будут бурлить, и, идя по улицам города, можно будет слышать десятки чужеземных языков, если верить Саиф-хану. В отличие от Сулейман-бека, наместник стремился сопровождать Салима, оказываясь везде, куда тот хотел пойти. Принца это настораживало. Не пытается ли Саиф-хан следить за ним? В любом случае избитые истории и грубые шутки наместника уже немного утомили его. Ему хотелось повидать Гияз-бека один на один.

Казначей жил в большом двухэтажном доме, огороженном деревянным забором. Хозяин в тюрбане и зеленых шелковых одеждах, в окружении слуг, ждал на улице, чтобы приветствовать гостя. Салим обнаружил, что от мраморной плиты, с которой он должен был пройти по лужам до дверей из полированного каштанового дерева, была расстелена дорожка из лилового бархата.

– Светлейший, добро пожаловать. – Гияз-бек отодвинул конюха и сам поддержал стремя, пока Салим спускался с лошади. – Прошу тебя следовать за мной.

Приказав страже и другим воинам оставаться снаружи, принц последовал за Гияз-беком через внутренний двор в просторные, уставленные роскошной мебелью покои, где в двух очагах жарко горел огонь. Стены были покрыты светлой парчой, вдоль них уложены подушки из синего, как сапфир, бархата. Полы устилали ковры, мягкие, толстые и яркие – лучше, чем где-либо в крепости; и вообще, роскошнее их Салим не видел с тех пор, как покинул дворец своего отца в Лахоре.

– У тебя красивый дом, – сказал он.

Великолепие жилища Гияз-бека снова разожгло сомнения Салима. Даже если перс и прекрасный казначей, как говорил Саиф-хан, может быть, он все же снимает сливки и кладет часть доходов в свой карман?

– Я рад, что тебе нравится мой дом. Я старался все устроить точно так, как было у меня в Персии, – достал крашеную плитку с росписью и все в таком роде. Столько обозов проходит через Кабул… можно найти или заказать все, что угодно. Пожалуйста, освежись. Из винограда, выращенного в окрестностях Кабула, делают прекрасное вино, не хуже, чем красные вина Газни на юге. Или хочешь угоститься розовым шербетом? Моя жена очень хорошо умеет делать розовую эссенцию из собственноручно выращенных цветов, чтобы даже в самые суровые зимние месяцы можно было вернуть воспоминания о летнем тепле.

– Спасибо. Немного шербета.

Слуга опустился перед Салимом на колени, держа чашу с водой, в которой можно было ополоснуть руки, и душистое полотенце, чтобы осушить их, в то время как другой наливал шербет в серебряный бокал. Салим взял его и сделал глоток. Да, Гияз-бек знал, о чем говорил… Запах и вкус шербета действительно напомнили о лете.

– Я приготовил бухгалтерские книги, светлейший. Что ты хочешь изучить в первую очередь? Караванные пошлины или подати с населения?

– Немного позже, – ответил Салим. Он решил потянуть время – может быть, так Гияз-бека получится застать врасплох. – Сначала расскажи мне о вашей жизни здесь. Мне интересно.

– Что именно, светлейший?

– Ты – культурный, образованный человек. Как тебе живется в Кабуле? Какое удовольствие или интерес можно найти в здешних родовых междоусобицах, кровной мести и алчных торговцах?

– Человека может заинтересовать что угодно, нужен лишь верный настрой. И помни, светлейший, у меня есть причины с благодарностью пребывать даже в таком отдаленном месте, как это. Когда твой отец послал меня и мою семью сюда, он спас нас от нищеты и дал нам надежду. Может, это и не Исфахан или Лахор, но я упорно работал, стараясь добросовестно исполнять свои обязанности, – и преуспел. Падишах справедливо воздает мне по заслугам. Сейчас я достаточно богат, чтобы перевезти свою семью в Персию, но из преданности твоему отцу останусь здесь столько, сколько смогу служить на пользу падишаху. Возможно, однажды он вспомнит про меня и даст должность в одном из своих больших городов – Дели или Агре, кто знает…

Слишком гладко говорит Гияз-бек, чтобы это было правдой, думал Салим.

– А если нет? – спросил он.

– Я доволен. Когда человек и его семья стоят на пороге гибели, а потом находят спасение, то учатся быть благодарными за то, что у них есть, а не увязать в недовольстве, тоскуя о недостижимом. Это – урок нам всем, светлейший, независимо от того, как складывается наша жизнь.

Салим вздрогнул. Гияз-бек ведь не хочет сейчас намекнуть на его собственное положение? Казначей оставался почтителен… В любом случае сам он, Салим, никогда не сможет принимать все столь терпеливо и рассудительно, думал принц. Каждый раз, слыша стук копыт скакуна под имперским гонцом, въезжающим по взвозу в кабульскую крепость с кожаной сумкой, набитой посланиями, он надеялся, что одно из них будет от отца, который вспомнил о нем, сидя в своем дворце. Но до сих пор Салим не получил от него ни слова. Были лишь официальные письма от Абуль Фазла. В них содержались мелочные вопросы по его отчетам на такие темы, как состояние защитных укреплений Кабула или дорог к Кандагару…

– Пожалуйста, попробуй эти сладости. По персидской традиции мы предлагаем их гостю. Моя жена сделала их из миндаля и меда своими собственными руками.

– У тебя только одна жена?

– Мы с нею очень близки, и мне не нужен никто другой.

– Тебе очень повезло. Немногие могут так сказать, – ответил Салим, отметив, насколько слова Гияз-бека напомнили ему описание брака его бабушки с дедом Хумаюном. – Твоя жена не скучает по Персии и не хочет вернуться?

– Она во всем со мной согласна; мы должны быть довольны нашей судьбой. Всевышний к нам милосерден.

Салим внимательно посмотрел на казначея, невольно впечатленный тихим достоинством и терпением этого человека, – и снова вспомнил Хамиду и то, как она часто говорила, что все невзгоды только сблизили их с Хумаюном. Ему оставалось только жалеть, что ни с одной из жен столь крепкой связи у него не сложилось…

Тут принц напомнил себе, что приехал в дом Гияз-бека затем, чтобы расспросить его о том, как он выполнял свои обязанности, а не слушать рассказы о его семейной жизни.

– Принеси мне свои бухгалтерские книги, Гияз-бек, и расскажи подробнее, как ты облагаешь податью обозы, которые идут через Кабул. Саиф-хан рассказал мне, что ты внес улучшения…

В теплом ночном воздухе витали терпкие запахи кизячных костров, специй и выпекаемого хлеба – жители Кабула готовили вечернюю трапезу на плоских крышах своих домов, вдоль которых шел по улицам Салим. В предыдущие недели, когда весна вступала в свои права, он так часто бывал в доме Гияз-бека, что его серый жеребец уже, наверное, мог найти сюда дорогу с завязанными глазами.

– О чем так много можно говорить с этим стариком? Ты проводишь с ним больше времени, чем я когда-либо со своим отцом, – удивился сегодня Сулейман-бек, как и уже много раз до этого. Он никак не мог взять в толк, что Салим предпочитает общество перса возможности поохотиться на диких ослов или отправиться на ястребиную охоту на холмистых окрестностях Кабула.

Салим даже себе не мог до конца этого объяснить. В Гияз-беке он обнаружил тонкую и умную натуру – человека высоких идеалов и большой духовной глубины, который был так же несвободен, как и принц, но, в отличие от него, все же находил в этом покой. Салим теперь захаживал в его дом вовсе не ради проверок – казначей полностью убедил его в том, что ревностно служит его отцу и действительно принес большую пользу казне. Гияз-бек быстро доказал точность своих счетов, а также то, что его роскошно обставленный дом содержится на его собственное, весьма высокое, жалованье и доходы от торговых предприятий, в которых он имеет долю. А вскоре оба они обнаружили, что, несмотря на разницу в возрасте, у них много общих интересов – от мира природы до вопросов персидского и европейского влияния на стили миниатюры…

Сегодняшний вечер, однако, был не совсем обычен. Это был первый раз, когда Гияз-бек пригласил Салима отобедать в его доме. Завернув от улицы, столь узкой, что на верху ее стены зданий из глинобитного кирпича на деревянном каркасе почти смыкались, Салим увидел, что земля перед домом казначея сверкает огнями. Фонари из цветного стекла – красные, зеленые, синие и желтые – развевались на ветвях миндальных и абрикосовых деревьев с распускающимися почками. По обе стороны от входа в дом стояли гигантские подсвечники в четыре фута высотой, в которых горело множество свечей. Золотистый ладан тлел в украшенных драгоценными камнями курильницах. Гияз-бек, как обычно, ждал, чтобы приветствовать его, одетый более торжественно, чем обычно. Его шелковая одежда была расшита цветами и бабочками, а на золотой цепи, охватывающей стройный торс казначея, висел кинжал с рукояткой из слоновой кости в инкрустированных кораллами и бирюзой ножнах. Голову он покрыл высокой шапкой из бархата, какие Салим видел на послах из Персии при дворе у Акбара.

– Приветствую тебя, светлейший. Пожалуйста, следуй за мной к столу.

Салим проследовал за хозяином через двор, стены которого были покрыты светлой и сиреневой плиткой, и далее по проходу, ведущему во вторую, меньшую часть внутреннего двора, устланную коврами. Напротив одной стены здесь был установлен шелковый шатер, под которым стоял низкий диван, заваленный подушками. Когда Салим сел, Гияз-бек хлопнул в ладоши, и тут же слуга вынес для Салима воды, чтобы тот мог ополоснуть руки, в то время как другие расстилали белую дамасскую скатерть и рассыпали по ней сушеные лепестки розы.

– Сегодня подадут блюда с моей родины, из Персии. Надеюсь, они придутся тебе по вкусу, – сказал Гияз-бек.

Еда показалась Салиму восхитительной – лучшей, что он когда-либо пробовал. Здесь были жареные фазаны в гранатовом соусе; фаршированный абрикосами и фисташками ягненок; пряный рис, приправленный длинными золотыми побегами шафрана и горстью ярких, как рубины, семян граната; тончайшие горячие лепешки, которые следовало макать в соус из протертых копченых баклажанов и нута… Слуги Гияз-бека следили, чтобы его бокал всегда был наполнен вином из области Хваджа Хаван Саид близ Кабула, которое славилось ярким цветом и ароматом. Салим заметил, что сам казначей трапезничал очень скромно и говорил мало, все больше отвечая на похвалы, которые щедро высказывал Салим. Но когда блюда были убраны и на стол подали виноград, мускусные дыни и миндаль в серебряных обертках, Гияз-бек проговорил:

– Светлейший, позволь попросить тебя об одном одолжении. Могу я представить тебе свою жену?

– Разумеется, – ответил Салим, понимая всю значимость такого шага. Обычно женщины могли показываться только мужчинам, с которыми связаны узами родства. Салиму было интересно, присутствуют ли сейчас жена и дочь Гияз-бека за резной деревянной перегородкой, которую он заметил высоко на противоположной стене.

– Ты очень добр, светлейший.

Гияз-бек что-то шепнул слуге, и тот поспешно удалился. Вскоре во внутренний двор через арочный дверной проем вошла высокая стройная фигура. Она была скрыта под покрывалом, но Салим разглядел прекрасные глаза и широкий гладкий лоб. Женщина, которая была, очевидно, моложе Гияз-бека, коснулась сложенными руками груди и коротко поклонилась.

– Светлейший, это Асмат, моя жена, – сказал казначей.

– Благодарю тебя за гостеприимство, Асмат. Я не пробовал блюд вкуснее со дня приезда в Кабул.

– Ты делаешь нам большую честь, светлейший. Много лет назад твой отец падишах спас нашу семью от нищеты, и даже от еще более страшной участи. Я рада возместить хотя бы крупицу того, чем мы ему обязаны. – Она говорила на правильном персидском так же изящно, как и ее муж, а голос ее был мелодичным и низким.

– Отец приобрел усердного и преданного слугу, когда отправил твоего мужа сюда. Вы в расчете.

Асмат посмотрела на мужа.

– Светлейший, у меня есть еще одна просьба. Позволь нашей дочери Мехруниссе исполнить для тебя танец. Ее наставники, которые обучали ее в персидских традициях, говорят, что она весьма старательна.

– Конечно. – Салим откинулся на подушки и сделал еще глоток темного красного вина. Интересно будет взглянуть на эту девочку, которая когда-то лежала под деревом, оставленная на волю стихии и на съедение шакалам…

Во внутренний двор вошли трое музыкантов – два барабанщика и флейтист. Барабанщики сразу начали отбивать стремительный ритм, флейтист поднес свой инструмент к губам, и из него полилась чувственная мелодия. Затем раздалось позвякиванье колокольчиков, которые звучали точно в такт с музыкой, и Мехрунисса вбежала во внутренний двор. Как и ее мать, она была в покрывале, оставлявшем открытыми лишь глаза, такие же большие и блестящие, как у Асмат. На ней были свободные одежды из синего шелка цвета крыла зимородка. Когда она подняла руки и закружилась в танце, Салим заметил, что в каждой руке девушка держит по золотому кольцу, на которые были подвешены крошечные серебряные колокольчики. На мгновение образ женщины, которая до этого последний раз танцевала перед ним – Анаркали, – всплыл у него перед глазами, вновь пробудив чувство стыда и сожалений о том, что воспоминания о ней не отпускают его. Но танец Мехруниссы был медленный, изящный, размеренный – в Индостане Салиму не доводилось видеть ничего подобного. Каждое движение ее тонких рук и пальцев, наклон головы, плавные колебания тела под синим шелком, стук окрашенных хною ступней о пол, – были очень захватывающими. Когда музыка заиграла громче, Салим выпрямился на подушках. Мехрунисса откинула голову назад, словно в упоении от танца, а затем музыка вдруг остановилась, и она изящно опустилась на колени.

– Это один из любимых танцев шаха, он прославляет приход весны, – пояснил Гияз-бек, и лицо его расплылось в гордой улыбке.

– Ты действительно прекрасно танцуешь, как и говорил твой отец. Пожалуйста, встань.

Мехрунисса грациозно поднялась на ноги, но когда она хотела заправить выбившийся из-под ткани блестящий темный локон, то задела уголок покрывала, и оно чуть отодвинулось, показав ее полные губы, маленький прямой нос и мягкую линию щек. Девушка глянула Салиму прямо в глаза – и быстро закрыла лицо.

– Ты ее видел всего ничего.

– Этого было достаточно, Сулейман-бек.

– Может, у тебя просто женщины долго не было…

Салим внимательно посмотрел на своего молочного брата. За время, прошедшее с их отъезда из Лахора, от жен и гарема, воспоминания о ниспадающих золотых волосах Анаркали и ее чувственном теле – всей этой красоте, которую он погубил, – обуздали его желание, тут не поспоришь; но его воздержание не было полным, и нельзя было объяснить им охватившие его сейчас чувства.

– Ты уверен, что все дело не в твоей непостижимой приязни к ее отцу? Ты надеешься, что она и умом в него вышла, и красавица к тому же? – Сулейман-бек улыбнулся и расколол зубами грецкий орех, запустив скорлупки в открытое окно покоев Салима, выходящих во внутренний двор. – И что же в ней такого особенного?

– Всё. У нее такие изящные движения… Настоящая шахиня.

– Грудь-то большая?

– Это тебе не базарная девка.

– Я просто хочу уточнить, потому как мне все это непонятно. По твоим словам, укутанная покрывалом женщина немножко станцевала перед тобою – и у тебя сразу зачесалось в одном месте…

– Я видел ее лицо. Сулейман-бек, это напоминает мне то, что, по словам бабушки, почувствовал Хумаюн, когда увидел ее в первый раз. Было что-то такое… Я не могу выбросить ее из головы.

– Погоди, ты же сказал, она была под покрывалом.

– Оно откинулось на секунду.

– Очень умно.

– О чем ты?

– Она – дочь мелкого чиновника с окраины империи твоего отца…

Сулейман-бек сплюнул на пол кусочек ореховой скорлупы, но Салим знал, что он бы с радостью плюнул на сам Кабул. Брату здесь надоело, и он не мог дождаться возвращения в Индостан.

– Старалась попасться тебе на глаза. Наложницей принца быть гораздо лучше, чем остаться прозябать здесь.

Может статься, Сулейман-бек и прав, думал Салим. Мысленным взором он возвратился к тому моменту, когда покрывало девушки чуть раздвинулось. Она сделала это нарочно? И специально замешкалась, чтобы он успел рассмотреть ее лицо? Если так, то оно и к лучшему. Это означало, что он ей тоже нравится. Салим встал.

– Я не желаю ее просто как наложницу. Я хочу, чтобы она стала мне женой.

Уже смеркалось, когда слуга сообщил Салиму, что в крепость прибыл Гияз-бек. Как только перса препроводили в его покои, Салим начал без предисловий:

– Гияз-бек, я вызвал тебя сюда не как твой принц, но – я на это надеюсь – как твой будущий зять. Я хочу жениться на твоей дочери. Отдай за меня Мехруниссу, и я сделаю ее первой среди моих жен и в моем сердце.

Гияз-бек широко раскрыл глаза. Но вместо того, чтобы улыбаться, как ожидал Салим, он хмурился.

– В чем дело, Гияз-бек?

– Светлейший, ты просишь невозможного.

– Не понимаю… Я думал, ты будешь рад моему предложению.

– Так и есть, светлейший. Это – большая, невероятная честь. Но я повторяю: об этом не может быть и речи.

– Почему? – Не помня себя, Салим кинулся вперед и схватил Гияз-бека за худое предплечье.

– Моя дочь уже помолвлена.

– С кем?

– С одним из командующих твоего отца в Бенгалии, Шер-Афганом. Как человек чести, я не могу разорвать их помолвку. Мне очень жаль, светлейший…

Глава 26

Забвение

– Светлейший, для тебя письмо из Лахора.

Горчи Салима вручил ему обвитый золотой проволокой зеленый кожаный мешочек с висящей на нем имперской печатью. Внутри принц обнаружил плотный лист бумаги, свернутый в четыре раза. Развернув его, он увидел знакомый почерк Абуль Фазла. Строчка за строчкой, строчка за строчкой… всё пустые слова. Лишь в конце страницы, после кучи напыщенных заверений в почтении, Салим нашел то главное, зачем летописец отца написал это послание:

Падишах Акбар, в своей несравненной мудрости и безмерном милосердии, повелевает тебе немедленно возвратиться в Лахор, где у него есть новые дела, которые в его воле препоручить тебе. По его просьбе я сообщаю, что он питает надежду на то, что с этого времени и впредь ты будешь идти праведным путем и станешь примерным сыном, который никогда более не совершит тех проступков, что так огорчили и разочаровали его.

Салим подал письмо Сулейман-беку. Тот довольно улыбнулся, прочитав его.

– Я‑то боялся, что мы застрянем здесь на годы…

– Да, вот таков мой отец – ни строчки собственной рукой; все написал и даже запечатал Абуль Фазл… И все же я не ожидал, что про нас вспомнят всего через восемь месяцев. Я удивлен.

