Анимация от Алекса до Я, или Всё включено

Сезон первый. Берег турецкий

Александр Васильевич Новгородцев

© Александр Васильевич Новгородцев, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Вступление для серьёзных читателей

Уважаемые, вдумчивые читатели, требовательные к литературе как к мыслительному искусству, искусству несущему свет просвещения созидательной направленности, окультуривания. Под задачей литературы в вашем правильном представлении отводится постановка зачастую неразрешимых вечных вопросов поиска места человека, раздираемого противоречиями и внутренними конфликтами, обуреваемого низменными страстями и высокими побуждениями, место человека в этом не столь совершенном полигоне жизни, попытка решения нравственных дилемм, религиозных парадигм, оправдание гуманности теории «меньшего зла».

Нижеприведённый абзац, единственное, что я могу вам предложить в качестве мыслительной подпитки. За ним начнётся дикая, варварская территория, с порой непостижимыми законами бытия, непредставляющая ценности для пытливого анализа загадки человеческой души, территория сложная для постижения интеллектуальным умом. Полная несерьёзность, попытки втянуть вас в дебри зарождающейся иронии и неразвитой сатиры, перемежающиеся вкраплениями цинизма — эти опасности будут подстерегать вас на каждой странице.

Но если вы, уважаемый читатель, не относите себя к светочу и кладези знаний о мироустройстве, предпочитаете, чтобы люди при встрече обращались к вам: «Привет, братуха. Хы. Как чё ваще, как жизня?» — сразу переходите к первой главе, не заостряя внимания на том, что написано чуть ниже. В противном случае, у вас может возникнуть опасное состояние — паралич мозга, состояние при котором ум заходит за разум. Не вдумывайтесь, как такое возможно, не прибегайте к поиску медицинского справочника, просто сразу ищите Главу 1 и продолжайте чтение, если уже освоили это ремесло.

Итак, мой вдумчивый читатель, этот абзац для тебя, наслаждайся им и возвращайся в эту мирную гавань в любой момент, когда тебя станет раздражать и утомлять скабрезность, надуманность и рудиментарный примитивизм основной истории. Вот он:

Лирика нивелирует ритмический рисунок, но языковая игра не приводит к активно-диалогическому пониманию. Синекдоха, без использования формальных признаков поэзии, отражает поэтический возврат к стереотипам, при этом нельзя говорить, что это явления собственно фоники, звукописи. Например, лес — для опытного лесника, охотника, просто внимательного грибника — неисчерпаемое природное семиотическое пространство — текст, поэтому мифопоэтическое пространство недоступно приводит речевой акт, но не рифмами. Как отмечает А. А. Потебня, эстетическое воздействие текуче. Жирмунский, однако, настаивал, что комбинаторное приращение недоступно отталкивает словесный генезис свободного стиха, таким образом постепенно смыкается с сюжетом. Линеаризация мышления однородно представляет собой былинный композиционный анализ, также необходимо сказать о сочетании метода апроприации художественных стилей прошлого с авангардистскими стратегиями.

Основано на подлинных, кое-где слегка преувеличенных, а местами и вовсе — нагло перевранных событиях.

Глава 1

Вводная.

В которой, уважаемый читатель опосредованно знакомится с уважаемым писателем и возможно проникается к нему явной симпатией.

Чувствовал я себя в этот момент таким же чужеродным для окружающей среды объектом, как огородное пугало, чей шест неведомые остряки вогнали в илистое дно посреди пруда с карпами. Случайный прохожий подивился бы на миг, увидав обмотанное тряпьём чудо в полуистлевшей соломенной шапке, а может и остановился кинуть пару камней в рыбий огород, чтобы сбить дырявое ведро, болтающееся на поперечной оглобле и посредством бравых бросков наградить себя полулегальным титулом «меткача дня» и «грозы ворон».

Так и я, подобно пресноводному пугалу, приняв «тадасану» — позу горы из справочника йога за 1976 г., стоял на щедро орошаемой полуденным солнцем припарковочной зоне, спиной, затылком и фибрами души к светлому массивному зданию с надписью «Antalya international Terminal 2», обдуваемый влажно-тёплым южным ветром. Стоял, высился с непроходящим напряжением в подложечной области и ждал своих «меткачей дня» или, как их принято называть среди обывателей спецлечебниц — «Рино рейдеры» (Rinos raiders — расхитители почек (лат. англ.) по аналогии с Tomb raider расхитительница гробниц прим. авт.).

Честнее сказать, я их вовсе не ждал и не чаял встречи. И век бы мои глаза их не видали. Но согласно третьему неучтённому закону личностной фортуны, вытекающего из маслянистой поправки к падающему бутерброду и мудрым наставлениям моего лучшего, на тот момент, друга Кольки, находившегося от меня на расстоянии в нескольких авиачасов полёта, приехать должны были именно они — «расхитители» — криминальные охотники за донорами внутренних органов.

Я поборол в себе желание стремглав ринуться обратно в здание международного аэропорта за моей спиной, броситься в ноги русским лётчикам или припасть к длинным изящным ножкам российских стюардесс (этому варианту в моей мысленной прокрутке я отдавал большее предпочтение ввиду гетеросексуальности своей натуры) и умолять отвезти меня домой. Домой значит — обратно, в начинающий ощущать нарастающее дыхание весны, родной город Архангельск, являвшийся на протяжении более чем двух дюжин лет и до сей поры местом моего славного жития бытия.

А ведь имелся, имелся ещё запасной вариант спасения и избежания участи незаконно лишиться внутренней части своего тела — отобрать шитый белыми нитками промокостюм петуха у полноватого молодчика, который под ним скрывался. В птичьем образе раздавая листовки флаера — приглашения на самую популярную дискотеку Анталии. Молодчик сей работал и петушился в фойе зала прилёта. Я мог бы переждать какое-то время в этом приватизированном костюме пока минует опасность. А там кто знает — может и провести остаток жизни неузнанным под красным гребнем.

Поначалу от реализации этого варианта останавливало меня то, что за клювастой маской петуха вполне мог скрываться один из преступной шайки криминального мира скальпеля и сосудистого зажима.

Хотя, когда я трижды срывал с него жёлтую петушиную голову и требовал от круглого лица, больше присущего зажиточному буддисту, признания и раскаяния в содеянных грехах по отбору чужих почек, лицо лишь непонимающе моргало с оттенком раздражения и лопотало что-то на тарабарском. Прикидывается или нет, раздумывал я, в свою очередь прикидывая, возможно ли влезть в этот костюм, не выкидывая этого парня. Сопротивление, что он оказывал, заставило меня рассматривать дополнительные варианты. «Так прикидывается или нет?» — пытался сообразить я, потерпев фиаско внедрения вторым пассажиром в костюм. Возможно ведь, что я на него просто наговариваю, и он такой же несчастный бедолага, как и я. Наивный дурень, завлечённый на вынужденное свидание со скальпелем обещаниями тёплой жизни, весёлой работы и недурного заработка. Всего навсего несчастный петухобуддист, должно быть, уже лишенный селезёнки. Или ставший однопочечным «идиото», вынужденный теперь зарабатывать на рисовую похлёбку таким постыдным дешёвым образом, как раздача пригласительных билетов. Так оно скорее всего и было, ведь будучи преступником разве он отважился бы раздражённо-визгливо позвать на помощь служителей правопорядка, тех бравых ребят в форме, дежурящих в зоне прилёта неподалёку. Как он это и проделал, когда я в четвёртый раз попытался сорвать с него скрывающую маску и пощёчинами выяснить, верны ли мои дедуктивные догадки в отношении его персоны. Тем самым и первый вариант отхода с припаданием к ногам российский лётчиков стал трудноосуществим, поскольку мне пришлось срочно ретироваться к выходу из фойе, под заинтересованным вниманием охраны, сопровождаемый гневными воплями петуха, которому я напоследок преподал урок отучения от ябедничества пребольно наступив на ногу. Но насколько мне удалось бегло проверить в моменты попыток отбора костюма — обе почки и селезёнка у молодчика были на месте. В моих навыках пальпации (пальпация (мед.) — метод первичного медицинского осмотра с помощью пальцев, грубо говоря ощупывание) я не сомневался, несмотря на то, что в последние годы использовал я их больше в постельных сценах с участием женских персонажей, нежели на профессиональном поприще. Поэтому загадка этого парня осталась для меня загадкой. Кто он — преступник, сообщник или жертва?

Сняв этот вопрос с повестки дня, я вернулся к размышлениям над своей судьбиной.

Был ещё момент, не столько удерживающий от позорной попытки побега в сторону северно-европейской части России, а затем уж до родного городка, сколько придающий веры в свои силы, даже столкнись я с ринорейдерами — этими почечными коммивояжёрами, наличие справки о прохождении УЗИ (ультразвуковое исследование). Медицинская справка, напечатанная собственноручно на домашнем принтере и талантливейшим образом — по моему эгоцентричному мнению — иллюстрированная рисунками органов. По иному — скептическому мнению — всё того же вредного друга Кольки, на время спора перестающего быть лучшим другом, а в самых жарких диспутах и вовсе линяющего в стан ненавистного врага, вызывающего всей своей противной белобрысой физиономией желание надавать по ней тапком, рисунки были «так себе» и «ни о чём», да и якобы сама справка, распечатанная на задней стороне поздравительной открытки, смотрелась ненадёжно, недостоверно и неубедительно.

— Да они же турки, Колян. Поверят — как пить дать, — горячо убеждал его я, демонстрируя зачёркнутую на открытке надпись «C Днём рождения!» и полностью закрашенных зелёным фломастером умильных котят с воздушными шариками на лицевой стороне открытки.

С чистой бумагой в тот момент просветления в доме оказалось как-то туго, поэтому печатал на том, что под руку попалось:

— Видишь — сама открытка уже недействительна. Ты почитай текст-то какой.

Да, текст — врачебное описание узи-специалиста — был шедеврален, этот факт не мог не признать даже скептик и недовера Колька, ещё не схлопотавший толком тапком. Тот слабый замах я считал недействительным. С таким-то текстом можно было обеспечить себе имя в когорте свято-мучеников или выбить миллионы долларов на пожизненное пребывание в санатории элит-класса у сердобольных, но крайне скупых вдов Луизианы. Умей они, конечно, читать по-русски.

На данной справке, бывшей открытке, с аккуратно подделанной фиолетовым пастиком печатью, значилось, что я обладатель ордена инвалидности наивысшей степени, рассадник редкого печеночного описторхоза, (опистархоз (мед.) — паразитарное заболевание с поражением печени) владетель селезёночно-фолликулярного гиперспленизма (гиперспленизм (мед.) — гипертрофия селезёнки) — неясной этиологии, гломерулярного цисто-пиело-уретро нефрита в стадии инфильтративного абсцесса… в общем, в эту справку были вложены все те шесть будоражущих диагнозов, которые я сумел вызубрить за долгие годы моего обучения в медицинском университете. Как раз по диагнозу в год.

— А если по-русски турки не смогут прочитать? — не унимался Колька, как мне казалось, с завистью вчитываясь в текст, чтобы запомнить его, переписать на чистый лист и выдавать потомкам за собственное интеллектуальное творение, тянущее минимум как на одного Нобеля и на две городские библиотеки, названные в честь сочинителя.

— Эх ты, дед Уктив. Сюда гляди — рисунки то на что? — с гордостью выхватывая листок из его загребущих ручонок, махал у него под носом, стараясь преобидно задеть кончик шнобеля.

Да, рисунки тоже были творением моего проснувшегося гения. Сам Гигар, создатель внушающих трепет и ужас полотен, обзавидовался бы. Свернувшиеся белёсыми колечками черви в разъеденной печени, лишённой привычных очертаний от процессов жирового перерождения. Налитая, как перекаченный мяч с грыжей, вот-вот готовящаяся лопнуть селезёнка, удерживаемая от разрыва паренхимы лишь тоненькими связками гепато-лиенальных (печёночно-селезёночных (мед.) лигантур (ligantura (лат.) — связка). Доведенные восходящими и нисходящими инфекциями до отпевально-плачевного состояния, почки, один вид которых вызывал рвотно-писательный рефлекс у обитающего в подъезде беспризорного кота Половика.

— Ну… не знаю, Сань, — тяжело дыша, продолжал гнуть свою линию вредный друг, после того как наша полушуточная схватка на полу заканчивалась (мне всё же удалось преобидно щёлкнуть его по носу справкой), настороженно косясь на пока ещё обутые в тапки мои стопы. — А ежели мозг они у тебя захотят трансплантировать? Эта справка от похищения мозга не отмажет.

— Ты чего? Мозг ведь не трансплантируют, — рассмеялся я несколько наигранно, поскольку сам тоже был в запыхавшемся состоянии после силовой возни, да и сомнение в своих словах при виде ухмылки псевдоинтеллектуала Коляна, начинало просачиваться через призму шестилетнего профобучения. Как то не мог я сразу без листания справочников или яндекса всемогущего логически обосновать, возможна ли такая операция или нет:

— Ваще-то, кто из нас в медицинском учился? Ты или я? Я знаешь, сколько стульев в библиотеке ягодичными мышцами протёр, а сколько лаптей поизносил по этим библиотекам хаживая, а через сколько сессий прошёл… Да во мне знаний больше чем. чем, чем в твоём мозгохранилище на пару порядков.

— Но мозг это же тоже орган, насколько я понимаю, почему бы и его не пересаживать?

— Вот заладил — орган, орган. Тело человека это тебе, Колич, не грядка, которую можно пропалывать и в которую можно пересаживать всё что вздумается. Тело человека это corpus hominis! — важно изрёк я, сам себе подивившись, — Это у тебя мозг — орган, который можно взять и отчекрыжить. А у меня — высший мыслительный центр, без которого никуда. Мой мозг не трансплантируется и баста! — давил я своим авторитетом, про себя решая, не пора ли уже переходить на тапки и чистить физю ухмыляющемуся оппоненту.

Хм. Но зерно сомнения было посеяно и готово давать всходы. После ухода приятеля, ухода — перешедшего в поспешное бегство под угрозой тапочной расправы с моей стороны, пришлось состряпать ещё отдельную справку «УЗИ cerebrum capitis» (узи мозга (лат.)). Мои скромные познания в медицине и диплом юного врача натуралиста не позволяли с абсолютной достоверностью утверждать, что подобная справка имеет место быть в природе или в департаменте здравоохранения, так как я запамятовал, применяется ли ультразвуковое исследование мозга или делается рентген. Но затем, распив чашку детского какао, покумекал, что турки, не должны разбираться в медицине больше моего, и вот справка была готова. Вид достоверно перерисованных с атласа по патанатомии эпидуральных гематом, излияний в арахноидальную (паутинную (лат.)) оболочку мозга и некрозов серого вещества, также вызвал рвотно-писательные рефлексы у представителя семейства подъездно-кошачьих, что меня маленько, но успокаивало в надёжности документа.

Теперь, уважаемый читатель, уже заблаговременно ознакомленный с аннотацией (с предварительным описанием к книге), должно быть озадачился, при чём собственно здесь вся эта кутерьма с расхитителями почек, липованием справок и прочей вакханалией, запутывающей сюжет истории и уже подумываешь, а не стоит ли обратить свой пытливый взор в сторону произведений других авторов, взяться за третье прочитывание анталогии Донцовой, освежить в памяти Ницше, стряхнуть пыль с томиков собраний сочинений Ленина или же просто сходить до киоска за сканвордом. Попробую прояснить ситуацию и удержать тебя от столь поспешного прощания с моим творчеством, о дорогой читатель.

Мысленно возвратимся из моего городка, где происходили оживлённые диспуты с приятелем Колькой, стряпание медицинских документов, эксперименты на подопытных животных семейства кошачьих с последующим затиранием лестничной клетки, на залитую янычарским солнцем площадь перед зданием авиавокзала.

Главная моя забота на тот момент ожидания, когда я с грустью следил за развесёлыми недавними попутчиками по воздушному перелёту, предвкушающими беззаботный отдых, сопровождаемыми говорливыми лучезарными гидами в туристические икарусы и раскрашенные туристическими лозунгами пазики, была одна.

Я находился в чужом царстве-государстве, в тысячах километрах от дома, без каких-либо гарантий, что вот сейчас всё разрешится как в хэппиэндовом кинофильме, не имея при себе особых средств для выживания, а всего лишь сумку с футболками, плавками и электробритвой, да сотню долларов наличными. Не стоит объяснять всеведущему читателю, что этой суммы явно не хватает на авиабилет обратно, возникни здесь какие-либо трудности. А трудности уже возникали, так как прошло минут 20-ть моего пребывания в аэропорту, а меня никто не встречал. Охрана аэропорта с подозрением наблюдала за мной через стекло вестибюля. Да и солнце начинало припекать по-взрослому, подготавливая почву для теплового удара. Кроме того, как я успел убедиться методом горизонтального саморазмещения — скамейки на улице были неудобны в плане затяжных ночёвок. Реши я сейчас вот так вот с бухты-барахты вернуться домой, в Архангельск, задача оказалась бы непосильно-проблематичной, и помощи в её разрешении ждать было неоткуда. Разве что добрый дядя Конюхов согласился бы подбросить до Москвы ввиду земляческих чувств. Но шанс встретить знаменитого бородатого путешественника в аэропорту Анталии приравнивался мною к отрицательному числу в энной степени, да и в земляческих чувствах по отношению к своей персоне, я несколько сомневался.

Нет, вы не подумайте, конечно, я не такой сказочный Иванушка с мозгами набекрень и шилом, воткнутым не туда, чтобы всего с сотней долларов и набором плавок, ехать на заработок в другую страну, не имея на руках ни договора, ни контракта, ни даже адреса нанимающей фирмы. Совсем я, что ли, герой одноимённого произведения Достоевского?.. Молчите?.. Так и думаете?..Да ладно… вы что?

Ну хорошо, раскололи, признаюсь, может я и погорячился опровергать свою родословную преемственную связь с Иванушкой-дурачком, так как ни договора, ни контракта и атрибутов работодателя действительно у меня не было. Только номер сотового телефона и позывное имя — Натали. Колька — основатель белобрысого скептицизма, высказывал своё никчемное мнение, что этого как-то маловато для гарантий стабильности трудоустройства, но он меня несколько раз уже разозлил завистливым отношением к моим творческим способностям при создании медицинских справок, что к его остальным мнениям я уже не прислушивался. Тем более что перед посадкой в самолёт, денег у меня было трёхкратно больше, что в сумме с оставшейся сотней, в случае форс-мажорных неожиданностей, которые старательно накаркивало воображение, как раз хватило бы на обратный авиаперелёт.

Ты недоумеваешь, о прозорливый, умеющий вести арифметические подсчёты, куда же делась большая часть наличности? Да, пустяки, совершенно пустячный случай, не заслуживающий пристального внимания. С кем не бывает. Ты всё-таки хочешь знать? Та — ерунда, как нибудь потом, в другой книге, в другой истории уже не про себя…

Так вот, я стоял под палящим солнцем у здания аэропорта и ждал риноредеров..

Да, подожди ты, не дуйся… Ну хорошо, уговорил, пусть эта история с баксами лучше сплывёт из моих уст, чем с приукрашенными и уничижающими подробностями от злопыхателей. Да, я слаб и смертен и поддался соблазну зайти в московский дьюти фри перед посадкой на рейс Москва-Анталия. Наслушался историй от якобы опытного псевдопутешественника Кольки, пудовый типун ему на дерзновенный язык, о дешевых фирменных товарах и решил проверить сей факт собственнолично.

К алкоголю, за время частых разудалых студенческих вечеринок с неизменными атрибутами ночных позывов желудка и утренними разломами головы, у меня уже сформировался иммунитет редкого потребителя, поэтому я зашёл в отдел сувениров и аксессуаров. Заинтересовавшись одной из пар солнцезащитных очков, примерил. Хм, ничего так, довольно модняво. Поинтересовался у материализовавшейся из воздуха услужливой и обольстительной дамочки модельных пропорций, в белой скромных пропорций блузе и соблазнительно обтягивающей бёдра юбке-карандаше, о цене сих тёмных стёклышек.

— Эти — триста, — услышал в ответ.

Ну, думаю, не так и дорого. В нашем провинциальном городе на уличных витринах за двести рублей пластмассу царапанную продают, а здесь фирменный «Ray-Ban» всего то на сто рублей дороже. И сидят отлично — сразу видно — клёвый парень в стильных очках, может даже, на киногероя из боевика похож. Я ещё раз примерил очки, дабы, бесстыдно спрятавшись за затемнёнными линзами, оценить прелести грудного отдела юной барышни, частично прикрытые рюшками блузки. Девица с обожанием смотрела на меня, словно поклонница на бредового Пита.

— Вам так идёт, — искренне заявила она, готовая уже пойти, если не под венец, то точно возлечь на брачное ложе с таким крутым мачо. Вот что читалось в её взгляде и в позе, которую она приняла, опёршись о прилавок.

— Буду брать, — сказал я, не чувствуя подвоха алчности в этом любвеобильном взгляде.

Следующая фраза, идущая из чувственных девичьих губ, настигла меня в момент вытаскивания бумажника из заднего кармана и заставила насторожиться, а потом внутренне ёкнуться, словно где-то в закромах сердца разбилось сырое куриное яйцо.

— Расплатитесь в долларах или евро? У нас курс 1 к 3.

После беглого обдумывания фразы, с подключением аналитических, логических и эвристических систем, настороженность организма, сменилась предвалидольным состоянием. Так не 300 рублей, а 300 долларов?!!! Дальше мозг в режиме стоп-кадров выдал сумбурные картины ядерного апокалипсиса, начало и середину третьей мировой с видениями траншей и брустверов, заваленных подкопчёнными людскими останками, полотна абстракционистов 18 века, рисовавших агрессивно панической красно-жёлтой палитрой, и какофонию дисгармонирующих звуков заката вселенной на фоне, продолжающегося исполнять сольную партию, сердечного еканья, с посекундным сбрасыванием сырых яиц в качестве авиаударов.

Но вызов судьбы был уже брошен и принят. Не мог же я отречься от своих слов «буду брать». Не по-нашенски так поступать, не в соответствии с благородно-принципиальным регламентом рыцарского поведения. Айвенго сказал, Айвенго сделал, чёрт побери.

А сам Айвенго уже как-то отстранённо глядел на красивое, но уже с примесью какого буржуйского-имперского материализма, лицо барышни-спекулянтки. Словно незадачливый игрок, поставивший всё до последней нитки и искусственного глаза на красное и лишившийся всех эмоций при виде картины серебристого шарика на чёрном фоне. Какой там Бред Пит — курица с золотыми яйцами, околпаченный Буратино, подстриженный под ноль Чипполино, вот кто я для неё. Пару недель, небось, теперь сможет не работать, получив комиссионные от продажи глазных стёклышек. Заманчивые очертания упругих полукружий уже перестали будоражить рыцарское воображение, и я подрасстроился, прожигая себя обидными словами изнутри, что как простак соблазнился этой, наверняка, силиконовой приманкой.

Уже почти отчётливо слышал презрительные фразы: «Фи, деревня. Понаедут тут, голь перекатная, из Мухосранска. Девочки, все сюда! Посмотрите на этого чудилу. Такой отстой, 300 баксов зажал, фу…» и презрительное фырканье за спиной, если я вот так положу очки обратно на стенд и скромно удалюсь. И даже гордо-понуренная осанка интеллигентно-рабочего класса, чья месячная зарплата укладывается в сумму этих очков, не поможет мне избежать долгих пересудов за прилавком: «Ну и деревня, обалдеть! Очки „Ray-Ban“ за триста рублей захотел, это ж надо? Я в шоке. А на вид то вроде приличный парень, даже на кинозвезду сначала показался похож. Понаехали тут, стыдоба. А ещё говорит, главное — „буду брать“. Ха, девчонки представляете. Буду брать, мол. Да тебе только грибы в лесу брать, чудило деревенское и то не дадут. Совсем уморил. „Ray-Ban“ за триста рэ. Сейчас я своему зае позвоню, он обсмеётся».

Эх ты, Колька, тапки по тебе плачут — «дешёвые товары в дьюти фри». Очень дешёвые, ага, вообще задарма, млин, тока баксы готовь. Удружил, ничего не скажешь. Придётся искать себе новых друзей по возвращении домой, менее склонных к безудержной фантазии.

Не знаю, отражались ли текущие эмоции и мысли на моем лице, поскольку мне показалось, что губы белокурой, ухоженной, от блестящей чёлки до зеркального маникюра, красотки начинают уже пренебрежительно кривиться, и я поспешно пробормотал:

— В долларах…

И тут же столкнулся с очередной проблемой. Дело в том, что все доллары, дабы обезопасить их от злоумышленных посягательств мошенников-казнокрадов в поезде «Архангельск-Москва», на котором я сутки добирался из родного города до вотчины Кремля, были помещены в левый карман джинсов. Он же был предусмотрительно зашит, дабы мошенники-казнокрады, не обладающие навыками фокусников, воздержались от попыток уголовной незаметной приватизации денежной суммы. И возможно, само провидение в виде зашитого кармана, сейчас подсказывало мне воздержаться от этой неразумной покупки, но шизофреническое упрямство претендента на роль Айвенго уже всё решило за меня.

— А у вас ножниц не будет?

Удивлённая таким вопросом, девица стрельнула глазками в сторону типа в пиджаке, выполняющего роль охранника, не в силах предугадать, для чего мне понадобились ножницы. Может я затеял ограбление века, решил взять её в заложницы или вообще зашёл в отдел, так между случаем вены себе перерезать или продемонстрировать мастерство факира, заглотив колюще-режущий предмет. Но, не выдав ничем своего интереса таким вопросом, довольная тем, что покупатель всё же, видимо, заглотнул наживку, продавщица-сноб, по мнению которой очки «за триста баксов!» может купить любой кабальеро, и не обязательно полный идиотос, извлекла из-под прилавка дамский маникюрный набор.

Выступая невольным свидетелем и прямым действующим лицом процесса, во время которого ножницы хирургически оперативно и безжалостно вспарывали нити, отделявшие мои пальцы от импортных купюр, я ощущал весь мировой стыд провинциала, оказавшегося нагишом под безжалостными объективами столичных объективов. И то, что очевидцев было двое, продавщица и охранник, не уменьшало порцию испытанного позора. Ведь будут пересуды в подсобке за чаем: «Девочки, представляете, этот олух, который вначале показался похожим на кинозвезду, деньги в карман брюк зашил. Я в шоке! Обалдеть! И ладно бы — деньги! Так — мелочишку, сдачу в ресторане — жалкие 300 баксов. Вот стыдоба деревенская. Это же надо, вот смех-то. Не, сейчас своему зае позвоню, он описается, как услышит».

Эх, надо было не как Айвенго поступить, никто бы из знакомых и не узнал. Зато сам рыцарь при деньгах бы остался.

«Хорошо, хоть не в задний карман зашил. А то, чтобы отпороть, джинсы пришлось бы снимать. Или, что ещё ужасней, в одетые носки не спрятал, или в трусы запихал. А ведь некоторые вообще незаконную валюту в прямой кишке провозят», — так неумело пытался диспетчер сознания меня подбодрить.

Но весь ужас расставания с потно-и-кровно-заработанными пришёл уже в салоне, самолёта, набравшего высоту. И дело было вовсе скажем не в сумме потери, которая, пусть по моим провинциальным мерилам, даже для сверхмодных очков была неприлично — да что там «неприлично» — заоблачно-космически завышена. А ужас в оставшейся сотне долларов, которой мне хватит проскитаться на чужбине на подножном корме, в случае неприятностей с работодателем, не более недели. А что дальше? На что есть, пить, не зная ни языка, ни самой страны, не имея рабочих навыков гастарбайтера. Красть пирожки из буфета вблизи авиакассы, принимать душ в уборной аэропорта, учиться использовать картон и газеты в качестве постельных принадлежностей?

Я уже представлял мрачные картины ночных игр в прятки с безжалостной полицией, ночёвки на жёстких скамьях турецких вокзалов, прощальные sms-ки домой из лесных убежищ, с горных перевалов, бегство и последующий плен в банде органо-вредителей. Но постепенно, с каждым новым глотком коньяка, предложенного стюардессой, принявшей меня за респектабельного туриста в моих-то «Ray-Baн», природный оптимизм, присущий героям и дурачкам, взял вверх. И к моменту посадки в Анталии я вновь стал прежним покорителем неизведанного, пионером далёких земель, Колумбом из Архангельска.

В настоящий момент Турция уже перестала быть для меня просто белым пятном на карте и великий португальский мореплаватель, сделавший открытия под испанским флагом преобразовался в литературного персонажа, вышедшего из-под пера Даниэля Дефо. Зорким глазом Робинзона я наметил первоначальный провиант в качестве мирно разгуливающих голубиных тушек, не подозревающих о нависший над ними угрозе. На первые дни халявного птичьего мяса должно хватить, не известно только как отнесутся к такому нецивилизованному пиршеству служители аэропорта, но когда начнутся муки истинного голода, подобные вопросы перестанут меня волновать.

До встречи с некоей Натали, оставалось, судя по пришедшей ответной sms-ке, не меньше часа, поэтому, пристроив багаж на скамейку, я всматривался в расстилавшийся вдаль просторный пейзаж и пытался представить, что меня ждёт в ближайшем будущем.

О Турции я знал немного. Османская империя, усатые янычары, кривые сабли, кинжалы, головные уборы фески и жилетки на голое тело, русско-турецкие войны на суше и на море — мои скупые исторические сведения не давали о загадочном востоке полной картины. Да что там, этими познаниями не накормить даже школьного второгодника. Но сам я, отчасти, уже с детства являлся турецкоподанным. Так во всяком случае утверждала моя мама, когда я делал что-то по своему, не так как принято у взрослых. А по своему я делал почти всё.

— Саша, ты опять всё делаешь по-турецки, — повторяла она, когда я был ещё маленьким.

Это была основная причина моих частых простоев в углу комнаты за провинности. Страдал за подверженность чужому менталитету. Страдали и обои, которые я нещадно слюнявил, прижавшись промокшим от рёва и обиды носом. А выходило, что турки, как и я, сначала едят шоколад потом пельмени, естественно пельмени уже не норовят покинуть тарелку и вываливаются в помойное ведро, будучи недоеденными. Гвозди турки заколачивают кедами, пробивая в подошве дырку. Домашние цветы поливают под кухонным краном, причём струёй помощнее, что отнюдь не сказывается благоприятно на их цветении. Уши моют исключительно понарошку, а игры с кошками превращаются в мельницу с использованием хвоста как механизм быстрой раскрутки. Носясь во дворе в футбол, турки обязательно приходят домой грязными как свинтусы и в рваной одежде, тем более если задания гонять в футбол никто не получал, напротив было велено подождать пять минут на улице и потом идти в гости или фотографироваться. Выпросив в подарок игрушечную машинку, турки тут же разбирают её из любопытства и так и оставляют набором деталек. Безошибочно определив без градусника температуру тела 55 и 8 «у меня по Цельскому, ма, чесна», обязательно лечатся вареньем и конфетами, а домашние уроки делают утром, уже по дороге в школу, и то не каждый день. То есть уже в детстве, моё подсознание догадывалось, какое путешествие в расцветно-сильном возрасте мне предстоит и интуитивно готовило меня к этой жизни в средиземье. Жаль, что ни я, ни бедные обои об этом не догадывались, иначе переживаний по поводу своего неадекватного поведения было бы меньше.

Заморское солнце по-летнему припекало, небо было чистым как водная гладь, и я отважился придать себе более загорелый и товарный вид перед встречей с работодателем. Снял, уже начавшую увлажняться под воздействием влажного морского климата футболку.

Ослабил ремень, приспустив джинсы на низ живота, чтобы любой посторонний взор мог убедиться в наличии у меня всех кубиков и квадратиков брюшного пресса, (те из них, которые никак не хотели выделяться, я дополнительно обвёл фломастером) и разглядывал бесперебойный конвейер туристов, покидающих зону аэропорта, препровождаемых заботливыми гидами, а иногда симпатичными гидшами или гидуньями в автобусы.

— А я аниматор! Может буду в вашем отеле работать, — хотелось гордо объявить им всем. И потеющим дядькам в вышедших из моды гавайских рубашках, утирающим лбы. И полным тёткам, ревностно следившим, чтобы они — эти вредные потеющие дядьки, наспиртовавшиеся уже на подлёте — не отбили все колёсики у чемодана о брусчатку. И молодым щебечущим подружкам, подставляющим ладони под солнечные лучи. И парочкам разной степени влюблённости и молодости, направлявшимся на посадку в доотельный транспорт. Сказануть эту кратко-ёмкую речь им всем, этим пижонам, предвкушающим дни безделья и отдыха, чтобы они с уважением посмотрели на такого отважного парня, приехавшего с загадочной и непонятной, но оттого не менее важной, миссией с далёкого предалёкого предполярного севера, вот на такого бравого парня даже уже сумевшего разучить пару слов по-турецки.

Но и своих эмоций и первых впечатлений у них вполне хватало, чтобы ещё обращать внимание на какого-то простака, пусть даже в модных очках за 300 долларов. «Надо же — за 300! баксов очки, употеть мне на этом самом месте», — в очередной раз укорил себя. А шествующие с поклажей пижоны обращали на меня ноль внимания и ладно — я за это на них не обижался, первые-то пару минут. Но потом рассудил, что их будущее было уже предрешено, лазурно и безмятежно, моё же пока скрывалось в пелене сумрака и неизвестности, поэтому доселе незнакомое мне чувство зависти примешивалось к моему наблюдению. И чем дольше я тут одиноко торчал, тем больше подвергались обсуждению во внутренней диспетчерской злокозненные планы о нападении на одного из туристов, затаскивании его куда-нибудь за угол и заёме его местечка в автобусе и под солнцем. Какие-то повадки львиного охотника, выслеживающего слабую особь из тучного стада антилоп, начинали овладевать мною. Но чувствуя на себе насторожённые взгляды охранников из вестибюля, так некстати наведённые на меня петушиным промоутером, сдерживали меня от такого рискованного шага нападения на туриста. Поэтому я постарался не глазеть на счастливые лица, поющие затылки, танцующие походки и предался отвлечённым размышлениям, периодически пытаясь завязать дружеские контакты с голубями, чтобы потом легче было их отлавливать.

О своей будущей работе я знал немногим больше чем о стране, в которой очутился. Вводных данных, почерпнутых с российских инет-форумов было не ахти. Не каждый пьющий шампанское разведчик согласился бы с таким кладезем, вернее шкатулочной заначкой знаний отправляться на агентурное задание.

Итак, я аниматор, моё новое поприще — сфера отельной анимации. Это сейчас — слово на слуху, довольно раскрученное благодаря средствам массовой информации. А в своё время, как и многие жители России, не выезжавшие за необъятные пределы родины, я считал, что анимация связана исключительно с мультипликационной деятельностью, когда результаты труда художника-аниматора воплощаются в оживающий рисунок на экране. Но то, что молодое поколение в роли массовиков-затейников может работать на курортах зарубежных стран, проводить время занимаясь спортом, развлекая и всячески дурачась с отдыхающим в отелях людом, получать за этот род деятельности деньги и именоваться аниматорами, я узнал совсем недавно, месяц назад, во время отпуска в Египте. Наблюдение со стороны, а подчас и изнутри, за коллективом веселой анимационной команды из Румынии и стало тем поворотным рубежом, а затем и теми семимильными шагами и воздушным перелётом, приведшим меня в другое государство. Сиё действо ознаменовало окончание моей головодурительной и многочтотообещающей карьеры в должности второго помощника первого заместителя исполняющего должность младшего менеджера по логистическому контролю в фармацевтической кампании, где я впахивал после закономерного окончания медицинского института.

Появившись на набившей оскомину работе уже после отпуска в стране фараонов в первый же суетный день, я с удивлением обнаружил как загорелая правая рука, мне принадлежащая, строчит заявление на листе формата А4 о собственном желании. Что это за желание, складывающееся в одно предложение, я узнал ближе непосредственно в кабинете начальства, куда мои загорелые ноги принесли этот и на четверть пространства неисписанный лист, начинающийся словами «прошу меня..». И в течение двух законодательно-обусловленных недель труда моя правая рука, покоясь на компьютерной мышке, уже в связке со второй левой клавиатурной конечностью, помогала глазам рыскать по экрану монитора в поисках сведений о новой работе, радужные перспективы которой пока генерировались лишь исключительной силой фантазии мозга. Успевая скрывать содержимое монитора от взора своего начальства, я лихорадочно обрабатывал полученные данные, то внутренне ликуя о предстоящей революции в образе жизни, то наружно взмокая от смутных подозрений.

Первая тревожная лампочка в моей голове зажглась, когда я узнал о том, что оказывается в анимации, многое зависит от шефа этой самой анимации. Заглавная фигура — Шеф, он же босс, он же олицетворение начальственных сил. Который (в силу приобретённых травм, например частых падений головой вниз, или врождённых причин, обусловленных неправильным предлежанием плода во внутриутробном периоде, вследствие которого его пришлось силком тащить из чрева матери) может являться страшным деспотом, неправомочным тираном или убогим психом, подсаженным на лошадиные приёмы глицина и настойку пиона успокоительного. А может быть и просто дебилом, зажимающим и присваивающим законную зарплату (таких очевидцев событий набиралось 70 %), заставляя работать до 9-го пота (оказывается 7-ой это ещё не предел), 27 часов в сутки (такие природные сбои во временном перераспределении бывали у 18 %). Шеф может строить козни — вышвыривая подопечных из отеля на улицу без денег, имущества и паспорта. Процентов 30 — судя по данным тем же форумов, испытали на себе это сомнительное для непосвященных, да впрочем и для посвящённой категории, удовольствие. А также может извращённо домогаться и делать попытки физического бесчестия — об этом в своей истории писала каждая девушка-аниматор, считающая себя привлекательной, то есть все 100 % девчонок.

Тщательно убедившись в наличии у себя мужской y-хромосомы по всем 7 признакам, одним из которых стало отращивание недельной бороды, я втихую порадовался, что хоть последнее, то бишь попытка изнасилования шефом, мне не грозит. Но всё же тревожная лампочка зажглась, колокольчик прозвенел, и что-то зашуршало на домашних антресолях, заставив призадуматься, а всё ли так безоблачно и перспективно, не прохудилась ли кровля в датском королевстве.

Но на другой чаше весов находились и полные неподдельного восторга отзывы. Они то и остановили меня от попятного шага — возвращения к своей головосломительной, слюноотзарплатыпускающей сверхрутинной карьере безызвестного винтика в шестерёнке фармацевтического снабжения страны и граждан дорогостоящими лекарствами и бадами, которые лекарствами не являются.

«Натаха, здесь нереальнА! Ачуметь!!! Аааааааа! Как всё классно-шоколадно! Можно купаться ночью в море, днём в бассейне, а ночью снова в море. Шопиться в дешёвых, но модных магазинчиках в выходные. Объедаться наравне, а иногда и объедая туристов, на поприще шведского стола, пить свежие соки, спиртные напитки, курить кальян, получать за всё это зарплату. Танцевать и зажигать на дискотеке — не поверишь, это часть работы! Аааааааа! Условия вообще супер, свой пляжный домик на нескольких человек! Лови слюну, это настоящий рай для лентяев, тунеядцев, клоунов и приколистов, которые создают команду и тусят вместе». Вообще-то само послание выглядело так: «ААААААА! Супееееер! АААААААААА!». Но я подобрал к нему нужный шифр, перечитав второй том собрания сочинений Конан-Дойля о похождениях английского сыщика, и вот таким оно получилось после обработки.

Тут я подумал, что быть предводителем или даже рядовым членом команды клоунов и лоботрясов, подарочек ещё тот, и от этой мысли зажглась вторая сигнальная лампочка, тренькнул колокольчик, а с антресолей упали лыжи. Я в задумчивости пощипал поросль нескошенной бороды, водрузил лыжи обратно, но ехать за счастьем не передумал.

Статистически, в процентном соотношении, таких восторженно-инфантильных мнений, от которых за версту несло гарью оплавленных дужек розовых очков, мнений, призванных воспламенять глаза, раскатывать губы, слюнявить заросший недельной щетиной подбородок и тщательно выбирать в спортивном отделе магазина плавки, было мало. Единицы, а может быть и вовсе одно. Но, тем не менее, именно ему хотелось верить. Именно его я распечатал, трижды отксерил, начисто переписал справа налево и индонезийским способом снизу вверх по диагонали, чтобы надёжнее отложилось в памяти, и протяжно читал вслух перед сном в течение 2-ух недель трудового томления перед освобождением из мест свершения работы вместо вечерней молитвы.

Самого работодателя я нашёл быстро. Отсеяв предложения, где требовалось выслать деньги, паспорт, узи внутренних органов, немного еды и питья, и «фатаграфии, вах, ну всех симпатычних тёлачек с баалишыми этыми, вах..», я вышел на фирму «Natur Entertainment». Начальницей являлась рекомая Натали, родившаяся ещё при советском союзе. В прошлом цирковая артистка, во время заморских гастролей познакомившаяся с турецко-поданным, таким же подкупольным артистом. Затем переехала в Турцию уже без цирка и советских клоунов, и осела в этой средиземноморской стране пахлавы и рахат-лукума.