– Ты как-то невесел… Все еще одержим той персидской девочкой, верно? Когда ты вернешься к своим женам и гарему, то поймешь, что это не более чем мимолетная прихоть, плод скуки.

Салим был в раздумьях. Что он на самом деле чувствовал? Его отношения – даже дружба – с Гияз-беком скрасили ему пребывание в Кабуле, а после того, как принц увидел Мехруниссу, он неотвязно думал о ней, точно так же, как раньше – о возвращении ко двору. Но с тех пор, как Гияз-бек отклонил его предложение о браке с ней, между ними появилась неизбежная натянутость. Салим реже бывал у перса в доме и, конечно, больше не видел Мехруниссу. Однако он выяснил, что их с Шер-Афганом бракосочетание назначено не ранее следующего года. Возможно, вернувшись в Лахор, он сможет убедить отца повлиять на Гияз-бека… Если сам падишах прикажет разорвать помолвку Мехруниссы, то кабульскому казначею, как его подданному, останется только повиноваться.

Долгое путешествие по горным перевалам из Кабула через Инд и другие великие реки Пенджаба прошло быстро и хорошо, и не обремененный медленным вещевым обозом, Салим добрался до Лахора всего за шесть недель. С каждой пролетающей мимо милей его настроение поднималось по мере потепления воздуха окружавших его равнин. И когда он находился в покоях Акбара, один на один с ним, впервые начиная со времени своего изгнания, Салим чувствовал, что дрожит от добрых предчувствий и надежды.

– Я рад видеть, что ты благополучно возвратился из Кабула. – Акбар заговорил первым, лицо его было спокойно. – Я сожалею, что мы расстались в гневе, но ты не оставил мне другого выбора, кроме как наказать тебя. Я надеюсь, что в отъезде ты подумал над своим сыновним долгом и о том, что в будущем будешь вести себя соответственно.

«А как же отеческий долг по отношению к своему сыну?» – подумал Салим. Но сказал только:

– Я знаю, как подобает себя вести, и благодарен тебе за то, что ты простил мне мои прошлые ошибки и призвал меня ко двору.

– Ты совершил серьезный проступок. Я намеревался оставить тебя в Кабуле надолго, но твоя бабушка убедила меня послать за тобой. – Акбар держался очень сухо.

– Отец, в письме Абуль Фазл упоминал, что ты приготовил для меня некие поручения. Я стремлюсь служить тебе… Я…

– Служить должным образом, – прервал его Акбар. – Ты хорошо себя показал в Кабуле – Абуль Фазл говорит мне, что твои отчеты были подробны, а Саиф-хан подтвердил, что ты вел себя достойно, но я еще не решил, чем ты займешься в дальнейшем.

Так и есть, Саиф-хан действительно за ним шпионил…

– Стану наместником, как Мурад, может быть? – продолжил Салим.

– Не нужно спешить. Сперва я хочу убедиться в твоей добропорядочности. И сообщу о своем решении назначить тебя на какую-либо должность в свое время, если это случится.

Салим старался не показать своего разочарования, но подозревал, что у него и так все написано на лице. Он надеялся, что возвращение поможет начать все сначала в отношениях с отцом, но снова получалось, что он должен проявить терпение. Возможно, бабушка снова сможет повлиять на своего сына… Однако, даже пусть момент и был совсем неподходящий, оставалось еще кое-что выяснить – незамедлительно и без свидетелей.

– Отец, могу я просить тебя об услуге?

– Какой? – удивился Акбар.

– Я хочу взять новую жену.

– Кто она? – Теперь Акбар был совершенно изумлен.

– Дочь Гияз-бека, твоего казначея в Кабуле, – ответил Салим и, прежде чем Акбар успел вставить слово, продолжил: – Но есть одно препятствие. Ее уже обещали в жены одному из твоих командующих в Бенгалии, Шер-Афгану, и Гияз-бек полагает, что недостойно отменять эту договоренность. Однако если бы ты вмешался, то Гияз-бек и Шер-Афган должны будут тебе повиноваться и…

– Достаточно! Я надеялся, что месяцы в изгнании как-то образумят тебя, но ныне вижу, что ошибался. Мало того, что ты хочешь жениться на женщине из незнатной семьи, мало того, что сей союз не сулит никакой выгоды для нашей династии, но, что превыше всех моих ожиданий, ты смеешь просить, чтобы я вмешался в жизни моих подданных, чтобы устроить это!..

– Это не мимолетная прихоть. Ее зовут Мехрунисса. Я не могу не думать о ней.

– Придется постараться. Я не стану рушить будущий брак Шер-Афгана, верного и храброго воина, чтобы ты смог утолить свою неуемную похоть.

– Это не похоть…

– В самом деле? По-моему, ты пристрастился заглядываться на чужих женщин, – проревел Акбар.

В Салиме болезненно отозвалось воспоминание об Анаркали. Принц сглотнул. Что он мог сказать в свою защиту, чтобы Акбар ему поверил? Если бы он сравнил свою страсть с чувствами Хумаюна при первой встрече с Хамидой, о чем думал в душе, отец только пришел бы в ярость…

Горестно помолчав, Акбар устало сказал:

– Оставь меня. Ты приводишь своего отца в отчаяние. Я надеялся, что наше воссоединение будет более счастливым, но теперь вижу, что ты не поборол свои пороки. Тебе все еще нужно учиться обуздывать себя. Даже твой сын Хуррам, хоть он еще и ребенок, лучше тебя знает, что хорошо, а что плохо…

Когда Салим быстрым шагом вышел из покоев отца, его душили слезы гнева и досады. Акбар никогда не пытался понять его, и, по-видимому, этого уже никогда не будет. Отец, однако, знал, что сказать. Намекнул ли он, упомянув Хуррама, что собственный сын Салима более подходит для того, чтобы стать правителем? Разумеется, нет… ведь при всех хороших предзнаменованиях, сопровождавших его рождение, Хуррам был просто не по годам смышленым ребенком…

Принц открыл крашеную деревянную коробку, вынул стеклянную банку и трясущимися руками поднес ее к свету. Прекрасно. Опиума достаточно; хватит, чтобы забыться до утра. Щелкнув серебряной крышкой, Салим вытряхнул два шарика опиума в кубок и долил немного розовой воды. Он с улыбкой наблюдал, как шарики растворились, оставив мутный серый осадок; осталось лишь несколько целых гранул.

Принц помешал воду указательным пальцем, затем поднес кубок к губам. Несколько минут спустя, чувствуя, что опиум начинает оказывать свое волшебное действие, он сделал еще несколько глотков крепкого красного вина, которое пил весь день. Так еще лучше. Салим откинулся на шелковый матрас за балюстрадой, ограждающей балкон в его покоях. Звуки копыт лошадей и людских голосов, доносившихся из внутреннего двора, казалось, удалились и затихли. Он закрыл глаза и поддался восхитительному расслаблению, чего в последние недели ему так сильно не хватало. Опиум утолял боль от всегдашней холодной уклончивости его отца каждый раз, когда он спрашивал о назначении, и от вечной неловкости, которую он видел в своих сыновьях каждый раз, когда пытался с ними поговорить о чем-нибудь, кроме каких-нибудь пустяков. Они изменились в своем отношении к нему за время его отсутствия. Хоть они и были неизменно вежливы, Салим уже не ощущал в них ни теплоты, ни близости.

Ни Хирабай, ни Хамида не могли помочь ему никаким советом. Его мать выказывала лишь презрение к Акбару и вообще к моголам. Хамида же, мягко и с любовью уговаривая его, могла лишь утешить добрым словом и посоветовать ждать. Она напомнила ему, какую боль причинила Акбару его связь с Анаркали и насколько невыносима была для падишаха мысль, что люди станут вовсю судачить об этом, что разрушит образ всесильного правителя в их глазах. Ей и так стоило больших усилий уговорить Акбара согласиться вернуть сына из изгнания, и больше она пока ничего сделать не могла.

Опиум и вино расслабили ум и тело Салима. Они притупили боль от воспоминаний, успокоили раны от разочарований и перенесли его туда, где ничто, казалось, не имело особенного значения. Он чувствовал, что по его обнаженной груди ползет мелкий жучок, но у него не было сил его стряхнуть. Черт с тобой, живи, букашка, подумал Салим. Он тихо рассмеялся и лег поудобнее. Мягкий, теплый шелк матраса на ощупь был очень приятен – как кожа женщины.

Возможно, позже можно пойти в гарем и заняться любовью с Ман-бай или Джод-бай, хотя на это сейчас сил тоже не хватало; к тому же вряд ли они были искренне рады встрече с ним. Всерьез задумавшись, он понял, что уже давно не видел ни жен, ни сыновей. Ну и что из того, когда так приятно просто лежать здесь? На миг у него перед глазами возник потрясающий облик Мехруниссы. Но Сулейман-бек был, скорее всего, прав. Просто очередная женщина…

Однако, хорошо бы иметь какую-нибудь компанию, чтобы было с кем погрузиться в эти темные, восхитительные, обволакивающие сумерки… Сулейман-бек упрямо отказывался, сколько бы Салим ни просил его присоединиться. Даже в самом начале, когда в ход шли лишь один-два шарика, его молочный брат не соблазнился. На самом деле, ему это все сильно не нравилось… Может быть, стоит пригласить единокровных братьев, Даниала и Мурада? Мурада, который, будучи наместником, приказал выпороть посла важного вассала за проявление непочтительности… Брат, вероятно, все сделал правильно, размышлял Салим, несмотря на слухи о том, что он был пьян, когда отдавал приказ о телесном наказании… Просто дело в том, что их отец никогда в жизни не будет доволен своими сыновьями. Даже стань совершенными во всех отношениях, они никогда не будут в состоянии соответствовать его ожиданиям, его меркам и его подпитываемой годами неизменного успеха уверенности в том, что есть только одно верное мнение – его. И естественно, вместо того, чтобы послать его, Салима, или Даниала, дабы заменить Мурада в должности наместника, Акбар назначил на это место племянника подхалима Абуль Фазла…

Еще один жук – немного больше предыдущего – пополз по руке Салима. На сей раз принц не поленился прихлопнуть его, ощутив под рукой жидкую слизь. Жаль, что это не Абуль Фазл, подумал он. Сколько жира можно выдавить из его тучного тела?.. Потом он закрыл глаза и позволил мыслям уплыть в блаженную даль…

Резко очнувшись, Салим увидел у себя над головой тьму, усеянную точками звезд, которые словно проросли свозь небеса. В голове у него шумело, во рту пересохло, язык прилип к небу. Оперевшись рукой на каменную балюстраду, Салим медленно поднялся. Ноги его, как и все тело, дрожали. Замерзнуть он не мог. Был май, как раз перед муссонными ливнями, – самое жаркое время года. Так уже бывало и раньше, и принц знал, как это исправить. Он явно принял недостаточно опиума. Опустившись на колени, Салим сполз обратно на темный балкон, освещенный единственной масляной лампой, и стал нащупывать деревянную коробку. Где она? Его охватила паника. Что делать, если она не найдется? Надо немедленно достать еще немного опиума.

Тогда он вспомнил, что у него есть слуги… да что там, целая куча слуг! Стоит только крикнуть, и они сбегутся сюда ему на помощь из коридора возле его покоев, где он приказал им оставаться… Но все в порядке – вот она, эта коробка. Открыв ее, Салим нащупал банку, вытряхнул оставшиеся шарики в рот и попытался проглотить их, но они застряли в пересохшем горле – он забыл их растворить. Чувствуя, что задыхается, принц попытался выплюнуть шарики, но те засели прочно. Отчаянно стараясь вдохнуть, он стал снова ползать в темноте, пытаясь найти кувшин с розовой водой, или с вином, или даже какую-нибудь медную чашу, в которой стояли маргаритки, – все, чем можно было запить…

Уже почти теряя сознание, почувствовал холодный металл кувшина. В спешке, стараясь схватить его, уронил его. Согнувшись, он жадно выпил воду прямо с пола и наконец сумел протолкнуть шарики в пищевод. Послышалось резкое отрывистое сипение, и он не сразу понял, что это звук его собственного дыхания. Салим медленно отполз назад к матрасу, снова лег, обхватил себя руками и сунул ладони под мышки, пытаясь хоть как-нибудь согреться. Но все было бесполезно, он не мог унять дрожь. Тогда принц понял, от чего она – ему было не холодно, а страшно. Темнота наполнилась причудливыми и устрашающими образами. Он видел, как они кружились вокруг него, пытаясь приблизиться, одурманить своим зловонным дыханием и утащить его далеко в свои сырые земляные могилы. Нужно спасаться, пока еще не слишком поздно! Ему с трудом удалось подняться на колени, но вдруг вокруг все почернело…

– Салим… Салим…

Кто-то вытирал ему лицо прохладной влажной тканью, но он отмахнулся от него. Вдруг это одно из тех чудовищ?

– Перестань драться. Это же я, Сулейман-бек…

Салим чувствовал, что его удерживает сильная рука, а другая снова начала вытирать лицо. Пытаясь разлепить веки, он застонал, потому что глаза тут же резанул мучительно яркий солнечный свет, и он снова зажмурился.

– Выпей это, быстро!

Кто-то резко открыл ему рот, и он почувствовал, что его нижней губы касается железный край какого-то сосуда. Затем ему запрокинули голову, и в горло полилась вода. Салим чувствовал, что захлебывается, но его не собирались отпускать. Потом чашка лязгнула об пол и откатилась. Снова разлепив веки, на сей раз Салим сумел удержать глаза открытыми. Он посмотрел на лицо Сулейман-бека. Принц никогда не видел, чтобы его молочный брат был так встревожен. Он сел и попытался заговорить, но понял, что не владеет своим телом. Губы не слушались. Салим попробовал еще раз и на сей раз справился немного лучше, выдавив «я чувствую»… Вдруг вязкая горькая жидкость стремительным потоком хлынула у него изо рта. Устыдившись, он отвернулся от своего друга, и его стало рвать прямо на пол, пока желудок не остался совсем пуст, а бока болели так, будто его избили.

– Прости…

– Ты за что сейчас просишь прощения? За то, что тебя вырвало, или за то, что ты чуть не убил себя?

– Ты… ты… ты о чем? Я же всего лишь принял опиум.

– Сколько?

– Не знаю…

– И еще вино пил?

Салим кивнул. Потрогав рукой висок, он обнаружил, что тот липкий от свернувшейся крови.

– Ты ударился головой о каменную балюстраду. Смотри, вот кровь; здесь ты, должно быть, и упал на него, – сказал Сулейман-бек, указывая на красно-коричневые потеки.

Салим медленно покачал гудящей головой.

– Ничего об этом не помню… Все, что я припоминаю, это как мне захотелось еще опиума, и я не смог его найти… потом стал задыхаться…

– Твой горчи услышал шум удара. Ты запретил ему заходить к тебе, поэтому он поехал за мной. Я увидел, что ты лежишь ничком на балконе, дрожишь и истекаешь кровью… Я укрыл тебя одеялами и залепил рану. Салим, тебе еще повезло…

Принц уставился на Сулейман-бека, пытаясь осознать то, что говорил его молочный брат, но его снова стало мутить.

– Сколько я тебя предупреждал… Разве тебе недостаточно видеть, до чего дошли твои единокровные братья? Но тебе удалось скатиться еще быстрее, ниже и решительнее, чем даже этим двоим… Ты поступаешь неразумно. Вдруг внезапно выходишь из себя и впадаешь в ярость. Я слышал, как ты на днях ни с того ни с сего накричал на Хусрава, и видел, как он на тебя смотрел. Ты отталкиваешь всех своих близких!

Сулейман-бек, казалось, разозлился не на шутку. Салим не говорил ни слова, стараясь сдерживать подступавшую к горлу желчь.

– Зачем, Салим? Почему ты так поступаешь?

– Может, лучше спросить, почему нет? – отозвался наконец принц. – По крайней мере, опиум и вино делают меня счастливым. Вчера вечером я ошибся с порцией, вот и всё. Впредь буду осторожнее.

– На мой вопрос ты так и не ответил… Почему ты нарочно губишь себя?

– Отцу на меня наплевать. Стремиться мне не к чему. Мурад и Даниал идут верной дорогой; почему бы не наслаждаться и не думать об остальном?

– Что ты имеешь в виду под остальным? Здоровье, сыновья, будущее династии, которое раньше было для тебя так важно? В тебе говорят вино и опиум, а не ты сам. Имей силу и храбрость бросить их – и увидишь, как все изменится.

Салим внимательно посмотрел на покрасневшее, серьезное лицо Сулейман-бека.

– Я разочаровываю тебя, я знаю. Так же, как и своего отца. Прости меня.

– Не сожалей, а как-нибудь исправь это. Хорошо, что твой отец уехал с инспекцией в Дели и Агру и не видит тебя в таком состоянии… У тебя есть четыре недели до его возвращения в Лахор. Используй это время, чтобы поправиться. Ты говоришь, что твой отец презирает тебя, – так не давай ему для этого повода.

– Ты хороший друг, Сулейман-бек… Я знаю, что ты желаешь мне только добра, но вы все не понимаете, насколько это трудно. Мои молодые годы, сила, способности – все тратится впустую.

– Не отчаивайся. Ты так часто повторял мне слова шейха Салима Чишти про то, что жизнь твоя не будет легкой и что участь твоя незавидна… Но однажды все, чего ты желаешь, станет твоим. Ты должен помнить это. Суфий был мудрецом, и твое поведение позорит его память.

Салиму нечего было сказать на слова своего молочного брата.

– И ты решил меня пристыдить, Сулейман-бек… – ответил он наконец. – Да, ты прав. Жалость к себе разрушает. Я постараюсь бросить опиум и вино – по крайней мере постепенно, – но мне будет нужна твоя помощь.

– Разумеется. Первым делом тебя осмотрит хаким. Я его уже вызвал – он явился тайно и ждет снаружи.

– Ты был так уверен, что сможешь убедить меня?

– Нет, но я надеялся, что у меня получится.

Полчаса спустя хаким закончил свою работу. Он оттянул веки Салима, затем проверил цвет его языка и очистил его тонкой металлической лопаточкой, измерил пульс и ощупал тело и спереди и со спины. Во время осмотра он говорил мало, но становился все более и более обеспокоенным.

– Светлейший, – начал он, закрывая кожаную сумку, в которой принес свои инструменты, – я не буду скрывать от тебя правду. Ты говоришь мне, что вчера вечером принял очень большую порцию опиума. Я вижу это по твоим расширенным зрачкам. Но я могу также сказать, что ты увлекаешься вином. Ты должен бросить и его, и опиум, светлейший, или вскоре очень сильно заболеешь. Сейчас ты мог даже умереть. У тебя до сих пор дрожат руки.

– Нет! – Салим вытянул их перед собой. Сейчас он ему докажет…

Но хаким оказался прав. Руки дрожали, и правая даже сильнее, чем левая. И, как ни старался, принц не мог справиться с дрожью.

– Не отчаивайся, светлейший. Еще не поздно все исправить, ты молод и силен. Но ты должен поступать точно так, как я говорю. Ты доверишься мне?

– Сколько времени это займет?

– Это зависит от тебя, светлейший.