Вместе с уже мужем они основали частную анимационную контору. И выполняли роль посредника между; с одной стороны, турецкими отелями 4-ёх звездочного сервиса и выше, нуждающимися в русско-говорящих массовиках-затейниках. Отели были заинтересованы в веселых жизнерадостных спортсменах с хорошим знанием иностранных языков, общительных танцорах-трудоголиках. Отели испытывали потребности в артистах-человеколюбах без вредных привычек и просто в разудалых привлекательных молодых Иванушках и Алёнушках, способных выполнять любую работу по развлечению гостей и принесению прибыли хозяевам отельного бизнеса.

Такие требования предъявляли владельцы отелей к претендентам на звание аниматоров. Но возникала дилемма, свойственная нашему двойственному миру. Поскольку с другой стороны посреднических баррикад находились соискатели на должность аниматора, «слегка» отклоняющиеся от искомых характеристик: это и безыдейные выпивающие тунеядцы, и наглые лодыри-куряги, и мечтательные, необременённые жизненными коллизиями романтики, и никчёмные бездельники, косящие от армии, а также бездетные нимфоманки, и небольшая армия девчонок, желающих выйти удачно замуж за иностранца. Понятно, что все эти соискатели позиционировали самих себя как того требовали работодатели — творческими трудолюбами и спортивными позитивнофилами, скрывая до поры свои истинные намерения: валяться на песочке день деньской попой кверху со стакашкой холодного пивасика рядом, омываясь волнами средиземного моря под музыку в стиле регги или ямайского блюза. Подробности такого несоответствия выяснялись уже на месте. Тем не менее, бизнес приносил прибыль, и владельцы отелей довольствовались поставляемым материалом, отбраковывая только совсем ни на что не годных паралитиков и душевнобольных из общей массы молодых да ранних.

Понятное дело, я относил себя к мечтательным романтикам — homo romanticus. Жажда приключений, душевное обезвоживание от нехватки которых усиливалось после каждого повторного прочтения Жюль Верна, Фенимора Купера и Даниэля Дефо вкупе с Эдгаром Берроузом, медленно, но верно, с детства, подтачивала краеугольные основы вдалбливаемого старшим поколением практического мироздания о постройке дома, посадке дерева, взращивание сына, а также периодической привязкой к функции хлебоноса и мусоровыносителя. Эта постоянная жажда требовала восстать из-под гнёта родительской опеки и совершить что-нибудь безумное, шальное, достойное литературного героя без страха, страховки и упрёка.

Но вернёмся к нашей истории, не без баранов. Переписка из дома с агентством Натали «Natur Entertainment» шла продуктивно.

Вначале, по запросу Натали, я отправил несколько, выставляющих меня в лучшем свете, фотографий. Естественно, те «чудесные портреты» на которых я исторгал содержимое желудка на автобусной остановке после студенческой пьянки, или где потерял плавки во время банно-водочной церемонии на базе отдыха «Вигвам», или где спал в обнимку с помойным ведром, пребывая в алкогольном делириуме, остались в моём загашнике для анкет другого плана. Поэтому первый тест — визуальный контроль — я прошёл. Далее я познал официальное определение аниматора.

«Аниматор — человек, в обязанности которого входит организация досуга отдыхающих: подвижные игры на открытом воздухе в течение дня, проведение интересных конкурсов, вечеринок различного рода, шоу и вечерних дискотек. Шейпинг и аэробика у бассейна, занятия фитнессом и подводным плаванием с отдыхающими, аквааэробика и другие виды спорта относятся к сфере деятельности аниматора».

В определении мне всё тоже понравилось, я полюбил его и будущую профессию. Поэтому к моей ежевечерней молитве добавилось ещё одно предложение. Меня несколько смущали только слова шейпинг, аэробика и аквааэробика. Это вынудило меня внимательно изучить видеокассету «Стройное тело, плоский живот, упругие ягодицы», найденную в закромах маминой тумбочки и даже провести несколько дней, соревнуясь с видео-тетеньками в ритмичной прокачке мышц живота, бедёр и всего остального. К концу второй недели я уже мог спортивно шагать, а на счёт 3–4 поднимать руки. Да, там было ещё множество более сложных упражнений, до которых я не успел дойти. Но и таким скромным результатам в сфере аэробики я не огорчался, так как считал, что залог ритмики и успеха тётенек с кассеты в облегающем закрытом купальнике и полосатых гольфах, коими я не располагал. Основы я заложил, остальное дело импровизации.

Вы не подумайте, начальная спортивная подготовка у меня была. Я умел резво бегать за трамваем и от гопников. Был знаком по видеопрокату с Брюс Ли, Чаком Норрисом и Ван Дамом и мог отрабатывать ударную технику на тех, кого теоретически превосходил по силе в пять и больше раз. Дачную сотку я ритмично безмозольно вскапывал за пару часов. А однажды даже участвовал в танцевально-хореографической постановке «Снежная королева», где у меня была 50-ти секундная роль мальчика, бросающего снежки. Но вот руководить группой горящих желанием размяться туристов и демонстрировать им упражнения мне доселе не доводилось.

Натали я заверил, что в этом плане всё окей, перечислив все спортивные секции, которые я посещал. А список был немаленький. Начиная от лёгкой атлетики, классической борьбы и плавания, до футбола и тэквондо, через настольный теннис, рукопашный бой и кружок творческой лепки из пластилина. Уточнять, как именно я посещал эти секции и как долго, я почему-то не стал. То есть, я знаю почему и эта причина меня бы не украсила и обволокла бы мою кандидатуру шлейфом сомнения в великом спортивном наследии. На примере секции настольного тенниса, с вами, уважаемый читатель, этим секретом я поделюсь.

В один прекрасный зимний день мама познакомила меня с усатым представительным тренером из кружка и ушла, оставив в огромном зале дворца пионеров с множеством столов, за которыми отчаянно рубились между собой пацанята, хыками и гыками гоняя друг другу невесомые шарики. Тренер совсем как-то неторжественно вручил мне затёртую ракетку и теннисный шарик, указав на самый дальний и тёмный угол зала со словами «Набьёшь сто раз подряд, пацан, подойдёшь ко мне, а там посмотрим». Предполагал ли он, этот представительный усач, повидавший должно быть всякое, что мне, 10-летнему мальчишке, удастся за две минуты изломать и потерять ракетку и раздавить свой шарик и шарик паренька, который набивал свою сотню в соседнем углу, подраться с этим пареньком, довезти его до слез и незаметно убежать из зала, я не знал. И возвращаться обратно, выяснять у тренера, была ли это запланированная часть спортивного обучения, просто побоялся. А маме сказал, что настольный теннис это для слабаков, не по-индейски и скучно.

Примерно так же обстояли дела с другими секциями. Дольше всего я задержался в художественной лепке из пластилина. Но тот факт, что он не вкусный, здорово меня огорчал. А так как на первых порах нас учили лепить исключительно фрукты, то я быстро разочаровался в таком самообмане и покинул кружок.

Далее Натали выслала примерный распорядок рабочего дня аниматора:

Завтрак

9.30 — митинг (обсуждается программа на день и вечер)

10.00 — начало утренней анимационной программы

12.30 — окончание утренней анимационной программы

Обед

15.00 — начало дневной анимационной программы

17.00 — окончание дневной анимационной программы

Отдых

19.00 — извещение гостей отеля о предстоящих вечером мероприятиях (стоя возле дверей в ресторан и оповещая каждого пришедшего на ужин. Участвуют не все аниматоры, расписывается очередь (обычно периодичность в 3 дня один раз).

Ужин

20.00 — подготовка материала к вечернему шоу (также существует очередность)

21.00 — мини диско (танцы для детей)

21.30 — начало вечерней программы

24.00 — окончание рабочего дня аниматора.

В распорядке мне тоже всё понравилось, особенно места, которые я выделил жирным шрифтом про завтрак, обед, ужин и отдых.

Я дополнительно обвёл их кружочками ярким румяным маркером и повесил распорядок над письменным столом, возле молитвы. В выходные я попробовал прожить согласно этому расписанию, и ни по завтраку, ни по обеду с ужином и тем более отдыху, временных нарушений не возникло, и на антресолях лежала лыжная тишина. Этот тренинг-тест укрепил мою уверенность в правильности выбора новой работы и собственной профпригодности.

Но не все окружающие, кстати, разделяли мой оптимизм.

В лагере повстанцев находился скептик Кольки, которого я, к концу второй недели подготовки, уже превосходил по знанию турецкого языка на 6 слов. Ровно, как и служащих фармацевтической кампании, причисливших меня к карьерному инвалиду, уходившего в неизвестность с оплачиваемой работы, где вдобавок к премии выдавали халявный глицин и просроченную но-шпу. Но Колька понятное дело почему противился. Где ещё найдёшь такого пивного компаньона, согласного выслушивать его бред по любому информационному поводу. Но нашлись и родственники, также не пребывающие в восторге от смены деятельности одного из составляющих слово семья. Одной мамы с её провидческими вздохами хватило, чтобы мотивировать меня на покупку берушей и тщательного шпаклевания ватой дверного проёма, ведущего в мою комнату. Да что там, друзья и родственники, если даже пожилые кондуктора в автобусе, как мне казалось, смотрели на меня осуждающе, и осуждение это проявлялось в полной горсти мелочи, всучиваемой мне на сдачу, олицетворяющей пренебрежение к моей будущей профессии. Но с этими неприятностями мой мятежный дух играючи справлялся и с каждой такой занозой и после каждой ежевечерней молитвы становился лишь крепче.

Ещё один момент мне не давал полностью расслабиться в ожидании появления Натали, кроме того, что турецкие голуби не проникались доверчивостью к моей персоне.

Когда я ещё находился дома на этапе сбора общей информации о работе аниматорами, заметил на сайтах вакансий, что опытным аниматорам платят несколько больше, чем новичкам. Будучи уже полуторанедельным бородачом, я вычитал что, разница в зарплате может составлять до 200-от зелёных в месяц, если искомый объект обладает хореографической или цирковой подготовкой, умеет проводить огненное шоу и шить карнавальные костюмы.

Поэтому в переписке с Натали, я указал, что работал аниматором в Египте около 2-ух месяцев. А что такого, проницательный читатель со слоновьей памятью? Почему сразу враньё? Наврал, наврал… Ну приукрасил чуток. Будучи на отдыхе, я же сонно наблюдал с шезлонга аквааэробику, играл с аниматорами в волейбол, видел шарики для бочи и приходил посмотреть вечернее шоу. То есть вольно соприкасался с миром аниматоров. Тем более там мне не платили зарплату. А две недели без зарплаты можно приравнять к 2-ум рабочим месяцам. Это любой адвокат скажет. Если его опоить палёной медовухой, конечно.

Да вообще, две недели отдыха или два месяца работы это не столь существенно в наше время покорения космических глубин и бурения океанических скважин, и Натали такими мелочами извещать необязательно. Лишние деньги не помешают. Вот с искусством танца я, может и поторопился в анкете, приписав себе незаслуженные награды и титулы, но ведь не зря в том же Египте с незнакомой полупьяной сударыней мы стали обладателем титула «лучшая пара», выиграв его в танцевальных номинациях. Да, остальные соискатели были не в состоянии стоять на ногах, а тем более плясать. Инклюзивный бар их подкосил. Но это не умоляет наши заслуги. Да и на дискотеки в родном городе я любил хаживать и вовсе не затем, чтобы подпирать там стенку. Но сейчас, когда меня и Натали разделяло полчаса, здравым рассудком я сознавал, что до балеруна или до индийского танцора мне ох как далеко. Плясать, не расплясаться. А вдруг меня попросят исполнить элемент из любимого танцевального номера и что я выдам? Любительскую лезгинку? Техно-поп кунг-фу? Тем более, что без зажигательной музыки я не смогу, поскольку все мои танцы ранее строились на импровизации и славянском разудалом выбрасывании рук, ног и коленей. Да, дела…

— Гуля, гуля, гуля…, — приманивал я на таком чисто-турецком свой будущий крылатый перекус, выбирая самого увалистого голубя. На вид ничем от наших русско-провинциальных, близостановочных и подоконных разновидностей они не отличались. Значит и на вкус должны быть также несъедобны. Но ничего, пережуём и это.

Когда меня уже стало размаривать солнце янычар, и я завертелся в поисках скамейки поудобнее, подъехала серебристая иномарка с двумя человеческими тенями на передних сиденьях. Сердце пару раз простучало саундтрек из фильма «Миссия невыполнима». Миг откровения настал. На чашах весов лежали с одной стороны — почка, с другой — контракт аниматора.

Стройная, зрелая женщина, с короткой стрижкой волос цвета пламени вышла из машины.

— Алекс? — голос был по-командирски строг, и захотелось отрапортоваться, что «такой-то сякой по приказанию прибыл. С собственной почкой расстаться не готов, но знаю парня в петушином костюме, у которого возможно её приватизировать».

Пару секунд на обдумывание подобающего приветствия. Кинуться обниматься — как-то по девичьи, закрыться в багажнике — подозрительно, начать жонглировать носками и кедами, дабы сразу продемонстрировать свой рабочий профессионализм — непригодно, поскольку жонглирование я толком не освоил, раскокав дома пару лампочек на люстре слишком твёрдыми яблоками. Поэтому я выбрал лингвистический тип приветствия — и уже поздоровался на русском, английском и у меня оставалось ещё 3 языка в запасе, как из машины вышел водитель, остановивший поток моего красноречия. Если Натали выглядела как деловая женщина — руководитель, в брючках и строгом топе, то мужчина вполне походил на роль ринорейдера. В майке, открывающей мощные плечи и рабочие руки морячка Папайи, с волосами забранными в конский хвост, с перебитым носом, сделавшим бы честь любому боксёру со стажем, здоровяк выглядел вполне по-гангстерски. Не скажу, что он воплощал в себе вселенское зло, но претендовать на роль подручного коза-ностро вполне мог.

— Как дила — ты родила? — с мумба-лумумбным акцентом произнёс здоровяк и улыбнулся. И эта улыбка развеяла мои опасения и страхи. Короткое совещание в диспетчерской сознания, заменявшее мне интуицию, поведало, что такие морщинки у глаз могут быть только у добряка, незнакомого с сосудистым зажимом Гегара и не владеющего скальпелем профессионально. Поэтому я в ответ просиял улыбкой, мысленно пожелал воркующим голубям не попасться на обед к какому-нибудь незадачливому робинзону, помог закинуть мои вещи в багажник и уселся на заднее сиденье, стараясь олицетворять собой образцового аниматора со стажем. От винта! Приключение начиналось. Эхей!!!

Глава вторая

Которая следует сразу после первой и плавно подводит читателя к третьей. Поэтому бесполезной её уже не назовёшь. Кроме того, при прочтении её вы узнаете о бравой команде из аниматоров, с которыми мне предстоит работать. И в которой я несколько раз сомневаюсь, причём один раз сильно, что я надолго задержусь на этой работе.

Перед тем как мы покатили в отель, к месту моей будущей работы, в машину попытался ворваться знакомый пухлячок в жёлтом петушином костюме, держащий под мышкой украшенную алым тряпочным гребнем птичью голову.

— Ноу диско, верштейн? — отпихивал я его, подозревая, что он претендует на моё место аниматора.

Ишь ты, быстро прознать успел, что работодатели прикатили. Естественно, работа в отеле на свежем воздухе с плановыми перерывами на питание куда престижнее торчания в фойе аэропорта с кипой флаэров в пропахшем потом маскарадном костюме. Особенно если в твою шкуру пытается влезть полунищий, похожий на кинозвезду самозванец со 100 баксами в кармане, но при стильных очочках «Ray Ban». Но я не собирался входить в его положение, собственно как и он, периодом ранее отказавший мне в поддержке. Тоже мне пройдоха с личиком буддиста потерявшего листок с диетическими предписанием. Я уже собирался перейти от плевков в пухлую физиономию к затрещинам и зуботычинам, так как молодчик отказывался понимать разумные доводы и упорно пытался поместиться на заднее сиденье, словно ему там было намазано. Наконец Натали заметила инцидент, но к моему удивлению остановила мои попытки выдворить бесцеремонного нелегала.

— Джан, мерхаба…, — и они вдвоём выдали ещё кучу тарабарщины, способной заполнить книжку в мягком переплёте.

Закончилось тем, что пухляк, не переставая угрюмо коситься на меня, устроился рядом на сиденье, обдавая волной тяжелого петушиного запаха, который менее стойкие обонятели назвали бы потным смрадом.

— Алекс, это Джан — твой шеф анимации, — узнал я от Натали шокирующую информацию. Ур, занявший водительское место, обернулся, широко улыбаясь:

— Ему интересно, почему ты мешал ему работать в аэропорту?

Тут перед моим мысленным взором возник жирный прежирный плюс, заполнив видимое пространство. Нет, сначала он был вовсе не жирным, а таким ма-а-леньким плюсиком. Но пульсируя в такт моему сердцебиению, исполняющий похоронный марш, он рос, увеличивался в размерах, пока не трансформировался из плюса в крест. Жирный крест на моей карьере аниматора. Этого я опасался, читая полные слёз и обида отзывы о работе аниматоров. Видит бог, зря я не послушался к предупреждениям лыж, упавших с антресолей. Ведь что может быть хуже испорченных отношений с шефом анимации. И это в самом начале работы, когда я даже не успел проявить себя как славный парень. Глядя, как шеф Джан, хмурясь, вытирает петушиной головой оплеванное лицо — я понял, что ничего хуже и не бывает.

— Э-э. Мерхаба, Джан, — как можно более бодро выдавил я, пытаясь помочь ему утереть пот.

Мерхаба — означает по-турецки «привет». Это первое слово, которое мне удалось закрепить в течении 2-ух домашних подготовительных недель.

— Насыл сын? — это уже демонстрировал своё второе слово. На этом моя лингвистическая эрудиция заканчивалась, но я надеялся, что блеснул в дебюте.

Фраза «Насыл сын» с поиском сына никак не связана и означает — «как дела?». В ответе Джана я не услышал слова, означающие «хорошо» или «отлично» — которые я также выучил. И сам обвинительный монолог, исторгнутый пухляком, вкупе с кислыми интонациями, не дал мне повода усомниться, что меня ждут будни трудоголика и козла отпущения. Заместо шведского стола меня ждёт рыбий комбикорм, заместо сна — ночное перелопачивание пляжа в поисках псевдосмысла, определение точного числа песчинок в трёхлитровой банке методом подсчёта заместо отдыха, тотальная стирка униформы всего персонала отеля заместо развлечений с туристами — вот что мне сулила речь разозлённого Джана и это помимо ежедневного пятикратного мытья всех окон отеля и утренней чистки прилегающей территории.

— Джан говорит, что ты порвал ему костюм, взятый напрокат, — вогнала меня в краску стыда, усугубив моё отчаяние, Натали.

«Не, ну как так порвал?!» — пытался я хоть мысленно оправдаться перед собой. Подумаешь, слегка надорвал хлястик хвоста, но что мне было делать — ведь я тогда был в панике, всерьёз обуреваемый мыслями об охотниках за почками и искал место, где можно схорониться. А он никак не хотел покидать петушиное обличье, даже несмотря на то, что я предлагал ему взамен пустой футляр из-под очков «Ray-Ban» и дисконтную карту «большой плюс» для получения скидки в 1 % в продовольственной сети «Петровский». А это не хухры-мухры, покупать 10 банок пива «Козел» за 350 рублей или же за 315. Совершенно иной расклад, даже на лишнюю пачку арахиса хватает. А арахис это и протеин и углеводы для мозга. Но тот парень никак это не хотел признавать и делал вид что не понимает. Да всё он понимал, когда речь идёт о выпивке, любой язык приобретает свойства интернациональности. И если бы не служители порядка, вызванные им, я бы своего добился.

В общем, вот такой «слаженной» командой, таким «сплочённым коллективом лиц склонных к единодушию во мнениях», состоящей из мрачного шефа и косящего под наивного и полностью осознавшего глубину своего проступка дурачка подчинённого, мы покидали Анталию и направлялись в сторону Кемера. Ситроен ровно стелился по асфальту и посмотреть было на что. Поэтому я отвлёкся от рабочих мыслей, тем более что при нынешнем раскладе они не доставляли мне никакого удовольствия и сконцентрировался на приятном глазу отдыхающего средиземноморском ландшафте.

Мимо взора неспешно проплывали загородные фазенды, виллы, отели, оттеняя вид дышащих свежестью сосновых рощ и неприступных горных круч. В большинстве их что-то объединяло — особенности архитектуры, рассаженные и наверное чудесно благоухающие цветники, пальмочки, создающие ощущение восточного уюта и оазиса счастья. В просветах отельной изгороди сновали облачённые в чёрно-белую или красно-жилеточную униформу чернявые официанты. Видны были ноги или руки отдыхающих, вальяжно высунутые из шезлонгов. Последние как правило переходили в винные бокалы, стеклянные стаканы с коктейлями или оканчивались большими пивными пластиковыми ёмкостями. Шатались в праздничном подпитии по зелёным террасам отдыхающие или блаженно страдая от похмелья, предвкушали новые алкогольные свершения, скрывались в тени, охлаждаясь соком. Входили в зеркальные двери шопогольные наркоманы с охапками пакетов, в этих же вращающихся зеркалах придирчиво или с любовью разглядывали своё солнечное отражение модники и модницы. Покидали отели женщины в панамах и парео, отправляясь на прогулку, выходили наружу солидные по животам мужчины в разношенных пропотевающих футболках и сверкающие бицепсами молодцы в майках с барышнями за ручку, разоблачёнными в писки моды, то есть чуть прикрытые лоскутками тканей.

Я глазел на всё это пиршество 1—2-ух недельного материального существования и пытался отождествить себя с ними, но не очень-то получалось. Я находился по другую сторону баррикады и у меня пока не было даже белого флага, чтобы попроситься к ним. Пытался я также безрезультатно разглядеть аниматоров. Вероятно, они скрывались в глубине отельных территорий.

Некоторые туристические здания выделялись свои необычным стилем. Поразился я огромному лайнеру посреди преимущественно двухэтажного курортного посёлка, который возвышался над крышами небольших шопинг центров, подобно гигантскому айсбергу среди плавучих льдин. Королева Элизабет — перевёл я название этого архитектурного роскошества с застеклёнными отвесными бортами, полосатыми надпалубными трубами и мачтами-антеннами.

Были и отели-дворцы с восточными куполами-минаретами, резными проёмами надземных галерей. Отели с продуманным масштабным ландшафт дизайном, включающим лужайки для гольфа, зеленеющие луга для конных прогулок и поля-стадионы. Маленькие отели домашнего типа с тенистыми верандами, увитыми назойливым плющом, рассчитанные столиков на пять. Были и не примечательные фасадом отели и напротив, отели, столбящие места в памяти без винпоцентина, имеющие у входа статуи наподобие античных — излюбленные места для фотопозирующих, произведения искусства безымянных мастеров, монументы перед входом. Всё это разнообразие проносилось передо мной, мелькая красками, цветами, оттенками, настроением лета.

Вот трасса, безопасно петляя, постепенно вывела машину к морскому пейзажу, услаждающему взор. Море изумительной южной палитры с оттенками лазурного, бирюзового и тёмноизумрудного. Безмятежное море с полупрозрачной гладью, сливающейся вдали с горизонтом. Лодочки, яхты, парусники, катера с бананами и надутыми плюшками, прыгающими по волнам с привязанными туристами, оживляли водное пространство. Несколько островов, основательно заросшие тропическими деревьями, возвышались подобно гигантским ежам. Каково это — жить на таком острове, встречать восход солнца, сидя на береговом песочке, плавать каждый раз в море при появлении такого желания и любоваться закатным маревом?

Наверное, здорово. Уверен — классно. Ситроен рвался всё дальше. Мы ныряли вместе с ним в прохладную темноту тоннелей со своим чарующим гудением проносящихся навстречу машин, подобно огромным шмелям. Вырываясь из этих каменных освежающих пустот навстречу солнечному дню, обгоняли туристические автобусы, важно глотающие километры дорог. Проносились мимо уличных, завлекательных своим беспечным уютом кафешек, мимо цветочно-фруктовых прилавков, мимо частных магазинчиков и сувенирных лавочек со смотрителями-продавцами, разморённо-полусонно глядящих в никуда, погружённые в солнечную дрёму.

Долго ли, коротко ли, когда я уже потерял счёт времени, мы домчались до места моей будущей работы. Ничем этаким примечательным отель не выделялся. Ни тебе причудливых горгулий на крыше или макета взбирающегося по стене Кинг Конга. Ни пизанских пальм, ни английских кустарников в форме чайного сервиза, ни геликоптерной площадки или верблюжьей упряжки у входа. Стандартно слепленное белоснежное крупное здание со стеклянным фасадом и золотистыми двухметровыми буквами «ROSE Residence and Beach HOTEL». Будочки охранников по обеим сторонам от шлагбаума, цветочная клумба перед входом. Красиво? Да, бесспорно. Но не роскошно впечатляюще. Либо здесь заправояют хозяева экономы-скупердяи, не отягощающие себя расходами на шикарную оболочку, либо не склонные к экстерьерному выпендрёжу консерваторы с девизом «ничего лишнего», делающие акцент на профессиональный сервис и качество услуг.

Растолкав задремавшего было Джана, для которого заоконные панорамы были привычны и родственны, я выбрался наружу, потянулся. Хорошо было вновь ощутить себя стоящим на земле, пусть и не родимой. Под предводительством Натали и Ура мы направились в обход главного здания, вдоль травяных газончиков, по вымощенной плитками дорожке. Миновали небольшой бассейн с полупустующими лежаками по периметру. В лицо раз, второй, третий хлестануло морской свежестью, будто мокрым полотенцем, упавшим с пирса. «О, этот дивный запах, им можно даже умываться или заправлять суп из креветок», — подумалось мне. На территории относительно безлюдно. Я отметил разрозненные группки туристов, потенциальных объектов моих будущих развлекательно-направленных действий. Моё внимание привлекла сцена, выкрашенная в чёрный матовый цвет, с крышей-навесом и ступеньками, ведущими на помост. Задник был тоже цвета ночи. Я подавил желание заскочить на неё и показать свежую пародию на Мерлина Мэнсона, оставив эту идею для более подходящего момента, а то неровен час, Натали вспомнит про надуманный и бесшабашно указанный в резюме титул «казачок-2005» и велит продемонстрировать искусство казачьего танца.

Неподалёку от сцены находился второй бассейн, покрупнее, с двумя аква-горками, исторгающими мчащиеся потоки воды. Одна традиционно была закручена в спираль. Вторая в виде горки. К этому бассейну прилегал бар мест на 30, накрытый бежевым тентом, создающим тень. За чёрной сценой скрывался ещё один бар, в тени деревьев. За этими же тенями скрывался шатёр кальянной. В кальянной кто-то пыхтел, испуская дивный яблочно-винный аромат. Там-то мы и повстречали доблестную команду аниматоров в количестве трёх человек, развлекающую группу туристов, состоящую из такого же числа особей отдыхающего пола. Все шестеро играли в дартс, бросая дротики в щит, закреплённый на изрешечённом от подобного времяпрепровождения стволе толстого дерева. Кто из них аниматор, а кто турист — разобрать не представляло труда даже для дрессированного дельфина. Аниматоры двигались, почёсывались, кашляли, крякали, создавая иллюзию оживлённости. Гости же эту иллюзию аквтиности пытались всячески развеять своей монуменальной неподвижностью и однообразием позы, словно позируя для художественного полотна.

Обязанности в обеих группах были строго распределены по ролям. Несмотря на отсутствие режиссёра от сценария никто не отклонялся и такое положение дел устраивало обе стороны. Первый, очень худой аниматор называл цифры, выбиваемые на щите, разными языками, поражая техасски-таджикским акцентом, второй записывал их на сверхзадрипанный клочок бумаги, периодически роняя ручку то ли от усталости, то ли наоборот, чтобы поддерживать себя в тонусе приседанием и тем самым не впадать в дрёмную кому. Третий, наиболее подвижный, был в роли терьера — сновал от туристов к дереву и обратно, принося в руках дротики. Так же распределились по ролям и отдыхающие. Первый протяжно зевал, пытаясь продемонстрировать миру остатки завтрака, второй — раз в минуту размеренно прикладывался к пивному доброму размером стакану, третий турист, не слизавший ещё всё молоко с порастающих пушком губ, маятникообразным движением упорно ковырял шлёпкой цементное меж плиточное пространство, отвлекаясь только на усилие для броска дротика.

Атмосфера общей безысходности роднила и сближала эти две группы. Разливающиеся от них печальным маревом волны тоски и апатии, казалось, накрыли и овладели мною. «Беги!» — закричал мне первый внутренний голос. «Спасайся!» — возопил второй диспетчер. «Будь мужиком!» — как-то невпопад воскликнул третий.

Что же это такое? Где веселье, задорный смех, шутливая беззаботность, которую я себя представлял. Неужели это и есть та работа, ради которой я преодолел тысячи километров — быть безрадостным пастухом среди унылых серых туристических мышей. Неужели я обречён несколько месяцев кряду выполнять одну из этих скучных ролей? Монотонно выковыривать дротики из коры дуба, или записывать баллы, до которых никому из играющих нет дела, на обрывок туалетной бумаги, или называть наобум, не глядя на результат и засыпая на словах неведомые цифры, повергая в ещё большее уныние, близкое к заупокойной скорби, пофигистично настроенных туристов?

Своим появлением мы разрушили эту постутопическую идиллию коллективного несчастья, и группы распались. Аниматоры, как мне показалось, с видимым облегчением, поспешно устремились к нам, изображая не наигранную радость. Туристы с неменьшим облегчением, сбросив пуд немотивированного навязанного досуга, продолжили заниматься своими делами: углублённым зеванием, пивным распитием и экспресс-изнашиванием шлёпка методом плиточного ковыряния. Натали, поджав губы, сделала про себя выводы относительно увиденного. То, что здесь происходило, явно не было образцово-показательным выступлением для начальства.

Аниматоры заметили этот взгляд, веско характеризующий что думает строгая дама в брючном костюме о подобном времяпрепровождении. Туристы же, которые остались в стороне, выглядели жалко, словно надоевшие игрушки, оставленные без внимания капризным малышом и сводили на нет всю напускную жизнерадостность бравых аниматоров. Не знаю, кто или что довело их до этого вида — пассивная бездеятельная жизнь всёвключённых, хроническая непереносимость солнечных ванн, отравление морепродуктами или неприятие организмом оздоравливающего морского климата, а может и убивающие позитивный настрой условия проживания внутри отеля. Или они с детства росли такими серыми сонными интровертами. Так или иначе, выглядели они сейчас не теми отдыхающими, с которыми я был бы рад провести досуг. Любой здравомыслящий человек предпочёл бы день заточения в карцере без еды с обязательным прослушиванием лучших песен Филлипа Киркорова — пяти минутам, проведённым в этом ботаническом обществе.

Первый из будущих аниматоров с кем я скрестил ладони, оказался некто Егор, как выяснилось — сын Натали. Слащавого вида хлопец с копной миелированных волос, с нижней губой продырявленной серебристой бусинкой, с пробитым серьгой ухом и подведёнными тушью глазами. Шея была обмотана клетчатой арафаткой, а голос хлопца надсадно хрипел, что свидетельствовало либо о простуженности горла, либо он был выведен из строя вечерней попойкой, либо заплывом в непрогретом море. Матери открыто говорить о мужских попойных делах не всегда следует, поэтому Егор, как я и предполагал, выбрал для объяснения своей тональности версию с морским заплывом.

— Из России? — вопросил меня миелированный, закончив отчёт о своём сверхприлежном поведении перед матерью. — Какой город?

Не дождавшись упоминания Москвы или Питера, он потерял интерес к провинциалу и затараторил на турецком с Джаном. Вторым незнакомцем, оказался, судя по приколотому к футболке перевёрнутому бейджу, некто Мустафа, или Мусти — как ласково представил он сам себя. На голове у отца таланта — Мусти красовался гребень волос, заботливо уложенный волос к волоску с тоненькой косичкой на границе шеи, увенчанной бусинкой. Чрез мочку уха проходил шуруп, а запястья обвивали кожаные наручи. Печальный взор, больше присущей уставшему от мирских сует поэту или разжиревшему домашнему коту, понявшему бессмысленность поиска смысла жизни в еде, но не имеющему силы отказаться от оной, выдавал натуру лютниста — романтика, нуждающегося в изобилии женского внимания. Вихрастый Мусти, в довесок к взгляду, также оказался обладателем бархатного голоса, вмиг утратившего радостные нотки, когда он осведомился у Натали об обещанной зарплате и возможности её скорого получения. Перспектива оказалось не столь скоро ожидаемой, поэтому ещё более печально простившись с нами, как будто бы навеки, он отошёл в сторонку попереживать и всгрустнуть. Я обеспокоился, как бы эти финансовые новости не принудили его задуматься о бренности влачения земного существования. Не обратили бы его взор в сторону бескрайнего морского простора и не направили мысли в русло об исследовании шлейфа морского дна в поисках входа в мир усопших. Но Ур, видимо, также своевременно оценил ситуацию и поспешил вывести из депрессии своего работника живительной силой беседы и силой рук, умело встряхивающих плечи подопечного.

Апофеозом знакомства стал мистер Боб. Я сразу не мог сказать, кого он мне напоминает больше, хромого ворона, въедливую цаплю, не самого удачного двойника Чарли Чаплина или хитрого визиря из персидских сказок. Он, скрывшись в тени, подобно серому кардиналу, давно наблюдал за нами оценивающим пронзительным взглядом из-под низко, до самых чёрных глаз, затянутой по-пиратски чёрной банданы. Кого он видел? Конкурентов на пути карьерной лестницы? Мух, вторгшихся в паутину дворцово-отельных интриг? Разводчиков чау-чау, ищущих новый рынок для сбыта просроченных собачьих консервов? Или же новых друзей? Кто знает? Такой взгляд мог скрывать какие угодно мысли, даже самые безумные, вплоть до ограбления киоска «союзпечать». Небрежно и по возможности чинно, то шаркая правой ногой то волоча её за собой, он подошёл к нам с Джаном.

— Боб! — представился он по-царски, протягивая руку ладонью вниз, словно для лобызания, смело ожидая, что от одного этого слова должны подкоситься колени и пересохнуть в волнении горло. Его худое лицо немного исказилось, крючковатый нос хищно загнулся, кинжальный взор сверх обострился, когда я пожал ему руку. Мне показалось или между нами в этот момент действительно промелькнула чёрная кошка. Растирая ладонь пожатой руки, он что-то прошипел на своём наречии. Наверное, я переборщил с интенсивностью пожатия. Впрочем, судя по его жилистой и близкой к анорексии фигуре, ему хватило бы даже половины дозы ладонного приветствия. Не переставая метать в мою сторону гневные взоры, он решил воздержаться от нового рукопожатия с Джаном и кивком поприветствовал того. Услышав от толстячка с лицом буддиста, что он шеф, Боб почему-то растерялся, растеряв пафос визиря и побледнел в и без того изменившейся физиономии. Из последующей перепалки его с Натали, я определил, что роль шефа в доблестной команде аниматоров Rose отеля он отводит себе и не собирается мириться с появлением какого-то Джана, претендующего на ту же роль. Он до того раззадорил себя яростными речами, что мог бы не избежать участи подвергнуться самосожжению то бишь воспламениться, но тут вновь вовремя возник Ур. Он стиснул его за плечи с такой силой, что воздуха для брани у мистера Боба не осталось и отвёл его в сторону, подальше от глазеющих на это действо туристов, которые на короткое время даже забыли о своей программе дня — зевать, пить и рыть шлёпком суэцкий канал.

— Алекс, займись ими, — скомандовала Натали, также заметив нежелательное внимание со стороны всёвключённых к внутрикомандным разборкам.

Полминуты мне понадобилось, чтобы идентифицировать себя с Алексом, так как до сей поры был чаще Сашей, Сашенькой, Саничем, Сашкой, Александром, Саньком и крайне редко Шурой. Затем, ощущая небывалый подъём энтузиазма, преимущественно от командного голоса Натали, чем от лицезрения тех, коими надлежало заняться, поспешил исполнить первое поручение.

В поисках поддержки, советов и инструкций и финалисток конкурса «хочу на обложку „Maxim“», я огляделся. Все компаньоны-аниматоры были заняты, а роскошных девушек поблизости не наблюдалось. Боб и Джан, объединённые Уром в спорящее трио, сотрясали воздух, предъявляя свои регалии на должность шефа. Егорка, расположившись на террасе, преспокойно попивал сок в маминой компании. Мусти фрустрировал на пристеночной скамейке, заливаемый солнечными лучами, создающими резкий контраст с тёмной от загара и финансового фиаско физиономией, и плавал где-то в забытье вселенского горя.

Так я оказался один в непосредственной близости от погружённых в депрессию людей. Предстал перед семейной парой двух возрастных флегматичных бегемотиков, один из которых уже довёл себя включённым пивом до кондиции монашеской отрешённости и невозмутимости Ваньки-встаньки, и долговязого слегка нескладного подростка лет 14-ти, вооружённого шлепком-лопатой. Он находился где-то на этапе противопоставления себя обществу, имея выраженный призыв — потребность к разрушению, в чём успела убедиться плитка. Да-а, вернее мда-а-а, эти экземпляры всевключённых оказались вовсе не похожими на тот идеализированный облик, который я сам себе создал в виде развесёлых, стройных, игривых, загорелых девиц или самоуверенных панибратских парней-удальцов, добродушных семейных мужичков или задорно-симпатичных барышень в возрасте получения второго высшего образования.

Познаний в дартс-игрище у меня практически не было, навыков прицельного метания дротиков тоже. Да прежде я и не считал дартс интересным занятием. Я ему отводил место между игрой в городки и фрисби. То есть если тебя заперли надолго в комнате, где только четыре стены, пол, потолок и дартс, то отчего бы и не попробовать пострадать ерундой пару минут, в паузах между попытками найти выход. Но вот пришла пора модернизировать точку зрения. Тем более, я позиционировал себя перед Натали как аниматор с тележкой опыта по стнадартным развлечениям. Поэтому отступать, демонстрируя профнепригодность, оправдываться, что в Египте среди анимационных программ дартс непопулярен, и, возможно, тем самым дать начальству повод усомнится, а был ли этот анимационный опыт в отелях Хургады и Шарм ан Шейха, не стоило.

Вначале, как водится, я, конечно, струхнул, сомневаясь получится ли у меня занять это туристическое трио из двух homo-бегемотикус и одного подростка. Поджилки ощутимо тряхануло, один из внутренних голосов стал напоминать мне о том, какой я неудачник, лузер и предрекать провал с последующим изгнанием и лишением права заниматься анимационной деятельности до пенсионного возраста. Сдержав трусливый порыв раствориться в воздухе или присоединиться к горестному Мусти, я решил продемонстрировать насколько увлекательным может стать дартс, если применить к нему метод творческого сумасшествия. Ничего другого по сути и не оставалось. Обычный дартс при таком скоплении таких гомосапиенсов действительно был бы провальным. В итоге, минут через пять после первого броска вокруг меня собралось не менее дюжины разномастных, оживлённых как бандерлоги всёвключённых, в дереве добавилось внушительная порция новых колотых отверстий и оно лишилось значительной части своей коры и величия. Количество метательных дротиков сократилось с пяти до двух. Один из них с плеском скрылся в бассейне после очередного броска. Второй унёс на своём теле, вернее его филейной части, похмурневший официант, мысленно составивший на меня фоторобот со спецэффектами в виде языков пламени, которые источали его глаза. Это произошло ненамеренно. Как я уже отмечал, навыков прицельного бросания дротика у меня не было, а показывать пример подопечным как-то надо. Поэтому так всё произошло. Я залихватски крякнул, метнул дротик, промазал мимо дерево, и в ответ прозвучало ответное, но не столь залихватское кряканье. Моих начальных познаний в турецком покамест было недостаточно, чтобы деликатно извиниться перед гарсоном и потребовать обратно свой дротик. Английский язык меня не выручил — из-за того что официант был слишком расстроен своим положением человека мишени. С дротиком в правом полупопошарии, он не мог адекватно общаться. Его хватало лишь расточать проклятия и искать виновника ситуации. Поэтому мне пришлось присоединиться к всеобщему смеху отдыхающих, что лишь усугубило его негодование. И не скажу, что я сделал это с неудовольствием. К стыду своему я смеялся всласть, быть может даже громче остальных, тыча перстом и корчась туловищем при попытках гарсона выдернуть шип из заднепричинного места. Тут мне показалось или по соседству опять промелькнул силуэт чёрной кошки.

Ну а третий дротик кто-то спёр. Я лично подозревал лопоухого веснушчатого паренька, бубнящего на немецком. Он чересчур заботливо поглаживал остриё дротика перед каждым броском, крутил его между пальцами, втыкал себе в ладошку, облизывая пересыхающие губы, что, по-моему мнению, выдавало в нём потенциального коллекционера холодного оружия.

Всевключённые бросали дротики под моим чутким руководством различными способами. Что я сподобился придумать за столь короткое время, то и воплотил.