Салим и Сулейман-бек скакали вдоль берега реки Рави в лучах бледного ноябрьского солнца. Позади ехали егеря Салима; все они радовались, предвкушая хороший день на охоте. Внезапно из-за высоких коричневых зарослей кустов вылетел бекас. Салим поднялся в стременах, одновременно выхватив стрелу, вложил ее в свой двойной лук и выстрелил. Движения его рук теперь были тверды, и бекас упал с неба, беспомощно трепеща крыльями. Прошло шесть месяцев с той ночи, когда он потерял сознание, – шесть трудных месяцев, особенно сначала, когда решимость часто оставляла его и он возвращался к утешительной парочке в виде опиума и вина. Однако принц отчаянно боролся. Даже сейчас у него иногда бывали срывы – обычно когда отец проявлял особенное высокомерие или презрение. Но теперь, убирая свой лук в колчан, Салим поклялся, что будет сильным, какие бы неудачи и разочарования ни ждали его впереди.

Часть шестая

Завоеватель мира

Глава 27

Джутовый мешок

– Теперь я уверен, что отец никогда не назначит меня на серьезную должность, даже при том, что, как и мои дед и прадед, он сам стал падишахом, когда был вдвое моложе меня.

Вытащив из ножен на поясе свой парадный кинжал, Салим нанес удар по розовой шелковистой парче, покрывавшей диван, на котором он отдыхал жарким полднем во дворце в крепости Лахора. Лезвие было притуплено, но кинжал все же прорезал тонкую ткань и вонзился в хлопковую набивку.

– Я ждал-ждал – и чего дождался? Ничего! Я не командующий, не наместник – и никакой надежды ни на что. Даже доброго слова не дождешься… Что мне делать? – вопрошал он у Сулейман-бека, который лежал, опершись на одну руку на соседнем диване, и держал чашу с соком манго в другой руке.

– Даже не знаю, – задумчиво ответил тот. Затем, сделав еще один глоток сока, продолжил: – Говорят, успех приходит к тем, кто умеет ждать и терпеть.

– Хоть ему уже далеко за пятьдесят, мой отец пребывает в добром здравии, как никогда, если ты это имеешь в виду. Я даже не уверен, что он смертен. Он так рьяно защищает свою власть и так мало внимания уделяет подготовке преемника, что мне начинает казаться, будто отец думает, что будет жить вечно. С возрастом он, кажется, только еще больше уверился в том, что его мнение – единственно верное.

Салим снова атаковал диван, на сей раз более яростно, отчего поднялись клубы пыли.

– Но если твой отец в ближайшее время и не собирается отправляться в рай, то этого нельзя сказать о твоих единокровных братьях – соперниках в престолонаследии. Они оба полностью поддались вину, верно? Если они продолжат в том же духе, то долго не протянут, даже если от природы здоровы как быки.

Салим улыбнулся про себя, так как вспомнил, как себя вели Даниал и Мурад за десять дней до этого. Акбар без предупреждения вызвал всех троих своих сыновей на просторную пыльную парадную площадь перед дворцом, когда солнце еще едва встало, воды реки Рави были укрыты белым туманом и в Лахоре пели самые ранние петухи. К счастью, предыдущий вечер был одним из тех, когда Салиму удалось справиться с собой и, следуя совету хакима, устоять перед соблазном принять опиум с вином. Вместо этого он пошел в гарем. Хотя тоска по Мехруниссе никогда не оставляла его, он решил больше не думать о ней. Впервые за долгое время Салим провел ночь с Джод-бай. Она игриво поздравила его с новым пробуждением мужской силы, когда они лежали рядом, нагие и покрытые потом, после второго любовного соития. Салим должен был признаться себе, что воздержание от дурмана увеличило его желание. Размышляя об этом, он возбудился вновь и занялся любовью с Джод-бай в третий раз. Поэтому принц был удовлетворен и трезв, хотя чувствовал себя усталым и сонным, когда появился на площади на рассвете по приказу отца.

Когда они появились, стало очевидно, что ни Мурад, ни Даниал не были так же воздержанны предыдущим вечером. Когда средний брат шел через высокие каменные ворота, ведущие к площади, слуга еще пытался завязать на нем пояс. Мурад, сжав квадратную челюсть, отогнал его в сторону и, во всеуслышание заявив, что не нуждается в мелочной опеке, небрежно повязал пояс сам. Даниал шел медленно и преувеличенно прямо, как пьяный, который старается делать вид, что не пил вовсе. Подходя к отцу, он неестественно держал голову, устремив взгляд налитых кровью глаз прямо перед собой, но споткнулся, не дойдя несколько шагов, и попытался согнуться в необходимом низком поклоне. Акбар тогда приказал, чтобы все трое его сыновей сели верхом на лошадей, которых конюхи уже держали наготове, и начали состязаться со стражниками, стараясь пронзить копьями арбузы. Когда Мурад попытался взобраться на лошадь, его небрежно повязанный пояс распустился, он споткнулся о тянувшийся за ним кусок ткани и, не устояв на ногах, плашмя упал на землю лицом вниз. Когда ему помогли встать и сесть в седло, он проскакал всего сто ярдов и снова свалился на землю.

У Даниала лучше вышло сесть верхом на лошадь и пустить ее вскачь. Но, пытаясь нацелить копье на арбуз, он также упал. Пошатываясь, младший принц поднялся на ноги, и его обильно вырвало через руку в перчатке, которую он поднес ко рту, стараясь сдержать зловонную струю.

Салим между тем успешно справился с арбузом. Отец не то чтобы похвалил его, но сказал:

– Я вижу, на этот раз ты не пил, Салим. Помни, что это не последняя моя проверка. Можешь идти.

Когда принц уходил с площади, он услышал, что отец приказывает братьям возвращаться в их покои, а затем распоряжается, чтобы те из стражников, кто пользовался наибольшим доверием падишаха, проследили, чтобы эти двое не покидали свои комнаты в течение четырнадцати дней и чтобы никто не приносил им алкоголь. Все это время они должны будут находиться под пристальным наблюдением, дабы удостовериться в их воздержании.

– Когда их заключение закончится, они ведь успокоятся, верно, Сулейман-бек?

– Вряд ли. Я уже слышал, что их друзьям удалось тайно пронести им спиртное. Говорят, что толстый слуга Мурада пронес бычий пузырь, наполненный вином, под своими просторными одеждами и что Даниал подкупил одного из стражников, чтобы ему принесли конопли – ее набили в ствол мушкета.

– Этого не может быть. Отец велит растоптать стражника слонами за такое неповиновение.

– Удивительно, на что люди готовы ради денег… Но может быть, это всего лишь слухи. По крайней мере, все сплетничают об этом.

– Может, ты и прав, и они мне не соперники в борьбе за престол моего отца, но это не означает, что у меня сейчас есть хоть какая-то возможность получить власть, на которую я имею право. Я мог бы сделать многое для нашей династии, если только мой отец позволит.

– Что, например?

– Ну, избавить его от некоторых льстивых и своекорыстных советников… Абуль Фазла для начала.

– Но ты знаешь, что отец не одобрил бы их отставки. По крайней мере, сначала ты должен будешь показать себя хорошим наместником, прежде чем подвергать критике его собственных советников и управляющих.

– Как это возможно, когда отец не дает мне высокий пост? – Салим обрушил свой кинжал на диван еще раз, глаза его загорелись. – Иногда я думаю, что у меня нет выбора, кроме как взять на себя управление провинцией без дозволения отца и показать, на что я способен!

– Но это будет мятеж.

– Называй как хочешь; я бы сказал, что действую по собственной воле.

– Ты это серьезно, да? – тихо спросил Сулейман-бек.

– Да, – сказал Салим, глядя своему молочному брату прямо в глаза. – Именно об этом я думал многие месяцы темными ночами, когда пытался побороть свою тягу к дурману. Не удивляйся так – у меня есть много друзей среди молодых командиров среднего ранга в нашей армии на востоке. Они также негодуют на самодурство своих старших начальников – и также хотят власти и самостоятельности.

– Это верно. Я знаю, о чем они ропщут, – сказал Сулейман-бек. – Еще их привлечет возможность получить продвижение и вознаграждение.

– Вижу, ты начинаешь допускать, что это возможно. Ты готов идти со мной?

– Ты же знаешь, что готов. Мы вместе так много пережили… Я верен лишь тебе одному. – Затем, немного подумав, исполненный той же серьезности и полный решимости, что и Салим, Сулейман-бек добавил: – К тому же так ты смог бы завоевать внимание и уважение своего отца. Если ты начнешь действовать, каковы будут твои первые шаги?

– Разведать настроения кое-кого из молодых сановников в восточной армии. Я не могу отправиться туда без позволения отца – но ты можешь.

– Я съезжу. У меня все еще есть кое-какие связи среди правящих кругов в Бенгалии, и я могу посетить их, не вызывая подозрений.

– Благодарю тебя за верность.

К своему большому удивлению, сказав это, Салим услышал новые властные нотки в своем тоне – он мало чем отличался от тона его отца. Теперь принц решился действовать – и ожиданию и неопределенности придет конец. Независимо от исхода, ему не придется корить себя за нерешительность.

Три месяца спустя из своего большого шатра в центре лагеря Салим смотрел, как над рекой Чамбал садится солнце. Стаи водоплавающих птиц темными силуэтами на фоне бледно-оранжевого заката снижались по воздуху к воде, усаживаясь в тростнике, окаймляющем берег реки. Шесть недель назад, под предлогом охотничьей экспедиции для ловли тигра в дальних краях, Салим покинул дворец своего отца. В последние дни он с тревогой посматривал на горизонт – не приближаются ли отряды всадников. Принц надеялся увидеть Сулейман-бека, возвращающегося из своей тайной миссии на востоке, но отчасти боялся, что завидневшиеся наездники могли оказаться людьми Абуль Фазла, которые едут заключить его под стражу, так как его заговор раскрыт.

В тот же день сразу после полудня появился отряд всадников. Когда они приблизились, появившись из мерцающего знойного марева, он увидел, что их так мало, что вряд ли они едут его схватить. К большому облегчению Салима, это был Сулейман-бек. Однако он был так истощен долгими днями в седле, что лишь заверил своего молочного брата в том, что имеются самые широкие возможности для осуществления его замысла, и просил позволения отпустить его спать. Они условились обсудить итоги его поездки более подробно за совместной вечерней трапезой.

Салим слышал, что позади него в шатре слуги уже начали стряпню. Заслонив рукою глаза от закатного солнца, он увидел, что к нему идет Сулейман-бек, и вышел вперед, чтобы поприветствовать его. Они обнялись – да так и вступили под навес окаймленного зеленого шатра. Здесь стоял низкий стол, обложенный шелковыми подушками и заставленный многочисленными яствами – цыпленок и ягненок, приготовленные в тандуре, тушеное мясо по-кашмирски с сухофруктами, неострыми приправами и кисломолочным соусом, горячие овощные блюда, приготовленные по гуджаратскому рецепту, и рыба из реки Чамбал. Когда они приступили к еде, макая в мясной соус лепешки нан, Салим отпустил слуг и начал разговор.

– Расскажи мне о твоих переговорах. На сколько командиров мы можем рассчитывать в восточных областях?

– Их приблизительно двести человек. Каждый из них предложил еще людей, кто мог бы разделять наши устремления. Это главным образом – как мы и ожидали – молодые люди, которые, как и мы, стремятся к самостоятельности, а также к награде, которую я посулил им от твоего имени. Есть среди них и пожилые – из тех, кто недоволен своим застоем в продвижении по службе, или тех, кто выступает против веротерпимости твоего отца и его сотрудничества с бывшими врагами.

– Сколько воинов под их началом?

– Тысяч тридцать.

– Этого должно быть довольно, чтобы показать моему отцу, что меня стоит воспринимать всерьез и предоставить мне больше власти.

– Многие были согласны присоединиться к нам, потому что ты не призываешь к открытому мятежу и свержению власти отца. Они уверены, что на каком-то этапе ты начнешь с ним договариваться.

– Пусть продолжают так думать. Да… да, я думаю, что к этому идет. Хотя иногда тешу свое самолюбие, воображая, что, если все пойдет очень хорошо, я мог бы заставить отца сложить полномочия сейчас, а не ждать его смерти.

– Остерегайся таких мыслей. У твоего отца очень мощная армия. Мы соберем достаточно людей, чтобы ты мог показать свой характер и пригодность к вершению важных дел, но никогда не поднимем настоящее восстание. Если ты попытаешься это сделать, мы потеряем некоторых из наших нынешних сторонников.

– Народ любит моего отца, я это знаю. Мне иногда кажется, что он понимает своих подданных лучше и заботится об их благополучии больше, чем о многих своих родных. Я, без сомнений, буду вести переговоры. Я только предлагаю быть готовыми ко всему, а потом увидим, как будут развиваться события.

– Когда мы делаем следующий шаг? Нам нельзя долго ждать. Везде соглядатаи Абуль Фазла. Он умеет тонко выведывать тайны и склонять людей на свою сторону.

– Оставь Абуль Фазла моим заботам. Он же не вездесущ, в конце концов. Но мы не станем задерживаться. Я уже послал гонцов к своим сторонникам в Агре и Лахоре и призвал их присоединиться ко мне в течение месяца. Когда ты отдохнешь и мы обсудим наш план более подробно, ты возвратишься на восток и соберешь там наши силы. Я же соберу свои собственные войска и, двинувшись вместе с ними, встречу тебя в Аллахабаде. Он лежит в месте слияния Джамны и Ганга, а это означает, что мой отец не сможет нас не заметить, если мы обустроим там наши позиции.

Салим поднял руку вверх, давая своей колонне знак остановиться. Гонец, посланный им к Нассеру Хамиду, командующему гарнизоном Аллахабада – до которого оставалось теперь всего четыре мили, и его купола и башни уже были ясно видны, – скакал назад к ним. Когда юноша обуздал лошадь, на его лице сияла широкая улыбка.

– Светлейший, въезд в город открыт. Нассер Хамид приветствует тебя.

Салим опустил плечи и расслабился впервые за последние недели. Нассер Хамид был его другом с юности и в секретной корреспонденции обещал открыть Салиму ворота в Аллахабад. Подъезжая к городу тем утром, принц чувствовал себя в полной безопасности.

Все, казалось, шло хорошо – даже слишком. С тех пор как уехал Сулейман-бек, он сумел привлечь на свою сторону молодых командиров из Лахора и Агры. Всего семь недель назад, почти не прерывая разговора с Абуль Фазлом, Акбар кивком одобрил просьбу своего старшего сына оставить дворец и Лахор, чтобы отправиться в очередную охотничью экспедицию.

На следующий день Салим выехал с отрядом своих последователей требовать внимания своего отца и подтверждать свою значимость, – так он решил для себя, хотя понимал, что многие назовут это мятежом. В пути принц задавался вопросом, как и при каких обстоятельствах снова увидит отца. Еще больше, чем то, как ко всему этому отнесется падишах, его заботило то, что он разлучен со своими женами и детьми.

Ни с одной из своих женщин он не был близок настолько, чтобы довериться им относительно своих замыслов. К тому же гарем печально известен своей жаждой сплетен. Его маленькие сыновья проводили бо́льшую часть времени с дедом, поэтому взять их с собой выглядело бы слишком странно, и это бы сразу заметили. Возможно, больше всего Салима расстраивало то, что он не мог рассказать ничего бабушке, которая столько сделала для его возвращения из Кабула. Принц знал, какую боль причиняет ей, бросая вызов своему отцу, да еще таким способом. Она любила их обоих и будет за них тревожиться, боясь, что их противостояние может превратиться в войну.

Однако пока что ничего на это не указывало. Его разведчики не сообщали ни о каких следах преследования, а когда по пути они столкнулись с подразделением всадников падишаха, их командир и Салим попросту раскланялись и поехали каждый в свою сторону. День за днем продвигаясь все дальше со своей растущей армией, принц начал получать удовольствие от власти и наслаждался ощущением свободы от отца. Он знал, что это не продлится вечно и что ему еще придется применить все свои способности, чтобы все вышло наилучшим образом – в его интересах и, напомнил он себе в который раз, в интересах династии. Сулейман-бек отправил посыльных с вестью, что идет во главе войска из Бенгалии и достигнет Аллахабада через две недели. Салим очень ждал встречи со своим молочным братом – и не только потому, что тот вел за собой крупные силы; ему не хватало его дружеского участия, спокойного взвешенного совета и абсолютной преданности Сулейман-бека. Но сейчас он должен быть уверен, что с размахом войдет в Аллахабад, чтобы произвести впечатление на его жителей и укрепить боевой дух собственного войска.

– Расправьте знамена, – скомандовал он, выпрямляясь в седле. – Прикажите трубачам на лошадях скакать вперед вместе со слонами, на которых едут музыканты с литаврами. Пусть наши войска сомкнут ряды – и под звуки труб и бой барабанов мы войдем в Аллахабад.

– Светлейший, от Бир Сингха прибыл человек, раджа Бундела из Орчхи, – объявил слуга, когда три месяца спустя Салим и Сулейман-бек стояли на высоких зубчатых стенах крепости в Аллахабаде, наблюдая учения конницы Салима на площади внизу. Поблизости на берегу Джамны длинными прямыми рядами стояли шатры, где разместились пятьдесят тысяч воинов, которые к настоящему времени собрались под его знамена, – почти вдвое больше того, на что он изначально рассчитывал.

– Я приму его. Приведите его ко мне сюда, на крепостную стену.

Пять минут спустя высокий худой человек с большими золотыми серьгами-обручами в обоих ушах поднялся по каменной лестнице на стену крепости. Одежда его была покрыта дорожной пылью, а в руке он нес джутовый мешок, вокруг которого роились черные мухи. Не доходя дюжину футов до Салима, человек положил мешок на пол и поклонился.

– Что хочет сообщить мне раджа?

Быстро выпрямившись, посланник усмехнулся, обнажив неровные белые зубы под густыми темными усами.

– Эти вести порадуют твое сердце, светлейший.

– Говори.

– Бир Сингх выполнил твое пожелание.

С этими словами человек снова поднял мешок и распорол шнур. Когда он раскрыл его горловину, в воздухе разнесся тошнотворный сладковатый запах. Тогда гонец запустил руку внутрь и вытащил за волосы разлагающуюся человеческую голову. Несмотря на то, что плоть уже распухла, лиловые губы раздулись и все лицо было покрыто запекшейся кровью, Салим сразу признал мясистые щеки и длинный нос Абуль Фазла. Бледный и потрясенный Сулейман-бек не мог отвести от головы взгляда, держась за живот, как будто его сейчас вырвет. Но довольный принц, нисколько не удивившись, просто сказал:

– Раджа хорошо справился с моим поручением. Я удвою вам обоим обещанное вознаграждение. – Затем он повернулся к Сулейман-беку. – Я не посвящал тебя в свой замысел, брат, для твоего же собственного блага, чтобы тебя не привлекли к ответу, буде меня предадут. Абуль Фазла необходимо было убить. Он был моим врагом. – Салим снова обратился к посланнику: – Расскажи мне, как погиб Абуль Фазл.

– Когда ты предупредил раджу о том, что Абуль Фазл должен проследовать через его земли, возвращаясь на север в Агру после инспекции имперских армий, сражающихся на границах Декана, у него было только две дороги, по которым он мог пересечь наши гористые земли, где ведется тщательное наблюдение. Приблизительно месяц назад раджа разузнал, что Абуль Фазл подъезжает с запада в сопровождении приблизительно пятидесяти воинов. Наши силы – я был с ними – заманили его войско в засаду, когда он поднялся по крутому и узкому проходу однажды вечером. Наши стрелки, укрывшиеся среди валунов над дорогой, перестреляли многих стражников Абуль Фазла, прежде чем те успели хотя бы достать свое оружие. Однако Абуль Фазл и около дюжины его воинов спрыгнули с лошадей и, не получив ранений, спрятались в скалах и кустарниках близ дороги. Из этого укрытия они вели прицельный огонь по всем, кто пытался к ним приблизиться, и успели ранить двоих. Среди них был один из моих собственных братьев – пуля ударила его в лицо, снеся большинство зубов и часть челюсти. Он пока еще жив, но не может ни говорить, ни есть должным образом, и для его же блага я призываю его смерть…

Посланник помолчал, и в его взгляде промелькнула грусть. Затем он продолжил:

– Когда раджа увидел, что Абуль Фазл полностью окружен, он послал воина под белым флагом с обещанием, что если тот сдастся, то сохранит жизнь тем немногим из его воинов, кому удалось выжить. Вскоре Абуль Фазл появился из-за кустов и, бросив свой меч, спокойно приблизился к радже. С бесстрастным лицом он сказал так: «Я не собираюсь убегать от тебя, ты, грязный, вшивый князек с гор. Делай со мной что хочешь, но помни, кто мой господин». Разгневанный его высокомерными словами, раджа выбежал вперед, на ходу вытаскивая из ножен свой зазубренный кинжал. Он схватил Абуль Фазла, который не стал сопротивляться, и рассек его толстую шею… Я видел смерть много раз, но даже не знал, что из человека может вылиться столько крови, сколько хлынуло из Абуль Фазла. Затем раджа перебил всех его стражников, живых и раненых, и приказал глубоко зарыть их, чтобы не добрались даже самые голодные дикие собаки.

– Почему он нарушил свое обещание и не пощадил стражников? – спросил Сулейман-бек.

– Раджа боялся, что весть о том, что случилось, дойдет до падишаха. Он знал, что Акбар очень ценил Абуль Фазла, а это означает, что если падишах узнает, кто убийца, месть его будет страшна.

– Так было нужно, Сулейман-бек, – добавил Салим. – Ради значимой цели нам иногда приходится действовать жестоко. Может статься, души тех храбрых стражей сейчас в раю. Их вина только в том, что они служили недоброму человеку. Абуль Фазл постоянно настраивал отца против меня, нашептывал ему, что я пьяница и выскочка, советовал назначать на высокие должности своих собственных родственников, а не меня или моих друзей. Даже бабушка говорила мне остерегаться его, говорила, что он мне вовсе не друг. Я его ненавидел. Эта его глумливая самодовольная улыбка, – Салим повысил голос, – это его едва скрываемое презрение… сколько раз я хотел затолкать ему обратно в горло те снисходительные лицемерные слова, что он говорил мне при отце!

При воспоминании о кознях Абуль Фазла Салима охватила ярость. Внезапно он резко пнул голову, и она покатилась вдоль крепостной стены; от нее отлетел кусок разлагающейся плоти. С глухим стуком голова приземлилась на мусор в сухом рву.

– Собаке – собачья смерть! Пусть звери отгрызут его лживый льстивый язык, а эти подобострастные и заискивающие глаза склюют вороны…

Тем же вечером Салим и Сулейман-бек расслаблялись в покоях принца. Последний теперь полностью воздерживался от опиума, но сейчас он пил вино. Оно было весьма неплохим, и он убедил себя, что уже достаточно силен, чтобы вовремя остановиться. Сразу после того, как слуга, принеся им еще вина, удалился, Сулейман-бек спросил:

– Не боишься ли ты возмездия отца за смерть Абуль Фазла? Зачем его так задевать, если знаешь, что он при желании разобьет наши силы?

– Я понимаю, что он располагает мощной и верной ему армией, но мы здесь уже много месяцев, а он так и не двинулся против нас. Отец предпочел не заметить моего мятежа, ограничившись лишь изданием фирманов, изображающих меня как неразумное и неблагодарное дитя и грозящих лишением имущества любому, кто переходит на мою сторону. Он собрал основные силы в Декане, чтобы подавить восстания на границах империи, и я не считаю, что он передумает и станет нападать на нас сейчас.

– Но Абуль Фазл был его другом, а также советником…

– А я – его сын. Отец знает, что должен думать о будущем нашей династии. Мурад умер около года назад, а внуки еще слишком малы, и теперь он, должно быть, признал, что у него в качестве наследников остаемся только вечно пьяный Даниал и я, и ему придется из нас выбирать. Он может питать сомнения относительно меня, но должен понимать, что у него по-настоящему нет выбора относительно своего преемника. Теперь я показал ему смертью Абуль Фазла, что могу действовать решительно и поступать столь же безжалостно со своими заклятыми врагами, как и он поступал с Хему, Адам-ханом и другими предателями, – и меня уже невозможно будет не замечать. И сейчас он не собирается отводить войска от южных границ, потому что не хочет со мною войны.

– Надеюсь, ты верно понимаешь намерения своего отца… это было бы хорошо для всех нас.

– В двух милях отсюда появился караван матери падишаха, – объявил один из горчи Салима.

Начиная с того момента, как накануне ее слуга-бадахшанец, крепкий человек средних лет, несколько лет назад сменивший хорошо знакомого Салиму седого старика, въехал в крепостные ворота Аллахабада, принц с тревогой ждал прибытия Хамиды. Беспокойно вздремнув несколько часов, он с рассвета мерил шагами свои покои, сдерживаясь, чтобы не прибегнуть к помощи спиртного или опиума для успокоения тревожных мыслей. Он будет очень рад встретить свою бабушку, которую не видел с того самого времени, как много месяцев назад покинул дворец своего отца, приступив к обретению собственной власти. При всех своих женах, а также любимой умной и волевой матери самую большую привязанность Салим чувствовал к Хамиде. Он всегда мог рассчитывать на ее спокойное сочувствие и неизменное здравомыслие и знал, что ею движет только любовь к нему. Однако поймет ли она, почему он был вынужден собрать войско против своего отца? Ее отправил отец? Или она приехала по собственной воле? Разумеется, бабушка должна привезти сообщение от Акбара, но в чем оно будет заключаться? Сейчас Салим гораздо больше сомневался в том, что правильно понимает, как ко всему этому отнесется отец, чем когда заявил это Сулейман-беку над головой Абуль Фазла. Но скоро все выяснится…

– Благодарю. Я сейчас же приду во внутренний двор поприветствовать ее в Аллахабаде.

Салим едва успел зайти под зеленый навес в освещенном солнцем внутреннем дворе, который по его приказу был усыпан ароматными лепестками розы, как увидел, что через открытые обитые железом ворота въезжают всадники, а за ними – и остальной караван бабушки. Затем под рев труб и гром литавр медленно вошел большой слон Хамиды; края его длинной расшитой попоны-джхул вздымали розовые лепестки. Позолоченный и украшенный драгоценными камнями паланкин-хауда на спине слона был тщательно скрыт от солнца и любопытных глаз светлыми тонкими легкими занавесями.

Как только махаут приказал слону мягко опуститься на колени, Салим распорядился, чтобы все слуги мужского пола и стражники покинули двор. Тогда он медленно подошел к паланкину, установил небольшую переносную скамейку, чтобы помочь пожилой путешественнице спуститься, и открыл легкий покров. Когда его глаза приспособились к полумраку внутри, он разобрал знакомую фигуру своей бабушки. Хоть ей и было уже за семьдесят, она по своей привычке сидела очень прямо. Напротив нее, почтительно склонив голову, сидела одна из ее любимых служанок, Зубейда, его старая няня, которую он спас из ущелья в Кашмире. Салим наклонился вперед и поцеловал Хамиду в лоб.

– Добро пожаловать в мою крепость в Аллахабаде, бабушка, – проговорил он, обнаружив, что у него это вышло неловко и скованно.

– Я рада приехать сюда. Ты слишком надолго покинул свои родные края и свою семью. – Затем, наверное, заметив, что Салим помрачнел, и предупреждая возможный поток оправданий, Хамида продолжила: – Поговорим об этом позже. Теперь помоги мне и Зубейде спуститься.

Тем же вечером, в сумерках, Салим медленно шел к женской части крепости, где располагались лучшие покои – на самом высоком ярусе, выходящем на Ганг. Там все было подготовлено к приезду бабушки. Сказав, что она устала с дороги и должна совершить омовение, освежиться и отдохнуть, Хамида настояла на том, чтобы отложить их разговор до того времени, пока не спадет дневная жара. Таким образом, у Салима оставалось еще время, чтобы поразмышлять о том, какое сообщение привезла ему бабушка, и попытаться уловить скрытый смысл тех нескольких слов, которыми они успели перекинуться. Он даже задавался вопросом, не привезла ли Хамида с собой согбенную и полностью седую Зубейду, которой было уже за восемьдесят, для того, чтобы напомнить ему о детстве и Кашмире, когда он был особенно близок к Акбару. В конце концов принц прекратил эти бесплодные гадания и занялся фехтованием на саблях с Сулейман-беком, а потом наслаждался баней в крепости.

Ступив на прохладную темную лестницу, ведущую к верхнему ярусу женских покоев, Салим ускорил шаг, страстно желая увидеть бабушку и услышать все, что она ни скажет. Когда он развел руками шелковую завесу, которая вела в ее комнату, он увидел, что Хамида, одетая аккуратно, но по-домашнему, в лиловые шелка, сидела на низком стуле, а Зубейда заканчивала прибирать ее все еще густые волосы, вставляя в них зажимы с аметистами. Увидев внука, Хамида попросила Зубейду оставить их, что та и сделала, уходя, поклонившись принцу.

– Сядь на тот стул, Салим, чтобы я тебя видела, – попросила Хамида.

Тот послушался, несмотря на то, что снедающая его тревога требовала выхода и он гораздо охотнее остался бы на ногах, дабы иметь возможность расхаживать по покоям во время разговора. Без особенных предисловий Хамида начала свою речь; ее голос был мягок и тверд, каким Салим помнил его всегда.

– Ради будущего династии нужно прекратить собирать войска и похваляться своей силой. Ты и твой отец должны примириться и объединиться, чтобы разбить наших настоящих врагов и расширить границы империи.

– У меня не было намерения вредить семье. Я премного уважаю наше происхождение и деяния наших предков. Я хочу, чтобы империя росла и процветала, но отец отказывается понимать мое желание помочь ему и разделить обязанности в управлении империей. Вместо этого он неправильно истолковывает мои действия как угрозу его власти.

– И это не удивительно, поскольку именно ты устроил убийство его главного советника и лучшего друга.

– Я…

– Не отрицай этого, Салим. Мы с тобой всегда были друг перед другом честны.

– Абуль Фазл видел во мне угрозу своему влиянию и положению советника. Я всегда презирал его льстивое лицемерие и едва прикрытое своекорыстие. Его смерть может означать перемены в управлении двором.

– Перемены действительно возможны – в твоих отношениях с отцом. Но ты можешь поставить себя на место Акбара и представить, какую боль причинила ему смерть Абуль Фазла? Думаю, что нет, учитывая все, что между вами происходило. Тогда я тебе расскажу. Вообрази, каково бы тебе было, если бы отец приказал убить Сулейман-бека. После предательства его собственного названого брата и кормилицы твой отец больше никогда и никому не доверял полностью. Я даже думаю, что именно из-за их предательства он отказывается предоставлять тебе и твоим братьям какие-либо серьезные полномочия. Однако со временем Акбар все же начал полагаться на Абуль Фазла. Подумай теперь, что он чувствовал, когда узнал, что его убили по приказу того, кому он должен был доверять, как самому себе. Твой отец получил это известие, когда посещал дворцовую голубятню, проверяя, насколько быстры его любимые птицы и как хорошо они обучены возвращаться к дому. Он едва не лишился чувств и в слезах был препровожден в свои покои, где пробыл два дня, не желая принимать пищу и кого-либо видеть. На третий день он вышел с покрасневшими глазами, взъерошенный и небритый, и приказал объявить при дворе недельный траур по Абуль Фазлу. А потом пошел к твоей матери, чтобы упрекнуть ее в том, что она родила такого непокорного сына. На что она ответила лишь, что рада тому, что у тебя достаёт ума, чтобы противостоять ему.

Салим улыбнулся, представив этот разговор.

– Горе твоего отца – не причина для веселья, – продолжила Хамида серьезно. – Когда я навестила его, Акбар снова разразился плачем. Он сказал: «Я знаю, что за этим стоит Салим. Что я, его отец, совершил такого, чтобы это заслужить? Мои воины и придворные любят и уважают меня. Почему мой старший сын не может поступать так же?» Я попыталась объяснить, что ты еще очень молод и больше печешься о собственных стремлениях и успехах, чем о чувствах других людей. Но еще я напомнила ему, что, несмотря на это, он был к тебе гораздо строже, безжалостнее и нетерпимее, чем ко многим своим сановникам. Что его собственный отец умер раньше, чем у них могли возникнуть любые разногласия по поводу его устремлений, и что в первые годы его правления он, Акбар, был нетерпелив и обижался на любые попытки сдержать его или дать совет. Он признал это, хоть и неохотно. Однако после долгих обсуждений в последующие дни, за которые я убеждала его проявить к тебе великодушие и мудрость, которой он славится во всей империи, Акбар согласился, чтобы я приехала сюда и узнала, сможете ли вы примириться.

– Я очень рад этому, но разве отец способен предоставить мне власть, которая мне требуется? Разве он не ведет себя как самец тигра, который пожирает свой собственный молодняк, если ему покажется, что они угрожают его силе?

– А ты сам, Салим? Ты сможешь признать, что временами бывал глупым и упрямым? И вел себя именно как молодой самец, когда соблазнил его наложницу Анаркали?

– Это все мое легкомыслие… Я не думал о последствиях своей страсти, желал лишь обладать ею. Я признаю́, что был неправ… Это стоило Анаркали жизни… и да, в тот раз я испытывал терпение своего отца.

– Это еще мягко сказано. Твой отец – великий человек, воитель столь же могущественный, как и его предки Тимур и Чингисхан, но также и более терпимый, более мудрый правитель. Я знаю, что родители и дети великих людей часто видят их не такими, как все остальные люди. Однако ты не проявил к нему уважения как к родителю, человеку и падишаху. Ты уронил его достоинство, которое столь значимо в его положении. Будь он менее великодушен или не пожелай оправдать это юной страстностью своего сына – тебя бы казнили точно так же, как Анаркали.

– Я знаю это, и я ему благодарен. Но в других случаях отец много раз пренебрегал мною и своим показным презрением заставлял меня терять лицо перед всеми придворными.

– Ты причинял ему боль, не умея обуздать и другие свои желания – не только свою любовную страсть. Как и твои единокровные братья, ты шатался вокруг дворца пьяный до бесчувствия или со стеклянными от принятого опиума глазами. Твой отец – гордый человек, он очень блюдет достоинство своего титула. Твое поведение оскорбляло и его, и тебя в глазах придворных.

– Но я попытался преодолеть свои привычки, в отличие от Даниала или Мурада, когда тот был еще жив.

– И поэтому отец идет тебе навстречу.

– Да? А как же Абуль Фазл?

– Акбар думает, что ты старался наказать его, своего отца, убив его лучшего друга, но он ставит кровные узы выше дружбы. На самом деле он знает, что должен будет поступить именно так. Мурад умер, Даниал спивается, поэтому ты и твои сыновья станете будущим династии.

Салима захлестнула волна облегчения. Он правильно понял намерения отца.

– То есть он признает, что я ему нужен?

– Да. Но и ты должен признать, что он тебе нужен еще больше. При желании Акбар мог подавить твой мятеж. Даже если бы он просто публично отрекся от тебя и лишил наследства, то тебе было бы трудно сохранить влияние на своих последователей. Ты ведь это понимаешь, верно?

Салим ничего не сказал на это. Бабушка права. Его собственное положение не было таким прочным, каким принцу нравилось его представлять. Его намерения надавить на отца, чтобы получить от него власть, ни к чему не привели. Казна Аллахабада быстро пустела. Вскоре ему придется искать деньги – или его войско начнет таять. Салим был оторван от двора и знати, а именно там находились многие фигуры, которых нужно обойти, если он хочет унаследовать престол своего отца. Принц хотел видеть своих сыновей, которые знакомы только с мнением своего деда относительно его мятежа. И самое главное, он знал, что – по крайней мере, в недалеком прошлом – в своих спорах они оба были не правы. Но гордость не позволяла ему этого признать. Наконец он просто сказал:

– Да.

– И ты согласишься примириться с ним?

– Да… при условии, что обойдется без унижений.

– Так и будет. Я даю слово. Твой отец согласился позволить мне взять все в свои руки и устроить церемонию во дворце.

– Тогда я согласен.

– Когда запоют трубы, ты войдешь в дурбар через правую дверь, – давала наставления Хамида.

Салим сопровождал ее в обратной дороге от Аллахабада до места, откуда до Агры, которую его отец недавно снова сделал столицей, останется день пути. Затем он вернулся в свой лагерь, в то время как бабушка продолжила путь в крепость Агры, чтобы сообщить Акбару о согласии его сына на примирение и уладить приготовления к церемонии.

– И ты уверена, что все будут действовать согласно твоему замыслу?

– Да. И ты тоже, вместе с остальными. Теперь приготовься. Я должна занять свое место за перегородкой-джали.

Улыбнувшись и похлопав его на прощание по плечу, Хамида вышла. У Салима оставалось немного времени, чтобы быстро оглядеть себя в зеркале и поправить узел своего зеленого шелкового пояса, прежде чем он услышал звуки трубы. Его сердце отчаянно колотилось, когда он пробирался к дверям, которые раскрыли для него два рослых стражника в зеленых тюрбанах. Войдя, он увидел отца, восседающего на своем возвышенном позолоченном престоле в окружении придворных. Падишах был полностью облачен в алую парчу, белыми были только пояс и церемониальный тюрбан с двумя павлиньими перьями, скрепленными четырьмя большими рубинами. На боку у него висел меч его деда, Аламгир, и когда Салим подошел ближе, он увидел, что его отец надел кольцо их предка Тимура, украшенное рычащим тигром. Не доходя нескольких шагов до престола отца, Салим приготовился низко поклониться в знак почтения, но Акбар внезапно поднялся с престола, подошел и обнял его. Затем, разжав руки, повернулся к придворным.

– Я призываю вас быть свидетелями моего примирения с любимым старшим сыном. Забудем обо всех наших прошлых разногласиях. Смотрите все: в знак нашего воссоединения я дарую ему свой церемониальный тюрбан. Впредь, если кто пойдет против одного из нас, будет иметь дело с обоими.