Был раунд бросков от бедра, как метают ножи некоторые киллеры. Метали с разбегу, хлопая ладонями по губам на манер североамериканских индейцев или просто неприлично завывая. Бросали все снаряды сразу, балансируя на одной ноге и с двух рук с разворота. Метали из позы сумоистов, изготовившихся к борьбе и через танцевальное па. Самая непростая для меня задача состояла в не том, чтобы придумать эти варианты бросков, а чтобы отучить гостей кидать дротики в официантов. Ведь сначала играющие так и подумали, что с человеком-мишенью был показательный пример. Попадёшь в официанта — сразу плюсом 50 очков. Откуда пошла эта информация я не понял, сам же ничего такого не говорил. И подозреваю, что лопоухий паренёк-коллекционер способствовал тому, чтобы эта идея прижилась на какое-то время. Подвезло, что не все оказались столь меткими как я и покалеченных официантов не прибавилось в отличие от седых волос в моей шевелюре.

Между тем вырисовывались два лидера состязания. Милашка Сью и Полковник. Как звали на самом деле милашку Сью я не знал, поскольку записал всех метающих-отдыхающих в листке набора баллов под прозвищами. А прозвища раздал после того, как не смог добиться от двух дойчеговорящих туристов их имена. Я их окрестил как Ахтунг и Зергут. И это прижилось. Им понравилось, особенно как я их торжественно объявлял перед бросками. А с милашкой Сью так вышло, потому что и в самом деле девушка была хороша, с чуть завивающимися тёмными локонами и карими глазками — как ангелочек в светлой маечке и джинсовой мини юбке.

Что касается Полковника, он был русским. О военном прошлом свидетельствовала военная выправка, усы и носки в сандалиях. О том, что оно прошлое — начинающийся от шеи живот, командно-фуражечная лысинка и безумный полупьяный взор, присущий отставным офицерам. Он полагал, что я на его стороне, поэтому дружески похлопывал меня по плечу, приятельски ударял в живот и, наверное, видел, как я завышаю ему баллы попаданий. И он был в чём-то прав, так как головой я понимал, что если Полковник не победит, то он может расстроится. А я уже нахватал себе необязательных неприятельских отношений, включая Джана, Боба и человека-мишень, который привёл своих знакомых официантов и, указывая им на меня, очевидно обсуждал план расправы с тем гнусным нахальным новоиспечённым аниматором, подло засадившим ему дротик в мягкое анатомическое сиденье.

Получилось так, что я решил сделать финальный раунд между Полковником и милашкой Сью, дабы выяснить, кто лучший игрок в дартс. Задача была проста: водрузить стаканчик с пивом себе на голову, сделать три оборота вокруг себя и бросить дротик в щит. Опять же военное прошлое и армейский квадратный череп не подвели Полковника и он, угрожающе раскачиваясь и направляя дротик на окружающих во время манёвра с тройным оборотом, чем вызвал немалые переживания и предынфарктные состояния, сумел поразить цель, не расплескав напиток. У милашки Сью всё прошло не столь гладко. Во время кружения её рассмешила подружка, спародировав напряжение лица кандидатки на победу. И милашка невольно опрокинула шатающийся на причёске стаканчик, устроив дополнительный конкурс мокрых маек, чем, безусловно, порадовала присутствующих.

Я объявил Полковника победителем и уже готовился принимать поздравления от самого себя с успешно проведённым первым мероприятием, как услышал нетрезвый возглас победителя:

— А сыпыр ик-ихра буит?

Никакой суперигры я устраивать не собирался. И решил проигнорировать вопрос Полковника, снимая щит с дерева. Но это жест окончания был истолкован неверно, о чём свидетельстовало радостное военное мычание. Пришлось прикрепить щит на себя и надеяться на чудо. Но тут посмотрел на ставшую более неадекватной физиономию Полковника после выпитого призового стаканчика, оценил его горизонтальную неустойчивость на 2 балла из десяти, тем самым приравняв его к эпилептику-канатоходцу. Поэтому предпочёл завязать ему глаза, одолжив у одного из гостей бандану, после чего спрятался за деревом. Окружающие не выдали меня, а их смех Полковник принял за одобрительные возгласы и на удивление метко поразил дерево двумя бросками, где-то на уровне моего лица. Я сглотнул с облегчением, быстро перевоткнул дротики с дерева в щит, успев сделать это до того, как опасный игрок справился со снятием повязки и, улыбаясь, воззрился на щит.

— Въы ялочко! — довольно промурлыкал Полковник и ещё немного помутузил меня по животу, в знак одобрения.

Итак, к завершению состязания в дартс я украсил свой живот синяками и пополнил свой же анимационный счёт благосклонным отношением Полковника, усилившейся неприязнью Боба, негативно воспринявшим вести о пропаже трёх дротиков, и зародившимся недоброжелательным отношением ко мне кальянщика Яши. Он лишился всех немногочисленных на тот момент 2-ух посетителей раскинутого шатра, переманенных моим развлечением и разразился жуткой бранью с киданием использованных мундштуков в мою сторону.

Наступала великая пора обеда, о чём возвестил заёрзавший на скамейке Мусти. Скорбь и печаль скоропостижно покинули его и он преобразился. Глаза засверкали, заиграли предвкушением чего-то невиданного, ноги задвигались и понесли его навстречу манящим запахам из распахнутых дверей ресторана, находившегося неподалёку.

— Алекс, давай. Можна кушать, — произнёс он магическую фразу, которая чудным образом наполнила мой рот слюной. Ведь последний раз я ел, пролетая где-то над восточной Европой.

Следом за вожделенно устремившимся к ресторану Мустафой я вторгся в просторное помещение. Глаза мои наткнулись на множество серебристых кастрюль-ящичков расположенных на подставках кухонных арматур. Кастрюльки стояли дружными рядками, как братья близняшки. Каждая сопровождалась табличкой смутно ведающая о содержимом. Крышки их были заманчиво приоткрыты и давали больше информации, источая вполне съедобные ароматы тушённых овощей, жареного картофеля, грибной запеканки, соусов, подлив, а некоторые приманивали голодающих вроде меня мясными парами. Напротив приковывали голодный взор ладьи с разнообразными салатами, от ярко-угрожающих расцветок как в мире насекомых — предупреждающих: «Не ешь меня», — так и до знакомых сочетаний простонародных овощей. Вооружившись тарелкой, я быстро набрал что-то уже известное мне, как незарегистрированному российскому члену общества пищепотребителей. В результате беглого обхода и громыхания крышками на тарелке архангельского первопроходца аниматора вырисовывалась теплая горка картошки фри, соседствующая с бултышкой кетчупа и майонеза, жаренное мясо неизвестного земного животного и салатно-овощной гарнир.

Мой первый честно отработанный обед прошёл великолепно, с голодухи на лучшее было бы грех расчитывать, но всему хорошему рано или поздно приходит конец. Так случилось и сейчас. Я уже завершал обед, сбавив обороты утилизации еды на регулятор «почти сыт», как ко мне подсела Натали.

— Алекс, ты почему обедаешь один? — вопрос был задан обычным учительским голосом, но было в нём что-то от лёгких облачков на горизонте, которые могут мгновенно при приближении преобразоваться в тёмное штормовое небо с грозовыми разрядами молний.

Я припомнил, как аниматоры в Египте дружно принимали пищу вместе, по семейному, за одним большим столом, специально для них отведённому, перебрасываясь шуточками и иногда шаля друг над другом. Я же здесь обедал один за столиком, поскольку Мусти куда-то запропастился, Егорка разделял трапезу с гламурной на вид московской туристической общиной молодых парней и девчонок. Боб и Джан только сейчас, всё ещё пребывая в дискуссионном споре, возникли в зоне самонакладывания пищи. Натали продолжила:

— Аниматоры должны питаться в «Рoзе» (Роза (разг.) — Rose Hotel) вместе с отдыхающими. Это тоже ваше рабочее время. Кушаете с ними, рассказываете о проводимых мероприятиях, приглашаете на них, производите хорошее впечатление. Потом, при выезде они заполняют таблички с отзывами. А уж отзывы — это ваш показатель работы. Если они плохие или их нет, это ваши проблемы, которые решаются увольнением.

Я промычал, понимающе кивая, нечто утвердительное в ответ, и поведал, что не знал данного факта. Мол в Египте мы — аниматоры ели все вместе, дружной общиной, а с гостями напротив обедать не разрешалось. Но Натали эти подробности устава чужих монастырей не заинтересовали. С другой стороны сядь я сейчас с гостями, что я мог бы им нарасказывать о проводимых мероприятиях и анимационном расписании, сам ещё толком в нём не ориентируясь? Но чувствовал, что и здесь на снисхождение от Натали не натолкнусь, поэтому заверил её, что в будущем исправил эту оплошность и отбыл, откланявшись.

На выходе из ресторана я наткнулся на материализовавшегося из воздуха Мусти.

— Плохо, да? — спросил вихрастый рыцарь печального образа и сам же ответил. — Какашка.

— Что какашка? — переспросил я.

— Это что, Алекс? Всё работать, работать. Денег неможна. Здесь работа, там — работа, ням-ням — работа. Работа — какашка.

Я невольно согласился — так экспрессивно он это выпалил. Мы поговорили ещё о положениях аниматорского мироздания, общаясь на английском. Сезон только начинался, туристы несколько дней назад только стали заезжать. Затем я наткунлся на первое турецкое противоречие. В разговоре Мусти утверждал, что они втроём, он мистер Боб и Егор уже с месяц вкалывают здесь как волы. Но мне не захотелось начинать знакомство с сенсационных разоблачений и выяснять, как они здесь работали с месяц, если отдыхающие появились только сейчас. Может на манекенах тренировались, кто знает.

Пришла пора заезжать в отведённые апартаменты. На некоторых форумах я встречал восторженные записи аниматоров, как им — «Ааааа! Суууупееер!» — отводили за счёт отеля целые бунгало на команду, и они счастливо коротали в них свободное время, проводя выходные дни и часть ночей в весёлых попойках, преисполненные нежным отношениям к работодателям.

Следует упомянуть, что Rose Hotel в Кемере представлен несколькими корпусами. Первый Rose residence and Beach — пятизвёздочный, где я только что отобедал, находился на первой береговой линии и состоял из двух моноблоков корпусов. Один с лобби-баром, второй моноблок с рестораном, каждый со своей зоной ресепшена. А через дорогу от пятёрки, на второй береговой линии, располагалась одна 4-ёх этажная Rose Resort, имеющая статус 4 звезды. Ресепшэн — или административная зона оформления въезжающих, ресторан, мини-бутики, фитнес-зал, бассейн, бары и кроличий загон. И справа от Rose Resort, взятая отдельным забором в клещи, трёхзвёздочная Rose, как мы её называли — маленькая Роза — трёхэтажная, состоящая только из спальных номеров. С будкой охранного поста, часто пустующего в дневное время — рядом с оградой. Туда то мы и направлялись с Мусти, Джаном и багажом. Само здание малой Розы было не выделяющейся, приглушённой, кирпичной раскраски, большей частью скрытое близко-посаженными декоративными деревьями. Внизу проглядывали окна дополнительного, подвального этажа с балкончиками, основанием утопающими в грунте. Лицо человека, задумай он выйти на такой балкон, оказалось бы вровень с моими коленями. На территории, перед фасадом, также находился бассейн, хотя по размерам сия купальня была ближе к слоновьей ванне. В настоящий момент он переживал не лучшие времена да и засуху, судя по листьям и мусору, скопившимся на его дне.

Мустафа поделился с нами радостью, что летом, в разгар сезона, он будет наполнен водой и отдан в наше пользование для весёлых ночных попоек. Я представил, как мы здесь будем зажигать с тщательно отобранными для подобного времяпрепровождения девицами, с музыкой, с выпивкой. Представил себя, делающего сальто в подсвеченную ночную воду. Взгляд наткнулся на использованный аксессуар для половых утех, устроившийся по центру чуть влажного дна, в гербарии из подмокшей травы и радужная картинка потеряла свою целостность и поблекла.

Внутри здания — эхотворящий холл, и по внутреннему устройству корпус походил на французский знаменитый форт Боярд. Вернее сильно уменьшенную копию, лишённую к тому же массы интересных деталей. Четыре пальмовые кадки по углам, пара диванчиков в холле и два верхних яруса с дверными проёмами. На второй и третий ярус ведёт винтовая лестница, дающая начало перилам, проходящим через весь этаж вкруговую. Сейчас турецкий форт Боярд выглядел как перед реставрацией и пустовал в ожидании своего Паспарту.

Напротив ожидаемого мною заселения на первый этаж или верхние ярусы, Мусти повёл нас вниз по бетонной лестнице в сумрачный подвал, который резко выделялся сырым запахом постиранного белья с вкраплениями заплесневелости. На анимацию отель выделил 2 комнаты. В одной проживал Егорка, в другой турецкоподанные Боб и Мустафа. По беспорядку, развалу и степени захламлённости, комнаты словно негласно соревновались меж собой, чья больше будет напоминать логово разбойников-грязнуль. Не перепутать их можно было только по количеству вскопанных как огородная грядка кроватей. Я затащил свою поклажу в ту комнату, где одно из двух имеющихся спальных мест претендовало на свободу, сгрёб хлам наваленных шмоток с неё и присоединил к куче на соседней койке, тем самым выбрав своим сожителем Егорку. Джан, пыхтя, потащил свой чемодан в другую дверь, где общее число кроватей равнялось трём.

Свободного места в комнате оставалось в аккурат для маршрутов, больше похожих по размеру на лесные тропинки, проходящих от кровати в ванную и от кровати на балкон. Пять человек, одномоментно присутствующих в комнате, превратили бы её в аналог сельдевой бочки. Что и продемонстрировала команда аниматоров, набившихся в нашу комнату, когда я разбирал вещи, а Егорка с недовольным видом обманутого старьёвщика бурчал, разглядывая своё же тряпьё, переложенное на его койку, и обдумывал, где же теперь его размещать, так как место под кроватью, в тумбочке и за ней тоже было забито грязной одёжкой.

Разговор шёл сугубо на языке продавцов пахлавы, из которого я не бельмеса не понимал, к вящей радости Боба и Джана, видно заключивших временное перемирие и объединившиеся перед лицом общего врага. Впрочем, Джан как-то поостыл в своих негативных чувствах ко мне в отличие от мистера Боба, не простившего мне крепкого рукопожатия, потерю дротика и внешность кинозвезды. Это предвещало кое-какие трудности ещё неизвестному в широких и узких кругах и в буржазийных кулуарах русскому аниматору, обладателю вымышленного титула «казачок-2005».

Стало быть третья глава

Описательно-сопроводительная.

«Энтранс» — как формообразующее свойство среды. Предпосылки создания и условия развития.

Глава не содержит гмо, консерванты и красители. Британскими учёными рекомендовано читать натощак.

Прошло некоторое время, часа четыре с момента вступления в должность. Я малость пообвыкся, узнал больше о своих обязанностях и о том, что их больше, чем я предполагал. Одной из таких обязанностей стал «энтранс». Пришла пора ознакомиться с ним поближе.

Я находился в лежачем расслабленном положении в комнате, размышлял о том, точит ли свой отравленный кинжал человек-мишень и следует ли ждать его ночного визита мщения. Наслушавшись в своё время историй о горячем южном темпераменте, я не сомневался, что как кровь гарсона получившего дротиком в место воспитательно-розговой работы потребует поквитаться со мной. Брикадировать ли дверь или сделать одеяльное чучело, а самому спрятаться под кроватью, вот о чём я раздумывал. Время неспешно продвигалось от полдника до ужина, как ко мне заглянул Мустафа. Егорка отбыл по своим делам, так и не приведя в подобие порядка гору мятого белья на своей кровати, а я не успел вызнать какие тут распорядки и почём здесь фунт изюма.

— Давай, Алекс, энтранс можна, — молвил Мустафа.

— Энтранс. Что это? Какашка? — переспросил я.

— Энтранс — это пипетс.

Мусти успел нахвататься разных около— и паралитературных простонародных выражений, но из его уст они звучали не злобно, а как-то ободряюще, может в силу того, что он их коверкал, может в силу того, что не вкладывал в них разрушительного действия и агрессии. По печальному выражению его лица, похожему на мордочку енота, обнаружившего, что его норку занял более сильный зверёк, я определил, что «энтранс» как-то связан с нашими рабочими обязанностями, которыми Мустафа чрезвычайно тяготился. Считал их лишними, не вписывающимися в повседневную жизнедеятельность, нарушая плавно сменяющие другу друга фазы сна, приёма пищи и отдыха. В прошлой жизни он был если не неодушевлённым предметом вроде бабушкиного комода, то уж точно животным не подвижнее ленивца. Наверное, если бы ему предоставили выбор быть нормально-укомплектованным человеком и при этом трудиться как все или же быть умственно неполноценным, но жить на государственное пособие не трудясь, Мустафа выбрал бы второе без промедления. Если бы он не был так ленив и местами безинициативен, из-него вышел бы неплохой альфонс. Но из-за этого парализатора жизни — обездвиживающего природного качества, известного в народе как «лень-матушка», он резко охладевал к представительницам прекрасного пола, как только удовлетворял свои физиологические потребности и переставал проявлять знаки внимания. А вы ведь согласитесь — альфонсу, чтобы быть на волне благосостояния, надо иметь либо голливудскую внешность, либо уметь длительно удерживать даму на изысканном шлейфе ухаживания.

Я обучил Мустафу пословицам: «от работы кони дохнут», «работа не волк, в лес не убежит», — разъяснил их смысл. Они пришлись ему по душе, и в некоторые, особо наполненные ленцой дни, кони дохли у него табунами, и эта разновидность одомашненных животных как никогда была близка к тому, чтобы быть занесённой в Красную книгу.

Сначала мы посетили гримёрную, где Мустафа вручил мне шаровары и фрак, до чрезвычайности узкий в плечах. Из опасения, что ткань не выдержит, разойдётся по шву, приходилось избегать наклонов, подъёма рук и вообще лишних дыхательных движений. Сам он облачился в похожую комбинацию, присовокупив к ней чёрную шляпу — цилиндр. Как я понял, используя методику наблюдения за объектом, в качестве которого был выбран Мустафа, наша работа на «энтрансе» заключалась в том, чтобы стоя перед рестораном болтать с официантами, кадрить симпотных девчонок, разглядывать мыски ног, периодически почёсываться и пересчитывать зубочисткой зубы. Прохаживаясь вдоль стеклянных окон, любоваться своим отражением, и непременно зевать, изображая усталость и томление души. Но данная методика наблюдения за объектом и копирования его действий, срабатывающая в России безотказно, позволяя перенимать рабочие навыки юными подмастерьями, здесь не принесла требуемый результат, в чём меня горячо, с нотками раздражения, убеждал мистер Боб спустя четверть часа с момента дежурства.

На самом деле, как я узнал от мистера Боба, следящего за моим первым «энтрансом» из тайного кустарного убежища напротив ресторана, задачами аниматора на боевом посту являются: щедро раздаривая улыбки — желать отдыхающим приятного ужина и ежеминутно, бодро, радостно и громко оповещать о вечернем шоу, которое проводится ежедневно. По незнанию этих основ я заработал первое турецкое предупреждение и выяснил, что Боб может быть вездесущ — используя кусты в качестве наблюдательного пункта за Алексом, может пренебрежительно относиться к тому, что делает на энтрансе Мустафа и пришёл ли он вообще на энтранс. И это потому так справедливо происходит, что уважаемый Мустафа давно работает с Бобом, знает, что надо делать и на боевом посту энтранса у него свои, непостижимые такому неофиту как Алекс, задачи. Мне также повторно пылко объяснили, в ответ на возражения в напрасном присвоении звания неофита и на замечания о равноправии, что «энтранс» Мустафы преследует свои цели, поощряемые начальством в лице Боба, даже если оно — начальство — тоже понятия не имеет, в чём они состоят. Также я выяснил, что Алекс, который спорит, используя доводы разума и элементарной логики, с шефом, не принимающим доводы разума и высказывания Аристотеля — есть — «катастрофа, йя!». Алекс — тот самый никто, который должен делать всё, что скажут.

— Я, шеф здесь, йя! — вопил Боб, брызгая слюной, через пару минут нашего разговора вблизи входа в ресторан. — Проблем хочишь? Будут проблем, салак, йя! Давай работать, йя!

К слову о шефах, у нас их стало двое, по решению совещательного комитета в составе Натали, Ура и обоих претендентов на почётное звание. Мистер Боб — дневной шеф и Джан — ночной. В чём именно различие я пока не осознал, так как Боб не снимал с себя полномочий власть имущего в течение всего рабочего времени, но количество наделённых полномочиями командующих, так или иначе, было вдвое больше положенного, учитывая наш и без того скромный гарнизон бойцов. На троих работников два шефа. Смешно, господа. А вот осознание, что я — мальчик-трудяга, плантационный негр, «natur» альная золушка, рабочий ослик-заложник и низшее звено на иерархической лестнице рабочих отношений, пришло незамедлительно. Егорка — сын работодателя. Мустафа — земляк и собрат по трудовым невзгодам, а следовательно — lupus non mordet lupum — волк волка не кусает. Поэтому мальчиком на побегушках, исполняющим роль бравого рядового Швейка и младшего бойскаута в лагере для трудных подростков, стал я. Как объяснила мне Натали, шефов надлежит неукоснительно слушаться и выполнять их требования. Чем карается неисполнительность, не нуждалось в разъяснении — самолёты летают в обе стороны.

«Но не все они согласны перевозить человека за 100 долларов, которые у него остались», — мысленно добавил я, но сей факт только вынуждал меня быть более собранным и стараться не вызывать нареканий.

Позже я открыл, что в «энтрансе» есть и свои позитивные стороны и эти полчаса можно с пользой для себя проводить, успевая выполнять посторонние боевые задачи. Например — приглядывать себе пассий для воздыхания, будто бы ненароком знакомится с ними и флиртовать с надеждой на более позднее приват-свидание. Впрочем, делать это надо было весьма осторожно, с ловкостью канатоходца, концентрацией сапёра и с хладнокровным бесстрашием тайского трюкача, кладущего голову в раскрытую крокодилью пасть.

Потому что, во-первых, есть писаное правило анимации — ко всем гостям относиться ровно, не выделяя кого-либо из общей массы и не посвящая больше определённого времени, равного примерно 10 минутам, одной персоне, дабы другие гости не сочли такой перевес внимания за обиду. А то ведь не ровен час, расстроятся и уедут из отеля, бедненькие, из-за того, что аниматор время им не уделяет, а ходит кругалями вокруг девиц.

Во-вторых, одним из главных правил, нарушение которого грозило немедленным увольнением, переводилось так — «любые отношения личного характера были запрещены по законам восточного гостеприимства. Никакого интима с гостями». Ибо мы числились как бы слугами хозяина отеля, туристы считались его почётными гостями, и сама возможность слуги вступить в интимную связь с гостем на востоке расценивается как нарушение чести хозяина.

Я в эту теорию, которую вывел мне Егорка, не очень-то поверил, тем более, как относиться к ситуации, когда сам гость проявляет желание сойтись со слугой поближе. Но впоследствии, ознакомившись ближе с темпераментом южных мужчин, осознал, что в целом это правило верное — дикарям сексуальную свободу и флаг в руки с символикой плейбоя опасно давать. Но это правило не мешало самому обслуживающему персоналу отеля, официантам, уборщикам, поварам, барменам и прочим разнорабочим, пытаться оказать нам посильную конкуренцию в плане завоевания женских сердец. Только пытаться, потому что, получалось это у них весьма посредственно, что их выводило из себя, и из этого следовало — в третьих — идя на межполовой контакт, надо было шифроваться подобно агенту с двумя нулями, имеющего сертификат ниндзи, так как каждая стена обладала парами глаз и ушей и была способна из зависти донести на тебя.

Другие развлечения энтранса придумывались на ходу. Например, пока один из нас занимал беседой гостя, продвигающегося с тарелками от гриль-жаровен к столику, второй частично опустошал содержимое его посуды, незаметно для отдыхающего поглощая то, что тот набрал обходя жаровни и столики закуси… Особенно легко это проходило с картошкой фри в изобилии приготовляемой для всёвключённых прямо здесь на улице у входа в ресторан, наравне с мясом, рыбой, жаренными овощами и прочей пищей при готовке которой высвобождались клубы пара. «Заморить» — так кратко называл это Мусти. Ибо «червячка» он никак не мог достойно выговорить, не сломав при этом язык. Ну, действительно, червячок — для турков был сложным словом, требующим определённой языковой раскрутки.

Были и в турецком языке не сразу поддающиеся славянской ротоартикуляции словеса. К примеру, «йапыстырджи», обозначает «клей», но я его использовал чаще как отдушину для выражения негативных эмоций. Мне слышалось в нём нечто бранное — «йапыстырджи тебя растак». Или «йатак ёртюсю» — не сразу ведь и подумаешь, что это про «покрывало».

Ещё одно развлечение мне подкинул один из здешних поваров. Я как-то совершал обходной манёвр с функцией стерео-глашатая вдоль жаровен, оповещая программу вечерних мероприятий и заодно предварительно предварительно ознакомляя мой желудок с той пищей, которая скоро заглянет к нему в гости. Меня, помахивая разделочным ножом, подозвал к себе человек в белом поварском колпаке и халате того же цвета и на ломанном английском объяснил, что хочет узнать, как зовётся рыба по-русски, которая лежит перед ним, обваленная в муке. Наверное, чтобы потом блеснуть знанием языка перед нашими туристами.

Убедившись, что нож в его руке представляет угрозу только для целостности тушки рыбы, а не для знатока чешуйчатых водоплавающих, оценивающе посмотрел на дар моря. Рыба, может быть, тоже в ответ посмотрела бы на меня, если бы была жива, и у неё было бы, чем смотреть. По морской холоднокровной живности я не специалист. Заядлым рыбаком я бы себя назвал, если бы только за это выдавали килограмм шоколада, не изымая его обратно, если вдруг выяснится, что это не так. К тому же рыба, представшая передо мной, находилась на стадии внутриполостной резекции, готовая к обжарке. Тут и Иван Затевахин бы растерялся с её видовой принадлежностью.

— Фиг знает, — задумчиво протянул я.

Чуть позже, стоя неподалёку, я услышал как этот повар, важно указывая лопаткой на брызгающее тёплым жаром, ворочающееся на углях рыбье мясо, произносит авторитетным тоном парочке российских туристов — «эта есть фигзнаит».

— Фиг знает? — переспросил мужик, перед ужином, скорее всего заглянувший в бар.

— Да, фигзнаит, можна. Давай. Кусна, кусна, — в ответ он получил довольный смех.

С тех пор Этмир — тот околпаченный парень заправски орудующий ножом, да и другие повара стали часто обращаться к всемирному знатоку блюд и словесному дегустатору за названиями для их кулинарных изысков. Я им не отказывал.

Так появлялись новые сорта рыб, производя фурор в ихтиологии: рыба «нетреска», рыба «пучьживот», рыба «изморя», рыба «япоймал», рыба «афанасий», рыба «какводолаз», рыба «нарезная», «пивная» рыба, рыба «закусоныч» и рыба «полукит». К рыбным блюдам моими усилиями вскоре присоединилась и мясная продукция. Тут было раздолье для гурмана — настоящая кладезь блюдомана. Хочешь тут тебе ветчина «прошлогодняя», колбаса «сливочно-ванильная», «ещё живые» пельмешки, бифштекс «из-под катка», мясо «краденое», «длинный язык болтуна в собственной слюне», «пальцы повара в скляре» и мясо «нашёлнадороге».

А также: «клонированная» баранина, «как-бы» кура, «недосыр», сыр «сырой», «неплёванное» молоко. Не были забыты и гарниры: овощ-«овощ», «съешьузнаешь», «беринеспрашивай», «сеньорпомнидвор», овощ «молчажуй», капуста «марсианская», «что-то жёлтенькое», фасоль «ночнойдиалог», приправы «глазавкучу», «поваржжёт» и «дышунимагу». Отдельно готовили печень медузы и рёбрышки эхинококка.

Суп «из сапога», суп «из топора», бульон «из трёх пустых салофановых пакетов», «двойной ролтон с бурбоном», суп «боржоми» и «салями», щи «яначхал», борщ «по-турецки с облепиховым вареньем». Многосоставные салаты также получили свои определения: салат «утолипечальку», «трехкопеечный салат», салат «большенелезет», салат «яувольняюсьпоэтомувот вамвсем» салат «из гвоздей с ликёром», «мамаево побоище», салат «реальный», «таракашкина радость», «рискни переварить», салат «на выброс», салат «честный — с плевком». Встречались рагу «из какаду», «суперплов с мухоморами» и «марципаны в скляре».

Фрукты тоже не обошли стороной. Фрукт «фу», фрукт «залежалый», фрукт «отдайврагу», «простовкуснаяхрень», редкий фрукт «изгипса» и фрукт «кистевой эспандер».

Десертные блюда и пирожные к чаю: «чебурашкино счастье», «что-то с чем-то», «неслабый замес», торт «измясныхконсервов», «сладкая непонятка», «жировое отложение», торт «обжорка», торт «похудетьнеполучится», пирожное «гарант кариеса» и торт «целлюлитный».

Самое веселье было, когда в один радостный день по чьему-то распоряжению рядом с едой возникли таблички с названиями на английском, турецком и алексо-русском. Поэтому о том, что в отель заехали новые партии русско-говорящих отдыхающих, легко было определить по раскатам смеха с вставками хихиканья и хаханья, идущими из ресторанного отдела. Повара, должно быть, впоследствии раскусили, что я был не совсем честен с ними, но оценили юмор, да и большинство туристов были довольны и приписывали сия творения на счёт турецкого остороумия. Поэтому, завидев меня, местные кухонные труженики ножа и разделочной доски, всегда тепло приветствовали:

— Э, эточто, Алекс, как дила? Рыба «нетронь», а, хошь? Кусно, давай! Алекс, давай, мясо «камень» сигодня, кусно. Хочишь? Картошка — «съешьлукошко», давай, Алекс, как дила.

Трудности Ахмедам, Али, Юсуфам и Мустафам встречались только в виде редкостных зануд, чаще в лице представителей пенсионного поколения России. Тогда межвидовые диалоги могли происходить следующим образом:

— А что это вы готовите? Что это за мясо?

— Это есть «изюбра». Давай, кусно!

— Мясо изюбра?

— Да, изюбра, давай, изюбра, кусно.

— Ничего себе. Нина, Павел Николаевич, смотрите! Здесь мясо «изюбра» есть!

— Изюбра?… Изюбры.. — они же вымерли вроде как?

— Да нет, Нина, как вымерли, если здесь написано — мясо изюбра, значит, не все вымерли.

— Да, да — «изюбра», не все, харошо, давай.

— Павел Николаевич, скажите, а изюбры это что, деликатес?

— Позвольте, позвольте… Молодой человек, это что за мясо?

— Изюбра, кусно, давай, ням ням, харошо.

— Не может быть! Откуда здесь изюбру взяться? Это же мировая редкость.

— Ну послушайте, это у нас в Ульяновске изюбры редкость, а здесь, возможно, сохранились.

— Молодой человек, вы не ошибаетесь — это точно изюбр?

— Изюбра, кусно, харошо. Давай!

— Вот чудеса. Положите мне кусочек.

Осчастливленные таким деликатесным блюдом и помпезным вниманием к собственным персонам, ульяновские пенсионеры пребывали в восторженных чувствах, пока не натыкались на следующую табличку с надписью «Мясо с пальцев повара. Без ногтей». Тогда собравшись в междусобойчик, похожий на совещательное кольцо игроков регби перед атакой, они тайком избавлялись от странного мяса и набирали салаты, зелень из известных им овощей и уже старались не читать гастрономических надписей.

Самые первые рабочие денёчки, как я уже отмечал, являлись предвестниками основного туристического сезона, серьёзные наплывы отдыхающих были впереди. По процентному соотношению вначале господствовали немцы, большей частью пожилые. Как мне, возможно ошибочно казалось, заслышав славянскую речь, фрицы морщили и без того морщинистые лица в обезьяних гримасках и осуждающе посматривали на говорящего, кудахтая на своём аусшвайсе. Поэтому в эти дни большую часть объявлений для гостей на энтрансе делал Мустафа, пока я запоминал фразы, наподобие: «Гутен абенд, майне либе гести, хойте абенд вир верайтен шоу..» (добрый вечер, мои любимые гости, сегодня вечером мы приготовили шоу..) Также, если немецкие гости проходили мимо меня, я желал им приятно отужинать на французском или итальянском — bon appetite. Это избавляло меня от тех неловких сцен, когда я говорил им ту же фразу, на их родном языке. В этих случаях они принимали меня за чудного молодого человека, испытывающего уважением к их стране, гуртом обступали меня и задавали много вопросов. Что они говорили, я не понимал, оставалось только улыбаться, подобно деревенскому дурачку, перемежая улыбку чурбана с «я-я» и похахатываниями вслед за ними. Я пытался представить, что они говорили, по их лицам, смеху и переглядываниям, и получалось что-то вроде следующего:

— Приятного аппетита.

— О, спасибо. Какой странный акцент. Вы ведь не немец?

— Да, да.

— А вы говорите по немецки? Где вы его изучали? Вы откуда?

— Да. да.

— Фрау, Нинель, посмотри, похоже, этот мальчик не понимает, о чём мы говорим.

— Интересно, вы нас понимаете или нет? Вы ходячая русская обезьяна?

— Да. Ха-ха-ха.

— Посмотри гер Штруман, этот молодчик совершеннейший невежа, не знает великий немецкий язык.

— О, это прекрасно, фрау Мартина. Он должно быть русский. Большинство из них такие болваны. Вы ведь болван, не так ли?

— Да, да, приятного аппетита. ха-ха.

— Впрочем, он неплохо сложён и выглядит мило с этой улыбкой идиота. У вас есть диплом идиота?

— Да, да.

— Но он же дикарь. Никогда не знаешь, чего ждать от дикаря. Вы не расскажете нам, чего от вас ждать?

— Да, да.

— Так расскажите, мы послушаем такого глупого мальчика как вы.

— Да, ха-ха.

Так могло продолжаться долго да и продолжалось, пока я не выучил фразу свидетельствующую, что «я плохо говорю на немецком, но изучаю его, поскольку мне доставляет удовольствие беседовать с такими приятными людьми как вы». Сокращение этой фразы до «я плохо говорит как немец» также заставляло их лица морщиться, ровно как и использование в общении английского языка. К употреблению коего они прибегали с явным неудовольствием да и то, если речь шла о жизненной необходимости и спасении общемировых ценностей. Может действительно миф о превосходстве арийской расы и второй миф — о принадлежности немецкой национальности к арийцам, глубоко укоренились в этом поколении немцев, несмотря на внешнее ярко выраженное непризнание всего, что происходило в Германии в первой половине 20 века. И другие народы, особенно против кого велась война, они не признавали равными себе по уровню.

Ту же аналогию с закладкой уже советских стереотипов можно проследить и в наших бабушках и дедушках, со своими причудами, взглядами, которые мы иногда не в силах понять из-за другого воспитания.

Другое дело — молодые бюргеры. Эти ребята уже являлись космополитами, превосходно владели и не стеснялись использовать язык туманного Альбиона. Да и общаться с ними было действительно просто, ввиду отсутствия признаков снобизма в разговоре.

Следующая фаза социально-этнического стеснения наступала для меня, когда заканчивался «энтранс». Приходила пора насыщать свой организм строительно-вкусовым материалом. В это время в ресторан заявлялись Натали с Уром, которые примерно в течение моей первой испытаттельной недели оставались в отеле, приглядывая за нашей деятельностью и согласуя рабочие моменты с администрацией отеля.

Памятуя о наказе Натали продолжать работать во время принятия пищи, разделяя трапезу вместе с гостями, я отчаянно метался с тарелками по ресторану меж столиков и жующих всевключенцев, тщетно пытаясь услышать родную речь и подсесть к землякам. Но нет, наше и без того немногочисленное представительство было самым голодным и являлось к открытию ресторана. И за те полчаса, что я стоял на входе, успевало насытиться и покинуть вскармливающее лоно турецко-шведской столовой.

В этот час в ресторане оставались лишь пожилые немецкие компашки и, следящие за моими хаотичными перемещениями, Натали с Уром. В эти моменты я завидовал Мусти, вернее его среднему знанию немецкого. И сожалел, что не изучал язык Шиллера и Канта в школе в последнем классе, когда была такая возможность. На немецком я знал помимо «ахтунга» и «зергута» только «der cluge hund» — умная собака, «ich bin matrossen» — я был матросом, «das ist fantastish», «nicht ferstein» и парочку смешных слов вроде «штангенциркуль», «гевонлишь» и «абкхёкля» — но уже без знания их перевода. Согласитесь, с таким глубоким познанием сложно поддерживать разговор на достойном уровне.

Я даже не знаю, возражали ли немцы. Вернее, насколько сильно они возражали, ужинающие зачастую пожилыми парочками, против присутствия моей персоны в их заботливо фаршированном крабовыми салатиками гнездышке.

А дело происходило следующим образом. Сразу после вежливо произносимого мной «гутенаппетит» я нагло подсаживался рядом c бюргерской пожилёжью. Выставлял свою тару с провиантом, сдвигая иной раз их тарелки к краю, и очень выразительно жевал, периодически поднимая взгляд на представителей баварского народа, надеясь на то, что издалека это яростное, но молчаливое пережёвывание сойдёт за дискуссию, и начальство не станет меня вновь отчитывать. Я не смел открыто признаться Натали о невладении языком баварских пиводелов, поскольку, должно быть, в астральном запале, указал в своей анкете о знании этого языка гордых сынов Франкфурта и Мюнхена на среднем школьном уровне, то есть маленько присочинил. Ну, хорошо, принципиальный читатель, не маленько — наврал с три короба. Нежелание оказаться петухом гамбургским и природно-ослиное упрямство призывали меня продолжать играть роль Штирлица. И к слову Натали обмолвилась, что первоначально в этом отеле аниматоры питались вместе с обслуживающим персоналом. То есть никакого выбора блюд — ешь, то что осталось. Ужин, после закрытия ресторана, то есть полуночный — в общем условия не ахти. Так Натали добилась позволения со стороны администрации отеля есть в ресторане аниматорам наравне с гостями, но разделяя с ними стол. Так как убедила хозяина, что это часть нашей работы — взаимодействие с гостями — «гест контакт», служит всеобщему процветанию отеля, улучшению настроения гостей путём общения с весёлой молодёжью и прочие плюсы в том числе рекламно-оповестительные. Так что в случае неисполнения своей роли — застольной весёлой молодёжи мы были бы вынуждены откатиться назад и питаться вместе с обслуживающим персоналом где-то на кухонных закромах и задворках, среди чадящих котлов и грязных раковин, на немытых столешницах, с остатками требухи и потрохов, не имея права на шведский стол и салфеточно-скатерный сервис.

Как бы то ни было, я фрицеупорно восседал в чужеродной для себя компании и жевал, пытаясь абстрагироваться от изумлённых лиц и получить удовольствие от турецких изысков пятизвёздочной кулинарии общепита. Немцы пытались поначалу получить какое-то объяснение такому неожиданному вторжению в их тихую гавань уюта из томатного супчика с картофельной запеканкой. Но эти попытки были неудачны, поскольку наталкивались на яростную стену молчаливого перемалывания пищи, которая периодически сопровождалась попытками дружелюбно улыбнуться с моей стороны, что делало для меня ситуацию более комичной, а для них более пугающей. При этом я ещё добавлял кивки и мотания головой, чтобы для наблюдающих со стороны не оставалось никаких сомнений в реальности разговора. После бесплодных попыток получить объяснения с моей стороны, бюргеры продолжали общаться между собой. Но уж совсем пугать я их не желал, дабы они не подали жалобу на вторжение в личное пространство и на странное поведение. Тогда беседа происходила следующим образом, во всяком случае, я её так интерпретировал:

— Гутенаппетит.

Пауза, логический анализ пополам с недоумённым осмыслением.

— Добрый вечер. И вам приятного аппетита.

— Зергут, — я пытался использовать свои лингвистические познания на всю катушку.

— Вы говорите на немецком?

— Я, я, зер гут.

— Клаус, кто этот молодой человек? Почему он ставит к нам свои тарелки? Он что, собирается ужинать с нами? Но почему? Ведь есть много свободных столиков.

— О, не беспокойся Гретта. Я его видел у входа. Этот мальчик что-то вроде клоуна, видишь на нём фрак артиста. Наверное, он будет нас развлекать.

— Но зачем, милый Клаус?

— Я думаю, это его работа. Это так? — уже обращаясь ко мне.

— Я, я. Дас ист фантастиш, — указывал я на рыбу в скляре.

— Но, Клаус, он, похоже, не понимает тебя. Вы понимаете по-немецки?

— Я, я. Дас анимасьон, — развожу руками вокруг себя, выдавливал из себя крохи словарного запаса, импровизируя на ходу.

— Гретта, мне сдаётся, молодой человек ничего не понимает. Судя по этому ужасному акценту, он из этой варварской восточной страны — России. Где господствует холера, пьянство и наглые олигархи.

— Из России? Какой ужас! Но почему он так странно жуёт, постоянно показывая зубы, Клаус? Он меня пугает.

— Ну он, наверное, необразованный дикарь, не имеющий понятия о культуре принятия пищи и застольном этикете. Не обращай внимания.

— А как же развлечение, он покажет нам фокусы?

— Молодой человек. Фокусы, развлекать. Понимаете?