С этими словами Акбар снял свой тюрбан и водрузил его сыну на голову.

Слезы хлынули у Салима из глаз.

– Я обещаю чтить тебя во всем и быть преданным, во всем повинуясь тебе.

Однако четверть часа спустя, когда Салим покинул дурбар, его воодушевление стало понемногу рассеиваться. Отец обнимал его просто для виду, или это нечто большее? Принц вспоминал, с какой теплотой в голосе и с каким лицом Акбар перечислял все те незначительные обязанности, которые Салим для начала будет выполнять от его имени. И что, все получилось вот так запросто?

Глава 28

Отцы и дети

– Гони, Хусрав! Ты победишь! – кричал Салим через всю площадь у стен Агры.

Его старший сын верхом на проворном вороном коне скакал сквозь ряд копий, воткнутых в твердую землю. Он шел сразу за другим юношей на чалом скакуне, который несся сквозь ряд копий слева от него. Оба были далеко от третьего наездника справа от Хусрава, который уже задел пару копий и должен был развернуть своего коня для второй попытки. Хусраву только-только удалось вырваться вперед; несколько мгновений спустя он пересек финишную черту, пригнув голову и вздымая за собой клубы пыли.

Как его сын изменился за те два года, что Салим провел в Аллахабаде и в других местах, вдалеке от дворца Акбара! Когда он уехал, Хусрав был еще мальчик. Теперь это юноша семнадцати лет. Более всего принц сожалел о том, что тогда уехал в строжайшей тайне и что не счел возможным взять с собой Хусрава или Парвиза, дабы не раскрыть своих планов. Еще менее реально было забрать маленького Хуррама, которому теперь исполнилось почти тринадцать. С самого рождения он был практически неразлучен с дедом и ночью обычно спал в покоях Акбара. Даже сейчас они стояли вместе в десяти ярдах друг от друга. Оба живо приветствовали Хусрава – молодого, гибкого и полного сил, – спрыгнувшего с седла и шагавшего к Акбару, который держал хлыст наездника с инкрустированной драгоценными камнями рукояткой, готовый вручить его старшему внуку в качестве выигрыша. Какая безмятежная картина семейного счастья, думал Салим. Он отсутствовал здесь слишком долго. Принц поспешил подойти к отцу и двоим сыновьям как раз тогда, когда Хусрав брал хлыст из протянутых рук Акбара.

– Молодец, Хусрав. Ты такой же умелый всадник, как и я в своей юности, – радовался Акбар. Затем, как показалось Салиму, многозначительно посмотрев в его сторону, он продолжил: – Прошу тебя, оставайся таким же и во всем остальном; ведь, как я слышал от твоих наставников, ты весьма преуспеваешь. Никогда не позволяй одурманивать себя вредным привычкам или страстям, как уже бывало в нашей семье.

– Я буду послушен, уверяю тебя, – ответил Хусрав, глядя на своего деда.

Салим думал о том, что ему в этом возрасте не приходилось получать от отца такой поддержки, которая помогает развить уверенность в себе.

– Ты действительно хорошо проскакал, Хусрав. Я также поздравляю тебя, – заговорил Салим.

– Спасибо, отец. Я много упражнялся в верховой езде, пока ты отсутствовал.

– Хусрав и Хуррам, идемте смотреть на моих боевых слонов? – спросил Акбар. – У меня прекрасные слоны, и я знаю, что ты, Хусрав, собираешь отряд своих собственных слонят, собранных со всех концов империи. Может, мои махауты покажут тебе какие-нибудь способы выучки…

Сыновья Салима радостно закивали и последовали за своим дедом, который уже развернулся и направился к стойлам. Поборов ребяческий порыв выкрикнуть, что у него есть звери получше этих, Салим наблюдал, как трое из четырех его самых близких родных людей ушли от него. Отец – он был почти в этом уверен – сознательно не позвал его. Но, может быть, сыновья, и в особенности Хусрав, знали настроения Акбара и втайне с ним сговорились?

– Что? Ты уверен, что правильно услышал? – Салим едва не кричал на Сулейман-бека, когда они оба были в его покоях два месяца спустя.

– Да. Я только что закончил купаться в одном из хаммамов для командиров, куда ходят после упражнений в боевом искусстве. Я одевался в одной из боковых комнат, когда услышал, что вошли два командира. Я не видел их со своего места, и они, очевидно, не могли видеть меня. Они купались, но несмотря на плескание воды в бассейне, я слышал их слова достаточно ясно. Первый спросил: «Ты слышал, что кое-кто при дворе убеждает повелителя назначить Хусрава своим наследником вместо Даниала или Салима?» Второй же ответил: «Нет, но мысль неплохая. Даниал – никчемный пьяница, а Салим слишком необуздан и может сорваться в любой момент».

Лицо принца вытянулось от гнева, но он промолчал, и Сулейман-бек продолжил:

– Первый заговорил снова: «Верно. Кроме того, Салим поставит на все высокие места своих людей. Он ведь неизбежно предпочтет тех, кто следовал за ним в его изменническом восстании, тем из нас, кто остался верен его отцу. Нам еще повезет, если нас не постигнет участь Абуль Фазла…» Затем вошли другие командиры, и эти двое прервали свой разговор, перейдя на другие темы. Но я уверен, что точно передал тебе суть их слов.

Салим какое-то время молчал, безуспешно стараясь справиться с нахлынувшими на него чувствами. Больше всего во время пребывания в Аллахабаде он боялся, что отец может выдвинуть своим преемником одного из внуков, обойдя его самого, но такие мысли сосредоточились вокруг Хуррама, поскольку Акбар ему явно благоволил; впрочем, эту вероятность можно пока откинуть, поскольку Хуррам слишком мал. Теперь же выбор падишаха мог пасть на Хусрава. Он был уже почти взрослым, и по возвращении Салим сам заметил, что его старший сын собирает вокруг себя союзников, молодых людей почти одного с ним возраста.

Наконец принц спросил:

– Действительно ли нынче первый раз, когда ты слышал, что эти безмозглые предатели говорят о такой возможности?

– Так прямо – в первый. – Сулейман-бек выглядел встревоженным. – Но я слышал, как другие выражают сомнения относительно своей собственной судьбы, если ты окажешься у власти. Только им, естественно, очень важно знать, насколько глубоки были твои разногласия с отцом и насколько крепко вы с ним помирились. А отсюда уже недалеко и до мыслей о других претендентах.

– Я не допущу этого! – завопил Салим.

Кипя гневом, он схватил попавшееся под руку украшенное драгоценными камнями блюдо с низкого столика и с силой швырнул его в стену, отчего несколько камешков бирюзы и рубинов отлетели, а на самом блюде осталась вмятина.

– Остынь, – попросил Сулейман-бек. – Люди всегда будут искать для себя лучшей жизни. Такова человеческая натура. Ты должен уметь повлиять на них. Убеди больше людей в своих собственных достоинствах и докажи, что годишься в правители.

– Возможно, ты прав, – ответил Салим, его гнев уже немного утих. – Но как это сделать после такого долгого отсутствия?

– Попытайся показать, что ты никого не обойдешь вниманием.

– Может быть, взять сыновей сановников моего отца на должности моих советников…

– В таком случае стоит опасаться, что они станут наушничать и вносить раздоры.

– Возможно, и так, но, по правде говоря, скрывать нам почти что и нечего. Чем я был занят со времени своего возвращения? Только и делал, что, как всегда, терпеливо ожидал, пока отец обратится ко мне с каким-нибудь незначительным поручением. Я не выказывал своего разочарования и лишь с тобой делился своими переживаниями о том, что падишах все еще не предоставил мне больше полномочий или не отдал под мое начало какое-нибудь войско…

– Твоего отца можно понять. Как он мог назначить тебя командовать многочисленной армией, если еще не полностью уверен в твоих намерениях?

– Полагаю, что могу поставить себя на его место, – ответил Салим почти с улыбкой, но, помолчав, снова нахмурил брови. – Ты ведь не думаешь, что мой отец когда-либо собирался лишить меня наследства в пользу кого-либо из внуков, верно?

– По правде говоря, не знаю… Хоть ему сейчас уже за шестьдесят, он по-прежнему умен и скрытен, хорошо чувствует побуждения и стремления других людей, никогда не раскрывая своих собственных. Возможно, он решил негласно осуществить свое намерение сделать наследником престола Хусрава, зная, что слухи об этом наверняка просочатся. Тем самым он сможет влиять на тебя, чтобы ты продолжал соответствовать его пожеланиям и действительно изменил свой образ жизни.

– Это было бы очень похоже на него – такой расчетливый маневр вполне в его духе, – снова воскликнул Салим, топнув пяткой в толстый ковер, покрывающий пол, а затем добавил более спокойно: – Моему отцу все так же нет дела до того, что я чувствую. Хотя и до других членов семьи ему тоже нет дела. Когда Хусрав прознает про намерения падишаха сделать его своим наследником, он будет питать напрасные надежды.

– Тогда что ты собираешься предпринять?

– Сделаю вид, что не верю слухам, и продолжу вести себя как примерный сын, а втайне начну собирать вокруг себя больше последователей, обещая вознаградить их; и когда я приду к власти, у меня будет достаточно чиновников и умелых воинов. И я хочу, чтобы ты мне в этом помог. Ты более свободен в своих действиях, чем я.

– Можешь быть спокоен, светлейший.

– А я между тем попытаюсь каким-нибудь образом разузнать, что думает Хусрав…

Не теряя времени даром, Салим назначил встречу Хусраву, и через день отец и сын встретились, чтобы поупражняться в стрельбе.

– Я так рад тому, что ты смог присоединиться ко мне сегодня, – сказал Салим, прилаживая стрелу к тетиве своего изогнутого лука.

Он тщательно прицелился в набитое соломой чучело, одетое как человек. Через миг стрела, просвистев в воздухе, вонзилась в соломенное туловище.

– Хороший выстрел, отец, – похвалил Хусрав. Он также выпустил стрелу, положив ее в цель на волосок от стрелы Салима, и, опуская лук, добавил: – Я всегда рад провести время с тобой.

– Это хорошо. Мы так долго были вдали друг от друга… Я не хотел бы, чтобы ты думал, что я забыл про тебя, пока сидел в Аллахабаде.

– Я так не думал.

– Все, что я делал, было для блага династии, для тех, кто придет к власти после меня.

Хусрав улыбнулся.

– Но пока что правит мой дед. И, будь на то воля Всевышнего, его еще не скоро ждут блага рая. Кто знает, что может стать с любым из нас к тому времени?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Салим с невольной резкостью, затем снова поднял свой лук и выстрелил.

– Всего лишь то, что ни один из нас не может знать то, что может произойти за годы его правления. Все мы смертны. И пусть пока мы живы, течение времени меняет нас – и то, как другие нас видят.

Хусрав выпустил новую стрелу. На сей раз она попала точно в древко стрелы Салима, глубоко вонзившись в соломенное чучело. Это просто случайность – или предзнаменование? Задаваясь этим вопросом, Салим невольно вспоминал слова прорицателя из Сикри, который просил его остерегаться своих сыновей. Он взял другую стрелу и пустил ее соломенному человеку в горло.

– Ты правильно говоришь, что наши жизни пребывают в руках божественного провидения, но мы все должны быть согласны с тем, что существует естественный ход вещей, согласно которому сыновья переживают отцов и только тогда получают приличествующее им положение в обществе и самостоятельность. Я уверен, что ни один из нас не желал бы, чтобы было иначе.

Хусрав помолчал и затем только ответил:

– Я не желаю превзойти тебя. Я согласен с тем, что все определено волею Всевышнего.

Затем упражнения в стрельбе продолжились. Словно взаимно условившись оставить в стороне все противоречия, отец и сын повернули разговор к будничным событиям во дворце. Однако в конце стрельб, убирая свой лук в ящик из палисандра и глядя, как Хусрав уходит через внутренний двор, собираясь повидаться с дедом в слоновьих стойлах, Салим знал, что искра самолюбивой устремленности уже зажглась в пылком сердце его старшего сына – с подачи Акбара или сама собой. Следует быть настороже, расширять сеть своих союзников и примирять своих врагов. Прежде всего нужно сделать все, что можно, чтобы произвести хорошее впечатление на отца, даже пусть для этого придется не говорить всего, что думаешь. Это будет нелегко, но ради престола сделаешь все, что угодно.

Акбар и Салим разразились слезами, когда простой деревянный украшенный цветами катафалк нес гроб через ворота крепости Агры к лодке, на которой тот поплывет вдоль берегов Джамны в Дели, чтобы лечь рядом с гробом Хумаюна. Горе от смерти Хамиды объединило их – ей самой это пришлось бы по нраву. Она тихо скончалась на семьдесят восьмом году жизни, проболев всего несколько дней. Недомогание, которое сначала казалось обычной простудой, вскоре обернулось тяжелым недугом.

Акбар и Салим сидели по обе стороны от низкой кровати, на которой она лежала, и прощались с ней. С булькающими хрипами в груди Хамида шепотом напутствовала их любить друг друга точно так же, как она любила их обоих, – если не ради нее, то ради блага династии. Они сцепили ладони в рукопожатии, наклонившись друг к другу над ее сухим телом, как она и просила.

Вскоре после того, как свет полумесяца пролился в окно и мягкий бриз колыхнул легкие занавески, Хамида умерла. Ее последние слова были: «Я иду сквозь звезды, чтобы соединиться с тобой в раю, Хумаюн».

Что сейчас, должно быть, творится с отцом, думал Салим, едва сдерживая собственные чувства. Акбар должен острее осознавать скоротечность своей жизни после того, как несколькими месяцами ранее умерла Гульбадан, а теперь – Хамида. Он остался самым старшим в роду, а также – как и в многие прежние годы – его главой. Он потерял мать, которая любила и защищала его во младенчестве, когда в Умаркоте после безвременной кончины его отца грозил вспыхнуть мятеж. Хамида любила Акбара безо всяких условий, и Салим любил ее так же. И именно поэтому он будет скучать по ней больше, чем сможет выразить, чувствуя, что любовь и матери, и Акбара зависела от того, насколько он соответствует их ожиданиям и их представлениям о мире. Салим поглядел на Даниала, который стоял возле отца, сгорбленный и преждевременно постаревший. Его единокровный брат всего час назад явился ко двору, приехав из уединенного дворца около Фахтепур-Сикри, который он занимал по распоряжению Акбара, и его явно трясло. Салим подозревал, что это было или действие спиртного, или его отсутствия, – но только не горе. Тогда принц посмотрел на своих собственных троих сыновей – Хусрава, Парвиза и Хуррама, которые стояли рядом с ним. По понятной причине ни один из них не казался столь же тронут, как они с Акбаром, – ведь они не знали Хамиду так хорошо и так долго. Оставался ли он, Салим, для них такой же загадкой, какой для него был его собственный отец? Принц задавался этим вопросом не впервые. Если бы его дети пошли к Хамиде, стала бы она наставлять их уважать его и учиться от него так же, как велела ему самому относиться к Акбару много лет назад?

Для этого бабушка была слишком честна. Она обличала его слабости: не только пристрастие к спиртному и опиуму, но также мягкотелость и нетерпение, и его неумолимую ненависть и жажду мести, направленную на тех, кого он считал врагами, – таких, как Абуль Фазл. Однако, несмотря на эти недостатки, Хамида все еще верила в него – и в то, что он способен искупить свои ошибки, если придет к власти. Салим надеялся, что его сыновьям она объяснила бы все это так же подробно. Но если бабушка когда-нибудь с ними и говорила, то по поведению Хусрава этого сказать было нельзя. При встречах он продолжал держаться на отдалении от своего отца – примерно, скованно и отстраненно; казалось, он избегает контакта каждый раз, когда это было возможно. И, как подозревал Салим, надеялся оттеснить его от трона. Вот что, должно быть, чувствовал и сам Акбар, понял Салим. Тогда он посмотрел на изборожденное морщинами и заплаканное лицо своего отца и не задумываясь, почти невольно, положил руку ему на локоть в знак понимания и поддержки в его настоящем горе. Когда барабанщики стали выбивать медленную и печальную дробь и тело Хамиды осторожно понесли по трапу лодки, Акбар позволил руке сына оставаться на своей руке, в то время как сам прощался со своей матерью на земле.

– Сулейман-бек, у тебя кровь идет! Что произошло? – воскликнул Салим, когда его молочный брат прошел сквозь завесу, закрывающую дверной проем в покои Салима, и тот увидел, что его зеленая туника потемнела от крови, струившейся теперь по его левой руке и пальцам и капавшей на белый мраморный пол.

– Всего-навсего маленький спор о престолонаследии – и небольшая царапина.

– Подойди сюда, дай мне посмотреть. Может, вызвать хакима?

– Может, и вызвать. Хоть рана и неглубокая, ее, вероятно, придется зашить.

Сулейман-бек протянул руку, и Салим разорвал ткань рукава его туники, чтобы осмотреть рану – разрез три дюйма длиной на предплечье чуть выше локтя. Когда принц останавливал кровь своим шейным платком, то увидел, что лезвие разрезало светло-желтый слой подкожного жира и неглубоко проникло в мышцу, но не достало кость.

– Ты прав. Рана чистая и не слишком глубокая, но тебе все равно будет нужен хаким. Кровь еще идет, поэтому держи руку выше головы, чтобы уменьшить давление, а я пока перевяжу.

Повязывая свой шейный платок вокруг внушительного бицепса Сулейман-бека, он крикнул слуге привести хакима, а затем снова спросил брата, на сей раз с беспокойством в голосе, в котором слышалась уже не только забота о самом близком друге:

– Что произошло? О каком вопросе о престолонаследии ты говоришь?

– Я шел через внутренний двор мимо юнцов, с которыми водится Хусрав. И тут один из них громко говорит другому, да так, чтобы я слышал: «Видишь, идет старый Сулейман-бек. Мне его жаль. Не его хозяин станет падишахом. И останется ни с чем, не то что мы, когда придет к власти Хусрав, а не его мятежник-отец. Может, он к кому из нас в слуги пойдет, будет у нас новый хутмагар…[18] Такой и в винах, должно быть, разбирается. Салиму ведь много наливать приходится». Я ничего не мог с собой поделать, хоть и знал, что им только этого и надо. Я повернулся и пошел к ним, схватил говорившего за горло, прижал его к столбу и предложил повторить то, что он сказал. Он пробулькал, что мое время ушло. Что, когда падишах умрет, нас обойдут. И что преуспевать – удел молодых.

Тогда я сказал ему, продолжая держать за горло: пусть, мол, сейчас попросит меня стать его хутмагаром, коли захочет – и сможет. Он ничего не сказал. Я сжимал все сильнее. Его лицо посинело, а глаза аж затрещали. Еще минута, и я бы его убил. Но вдруг я почувствовал острую боль в руке. Один из его друзей оказался посмелее остальных и полоснул меня кинжалом, чтобы ослабить мою хватку. Я на миг поймал взгляд нападавшего, мы оба испугались от того, что произошло, – и еще больше того, что могло произойти… Потом друзья Хусрава убежали, утащив за собой своего горластого, но задыхающегося товарища. Его горло еще долго будет болеть, и он теперь, по крайней мере, дважды подумает, прежде когда-либо ввяжется в спор.