— Я, я, зергут. Дас ист фантастиш, — и переключаю их внимание на аналог мясного салата, который я принёс из дальнего зала. Делаю вид, что облизываю пальцы и поглаживаю ладонью живот.

— Милая Гретта, наверное, он слишком голоден. Я слышал, что у них в России страшный голод.

— Бедное дитя, действительно он ест как дикарь. Ладно, пускай отъедается. Наверное, он скучает по дому, по своей семье. А мы напомнили ему о своих дедушке и бабушке, вот он и сел с нами.

— Бедный мальчик. Кушай, кушай. Не будем тебе мешать.

Ещё какое-то время они переговаривались, затем переключали внимание на томатные супчики с пампушками, и я мысленно переводил дыхание — ещё один ужин стыда я пережил.

Неприятность случалась, если мимо доводилось проходить Бобу. Хорошо, что я успевал держать необходимый угол обзора и вовремя замечал его шаркающую, заваливающуюся налево походку. Мне надо было создавать уже не только иллюзорную видимость разговора, но и на самом деле беседовать. Вот как я пыжился в эти напряжённые для меня секунды. Штирлиц и его последователи могли бы гордиться мной.

— Я, зергут, — заслышав шарканье, начинал я диалог в середине ужина. Случалось это весьма неожиданно для немцев, ведь они привыкли к безмолвным гримасам, привыкли, что эта «обезьянка» странно лыбится, но ест молча. А тут на тебе. Делал небольшую паузу и указывал на себя, небрежно откидываясь на стуле назад: — Иш бин матроссен. Я, я.

Последнее «да, да» я произносил как «правда, правда», словно этой фразой, что я был матросом, поведал им историю всей свой жизни, подробности которой их крайне должны были интересовать. Они удивлённо смотрели на меня, отложив пампушки в сторону, и это моё «правда — правда» было столь в тему, что у постороннего человека, могло сложиться впечатление, что мы ведем приятельскую беседу.

— Ммм, даст ист фантастиш, — я указывал вилочкой на свой десерт, словно предлагая им незамедлительно попробовать. Прикладывался к чашке чая, прежде чем они успевали отреагировать на мою бурную и столь внезапную казуально театральную речь после продолжительного молчания. И перед тем, как они успевали разразиться вопросительной тирадой на мой бенефис немецкого красноречия, салютовал им чашечкой, восклицая: «Гутен аппетит, — вкладывая в эту фразу такой смысл. — Как было приятно провести время в тёплой беседе с такими милыми людьми как вы, жаль что мы не успели ещё столько обсудить».

Клаусу и Гретте не оставалось ничего иного как вежливо ответствовать мне тем же самым:

— Гутен аппетит, — слышал я.

Я и Боб, для которого всё и затевалось, и который неспроста проходил мимо. Он определённо что-то подозревал. У него было особое чутьё на подобные ситуации, как я смог убедиться в дальнейшем. Если случалась какая-нибудь неприятность, оплошность и косяк, жди Боба, который в такие моменты незамедлительно появлялся поблизости, вылезал из кустов, вываливался из шкафа или стекал по стенкам душевой, и при этом чрезвычайно походил на сыщика, идущего по следу жареного.

Его подозрения обострились, когда другим вечером проходя мимо, он услышал диалог, похожий на услышанный вчера, как будто аудиозапись поставили на повтор.

Он остановился у нашего столика и спросил: «Алес гут?» Внутренне я затрепетал, но пенсионеры европейского союза не выдали моего невольного застольного терроризма. Возможно, общение разворачивалось по следующей схеме:

— Всё хорошо? — поинтересовался Боб.

Я прибегнул к доброжелательной улыбке, которая спасала меня прежде.

— Да всё хорошо, спасибо, — отвечала моя парочка дойчебабушки и дойдчедедушки.

— Вы уже знакомы с Алексом?

Я продолжал улыбаться, «я-я» — кнув для убедительности, будто понимаю о чём ведётся речь, заслышав своё наречённое имя. И хмыкнул, что могло означать: «Естественно, как они могут не знать кто я. Мы вообще долго тут беседуем о всяких приятностях. Они даже знают, что я был матросом».

— Алексом? Ах, да. Алекс. Такой славный юноша, ведь правда, Клаус. Только дико голодный. Их там, в России, совсем не кормят, представляете?

Чуть удовлетворённый, но продолжающий что-то подозревать, Боб отходил, я благодарно улыбался, и все оставались довольны. А через пару дней я существенно пополнил свой словарный запас, путём общения с молодыми немцами, и уже мог не опасаться подобных ситуаций. А ещё спустя какое-то время немцы поисчезали из отеля, к моему облегчительному удовольствию. Ведь приближалось восьмое, а с ним и девятое мая. День, не предвещающий для нации изобретателей машинки «Зингер» ничего хорошего.

Глава Арбузная

«Почему собственно „арбузная“, по какому такому случаю, а?» — спросит внимательный к оглавлению читатель. Да потому что во время сочинительства главы писатель поглощал арбуз. Жадно и с хрустом сминаемой мякоти. Не с целью вызвать зависть внимательного читателя, а с целью насытиться сочным, хрустящим, арбузным лакомством.

Кстати, на языке янычар «арбуз» — карпуз. И ещё: при чтении главы британские учёные рекомендуют смеяться (даже если не смешно) для улучшения показателей здоровья. Вслух.

С каждым днём отдыхающей братии всё прибывало, и вскоре Роуз отель создавал впечатление проснувшегося от ноги грибника муравейника или растревоженного простофилей-любителем мёда осиного улья, перепутавшего его с пчелиным. Люди разной степени трезвости, цвета кожи и купальников, размера шлёпок, крутизны стрижек, моральных принципов и устоев постоянно перемещались между бассейном и пляжем, пляжем и баром, баром и рестораном, рестораном и бассейном. Или просто — пляжным баром и лобби-баром. Если бы кто-то вдруг задался целью отследить все эти перемещения, то на первой минуте уже закружилась бы голова, на пятой он бы стал пожизненным клиентом психиатрической больницы, а на седьмой — сам бы поселился в осином улье, в качестве мёдо-производителя. Мы такую цель перед собой не ставили, просто мы были теми храбрецами, кто становился у туристов на пути и претворял их мечты об идеальном отдыхе в жизнь. Отдыхе активном, занимательном, в котором есть время и поваляться на шезлонге иил рядом с ним, а есть время порастрясти жирок и повеселиться без помощи алкогольных возлияний.

Это были — мы! Мы? Ну как — «мы»? Я!

В дневное время я был царь и бог, шут и скоморох, опора и оплот радость творящий, светоч энергии в царстве пляжной залежной лени и демагогической плесени. Господствовал на суше и на море, на сыром песке, на тёплом асфальте, на дощатом брусе пирса и мокром бортике бассейна. И никто не мог уйти, не испив из чаши пьянящего безумия, не окунувшись в джакузи разудалости, не отведав праздничного пирога с маком из дланей моих.

Вы не подумайте, проницательный читатель, я не сразу стал таким всемогущим, сразу вот так выпрыгнув из прошлой главы. Пришлось пройти определённые вехи в своём развитии из homo sapiens до homo sverxsapiens animatories, набивая шишки и оскомины, терпя позор и унижение, подвергаясь зависти и клевете, влача коромысла огорчений с полными вёдрами несправедливости. И вот сказ о том, как это становление, перерождение и внутривидовая эволюция происходили.

В первый же вечер моего прибытия, мы все, включая Натали и Ура, собрались в нашем рабочем кабинете, для обсуждения нашей развлекательной программы и распределения обязанностей. Рабочий кабинет назывался «animation room» — то бишь — анимационная комната.

Компактный кабинет, с успокаивающими для глаз зелёными гипнотическими обоями. С одним большим окном-витриной, напротив дверей, открывающимся на панораму ресторана. С массивным, прошедшим не одну революцию и смену правящей партии, столом шефа. В углу помещения были свалены спортивные принадлежности: пенопластовые коврики для йоги, обручи, мячи. В общем — куча барахла. Также в кабинете теснился синий хлипкий шкафчик с зеркалом и парой полочек внутри. В которых пребывали сломанные дротики для дартса, принадлежности для тенниса, нарды, шахматы, тюбики с краской и ещё всякие мелочи, которые не вместились на подоконник. Но полу разостлан ковёр. По внешнему виду, неопределённому цвету и консистенции переживший, должно быть вместе со столом, освободительную войну Ататюрка, не один пожар, минимум три сиамских наводнения и множество пыток сигаретными бычками.

К этому кабинету для встреч и совещаний, примыкала справа детская комната. «Mini club» или «бебек-клуб» — на языке янычар. Отделённая от нашей комнаты перегородкой, которая не до конца соприкасалась с потолком, детская комната имела собственную дверь со стороны коридора. На данный момент мини-клуб пустовал как желудок праноеда. По словам Натали, в скором времени в команду должны будут влиться ещё девушки аниматоры из России, одна из них детский аниматор.

Эти слова меня обрадовали, поскольку дружеские отношения с турками и перебежчиком Егоркой пока не завязывались. Сын начальства по каким-то своим соображениям, а быть может получивший указания от злопамятного Боба, отказывался знакомить меня с переводом их бесед. Английским, в частных разговорах, они себя не утруждали, а по-русски понимали чуть лучше, чем я по-турецки. Да и вообще, относились ко мне настороженно, словно сделали ставки — сколько я протяну в таком информационном вакууме, причём все ставки были против меня, за исключением разве что Мустафы. А Боб, как я подозревал, стремился убрать меня из числа соискателей на премию «аниматор года» путём скорейшего увольнения.

Само такое воинственное отношение меня не волновало. Вернее волновало, но не сильно. Хуже было то, что у меня рождались рабочие вопросы по моим обязанностям; что мне непосредственно делать, какие мероприятия, как, где и когда проводить. У нас в России это обычно первое, с чем тебя знакомят, когда устраиваешься на работу. А здесь все считали, что я и сам всё знаю, и что-то разжёвывать такому профи смысла не имеет. Обратиться за разъяснениями не к кому. Егор отправлял меня к Бобу. Боб сносно ничего не объяснял, выступая в роли Кощея, окунаемого в кипящее масло, к тому же испытывающего зуд от вопросов и лишь шипел на меня. Мустафа же мало разбирался даже в своих обязанностях и призывал меня забить на работу, от которой коням приходится несладко. Натали тем более не должна узнать о проблеме обкатки. Ведь подразумевалось, что я человек опытный, аниматор, взращенный в землях египетских, человек со стажем, обладатель танцевального титула «казачок-2005», будь он неладен и сам всё знаю. Йапыстырджи так растак и разэдак.

Но ведь не возьмёшь просто так вон тот проколотый, спущенный, волейбольный мяч из угла и не выйдешь в чисто поле к немецким туристам, со словами: «Хехей! Кто в волейбольчик хочет рубануться?»

Потому что, во-первых не поймут почти все слова, окромя «Хехей». Во-вторых, даже ежели и поймут, волейбольной площадки то всё равно на территории отеля я не заметил. А в третьих, такое мероприятие будет несанкционированным и ещё приведёт, не дай бог Кришна, к очередному турецкому предупреждению.

После пары бесплодных попыток выяснить что-нить путное, я сделал вид, что и на самом деле большой спец и дока в этом деле, в курсе всех последних распоряжений, предписаний и внесённых поправок в трудовой договор. Ведь я каждое утро читаю информационный бюллетень аниматора, а по мероприятиям сам лично разработал пару брошюр для начинающих и снял несколько обучающих видео. Жаль только, сам себя я убедить не мог.

Поэтому прибытия российских девчонок я ждал. Может они окажутся не такими снобами, как Егорка, и будет какое-то подобие адекватного общения и взаимопомощи по рабочим моментам.

Так вот, на первом трудовом собрании, которое опять же проводилось преимущественно на языке осман, разжиться информацией пока не удавалось. Выход виделся один — и дальше косить под опытного бойца и пытаться по мимике определять, о чём идёт речь. Читал по губам я не очень успешно. В разговоре всё мерещились сельхозработы в устричной закусочной, требования напасть на корабли повстанцев с бабушками богомольщицами или приказания вынести мозг из комнаты. Несколько раз упоминали моё имя, но с какими поводами для дискуссий оно подавалось, не разобрал. Под конец совещания, когда я уже готов был задремать со скуки, Натали сжалилась надо мной.

— Алекс, на тебе утренняя зарядка. Где проводить, ребята покажут. В 10 утра уже должен начинать. Вода в бассейне ещё прохладная, но через пару дней и аквааэробику можно будет проводить. Это тоже на тебе, как на спорт-аниматоре. В остальное время — гест-контакт, общение с гостями. Это ты знаешь, так же как в Египте. И про анкеты не забывайте, чтобы при выселении гости заполняли анкеты с хорошими отзывами о нас. Бланки на ресепшене. Сегодня вечером шоу — игры с гостями, поможешь ребятам.

Собрание объявили закрытым и все разошлись кто куда, оставив меня в одиночестве. Ужин для основной массы всёвключённых заканчивался, ресторан пустовал, было начало десятого. Шоу должно было начаться через час, и мне надо было отправляться на гест контакт. Территория отеля не отставала по густонаселённости от ресторана и заволакивалась подступающей вечерней темнотой, разгоняемой кое-где редкими фонарями. Конец апреля, с моря дул прохладный ветерок, такой, что в одной рубашке тело пробирала дрожь. После ужина с фраком я расстался, взяв пример с Мусти. Мда, словно конец осени в сочах. Не хватает опадающей листвы, безжизненно-молчащих фонтанов и растрёпанных временем пожелтевших афиш. Какие-то прям депрессные сумерки.

Сделав обход-моцион от бассейна к пляжу и обратно, я наткнулся только на одинокую фигуру охранника отеля, невозмутимым взглядом сфинкса взирающего на белеющие во тьме барашки катящихся холодных морских волн. Уныние и тоска готовы были завладеть мной. Холод и темнота, ветер и внутренняя пустота обездоленного, несмотря на сытый желудок, делали своё дело. Я заблудшая бездомная душа в этом чужом негостеприимном краю. Что я делаю здесь, забытый и ненужный, не разбирающийся толком в своей работе и не встретивший ожидаемой поддержки со стороны команды. Обречённый на равнодушие изгой. Переборов этот первый приступ ностальгии, а за ним ещё парочку, по родной земле, где всё так просто и знакомо, я поприветствовал охранника, услышав в ответ: «Как дила?»

— Всё окей, — ответствовал я и зашагал к источнику далёкого светового пятна, притягивающего одинокого мотылька вроде меня. Я направился к мотыльковой мекке — лобби бару.

Для вечерних выступлений на открытой сцене воздух был ещё прохладен, да и количество публики недостаточно для заполнения даже трети зала, поэтому анимация в эту пору проводилась в лобби-баре. Тёплом, светлом местечке, расположенным сразу за фойе главного корпуса.107 дюймовый плазменный экран возле одной из стен, около дюжины плетёных столиков, кожаные диваны под охряными светильниками и интерьерные картины на золотистых обоях. Даже бильярдный стол присутствовал здесь с почасовой оплатой и навесными фонариками и полинялым сукном. И, конечно же, место паломничества всевключённых, алтарь принесения обетов и кафедра произнесения тостов — мраморная барная стойка. С витриной заставленной цветными, вогнутыми, витиеватыми, пузатыми, поражающими размерами и формой, бутылками, бутылями, пузырями, с красочными лейблами алкогольных брэндов, с маняще-поблёскивающей чарующей жидкостью внутри их загадочных, кажущихся бездонными чрев. Из-под рома, бренди, виски, водки, джина и других дурманящих разум напитков.

В лобби баре тоже не наблюдалось столпотворения. Несколько детишек возились на диване, под присмотром двух мамаш. Барная стойка пустовала, так же как и коридор за ней, ведущий к ресепшену.

«Что же это такое творится?» — думалось мне. Армагеддон? Нашествие зомби, чемпионат мира по футболу или хоккею? Дизентерия? Словно эпидемия выкосила и без того немногочисленную публику или после обильного ужина большинство отправилось почивать. Где же дневные Полковник, милашка Сью или хотя бы Клаус с Греттой? Я даже был бы рад вновь поведать им свою короткую историю о жизни матроса и может попытаться обучить их русскому языку. А остальные аниматоры, где-то они должны скрываться? Неужто ушли обратно в комнаты. А, быть может, веселятся где-нибудь в номерах с туристами. Сам я опасался возвращаться в это время в апартаменты. Вдруг заглянет мистер Боб или ещё хуже Натали. Объяснять, почему в отведённое для работы время я мечтательно смотрю в потолок, лёжа на кровати, желания не возникало.

Поэтому я ещё раз внимательно осмотрел пространство лобби-бара. Но ничего не изменилось. Та же возня детей и мамаши, ревностно их стерегущих. Что ж, будем работать с тем, что есть.

— Хе-хей! — с этим возгласом, призванным обозначить бурную радость от встречи, я направился к ребятишкам.

Они также настороженно воззрились на меня, как до этого немцы в ресторане. «Дети тоже бюргерские» — обречённо подумал я про себя.

Но уже через пару минут мы были лучшими друзьями — демонстрировали друг дружке языки, надували щёки, бились мягкими подушками, я катал их на спине и щекотал. И больше того, они понимали, что я им талдычу и наоборот. Не зря, ох не зря, я провёл однажды все новогодние праздники на детских утренниках, играя почётную и местами завидную роль Ивана Дурака в зимней новогодней сказке для малышей, помогая возвращать волшебный посох незадачливому Деду Морозу

Ещё через полчаса я был взмокший, потный и растрёпанный, похожий на сибирского кота, попавшего в стиральную машину. Дети же совершенно не устали. Патрик и Эмма висели на мне, когда я собрался пойти привести себя в порядок, и не думали слезать с весёлой двуногой лошадки. Но хорошо, что мамы проявили должное внимание к своим чадам и немного их угомонили. Мы ещё напоследок поиграли в футбол апельсином, унесённым мною из ресторана, у которого была перспектива стать моим вторым ужином. Но он так весело лопнулся о стену, что я понял — на ночной перекус сегодня можно не рассчитывать. Проходящий мимо человек-мишень, которого я признал по прихрамывающей походке, едва не подскользнулся, удержавшись за светильник, укоризненно посмотрел на разбитые ошмётки плода, пачкающие соком пол. Затем увидел меня неподалёку, мысленно сплюнул, как будто ничего другого от такого фашиста и гарсонофоба и не ожидал. И вскоре явился с тряпкой и зловещей гримасой, заметать следы убийства сочного цитруса. Периодически он посматривал на меня, воображая, как я подкручиваюсь на вертеле, облитый этим самым оранж-соком, истошно вопя.

Оставив его наслаждаться зрелищем в одиночку, я заглянул в уборную, пригладил взъерошенные от возни волосы, кое как обсох, обсушился и вернулся в холл. Появилась моя команда. Ребята возились с диджейским пультом, до этой поры прячущимся в больших чёрных с металлической обивкой ящиках на колёсах. Подключали колонки. Пришло время для шоу, но гостей было не густо. Детей повели спать. Пришла группка немецких пенсионеров, разместившихся на полукруглом кожано-чёрном диване. Они закудахтали, застрочили на своём баварском, вооружившись пивом. И появился бармен с заспанными глазами и опухшими веками. Должно быть, поднялся с пола из-под стойки, где дрых в ожидании посетителей. Тело водрузил на табурет, а подбородок подпёр ладонями, похоже продолжая спать сидя.

— Алекс, гест фор зе шоу. Гив информасион, йя, файнд гест. Давай, — зашипел Боб, отправляя меня на поиски зрителей.

Делать нечего, я отправился искать публику для вечера, но где её разыскивать и как созывать, я не представлял, вернее, представлял, но смутно. Обошёл фойе отеля, вышел через другой вход на улицу, сделал петлю по межпальмовым дорожкам. По пути мне попалось несколько человек, половина из них была обслуживающим персоналом. Кое-где мне чудилась крадущаяся с кинжалом фигура человека-мишени. Я пролепетал встречному господину что-то про шоу, но этот джентльмен — тоже оказался нерусским, он так и не понял, что от него требуется. Сначала он подумал, что в его номере пожар или ограбление, поэтому мне ещё пришлось минут пять объяснять ему, что всё нормально, всё окей, бегать в панике с выпученными глазами срочной надобности нет.

— Лобби бар, велком, — говорил я ему. — Ивнинг Шоу фор зе гест, фо ю.

Английским он тоже не владел и за шоу принимал чью-то фамилию, типо Бернарда. Потом он принял меня за персонажа из каких-то своих европейских фантазий и стал всовывать мне карточку от своих апартаментов. Что он этим хотел: чтобы я прибрался, починил сток в душевой или принёс ему бутылочку коньяка из мини-бара я не понял. Мысленно обругал последними словами его тупизм и вернулся по той же траектории обратно в лобби.

— Ноу гест, — сказал я Бобу. В ответ он сделал страшное лицо, словно я прирезал его любимую молочную свинку.

— Вай, йя? Вот тис мин? — вопросил Боб.

«Что это значит, что значит — нету никого вот и всё», — вот привязался, и как мог так и объяснил шефу провал миссии.

— Какашка, — доходчиво обрисовал ситуацию Мусти.

— Алекс, йя. Гоу, гоу, гест! Ви нид тен о фифтеен пипл. Файнд зем. Проблем вар, йя? — не унимался Боб.

Задрал ей-богу. Говорю же нет гостей. Где же я разыщу ему десять — пятнадцать человек, если я одного еле наскрёб, да и тот не бельмеса не понял. Хоть в номера стучись и приглашай. Я снова отправился проторенной дорожкой, но на этот раз завернул в уборную и перекантовался там подольше. Когда вернулся и «порадовал» шефа отсутствием результативности похода, Боб лишился второй любимой свинки.

Время тем временем перевалило через отведённое для начала шоу время и двигалось дальше, не обращая внимания на нашу суету. Боб сделал знак, что начинаем. Я не знал сценария, как себя вести, что исполнять, где встать, поэтому сделал лицо попроще и просто прислонился к стене. Джан развалился на плетёном кресле, Мустафа присел за пультом. Боб и переводчик Егор на турецком, английском, немецком и русском объявили о начале шоу. Немцы, единственные живые люди в лобби кроме нас и спящего бармена, довольно вяло отреагировали на это шумовое событие, которое заглушило их междусобойчик и с гримасами недовольства покосились в нашу сторону. Бармен не изменил выражение лица, продолжая плавать в водах первичного эфира. Боб же недовольство старой немецкой гвардии решил не замечать и зычно возвестил, что «мы рады приветствовать дорогих гостей в Роуз Отеле и приготовили для них шоу с веселыми конкурсами».

Лично я не понял ряд моментов. К примеру: зачем долдонить то же самое на недойдч языках (ну турецкий ещё куда ни шло — чтобы бармен был в курсе дела, но английский и русский языки зачем? — не для меня же) и тем самым ещё больше раздражать представителей германского государства, считающих их язык единственно подходящим для обитания лингвистической средой. И второй момент: какие-такие развесёлые конкурсы мы собирались провести с этими божьими одуванчиками, которые от резких движений могут преждевременно отойти в мир иной.

Родоначальники «Октоберфеста» и фанаты Магдалены Нойнер очевидно, пришли к тем же выводам, поэтому ещё более раздражённо и недовольно покосились на нас. «Натюрморт — пять сморщенных груш», — пришла мне на ум аналогия.

— Какашка, — раздался шёпот со стороны диджей пульта.

Но Боб, как шеф, определённо разбирался в вечернем развлечении лучше меня — человека, не проработавшего в анимации полдня. Я посмотрел на Егора. Он был где-то на своей волне, может быть бродил в зарослях конопляного поля, вызывая джинна. Он лучился весельем, микрофон почему-то смешил его, а вид пожилых оккупантов вообще вызывал истерику.

— Алекс, йя, экшен, экшен! — зашипел Боб, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля.

«Озеленеть можно, какой к чёрту экшен может быть применим сейчас?»

Я бодро, насколько мог, прокричал: «Эхей!» — похлопал как дурачок в ладоши и исполнил что-то наподобие комаринской, то есть простукал себя по коленкам, голени, пяткам, груди, предплечьям и выставил вперёд правую ногу на пятке. Егор забулькал и облизал микрофон. По виду Боба я понял, что это не то, что он ождал. Так я оказался косвенно виновен в гибели его третьей и самой любимой свинки. Но предложить нечто иное не сумел. Ничего не придумывалось. Внутренняя диспетчерская молчала.

Пара немцев с чуть большим интересом посмотрела в мою сторону, поэтому я повторил свою репризу. Интерес угас.

Боб тяжело задышал и зашипел мне, — «Чеас, йя, чеас».

Не ожидая от себя такой сообразительности, я сумел перевезти это шипение. И, понукаемый Бобом, поставил на нашу импровизированную сцену, которая представляла из себя часть пола размерами три на три, огороженную с одной стороны столиками, с другой барной стойкой, одинокий стул.

Боб воззрился на меня как на идиота, сделал пару судорожных вздохов и продолжил на своём змеином.

— Мооо чеас, йя, салак… — видно позабыв опустить микрофон, он распространил этот звук потустороннего мира на весь холл и даже бармен вздрогнул, пробудившись ото сна.

— Еещё сту-стульев! — заботливо перевёл Егорка в усилитель голоса, согнулся пополам и со словами «утя, утя» стал крошить хлебные мякиши из кармана.

До меня уже дошло осознание, чего хотят шефы, и я добавил ещё три стула для надёжности. Боб задышал в более спокойном ритме, Мусти ободряюще показал мне большой палец. Не, а трудно было объяснить мне до начала шоу, что тут будет происходить и что от меня потребуется.

— Для нашего шоу нам нужны четыре участника, — бодро завопил Боб на-турецком и немецком. Егорка подхватил клич и транслировал, нервно хохоча, до появления слёз в глазах. Если бы я не видел этого воочию, не поверил бы, что такое может происходить в жизни. Действительно шоу.

Шоу идиотов. Но оценивать весь комизм ситуации, находясь в роли мальчика для битья, на тот момент мне было сложно.

Боб, не чувствуя энтузиазма и инициативы предполагаемых участников со стороны зрительного зала, старательно игнорирующих всё, что происходит на самодельных подмостках, зашёл с этой фразой про комсомольцев-добровольцев на второй круг, ещё громче и чуточку более злобно.

Бюргеры со стажем словно ждали этого повтора и дружно поднялись с насиженных мест. Я опешил, неужели что-то состоится. Но бундес-тим, не оправдывая наших чаяний, нервно кудахча, как потревоженные пернатые, со всей возможно-предельной старческой скоростью засеменили к выходу из опасной для барабанных перепонок шумовой зоны. «Вот вам и Бонч Бруевич», как любил говаривать один знакомый студент исторического факультета.

— Пипетс, барсуки, — донеслось со стороны пульта.

Через лицо Боба наружу стали выступать пунцовые пятна, как предвестники беды.

— Алекс, йя, тайкит бяк! — я с немым осуждением и укоризной посмотрел на него, но наткнулся на гневный оскал и устремился вслед за немцами, марширующим отступление.

История про моё якобы матросское прошлое здесь вряд ли бы возымела возвращающее действие. Поэтому я, обогнав их, прибег к помощи верного «ахтунга», отчаянно указывая за их спины, где задыхался Боб, неестественно хихикал Егор и невозмутимо разговаривал по телефону Джан. Но, подобно морской волне, огибающей рифы, тевтонский строй семенящих пенсионеров миновал меня. Оставалось только прибегнуть к запасному варианту.

— Ком цу мир, май дарлингс, — выпалил я фразу, возникшую на внутреннем информационном дисплее.

Но мои дорогие дарлинги, подобно стайке мышей зачарованные сказочным крысоловом двигались всё дальше от меня.

— Дер клуге хунд! — завопил я, отчаявшись их привлечь обратно. (Der kluge hund (нем.) — умная собака)

Строй остановился, я вновь увидел грушевидно-сморщенный натюрморт и удостоился неодобрительных покачиваний седовласых голов. Да я и сам понимал, что собака-вундеркинд здесь ни к селу, ни к городу, но мой лексический запас истощился.

Поникший, я вернулся к «своим». Feci quod potui faciant meliora potentes — даже не прибегая к переводу с великого латинского, можно понять — я сделал все, что мог. Кто может, пусть сделает лучше. Так думалось мне, но, естественно, Боб так не считал. Мне показалось, или между нами действительно пробежало чёрное животное размером с телёнка и исчезло в перегородке барной стойки. Бранясь, он снял туфлю, отчего пахнуло жареным, этой пахучей туфлёй стал лупить по спинке дивана прибегая к парафольклорным выражениям, потом покусал туфлю зубами, нашёл, что съедобного в этом мало, о чём неустанно ведал исходящий от неё аромат, и снова дубасил диван, пока не выдохся. Затем, тяжело дыша, дал Мустафе знак:

— Клаб Дэнс.

Джан разорвал объятья с креслом, присоединившись к нам. Мы исполнили зажигательный клубный танец пяти придурков, под быструю латинскую музыку перед пустыми диванами и окончательно погрузившимся в дрёму барменом. Вернее танцевали четверо, я запоминал движения и на заднем фоне пытался их повторить. Оценить наши старания было некому, оно и к лучшему, потому что в сумме за технику и артистизм мы не набрали бы и на единицу.

Боб сделал объявление диванам, что приглашает всех желающих на ночную дискотеку в «Пентхауздиско», которая проходила здесь же на нулевом этаже Роуз отеля. Егорка перевёл. Опять же, для кого эта информация предназначалась непонятно. Как будто с привидениями работаем.

А может это был сигнал для бармена, который исчез с табурета, наверное снова примостившись под стойкой.

Затем начали разбирать аппаратуру, чтобы спустить её на вниз, на дискотеку. Мустафа шепнул, что это было лучшее шоу месяца, по количеству гостей и по длительности проведения. В прошлые разы не было даже немцев.

И тут появилась Натали.

— А где вечернее шоу? — удивилась она. — Боб, нерде шоу?

Задетый за живое таким бестактным вопросом Боб, потерявший за один вечер всех любимых животных, помимо трёх свинок на моём счету, разозлился, бросил складывать шнур от микрофона и разразился гневной тирадой, часто упоминая моё имя. Очевидно, сваливал весь провал на меня. Что-либо возразить я опять же не мог, поскольку речь велась на ипчесебельмешикызкумар-ском. Выслушав Боба с каменным лицом, Натали одним взглядом остановила его словоизлияния и обратилась к Джану. Тот, видимо, более адекватно обрисовал ситуацию и указал на независимость от нас причин фиаско.

— Собирайте гостей на дискотеку, — обратилась она к нам. — Алекс, Боб тобой недоволен. Жалуется, что плохо работаешь, не налажен контакт с гостями. Ты как считаешь?

Ну, я не стал вести себя как маленький обиженный мальчик, обеляя себя, хотя какой-то вины за собой совершенно не чувствовал. Более того, всё происходящее напоминало мне фарс, комедию положения, было чуждым моему пониманию и представлениям о работе аниматора и происходило будто бы не со мной.

Да и в целом дела у меня обстояли неважно. Не будь я так финансово стеснён из-за идиотской покупки запредельных по цене гламурных солнцезащитных очков в московском дьюти фри, будь он трижды-пятижды неладен, я, быть может, обрисовал бы Натали ситуацию, как вижу её я, выдал бы Бобу парочку хуков с правой. Возможно и одного было бы вполне достаточно, а затем отправился обратно в аэропорт хозяином своих поступков.

Но сейчас я был заложником положения, оставшихся денег на билет до дома, чуял, что не хватит. Вариант с автостопом и собачьими упряжками здесь не сработал бы. Выход был — временно смириться с самодурством турецкого начальства, косить дальше под Иванушку-дурачка, дождаться первой зарплаты. А потом уже показать могучий русский дух, кулак и несгибаемую волю славянского народа.

— Да я стараюсь, Натали. В Египте мы малость по-другому работали. Немного времени надо на адаптацию, — ответил я на упрёки.

— Ну хорошо. Если что, у Егора спрашивай, он подскажет. Боб, действительно шеф своеобразный. Но он раньше с Уром в команде работал и тот одобрил его кандидатуру шефа.

Похоже, Ур просто прикололся, да и на то, что Егор подсобит с советом, рассчитывать не приходилось. Легче у живого носорога разрешение на изготовление собственного чучела выпросить. Что же, будем вариться в этом котле непонимания дальше.

Между тем долгий день всё никак не желал заканчиваться. Мы перетащили колонки этажом ниже в помещение для дискотеки. За нами переместился и намагниченный бармен. Стойка имелась и там, и он занял излюбленную позу дремлющей старушки, прикрыв сонные очи волосатой рукой. Описывать особо нечего, такой диско-зал можно встретить в любом заштатном клубе провинциального городка. Рассчитанный максимум человек на 50 — это предел по вмещаемости, да и то при условии, если публика будет находиться в положении для прослушивания национального гимна — стоя и не двигаясь. Массивный серебряный, на четверть обколупанный шар под потолком и скользкая плиточная зона для танцев со следами мыльных разводов под ним. Окошко диджея с деревянными ставнями, покрытыми обсыпающимся лаком, с колонками по бокам и парой световых лампочек на фанере. Джан, Мусти и Боб занялись саундчеком.

Я последовал совету Натали и обратился к Егорке, восседающим за барной стойкой:

— Что надо делать?

Он уставился на меня, словно видел в первый раз.

— Сашка, ты что ли? Откуда, какими судьбами? Как отдыхалово — ништячно?

Но мне сейчас было не до придуривания. Меня недавно пытались смешать с землёй, спустить по карьерной лестнице в самое дальнее подземелье, принизить в рамках трудового кодекса гастарбайтера и при этом наплевали в человеческое достоинство, лишив возможности поквитаться.

Но то ли Егорку не отпускало конопляное поле, то ли он почему-то проникся ко мне неприязнью, словно я крепко насолил ему в другой жизни, но нормально общаться он не собирался. Для меня такое принципиальное отношение было в диковинку. В жизни встречались неприятели и злопыхатели прежде, но у них на то имелись объективные причины. Я про них знал и мог логично объяснить сам факт возниконовения неприязни. Но тут — одна команда, одни задачи — к чему такое предвзятое поведение. Словно Егорка был выраженным расистом, а я восставшим негром, в революционном восстании отобравшим у него святая святых — sancta sanctorum — конопляную плантацию.

Осознав бесполезность поговорить с ним как с представителем вида homo sapiens, я снова отправился в обход по территории, подальше от начальственных глаз. Так как вряд ли мне, на моём положении армейского новобранца, позволили бы оставаться в стадии ничегонеделания, протирая барные стулья, подобно Егору.

Стемнело ещё больше. Белесые барашки волн уже не различались, и сменился охранник, который долго ко мне докапывался, почему я разгуливаю без отельного браслета на запястье и кто я вообще такой. На все лады я произносил анимация, анимасьон, анимайшен, аниматоре, но Муххамед притворялся столетним дубом с отрицательным айкью. Лишь настойчиво повторял что-то на своём местно-аладинском. Мои «ништферштейны» и «нонандестанды» не помогали, он продолжал проводить экспресс обучение турецкому языку методом безостановочного вопрошания, успевая по рации связываться с начальством, может просил прислать подкрепление, ссылаясь, что он поймал опасного террориста, а может просто болтал с дальними родственниками из Таджикистана о погоде. Шайтан их понимает, этих турков.

В этот день я уже пресытился по горло и выше оного янычарами, османами и прочими изобретателями рахат-лукума. Поэтому я дошёл до того, что на русском поведал ему о чокнутом Бобе и обкуренном Егоре. Перешёл затем к самому Муххамеду, подробно описал его внешность с точки зрения карикатуриста, затем шаржиста и бухого мультипликатора. Указал точные размеры мозга, близкие к таковым у некоторых представителей отряда беспозвоночных, а заодно и размеры детородных органов, для изучения коих потребовалась бы дополнительная увеличительная техника. Открыл глаза на тёмные страницы его биографии, включающие очень не правильную с точки зрения моральных и религиозных принципов любовь к мужчинам, к животным, в частности парнокопытным, к инопланетянам, пленникам инопланетян, инопланетным животным, коллекционированию конфетных фантиков и вязанию крючком. Перевёл дух. Заметив заинтересованность, продолжил биографией его семьи и предков до пятого колена. Объяснил возможные причины его появления на свет, не связанные с интимным контактом между мужчиной и женщиной. Затем признался, что я не только террорист, русский шпион, социопат и враг всех объединённых сил секьюрити, но и послан из будущего самим Джоном Коннором, для того, чтобы новых страниц в тёмной биографии Мухаммеда не добавлялось. Да и вообще — запечатать навеки вечные его книгу жизни. Снова отдышался и вернулся к фактам биографии уже его прошлых жизней, в виде простейших представителей животного мира, типа червей и их личинок. И остановился на том, как он закончит свою никчёмную жизнь посреди лотков с гнилыми апельсинами с грязным валенком промеж обратной стороны желудочно-кишечного тракта по отношению ко рту. И это валенок будет принадлежать не кому-нибудь, а самому посланнику Джона Коннора, то бишь мне.

Живописание было немного затянутым, но упускать подробности я не имел права. Николай Дроздов был бы горд такой речью, содержащей упоминания множества нозологических единиц многообразия живых видов, как на латыни, так и в простонародном переводе, прозвучавшей из уст его ученика, каковым я, к сожалению, не являлся. И, быть может, дал бы рекомендательное письмо на членство в почётной зоологической академии. Как ни странно, этот экспрессивный монолог произвёл эффект на Муххамеда, он заулыбался.

— Чего ты лыбишься-то, товарищ басурманин, олигофреническая ты овца? Среди апельсиновой пажити, источающей смрад великий, воистину тебе говорю, будет возлежать тело твоё заблудшее, закореневшее в грехах многочисленных, ибо порождением хаоса оно является и с хаосом воссоединено будет. Аминь.

— Анимейша?! — вдруг разверзлись хляби земные, распахнулись врата небесные и редкостного осла ибн Мухаммеда осенило. А я ведь уже стал считать имя Мухаммед как синоним человека умственно отсталого.

— Анимейша, анимейша, едрить твою в качель, лавашом тебе по носу. Пять баллов за сообразительность. Допёрло, чурка нерусская, с кем связался, — уже не мог я просто так остановиться. — Так что, верблюжий сын, отпусти меня по-добру по-здорову, а не то довершу начатое князем Николаем 1 и контрибуциями не отделаешься.

Мы пожали друг другу руки и я, сопровождаемый ночной заморской луной, вызывающей приступы зевоты, и, как мне казалось, уважительно глядящим вслед Мухаммедом ибн Придурковичем зашагал обратно.

На дискотеке царило уныние. Бармен занимался верным делом, отточенным до совершенства — пребывал в объятиях морфея. Егорка клубился в компании двух схожих по пристрастию к психотропным веществам юнцов. Лампочки мигали, обколупанный шар крутился. Боб неожиданно сказал, что я: «Алекс, ю кан гоу, йя», — могу идти. Я не стал уточнять направление удаления, вдруг я его неверно понял, и вместо удаления в опочивальню, мне надлежит удалиться из жизни Боба насовсем.

И вот я уже очень скоро выходил из отеля. Вдохнул свежий воздух, грудь захолодило, по плечам и спине пробежали сырые мурашки. Мой взор обратился вдаль, туда, к освещённым призрачно-ночными гигантскими светильниками. Мерцающим и будто подмигивающим мне. То был свет от других отелей, которые компактно гнездились на протяжении нескольких километров вдоль дороги, уходящей от моих стоп в неизвестность.

Быть может, там мне было бы суждено познать счастье и вдохновение идеальной работы, предначертано познакомится с нормальными аниматорами — братьями Иванушками и сестрицами Алёнушками, такими же homo romanticus, увлечёнными спортом и весельем как и я, готовыми принять меня в команду без испытания бойкотом, злобными огрызаниями и пустыми придирками. Готовыми делить вместе бассейн и море, обед и ужин, сообща придумывать забавные розыгрыши для тупонепробиваемых секьюрити и квёлых туристов. Пока эти незатейливые розово-сопливые образы роились в уставшей от напрягов первого рабдня голове, я услышал шаги за спиной.

— Алекс! Давай, кусно, — Мусти протягивал мне что-то вытянутое в салофановой оболочке, величиной с ладонь.

— Какашка? — переспросил я, улыбаясь.

— Не — это пипетс. Какашка не кусно, я знать какашка. Это кусно, давай.

Действительно, бутерброд с ветчиной, сыром, томатами, водружёнными между двумя тёплыми прожаренными кусочками свежего мягкого сдобного хлеба, был пипетс каким вкусным.

А ведь, кажись, я чуть было не дал слабину, разнюнился, когда всё не так уж и плохо. Где же боевой дух, наследие Вальтера Скота и Александра Дюма, где воля к преодолению трудностей и непризнание невзгод? Отставить сопли Алекс-фигалекс.

— Боб сегодня катастрофа, Алекс. Что это? Что это шоу — гость нет сегодня. Дурачок, Боб. Боб шеф капут — Ур харошо. Сейчас отель плоха, гест — капут. Сейчас работать нет — плоха. Потом харашо. Скоро много гёрлфренд. Джага-джага еври найт, ноу слип, — завернул тираду даритель бутерброда.

Как можно «ноу слип еври найт» в то время я представлял с трудом. Веки слипались, голова кренилась на грудь, даже зубы были готовы уснуть на перемалываемой мякоти бутерброда. В таком состоянии закончился мой первый день в Турции.

Глава-продолжение

Подлинными Британскими учёными доказано, что прочтение нараспев этой главы вслух перед зеркалом, с зажжёной свечой в руке, уж точно вызовет недоумение у лиц, проживающих с вами в пределах одной жилплощади.

Вчера я, оказывается, как-то сумел завести будильник на телефоне, и его звук вырвал меня из сна-паралича. Как это часто бывает, просыпаясь в незнакомом месте, с трудом вспоминаешь где ты, но потом волновые гигабиты воспоминаний накатывают, и накрывает с головой. Сначала я почти захотел оказаться дома и даже мысленно попросил об этом дедушку Мороза, его верных оленей и других божеств северо-запада. Но нет, я был не дома. Во рту языком нащупал что-то чужеродное, извлёк пальцами влажный пищевой комок с остатками помидора. Да — всё же уснул, не доев гамбургер.

Через окно уже вовсю щипало глаза солнце. Доносились звуки с улицы, незнакомые переклики на чужеродном языке, скрипение колёс, шумы перемещений по асфальту. Хлюпанье, словно кита свалили в пустой бассейн, и он яростно пускает фонтан, мечтая выбраться и расправиться с обидчиками.

На соседней кровати было разбросано чьё-то тело в одежде. Руки, ноги переплелись, где-то между подушками пряталась голова. Я даже вначале подумал, что там несколько персон, но, при более тщательном визуальном анализе и методом пальцевого тычка, пришёл к выводу, что тело одно. Живое или нет, мужское или женское, кому оно принадлежит и можно ли его сдать как телотару в пункт приёма баксов за 300, вот были начальная опись вопросов.

Я вскоре умылся, оделся и только после этого приступил к осмотру. Тело издавало лопочущие протесты на турецком, предприняло вялые попытки отбиться и зарылось ещё глубже в кровать, насколько это было возможно, почти растворившись среди белья. Я успел опознать Егорку, совершил ещё пару пробуждающих атак, использовав базовый арсенал побудника с тремя тычками и одним лёгким пинком, но безрезультатно. Ну да ладно, не маленький, сам очухается и выползет из конопляных зарослей Морфея.

Вышел на улицу, миновав прохладу пустого фойе. Да, уже начинало припекать солнце и это в девять-то утра. Красота!

Рядом с отелем уже копошился народ. Истерично бибикая, пара икарусов маневрировала у шлагбаума, пытаясь одновременно заехать на узкий пятачок двора. В туннель бункера, находившегося сбоку от входа, въезжала продуктовая фура, возле неё суетились с тележками темноволосые ребята-разгрузчики в светлой робе персонала. В будочке бездельничала охрана, оживившаяся при виде меня.

«Вот блин, опять на полчаса разговора — опознание и идентификация личности будет. Так и на завтрак опоздаю», — подумалось мне при виде улыбающихся из окна смуглых чернявых рож.

Но повезло, одна из рож принадлежала вчерашнему знакомому

— А, анимейша. Алекс, насыл сын?

Что такое «насыл сын», я уже знал, но ответные фразы на — «как дела» — до сих пор не выучил, поэтому ограничился приветствием:

— Мерхаба.

И тем самым спровоцировал новую волну:

— Мерхаба, бу не? Гюнайдын, Алекс, хош гельдиниз. Насыл сын?

Вот ведь пристал Муххамед.

— Гуд, гуд насыл сын. Ка-ро-шо, верблюжий сын. Вери карошо, — но он не отвязывался.

— О, карошо, тамам, — опять заулыбался вчерашний дотошник. — Бу не, вериблюжаны сын? Вот зис? (что это).

Опс, должно быть случайно вырвалось.

— Это карошо! Верблюжаны сын — итс гуд! — но пояснять, что это «кэмэл сан», я не стал, пусть думает, что это непереводимое с русского очередное доброе слово.

— А, вериблюжаны сын — карошо. Тамам. Нерейе гидилир?

Вот что это началось опять? Неужели не понятно, что я не кумекаю ещё на вашенском гирилбилире.

— Муххамед, всё уже, заканчивай. Привет от Джона Коннора. Я кушать иду. Гоу то ит, брекфаст, андэстанд? — только после активной пол-минутной жестикуляции руками и ртом, он понял, что я намереваюсь позавтракать, а то был бы непрочь болтать тут полдня. Им то что, пока угрозы никакой нет, то и работа не кусает за пятки. Прохаживайся туда-сюда, да делай строгие гримасы. Свежих сканвордов не завезли, вот и надо себя как-то занять.

Когда я уходил, он яростно задискутировал с напарником, кажется по поводу Джона Коннора. Это вызвало у меня усмешку. Такое довольное славянское лицо я и увидел в отражении от зеркальных дверей главного корпуса.

Далее меня ждал шведский стол к которому у меня уже начинала вырабатываться привязанность, в виде умеренного слюнотечения.

Пройдя тест на раздражительность в виде однообразных вопросов «насыл сын?» от поваров и гарсонов, я сумел завладеть провиантом. Подкрепился чудным омлетом на два яйца, с вплавленным в него сыром и ломтиками ветчины, украшенным по бокам сочными овощами. Пара круасанчиков с абрикосовым вареньем продлили гастрономический изыск провинциала.

«А что, жить можно», — пришла телеграмма из желудка, с которой я охотно согласился.

Насколько помнил, мне предстояло провести зарядку. Где это будет происходить и как, пока смутно представлял. Для правильной коллективной зарядки нужны три сослагаемых успеха: 1-музыка, 2-полянка и 3-люди.

В Египте я видел, как девчонки на лужайке проводили стретчинг — утреннюю растяжку. Собиралось несколько туристок с полотенцами. Мужчины это мероприятие принципиально не посещали, только просматривали издали. Или вблизи, если было кого просматривать. Тут же на лужайке появлялся магнитофон-бумбокс и под лёгкую музычку дамочки разминались, повторяя за аниматоршей нехитрые телодвижения.

Мест на территории отеля, которые могли бы выполнить роль такой лужайки, я пока не встретил, обойдя корпуса раза три. Либо это были маленькие газончики травы, либо, достаточные по размерам лужайки, но с препятствиями в виде пальм и колючих кустарников, либо непроходимые заросли. Я по-тихому запаниковал, поскольку время приближалось к 10-ти, а я всё ещё был в подвешенном состоянии без необходимых составляющих успеха.

Да и что толку, если я соберу людей, музыкального сопровождения то всё-равно нет. Вот и будет убогое зрелище. Если была бы музыка, можно ещё было бы выполнить бодрый марш, спортивную ходьбу на месте или вокруг бассейна и плавно перейти на водные процедуры. Да и придумать, чем заняться, не проблема, но в тишине зарядка представлялась мне чем-то мрачным и не подходящим по жанру к развлекательному курорту, нечто вроде армейских отжиманий и подтягиваний или уроков школьной физры в обществе физрука старпёра детоненавистника. После такой зарядки инструктора, как правило, закидывают гнилыми помидорами, тухлыми яйцами, варёным луком и жёванной морковкой, валяют в смоле, пластилине и перьях, сжигают наполовину на костре. И напоследок, привязав якорь к шее, с осиновым колом в сердце, цементными ботинками на ногах и камнями в почках, топят в колодце с нечистотами под «Прощание славянки».

«Хоть самому пой и упражнения при этом показывай. Сельхоз зарядка, млин. Да где же все-то?»

В столовой появился Мустафа — сын востока. Для меня сиё прибытие представлялось не меньшим по значимости, чем явление Христа народу, или «прибытие поезда» братьев Люмьер.

— Help, Мусти, тайм из гоинг. Morning gym. I need music and place, — выплясывал я круги вокруг, выглядевшего вчерашне-помятым, представителя нерабочего пока класса.

— Алекс, релакс. Астарожна, — Мусти был невозмутим не просто как удав, а как удав-даос.

Время шло, он насыщался пончиками, а я продолжал мысленно обливаться холодным потом. Работа прежде для меня была делом, к которому я подходил со всей ответственностью, не в силах пустить всё на самотёчный авось. Не сдать проект вовремя, отстать от запланированного графика, уйти домой с отягощённой совестью, что-то не закончив к сроку, отложить вынос мусора на неделю, а стирку носков на месяц, представлялось мне весьма постыдным, недостойным и немыслимым. В этом плане я был зануден и зауряден. Эта черта характера нередко раздражала и меня самого, превращая пословицу — «никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня» — в рабочее кредо. Другое дело, что трудоголиком я не был и за самой работой ради работы не гнался, а вот если уж взялся, то норовил довести до ума. Вот и сейчас, если зарядка должна начаться в 10-ть, то в 10-ть она и должна начаться. Любое отклонение от этой аксиомы для меня с точки зрения ответственного товарища-работника в ту пору было бы фатальным.

— Окей, Алекс, сейчас можна. Только релакс. Тиха-тиха, — отодвинув пустое блюдо, молвил Мусти. Он, похоже, догадывался о гамме чувств, бушевавших внутри меня, но не в его менталитете было спешить, торопиться и добавлять лишней суеты к этому миру. Поэтому он затянулся сигаретой, с чувством, толком, расстановкой, довёл её до фильтра, придирчиво его осмотрел, удивляясь, что это удовольствие оказывается не вечно и исчерпаемо, и только после этого оторвался от стула.

Ещё полчаса мы потратили на то, чтобы найти ключ для дверей и транспортировать огромные колонки и диджей пульт из «пентхауса» к тихому бару возле кальянной. Мда, с аппаратурой здесь нехватка. Закатили пульт за пустующую барную стойку возле шатра. Мустафа завозился с проводами от колонок, чертыхаясь вслух.

— Йя, Боб — катастрофа! Что это? — так он выражал своё недовольство тем, что на дискотеке Боб сам предпочитал возиться с аппаратурой и музыкой, ставя свои любимые записи, тем самым нарушив какую-то мудрённую взаимосвязь проводов и контактов.

Я же старательно запихивал диск со своей музыкой в CD-проигрыватель, но тот ни в какую не хотел читаться техникой «made in Turkey». «Трижды блин, вот засада зоосада», — у меня там была и зарядка по трекам и аквааэробика и ещё примочки разные, да и просто музыка хорошая, на все случаи развлечений, от детских капустников до войны в персидском заливе. Всё в отдельных папках, пронумеровано. По наивности, я представлял, что здесь у диджея водится ноутбук, а не допотопные пульты и комиссионные проигрыватели, не читающие dvd-диски. «Фиаско! Фи-фи-фи-фиаско», — прилип навязчивый припев, на мотив какой-то популярной некогда песенки.

Время уже подходило к 11, как на горизонте появился заспанный Боб в неизменной бандане по-пиратски, в чёрной футболке, джинсах и штиблетах, подобный чёрному ворону. Увидев нашу возню, он приосанился и заковылял к нам, прихрамывая на правую ногу.

— Монинг джим, увсё? — спросил он.

Мустафа разразился тирадой вроде того, что он в гробу видел «монинг джим», этот презренный пульт, и тех безруких австралопитеков, которые в нём вчера ковырялись. Похоже, я стал больше понимать по-турецки. Боб сначала опешил, потом выдал тираду в ответ, гораздо большую по объёму. В ней он словесно уложил в пресловутый деревянный ящик, именуемый гробом, всё население земного шара и прилегающих планет, а заодно и безруких земляков, чьи умственные способности не дотягивают до права называться людьми, и тем самым не имеют права пинать дорогое диджейское оборудование. Затем Боб переключился на меня.

— Алекс, йя, нэрдэ гест?! Морнинг джим, йя! Давай работать, йя. Проблем вар? — зашипел он.

Как в тумане я помчался к бассейну и пляжу. Не помню, что я говорил, как увещевал, какие доводы использовал, но мне удалось собрать где-то около 6-ти человек. Из тех двух дюжин, что вообще в такой час пребывали вне комнат отеля. И, представьте себе, больше половины из них были пожилые немки, пятнистые от вереницы прожитых лет. Пупырчатые как дымчатые леопарды, с пергаментными складками тел, свисающих через чопорные закрытые купальники.

С местом проведения зарядки тоже не сложилось. Кафельная, зашлифованная до блеска плитка, перед стойкой «тихого» бара это далеко не мягкий газончик. Фитнес-коврики, принесённые из анимационной, на ней безбожно елозили и скользили. А разостланные полотенца, не являлись надёжной защитой от твёрдой и холодной поверхности плит, но другой альтернативы не было.

«Большую часть упражнений проведу стоя», — решил я.

Осмотрел контингент, удививишись, как они вообще отважились прийти. Что я такого им наговорил. Неужто «иш бин матроссен» помог? Или наобещал бесплатные входные билеты в рай? Бундес-лига улыбалась, демонстрируя старческие дёсны. «Лишь бы не развалились на изношенные запчасти», — подумал обеспокоенно.

Тем временем возня с проводами продолжалась, звук никак не хотел появляться, где-то отошёл контакт. Дошло до того, что Боб и сам принялся пинать раритетный пульт, этот анахронизм, пережиток из прошлого и творение дьявольских сил. Кляйне-бабушки-одуванчики продолжали улыбаться, считая, что это часть представления в их честь, а может просто возрастной паралич лицевых мышц натягивал уголки рта вверх. Я не стал их разубеждать, что всё так и задумано, что варварский разбор пульта на детали не является импровизацией, улыбаясь вместе с ними.

— Алекс, йя, давай, «монинг джим». Катастрофа, йя, — зашипел Боб.

Вот и стоило мне потеть и переживать по поводу перформанса, похоже убогого зрелища не избежать, как не было музыки, так и не стало, трижды адский блин, мать всех перемать. Я гремел по всем трём пунктам: 1-место, 2-музыка и 3-люди. Беззвучная зарядка на кафельном покрытии с престарелыми грандсеньоритами. Ни одно из условий залога успешного мероприятия не отвечало требованиям стандарта.

Пытаясь сохранить улыбку, я отвернулся от сцены избиения пульта ногами, за который горячие турецкие парни взялись, уже с полным пониманием в лоу-киках, дуэтом чечёточников. И звуковым сопровождением, но не тем, на которое я рассчитывал, стали: пыхтение, обычные ругательства для концентрации, приглушённые стуки, скрежет непромазанных колёсиков, экзотические цветастые насыщенные выражения и мои «айнс, цвайн, драй, фиар». Последнее я неожиданно вспомнил на волне переживаемого волнения за свою первую блино-комочную зарядку. Память подсказывала, что это немецкий счёт из забытого, древнего как пломбир за 16 копеек, мультика — «Пчёлка майя». Видел я его в ранние школьные годы, а пробудить залежи памяти мне помогли старушки, похожие на ту нарисованную пчёлку своими грушевидными телами и приделанными матушкой природой к ним тонкими ручками и ножками.

Урок оздоровительно-реанимационной зарядки для пожилых продолжался. Кафель мало того, что был кафелем, он вдобавок был не просто скользким, а скользким как угорь, смазанный маслом масляным. И мне рисовались картины леденящего ужаса, как мои дойчебабульки поскальзываясь, неловкими кеглями валятся с хрупких ножек. Бьются своими головушками с лихо закрученными, раскрашенными в яркие, маскирующие седину, фиолетовые, зелёные, розовые цвета локонами о кафель. И наступает — всеобщий апокалиптический пипетс и какашечная катастрофа, как продолжали предсказывать голоса за спиной на фоне стука и кряхтения.

Но нет, светлые силы были на моей стороне в это утро. Старушки уверенно держали равновесие, и мы уже вошли в ритм, бодро поднимали ноги в коленях, вращали плечами, даже осмеливались идти на лёгкие наклоны.

— Айн, цвай, драй, фиар, айн, цвай, драй, фиар.

Я представлял себя немецким главнокомандующим, обучающим молодых бойцов. Но при взгляде на золтен команден, меня разбирал внутренний смех. Это уже нервное.

Боковым зрением я увидел чёрную фигуру Боба, доковылявшего до колонки с аналогом возгласа «эврика», звучащего здесь как: «Йя, Мустафа сэн салак». Боб торжествующе размахивал свободным концом кабеля на манер служителя ранчо, намеревающегося захомутать резвую лошадку. Пару раз он попал по себе, почесал ушибы и продолжил пререкания с Мусти. Сдаётся мне, колонки просто не были подключены к соответствующему разъёму, а пропесоченный башмаками пульт невинен как слеза младенца. О том же поведал Боб своему приятелю, голосом Моисея отрекающегося от идолов. Мустафа что-то завозражал. Шеф с видом героя-победоносца воткнул штекер в разъём, и звуковой волной его тут же чуть не сбило с ног, что вызвало новый приступ сквернословия и обилия экзотических цветастых выражений, острых как чилийский перец. Мусти быстро сбавил звук.

Я порадовался и вознёс молитвы всем известным мне богам, что бабушки были глуховаты к приливу звуковой волны, сбившей нашего шефа с ног, иначе мысленная картинка с двуногим кегельбаном и битыми головушками точно произошла бы наяву.

Тут я подумал было, что мои мучения окончились, и сейчас вокруг нашего оздоровительного оазиса разольётся приятная мелодия. Я перейду от цвай-драя к неторопливому тай-чи. Все сферы бытия гармонизируются, и воздастся всем по заслугам.

Нет, нет и трижды-пятижды нет, йапыстырджи. Вместо музыки раздалось шипение и каркающий голос.

— Ван, тю, ван, тю. Чек, чек, демонстрацион, — и звук похлопывания ладони по поверхности микрофона. Это действо продолжалось несколько минут.

Я, продолжая показывать гимнастические движения бундес-лиге, повернул голову.

Боб крутил головку микрофона, дул в неё, Мустафа вращал тумблеры и щёлкал рычажками.

— Боб, Боооб, — шёпотом привлёк я внимание шефа, — гив сам квайт мьюзик.

И глазами указывая на своих подопечных, может он забыл, напомнил:

— Монинг джим.

— Йя, Алекс, вэйт нимножко, йя, что это такой? Я такой работать, йя. Я здесь шеф! Давай, работать можно. Такой работать нильзя здеся. Катастрофа, Алекс, — раздосадовался Боб, шипя в микрофон.

Я раздосадовался не меньше, но продолжал удерживать гримасу улыбки, разворачиваясь к грэнддамам. Словно, так всё и должно быть. Опять же ситуация была наисмешнейшая, происходи всё понарошку, или читай я это в книге, как вот вы сейчас. Но дело-то разворачивалось взаправду. Это была не поставленная комедия-спектакль, а рабочий косяк, как мне виделось, с затянутой зарядкой, к тому же начавшейся с явным запозданием. Косяк, в котором поспешат обвинить меня, как незащищённую знанием языка и местных законов сторону. А это грозило увольнением, которое (да уж простит мне критично настроенный читатель, повторюсь в четвёртый раз, вследствие важности сего момента) по причине недостаточности денежной суммы для полёта домой, могло окончиться тюремно-турецким заключением на неопределённый срок.

Саундчек закончился, и Боб начал выдавать столь «необходимый» сейчас «информасион» о нашей анимационной программе на сегодня. Турецкий, немецкий и английский занял у него минут пять. Тут из шатров высунулась взлохмаченная голова кальянщика, который, перекрикивая микрофон Боба, стал возмущаться нехарактерным для столь спокойного уединённого места безобразным утренним шумом, прервавшим его медитацию в воскуриваемых парах яблочного табака. Судя по тембру и визгливым интонациям, кальянщик Яша не стеснялся выражений и не затрачивал усилий на их подбор. Боб стал с ним соревноваться в эластичности голосовых связок и в знаниях околокультурных выражений. Шоу продолжалось.

Я автоматически делал упражнения. Тело работало автономно от мозга, само подбирая какие-то облегчённые комплексы. Одни движения сменялись другими, а сам раздумывал, слышат ли баварские пенсионерки возрастающую по накалу ругань по причине возрастной глухоты. Похоже, что не слышали, так как это карканье не вносило диссонанс в повторение движений вслед за мной, как могло бы быть в воспринимающей звуковые волны группе.

Кальянщик Яша, опустошив лёгкие и выкинув часть мусора из шатра, включая всё те же использованные мундштуки и упаковки из-под табака, в нашу сторону, скрылся за тканью полога. Я прикинул, что минут 20 мы уже занимаемся и можно потихоньку завершать. Тут Боб приковылял ко мне с микрофоном, и, не обращая внимания на производственный гимнастический процесс, бесцеремонно стал тыкать мне им в лицо.

— Алекс, анонсиэйшен, русиш.

— Аnnounce? — переспросил я, не останавливаясь.

— Йес, анонсийэшен, йя, — начиная нервничать, заподпрыгивал Боб, — монинг джим, давай.

Увидел моё неподдельное изумление, сам проговорил в майк на скверном английском, что-то вроде: «Дорогие гости, сейчас мы ждём вас всех на утреннюю зарядку с нашим спорт аниматором Алексом. До начала зарядки осталась одна минута», — после сказал уже мне:

— Translate, йя, что это? — и снова ткнул в лицо микрофоном.

Я подумал, что он шутит, потом — что издевается, но Боб был серьёзен, как агент фсб, и раздражён на весь земной шар и на упрямого Алекса-катастрофу в частности.

Верхняя часть головки микрофона была раскурочена, металлическая проволока торчала острыми концами в направлении губ говорящего и частично залита тёплой, неприятно пахнущей слюной. Выдерживая необходимую дистанцию подальше от этого опасного объекта уклонами боксёра, я перевёл приглашение на зарядку, закипая изнутри.

Затем Боб на своём «хошгельмельбель» и «аусшвайсебите» повторил приглашение. Из шатра вновь донеслась хула, нервная брань и мимо пролетел мундштук для курительной трубки.

Пенсионерки начинали сдавать, испарина выступила на их лицах, движения стали более замедленными, огонёк в глазах потухал, как у раздавленного под машинным прессом австрийца-щварцтерминатора. Пора было закругляться.

— Now we started morning gymnastic. Welcome! — продекламировал Боб в микрофон. И тут, о чудо, так кстати, появилась музыка.

Я поаплодировал бабушкам, как знак того, что они молодцы и достойно выдержали утренние оздоровительные тяготы.

— Зергут, даст ист фантастишь, — говорил я, когда они подходили ко мне, улыбаясь морщинистыми мордочками и благодарно дотягиваясь пальчиками до моих предплечий. На всякий случай проверил. Да — все головушки были целы. Ну и слава всевышнему и его команде ангелов-хранителей баварских пенсионеров

— Алекс, йя, это что? Давай «монинг джим». Рыз-дюва, рыз-дюва, цвайн-драй! — командовал Боб за спиной.

— Боб, its finished.

— Финишт? Что такой, йя? Почму финишт? — Боб искренне выглядел удивлённым.

Далее он опять перешёл на родной «бешельмеш-непонимеш» язык, негодуя и воздавая то ли славу, то ли хулу. Принялся плеваться и топать ногами, когда я подтвердил, что зарядка закончилась.

— Ай им шиф бурда, йя, — вновь вернувшись к понятным на меня словам, затрещал он. — Иф ай сай монинг джим, ю маст монинг джим. Проблем вар? Окей — ай вил мэйк проблем во ю. Сейчас багаж-дегаж, йя. Работать, Алекс, увсё!

Кипение внутри меня достигло апогея. Я взял его за грудки, подивившись, какой он лёгкий, словно высушенный изнутри. Встряхнул пару раз, но что-то благоразумное остановило меня от размазывания по стенке турецкоподанного. Должно быть, это что-то было Мустафой, повисшим на моих руках.

Отряхиваясь, Боб косо смотрел в мою сторону, взглядом, уже точно не сулящим карьерного повышения и зашаркал в сторону отеля. И тут мне померещилось, как между нами пробежало чёрное животное размером с верблюда.

— Эй, кащей полудохлик, куда захромал? Ком цу мир, нихтклюге хунд! Я тебе сам сейчас проблему сделаю, фасоль несвежая, — адреналин во мне ещё бурлил, пальцы рук мелко подрагивали, желаю ощутить в руках тощую шею.

Я прибёг к дыхательной гимнастике.

— Алекс — Жан клод ван Дамм, — радостно заявил Мустaфа, похоже, не видевший в нашей маленькой разборке ничего страшного. — Вери гуд «монинг джим».

— Give me music before I start, and you will see real morning gym, — заверил я Мусти, что с надлежащей и своевременно-включённой музыкой я превращу это похоронное действие в реальную зарядку.

Этим же днём, на собрании, я ожидал новых разборок, вызванных ябедничеством, велением собирать багаж на выселение, но этого не последовало.

Натали ограничилась вопросами: «Как прошла зарядка и сколько человек было?» Я не стал чернить события, уже отойдя от гневных эмоций. Затем мам выдали именные бейджи на тесёмках, чтобы охрана не придиралась к отсутствию браслетов, которые носили туристы Роуз отеля, как знак своей причастности к лагерю «розовых» всевключённых. В тот же день постполудня мы изготовили рекламный щит с расписанием анимационных мероприятий и водрузили возле сцены.

Боб приутих, но я чувствовал, что он так просто не сдастся. Придётся следить в оба глаза.

На следующий день я уже был во всеоружии и сразу после завтрака, в одиночку, перетащил колонки и пульт. Затем нашёл в столовой переходившего к финальной стадии завтрака — сигарете — Мустафу. На него произвело впечатление моё рабочее рвение и порадовало отсутствие необходимости волочить аппаратуру.

— Астарожна, Алекс. Работа что это — не волк, да? И в лес работа не надо, — предупредил он об опасности перетрудиться.

Но я не учёл, что ещё один человек также подготовился к утренней зарядке. Им оказался тот самый Яша, впечатлительный кальянщик почтенных лет, но несмотря на года, обладающий буйным нравом молодого сапожника. Он перегородил нам дорогу и категорически отказался подпускать к электро-розеткам, угрожая перерезать кабели. Или пережечь их углями, после того как мы последовательно отобрали у него перочинный нож, бритву и осколок стекло.

— Алекс, это катастрофа, — печально молвил Мусти. — Ноу монинг джим тудэй.

Я предложил поискать другое место, где ещё есть розетки. Мустафа весьма неохотно отреагировал на эти предложения, собираясь погрузиться в черепашью дрёму на пригретой ранним солнцем скамейке. Я вновь совершил нервную пробежку по территории. Место нашлось у другой барной стойки, принадлежащей бассейну с аквагорками. Всё-таки Мустафе пришлось потаскать колонки, что он проделал с великой скорбью черепахи Тортиллы. Столь же траурно-медленно.

Подключение на этот раз прошло успешно. Музыка зазвучала. Занимающихся набралось более десятка, и места возрастных дойдчледи заняли представительницы нашей родины среднего возраста. Всё шло удачно, восточная музыка отражалась от водной глади, мы занимались, расположившись полукругом. Минут через десять что-то неладное стало происходить со звуковым сопровождением. Вместо размеренной мелодии, позвякиваний колокольчиков ветра и главенствующей неспешности, появились танцевальные ритмы, задорные напевы. Я оглянулся, так и есть. У пульта орудовал Боб, злорадно поглядывая на меня. Я не сдался и сменил темп зарядки, превратив её из стретчинга в аэробику. Боб включил аранжировки для белли дэнс — танец живота. Я ответил ему набором из вращения таза, бёдер и плеч. Совсем неожиданно «бахнул» орган. Я счёл зарядку завершённой и перешёл к водным процедурам, прыгнув в бассейн. Отдыхающие восприняли это как пример и последовали за мной.

С той поры Боб не вмешивался со злокозненными мотивами в мои активити. Видно какой-то экзамен на профпригодность я всё же прошёл. А возможно повлияло на прекращение потребности к открытому противодействию со стороны шефа тот момент, когда я, спустя четверть часа после зарядки, якобы случайно, швырнул его в бассейн, встряхнув пару раз в воздухе.

Глава 4

На что внимательный читатель может возразить, что четвёртая глава уже была. На что я, в свою очередь, тебе внимательный очкарик отвечу: «Та глава называлась арбузной, поэтому четвёртая именно эта». «На что спорим?) — на очки?»

Потихоньку всё устаканивалось и забокаливалось. Я с каждым днём всё более глубже погружался в пучину происходящего, ловил рабочий ритм. С Мустафой мы быстро нашли общий язык, он учил меня своей тарабарщине, я помогал ему с русским. Немцы мельчали в численности, русские прибывали и крепчали. Поэтому, человек умеющий объясняться на языке Грибоедова и Островского, а применительно к Турции — Якубовича или Трахтенберга становился актуальным, востребованным и поощряемым работником.

На «вериблюжины сынах», как они стали себя уважительно именовать с моей подачи, я оттачивал разговорные навыки с самого утра, следуя мимо охранно-пропускного пункта.

— О, Алекс, гюнайдын. («гюнайдын» — доброе утро. Перевод с турецкого. Примечание автора)

— Гюнайдын, Мухаммед ибн вериблюжинах. Насыл сын? — я до того обнаглел, что первым стал интересоваться делами секьюрити.

— Йя, Алекс, сен конушум турче? («сем конушум турче» — ты говоришь по-русски) — оторопело спрашивал тот.

— Эвет, вериблюжаны сын. Гюрюшуруз. («эвет» — да, «гюрюшуруз» — увидимся)

Поначалу, это вызывало дикие вопли радости, танцы вокруг меня с бубнами и лютнями, попытки брежневского лобызания, противостояния которым укрепляли мой плечевой пояс вместо зарядки. Потом восторженные эмоции поугасли, но доброе расположение я завоевал. Встретить людей из заморских краёв, мало мальски знающих твой язык любому басурманину приятно, а верблюжьему сыну и подавно.

Повара в ресторане тоже не зевали. Юсуф, парень с телосложением борца смешанных единоборств и при этом обладатель гостеприимной улыбки, пытался обучить меня скороговорке: «йогурду сармисакласак тами сакласак сармисакламасак тами сакласак».

Разучивание заняло меня на несколько обедов. Когда я освоил эту путотень, то неизменно приплюсовывал к ней ещё концовку: «мазафак». Радость Юсуфа не знала границ. Когда я поведал эту пословицу Мустафе, тот долго смеялся, как над анекдотом, который рассказала блондинка. Но что в скороговорке такого смешного, не рассекретился. Заметил только, что йогурт и чеснок не следует держать в одном носке. Заштопанный юмор для избранных востоковедов одним словом.

Боб, как я отметил, перестал быть неадекватно диким и стал просто обыденно неадекватным. Натали и Ур, согласовав план работы, убедились — что наше дело правое, цветёт и пахнет. И вскоре нас покинули, вызвав всеобщий выдох облегчения, отправившись в один из отелей Алании, где работала другая группа подопечных развесёлых гастарбайтеров. Команда расслабилась, как я понял, вернувшись к прежнему режиму, который существовал до нашего приезда. Боб Бобыч раньше 11 не появлялся, Егор приходил к обеду, а Джана днём я практически не видел. Он совмещал функции ночного диджея и пребывал в «Пентхаусдиско» до трёх утра. Поэтому мы хозяйничали с Мустафой вдвоём.

У нас появилась диджей-будка дневной и вечерней анимации, вернее, она была и раньше, но временно не функционировала по причине аварийности. Аварийность никуда не исчезла, но те оголённые провода, проходящие по стенам и полу, которые разили раньше током, теперь были обмотаны изолентой. Обмотаны на редкость небрежно, по-турецки, поэтому нет-нет, да и доносились из неё вопли схвативших немного переменного тока на свои конечности. Сама будочка, или радио-кабина, являлась тактическим центром, равноудалённым от сцены, пляжа, бассейна и ресторана и вплотную прилегала к открытой танцплощадке, которая пока не использовалась для дискотек, ожидая более тёплой вечерней погоды. С крышей выстланной соломой, будка запиралась дверью. Но при необходимости, если какой-то мастер, обладающий чёрным поясом по сованию палок в колёса, большую часть суток разгуливающий в бандане, уволакивал ключ и скрывался, то можно было, при должной сноровке, гибкости тела и с сертификатом ниндзи, проникнуть внутрь или наружу через поднимаемые вверх ставни окон.

В радио-будке располагался собственный ди-джей пульт, по замшелости и избитости близкий к передвижному. Но его стационарное преимущество освобождало нас от утренних грузовых перевозок колонок из «Пентахаусдиско» к зоне проведения зарядки. Пульт подсоединили к навесным сценическим колонкам, от которых звук радио-анонсов мог распространяться и на пляж и в зону бассейна и проникать в ресторан, чего собственно от него и требовалось.

Поэтому утром я неторопливо поглощал завтрак на веранде ресторана. Наслаждался ласкающим кожу утренним бризом и любовался видом морского побережья. Смаковал с английским шиком четыре вида кукурузных и шоколадных хлопьев с прохладным молоком и утопленными в нём же сухофруктами. Аристократично, соблюдая предписанный этикетом угол отклонения мизинца от остальных согнутых пальцев, десертной ложечкой, отправлял в гастрономический вояж яйцо всмятку. И не забывал про тёплые, нежные круасаны к чаю с вареньем, вкус которого — абрикосовое, малиновое, яблочное, клубничное, вишнёвое, непонятное светлозелёное, может быть из киви и медовый джем, я чередовал по дням недели.

Кстати, завтрак необязательно было делить с гостями. А в отсутствии главных начальников, обед и ужин тоже, так как Боб равнодушно относился к этому правилу, предпочитая вообще не есть, а лишь перекусывать урывками или есть в одиночку, как нахохленная ворона. А Джан, похоже, вообще не принимал никаких правил и шефом являлся номинально.

Посему завтракал я либо в одиночестве, либо в компании отдыхающих, которые сами приглашали сотрапезничать, а заодно и поболтать с ними.

Затем я перемещался в радио-рубку, подключал и запускал аппаратуру, ближе к 10-ти утра ставил бодрящую музыку и делал анонсы мероприятий. Анонсы были стандартные. Фразы на немецком и турецком я сначала читал по бумажке с транскрипцией, обученный Мустафой, но через неделю обходился без оной, тем паче какой-то человек в бандане её умыкнул, желая насолить, или выбросил.

Турецкий же язык в анонсах, как объяснил Мусти, несмотря на временный недостаток местных туристов, необходим в первую очередь для администрации отеля, которая неусыпно следит за нашей работой. Выглядело это примерно так:

— Гюнайдын Туркие. Гюнайдын байанлар вэ байлар. Он беш дакика сонра хош гельдиниз сабах джимнастик амфитеатре..

Эта речь могла бы показаться читателю, не отягощённому ненужным хламом знаний в закромах мозга, бессвязным набором гласных и согласных, но тем не менее, обозначала следующее: Доброе утро Турция, доброе утро дамы и господа, через 15 минут приглашаем вас на утреннюю зарядку к амфитеатру…

Неизвестно, гордилась ли сцена Rose отеля, обладающая размерами провинциальной однокомнатной квартиры, без учёта кухни, коридора и сан-узла, сравнением с амфитеатром, но для зарядки это место было идеально. Поэтому от скользкой поверхности прилежащей к бару я переместился сюда. Звук рядом, поверхность возле сцены хоть и покрашенный цемент, но не норовит опрокинуть навзничь как кафель, ровная. И видимость занимающихся хорошая, а, следовательно, и наглядная реклама — кто хочет так же спортивно и весело начинать день в компании аниматора похожего на кинозвезду — присоединяйтесь.

На русском анонсе я немножко расслаблялся. Добавлял в комментарии температуру воздуха и моря, определяемую по своему собственному метеопрогнозу. Давал советы перебравшим вчера у барной стойки или урезонивал тех, кто имел подобные намерения на текущий вечер. Предупреждал о ненападениях акул, ввиду их отсутствия, об опасности засыпания на пляже в первый день отдыха и агитировал проводить время в нашей компании.

Первоначальная схема могла выглядеть таким образом:

— Доброе, доброе утро, дамы и господа, сеньоры и сеньориты, начинающие мамы и папы, а также их родители, леди и джентльмены, коли такие есть. Граждане отдыхающие! Товарищи и их побратимы! Жители планеты Земля! С вами говорит один из представителей небесной канцелярии, уполномоченный по связям с общественностью. Кто не помнит где вы, напоминаю, вы находитесь в Рооуз Ооотеле! Самом Роузном из всех Роузных! Если вы не помните, кто вы, но понимаете эту речь, вы русские. Кто ещё не успел позавтракать, поторопитесь, остались последние15 минут до начала часовой голодовки, и не забудьте отведать горячих блинчиков от мистера Аа-а-али. А мы начинаем анимационную программу. И через 15 минут начало голодовки мы отметим утренней зарядкой. Утренняя зарядка с Алексом, бодро, задорно, бесплатно — вместе веселее! Начало в десять у сцены. Если будет на то воля божья и найдутся силы у аниматора Алекса, то в 11.30 продолжим борьбу с калориями в воде. Аквааэробика в 11.30. Те джентльмены и леди, кто желает испытать себя в настольном теннисе, велком. Чемпион Турции по теннису, мастер двойной подкрутки — мистер Мусти ждёт вас. Будьте осторожны при встрече с мужчиной в красных плавках. Он прилично вчера набрался и может излить на вас вчерашнюю часть себя. Клара Семёновна, вам горячий привет, скоро увидимся…

Затем я совершал утренний обход, собирая людей и стараясь не трогать их подобия с пляжа и бассейна на зарядку. Потому что на простой анонс велись не все. Кого-то надо было подбодрить лично, поуговаривать, посовестить, поувещевать и позапугивать. Новенькие вообще не считали, что обращаются к ним, думая, что это голос в их голове или перевод утреннего намаза, и требовалось моё сошествие вживую с возможностью лицезрения представителя небесной канцелярии воочию.

Наверное люди, приезжающие на отдых в первый раз, сначала принимали меня за местного блаженного или умалишённого и может быть были недалеко от сути. Моему появлению на планете Земля и конкретно на пляже Розы, предшествовал звучный трубный глас, подобно рогу Боромира из легендарного фильма Питера Джексона. «Орки атакуют» — звучал рёв. Берестяной рог, изделие мастеров земли поморской, служил моей визитной карточкой, извещающей о физкультсборе новобранцев. Затем появлялся тёмно-русый парень спортивного вида, похожий на кинозвезду, со свистком на шее и рогом в руке, как правило, обнажённый до пояса. Чередуя свисток и призывные речитативы, парень пробирался мимо лежаков, взывая к отдыхающим и к их совести.

— Рррроууз Отеель! Viva la siesta, amigos! Доброго утречка, роозовчанее. Эхей! Подъёмчик, лежебоки, через 10 минут утренняя зарядка, явка обязательная. Всё включено! Зарядка уже тоже оплачена вами, осталось лишь прийти. Давайте, давайте — не надо косить под глухонемых и наматывать бинты на ногу, притворяясь раненым, я всё вижу. Что же вы как не родные, поднимаемся. Пошевеливаемся граждане и гражданки. Специально для вас вызвали русского аниматора, а вы под лежаки прячетесь. Кто на зарядку не пойдёт, тот животик наберёт. Mens sana in corpore sano, как говорили древние — в здоровом теле здоровый дух. Да, да — я к вам обращаюсь, нечего за арбузом таиться. От меня и от судьбы не уйдёшь. Конфетами не откупишься. Ударим аэробикой по кондитерским изделиям. Покажем пахлаве её место. Да не убоимся мы зарядки телесной и возрадуемся ей, наречённые братья и сёстры. Не надо смеяться, девушка, я не сумасшедший. Ну не на все 100. Я бы тоже повеселился, если бы у вас паспорт забрали, и сказали — не отдадим, пока 30 человек на зарядку не придёт…

Далее торжественно звучала песня без аккомпанемента: «Вставайте люди русские на правый бой, на смелый бой, с едою калорийною, с халвой и пахлавой».

Бывало такое, что раздавались единичные возмущённые возгласы.

— Можно в тишине полежать. Что ж это такое и здесь покоя нет?

Для меня это было подобно красной тряпке для быка или разлитой валерьянке для представителей семейства кошачьих.

— Клара Семёновна, вы что ли? А я то вас сразу и не признал, что же вы сразу в позе разведчика, ползущего по минному полю, замаскировались. А мы вас второй день разыскиваем, с ног сбились. Вы ж один раз на зарядку пожаловали и уходить не хотели. Помните? Ведь было такое. Велели продлевать на второй час. А потом что, опять сорвались на сладенькое? Ай яй яй, Клара Семёновна, как так-то. Ну ничего, всё поправимо. Ждём вас, во втором ряду слева для вас местечко забронировали….

Окружающие улыбались, а женщина могла и продолжить говорильню, подвергая себя дальнейшему риску.

— Да я только сегодня прилетела…

— О, простите… Минуточку… А так это вы, Авдотья Никитишна. А я то обознался, за Клару Семёновну вас принял. Вы уж простите меня окаянного… Так это же вы нам письма слезливые писали, хочу мол, так и так, на зарядку турецкую попасть, спасу никакого нет. Так всё, Авдотья Никитишна, готово, милости просим….

Женщины помоложе иногда тоже просили тишины, дать возможность послушать море.