– Я бы не смог так сдержаться, как ты, – ответил на это Салим. – Друзья Хусрава все больше наглеют, наступают, чувствуют себя вольготно и прославляют моего сына как достойного и сильного будущего правителя. Так как после прискорбной кончины Даниала я остался единственным из ныне живущих сыновей моего отца, их притязания на власть и призывы перескочить через поколение стали громче и явственнее. Как они смели напасть на тебя? Тем самым они как будто проверяют, как далеко смогут пойти, – или, возможно, даже хотят вынудить меня выступить против них и таким образом поссорить меня с отцом…

– Почему падишах не остановит их?

– Я не знаю. Он сильно сдал после смерти матери и Даниала. Иногда выглядит совсем как старик, и его часто мучает живот. Он, похоже, очень любит бывать вместе с Хуррамом, проверяет и исследует его способности и учит его – чего он никогда не делал ни для своих сыновей, ни для других внуков.

– Иногда я даже думаю, не позволяет ли он специально Хусраву и его сторонникам показать нам, насколько больше народу пойдет за ними, чем за нами.

– Может, и так. Я был рад, что даже некоторые сановники старшего возраста, которые процветали при Абуль Фазле, теперь начинают склоняться в мою пользу, обеспокоенные тем, что Хусрав выпячивает свою молодость, а они уповают на опыт. Возможно, мой отец более проницателен, чем я полагаю, и подспудно настраивает своих придворных должным образом.

– Хоть падишах и дряхлеет, его нельзя недооценивать.

– Но тогда как ты объяснишь его вспышки гнева против меня? На днях, например, когда он разнес в пух и прах то, как я организовал военные учения, и прямо при всех придворных заявил, что я был небрежен или пребывал в опиумном дурмане, – просто потому, что командир сглупил, как сам он позже и признал, неправильно расслышав мою команду, и повернул свое подразделение на площади не в том направлении…

– Любой мужчина не желает расставаться с властью. Иногда, чувствуя, что власть ускользает, они набрасываются от огорчения на своих преемников, внутри себя негодуя на свою слабость и на то, что все преходяще – и власть, и даже сама жизнь…

– Ты становишься философом, Сулейман-бек, – отозвался Салим. В этот момент из-за занавесей в дверях показался один из его горчи и объявил, что прибыл врач. – Достаточно. Давай поговорим позже. А сейчас ты позволишь хакиму заняться его рукоделием.

– В чем дело, Хуррам? – спросил Салим, с удивлением увидев, что его младший сын идет к нему через внутренний двор, где они с Сулейман-беком играли в шахматы.

– Дед говорит, что ему для здоровья и хорошего самочувствия будет полезно посмотреть на поединок лучших боевых слонов, твоего и Хусрава.

Салим и Сулейман-бек переглянулись.

– Когда?

– Сегодня ближе к вечеру, когда жара немного спадет. Дед хочет, чтобы слоны боролись на берегу Джамны у стен крепости, чтобы он мог смотреть с площадки-джарока.

– Скажите ему, что я с радостью повинуюсь и что я выставлю против слона Хусрава своего любимого боевого слона Громохода.

– Да, отец.

– Ты уже говорил со своим братом?

– Это как раз Хусрав предложил устроить борьбу, когда навещал деда сегодня. Он хвалил гигантского слона, которого привез из Бенгалии; его имя Дамудар, и его еще никому не удавалось победить.

– Знатный нас ждет поединок. Громоход также еще не знал поражений…

Салим улыбнулся своему сыну, но, как только Хуррам уехал, его улыбка исчезла.

– Хусрав это нарочно придумал, я уверен. Он надеется победить меня на глазах у всех.

– Возможно, и так, но как он может быть уверен, что его слон побьет твоего?

– Он достаточно тщеславен, чтобы полагать, что этот его бенгальский боец непобедим. Впрочем, даже если и нет, ему важно уже то, что, устраивая подобные бои, он намекнет миру, что мы с ним равны – и оба стремимся завоевать расположение отца. Кому, как не тебе, знать, насколько серьезны стремления его сторонников… У тебя остался шрам. Он хочет думать, что его победу воспримут как символ и хорошее знамение для него.

– И что ты собираешься сделать?

– Я должен сделать все возможное для победы своего слона. Приведите ко мне Сураджа и Басу, моих лучших махаутов. У нас есть еще несколько часов, чтобы подготовиться.

Весть о поединке слонов разнеслась быстро, и ко времени начала боя широкий сухой берег реки у крепости Агры заполнился взволнованными зрителями. Здесь было устроено место, где будут биться слоны, – участок земли двести футов длиной и пятьдесят футов шириной огородили рядами уложенных друг на друга джутовых мешков с землей в человеческий рост, оставив проходы для слонов с западной и восточной стороны. Посередине арену разделял земляной вал в шесть футов высотой. Салим стоял на площадке-джарока вместе с Хусравом и Хуррамом позади низкого трона, на котором восседал Акбар, облаченный в прекрасную расшитую кашмирскую шерстяную шаль. Глядя вниз, Салим заметил в толпе лиловые туники и серебристые тюрбаны людей Хусрава. Также он увидел красные и золотые одежды кое-кого из его собственных слуг, включая Захед-бада, начальника его стражи. Он посмотрел на своего старшего сына. Хусрав держался очень уверенно и только что сказал Акбару что-то, что очень его рассмешило.

Но вот падишах поднял руку; человек, стоявший на крепостной стене, поднес к губам свою бронзовую трубу в шесть футов длиной и дал три коротких гудка. Это был сигнал для слонов выйти из стойла, спуститься по трапу из крепости и прошествовать вдоль берега реки. Первым под гром литавр, в которые у крепостных ворот били музыканты, шел Дамудар. Этот слон пятнадцати футов высотой был одет в лиловую, окаймленную серебром бархатную попону-джхул; его огромные ноги сковывали свободно висящие серебряные цепи, чтобы он не убежал. Сидевший на его шее махаут должен был править им во время поединка с помощью длинного анкуса, похожего на багор. За спиной у него сидел второй махаут. Он должен был заменить первого, если тот упадет или поранится. Лоб и глаза Дамудара были защищены блестящей листовой сталью, которая покрывала его хобот до половины; бивни его были позолочены, а их концы окрашены алым. Когда Дамудар, выйдя из крепости, величественно прошествовал к месту поединка, сторонники Хусрава на берегу реки одобрительно взревели.

Вытянув шею, Салим теперь мог рассмотреть своего боевого слона, подарок от отца Джод-бай. Громоход медленно сошел вниз по скату с Сураджем, который сидел у него на шее перед Басу. Он был ниже противника почти на фут, но его посеребренные бивни были длиннее и более изогнуты. Раджпуты хорошо умели обучать своих слонов, и Громоход много раз доказывал свое бесстрашие.

Как только противники, каждый со своей стороны, вошли на арену, проходы за ними заложили мешками с землей. В это же время со слонов снимали попоны-джхул, и животные уже сердито трубили друг на друга; слон Хусрава мотал своей большой серой головой из стороны в сторону. Салим почувствовал, как сердце его учащенно забилось. Взглянув на сына, он понял – по тому, как быстро вздымалась и опадала его грудь, – что тот также взволнован. Быть может, он неправильно понял Хусрава и это всего лишь состязание двух слонов, представление для больного падишаха? Но наблюдая, как сын наклоняется и шепчет что-то Акбару на ухо, Салим уверился, что правильно понял его побуждения.

Юноши, пролезая между слоновьих ног, освобождали их от цепей. Они едва успели выкарабкаться за ограду, как слон Хусрава с зычным ревом понесся к центральному барьеру и, встав на задние ноги, с силой обрушил передние на землю. Затем снова взревел – ему не терпелось добраться до Громохода, который, осторожно подгоняемый Сураджем, стал медленно отступать назад к своей стороне барьера. Салим увидел победную усмешку Хусрава, а Дамудар тем временем продолжал наступать.

Вскоре, едва не скинув своих наездников, ревущий бенгалец растоптал своими огромными, как столбы, ногами остатки барьера и вылетел вперед, на половину Громохода, вздымая в воздух землю и пыль. Сурадж все еще сдерживал своего слона, как они с Салимом и договорились: он должен был заставить противника первым пойти в атаку. Никогда не знаешь, чем может закончиться поединок двух слонов, и здесь не обойтись без продуманной тактики, думал про себя Салим. Громоход был меньше, но увертливее, чем слон Хусрава.

Когда Дамудар побежал вперед, задрав хобот высоко в воздух и выставив вперед бивни, к Громоходу, Салим уже испугался, не запоздает ли Сурадж. Но в самый последний момент, когда бенгалец собирался нанести удар, махаут принца крикнул и стукнул анкусом по правому боку слона, заставив Громохода быстро отступить в сторону, избежав натиска Дамудара. Одновременно слон дернул головой, на ходу нанеся своим остро заточенным бивнем глубокую рваную рану в левый бок Дамудара. Из нее сразу засочилась кровь. Когда неприятельский слон унесся прочь, трубя от боли, Сурадж пустил Громохода вслед за ним. Он догнал его у самой ограды из земляных мешков. Там махаут Дамудара, все еще изо всех сил пытаясь справиться с испуганным и раненым животным, каким-то образом сумел развернуть его, чтобы снова вступить в схватку.

Подгоняемые погонщиками и криками толпы, два слона начали вставать на дыбы, стараясь забодать друг друга. Вскоре Громоход сумел рассечь хобот Дамудара ниже стальной брони. И когда тот резко отпрянул, напал на него, глубоко вонзив бивень в правое плечо своего противника. Хусрав заметно приуныл. Победа Громохода уже не за горами, подумал Салим.

Но когда разъяренные слоны сцепились снова, махаут Дамудара сделал движение вперед и занес над головой анкус. Казалось, он собрался ударить своего слона. Вдруг, схватившись за кожаную упряжь на шее Дамудара, он отклонился вправо и быстрым движением зацепил крюком своего анкуса ногу Сураджа. Потеряв равновесие, тот покачнулся и, размахивая руками, упал на землю. Со своего места Салим не мог полностью увидеть, что произошло, но он услышал потрясенный выдох, который через миг раздался из толпы.

– Остановите схватку! – приказал Акбар.

Слуги стали быстро бросать на арену зажженные петарды, чтобы напугать слонов и развести их друг от друга. Заряды шумели, шипели, дымились – и так напугали Дамудара, что он, едва не сбросив двух своих наездников, в панике бросился бежать и прорвался прямо через заграждение из мешков с землей. Топча любого, кто не успел отскочить в сторону, испуганный слон побежал вдоль берега реки, разгоняя всех на своем пути, а затем, перевернувшись, упал в Джамну, где наконец застрял, успев доплыть почти до самой середины реки, окрашивая воду вокруг себя красным. Между тем Басу скользнул вперед и занял место Сураджа на спине Громохода, стараясь в поднявшемся шуме и хаосе успокоить слона, и даже умудрился надеть ему на глаза повязку из хлопковой ткани. В самой середине арены виднелась груда искореженных останков – все, что осталось от Сураджа. Слон сокрушил ногой его голову, превратив ее в кровавую лепешку, а кишки махаута вывалились наружу. Салим повернулся к своему старшему сыну, крича:

– Твой возница понял, что мой слон побеждает, решил сжульничать, напав на моего махаута, и этот храбрый человек погиб ни за что!

– Это был несчастный случай. – Хусрав, заливаясь краской, старался не смотреть Салиму в глаза. – Победителя нет. Это была ничья. Дед…

Хусрав повернулся, обращаясь к Акбару, но падишах уже не обращал на них внимания. Он встал на ноги, и поддерживаемый с обеих сторон слугами, пристально наблюдал за чем-то с края балкона. Желая узнать, что же так привлекло внимание отца, Салим также вышел вперед. Под балконом слонялись зеваки, наблюдая за тем, как останки Сураджа собирали с земли и уносили на простых носилках, чтобы позже похоронить его по раджпутскому обряду. Но затем принц услышал сердитый крик и увидел, как между его людьми и сторонниками Хусрава завязалась драка. Он видел, как один из слуг сына вынул из-за пояса кинжал и полоснул одного из тех, кто его удерживал, по лицу. Тут же в драку ввязалось еще больше народу с обеих сторон, в ход пошли и кулаки, и оружие. Поблизости еще одна группа сторонников Салима столкнулась с людьми Хусрава на отмели реки; они дрались и топили друг друга в воде.

– Салим… Хусрав… Как смеют ваши люди устраивать при мне такие потасовки? Разве у вас нет власти над ними? Вам обоим должно быть стыдно! – Акбар дрожал от ярости. – Хуррам, кажется, ты – единственный, кому я могу доверять. Пойдите к начальнику стражи и прикажите, чтобы он немедленно прекратил это безобразие. Каждого, кто поднял оружие на другого, задержать и выпороть!

– Да, дедушка, – ответил Хуррам, убегая, чтобы исполнить приказ.

– А что до вас, Салим и Хусрав, подите прочь. Вы меня утомили.

Акбар снова сел и потер глаза руками. Хусрав поспешно вышел. Салим же колебался. Он хотел сказать что-нибудь в свое оправдание, но видел, что все бесполезно. Что бы он ни сказал, что бы ни сделал, – он только укрепит отца в его мнении. Бросив еще один взгляд на Акбара, который никак не поощрил его остаться, принц медленно вышел с балкона. По крайней мере, Хусрав в равной мере разделил неудовольствие Акбара, утешал он себя. Но тут же его пронзила другая мысль. Как там падишах сказал Хурраму?.. «Ты – единственный, кому я могу доверять». Возможно, эти слова несли в себе более глубокий смысл, чем он или Хусрав могли предположить. Как Акбар разъяснил бы мальчику произошедшее, останься они наедине? Что Салим и Хусрав так яростно друг с другом соперничают, что ни один из них не пригоден править?

Глава 29

Завоеватель мира

Октябрь, 1605 г.

– Горчи разбудил меня, чтобы сообщить, что отец болен. Что с ним? – спрашивал Салим однажды ранним утром.

– У повелителя был сильный приступ желудочных колик приблизительно три часа назад, затем началась рвота, – доложил главный хаким Акбара Ахмед-Малик, пожилой почтенный человек, одетый почти полностью в серое. Понизив голос и оглянувшись через плечо на стоявших у опочивальни Акбара стражников, доктор добавил: – Моя первая мысль была о том, что его отравили.

– Отравили? Это невозможно! Все, что ест мой отец, пробуют трижды; каждое блюдо мир бахавал, главный повар, отдает в запечатанном сосуде, который доставляют к столу под стражей. Даже воду из Ганга, которую он так любит, проверяют много раз.

– Способ всегда можно найти. Твой прадед чуть не погиб от рук отравителя здесь, в Агре; его тогда осматривал еще мой дед Абдул-Малик… Но теперь я полагаю, что мои подозрения необоснованны. Я приказал, чтобы часть рвоты дали съесть бродячим собакам, – и ни у одной из них не показалось признаков недомогания. Кроме того, симптомы твоего отца не похожи на признаки отравления.

– Что же это тогда? Та же самая болезнь живота, которая сразила его несколько месяцев назад?

– Очень вероятно, хотя я пока еще не уверен. Что бы за болезнь это ни была, она доставляет много мучений твоему отцу. И я, и другие врачи сделаем все, что можем, чтобы обнаружить причину, – обещаю тебе, светлейший.

– Я в этом уверен. Я могу увидеть падишаха?

– Он страдает от сильных болей и просил его не беспокоить.

– Разве нельзя уменьшить его страдания?

– Конечно. Я предложил ему опиум, но он отказался от него. Говорит, что у него есть важные неотложные дела и он должен сохранять ясность ума, даже если для этого придется терпеть боль.

Глаза Салима расширились, когда он понял, о чем говорит хаким. Акбар мог сказать так только в одном случае – он хочет назначить преемника. Он, должно быть, думает, что умирает…

– Хаким, я знаю, как отец надеется на тебя. Спаси его.

– Я приложу все усилия, светлейший. Но скажу честно: настолько слабым я его еще не видел. Его пульс слабый и рваный, и я подозреваю, что он мучился животом намного дольше и намного сильнее, чем сам рассказывает. Но сегодняшний приступ был таким сильным, что пришлось вызвать меня.

– Хаким… – начал Салим, но тут послышались шаги. К ним по коридору бежал Хусрав.

– Я только что услышал новости… Как мой дед?

Салим, посмотрев на раскрасневшееся лицо сына, рассудил, что тот, похоже, скорее оживился, чем встревожился.

– Он тяжело болен, – ответил он наконец. – Ахмед-Малик расскажет тебе подробнее. Но не задерживай его своими вопросами слишком долго – он должен быть у постели твоего деда.

Салим медленно пошел по слабо освещенному коридору, пытаясь собраться с мыслями. В подставках еще горело несколько факелов, но через раскрытое окно он увидел бледную полосу света над горизонтом – значит, скоро рассвет. Повернув за угол, принц увидел, что его ждет Сулейман-бек.

– Ну, что? – спросил тот.

Салим медленно покачал головой.

– Хаким полагает, что отец при смерти, хотя он не говорил этого. И думаю, отец это тоже знает. Но это кажется невероятным… Я так много думал о его смерти – о том, что она будет значить для моего будущего. Но никогда не верил, что этот момент наступит, никогда не представлял себе, что я буду чувствовать.

Сулейман-бек подошел ближе и положил руки Салиму на плечи.

– Сейчас не время думать о чувствах, хотя я понимаю, как тебе сложно. Весть о том, что падишах болен, уже разнеслась по городу, и люди Хусрава расхаживают по крепости Агры так, будто они здесь уже хозяева. Все только и делают, что гадают, кого падишах назовет своим наследником.

– Это решать отцу.

– Разумеется. Но никто из нас не может сказать, что может произойти. Прости, но Акбар может умереть, так и не объявив наследника… и даже если он назначит тебя, люди Хусрава могут поднять мятеж. Ты должен подготовиться. Чем ты будешь сильнее, тем быстрее сможешь ударить, если придется.

– Ты – верный друг мне, и ты, как всегда, прав, Сулейман-бек. Что ты предлагаешь мне предпринять?

– Позволь мне призвать военачальников, в чьей верности мы уверены, в столицу со своим войском.

– Очень хорошо. Но скажи им, пусть приедут тихо, без показной роскоши. Я не должен делать ничего, что вызвало бы подозрение или по-настоящему встревожило бы отца.

Акбар был бледен. Сложив крючковатые руки на покрывале, он ждал, пока его слуги осторожно поставят стул, на котором его несли от личных покоев до зала собраний. С тех пор, как он снова заболел, минуло уже два дня, а хакимы были все так же бессильны; его рвало кровью, хотя приступы стали немного реже, – вероятно, потому, что он практически не принимал пищи. Неудивительно, что его кожа выглядела почти прозрачной. Было трудно представить, что этот немощный старик когда-то победно бежал вокруг зубчатых стен крепости Агры, подхватив под каждую руку по стражнику. Теперь слуги устраивали подушки за спиной у Акбара. Салим видел, как отец вздрогнул от боли, но уже спустя минуту, справившись с собой, падишах начал свою речь:

– Я собрал здесь всех вас, моих верных советников – моих ички, как бы сказали мой отец и дед, – чтобы помочь мне принять, возможно, самое важное решение за время своего правления.