— Опасное это дело, гражданочка, море слушать, нашепчет вам всякой ерунды, потом заснуть не сможете, или хуже того, начнёте шоу устраивать. У нас тут была одна, русалкой Кришнаидой её прозвали. Море слушала, зарядкой брезговала. Так нашли её потом на этом же самом пляже — поначалу не узнали… — делал театральную паузу. — На 12 кг больше стала, наслушалась лишнего, лёжа-то долго ли…

Если я видел существо, преимущественно мужского пола, раскиданное по лежаку и пускающее пузыри с характерным выбросом амбре в пятиметровой зоне поражения, то не мог равнодушно пройти мимо. Громко декламировал.

— Кто страдает головой, тот, кто много пива пил — на зарядку не ногой. Здесь лежи, как гамадрил!

Бывали и такие, кому моё поведение было в диковинку. Считали наглостью, хамством и форменным издевательством, так с людьми разговаривать. В чём-то они были правы, но намеренно я никого не обижал, следил за реакцией публики, чтобы не перейти за рамки дозволенного, но и в карман за словом не лез:

— Ох, простите гражданин начальник, за агитацию здорового образа жизни. Для вашего же блага стараюсь. Данный товарищ во хмелю, которого вы защищаете, ночью пол-танцпола массами известного происхождения уделал. Мы эту массу на бактериологическое исследование отправили. Какую культуру под микроскопом выявили, ту же я и к нему применяю. Всё честь по чести. Алягер ком алягер. К тому же, видите — синее полотно с зелёным кружочком на флагштоке развевается. Значит, этот пляж признан экологически чистым. Но с таким выхлопом, как у данного товарища, флаг не долго висеть там будет. Поэтому и провожу воспитательную работу, о вашем же здоровье радею. Да и вообще, здесь, месье, не родина Наполеона. Ля Туркие элле эт а Африка ля Туркие (Турция она и в Африке Турция). Поэтому не обессудьте, страна полудикая. Да вы на местных аборигенов посмотрите. Вроде милейшие люди, а ведь только неделю назад как с дерева слезли, все ещё с бананов на нормальную пищу перейти не могут. Хоть готовить научились. Что говорите, плохо готовят? Так вы уже по домашней пище соскучились. По борщику со сметанкой и укропчиком, да? По голубцам, пельмешкам, да? Или огурчиков под водочку не хватает? Ну, звиняйте, братцы, через годик приезжайте, поднатаскаем аборигенов, научим. И вообще, вы, мужчина, лучше бы с женщин пример брали, да к нам на зарядочку, а? А то я вижу вам скучновато, поболтать хочется. Там и поболтаем, заодно и невесту вам присмотрим. Что, уже жена есть? Так вот вместе и приходите. Жена и так ходит? А вы что же, ведь вроде не рыжий. Давайте, давайте, олтугезе, алесцузамен, сообща, так сказать. Или пока жена по зарядкам ходит, вы здесь перспективами создания гарема занимаетесь? Непорядок гражданин, ай-яй-яй…

Произведя эффект заинтересованности словообилием, я исчезал с пляжа, и — о чудо. Люди, преимущественно женщины, одна за одной, поднимались и следовали за мной.

— Кто шагает дружно в ряд — вес теряющий отряд. Не скучай и не зевай, а за мною подпевай..

Роль этакого повесы, птицы-говоруна и скомороха мне была по нутру. Здесь это было привычное явление, мало кто крутил пальцем у виска. Напротив, люди собирались на мои активити в приличных количествах, что иной раз зазевавшимся не хватало мест.

Такой же променад я совершал у бассейна. Свисток у меня был свой, именной, металлический, подаренный тётей перед отъездом. Он выдавал весьма пронзительные разнообразные трели и был незаменимым помощником и днём, и вечером на дискотеке. Кто отдыхал в Розе большого одного дня, постигал правило, где слышен свисток — там царствует Алекс.

Зарядка пользовалась успехом. Через пару дней после прибытия, я улучил время, прогулялся до самого центра Кемера, благо, что до него было минут 20 ходьбы. Переписал музыку в интернет-кафе на СD-болванки и проводил активити под свою музыку, в которой был уверен, что она соответствует духу мероприятия и где-то посреди аэробики не раздадутся звуки органа.

Сама зарядка от Алекса была нескольких видов. Если преобладала старшая возрастная группа, то стретчинг и тай-чи. Если молодые представительницы прекрасного пола украшали площадку, то аэробика с элементами тай-бо и круговой гимнастикой, как в центре подготовки десантников-парашютистов. Я забирался на сцену, поднимая своё самолюбие, был виден всем и оттуда руководил процессом, ритмично показывая несложные, но эффективные упражнения и связки, и люди организованно повторяли. Не забывал улыбаться и разбавлял бодрыми подсказками, чтобы народ не скучал.

Тай-бо нравилось всем. Немножко попрыгать и поударять воздух кулаками, а иной раз и ногами было весело.

— Сильнее, быстрее! — оживлённо, успевая переводить дыхание, покрикивал я. — Citius, altius, fortius… Быстрее, выше, сильнее… Поднажали… Пока тянет только на 5-процентную скидку. Вот, вот — отлично, здесь уже 20 дадут. Ага, супер, вот так ногой покажете — весь товар ваш бесплатно. А теперь покажу, как отбиваться от назойливых ухажёров… переходим к связке прямой, боковой, апперкот… отлично… вот так… уверенней… и по улице гуляем спокойно… пусть рискнут здоровьем, попробуют поприставать…

После зарядки я, скромно отнекиваясь, принимал положительные отзывы от заряженных позитивной энергией женщин, заряжался сам и бежал к бассейну, освежиться. В мае вода в потомке акведука была ещё прохладно-терпимой, поэтому контрастное наслаждение от влёта в холодную воду разгорячённым телом было невероятно пробирающим.

Дальше намечался небольшой тайм-аут — свободное время. В «тихом» баре появлялась приносимая с кухни пицца. Этот бар так и назывался, потому что ели эту пиццу по-тихому, не афишируя свою жевательную деятельность, иначе на всех желающих вкуснятины могло не хватить. Редко кто мог закричать: «Эй, Зина, зови наших, тут пиццу вкусную дают». Ему или ей сразу же зажимали рот и сердито пшикали. Некоторые чуть ли не дихлофосом. Я делился этой информацией о теплейше-сочнейшей с самыми достойными туристами. Там же возле пиццы, обитал Мустафа и его теннисный стол. Стопроцентное активити для ленивого сына востока. Есть настроение — поиграл с туристами, нет — поел пиццу и подремал рядышком на солнечной скамейке. Но большую часть времени Мустафа Мустафович проводил в поисках гёлфренда. Это занятие он не относил к работе, поэтому не уклонялся от его ежедневного выполнения.

Поначалу его арсенал соблазнителя был скудноват:

«Привет, как дела, почему, по кочену, ты откуда, а я от вериблюда, давай пляж, сегодня можно, это что, пипетс».

Ещё кто-то научил подражателя Таркана фразе — «я сегодня очень, очень сексуально озабочен».

Даже с этим небогатым арсеналом фраз турецкий герой любовник умудрялся, судя по его историям похождений, чего-то добиваться от пылких русских девчонок. Хотя, многие приезжающие за экзотикой имели явные цели её вкусить, независимо от словарного запаса пользователя, так почему бы и не согрешить с опрятно выглядящим парнем, стильно причёсанным, умеющим состроить умильное личико печального крошки-енота. Думаю, Мусти специально нарабатывал такой печально-подкупающий взгляд, просматривая японские мимишные анимэ, а с 2004 года роль кота из «шрэка».

Но опять же, в начале мая был не сезон. «Гест какашка, плохой гест», — сетовал на отдыхающих сам обольститель с продырявленным ухом. Юных красавиц практически не было. Женщины средних лет и старше, бледные дамы с хроническими заболеваниями, которым противопоказано жаркое солнце основных летних месяцев, мамы с детьми и пожилые немки, вот кто являлся нашей целевой аудиторией.

В это время я активно пополнял арсенал Мусти, большей частью смешными фразами.

— Давай займемися бизопасним.

— Эй, крошка, я вись гарю.

— Не хотити ли панафелетить вичерком?

— Приходи сигодния на синоваль, детка. Будит жарка.

— Ти тыкая симпатитька, давай паиграим во врыча.

— Знаиш Майк Джагер? А я Мусти Джага-джагер. Паказать, что это значит? Давай сеноваль.

И даже научил его напевать: «Ты девушка Прасковья из Подмосковья, а я парень шустрый, зовусь мистер Мусти».

Эти фразы вместе с акцентом, путаньем гласных и актёрской игрой лица, стали основной линией нападения турецкого Казановы. Осталось только дожидаться подходящих барышень. И вот мы дождались…

Дополнение к главе 4 и предисловие главы 5

Философо-патетическое.

Которое, особо нетерпеливый читатель может пропустить, так как непосредственного отношения к событиям, происходящим на турецком побережье, оно не имеет.

Я вообще, командируясь в Турцию, такой задачи перед собой не ставил — реализовать себя как самца вида homo machos. Первоначально ехал сменить рабочую обстановку. Из унылой тонированной восьмёрки, белки в колесе фармацевтической кампании превратиться в спортивную ферари, амфибию на заграничном курорте. Естественно, физиологические потребности у меня не исчезли и эстетические аспекты пребывания в обществе ярких дамочек тоже важны. Но если первая потребность пусть и не полностью, но подавляется рабочей усталостью, то вторые аспекты вообще не требует развития контактов за гранью приятельского знакомства.

Да и не сказать, что бы я был падок до женского внимания. Не равнодушен — нет, но и не стремился разузнать какую тайну скрывает каждая юбка или опробовать каждую изюминку в безяичном тесте. Скорее поддавался всеобщим, сначала школьным, а потом студенческим стереотипам — соблазнить, поматросить и бросить. Но все эти игры в «хочу — не хочу», «тот день — не тот день», расшифровка скрытых подтекстов в контексте слов — утомляли меня и часто я расставался даже без «поматросничества».

Обзаведясь очередной девушкой и входя в ритм регулярных встреч, я вскоре пресыщался, мне вдруг становилось жаль времени в этих разговорах «о нас», «о том, как мы дальше» и предсказуемых вариациях игр под одеялом, в которых всё валянье сводится максимум к пяти секундам яркого хлопка петарды, после которого наступает опустошённость и краски мира на время потухают. И затем неизбежно накатывает однообразие развития отношений. Стандарт от букетно-конфетного периода, через давайпосмотримвместетитанико-постельную стадию до семейно-родственных смотрин. Страсть исчезает, любовь ей на смену не приходит. Всё заранее известно, предсказуемо и в постановке жизни отличаются лишь актёры и действующие лица, несмотря на то, что я пытался обогатить её необычными свиданиями, розыгрышами и романтическим антуражем, вроде по-студенчески разбавленных ванн шампанского.

Был даже случай в юные годы, когда я только познакомился с девушкой, пробил через её телефонный номер, которым она поделилась на дискотеке, адрес проживания. В то время о такой возможности знали только высокодисперсные слои населения. Никакого доступного интернета, а тем более социальных сетей, в те времена ещё не было. Даже мобильными моторолловскими телефонами обладали только крупные дельцы. Я это к тому, что мой сюрприз был действительно сюрпризом. На следующий день явился по адресу, оценил пути подхода к объекту, а проживала она с родителями на четвёртом этаж. У неё своя комната, определил я, производя наблюдение с лестничной площадки соседнего дома. С того же дозорного пункта разглядел у неё в комнате аквариум. Подзорная труба хоть и детская, мне в этом помогла. За полчаса сформировался план. Дома настрочил письмо, на мой взгляд, безумно-смешное по содержанию. Письмо от имени аквариумной рыбки. Суть его в том, что рыбка вовсе не та, за кого она себя выдаёт, а представитель другой цивилизации, давно наблюдающей за землянами (которому, кстати, не нравится этот сыпучий рыбий корм и он выдаёт свои рецепты аквариумной кулинарии). Рыбка-пришелец предсказывает в письме, что в определённое время с её хозяйкой свяжется некий молодой человек, произнесёт определённые слова-шифр, и это будет её судьбоносный избранник. Письмо у меня получилось на два листа. И я все ещё продолжал хихикать, когда полз в пик ночи по водосточной трубе. Перестал хихикать, когда зацепился за громоотвод и застрял. Но, обнаружив незаурядные способности к эквилибристике, сумел таки отцепиться без привлечения зевак и сотрудников МЧС. В форточку забросил скомканное послание. С форточкой пришлось повозиться, но раньше были такие набрасываемые щеколды, побеждаемые перочинным ножиком. Рассчитал примерно, когда мой мимолётный образ немного выветрится у неё из головы, в предсказанное время позвонил, и произнёс роковые слова, точь-в-точь как в письме. Удивлению не было предела, так как она считала, что «рыбье» послание это шутливые проделки её брата.

И подобные приколы были не единственными.

Но опять же, чувства со временем уходили, быт и однообразие приедались, и вяли, вяли помидоры. Кто-то скажет, эх молодо-зелено, мало ты ещё пожил. Не было у тебя любви настоящей. Ну не было, не спорю, поначалу то всегда кажется — вот оно, то самое. Но, проходит сладкая пора, и понимаешь опять обманка. Это не неведомая любовь, а эгоистическое желание владеть помыслами другого человека, его временем, сердцем и гастрономическими пристрастиями. И есть два варианта: остаться в иллюзии самообмана, позволить ей перерасти в привязанность, детей, дачу, общее имущество, или продолжать блуждать среди теней с тусклым фонариком надежды. Избитый тысячами народов, обтрёпанный миллионами мыслителей, втоптанный в топь демагогии и ересь словоблудия вопрос: «Есть ли она вообще, Любовь?» Или это всё-таки абстрактное, для большинства гомо сапиенсов, которые прошли эволюционный путь развития от приматов, понятие. Непостижимое, в ряду таких же как — патриотизм, честь, целомудрие, совесть. И доступное только той горстке счастливчиков, что слеплены по образу и подобию Его.

Пожалуй, достаточно я испытал тебя, уважаемый читатель, пустопорожней болтовнёй, вернёмся же в край средиземноморья.

Всё это окружение здесь, вдали от производственных забот, бесконечных поисков пропитания, всеобщий позитив, расслабленность, многоликое море, девушки в бикини, солнце, девушки топлесс, Мусти с его разговорами о гёлфрендах и снова девушки в бикини — создавало атмосферу благоприятную для развития мыслей о действиях имитирующих продолжение рода. И я поддался этому влечению, наравне со всеми, бросился в омут курортных романов, погрузился в горнило любовных переживаний, отведал пирога вожделения из печи страсти…

Как это происходило, и с какими трудностями было сопряжено, вы узнаете совсем скоро..

Глава, как вы правильно догадались — 5

«Да внимательный очкарик, ты тоже правильно догадался, но с четвёртой главой очки ты проспорил, сымай. Сымай, кому говорят».

Происходит ряд событий, которые плавно перетекут в 6-ую главу, в которой одного из нас ожидает увольнение. Угадайте кого. У вас есть несколько страниц и миллион нейроно-синапсов для размышлений.

Я производил свой ежедневный утренний обход, созывая отходящий от завтрака люд на зарядку, и уже совершил променад по половине тамошних владений. Растормошил позывными сигналами и криками туристов, намеренно устроивших лежбище морских котиков на пляже. Совсем распоясались. Всё бы им лежать и добро наживать. Думают, раз приехали на заграничный отдых, так можно бездельничать целыми днями и на пляже валяться. Нетушки. Развели тут лень-клуб. Ух щас я вас прозаряжу, мама не узнает.

И тут что-то потянуло меня проведать маленький бассейн.

Тот самый, что таился за зелёными насаждениями кустов у тихого бара. В общей сложности там было лежаков 30, а это около трети от количества лежаков у большого свимингпула и редко когда даже треть из них была занята загорающими телами. Солнце здесь проглядывало частично через изгородь высокого каменно-решётчатого забора соседнего отеля, поэтому сам бассейн и лежаки находились в полутени, что не способствовало развитию посещаемости среди всевключённых лежебок. Поэтому особой надобности туда заглядывать я не испытывал. Считая, что пусть будет хоть одно местечко, где пассивный отдых считается индульгенцией, местечко где не разносится спортивная трель свистка, а такие понятия как «зарядка, эй — хватить спать, тунеядцы, подъём и я аниматор Алекс», да не войдут в обиход и останутся чем-то таинственным и загадочным, как реферат на тему: «Дифференцированный подход в мнемо-аналитике подвижного объекта: Теория и практическое применение».

И вот ноги, против воли, по призыву сердца, понесли меня в это девственный оазис, куда доселе не ступала нога спортсмена, обутая в шлёпки 42 размера.

Первые, на кого я натолкнулся взглядом, были три полуобнажённые нимфы в небесном сиянии, нежно щебечущие и натирающие спинки друг дружке солнцезащитным кремом. Я опешил, сглотнул слюну, помотал головой, чувствую себя фавном, забредшим к райскому пруду. Посмотрел на ладони и пальцы, убеждаясь, что не сплю и я не фавн. Насколько я знал из мифологии руки у фавнов более волосатые, чем у жителей Архангельска.

Стало быть это завораживающее зрелище происходило наяву. За недолгое время, проведённое здесь, я, оказывается, отвык от столь близкого созерцания стройных, прекрасных, гибких девичьих тел. Сначала пожилые немки, затем наши дамы-бухгалтера и распространители косметики «avon» неопределённых лет и пышных форм, будто сошедшие с полотен Рембрандта и Тициана. Отвык и Мустафавн, тяжело дышащий за моей спиной. «Откуда он здесь взялся?» — невольно озадачился я, ведь обычно в это время он только приканчивает завтрак и переходит к сигарете. По опыту я знал, что из ресторана раньше срока и искуренного до фильтра табачного изделия его и пожарной сиреной не сгонишь.

На этот звук Мустиной астмы, среагировали и юные нимфы, узревшие нас среди зелёных зарослей с совсем не обаятельно разинутыми ртами. Зрелище, наверное, было ещё-то, поскольку они прыснули и защебетали дальше о своём, о девичьем, изредка бросая в нашу сторону заинтересованные взгляды и кожуру мандаринов, стараясь попасть в ротовые корзины. Я опомнился, минуты через две вышел из транса, выплюнул кожуру, закрыл рот себе и приятелю, кашлянул для солидности, приосанился и вышел из зарослей, небрежно-разудалой походкой деревенского гармониста, первого парня на селе. Походка удалась ровно до того момента, как на моём пути встретился глиняный горшок для тушения окурков, наполовину заполненный песком. Рефлекторно ругнувшись, я устранил препятствие, вытащив шлёпку с ногой из горшка с третьей попытки. По этикетке на упаковке солнцезащитного крема я определил, что эти нимфы отечественного производства, но решил немножко покрасоваться своими познаниями в заморских языках и, так же небрежно-разудально окунув испачканную песком и пеплом стопу в бассейне, обратился к ним сначала на турецком.

— Гюнайдын чок гюзель кырмызы. Насыл сын? Хош гелдиниз. Не йапюрсен бугюн акшам? Сене севьёрум. (Доброе утро, очень красивые девушки. Как дела? Добро пожаловать. Что вы делаете сегодня вечером? Вы мне нравитесь.)

Они переглянулись и пожали плечиками в непонимании.

Я отдышался, оглянулся на Мустафавна, мол: «Как тебе, а?» Но на меня тот не реагировал и челюсть его снова была нараспашку.

— Гутен Морген ди неттен дамен. Шпрехен зи-дойч? Иш бин матросен. Ахтунг, зергут. (Доброе утро милые дамы. Говорите по-немецки? Я был матросом. Внимание, это хорошо.)

Здесь они уже распознали что-то фонетически знакомое, но, мило улыбаясь, ждали продолжения, с опаской поглядывая на призрак Таркана-ротозея в кустах.

— Good morning, beautiful ladies. How are you? Where are you came from? (В принципе то же самое, с вопросом, откуда они прибыли.)

— We are from Moscow, — ответила одна из нимф.

— Moscow? Moscow.. I heard something about it.. Where it is? (Москва… Я слышал что-то об этом. Где это?)

— It is in Russia.

— Russia… Let me remember… Russia..A, its okey..But I thought, its disappeared in ocean together with Atlantida. (Россия… дайте вспомнить… Россия. А, ага. Но я думал, она исчезла в океане вместе с Атлантидой.)

Нимфы выразили удивление моими познаниями в географии и в отрицании покачали прелестными головками:

— О, Russia. Of cause. That barbarian country with wild tribes, bears and terrible juice, famous like vodka. (А, Россия. Конечно же. Та варварская страна с дикими племенами, медведями и ужасным соком, известным как водка) How such beautiful ladies» as you living here? (Как такие прекрасные девушки как вы, живёте там?)

Одна из нифм, обладала бОльшими познаниями в языке саксов, ютов и норманнов, поэтому я дождался её перевода для подружек и новых дружелюбных улыбок.

— Noоо… You are wrong. Russia is modern country. (Нет, вы ошибаетесь, Россия современная страна.)

— Россия великая наша держава, Россия священная наша страна, могучая воля, великая слава и дальше в куплете ещё есть слова, — пропел я баритоном.

Девчонки засмеялись и замахали руками:

— Да ну тебя. Ты русский что-ли? Издеваешься?

— Не издеваюсь, а дурачусь.

Посыпались вопросы кто я, откуда здесь, что за бейдж с именем Alex, зачем свисток и горшок с песком в руках. Все вопросы были понятны кроме горшка. Что за горшок? Я посмотрел на руки. В них, в положении убаюканного младенца, покоился тот самый зловредный горшок с окурками в который я разудало вляпался. Я небрежно отшвырнул его в сторону.

— Ауч, — Мустафа протирал глаза и сплёвывал песок, попавший в открытый рот.

— Я здесь на ответственном задании. Меня обучили забытому искусству дзэн-шейпинга, внедрили в турецкий отель, чтобы однажды утром, а именно 4 мая, явиться к этому бассейну, найти трёх очаровательных девушек и пригласить на утреннюю зарядку.

— Не, зарядка, это как-то не для нас. А что есть ещё?

— Ещё есть полуночные свидания, в Анталии есть макдоналдс, американцы не высаживались на луну, а в 11.30 у нас аквааэробика.

Насчёт аквааэробики я погорячился, потому что сам к ней ещё не подступался. Ждал, пока вода в бассейне по-хорошему прогреется. Но чего не ляпнешь при виде такой соблазнительной красоты.

— А полуночные свидания, это что?

— Это специальная анимационная программа для избранных. Форма одежды свободная, — принялся я сочинять, — а лучше её отсутствие. Ночной пляж, храпящие чайки, экскурсия по местам возведения древними зодчими сооружений из песка, посещение фабрики по переработке водорослей, лепка куличиков и конкурсы, наподобие — «поймай медузу сачком в темном море». Дальше на выбор: подростковая романтика или йога по-французски, ну знаете, с восточной атрибутикой: нефритовыми стеблями, алмазными пещерами.

— Интересно, а как туда можно записаться?

— Очень просто. Надо посетить либо зарядку, либо аквааэробику и покорить сердце аниматора.

— Ладно, мы подумаем, — прощебетали нимфы. — А что это за странный парень, он уже полчаса там стоит. Сначала вообще дрожал, дышал как рыба, выброшенная на берег. Мы думали апоплексический удар, но потом он успокоился.

Они показали на Мустафу.

— О, это бесплатное программное приложение к программе «ал инклюзив». Немного зависло. Э, Мус, хау а ю? Алэс гут?

Фавн зашевелился, закончил протирать ладонями язык, счищая последние песчинки, поморгал и состроил мордочку енота.

— Крошка, йа весь гАрю. Давай зейймёмися бизопасным, — выпалил он.

Мы расхохотались. Я вдруг подумал, что потерял счёт времени, а меня, должно быть, ждут тётки на зарядке. И нехотя оставив москвичек на попечении ожившего Мусти, умчался проводить активити.

Чуть позже я заглянул за пиццей в тихий бар. Тревожные дамочки были уже там, как и Мустафавн, променявший теннис на девчонок.

— Алекс, во сколько ты говорил — аквааэробика? Мы созрели.

Опс, я и забыл.

— В 11.30. Жду. Вам места на галёрке или в первом ряду? — когда-нибудь надо начинать, почему бы не сегодня.

— А откуда постановку лучше видно?

— Ну, танцора-солиста, естественно с первого ряда. Всё, через полчаса приступим.

И вот я снова заступил в обход. Конечно, я бы предпочёл, чтобы в бассейне были только нимфы, и никакой публики на лежаках вокруг. Или пусть лежат, но отгороженные взглядо— и звукоизолирующими ширмами. Это была бы славная охота, Каа. Но невозможность такого действа я понимал, хотя мой мозг кипел, я буквально чувствовал, как повышается уровень гормонов тестостеронов в крови, отвечающих за брачное поведение особей мужского пола. Хотелось бежать вдоль по линии прибоя, прыгать с пальмы на барную стойку и обратно, отвязно танцевать в повязке из тростника, совершать безумные поступки. но я, «чОрт побъери», был на работе, а потому на обходе. Пляж. И откуда-то из меня полилось:

— Э-хехе-хей, Роуз Отель!! Внимание, внимание. Ахтунг, ахтунг! Атенцьон! Впервые в этом сезоне! Аквааэробика в бассейне! Спешите принять участие. Первые 12 добровольцев бесплатно, остальные уже. бесплатно! Общий сбор через 15 минут. С вас купальники и улыбки, с меня бодрость и здоровье. Так, тут у нас что за лежебоки? Понаехали опять лентяи, лодыри, дармоеды на мою голову. Женщина перевернитесь, ведь обгорите, это я вам от имени звезды по имени солнце говорю… Зарядку можешь ты проспать, но на вотерджиме быть обязан! Не стесняемся, приходим… Ну а вы что? Что значит — на зарядку сходили и теперь до обеда лежать собираетесь? Нет, так дело не пойдёт. Давайте, аквааэробика тоже включена, заранее оплачена. Что же вы собираетесь, семейный бюджет пропусками транжирить? Понимаю, пляж у вас тоже оплачен. Но пляж никуда не денется, а аквааэробика будет только сейчас. Каамммооон Роооуз Отееель! Воотер Джииим!

Следует заметить, что пляж Rose отеля не являлся исключительно зоной мирного пребывания постояльцев в обнимку с лежаком. У него было два пирса, уходящих в море метров на 50. Правый использовали любители попрыгать с высоты в воду, наблюдатели за жизнедеятельностью рыбок и дамы в сомбреро. Последние мечтательно облокачивались на веревочные канаты, томно, по-бальзаковски глядя вдаль и будто бы непроизвольно принимали разные заманчивые, а порой и потешные в своей излишней заманчивости позы, чтобы пляжные мужчины, имеющие на то желание, а лучше холостяцкие права, могли любоваться их формами. К чести дамочек, следует добавить, что такие мужчины находились.

Левый пирс был отведён под водные виды спорта. Его с утра до вечера оккупировали загорелые до черноты выходцы из Турции, Таджикистана и Казахстана, которые предлагали стандартный спектр услуг: от покатушек на водном мотоцикле с инструктором и без оного, до полётов на парашюте вслед за мчащимся катером. Над самим пирсом были натянуты разноцветные полотна высотой с трёхэтажный дом, символизирующие парусник.

У владельцев этого морского комплекса аттракционов были свои рекламные агенты, регулярно посещающие пляж в поисках очередных клиентов. И главным среди агентов агитаторов был Рома. Огромный как бизон, с бочкообразной грудью и налитыми плечищами, телесно заросший шерстью, киргиз. У тех, кто сталкивался с ним впервые, могло создастся ошибочное впечатление, что он пришёл забрать их в плен на рабские галеры. Роман обладал естественной пиратской внешностью, не нуждающейся в дополнительном гриме. Ему бы кривой клинок у пояса, и тогда образ вольного висельника, бороздящего моря со вторника по пятницу, а в оставшиеся дни надирающегося во всех смыслах в таверне, был бы полностью завершён.

Первый раз клюнул и ваш непокорный слуга. На предзарядочных обходах я с ним ещё не сталкивался, он в этот час с остальными постсоветскими выходцами должно быть занимался подготовкой и диагностикой оборудования. Но вот момент настал.

— Эй ты, европа плюс! Дуй сюда, ядрён планктон.

— А вам дядя чего? — признаться, я немного оробел, при виде этого, крепко сколоченного из плотных сортов древесины, шкафендрища. Вдруг обидел ненароком, и он принял какую-нибудь мою шутку про лежебоких лентяев на свой счёт. Но посмотрел на его запястье — туристического браслета не было. Мафия, промелькнула мысль. Может статься, будет драка. Да, нет, не драка — избиение. Я огляделся вокруг. Условия для сопротивления неважнецкие, для бегства лучше, я килограмм на 30 полегче, до верблюжьих сынов дотяну, а там пускай разбираются.

— Ты, мля конопля, почему, тить раскудрить, пан горлопан, моих клиентов, тракен-бакен, агиттируешь, ешехонская черешня — растолочь её тудыть?

Понять порой, о чём разглагольствует гроза морей, обычному, прямоходящему обывателю вроде меня было непросто. Речь Ромы была пересыпана эвфемизмами и цветастыми выражениями, от которых даже у видавших виды грузчиков пупы развязывались. Из опасения, что читатель этой книги, может оказаться одним из гильдии грузчиков, и, проявляя авторскую заботу о здоровье, я не привожу те цитаты, которые мигом превращали бледных туристов в варёных раков по цвету сверху донизу, не ограничиваясь стыдливым румянцем щёк. Далее разговор протекал по следующему сценарию:

— Каких клиентов месье, не будете ли вы столь любезны уточнить?

— Я, месье, имею в виду вот этих набожных джентльменов, которых я искренне уважаю и ценю. А также месье, этих милых барышень, являющихся образцами целомудрия и верности. Как говорится, Homo locum ornat, non locus hominem. Не место красит человека, а человек место.

И он обвёл пляж волосатой клешнёй, в которой была крепко зажата папка с прайсом и картинками взлетающих парашютов.

— Позвольте, месье, я всего лишь выполняю свою работу, — я уже чуток расслабился. — Ибо провидению было угодно, чтобы я получил жизненный урок, развлекая сей благородный люд.

Месье-пират поплевал сквозь зубы, покопался пятернёй в карманах цветастых шорт. Вытянул кулак, протянул мне и высыпал на вовремя подставленную ладонь горсть тыквенных семечек и продолжил:

— Месье, не будет ли бестактно с моей стороны поинтересоваться вашим заработком? Не сочтите это за назойливость и не затрудняйте себя ответом, если сочтёте мой вопрос неприличным. Заранее приношу свои извинения, месье, если задел ваши чувства.

— Ну что вы месье, ваш вопрос столь же изыскан, как и ваша благородная персона. С радостью поделюсь с вами этой финансовой составляющей скромной жизни пуританина, которую я веду здесь. Поверьте, мне месье заработок небольшой.

— О, месье, простите мою пытливость, которая присуще мне, как натуре с ранних лет излишне любознательной. Набегает ли около 100 денежных единиц в день?

— Если, месье, подразумевает под денежной единицей загадочный рубль, то быть может. Позвольте же и мне, в свою очередь, полюбопытствовать. Уж не собираетесь ли вы, месье, присоединиться к нашей достойной команде по развлечению этих джентльменов?

— Нет, что вы, месье. Не хотел бы обидеть вас, но я не столь благороден и самоотвержен, чтобы за такую не достойную даже доброго самаритянина плату, развлекать этих добрых джентльменов. Моя покойная матушка это не смогла бы пережить, будь она в добром здравии. Но, месье, мне кажется, вы лукавите, конечно не со зла, о нет, месье, но, возможно, вы забыли упомянуть о побочных доходах от вашей работы. Видя ваш энтузиазм, то пылкое рвение, свойственное молодым, горячим сердцам, мне трудно поверить в ту денежную сумму, которую вы приводите, за сей нелёгкий, но поистине, благородный труд христианина.

Примерно в таком ключе протекала наша беседа. С каждым новым словом, воплощением живой мысли, круг пустых шезлонгов вокруг нас расширялся. Число набожных джентльменов, использующих гальку в качестве берушей увеличивалось. А кое кто вооружился блокнотиками и, пытаясь преодолеть хлещущие вокруг, подобно молниям, враждебные уху пуританина вихри крепких словечек, увековечивал выражения, с целью возможной разработки на их базе психогенного оружия.

Рома ещё попробивал тему с анимацией, не понимая, как можно получать удовольствие от скакания с туристами по жаре, получая меньше штуки баксов день, даже несмотря на шведско-турецкий макдоналдс. В итоге он ошибочно заподозрил, что я тёртый калач и не всё так просто. Что есть, просто не может не быть, у Алекса-фигалекса своих подвижек, мутного бизнеса, реального левака и наркосбыта вселенского размаха. Я не стал его разубеждать, и Ромыч проникся ко мне незаслуженным уважением. В итоге пляж делить мы не стали, и он стал местом общей охоты на набожных джентльменов и изысканных барышень. У меня больше на добровольных началах, а у него за штуку в день.

А так, он, несмотря на обманчивую внешность борца-рецидивиста, оказался добряком буйно-умеренного нрава и мы частенько с ним пересекались и заговорщицки обсуждали положение дел в сфере туристического бизнеса, применительно к инфраструктуре Rose отеля, будто бы главари двух полукриминальных группировок. В такие минуты, внимание всего пляжа фокусировалось на нас, мы принимали важные позы и дамочки в сомбреро на пирсе, оставаясь не у дел, нетерпеливо поглядывали в нашу сторону, ожидая, когда мы закончим оттягивать внимание, и их рейтинги снова пойдут вверх. Иногда в разговорах Роман вёл себя сверхъестественно: нимало не конфузясь, проводил ревизию носовых пазух указательным пальцем, почёсывался через шорты в местах нижних шаровых скоплений или прочищал уши, словно пушечные жерла галеона, мизинцем, критично оглядывая ноготь в поисках серной руды.

— Парашют не вертолёт, с собой памперс и вперёд! — загорланил Рома, обращаясь к тем, кто остался на пляже, не соблазнившись плесканием в бассейне.

— Скутер, верный друг туриста, если хочешь утопиться! — подхватил я, но после тяжёлого взгляда продавца парашютов, закашлялся, будто поперхнулся и добавил. — Прокатиться, то есть. Если хочешь прокатиться..

К бассейну я возвращался настороженно. Аквааэробика, что я знал про эту дисциплину. На что подписался, мальчишка. Опять же, в стране фараонов я видел это активити. Но тогда я находился в положении лёжа, с доброй порцией пива, туманящей мозг, который был в основном занят созерцанием форм симпатичной румынской аниматорши Мирэлы. А теперь я находился по эту сторону вольера, и мне предстояло совершить прыжок выше головы, сделать то, что не делал доселе. Ничего, прорвёмся.

Женщины скопились возле бортика, не решаясь лезть в воду без команды. Группа собралась нешуточная. Агитация сработала, народ жаждал зрелищ. Я дал отмашку на погружение, метнулся к барной стойке запустить диск с расколбасной поп музыкой, представленной исключительно забойными хитами, отобранными собственноручно. Началось… Тревожные москвички не подвели, заняв места в первом ряду. Я же царствовал у бортика.

Всё шло неплохо, до той поры пока я не заметил действие физического закона Архимеда. Вернее поправку к нему, гласящую: «Женское тело, погружённое по грудь в воду, выталкивает наружу, всё, чем богата Анфиса Чехова и Анна Семенович». После этого наблюдения, на анализ которого потребовалось минуты две, в ходе которых импульсы от мозгового центра обработки информации разбегались по всем частям тела, не минуя самые мужественные из них. о чём это я. А, так вот, после этой картинки, от которой разбегались не только импульсы, но и глаза, шум в моей голове — вместилище мозга, которым я до сей поры гордился, превратился в хор турецкого. Тело ещё как то сопротивлялось, перейдя на автопилот, но этот ор пытался всячески дестабилизировать его.

— Боже это прекрасно, — кричал в опьянении первый голос. — Я хочу туда, к ним! Пустите меня.

— Стоять! Стоять, это приказ! — сквозь стиснутые зубы зашипел второй.

— Стоп, стоп! Никаких стоять! — панический голос откуда-то сверху.

— Спокойно, спокойно, это я, Саша-врач, помнишь меня, ты учился в медицинском со мной. Спокойно, спокойно, расслабься парень, дыши, дыши, вот так. Ты что, женскую грудь не видел никогда? Видел ведь и не раз. И даже трогать приходилось, обследовать. Помнишь — курс маммологии?

— Но они же прыгают! Раз-два, раз-два.

— Пустите меня, ну пустите же, я тоже попрыгаю, вместе с ними.

— Держи, держи озабоченного предателя, уйдет! — натужно хрипел второй.

— Стоп, да стоп, говорю! Тпруу! Это гипноз, не смотри на них, просто не смотри. Закрой глаза. — успокаивал Саша-врач.

— Ааааааа-а, — кто-то завыл в темноте.

— Открой глаза, слепой идиот. А ты что советуешь, умник? Врач, называется. Тебе только утки выносить. Улыбайся, чёрт тебя возьми. У-лы-байся. Да не так, идиот блаженный, нормально улыбайся.

— Чего прицепился к парню, он сейчас нормально не может улыбаться. Сам-то попробуй.

— И попробую. Возьму и улыбнусь.

— Ну ты улыбнулся. Сбитый поездом лучше улыбается. Надо мысли перекинуть на что-нибудь другое. Пусть думает отвлечённо.

— Да, точно Саш — думай отвлечённо. Так, так, соберись. Нужна тема. Срочно тему подкиньте ребята. Саше нужна тема.

— Тема… тема… тема. Я специалист по темам. Хмм. К примеру, литература. Так, так, так. Рулетка, шарики вращаются. Внимание, вопрос. Творчество Пастернака.

— Пастернак, Пастернак — это вообще литература? Похоже на Пастера, а тот биолог был, с колбочками мутил что-то. Как думать о Пастернаке? Мы о нём ничего не знаем. Ещё тему, тему срочно!

— Полноводье Миссисипи в високосный год.

— Блин, кто такие темы даёт? Специалист хренов. Я же сказал, ты утконос. Никаких сипи и сисси. Это нас погубит!..Что делать!?… Пальма! Пальма, чувак. Сашка, просто смотри на пальму. Ты справишься — давай.

— Пальма. Что там смотреть? Ну, большая, ну листья есть. Ну, ствол такой прямой. Как пилон — прямой..

— Отставить стволы! Стволы вон из головы. К лешему пальмы и пилоны. Тема пенсионный возраст России.

— Гениально, супер, то что надо! Пенсионный возраст нас спасёт, интересно, а есть ли в бассейне пенсионерки. Может, стоит смотреть только на них.

— Блин, нет пенсионерок, одни доярки.

— Какие доярки, ты о чём?

— Я о доярках, тех, что утром приходят, берутся за вымя и начинают доить. Вымя, представляешь, руками так, ага. Раз-два, раз-два..

— Это бунт! Провокация! Утоплю, расстреляю… уволю всех, идиоты, питекантропы, утконосы..

— О, это волшебно. Какие они чудесные, мама мия. Девочки давайте, раз-два, раз-два. Цвайн-драй.

— Нет, только не на немецком, парень. Прекрати считать на немецком.

— Я же говорил, Пастернак нужен. Па-стер-нак. Он про доярок не писал.

— А вон там вообще всё-видно, похоже, купальник слетел.

— Как всё видно!? Где?!!

— Нет, нет, нет! Ты опять пялишься, чувак. Он пялится! Мы теряем его, теряем… — срывался кто-то на визг.

Неожиданно, голоса замолчали, отвлёкшись на что-то происходящее не по графику.

Мимо меня, с воплем бешенного павиана, пронеслось чьё-то тело и стремительно скрылось в воде. Я успел заметить, что тело было в футболке и шортах. Ба, да это же Мустафавн.

— Осторожно! Турецкая акула! Не снимать купальники и останетесь невредимы. Только потрогает вас и уплывёт! — закричал я, обрадовавшись спасительному появлению напарника, который не выдержал зова природы раньше меня. Закон Архимеда остановил разрушающее действие на мой мозг, и я смог сконцентрироваться на аквааэробике.

Девушки и женщины завизжали, кто-то наигранно, кто-то и на серьёзе. Подобно табуну горячих лошадок, вспенили воду ногами, и бедолага Мустафа, испытавший на себе мощь копытных ударов потревоженных ланей, ретировался.

В целом же, моя первая водная гимнастика полностью была импровизацией, все долгие 40 минут, что она длилась. Стыд и позор обошли меня стороной, не без помощи загипнотизированного турка, бросившегося в воду. Сейчас, имея сертификат специалиста по аквааэробике, могу сказать, что та первая вылазка была далеко не шедевральна. Но энтузиазм первокурсника, наивная вера в собственные силы, не подкреплённая жизненным опытом, взгляды с поволокой столичных барышень из первого ряда — создали вместе вполне сносное активи, оставившее приятное впечатление у пришедших на мой зов. Так я начал завоевание водной среды…

— Дивчонки-москвички, миня возбудили, — Мусти под моим чутким руководством разучил новую песню.

Он не оставлял попыток соблазнения красавиц, хотя подкатывал к ним раз пять на дню и столько же раз откатывал обратно. Да, что там Мустафавн — весь отель стоял на ушах. Девчонки жаловались, что официанты их замучили записками следующего содержания: «Ти красивый, тибя лублю. Вечиром плиаж можно?»

Эти записки они находили практически везде: у себя в сумочке, в босоножках, на дне бокалов с вином, в мякоти испечённых кексов, на кроватях — в клюве лебедей из полотенец после уборки комнат. Даже надписи в уборной на запотевшем зеркале говорили с акцентом о страстной любви.

— Давай, Алекс, сделаем вид, как будто мы — твой гарем. И может к нам не будут приставать. А то никакого отдыха нет. Такое чувство, что в плену у озабоченных, — жаловались девчонки.

Не, ну на самом деле, в тот майский заезд они были самыми распрекрасными обитательницами Розы, после долгого антибьютного периода. Везение тоже имеет обратно-медальную сторону.

Я согласился выступить защитником прекрасных. Пару раз подольше оставался в приятном обществе, с ними обедал и ужинал. Действительно, сомнительные ухажёрские поползновения прекратились, но неприятности обернулись лицом ко мне. Первой не заставила себя ждать реакция Боба. Не знаю, по собственной ли инициативе, или кем-то подосланный, он поставил мне ультиматум не общаться с этими «девачка». Я попросил его объяснить. Он стал ссылаться на правила аниматоров не уделять повышенного внимания гостям.

— Для кого эти правила, Боб. Что там есть насчёт того, чтобы не курить в присутствии гостей?

Читал я эту сводку из 13 положений, что запрещалось делать. Пока я нарушал только одно, остальные ребята по 5—6-ть. Среди них такие серьёзные как: опоздания на работу, невыполнение активити, создание дополнительных выходных и сбор урожая с конопляного поля.

Что касается курения, не избалованные спортом напарники смолили вовсю. Если стрельбу сигарет у гостей можно было бы возвести в ранг активити, тогда да — тут последних не было. Потребляли ребята и кое-что помощнее, ввиду нехватки эндорфинов — дым в комнате в предвечернее время стоял коромыслом, и сладковатый запах анаши долго не выветривался.

И пусть я в стане аниматоров числился изгоем, при отсутствие бойкота только со стороны Мустафы, но без меня и фитнеса им было не обойтись. Шеф Боб и шеф Джан это понимали.

Моё общение с прибывающими потоками туристов, а поэтому и хорошие отзывы в анкетах выезжающих, всё это было на высоте, и я решил, что некоторые поблажки вполне могу себе позволить при хорошем отношении к работе. Поэтому я упёрся. По Бобу я видел, что он разъярён, но повышать голос уже не посмел, видимо помнил, что был недалеко от превращения в размолотое семя. Отчасти его нападки объяснялись тем, что и он пытался познакомиться с московскими барышнями. Сделал непристойное предложение, получил отказ, повторил, и на третий раз уже принял ванну, оказавшись одетым в бассейне.

Мне довелось быть свидетелем этой исторической реконструкции разгрома и потопления турецкого флота на чёрном море. Плавал шеф неважно, науку грести руками в школе не изучал. Пробарахтавшись на мели и имея вид жалкий и мокрый, адмирал, в самом нелицеприятном положении духа, покинул расположение сил флотилии, выжимая туфли с загнутыми верх носками, находящимися на его ногах в любое время дня и ночи. Надо заметить, что одежда, преимущественно тёмного цвета, в том числе бандана и туфли, для Боба была второй кожей.

Первая же, как предполагают британские учёные, долгие месяцы и годы не подозревала о наличии солнца и возможности получения естественного загара. Как я отмечал вначале, Боб был худоват до неприличия. Те редкие люди, которым довелось увидеть тело Боба без второй кожи, мысленно, а кто и вслух называли его жертвой анорексии. Не по своей вине, вероятно, он дошёл до такой жизни. Правосторонний тетрапарез — то есть ослабление произвольных движений правой руки и правой ноги, отсюда прихрамывающая походка и мышечная слабость — повлияли на характер шефа анимации. Сам Боб никогда не говорил об этом, не показывая окружающим, что с ним что-то не так. Но Мустафа как-то проболтался, что это результат автомобильной аварии. Бандана на голове скрывала следы трепанации при лечении черепно-мозговой травмы и потерю половины шевелюры. Прознав об этом, я по-другому стал относиться к выходкам Боба, его частой агрессии, раздражительности и самодурству. Тем не менее, если ты не умеешь владеть собой, то какого селёдочного хрена ты лезешь в шефы. Парез не нарушал деятельность мимических мышц, поэтому с лицом у Боба было всё в порядке. И худоба и заострённость и хищный нос лишь придавали ему восточного колорита. Выразительные чёрные глаза, часто горящие жгучим огнём буйного темперамента, также гармонировали с его тёмным обликом. В глазах девушек при первом взгляде уродцем он не был, но знакомиться поближе отваживались не многие любительницы экзотики. Ванну великий и ужасный принимал только в те разы, когда попадал всем телом в жидкость путём сталкивания в бассейн. Полноценного мытья это барахтанье вкупе с шипением не заменяло, поэтому, вследствие отсутствия контакта с солнцем и надлежащего ухода за собой, аура Боба издавала свой неповторимый амбре, который он безуспешно глушил убойными дозами парфюма от Армани. Лишь кошки были особо падки на этот запах, но кошачье проявление любви к собственной персоне Боб Банданович игнорировал. «Котобоб» — стало одним из его прозвищ с лёгкого языка туриста Лёшки из Казани. Были у шефа и другие прозвища, полученные от молодёжи. Старик Хотбобыч, Боб в сапогах, дрищ в туфлях, Бобрициус, мистер Бобер, хатха Боб, баобобский Бобобаб и другие.

В общем, Боб, одурев от моего упрямства, пригрозил мне лишением работы. Я попытался объяснить, что не имею определённые виды на девушек и озабоченность мне не свойственна. Раз они сами проявляют желание со мной общаться, не бегать же мне от них, в самом деле. Тем более, не было такого, что я проводил с ними одномоментно по полчаса.

Делая обходы по утрам, собирая людей на зарядку и аквааэробику, а после обеда на йогу — я неизбежно с ними сталкивался, останавливался перемолвиться парой шуточек. Как кладбищенский призрак, узнаваемый по тлетворному запаху и кошачьему мяуканью, за моей спиной оказывался Боб и по-тихому, бледнея лицом, брызгал желчью, отправляя по идиотским поручениям. Меня эта ситуация начинала злить, и я всерьёз подумывал разобраться с этим недоразумением по-мужски и уже познакомить Котобоба с месье Левым Боковым. Правый мог бы отправить его к праотцам.

Кроме того, Боб делегировал ко мне Егорыча для проведения разъяснительных мероприятий:

— Ты, Сашка, пойми, ты здесь ещё молодой. Ну работал ты раз в Египте, и что, пуп земли? Мы же тут собачатиной объелись, — говорил мне вращающийся в высших кругах анимации человек-суфлёр, который, как я успел убедиться, кроме последнего школьного разряда по дартсу, и первого взрослого по курению, ничем применимым к профессиональным увлечениям, похвастаться не мог.

— Боб, он же плохого не посоветует. Бросай ты это дело с девахами. Ими тем более младший босс, сын начальника отеля интересуется. Если застукают тебя, выгонят, как плюнут.

— А вы то что переживаете. Работать тогда за меня придётся, а?

— Да нет, просто помочь тебе хотим. Парень-то ты хороший, правильный такой, некурящий.

— Да ладно, хорош воспитывать. Раздули не из-за чего целый саммит. Вы ещё в НАТО бы обратились. Ты то пойми, как русский русского, мне от них не надо ничего. Местные аборигены к ним ползут, а я так — для отпугивания.

Но что-то объяснять прокумаренному Егорке было бесполезно. Все с какой-то манией считали, что я развожу девчонок на интим, и стали пристальней следить за мной. Я же продолжал спокойно работать. С москвичками постарался на самом деле поменьше пересекаться, тем более что адекватных, приятных гостей прибывало всё больше, и я был нарасхват. Днём дурачился с молодёжью у бассейна или на пирсе, когда были перерывы в активити. Не чурался и общества отдыхающих постарше, когда организм требовал тишины, покоя и немного интеллигентного юмора, если, конечно, гости сильно не вливали в себя «всё включённое».

Вечером история повторялась. Единственное, что меня отличало от гостей кроме бейджа, неизменного свистка и безумных затей, это отсутствие доступа к халявному алкоголю. Но при малой потребности организма в этиловом спирте, для меня это был скорее плюс. Не надо было придумывать причины для обоснованности отказа набраться в хлам, и как говорят омичи — «поорать».

Прилично зажигалось и без ударной нагрузки на печень.

После того провального шоу, в первый рабочий день, вечерами мы устраивали сейшены, гест-контакты в лобби-баре. Боб, пользуясь индульгенцией шефа, гест-контактом себя не утруждал, Егор появлялся стрельнуть сигаретку другую, Мусти оттачивал навыки разговорного жанра и национальные настольные игры с бундес-лигой, я же получал удовольствие в кругу земляков. Частенько играли в карты на фанты. Генерировали идеи по полной так, что хохотом от планируемых затей ввергали представителей немецкой братии в состояние трепета тем, что события полувековой давности могут повториться. Иногда проводили целые номера розыгрышей специально для гансов. Например, первый проигравший фант, выходил и голосом конферансье объявлял о прибытии артиста — известного музыканта виртуоза из Швейцарии Карла Эшбахера. Появлялся второй фант. Во фраке, взятом из гримёрки, при достоверном мейкапе, раскланивался. Гансы велись, предполагая, почему бы и в самом деле, здесь не оказаться проездом виртуозу и подсаживались поближе к фортепиано, находившемуся здесь же в лобби.

Карл Михайлович Эшбахер, усаживался за инструмент, приглушали свет, смолкали голоса… И из телефона незаметно положенного рядом с клавишами лилась полифоническая сюита. Если следить не очень пристально подслеповатыми глазами и быть слегка глуховатым как пожилые бюргеры, то можно принять телефонную мелодию за настоящую игру. Наша партия смеха вступала, когда на лицах гансов отражалось замешательство — что такое, музыкант встал и откланивается, а инструмент продолжает играть сам.

Ещё одна шутка проделывалась при помощи китайских расписных ваз, расставленных по периметру. Зная об излюбленных бюргерских диванчиках, мы выбирали вазу расположенную рядом с ними. Фант отправлялся к диванчику, наклонялся и делал заказ одного стакана пива, говоря в вазу на немецком: «Ein Bier. Bitte» Через две минуты он возвращался и вытаскивал оттуда налитый доверху стакан, который мы заранее там размещали, выговаривая: «O, ya. Alles inclusive — es ist gut». При желании ваза могла вместить до 3-ёх стаканов, поставленных столбиками через прокладки из фанеры. Поэтому номер с вытаскиванием стакана повторялся трижды. Конечно, гансы полными дураками не были, и в большинстве своём чувствовали подвох, посмеиваясь сквозь усы и бакенбарды. Но некоторых из них уже приобнимал маразм, и, не выдерживая его напора, они исследовали содержимое вазу, удивлённо кудахча и пробуя тоже что-нибудь заказать по новейшей разработке.

Очередной розыгрыш ставил перед двумя фантами веселую задачу. На обеде взять по целому тазику салата и невозмутимо уплетать его за столом. Проигравшими оказались две девчонки. На следующий день к указанному времени мы нагрузили их ромоколой для смелости и отправились смотреть на шоу. Как и предполагалось, в ресторане с немцами приключилась настоящая паника, когда каждая из девчонок взяла по салатнице — а это, если вы представляете, керамические блюда, количество порций в каждой должно хватить на 8—10 голодных гостей — и уверенно отправилась на посадку. Гансы сильно изумились, заохали, закудахтали, всполошились. Затем решили, что правила приёма пищи поменялись, и им надлежит последовать примеру или остаться голодными. Картину хаоса довершила сервис группа ресторана, отнимающая у сопротивлявшихся шпицбергенских фермеров тазики. Чтобы еда напрасно не пропала в мусорных отходах, мы оказали девчонкам посильную помощь в её уничтожении, но управляющий ресторана до конца сезона относился ко мне настороженно, ожидая повторения подобной напасти.

Другие приколы были столь же потешны. Самые отвязные, могущие навлечь неприятности, я, пребывая в трезвом уме, старался отпочковать от светлых умов и захоронить. Но оставалось немало интересного: столкнуть официанта в бассейн, затем прыгнуть за ним и якобы спасти, требуя вознаграждения. Поработать полчаса в образе сильно набравшегося швейцара у главной двери. Переодевшись под сектантов, с характерным гримом, бродить по территории отеля днём, распевая языческие псалмы, вызывая дождь, а в конце прогулки коллективно прыгнуть с пирса. Признаться в садомазо любви бармену, так чтобы он понял и убоялся. Исполнить русский народный танец берёзонька в ансамбле из троих человек, переодетых костромскими бабушками, перед дойдчделегацией. Устроить продажу беляшей и чебуреков на пляже, для своих со скидкой — для этого мы брали пиццу из тихого бара. Прийти утром на зарядку во фрик-костюмах из лосин и унисекс маек и много ещё чего.

Но лично мне нравилось на спор залпом выпивать литр пива. Практиковал я это действо нечасто, раз в две недели, когда состав отдыхающих менялся, а вкус пива забывался. Играя в карты, специально поддавался, и с расстроенным видом, ну что ж проиграл — так проиграл, сетовал: «Возьмите пива на меня, а то самому нельзя, при исполнении как никак». Чтобы опьянеть от пива местного разлива надо постараться, поэтому этот литр был для меня усладой, без боязни захмелеть. Самое распространённая марка в Турции — «Marmara». Это туристическое пиво производится на импорт специально для курортных зон и алкоголя там 2,5 %. Это официально. А внутри отеля, при собюдении надлежащих технологический хитростей и подмен, получается все 1,5 %.

Ребята приносили пиво из бара, заслоняли непокорного слугу от всевидящих соглядатаев, и я с тем же подобающе-печальным от проигрыша видом секунд за 20 поглощал жаждо-утоляющую прохладу.

Один раз попалась крепкая кампания сибиряков, таких суровых мужчин, которые, когда моют лицо с мылом, не закрывают глаза. Виталий сказал: «Литр это несерьёзно, давай хоть полтора за раз». Я поддержал мужскую инициативу и увеличил счёт до двух литров, в этот раз не намереваясь проигрывать. Но остальные так взвешенно на меня посмотрели, что я передумал и сказал, что полтора для разгона сойдёт. Но так случилось, что я и проиграл. Не так давно закончился обильный ужин, который ухнул в желудок в сопровождении стакана минералки на 0,5 и чашкой чая. С тревогой я смотрел на три больших бокала, наполненные до рисок. Пить все три как-то не хотелось. Ежели откровенно, даже один не вызывал особого желания. Но игра есть игра. Мне понадобилось куда больше пяти минут физиологического унижения, чтобы их осилить, к концу последней я почувствовал себя очень жадным удавом, заглотившим добычу не по размеру. Ощущения от пребывания холодного спресованного пушечного ядра в желудке были не самые весёлые. Чувствуя, что меня вот-вот разорвёт изнутри, я сказал:

— Буль… бу буль, — собирался сказать я нечто другое, но получилось только так.

— Ты как, Алекс? Нормально?

— Буль. бу-бубуль. буль, — маленький ручеек из угла рта побежал к подбородку.

— Чего, чего? Ты не бубубуль, ты нормально говори. Или зазнался что-ли? Может ещё пивка принести?

— Бу-бубуль. Ща, бубульпридубуль, — нечленораздельно выдавил я про неотложные дела, и сопровождаемый взрывом хохота и актуальных юморесок: «Придубубливай, ждём», — со всей возможной скоростью, но стараясь при этом сохранить репутацию, направился в уборную неподалёку.

Потоки пива хлестанули как из бульбрандспойта, едва я переступил бульпорог. Ещё юный мальчишка-уборщик испуганно отшатнулся и лихорадочно задвигал засовом в свободной кабинке, бросив бульшвабру и бубульведро. Решил, что какое-то бульбудистое чудище, водяной монстр из японского фильма ужаса Хидео Накатака явился за ним. Рёв, который я обрушил в раковину, подтвердил его наихудшие опасения, и он робко заплакал, жалобно лопоча, в закрытой кабинке. С той поры я уже не включал по собственной инициативе данное бульразвлечение в досуг. А в истории отеля появилась легенда, передаваемая между уборщиками из поколения в поколение о бульмонстре, который появляется на исходе дня в уборной, наводит ужас и исчезает, оставляя после себя алкогольный дух и пивные лужи. Эта легенда, по мнению британских учёных, бытовала и до меня, так как неоднократно подкреплялась нашествиями наших, склонных хорошенько набраться, туристов.

Буду откровенным, прибытие новых отрядов завоевателей славянского народа было легко опознаваемо. Всё начиналось с невнятного бурчания у ресепшена:

— Не, ну ты чё, чурка, не фурыкаешь совсем. Смори, Коляныч, не бельмеса не втыкает… Ром с колой, втыкаешь… горло промочить посля полёта… — дальше пятерня гостя, изображая самолёт, описывала круги над несчастным, не впервые принимавшим участие в этом чужом празднике жизни, работником ресепшен-зоны, иллюстрируя всю сложность полёта. И наглядно отображалось, какое количество алкогольного топлива требовалось для дозаправки.

— Млин, как там тебя, Ахман. Хе, прикинь Коляныч, у него чайное погоняло… Давай, чай-Ахман, подари удовольствие в каждой чашке. Подорвись поскорее, стопарики обеспечь. Да погодь ты с ключами, блин… глянь ключи мне суёт. Ты, нерусь ахманская, гостя хлебом с солью, не… это… вискасиком с колой, встреть вначале, а потом ключи суй. Якубович, блин. Коляныч, стапэ дрыхнуть, объясни этому берибулдыму, как там тебя — Ахман. Прям как террорист, да Колян? Террорист Ахман, утомил уже… Ви-ски плюс кола — вместе веселее, усёкаешь, вон и брателло мой подтвердит. Да, Коляныч? Эй, братан, чё разлёгся на полу, помогай басурмана вразумлять… Замучил меня, абдурахман. Дестанд ми, фирафиштейнишь, блин. Парсуа фон абажюръ… Ничё не понимает, террорист ахманский. Ты смертник что ли, не пойму. Или хочешь им стать? Так щас станешь. Батя-то сейчас разозлится… да Коляныч?

В ход шла вся доступная жестикуляция. И щелчки указательным пальцем по шее и пантомима — «сантехник после работы» и «я за рулём — мне нельзя, если только чуток». Приводились цитаты из отечественных и зарубежных кинофильмов, известные афоризмы неизвестных соседей. Но ничто не помогало найти взаимопонимание.

Как правило, после 20-ти минут бесплодных попыток заселить невменяемых существ из гордой страны, про которую иностранцы завистливо говорят Раша, на ресепшене появлялся менеджер, невозмутимый внешне, но испытывающий страх и трепет. Так как свежо было в его памяти воспоминание, как в прошлый раз его макали головой в бассейн за непонятливость, тугодумие и имя Шамас, данное при рождении.

Турецких бедолаг, никак не могущих свыкнуться с особенностями национального менталитета, было жаль, но постоянно повторяющиеся инциденты унижения, почему-то их не могли научить, как вести себя с нашим братом. Неужто сложно понять, что от них хотят. Наверное понимали, но привычка прикидываться дурачками, которая действовала на какие-нибудь семейные парочки пенсионеров из Липецка, оказывала взрывоопасное действие по типу цепной реакции на удальцов из Челябинска, прибывших пуститься во все тяжкие. Не случайно, работник ресепшена — администратор, на местном звучит как «мудур». Тут тебе и муд… и дур… два в одном. Как корабль назовёте, так он и поплывёт.

— О, глянь, Коляныч, тут ещё делегата позвали, этот уже при галстучке, модный фраер, ха. Давайте уж сразу президента вашей обезьяньей республики кличьте, да Коляныч. А чё, у нас область больше, чем ваша страна, втыкаешь нет. Ну ладно, давай ты, дятел в галстуке, что скажешь? Ром кола — кумекаешь. Коляныч, Коляныч, прикинь он «привет» сказал, а «добро пожаловать в Бобруйск, пацаны» могёшь? Э-ээ, ты чё, Коляныч, тошнит чтоль? Хы-гы, ну ты ему рубашку уделал — красава. Иди стирайся, хечельмез, свободен. Чай-ахман, давай, ха, следующего зови на кастинг..

Ждать, пока парни протрезвеют, было бесполезно. Поэтому утаскивали от стойки регистрации либо силами секьюрити, под негодующие вопли реального пацана и стоны потухшего после извержения Коляныча, который галлюцинировал в обществе «тащащих его макак».

Либо русскоговорящий аниматор, сразу признанный за «нормального пацана — не то что эти чурки-гоблиноиды», ненавязчиво уговаривал дойти до комнаты, в которой есть минибар, душ. Предлагал немного взбодриться с дороги и встретиться через полчасика у бассейна, продолжить веселье и отметить приезд дорогих гостей. «Дорогие гости» соглашались, но при условие, что я их познакомлю с классными тёлками.

Естественно, обслуживающий персонал рассчитывал, что из запертого номера невозможно выбраться. Но они не учитывали смекалку, напористость въехавших удальцов и особенности архитектуры собственных отелей, чьи балконы не представляли особой трудности для перемещения по всем направлениям. Тем более для людей, чьи инстинкты самосохранения отключены возлияниями. Существа, готовые окончательно потерять человеческий облик, даже при полном поражении этанолом мозжечка, расстройством координации и с атрофией вестибулярного аппарата, преодолевали полосу препятствий не хуже человека-паука и уже рыскали по территории отеля в поисках моря, зрелищ и знаменитого рома с колой. При этом ненадолго исчезая в кустарниках, с непреднамеренной акупунктурой целью, цепляясь за пальмы, официантов и цепляя женщин. Получая от последних бесплатную косметическую новинку — «пощёчечный массаж лица», ломились дальше, опрокидывая по ходу следования зонтики, разбрасывая ногами горшки с мусором и наступая на кошек с включённой сигналкой.

Волны разрушений и погрома, расходились от них концентрическими кругами, заметные даже по программе спутникового наблюдения «google earth». Остановить их путь, жаль ненадолго, могла только барная стойка. Употребив всё что можно, произведя дегустацию известных коктейлей и коктейлей доселе неизвестных в барном ремесле, наподобие ракового вискаромыча — «три в одно» горло. Также популярностью пользовались коктейли «для реальных пацанов»: «пять в одно», после которого происходило открытие третьего глаза — это ракия, водка, виски, ром и ломтик лимона и коктейл премиум-класса — «всё в одно», после которого закрывались первые два глаза и наступал паралич всех чакр — всё смешать, всё взболтать, зажмурившись отдать и присесть за стойкой, заложив уши.

После ознакомления с особенностями национальной жидкой кухни удальцы ненадолго замирали, в горизонтальном положении, всхрапывая по-лошадиному. Их можно было назвать счастливчиками, если этот час застигал их в спасительном теньке. Но частенько богатырушки, проявив удаль молодецкую в сражении с брагой коварною, складывали буйные головушки где придётся. Часто приходилось складывать под безжалостным солнцем. Одежда, потерянная в кустарных зарослях где-то в начале пути, как правило, уже не обременяла покровом их бледные, беззащитные перед палящим ликом небесной колесницы, телеса.

Вскоре, находясь где-то на полпути между крайней степенью опьянения и зарождающегося похмелья, они, вызывая суеверный, мистический ужас аборигенов и народов европейских национальностей перед возможностями вскормленного ещё в СССР организма, привлечённые запахом еды и послушные стадному инстинкту, отправлялись в ресторан. Там продолжали вносить лепту хаоса и сумятицы, многократными рейдами заставляя стол количеством еды, достойным царского приёма на 50 персон.

Пищу они принимали не только через рот, но и всей поверхностью лица, поочередно падая в тарелки. Зачастую понять, едят они яства или же это такая богатырская забава — разбить лицом тарелку полную макарон в мясном соусе с винегретом, было сложно даже искушённому наблюдателю.

После произведённого обеда, своротив напоследок стол, передвигаясь уже подобно гориллам, с опорой на прямые руки, ввиду тяжести живота, отправлялись исследовать окрестности. Бывало, что они нарывались на воспитательные беседы своих соотечественников. Такие беседы, обычно проводились за пальмами, сопровождаемые матом со стороны новеньких и звуками педагогичных ударов со стороны воспитателей. Но и такое задушевное времяпрепровождение, оставляющее порой временные трёхдневные, разноцветные татуировки на лицах, и имеющее свойство повторяться до пяти раз за день, заставляло призадуматься удальцов не более, чем на время одного автомобильного гудка и гулянка вновь продолжалась. Ночь заставала их распевающими песни отечественного репертуара с простыми, порой неразборчивыми, порой фольклорными словами, употребляемыми преимущественно в строительных работах. В эти параживотные звуки, богатырушки вкладывали весь нереализованный потенциал творческой натуры, всю мощь лёгких, чтобы не ограничиваться производимым впечатлением в рамках одного отеля, а распространяя славу о себе на всё побережье Кемера.

Следующий день менял их представление о жизни, устройстве вселенной, трактовку сущности бытия. Они начинали верить в существование иных, высших или низших сил, в зависимости от воспитания. Большинство, конечно, верили в силы демонического происхождения, отказываясь приписывать вытворенное с ними к делу рук созданий, принадлежащих к светлой божественной плеяде. Перечёркивая слова Вильяма, что: «Нет повести печальнее на свете..», — трагические, осипше-хрипящие, наполненные замогильными стонами, эпосы этих помятых, местами потрёпанных, сгорающих от стыда и вчерашнего солнца, столь непохожих на недавних буянов, существ свидетельствовали только об отчётливых воспоминаниях, связанных с заходом в дьюти фри перед посадкой. Остальное виделось им настолько отрывочным, разрозненным и бесцельным, что составить ясную картину случившегося с ними они не могли и закономерно приписывали, учинённое над ними злодейство сверхъестественному.

Ещё бы, проснуться утром на мокром от росы газоне, с разламывающейся от боли обителью мозга, носящей на себе следы побоев и надругательств. С телом, будто бы подвергнутым еретическому сожжению на костре и побывавшему в центре очага природного катаклизма. Измазанные пищей, как свежей, так и прошедшей уже определённые этапы пищеварения, с лоскутками одежды, едва прикрывающими чресла и яблочным кляпом во рту. Вдобавок ещё и пристёгнутые наручниками сразу за все конечности к ограде. Ещё через пару дней, когда следы солнечных ожогов и воспитательных работ проходили, эти удивительно застенчивые и покладистые ребята, даже начинали походить на собственные паспортные фотографии.

Подобные случаи, ярче или слабее выраженные по накалу, происходили практически в каждый заезд, и после них было бы глупым осведомляться в расстроенных патриотических чувствах, почему к русским выработалось своеобразное отношение обслуживающего персонала. И это пример, иллюстрирующий приезд только двух скромных друзей, студентов филологического. А если приезжала целая компания братков с уголовным прошлым? Тогда всё возрастало многократно, и Хиросима, со своим одиноким ядерным грибочком, нервно бледнела в сторонке на фоне разгула стихий хаоса.

А дамочки, стремящиеся гульнуть на полную, считающие Турцию страной секс-туризма? Это они довели аборигенов до любвеобильного состояния, пробудив в них мужскую суть до запредельных масштабов. До этой русской экспансии бизнес-баб турки и не подозревали, что «камасутра» это всего лишь книжка для ясельной группы детского сада «Снежинка» по сравнению с тем, что вытворяли пресыщенные моногамными отношениями барышни из страны, десятилетиями не знавшей секса. Падкие до экзотики и свободные нравом, они выработали рефлексы, как у отельного персонала, так и у уличных торговцев, при виде россиянок — домогаться их всеми возможными способами, от расточения комплиментов и предложения записок, до наглых захватов за руки и любовного преследования в номерах.

К нам такое особое отношение не потому что мы другие, а потому — что так себя ведём. И что обидно, поступают так единицы из общей массы, а расплачивается вся страна.

Между тем, погода на средиземноморском побережье менялась. Дневная жара нарастала, а вечера перестали быть прохладными, и из лобби бара мы перебирались на улицу, поближе к сцене или заползая на неё. Появились вечерние кружки турецкой самодеятельности, которые гордо носили несоответствующее по всем параметрам название «анимационное шоу». Во время подобных мероприятий мы выбирали мисс и мистера отеля, лучшую пару отеля, или проводили программу «угадай мелодию без Пельша». Боб в роли главного лизуна микрофона, топтался на сцене. Считал себя равным Элвису по неотразимости, но публику, уже состоявшую большей частью из наших соотечественников, он приводил в бешенство тем, что разговаривал исключительно на немецком и турецком. Да ещё проделывал это крайне затянуто. Егор участь перевода не облегчал, так как большей частью хихикал в микрофон. Поэтому, не понимая сути происходящего, народ, с ворчанием о напрасно проведённом времени, расходился и на следующий вечер вовсе не горел желанием явиться для просмотра «шоу» вновь. Кроме того, в конкурсах Трахтенбоб откровенно подсуживал иностранным делегатам, и пару раз после «шоу», шефу пришлось спасаться бегством от подвыпивших гостей. Поддерживая своих, несправедливо обойдённых вниманием ведущего, они из справедливости хотели макнуть его в ночной бассейн.

Вечером, эти резервуары с водой выглядели весьма привлекательно. Зажигались встроенная в стенки подсветка, вода окрашивалась в нежно-зелёные и бирюзовые тона, поэтому лежаки возле бассейна использовались для романтических встреч влюблённых парочек. Но Боб в данном случае безошибочно полагал, что недостоин нарушать их уединение незапланированными водными процедурами, поэтому улепётывал от погони как мог. Впрочем, худоба порой играла ему и верную службу. Повернувшись боком, он становился почти что невидим для преследователей, пробегающих мимо. И шипел им вслед нелестные эпитеты.

Нельзя сказать, что Боб не любил людей. Он мог испытывать умиление при виде слабоумных, калек, людей с крайней степенью ожирения, то есть ко всем тем, кому жилось в их физических телах хуже чем ему. Так же он проникался своеобразными тёплыми чувствами к страдающим людям, неважно по какой причине. Будь-то перепившие накануне и опоздавшие на самолёт лузеры, потерявшие ребёнка на пляже родители, подавившийся в ресторане куриной костью обжора или обычный гость, случайно разбивший стакан. Тогда улыбка освещала его лицо, сглаживая острые углы и снимая с глаз чертополоховые иглы. К остальным же, более ловким, сильным успешным он заранее проникался неприязнью и называл их «факин пипл».

Изначально, отдыхающих он воспринимал как зло, явившееся чтобы нарушать его покой, принуждая его действовать, работать, что-то планировать, устраивать праздник против своего желания. Что он делал в этом бизнесе, с таким отношением к жизни и к своей работе, я не понимал.

Ещё одно антирабочее качество представителя семейства зернобобовых, что он был совершенно невосприимчив к критике и анализу ошибок. Примерно к середине «шоу» зал пустел, мы выступали перед пустыми пластиковыми стульями, а Боб продолжал разводить демагогию на языке осман. Затем в сценической гримёрке он ярился, злился, орал: «Факин пипл, йя», — колотил башмаками по стенам, пиная развешанные для выступлений костюмы. Мы присутствовали рядом, поскольку всё же он оставался шефом, и ждали, когда его гнев утихнет. Я попытался было один раз разъяснить очевидную причину провала, но был встречен такой волной эмоций, что увольнение замаячило передо мной во всей неприглядной действительности, и я плюнул на это неблагодарное занятие — объяснять дураку, что он дурак, потому что он дурак. Остальные сопричастные к анимации закрывали глаза на Бобское самодурство. Егор по причине перевыполнения плана по выкуриванию стратегических психотропных запасов, Джан по причине пофигизма. А Мусти не хотел заваривать кашу и менять ненапряжный распорядок чемпиона ракетки или — шампиньона, как здесь говорят, отвечающего только за теннисные шарики и ничего сверх. Всё понятно, Боб покрывал их тунеядство, а они покрывали его самодурство. Я же благосклонностью начальства не пользовался и не собирался, поэтому и восставал.

Тем более, выслушивать справедливые упрёки отдыхающих о том, что турецкая пародия на вечернее развлечение с ведущим, который ёмко определялся как «дистрофан-кретин», есть подлинная дурость и верх идиотизма, не в силах повлиять на ситуацию в одиночку, было в тягость. Пламенного слова и трибуны для свершения революции и анимационного переворота мне никто не предоставлял, сторонников среди однопартийцев не было. Но ситуация вскоре неожиданно разрешилась сама собой.

Отработав чуть больше недели, я задумался, вдруг случится так, что приступ эстетической страсти вкупе с физиологическими потребностями молодого организма овладеют мной, что тогда? Где я смогу проявить свои нежные чувства с пассией, к которой проникнусь ответным горячим чувством и жаждой обладания? Понятно, что правила регламентируют запрет на отношения подобного рода между аниматорами и отдыхающими. Но все мы люди, в том числе и те, кто эти правила создавал. И должна же комиссия по исполнению наказаний понимать, что 6 месяцев воздержания может и не предел лишения для религиозно-настроенного фанатика, евнуха после определённой операции или имбецила с атрофией зон коры головного мозга, отвечающей за определённые функции. Ни к какой из этих трёх групп я себя отнести не мог, как не пытался. Следовательно, мне надо быть в стратегическом и тактическом всеоружии. В том числе — знать предполагаемую дислокацию — место для проведения тайной операции по нарушению запрета на личную жизнь.

Хотя рабочий день у нас был длинный, но и в нём имелись серьёзные бреши в виде официальных перерывов. Например, послеобеденное время. При отсутствии репетиций к вечернему шоу, оно составляло часа два. Это если рассматривать обед с точки зрения восполнения энергетических ресурсов, а не удовлетворения гастрономических интересов. Другим словом, чем курицу быстрее гложешь, тем больше времени на сон. Хотя, конечно, размеренно поглотительный аспект обеда являлся порой важным делом, который не требовал спешки. Зарядка, аквааэробика, да и температурный режим рабочих условий, переставший опускаться ниже 30 по цельсию, отнимали силы, которые следовало основательно восполнить и восстановить. Поэтому обед, как правило, состоял у меня из лёгкого первого — пара ложек салата «реальный», так я называл аналог нашего мясного. К нему же прилагались свеженаструганные огурцы-салаталыки и помидоры со сметаной, которая здесь имела более кислый вкус. На второе, попадалось что-нибудь мясоотбивное или мясофаршированное с рисовым гарниром, сдобренным соусом или та же картошка фри с майонезом кетчупом и курятиной. Жаль, рыбу потомки янычар готовить не умели вовсе. Привкус у неё оставался специфический, да и костьми богата, как рентгенограмма. Пара стаканчиков прохладной минералки для восполнения потери жидкости. Не пропускал я и десерты, выявив у организма склонность к сладкоедению. Что-что, а кондитерские изделия мало кого оставляли равнодушным. Выбор был богатейший. Одновременно выставлялись на подносах несколько вариантов тортов. Заполняли пространство десертного столика эклеры с белковым кремом и варёной сгущёнкой, медовые пирожные, сочно-пропитанная пахлава, шоколадные ёжики с кокосовой присыпкой, конфеты, не помещающиеся во рту целиком. Но мне особенно приглянулись кремовые рулеты с нежным бисквитным тестом, политые топлёным шоколадом. С горячим насыщенным чаем каркадэ угощение воспринималось на ура. Поправиться не опасался, так как с моей нагрузкой уже за первую неделю то немногое лишнее что было из верблюжьих запасов — переработалось, ушло, и затем я уже метал сладкое ложками, лишь для того, чтобы не превратиться в подобие мистера Боба.

Фрукты являлись полезным дополнением, но иногда, уже не в силах проглотить что-то сверх, я прихватывал их с собой, на полдник. От того обед в иной раз мог занять у меня и полчаса, но от вкусного неспешного перекуса организм рассылал такие тёплые волны благодарности, что это стоило того.

Что касается следующего перерыва, то у меня он заканчивался после йоги на пляже, в районе пяти часов. Опять же при отсутствии часто бестолкового совещания по текущим положениям дел в команде, имеющего название «митинг» и вечернего «энтранса» этот перерыв мог составлять до трёх с половиной часов и длится вплоть до вечернего приёма пищи. И время отводимое для восстановления — с полночи и до звонка будильника, который я устанавливал обычно на пол девятого — тоже являлось частной собственностью, на которую претендовал только сон. Но если успеть прикорнуть в один из дневных перерывов или в оба сразу, что случалось реже, то и сон не являлся конкурентом для проявления чувств к противоположному полу.

Таковы были мои нехитрые расчёты, препоной и загвоздкой пока являлось только место для трепетных встреч с предполагаемыми пассиями. Как я упоминал, поселили нас в малой трёхэтажной Розе. Пост охраны, похожий на двухместную телефонную будку советских времён, с втиснутым в её пространство обшарпанным столом и табуретом, хоть и был закреплён территориально под сенью корпуса, но в данную пору, при отсутствии жильцов, являл собой объект заброшенный. И я не видел верблюжьих сынов, стремящихся стать временными жильцами. В самом корпусе также охранников не наблюдал, он оставался большей частью пустым и безлюдным, за исключением нашей бригады и утренних прачек.

В виду этих фактов, я вполне серьёзно рассматривал наши апартаменты как место для древнейшего ритуала двух представителей разных планет. Первый представитель земного происхождения это я, вторая — творение Венеры — моя пассия. Надо сказать, что вектор мыслительному процессу в данном положении сориентировала одна симпатичная полячка.

А дело было так… Я проводил первое занятие по йоге на пляже. Пляж был выбран не случайно. Здесь и вид морского побережья, с дальними бухточками, сосновыми борами, приглушённо-смазанные туманом расстояния. С поясом гор, куда ты кажется способен перенестись вслед за дыханием. Этот вид, рождающий гармонию, способствующий ненавязчивому созерцанию, и шелест волн, пробуждающий внутренние силы, сливались воедино. Пляж, в то время, когда солнце переваливает за зенит и начинает остужать живительный пыл, создан для подобных упражнений. Ещё ощутимое тепло от «жёлтого карлика» согревает кожу. Приятные, заслуженные напряжением мышц, капельки пота увлажняют её. Тело наливается тонусом, и в периоды расслабления, ты начинаешь дышать в такт волне. Она поднимает тебя над песком накатывающей силой и мягко опускает обратно, чуть щекоча русалочьим смехом.

Так вот, после первого занятия, я собирал коврики, и компанию мне составила одна из пришедших на занятие женщин. Мы разговорились о йоге, обменялись видами эффективных упражнений, затем перешли на всякие мелочи — но за этой беседой я видел смотревшие на меня чудные глаза. С маленькими искорками — отражениями солнца, вспыхивающие в глубине. Они не давали мне уйти, как гипнотические омуты, затягивали в себя, словно прикасаясь к той части меня, что сокрыта от материального мира звёздным покрывалом. Я любовался ею, черноволосой красавицей. Похожая на богиню охоты пьянящими изгибами, с лицом, выточенным искусным скульптором из благородной породы византийского мрамора. И некая нить единения, жизненной тайны, протянутая меж нами, заставляла романтическую ауру трепетать вокруг, придавала знакомую, но в то же время такую неразгаданную за тысячелетия человеческих встреч, сердечную сладость. Мы общались не за счёт слов, звуки нашей речи текли мимо нас, мы общались на языке животных, природы, языков пламени, прикасающихся друг к другу в извечном танце. Я был оглушён, потерян для самого себя.

Пляж уже опустел, сумерки длинными кинжальными тенями подступали к нам, море овевало тела прохладой. Она уезжала в этот вечер, и мы простились, но этот мимолётный сладостный поцелуй успел пробудить во мне дремлющие порывы юности, вдохнул жизнь в тлеющие угольки, затоптанные башмаками быта. Я пробуждался.

Глава 6

Которая могла бы стать финальной, не сложись всё по другому.

Содержит сцены жестокости и насилия. Лицам с слабой психикой рекомендуется читать главу через марлю, смоченную в нашатырном спирте и при выключенном свете луны.

Егорка, несмотря на увлечённость травяными ингаляциями, был не чужд и рядовым удовольствиям. В последнее время я лицезрел его в обществе юной модной леди, ведущей себя соответственно возрасту — раскованно и непринуждённо. Егорка стал чаще появляться в отеле и даже как-то раз соизволил провёсти дартс. Назвать это полноценным активити было бы чересчур смело, поскольку на нём присутствовали только он и кокетничающая барышня. Позвать других отдыхающих и тем самым нарушить тет-а-тет флирта Егорка не удосужился.

То, что мистер Боб не чурался двойных стандартов, никак не реагируя на зарождающийся романчик, меня ничуть не удивляло. Моё же — дружеское общение с москвичками вызывало приступы гнева, обвинения в порочащих репутацию каждого заслуженного работника культуры грехах, тогда как этот откровенный флирт, с поцелуйчиками на глазах у многих, ничего не значил. Возможно, причиной двойственности подхода был тот факт, что мало кто из гостей принимал Егорку за аниматора ввиду его неприметной деятельности в роли массовика-затейника. Или факт того, что я посмел своей посредственной личностью затмить великого стручкового Казанову до такой степени, что столичные барышни в его сторону и не глядели. Я не утруждал себя поисками ответов, которых не добиться ввиду особенностей человеческой породы. Мы часто лжём сами себе, что уж говорить про наши беседы с окружающим миром.