Голос Акбара был тих, но властен, как всегда.

– Я болен, и это ни для кого не секрет. Вероятно, я скоро умру. Пусть так. Что сейчас действительно важно – то, что я оставляю свою империю – империю Моголов – в надежных руках.

Салим заметил, как Хусрав, сидящий в великолепных одеждах своего излюбленного сочетания цветов – серебряного и лилового, – немного подался вперед при этих словах деда.

– Я бы принял это решение давно, но не был уверен, кого мне следует выбрать – своего старшего сына Салима или своего старшего внука Хусрава. Уверенный, что век мой еще долог, я решил пождать и понаблюдать за обоими, прежде чем судить, кто из них будет лучше приспособлен к правлению. Но жизнь моя подходит к концу. Выбор только за мной. Но прежде чем сделать его, я хочу услышать, что думаете вы, мои советники. Говорите.

Салим набрал в грудь воздуха. Следующие несколько минут решат всю его будущую судьбу. Слова шейха Салима Чишти отозвались эхом в его голове: «Ты станешь падишахом». Но многое произошло с той теплой темной ночи, когда он сбежал из дворца в Фахтепур-Сикри, чтобы просить помощи суфия. Что бы он ни делал, ему никогда не удавалось завоевать одобрение своего отца или хотя бы его внимание. И от отчаяния и тщеславия он совершил столько опрометчивых поступков… Салим был уверен, что Акбар так и не простил ему убийство Абуль Фазла, даже если делал вид, что они больше не враги.

Вперед вышел Ман Сингх из Амбера, дядя Хусрава по материнской линии.

– Повелитель, ты спрашиваешь нашего мнения, и я скажу тебе свое. Я за принца Хусрава. Он молод, у него еще вся жизнь впереди. При всем моем уважении к моему шурину принцу Салиму, он стоит на пороге своей зрелости. Он должен советовать и вести своего сына, а не сидеть на престоле.

Закончив, советник немного встряхнул головой, словно слова дались ему с трудом. Какое лицемерие, подумал Салим. Ведь Ман Сингх был совершенно очевидно заинтересован в том, чтобы сделать своего племянника новым падишахом.

– Я согласен, – сказал Азиз Кока, один из самых молодых командующих Акбара.

Губы Салима дрогнули. Всем было хорошо известно, что Хусрав пообещал сделать его своим хан-и‑ханан, когда станет падишахом.

– Нам нужен молодой и сильный вождь, готовый вести нас к новым победам, – значительно добавил Азиз Кока.

В палате воцарилась тишина, и Салим увидел, что придворные переглянулись. И тогда выступил вперед Хасан Амаль, отец которого еще юношей прибыл за Бабуром из Кабула.

– Нет! – Хотя он был по крайней мере лет на десять старше Акбара, его голос был тверд и решителен. – Много раз в нашей истории брат шел на брата в борьбе за престол, но не бывало такого в древних кланах моголов, чтобы отцу отказывали в пользу сына. Естественным – и в действительности единственным – преемником нашего великого падишаха должен быть Салим. Я полагаю, что выражаю не только свои чаяния, но и мнение многих других собравшихся здесь, кто был взволнован недавним соперничеством между партиями, поддерживающими этих двух принцев. Это непристойно и опасно. Я достаточно стар, чтобы помнить дни – прежде чем мы сделали нашу жизнь в Индостане безопасной, – когда наше будущее было под угрозой. Сегодня мы – полноправные хозяева великой империи и не должны рисковать им, порывая с обычаем. Справедливость и благоразумие требуют, чтобы принц Салим, старший и единственный из ныне живущих сыновей падишаха Акбара, унаследовал трон. Он делал ошибки, что свойственно любому из нас, но вместе с тем опыт преподнес ему много уроков. Он, я уверен в этом, станет достойным падишахом.

– Как ваш хан-и‑ханан, я согласен с этим, – мягко подтвердил Абдул Рахман.

Все вокруг одобрительно закивали головами. Но, вглядываясь в лицо своего отца, ища какого-нибудь знака, Салим ничего не смог по нему прочитать. Акбар сидел, полуприкрыв веки, и на мгновение принц испугался, что отец потеряет сознание. Но тут падишах поднял руку.

– Хасан Амаль и Абдул Рахман, я благодарен вам обоим за вашу неизменную мудрость. Вижу, большинство присутствующих поддерживают ваши слова. Они подтверждают то, что и я чувствую сердцем. Мои слуги уже принесли тюрбан и облачение падишаха из моих покоев…

Салим невольно напрягся, но заставил себя остаться спокойным и смотреть на отца, а Акбар тем временем продолжал:

– Все, что остается сделать, это вызвать мулл. Я хочу, чтобы они засвидетельствовали, что я выбираю принца Салима в качестве своего наследника.

Когда все направили взгляд на Салима, его захлестнула волна облегчения. Он будет править, такова его судьба. Его лицо сияло от радости, но в глазах стояли слезы, когда он произнес:

– Спасибо, отец. Я буду достоин твоего доверия. Когда настанет время, мне будет нужна всеобщая поддержка, и я буду править в интересах всех.

Двадцать минут спустя, перед советом и уламами, Абдул Рахман водрузил зеленый шелковый тюрбан падишаха на голову Салима, в то время как Хасан Амаль накинул ему на плечи облачение правителя.

Акбар посмотрел на своего сына и произнес:

– В присутствии всех вас, собравшихся здесь, я объявляю своего сына Салима следующим падишахом Моголов после своей смерти и вручаю ему свою власть над вами, в чем бы она ни заключалась. Я хочу слышать, как вы клянетесь ему.

По палате один за другим раздались ответные голоса, обещая преданность Салиму. Даже Азиз Кока не смолчал.

– Остается одна, последняя вещь. – Акбар пошарил рукой в складках своего плаща и дрожащей рукой извлек украшенный драгоценными камнями меч с рукояткой в виде орла. – Это Аламгир, меч, с которым мой дед Бабур одержал победу над своими врагами и завоевал империю. Много раз этот клинок спасал мою собственную жизнь и приносил мне победу. Салим, отдаю его в твои руки. Будь достоин его во всех смыслах.

Когда тот встал на колени сбоку от отца, чтобы взять меч, рубиновые глаза орла заблестели. Шейх Салим Чишти не ошибся в своих предсказаниях. Он падишах. Теперь его судьба в его собственных руках.

Несколько часов спустя хаким Акбара Ахмед Малик приехал в покои Салима. Вид у него был серьезный.

– Состояние твоего отца снова ухудшилось. Однако он остается в ясном уме. Когда он спросил нас, сколько ему еще осталось жить, мы были вынуждены сказать ему, что ни один из нас, его врачей, не может этого сказать, но ясно одно – конец уже близок. Счет идет на дни, а возможно, и на часы. Повелитель какое-то время молчал. А затем спокойно поблагодарил нас за нашу честность и за все, что мы сделали для него, а также просил нас снова привести тебя к нему.

– Я сейчас приду, – ответил Салим, отложив недавно законченную картину с изображением оленя нилгай, которая была написана по его заказу одним из придворных живописцев. По-прежнему питая глубокий интерес к природе, принц попросил, чтобы художник с особой тщательностью воспроизвел рельеф мышц, чтобы их можно было изучать.

Через несколько минут он пересек освещенный солнцем внутренний двор, где в тиши и уединении бил прекрасный фонтан; его вода бурлила в мраморных водных каналах. Один из стражников, стоявших у покоев его больного отца, раздвинул в стороны прекрасные легкие занавеси, чтобы новый правитель мог войти. Ни аромат сандалового дерева и камфоры, горящей в курильницах, ни постоянное внимание верных слуг Акбара не могли вполне заглушить острый кислый запах, который исходил от распадающихся внутренностей больного.

Падишах лежал, откинувшись на парчовых подушках. На его бледном лице, под глазами, пролегли синие тени, но Акбар оставался спокоен. Он сделал глоток воды, которую поднес к его губам слуга, и затем сказал:

– Подойди и сядь рядом, Салим. Мой голос слабеет, и я хочу, чтобы ты услышал мои слова.

Сын послушно сел рядом с отцом.

– Ахмед Малик говорит, что я скоро оставлю этот мир…

– Я молюсь, чтобы этого не случилось, – ответил Салим, осознав, что говорит это совершенно искренне. Теперь, когда престол, которого он жаждал так долго, был почти его, он чувствовал то же самое предвосхищение, которое сопровождало его бо́льшую часть жизни. Как он сможет достичь славы своего отца? – Но если твое время и пришло, ты оставляешь этот мир в счастье и спокойствии, что даровали нам твои успехи.

– Один из европейских священников однажды сказал мне, что философы, родившиеся за века до возникновения их христианской веры, так определяли сущность трагедии смерти: человек не познает истинное счастье, пока не простится с земной жизнью. Я долго видел правду в этих словах, когда стремился устроить дела нашей империи так, чтобы мое дело было живо и после моей смерти. Теперь, когда я стою на последнем пороге, я чувствую, что уйду умиротворенным, если ты выслушаешь от меня несколько советов на прощание.

– С радостью. С тех пор как ты назначил меня своим преемником, прошло всего несколько часов, но я уже успел ощутить ту чудовищную ответственность, что вскоре ляжет на мои плечи. Совет мне не помешает.

– Первое – никогда не забывай, что нельзя допускать застоя в империи. Если она не растет и не изменяется, подчиняясь ходу текущих событий, то будет лишь уменьшаться.

– Понимаю. Я продолжу кампанию в Декане. Наши границы на севере, востоке и западе проходят по рекам и горам. Южные же рубежи предоставляют наиболее вероятные возможности для расширения.

– Второе – всегда остерегайся мятежей.

Салиму на миг показалось, что отец сейчас упрекнет его, но Акбар без малейшего на это намека продолжил:

– По сведениям одного из моих летописцев, за время своего правления я подавил более ста сорока восстаний. Они вспыхивают, когда у армий не предвидится захватнических войн или добычи, которые отвлекли бы их от построения заговоров.

Салим кивнул.

– Будь терпим ко всем, независимо от сословий и вероисповеданий, и будь милосерден, насколько можешь. Это поможет объединить наших подданных. Но иногда твое милосердие могут неправильно истолковать или злоупотребить им самым гнусным образом. Тогда действуй решительно и безжалостно, чтобы доказать свое право на власть. Избегай ошибок моего отца Хумаюна. Лучше сразу лишить жизни немногих, чем впоследствии заплатить за это многими жизнями.

– Я попытаюсь не срываться, но буду действовать твердо и здраво, – по привычке ответил Салим.

Отец говорил очевидные и давно известные вещи. Наверное, сейчас, думая о своей жизни, он больше искал поводов гордиться собой, вместо того чтобы действительно стремиться помочь сыну. Но тут, словно прочитав мысли Салима, Акбар сказал:

– А теперь о том горьком опыте, что я вынес из своих ошибок.

Салим опешил. Он впервые слышал, чтобы его отец признавал за собой какие-либо серьезные прегрешения.

– Не забывай о семье. Наша династия сейчас настолько превосходит своими силами любых внешних соперников, что наибольшая угроза нашей власти может исходить только от внутренних междоусобиц. Мой отец слишком потворствовал своим единокровным братьям. Я же хотел показать, что власть нельзя делить ни с кем и что моя власть абсолютна. Я все еще убежден, что это верно и престол может занимать только один человек. Когда ты и твои братья выросли, я ожидал, что вы унаследуете мой характер и разделите мои убеждения, беспрекословно повинуясь моим наставлениям. Я не знал, что бывают люди, которые никогда не поймут друг друга. Мне бы никогда не пришло в голову не задавать вопросов или объединять собственных сторонников при жизни отца.

Салим увидел, что Акбар поморщился – то ли от боли в животе, то ли вспомнив о его проступках, – и ответил:

– Я попытаюсь не оставлять без внимания стремления моих сыновей, но уже начинаю понимать, насколько это трудно.

– Я держал вас всех в напряженном ожидании, постоянно проверяя, кто из вас может стать мне самым подходящим преемником. Но даже без этого, с годами я все больше понимал, что отношения родителей и детей неравны. Родитель сосредотачивает на ребенке свои ожидания, а также свою любовь и, следовательно, тщательно изучает его поведение и направляет его. Ребенок негодует на это бремя и стремится к независимости. Во всех своих недостатках, ошибках и неудачах он винит родителей, в то время как достоинства и успехи считает исключительно собственным достижением. Он верит, что может превзойти родителя, если только ему это позволят.

– Теперь я и сам это вижу, – признал Салим, – когда мои собственные сыновья повзрослели. Но ведь я восхищался тобой и твоими величайшими достижениями. От этого мне всегда было неловко в твоем присутствии, и я выглядел угрюмым. Это было неправильно. – Он замолчал, но затем через какое-то время спокойно закончил: – Я действительно сожалею, что причинил тебе боль.

– Прости и ты меня. Но теперь я прошу тебя только об одном. Извлеки уроки из прошлого, но смотри в будущее.

С этими словами Акбар протянул сухую руку своему старшему сыну. Тот тихонько взял ее в свою, чувствуя себя ближе к отцу, чем в раннем детстве, ведь сейчас их объединяла ответственность за будущее династии.

Под мерные удары литавр Салим шествовал к мраморному возвышению, на котором высился престол, ожидавший его в зале для собраний крепости Агры. Его руку украшало кольцо Тимура с эмблемой тигра, которое он осторожно снял с руки своего мертвого отца девять дней назад и надел себе на палец. На боку у него висел меч Аламгир с рукоятью в виде орла, а шею обвивала тройная нить неограненных изумрудов, переплетенных с жемчугом, которую когда-то носил его прадед Бабур. Ощущение единения с героическим прошлым Моголов наполняло Салима гордостью – будто его предки были здесь, среди его сановников и военачальников, наблюдая, как он занимает престол, за который они так упорно боролись, и воодушевляли преемника на новые победы. Повернувшись, Салим сел на зеленые парчовые подушки и обхватил руками, украшенными драгоценными кольцами, позолоченные подлокотники престола.

– Я соблюдал девять дней траура по своему почтенному отцу, тело которого теперь пребывает в его любимых садах в Сикандре, где я выстрою мавзолей, подобающий его величию. В пятницу в мечетях была прочитана хутба с моим именем, и настало время мне предстать перед вами как новому падишаху…

Салим помолчал и обвел взглядом сидящих перед ним мужей, совсем как отец. Отсюда все виделось по-другому. Жизни не только тех, кто находился перед его глазами, но и миллионов его подданных находились ныне в его руках. Это была высочайшая ответственность – вершить судьбы людей, подобно Всевышнему. Но как раз это и придало ему силу, заставив выпрямиться на троне. При этом он встретился взглядом с Сулейман-беком, который стоял возле рослой фигуры Абдул Рахмана, и по тому, как едва заметно улыбнулся его молочный брат, он понял, что тот догадывается о его чувствах. Салим посмотрел на своих сыновей, сидевших чуть ниже на возвышении справа от него. Восемнадцатилетний Хусрав, одетый в парадную лиловую шелковую тунику и тюрбан, сверкающий алмазами, стоял около тринадцатилетнего Хуррама, на лице которого еще лежала печать нескончаемого горя от смерти деда, значившего для него так много. Шестнадцатилетний Парвиз был виден сразу за ними. Прекрасные юноши… К Хусраву Салим присмотрелся немного пристальнее. Нужно простить мятежного сына за опрометчивые попытки самоутвердиться и найти способ примириться с ним. Должен быть какой-то способ наладить с ним связь и тем самым разорвать порочный круг разбитых мечтаний, зависти и неуверенности, которая загубила его собственное счастье и его отношения с отцом…

Выйдя из задумчивости, Салим продолжил свою речь:

– Я выбрал новое имя, под которым хочу быть известен как новый падишах Моголов, – Джахангир, Завоеватель мира. Я взял его потому, что предназначение монарха – следовать судьбе и править миром. Мой отец оставил мне могущественную империю. С вашей помощью, мои верные сторонники, я обещаю приумножить ее могущество.

Он встал и развел руки, словно каждого в комнате заключал в свои объятия. По огражденному балюстрадой залу понеслись крики:

– Да здравствует Джахангир!

Эти слова ласкали слух.

– Оставьте меня, – приказал Джахангир своему казначею и слугам, которые вместе с ним спустились по длинной каменной лестнице к обитой железом деревянной двери, ведущей в палату с сокровищами, скрытую под одной из конюшен в крепости Агры.

– Ты уверен, повелитель? В палате будет очень темно, если не зажечь лампу, а пол сырой и скользкий.

– Отдай мне ключ и свой факел – я хочу остаться здесь один.

Казначей передал Джахангиру затейливый железный ключ на кожаном ремне, а слуга в то же время отдал ему свой горящий факел из промасленной ткани. Падишах подождал, пока не стихнут шаги на лестнице и он останется один в этом месте, где стоял запах сырой земли. Богатства оказались такими несметными, что в это сложно было поверить. В списках имперских драгоценностей, которые подготовил для него казначей, перечислялось почти триста пятьдесят фунтов одних только алмазов, жемчуга, рубинов и изумрудов.

– Более шестисот двадцати пяти тысяч каратов драгоценных камней лучшего качества, повелитель, – объяснял казначей, сноровисто водя пальцем по колонкам цифр, – а полудрагоценных камней без счету. И не забывай про золотые и серебряные монеты.

Джахангир, совсем как ребенок, едва сдерживал желание войти в одну из палат своей сокровищницы. Он повернул ключ в тугом, хорошо смазанном замке, открыл тяжелую деревянную дверь и, держа факел высоко в руке, заглянул внутрь.

Внутри палаты было очень темно, но когда Джахангир вошел, что-то блеснуло в лиловых тенях. Он поднял факел еще выше – и на стене слева от двери заметил двойной ряд полукруглых ниш, где стояли масляные лампы. Падишах зажег их от факела, закрепил его на стене и затем осмотрелся. Здесь было просторнее, чем он ожидал, – палата была приблизительно тридцать футов длиной; потолок поддерживали стоящие в центре два красивых резных столба из песчаника. Внимание Джахангира привлекли четыре гигантских сундука с выгнутыми крышками, которые стояли на подмостях у противоположной стены. Медленно подойдя к ним, он открыл крышку первого и увидел, что тот доверху заполнен кроваво‑красными рубинами величиной с утиное яйцо. Падишах взял горсть и пригляделся к ним. Они были великолепны – лучшие среди драгоценных камней. На миг он вспомнил лицо Мехруниссы, когда она уронила край своего покрывала. Рубины ей пошли бы… А теперь он падишах и может одаривать драгоценностями любую, кого пожелает… и в жены себе взять может также любую…

Высыпав камни обратно в сундук, Джахангир закрыл крышку и пошел дальше. В следующем хранились темно-зеленые изумруды всяческих форм и размеров, ограненные и нет. В третьем сундуке лежали сапфиры и алмазы из единственной в мире шахты в Голконде, в Декане, в то время как четвертый был заполнен рассыпным жемчугом. Погружая в него руки до локтей, Джахангир чувствовал на коже его мерцающую прохладу. Направо от подмостей Джахангир увидел раскрытые мешки кораллов, топазов, бирюзы, аметистов и других полудрагоценных камней, которые были небрежно свалены в кучу на земле. Даже их одних было бы достаточно, чтобы содержать армию целый год… Внезапно падишах рассмеялся вслух. Ведь это – всего лишь крошечная часть его богатств, ничто по сравнению с сокровищницами в Дели или Лахоре, как уверял его казначей. Все еще смеясь, Джахангир схватил мешок и высыпал его содержимое на пол, потом из еще одного, и еще, перемешивая разноцветные драгоценные камни. Когда их набралась большая груда, он бросился на них и стал кататься. Теперь он падишах. Один индуистский мудрец говорил, что нет большего несчастья, чем достигнуть желаемого. Так вот: он не прав. Джахангир подбросил горсть драгоценных камней в воздух и наблюдал, как они вспыхнули, словно светлячки в искусственном свете…

Час спустя Джахангир, щурясь, вышел на яркое апрельское солнце с блаженным лицом, словно пил вино или принимал опиум. Но когда он взглянул на встревоженное лицо Сулейман-бека, его настроение как ветром сдуло.

– Что случилось?

– Измена, повелитель.

– О чем ты говоришь? Кто посмел?..

– Твой старший сын. Как ты знаешь, три дня назад принц Хусрав уехал из Агры.

– Я знаю. Он сказал мне, что собирается пожить в Сикандре, понаблюдать за строительством мавзолея для моего отца. Я дал ему наставления для зодчих…

– Он лгал. Хусрав и не собирался в Сикандру. Он едет на север, в Лахор, чтобы соединиться там со своими сторонниками и найти новых. Должно быть, он задумал это несколько недель назад. Вместе с ним Азиз Кока. Я знаю все это потому, что последний пытался подбить твоего шурина Ман Сингха присоединиться к мятежникам, но у того хватило ума отказаться и сообщить мне о заговоре.

Джахангир едва слышал его, поскольку в его голове уже формировались распоряжения:

– Мы можем настигнуть их. Подготовьте отряд моей самой быстрой конницы. Я сам поведу их. Я так долго ждал того, что является моим по праву, что не позволю никому забрать это у меня. Любой, бросивший мне вызов, заплатит за это своей кровью!

Историческое послесловие

Говоря о Великих Моголах, обычно имеют в виду Акбара. Он был первым могольским падишахом, который появился на свет в Индостане. За время своего долгого и успешного правления этот правитель создал невероятно могущественную империю, земли которой занимали две трети индийского субконтинента, объединяя сто миллионов подданных различной этнической принадлежности и вероисповедания. К концу своего пребывания на престоле Акбар почти утроил размеры империи, завещанной ему его отцом Хумаюном. Не отличаясь излишней скромностью, Великий Могол желал быть уверенным в том, что последующие поколения оценят его успехи, и нанял придворных летописцев. Составленные Абуль Фазлом «Акбар-наме» и «Айн-и‑Акбари», чей общий объем насчитывает почти четыре тысячи страниц в переводе на английский язык, являются выдающимися источниками сведений о правлении Акбара. Несмотря на витиеватый стиль составленных им жизнеописаний, Абуль Фазл сумел отразить величие личности падишаха и великолепие его суда. Он подробно рассказывает о том, как повелитель одерживал победы над своими врагами и управлял своей империей, – и вместе с тем останавливается на перечислении расходов на повседневные нужды, организации приготовления пищи и ее дегустации, а также устройстве гарема. После убийства Абуль Фазла в 1602 году обязанности летописца перешли к его помощнику Асад-беку, и тот запечатлел заключительные годы жизни Акбара в летописи «Викайя». Бадауни, один из противников Акбара, также в обстановке тайны занимался составлением описания жизни падишаха и его двора в летописи «Мунтахаб аль-Таварих», составленной в конце жизни Акбара.

Во времена правления Великого Могола при его дворе принимали многих европейцев – торговцев, священников и наемников. Преподобный Антонио Монсеррат был одним из первых иезуитов, которые посетили дворец падишаха, и его труд «О путешествии ко двору Акбара» описывает религиозные споры вокруг учреждения ибадат-хана. В 1584 году Ральф Фич стал одним из первых английских торговцев, которые достигли Индостана, и он описывает чудеса Агры и Фахтепур-Сикри в своих «Мемуарах». Все эти труды отличаются таким живым языком описаний мест и событий, свидетелями которых стали их авторы, что я также захотел их посетить – то есть по большей части снова увидеть те места, которые были столь значимы в жизни Акбара.

В Дели я сидел в окруженном стеной саду и наблюдал за тем, как солнце садилось за купол мавзолея из мрамора и песчаника, который Акбар построил для своего отца Хумаюна. Это здание, в облике которого присутствуют изящество симметрии и округлость форм, очевидно, впоследствии повлияло на архитектуру великолепного Тадж-Махала. В Агре, идя по палящему зною вдоль крутого наклонного ската через усеянные шипами ворота, которые должны были отразить нападения бронированных слонов, я оказался в восстановленной Акбаром крепости из песчаника. Она все так же окружена зубчатыми стенами, вокруг которых бежал он сам, удерживая каждой рукой по стражнику, показывая свою силу. Стоя на площадке-джарока, я представлял, что должен был чувствовать Акбар, когда с каждым рассветом выходил показаться перед своими подданными, которые собирались на песчаных берегах реки у стен крепости. Возможно, самым значительным свидетельством безграничных амбиций и уверенности падишаха стал город из песчаника Фатехпур-Сикри возле Агры, возведенный им и затем оставленный несколько лет спустя. Блуждая по его внутренним дворам, дворцам и беседкам, мы удивляемся, что не видим призраков. Ярко-синие плитки из Исфахана все так же блестят на крыше огромного гарема Акбара, устроенного на крыше дворца ветров, где женщины падишаха могли наслаждаться освежающим бризом. Мраморная площадка, где он сидел под шелковистым навесом, все еще находится там, в центре Ануп Талао, «Несравненного бассейна Акбара». Горячий, сухой ветер пустыни не тронул затейливые резные рельефы из песчаника, а во внутреннем дворе мечети люди по-прежнему молятся у купола белой мраморной могилы шейха Салима Чишти, инкрустированной перламутром, и в знак исполнения желаний повязывают нити на ее тонкие ширмы-джали. Увидев в Раджастхане высокие дворцы-крепости Амбера и Джодхпура, понимаешь, почему Акбар с таким рвением стремился сделать гордых и воинственных раджпутов своими сторонниками. Вместе с тем руины некогда великой крепости раджпутов Читторгарха стали наглядным свидетельством последствия отказа поддержать союзнические намерения падишаха. Я поднялся на нее с востока – именно с этой стороны армия Акбара начала осаду крепости. Здесь, во внутреннем дворе, есть отмеченное камнем место, где, зная о неизбежном поражении от моголов, женщины раджпутов совершили джаухар, бросившись в огонь большого костра, чтобы не попасть в руки врага.

Это напоминание о том, что, при всех его разнообразных достижениях, религиозной терпимости и прогрессивном, сложном представлении о мироустройстве, Акбар жил и правил в суровые времена – и в то время как те, кто признал власть Моголов, процветали, все сопротивлявшиеся были подавлены. Как и во всех пяти моих книгах, посвященных истории династии Моголов, главные военные, политические и частные события, описанные в данном романе, подлинны. Акбара действительно провозгласили падишахом на наспех построенном кирпичном престоле после того, как его мать и Байрам-хан скрывали смерть его отца Хумаюна, чтобы выиграть время; Адам-хан, названый брат Акбара, действительно пытался убить его в гареме; победа Акбара над Хему и его последующие военные кампании в Раджастхане, Гуджарате, Бенгалии, Кашмире, Синде и Декане – все они действительно имели место; многочисленные браки Акбара и сотни его наложниц также существовали в действительности, хотя имена некоторых его жен неизвестны.

Жизнь Акбара была так богата событиями, что я, конечно, некоторые из них опустил, другие уплотнил или упростил, а также ускорил ход событий в повествовании, которое охватывает период в пятьдесят лет. Также из-за того, что хроники не могут рассказать нам обо всем и их составители никогда не решились бы освещать определенные вещи, я воспользовался свободой беллетриста и выдумал некоторые моменты, а также описания мотивов поступков героев. Однако я все время старался верно изображать образ Акбара, который за время написания этой книги обрел для меня черты реальной личности. Я был захвачен двойственным характером деяний этого человека, внешне успешного и любимого своими подданными, чьи отношения с самыми близкими ему людьми часто терпели крах. Почти все остальные главные герои также подлинные – мать и тетка Акбара Хамида и Гульбадан, его кормилица Махам-Анга и названый брат Адам-хан, его перс-регент Байрам-хан, его враги – Хему, шах Дауд и рана Удай Сингх, его сыновья Салим, Мурад и Даниал, суфий-прорицатель Салим Чишти, который предсказал их рождение и внуков Акбара, перс Гияз-бек и его семья, священники-иезуиты Антонио Монсеррат и Франциско Энрикес, муллы шейх Мубарак и шейх Ахмад. Некоторые из них – например, Ахмед-хан, хан-и‑ханан Акбара, и близкий друг Салима Сулейман-бек – персонажи собирательные.

Примечания

Глава 1

Существуют точные свидетельства неспособности Акбара к обучению грамоте. Возможно, он страдал дислексией. Хумаюн умер в январе 1556 года. Акбар, который родился 15 октября 1542 года, был провозглашен падишахом на престоле из кирпича в феврале 1556 года. Тимур, вождь кочевого племени тюркских барласов, более известен на западе как Тамерлан, имя происходит от искаженного Темир-ленг – «Тимур-хромец». Пьеса Кристофера Марлоу изображает его «карающей десницей Всевышнего». Разумеется, Акбар жил по мусульманскому лунному календарю, но я преобразовал даты согласно общепринятому на Западе христианскому летоисчислению по солнцу.

Глава 2

Сражение против Хему при Панипате состоялось в ноябре 1556 года.

Глава 3

Байрам-хан был отправлен в отставку в 1560 году.

Глава 4

Байрам-хан был убит в начале 1561 года.

Глава 5

Адам-хан убил Атга-хана и попытался убить Акбара в мае 1562 года. Махам-Анга умерла вскоре после этого, как принято считать, от горя. Акбар выделил средства для устройства достойных могил для них обоих. Они все еще находятся в Мехраули, к югу от Дели, около минарета Кутб-Минар.

Глава 7

Осада Читторгарха имела место в 1567–1568 годах.

Глава 8

Хотя в действительности Акбар и женился на раджпутской принцессе из Амбера (Джайпура), она не была его первой женой, и в летописях не осталось ее имени. Также неизвестен характер из взаимоотношений с Акбаром; известно лишь, что она была матерью Салима. Их отношения легли в основу многих фильмов и романов. Тот факт, что она могла быть враждебно настроена против Акбара из-за того, что тот покорил раджпутов, – мое собственное предположение.

Глава 9

Акбар посещал шейха Салима Чишти в 1568 году, а Салим родился 30 августа 1569 года. Слово «суфий» означает «тот, кто носит грубые шерстяные одежды», и происходит от арабского слова, означающего «шерсть» – suf. Суфийские мистики носили такую одежду в знак аскетизма и нестяжательства.

Глава 10

Абуль Фазл родился в январе 1551 года и поступил в услужение к Акбару в 1574 году. Использование Акбаром «десятков» при назначении его сановников командующими определенным числом войск было построено на основе нуля, индийского изобретения. Он был принесен в Европу через Ближний Восток. Из этого следует, что арабские цифры в действительности имеют индийское происхождение. Европейские источники сообщают, что по приказу Акбара части зданий вытесывали на месте, и он сам работал в карьере, собственноручно ломая песчаник. Назначение отдельных зданий в Фахтепур-Сикри не точно описано в летописях Абуль Фазла и записях других хроникеров, и по сей день остается предметом живейших дискуссий среди историков архитектуры, несмотря на уверенность, с которой о них рассказывают гиды.

Глава 11

Война с Гуджаратом датируется 1572 годом.

Глава 12

Захват Патны и вторжение в Бенгалию начались в 1574 году. Шах Дауд был убит в 1576 году.

Глава 13

Мурад родился в июне 1570 года, Даниал – в сентябре 1572 года. Различие между шиитами и суннитами возникло в течение первого века существования ислама и первоначально касалось вопроса, кого считать законным преемником Мухаммеда и следует ли поклоняться, добровольно или по принуждению, как утверждали шииты, потомкам пророка через его брата и зятя, Али. Слово «шиит» означает «сторонник» и происходит от фразы «сторонник Али». «Суннит» означает «тот, кто следует за обычаем – сунной – Мухаммеда». К XVI веку между этими двумя течениями возникли дальнейшие различия, такие как суть обязательной ежедневной молитвы. В 1580 году первая иезуитская миссия, в составе которой упоминается отец Монсеррат, испанец, добралась до дворца Акбара.

Глава 14

В хрониках встречается запись об опасной поездке Гияз-бека, во время которой в 1577 году родилась Мехрунисса.

Глава 16

Джон Ньюберри прибыл в Индию с Ральфом Фичем в 1584 году. Некоторые историки предполагают, что припадки Акбара, из которых описанный был далеко не единственным, – не что иное, как эпилепсия, от которой страдал и Юлий Цезарь.

Глава 18

Столица переехала из города Фахтепур-Сикри по многим причинам. Одна из них – отсутствие воды. Другая – удаленность от Джамны, главной транспортной артерии в то время. Еще одной из причин является то, что Акбар переместил столицу в Лахор просто для того, чтобы быть ближе к линии фронта его кампаний. Вторжение в Кашмир случилось в 1586 году.

Глава 19

Поход в Синд датируется 1588–1591 годами. Салим женился на Ман-бай в 1585 году. Хусрав родился в августе 1587 года.

Глава 21

Хуррам родился 5 января 1592 года в Лахоре. В 1589‑м родился Парвиз. Абуль Фазл пишет в летописи «Акбар-наме», что падишах «любит внуков больше, чем сыновей». Акбар действительно забирал Хуррама, поселив его вместе с одной из его жен, Рухией.

Глава 22

Кульминацией похода на Кандагар стало падение города в мае 1595 года.

Глава 23

История о том, как Салим соблазнил любовницу Акбара Анаркали, впервые была упомянута другим английским торговцем, Уильямом Финчем, который посетил Индостан между 1608 и 1611 годами и утверждал, что когда бывал в Лахоре, видел роскошный мавзолей, который Салим установил для Анаркали после того, как стал падишахом. И хотя в настоящее время нет никаких других доказательств этого трагического романа, история Анаркали, очевидно, передавалась в устной традиции и упоминалась более поздними авторами империи Моголов. Ее венецианское происхождение я придумал сам.

Глава 26

Салим действительно имел пристрастие к вину, спиртному и опиуму. У него уже началась такая сильная дрожь в руках, что он не мог удержать даже стакан, и придворные врачи давали ему шесть месяцев жизни, если он не бросит своих привычек.

Глава 27

Салим уехал в Аллахабад в июле 1600 года. В своих собственных мемуарах, «Джахангир-наме», он описывает Абуль Фазла как «своего недруга» и признает ответственность за его убийство. Мурад умер от пьянства в мае 1599 года. Салим возвратился в Агру в апреле 1603 года.

Глава 28

Хамида умерла в августе 1604 года, а Даниал – в марте 1605 года.

Глава 29

Западный философ, о котором говорит Акбар, – это Софокл. Акбар умер 15 октября 1605 года. Согласно западному календарю это был его шестьдесят третий день рождения. Примечательно, что один из его самых известных современников Уильям Шекспир также умер в собственный день рождения, 23 апреля 1616 года, в возрасте пятидесяти двух лет.

Сноски

1

Махаут – наездник, управлявший боевым слоном.

2

Анкус – инструмент дрессировщика и погонщика слона в виде короткого копья с массивной рукояткой и крюком.

3

Хауда (седло-паланкин) – крытая балдахином башня на спине слона.

4

Хутба – мусульманская проповедь, совершаемая имамом во время пятничного полуденного богослужения в мечети, а также по праздникам. В Средневековье хутбой была также молитва о здравии халифа и местного правителя.

5

Горчи – зд. слуга.

6

Mandir Mandal (хинди) – круглый храм.

7

Човган – персидская игра с мячом на лошадях, ставшая основой конного поло.

8

Используя термин scimitar (скимитар), издавна употреблявшийся в Европе для обозначения восточных мечей и сабель, автор, вероятно, имеет в виду или тальвар – характерную для Индостана саблю, – или шамшир – традиционную персидскую саблю.

9

Чуть больше 6 м.

10

Пашмина – тонкая, мягкая и теплая ткань, получаемая из подшерстка гималайских горных коз.

11

Рана – правитель у раджпутских племен.

12

Не вполне понятно, что имел в виду автор.

13

Рибат – первонач. сторожевой дом, укрепление; рибаты служили центрами суфийской мистической культуры.

14

Чаттри – особая площадка с беседкой.

15

Килим – тканый гладкий двусторонний ковер ручной работы.

16

Мохур – золотая монета, пущенная в обращение падишахом Акбаром ок. 1562 г., имевшая пробу не ниже 980‑й и весящая ок. 11 г.

17

Шахрукки – мелкая серебряная монета, во времена Акбара приравнивавшаяся по стоимости к рупии.

18

Хутмагар – слуга.

Content

Алекс Ратерфорд
Владыка мира

Карта-схема владений Акбара

Основные действующие лица:

Часть первая Из-под завесы

Глава 1 Внезапная опасность

Глава 2 Отрубленная голова

Глава 3 Возмужание

Глава 4 Дар наложниц

Глава 5 Молоко и кровь

Часть вторая Дети солнца, луны и огня

Глава 6 Падишах отправляется в путь

Глава 7 Шафрановые воины

Глава 8 Хирабай

Глава 9 Салим

Глава 10 Чудо света

Глава 11 Оловянное море

Глава 12 Котел с головами

Часть третья Власть и слава

Глава 13 Город победы

Глава 14 Солнце среди женщин

Часть четвертая Аллах акбар

Глава 15 Ты будешь падишахом

Глава 16 Небеса и ад

Глава 17 Пылающие факелы

Глава 18 Принц-воин

Глава 19 Драгоценный камень целомудрия

Часть пятая Большие надежды

Глава 20 Пропасть

Глава 21 «Лента на чалме падишаха»

Глава 22 Бойницы Агры

Глава 23 Гранат в цвету

Глава 24 Инд

Глава 25 Казначей Кабула

Глава 26 Забвение

Часть шестая Завоеватель мира

Глава 27 Джутовый мешок

Глава 28 Отцы и дети

Глава 29 Завоеватель мира

Историческое послесловие

Примечания

Сноски