И вот однажды вечером мне представился случай проверить, надёжны ли наши апартаменты как гнёздышко для любовных утех. Очередное «анимационное шоу», по недоброй, но ожидаемой традиции, закончилось фиаско. Мы дежурили на дискотеке, выполняя роль заводил. Кто-то вяло, кто-то — потому что надо. В отличие от шефа Джана — человека которого я не знал, диджей Джан был весьма недурственен. Он миксовал отличные летние песни, в которых чувствовалась и солнечная сила отдыха, и скрытая грусть от того, что всё когда-нибудь пройдёт и призывы в позитиве прожить этот миг, выплеснуть свою энергию в танце. Мне эта подборка зарубежных, турецких и даже наших, с пылу жару и из недавнего прошлого хитов нравилась, как впрочем и большинству присутствующей молодёжи. Конечно, кто-то постарше возмущался, требовал Аллегрову с младшим лейтенантом, Газманова и вообще: «Чё-нить нормальное, для души, да». Джан в такие минуты закрывал изнутри ставни на щеколду. И мне, как единственному русско-говорящему из персонала, приходилось объяснять танцевальные тенденции этого лета, входить в положение и за руку отводить посетителя к барной стойке, чтобы приглушить вином горечь истинного ценителя «приличной музыки».

Мне же наша отельная дискотека казалась неплохим местечком, где можно хорошо развлечься, будучи немного выпившим гостем. Мы находились там с момента окончания вечернего шоу и до 12 ночи. Дальше шёл свободный график — рабочий день официально завершался. Когда «Пентхаусдиско» посещали «симпотитьки», то Мустафа и Боб задерживались допоздна, ожидая, что барышни поднаберутся градуса в баре и им что-нибудь обломится от щедрот земных. Меня же Боб в такие вечера отправлял спать пораньше и даже водружал на лицо вымученную от неприязненного напряжения улыбку.

— Алекс, йя. Работать бюгюн карашо, давай — спать. Гель, йя.

«Наш начальник — такой душка, — подумал бы кто-нибудь другой, — он заботится, чтобы ценный работник выспался и свежим явился завтра на службу».

Как бы не так. По Бобиной физиономии подноготная читалась отчётливей, чем начальные титры в одном известном фильме о «далёкой, далёкой галактике». Якобы из лучших побуждений, но я видел истинную подоплёку, что он опасался оказаться за бортом, ежели девушки заметят Алекса на танцполе. Но, как я видел по хмурым утренним лицам сыновей востока, эта уловка не сильно помогала. Это была одна из причин, почему Мусти с утра часто пребывал в полном нерабочем состоянии, не в силах даже выдать желающим поиграть в теннис между собой гостям инвентарь. А Боб являлся после 11-ти в состоянии перманентного дурного раздражения на весь белый свет и на «факин пипл» в частности, которые приходят в мини-юбках и прочей возбуждающей бутафории на дискотеку, но не имеют желания вступать в близкие контакты с турко-бобоями.

Если я задерживался до полуночи, то старался бодрить народ трелями свистка, обучал несложным танцевальным па, ну и добавлял веселья как мог. Мустафа, к удивлению британских учёных, не считал пляски работой и оказался незаменимым помощников в добавлении драйва со своей харизматичной ленцой. Мы разучили с ним несколько танцев под наиболее популярные хиты, передавали эти уроки гостям и превращали на некоторое время танцпол в подобие последних танцевальных клипов Мадонны, где десятки людей двигаются синхронно в энергичном ритме.

Да, мы производили впечатление. Даже Джан, оставляя в такие моменты пульт на автопилот, перелезал через распахнутые ставни к нам, лихо отплясывая. Толстячок умел двигаться, в этом умении ему не откажешь. В такие моменты чувствовался дух команды, и я был счастлив, ибо подобные минуты ощущения коллективного единства дают силу противостоять потере веры, сомнениям и унынию, неизбежно присутствующим в спиральном цикле развития личности.

Лишь Боб, как чёрный кардинал, не поддавался общей эйфории веселья с «факин пипл». Он держался холодно, лишь взгляд его на миг загорался огнём вожделения, останавливаясь на танцующих барышнях, но и в эти мгновения он выглядел святошей, предающим анафеме девиц, соблазняющих его бессознательным зовом плоти.

Бывало и такое, что в этот оплот ритма и децибел случалось забредать перебравшим и перепившим особям с дурными намерениями — устроить дебош «чисто по-русски». С обязательным битьём колоритных иностранных физиономий, погромом оборудования и отдельным пунктом раскаянного братания в завтрашнем трезвом эпилоге. Такого рода попытки пресекались бдительной охраной, работающей безукоризненно вежливо, но настойчиво. Плотным кольцом собираясь вокруг очага смятения, за счёт численного превосходства им удавалось увести безобразника под белы рученьки незаметно для остальных гостей, которые и не подозревали о нависавшей над ними опасности.

Но однажды одной хромой овце удалось миновать верблюжьих сынов и проявить дурные наклонности на танцполе. Первым под горячую руку, сжатую в пресованное ядро кулака, вернее, вследствие крайнего везения от сбитости прицела, под ветер из-под крутанувшейся лопасти попал Боб. Не успел понять, «что это йя», откуда и почём, как его сдуло на колонку. Вторым мог стать Мусти, но я накинулся на бойца, почувствовал под ладонями мышечную мощь ВДВешника и испытал неслучайные опасения, что также могу украсить собой вторую колонку. Поэтому применил другую тактику. Вися на могучем бойце спрятал бейдж за ворот майки:

— Сёрега! Ты куда пропал?

Тот на миг прекратил ворочать вокруг бычьей головой, даже не заметив, что потяжелел на 70 с гаком килограмм.

— Ъа-ыв-за. Хто-ик Срёга? Я ъять, не Срёга.

— Блин братан, точно, не Серёга. Ты Серёгу не видел?

— Иъи, … ъят-ма, не видел-ик.

— Блин, он собирался у бассейна местным чертилам вломить. Поможешь?

— Оъеть… Пшли-ик.

Мы вышли к тихому бассейну, где было тихо и безлюдно. Заманив покачивающегося товарища к кромке воды, я по-предательски, испытывая дрожь в коленках, только с третьей попытки, сумел столкнуть его в воду. Не давая ему выбраться и разобраться с причинами столь недостойного поведения, отпихивал грозное тело пластмассовым лежаком, словно багром от бортика, попадая больше по лицу вдв-шника. Ему удалось схватить лежак, который я вовремя выпустил из рук, и отобрать. Я схватил следующий. К тому моменту, когда подоспело подразделение секьюрити во главе с Мухаммедом, мокрое тело свирепого гризли, без капли раскаяния в налитых кровью глазах, отплёвываясь и рассыпая бранные угрозы, ворочалось среди десятка поломанных лежаков в подсвеченной воде. Я же был немного напуган от мысли, что помощь не подоспеет вовремя, и я окажусь на месте лежака, разорванного нечеловеческой силищей русского халка надвое. Ещё пара тревожных минут в неравной борьбе с разъярённым хищником, и репутация моих подштанников могла бы пострадать.

Следующим днём, позабыв об инциденте, я проводил аква аэробику. Увлечённо и самозабвенно выкрикивал призывы женщинам не сачковать и «арбайтен» по полной. Как вдруг ощутил на талии два механических зажима с каждой стороны и прибавил в росте полметра, приподнявшись над уровнем бортика. Провисев так пять тревожных секунд в непонимании, откуда взялась у меня суперспособность к левитации, и не является ли этот звук хрустом моих рёбер, я услышал хриплый голос:

— Что, приятель, готов полетать? Привет от Серёги.

Я мысленно прочитал мантры и молитвы, отчаявшись разорвать железную хватку. Затем обдумал, какие вчерашние угрозы из бассейна будут осуществимы. Самые безобидными из них были — раскатать меня по асфальту и поместить мою заранее обесплеченную голову в, на мой скептический взгляд, весьма неподходящее место для мыслительной деятельности. Опять же, на мой взгляд, водружение модельки парусника в стеклянную бутыль, кажется гораздо более простым делом, чем последняя угроза, но что-то общее в процессе есть.

Сейчас же, оценивая медвежью силу, удерживающую меня в подвешенном состоянии, я не сомневался, что такая задача вполне по силам богатырю. Женщины, должно быть, воспринимали мои попытки освободиться, как продолжение занятия, так как усердно копировали махи руками и ногами вкупе со скручиваниями корпуса по сторонам. В такой важный для моего существования момент я даже поразился своему хладнокровию, так как вместо призывов о помощи и мольб о спасении, я использовал необычное положение, в котором пребывал, для создания новых тренировочных элементов, комбинаций движений и связок в водной гимнастике.

— Слушай, это же традиция турецкая — всех прибывших в бассейне купать, — начал попытку спасти себя от мучительной, но скоропостижной смерти.

— Да ну. А лежаки зачем в меня кидал?

— Так мне показалось, ты ко дну идёшь, спасательных кругов рядом не было, а лежаки в воде не тонут — пластмасса.

— Ну а потом, когда меня держали, зачем показывал туркам как морские узлы надо вязать?

— Давай минут через пять спросишь, я ответ придумаю. А? — осторожно попросил я.

Меня опустило на бортик, и хватка исчезла.

— Ладно, Алекс, ты молодчик. Перебрал я вчера по причине отпуска, вот и не рассчитал. Меня Никитой звать.

Не веря в неожиданное спасение, чувствуя твёрдую опору под ногами, я возблагодарил небесную канцелярию.

— А ты тут что? — спросил русский медведь. — Тёток тренируешь?

— Тренирую, Никитыч, тренирую, — отвечая любопытному, я вернул себе улыбку и вновь принялся гонять женщин.

— А среди них и ничего такие крали есть, — отметил Никита, как большой ньюфаундленд, путающийся под ногами, мешая мне работать. — Можешь познакомить?

Он видно не понимал, что я тут вообще-то делом занят и особо болтать не настроен.

— Да запросто. Ты сам откуда?

— Из Йобурга.

— Ага. Внимание, внимание, ахтунг, ахтунг! Это Никита из Екатеринбурга. Присматривает себе невесту. Прошу любить и если что, то не жаловаться, — с этими словами мне вновь удался подвиг достойный Геракла.

Опешивший от столь прямого представления его персоны, Никита, не оказав сопротивления, плюхнулся в воду. А я уже удирал без оглядки, сквозь хохот сообщая присоединившимся к смеху женщинам, брызгающим на Никитку водой, что занятие окончено, и я жду их на йогу в четыре.

А теперь нам вновь предстоит перенестись на дискотеку, посвящённую празднику жизни под названием «отдых за рубежом». Закрываем глаза, вдох-выдох, через дыхание пробиваются низкие басы «упса-упса», томный девичий вокал, затруднённая возня башмаков, кожаный скрип сандалий, бодрое отстукивание женских острых каблучков по танц-площадке, сквозь веки вибрирующими пятнами прорывается светомузыка, доносится довольный смех, возгласы, трель свистка.

Представили?.. Нет… И я нет. Но тем не менее, так оно и происходило. Я занимался созданием заводного хоровода из людских тел. Когда закончил, с меня градом сходил пот, и, пропитывая футболку, вынуждал её неприятно приникать к разгорячённой спине. Меня за рукав с площадки вытащила девица, та самая, которую я видел с Егоркой.

— Что такое? — спросил я.

— Понимаешь, мы сегодня ночью выезжаем. Ты не мог бы Егорке передать, что я его ищу.

— А он в курсе, ну, что ты уезжаешь?

— Да, мы с ним уже попрощались, но наш рейс отложили, и у меня три часа свободных оказалось. Ну, ты понимаешь.

Естественно я понимал. За три часа можно многое успеть, при желании. А в том, что желании есть, я не сомневался. При всей нашей странной конфронтации, следует признать, что Егорка был парнем видным, третье-пятое место на деревне держалось бы за ним, особенно с подведёнными-то глазами. Хотя более зрелым дамам он мог бы показаться чересчур смазливым, этаким мальчишкой-выпендристом с обострением нарциссизма. Но молодые девушки, не перешедшие определённый рубеж, ещё вчера сидевшие за школьной партой, проявляли интерес разгадать, что скрывает эта снисходительная ухмылка, не сходящая с его лица.

Сам я не испытывал большого желания быть посыльным в любовном романчике, но свежий воздух манил меня прогуляться, и я утвердительно кивнул, обещая передать пожелание адресату. На дискотеке Егорки не было. Следовало проверить в номере. Так я и поступил. Адресат уже принял душ, обвязался полотенцем и лениво щёлкал пультом телевизора, безмятежно развалившись на кровати, при моём приходе. Глаза как обычно слегка затуманены, с тёмными прожекторами зрачков.

— Тебя девчонка ищет, рейс задержали. Ждёт на дискотеке.

— О, Алекс! Супер. Приведи её сюда.

Блин, да вы, любовнички, совсем совесть потеряли. Может за виноградиком с винцом сбегать, комнату сервировать и невесту перед возлежанием умаслить. Нет, я понимаю, если бы мы с Егором были приятелями, да или просто в состоянии нейтрального общения. Так ведь нет. Когда я его поначалу просил просветить меня в отельных делах, уже ему известных, он притворялся парнем с прикушенным языком или немым олигофреном. Ну да ладно, пойдём навстречу испорченности, посмотрим, способны ли люди меняться к лучшему.

— А охрана?

— Пусть Вика из отеля одна выйдет, перейдёт дорогу, ты её здесь встретишь и к комнате проведёшь.

Ну что же, умно. Девушка захотела прогуляться, в этом ничего подозрительного нет. Ведь за каждым гостем вне отеля следить не будут. «Всё что с вами может произойти вне отеля, это уже не наш страховой случай», — утверждают известные гостиничные правила.

— Резинкой не поделишься?

В этом вопросе я выставил себя жмотом, довольно поблажек на сегодня. Тем более средства, противостоящие повышению курортной беременности, как я успел заметить, здесь на вес золота. То ли сказывались глубокие религиозные корни продавцов, то ли изделия, также используемые морскими пехотинцами от попадания влаги в ствол штурмовой винтовки, очень быстро раскупались, что наиболее вероятно. И вследствие покупательского ажиотажа цена была неприлично заоблачная. Я, как всякий здравомыслящий молодой человек, ещё не обременённый нежданным отцовством и не спешащий получить его в роковой дар, прихватил блок запаски, но впереди у меня было несколько месяцев работы. Без статистических выкладок я не мог рассчитать — хватит ли его до конца сезона, или нет. Опять же, отношения между нами далеко не приятельские. Была у меня и собой пара штук, в заднем кармане, как символ мужской предосторожности и сознательности. Своего рода талисман на удачу и с ним я расставаться был не намерен. А вдруг война и дождь? Что я на ствол штурмовой винтовки одену?

Я нашёл Викторию, так звали эту молоденькую длинноволосую воздыхательницу у барной стойки. «Девочка-припевочка» — так можно было бы охарактеризовать подружку Егора.

Не знаю, как она успела набраться за тот короткий промежуток времени, что я отслужил связным, но уровень её храбрости подскочил вверх, в отличие от уровня трезвости.

— Егор тебя ждёт. В номере, у себя.

— О… ик, а где этот номер… и-ик-искать?

Я несколько раз объяснил, каким образом пройти по прямой 40 метров и не сбиться с курса. Нарисовал план на салфетке в масштабе 300 к 1 и напоследок заставил её повторить.

Через минут 15-ть, описывающая траекторию воздушного шарика под меняющими направление порывами ветра, Виктория в платьице — колокольчике небесного цвета перешла через дорогу. На наше счастье дорожного трафика в это время уже не было. Я позвал её из тени сада.

— О, Алекс, а куда мы и-ик-идём? — да, девочка хорошенько набралась.

Получится ли прощание поистине незабываемым или перепойно-конфузным, можно было только догадываться. Туфельки молодой барышни издавали звонкий перестук по холодным плиткам фойе, и звуки, разносимые гуляющим эхом, отскакивали от стен. Я обеспокоился, как бы на этот шум не прибежали охранники из большой Розы и не застали меня под руку с туристкой. До зарплаты оставалось ещё много дней. Я предложил ей разуться в целях конспирации. Вика отказалась, утверждая, что так намного сексуальней и желая подтвердить сказанное, упала на меня. Затем несказанно удивилась, узнав, что никакого прилива возбуждения я не испытал и попыталась повторить трюк с падением вновь. Пришлось напомнить ей конечную цель нашего путешествия и про ожидающего её Егора.

При выключенном свете безжизненность и необитаемость корпуса нарастала, проявляясь в чувстве слежения и повышенной чуткости к ночным шорохам. Спускаясь в подвал, мне казалось, что за нами кто-то наблюдает. Турецкий дружелюбный каспер — представил я себе возможного наблюдателя. Цокая и покачиваясь, Вика, с моей помощью, добралась до нужного номера.

— Ваш ведущий и-ик ко мне приставал.

— Ведущий какой — Боб?

— М-да… Бобчик… в банане, х-ха, в бандане, который.

— Как приставал?

— Нее, не так… неппонятно… про тебя что-то спрашивал… Алекс, да ик-Алекс..

Интересно, что это Боб пытался разузнать такого. Может, видел, как я с ней разговариваю, и подумал, что Икалекс пострел везде успел, уже имеет дерзость Егоркину девушку соблазнять. Мда, как бы не влипнуть в йапыстырджи с чужими амурными делами.

— Про самолёт-то помнишь? — спросил Викторию будучи уже перед дверью.

— Тппплы-ыррр, — выдала она как резвая коняшка, и обуздав язык, выдала более конкретное. — Та, а то!

Но её уверенность была не столь заразна и мне не передалась. Ещё бы, когда девушка открывает дверь головой, падая внутрь комнаты, это настораживает. Но Егорка так не считал.

Оставив девушку-колокольчик на попечении влюблённого соседа, я вышел из корпуса другим путём. Это свидание означало, что мне надо перекантоваться в отеле до завершения дискотеки. Раньше двух ночи комната не освободится. Неудобно. А если, настанет день — мне потребуется комната, придётся договариваться с Егоркой… Ну допустим, один раз он мне уже должен. А потом? А если не согласится — баш на баш — физю чистить? Может Натали настучать и тогда — бай, бай лаф, бай бай — хапинес. И я напомнил себе, что вообще не за тем сюда приехал, чтобы личине самца потакать, а тем более рано раскатывать губу. Желающих провести со мной ночь в опочивальне в женском стане пока не наблюдалось. «А Егорка не промах», — подумалось мне. Опередил и Мустафу и дядю Сашу и Боба. Хотя нет, Бабабоба спишем, его сложно не опередить.

В «Пентхаусдиско» по-прежнему царило веселье. Разрозненные группки по интересам, существовавшие вначале междусобойчиками, слились в один живой людской сочень. Моё возвращение не осталось без внимания. Ко мне устремилась «мечта Вальтера» — дама, получившая такое своеобразное кодовое имя. Пышная женщина, не лишённая обаяния и чар привлекательности, но не в моём вкусе, прессинговала меня уже на протяжении нескольких дней. По большей части это была форма игры, шутливое приставание, которой я потакал. Ну, столкнул пару раз Татьяну в бассейн хохмы ради. Но в наше время, это же не является проявлением чувств. Это же не значит, что мечтаю и грежу о полновесной даме, пусть даже с такими милыми светлыми кудряшками, идущими к васильковым глазкам-пуговкам. Пытаясь это доказать обладательнице сверхженственных форм, — опровергнуть ложную теорию, я в её присутствии окунул в бассейн разномастных отдыхающих в лучших традициях юморных подлянок. И ничего — никто из них не воспылал, что и требовалось доказать. Оказался сам пару раз сброшенным в воду из мести, но Татьяна была непреклонна, преследуя меня при любой возможности, и требуя проявления любовных чувств к себе. Лишь обеденные перерывы и кулинарное искусство колбасных зодчих могло на время отвлечь её внимание от моей канифолящейся персоны.

«Лет от рождения трижды десять, она владела животом. Способным уместиться в нём, оставив место для колбасок, любой арбуз бы мог — свободно. В неё, друг друга не тесня, как в деревянного коня, 100 гренок влезли бы охотно. А её складки, я не вру, смогли б укрыть в своём жиру, четыре пестика для ступки».

Сама Татьяна, добрая душа, не поддавала виду, что как-то стесняется нажитого телесного добра, и мои осторожные подтрунивания по поводу её аппетита, вызывали милую улыбку, словно выведенную глазурью на аппетитной козюле.

Но будучи в положении принявшей на грудь — при этом шутливая фаза заигрываний опускалась — «мечта Вольтера», мисс толстушка-хохотушка, напоминала хищницу. Настолько, насколько хищно может выглядеть голодная панда, учуявшая запах свежей связки сахарного тростника. Опасность заключалась в том, что дородная Татьяна являлась в той далёкой российской действительности то ли налоговым инспектором, то ли служащей министерства внутренних дел, а может даже фсбэшником в юбке. В общем, применение силы с её стороны по отношению к мужчине не представлялось чем то противоестественным.

Так и сейчас, я оказался припёртым к стене кудрявой живой массой с проявлениями павианьей ревности.

— Где был?

— Э, стоп, стоп. Это что — допрос? Я имею право на адвоката.

— Где та маленькая девочка, с которой ты выходил?

— Пришлось зарыть её в прибрежном песке, она узнала обо мне слишком много. Обо мне и о мешке картошки. Ой, проболтался. Теперь, и ты знаешь слишком много, — попытался изобразить я лицо маньяка. — Блин, тебя зарывать будет труднее раз в пять. Жалко на бульдозер не накопил.

— Отвечать без шуточек! — барышня в теле напирала на меня, я беспомощно озирался по сторонам, но никто не спешил прийти на помощь.

Бармен ухмылялся, делая вид что тщательно изучает отражающие свойства бокального стекла. Даже если закричать, мало кто услышит вопль при таком шуме из колонок.

— Татьяна, вы либо арестуйте меня, либо отпустите. Но знайте, мешок картошки из столовой я не крал. Это всё повар Юсуф.

— Ага, хочешь игры с браслетиками? — Татьяна взволнованно задышала. Алкогольные волны обволокли тяжёлой вуалью моё лицо. Я попробовал выскользнуть техникой угря, но сотрудница сил гражданской безопасности знала своё дело. Я был зажат профессионально. Не применять же грубую силу в единоборстве с женщиной — стыдно. Тем более не факт, что я выйду победителем. Тогда будет — стыдно втройне.

— Тетя Таня, не хулиганьте. А может разделим мешок картошки? Её много, на двоих хватит. А Юсуфа закопаем. А?

— Так, гражданин аниматор, вам придётся пройти со мной, для дачи показаний, — «мечта Вольтера» плотоядно облизнулась и намерилась провести осмотр тела методом ощупывания, для нахождения при мне запрещённого оружия. Если найдёт заначку-талисман в заднем кармане джинс пиши пропало. Допросом с пристрастием не отделаешься. Потребует провести следственный эксперимент.

Так, меня уже начинало обременять положение соблазняемого. Была бы это какая-нибудь дивчина «симпотитька», меня бы уже выперли из отеля за подобную близость с гостями. Но в этом случае, никто особого рвения к исполнению предписанного наказания не проявлял. Даже Боб, имеющий нюх и привычку возникать рядом, стоило мне просто заговорить с миловидной отдыхающей, растворился где-то в полумраке зала.

— Тётя Таня, это превышение служебных полномочий. Не имеете права. — но эти фразы не помогали, следовало найти более эффективный путь.

— Ладно, Татьяна ваша взяла. Давайте через десять минут возле ресторана.

— А почему там? — такое место встречи её заинтересовало.

— А как вы думаете? Награбленное добро лучше всего прятать возле места кражи. Шумок утихнет, и картошку в другое место перетащим… Всё-всё шучу — ни слова больше о картошке, — ко мне уже начали применять силовой приём.

Окинув меня напоследок въедливым взглядом следователя-соблазнителя, Татьяна в теле, напомнив мне о 10-ти минутах до встречи, пригладив кудрявые локоны, удалилась припудрить носик.

Мда, положеньице экстремальное. Отсюда надо валить. Куда? Появляться в апартаментах ещё рано, набора романтических свечек для держания над изголовьем кровати у меня не было. Здесь же с каждой минутой становится всё опаснее. Возвращение обманутой Татьяны с набором приёмов садо-сумоиста поражало и пугало своими последствиями. Представьте себе слониху во время течки, и впихнутого, в такой опасный период, в этот же вольер, аниматора в шитом белыми нитками костюме слона. Не хотелось бы быть вторым участником этого действа. Придётся где-нибудь спрятаться и перекантоваться до наступления глубокой ночи. Но где? Мест, где русский аниматор Алекс мог бы отсидеться, не привлекая подозрений, вопросов или протестов со стороны вездесущего персонала, практически не было. Дно бассейна, яма в песке под лежаком, надраенный котёл для плова в кухне — вот первое что пришло на ум. Даже пальмы здесь с вечерней подсветкой, и одинокая фигура, съёжившая между широких листьев, неизбежно будет замечена и сбита подобно созревшему кокосу.

Фойе малой Розы тоже отпадало. Вдруг туда всё же заглядывает секьюирити. Возникнут вопросы, почему я не в номере, а медитирую перед кадками с финиками. Так могут выйти на Егорку. Ага, можно ещё попробовать одеть форму охранника из гримёрки и делать вид, что совершаю обход. Но я не знаю, ни пароля, ни позывных. Отпадает. Гримёрка, гримёрка… А сама комната, там же никого сейчас нет. Ключ я знаю где. Он кладётся на стену-перегородку. Та, как и перегородка в мини-клуб, до конца не соединялась с потолком. Просвета даже достаточно чтобы перелезть в комнату без ключа, если он не найдётся на месте. Обрадованный этим решением, я приободрился и уже намерился покинуть это сосредоточие мегаватт света и звука, как меня, третий раз за вечер, снова перехватили за руку. Чёрт, надо же — не успел. Индюку, когда он также долго думал повезло больше — он просто попал в суп. Я же попал в попандос. Танище вернулось.

Я обернулся и встретился взглядом с наядой. Юля, одна из столично-обворожительного трио, лукаво и загадочно улыбалась. То, что смелые или скупые на покупку ткани дизайнеры называют платьем, вкусно обтягивало аппетитные формы, ансамбль дополняли римские сандалии, полосками кожи обхватывающие стопы, переходя по щиколоткам вверх. Лихая модная чёлка ложилась на левую бровь, правая была вопросительно поднята.

— Уходишь? — привстав на цыпочки, она жарко шепнула мне в ухо.

Этим проверенным веками невинным женским приёмчиком, от которого по телу пошло тепло куда-то вниз, а перед мысленным взором предстали нежные очертания губ, находящиеся в сантиметрах от меня. Так близко, что я мог ощущать шевеление мельчайших волосков на шее. От такой близости захватывало дух. Вдобавок её колено оказалось прижатым к моему бедру. Через джинсовую ткань вторая волна тепла устремилась куда-то вверх навстречу первой волне. Месте пересечения этих волн, если бы могло говорить, издало бы дрожащий стон, способный сдвинуть с места каменную глыбу, опутанную чугунными цепями, вросшими в вечную мерзлоту.

Вот ведь как мы зависимы от зрительного восприятия. Несколько минут назад тело имело близкий контакт со схожими ощущениями, но при другом визуальном ряде, который можно было охарактеризовать как full HD Tanya и никакого беспокойства гор-мональные обитатели внутреннего вулкана не испытывали. Теперь же, когда местность сотрясалась от мелкой дрожжи предвестника возможного извержения, гор-мональные жители запаниковали, засобирались в спешке и стали носиться по кровеносным сосудам, увеличивая панику.

— Собираюсь, — попытался сделать вид, что вовсе не сижу на пороховой бочке, прикуривая от фитиля.

— А у тебя рабочий день уже закончен?

— День — да, а сейчас и рабочая ночь закончена. До завтрака я совершенно свободен, — я машинально принюхался, нет ли поблизости Кисбобыча.

Но Юлин аромат вечернего парфюма с пряной свежестью корицы, околдовывающий страстностью дамасских роз и нежностью бобов тонка, интриговал глубиной, обволакивал, словно пелерина, растворяя все посторонние запахи. Нет, было невыносимо трудно сдерживать себя. Хотелось по-тарзаньи закричать, пробарабанить в грудь, закинуть «горячую штучку» на плечо и показать обезьяньим сородичам, что такое la reproducción de los tipos (внутривидовое размножение).

— Я тоже свободна. И утром мы к тому же уезжаем. Во-от. А ночную йогу ты так и не показал..

Я до конца не верил своему внутреннему голосу, захватившему ораторскую трибуну и микрофон, и сейчас распевающему бравурные победные марши. Из интуитивных динамиков доносились радостные крики: «Алекс, шампиньон!» — а также: хлопки вылетающих пробок, звуки похлопываний по плечам и разрывающихся в ночном небе салютных фонтанов.

Я мысленно потряс головой, концентрируясь на заманчивом образе перед собой. Юля невинно улыбалась, и в этой невинности было большее обещание сладостного порока, нежели от растянутых перед лицом транспарантов. Пытаясь не захлебнуться слюной или по крайней мере сделать это незаметно, я быстро, по-каспаровски, прикинул ситуацию. Если откровенно, Юля привлекала меня с самого начала знакомства. Не скажу, что если бы на её месте оказалась другая девушка из трио Аня или Женя, я бы повёл себя иначе. Так, чертовски обольстительно выглядели они вместе и каждая сама по себе. Но в данный момент, мне казалось, что эта лесная фея, в платье, не оставляющего воображению никакого простора для фантазий угадывания скрывающихся форм, а напротив — направляющего это воображение уже в другие сферы человеческих отношений, именно та дриада, что завладела моими помыслами и посещала в жарких сновидениях.

«Да плевать, что я не человек что ли? Придумали рабовладельческий строй, тоже мне. Уволят, так уволят, не расстреляют же», — таким девизом, я заглушил внутренний, санкционированный мозгом, митинг безопасности на проспекте Контроля желаний у памятника Правды, предостерегающий меня от подчинения высокоорганизованного человеческого самосознания пробудившимся тёмным силам первобытного животного инстинкта.

«Accidit in puncto, quod non contigit in anno», — как говорили древние мудрецы. Случается в одно мгновение то, чего не случается за целый год. Сначала Вика, затем Татьяна, теперь Юля. Да, я сегодня котируюсь.

«И в третий раз забросил он невод…» В смысле, назначил свидание. А место для него я уже продумал.

Внутри всё трепетало, буря чувств разметала рациональные мысли об осторожности, которые подобно обиженным сорокам, расселись на проводах и деревьях поодаль и из-за расстояния воспринимались как фоновый шум.

Единственное, чего я опасался на данный момент, это быть застигнутым врасплох Татьяной, которая уже где-то на подступах к ресторану. Это заставляло меня держаться неосвещённых участков, ближе познакомиться с кустовым гербарием и изучить характер теней отбрасываемых пальмами. Такое поведение человека, передвигающегося как ниндзя-первокурсник, гораздо подозрительнее, чем уверенная походка по плиточным дорожкам. Но мне пока везло. Я не наткнулся на «женщину Вольтера» и избежал встречных и поперечных патрулей верблюжьих сынов.

Ключ был на месте. Я проник в анимационную комнату. Что же, для романтического свидания с налётом таинственности вполне подходит. Традиционный бардак, что сложился и закрепился здесь сразу после отъезда Натали, в темноте был не так виден. Вся эта залежь пластиковых стаканчиков из под чая и кофе, расставленная у ножек стола, стульев, в углах, вываливающаяся из переполненной мусорки. Чьи-то сохнущие после вынужденной ванны в бассейне подштанники, футболки и полотенца. Раскиданный где попало реквизит, бумага, салфетки, канцелярские принадлежности. Позаимствованные из ресторана пепельницы забитые доверху окурками и пеплом. Да — турки аниматоры, это катастрофа в плане чистоты и порядка.

Прибрал то, что уж совсем убивало атмосферу свидания. Передвинул стойку с костюмами ближе к окну. Слабый фонарный свет, рассеяно падающий сверху, давал достаточно пищи для глаз, чтобы можно было видеть пространство вокруг себя. Как-будто имитация лунного во время мистической театральной постановки. В шкафу я нашёл несколько яблок — чья то заначка. Нарезал их на дольки ножницами, за неимением ножа. Услышал лёгкие шаги снаружи от двери, приглушённые ковром. Она! Шепнул в приоткрытую дверь.

То, что мы должны скрываться от посторонних глаз, как целомудренные гимназисты, подбавляло масла в огонь. Распалённые, мы не тратя время на разговоры, занялись изучением тел в лунном свете. Юля предстала во всей красе подобно языческой богине страсти, но под моими жадными ладонями был отнюдь не холодный афинский мрамор. Горячая пелена застила взор, и зов крови бился внутри тела.

Видели ли раньше эти стены такое зрелище. Заслуживал ли этот стол такого к себе отношения — использования не по прямому назначению. Я на месте стола, был бы благодарен такому вниманию к своей персоне. Во всяком случае, он достойно, без скрипов возмущения, принял удар судьбы. Не сломался изнутри, не показал слабину расшатанными ножками, как это мог бы сделать, другой — менее подготовленный и стойкий духом стол.

Мы вкусили запретный плод в полной мере и, немного отдышавшись, обмякнув на пару минут после любовных утех, перешли на яблоки, которые конечно меркли по сравнению с пережитым. Расстелив какие-то костюмы с вешалок позатрёпанее на ковролине, мы переместились вниз.

Внезапно на улице раздались глухие шаги, кто-то остановился напротив окна, габаритами больше похожий на витрину, и принялся вглядываться внутрь. Я замер. Теперь, когда зов плоти немного ослаб, вкусив божественного нектара, чувство безопасности вновь взяло поводья управления. Силуэт, округлые очертания которого показались мне смутно знакомыми, сместился в неприкрытый одеждой от гримёрной вешалки оконный проём. Я увидел знакомую шевелюру с кудряшками, боулинговидный овал лица и телесные пропорции, достойные восхищения художников периода венецианского рассвета.

«О пречистая нечистость! Татьяна! Она нас видит! Она видит нас! Ну сейчас начнётся! Сможет ли она вышибить стекло или будет искать вход? Дверь закрыта. Будет ломать. Если вышибет, а скорее всего так и будет — для её то мощей дверь хлипковата, будет неприлично больно до скорого начала загробной жизни. Если не сломает, а на это не даст ставку ни один уважающий букмекер, то так или иначе сбежится охрана — нас застукают, затем суд Линча и уже сегодня утром никакой зарядки. Что же выбрать, Алекс? Открыть ли дверь самому и ускорить отход в мир иной или надеяться на чудесное спасение. Юля! Надо спрятать Юлю от гнева баронессы пончиков». Вот что стремительно пронеслось в моей голове бегущей строкой.

Татьяна пристально смотрела на нас всё это время, потом полной рукой поправила волосы.

«Что она ждёт? Чего ты ждёшь? Спокойна — она выглядит слишком хладнокровно и невозмутимо. Как гестаповский палач. Значит, смерть будет медленной и мучительной. Она же работает в органах и понимает кое-что в методах причинения боли. С чего начнёт, с ногтей или ресниц. Ножницы, надо их спрятать. Боже, дай мне сил не кричать и достойно встретить муки. Почему же она медлит, почему?»

Мы были беспомощны словно Кай и Герда, застуканные разъярённой Снежной Королевой. Как Ганс и Гретта, пойманные ведьмой-киндерофильшей в жутком лесу. Как Тесей и Ариадна, забредшие в тупик лабиринта, чувствуя зловонное дыханье косматого зверя за спиной.

Дальше события происходили не так, как я мог предположить. Замерев неподвижно, мы наблюдали как Татьяна, повернулась спиной к витрине, приподняла локти до уровня плеч и сделала внушительной частью своей утяжелённой фигуры парочку круговых движений и оценивающе посмотрела на нашу реакцию. Я был близок к помешательству. А Юля вообще откровенно задрожала от ужаса.

— Спокойно, спокойно, — зашептал я, пребывая на грани безумия.

Программа любительского стриптиза продолжилась. Юля даже негромко застонала, чуть всхлипывая. Не будь я мужчиной, не преминул бы присоединиться к ней, но нельзя было показывать слабость. Танюшище просто издевается над нами, показывая свою власть. Хочет сломать не только физически, но и насладиться душевной кахексией. В любой момент она может ворваться и отнять наши жизни. Танцует, как питон перед бандерлогами, но до гипнотических колец ей далеко, как до Волочковой.

И тут ещё неожиданней прозвучал Юлин шёпот:

— Вот умора, да?

Что же, этого стоило опасаться, девичья психика оказалась слабее чем мужская, красавица не выдержала. Оно и к лучшему, для неё последующие мучения будут безболезненны. Ведь я так и не придумал, куда её спрятать от гнева Тань Конга.

Тем временем Татьяна закончила произвольную программу, снова поправила волосы, и потянула вниз края сарафана, натягивая его как перчатку. Мне почудилось что-то знакомое во всём этом спектакле. Так ведёт себя женщина, когда она… когда она перед зеркалом… Ну конечно, йатвадраль распетличная. Сырамсакламасак мне в печень. Славься отражающая сила стекла, законы преломления и дисперсия света. Татьяна нас не видит! Мы спасены! Спа-се-ны!

— Это ведь одна из твоих поклонниц? — шутливо спросила Юля, которая давно раскусила действия полной барышни, и то, что я принимал за дрожь страха было, беззвучным смехом.

— Поклонниц? Ну как поклонниц… фанатка моя. Одна — целый фан-клуб заменяет по весовому показателю.

— А она как, по интересу, или на что-то рассчитывает? — водя пальчиком по одной, оказывается чрезвычайно чувствительной ямке в основании шеи, продолжала Юля.

— Рассчитывает. Показать на что?

И я показал. Стены уже стали привычными к этому зрелищу, стол заслужил передышку, действие происходило под ним.

Когда мы уже заканчивали с яблоками, входная вращающаяся дверь, которая вела в коридор, заканчивающийся нашей неполной стенкой, зашелестела. Шаги не были похожи на человеческие, разве только могли принадлежать неуверенному зомби, волочащему топор. В тишине, это звучало странно и страшно. Что за новая напасть?

Звуки нарастали, приближаясь к нам. Мы, в свою очередь, замерли. Непрожёванное яблоко кислило язык во рту. Что-то привалилось к двери с внешней стороны. Через долгую выдержанную паузу над стеной показалась еле видимая человеческая кисть, похожая на птичью лапу. Кисть, распрямляясь, захлопала по кромке стены, отбивая мистический ритм. Затем на какое-то время исчезла, задёргалась дверная ручка, замерла и кисть на перегородке появилась вновь.

Разум ожил, стремительно разгадывая эту головоломку из тайн склепа..

«Рука — это рука. Рука кому-то принадлежит. Кому? Кто это может быть? Санта Клаус — нет. У него красные рукавицы. Друг Санта Клауса — возможно. Кто друг Санта Клауса? Олень! Похоже на оленя? Нет. Виднелись бы рога. Какие рога, ты спятил что ли? У оленей в первую очередь копыта. Это похоже на копыто? Нет. Значит это не Санта Клаус и не его друг олень. Отлично, список сужается. Что за бред, какой список? Что делает рука? Пугает? Ещё. Танцует? Хорошо — ещё. Шарится? Хлопает? Точно. Хлопает, аплодирует. Аплодисменты, сцена, ведущий — Боб. Это Бобская рука. Отлично. Ничего отличного. Что ей здесь надо? Руке ничего. Надо Бобу. Что здесь надо Бобу? Что-нибудь. Если ему что-нибудь надо, он хочет войти, а раз хочет войти — ему нужен ключ. Точно, есть! Рука Боба, желающего войти, ищет ключ».

Головоломка была разгадана. Пока Бобская рука искала ключ на стене, я, дав Юле сигнал не шуметь, принялся искать его в комнате. Пока я это делал, Юля не придавая, серьёзности положению, а может просто решив повысить накал ситуации, реально принялась щекотать меня. Я, укрываясь за локтями и извиваясь ужом, дополз до шкафчика. «Только не пятки, Юля, не надооо трогать пятки. Я не выдержу». Есть, ключ найден. Я поднялся на ноги перед стеной, крайне бережно, как могущественный артефакт, но очень хрупкий атефакт, положил ключ на самый краешек, так — чтобы одного деликатного касания было вполне достаточно для его падения.

Эта часть плана сработала, ключ упал внутрь.

Раздался поток колоритных выражений, общепринятых для данного случая у каждой народности, выражающий крайнюю степень досады. Снова яростно задёргалась дверная ручка. Затем наступило временное затишье. Мы ждали. Над стеной появилось две руки, вцепившиеся в кромку стены, и послышалось что-то похожее на «ы-ы-ы-ы-ы», как если бы кто-то пыжился. Стена загудела от шаркающих по ней звуков. «Боб пытается забраться, надо не дать ему это сделать». Я вооружился щитом для дартса и встал наизготовку, готовый нанести удар при появлении головы в бандане. Юлю всё это очень смешило, и я видел, она еле сдерживается, закутав лицо в какую-то рубашку. Действительно, смешная ситуация — слышать как пыжится дрищеБоб. Но максимум, что ему удалось — явить свою макушку. После очередного «ы-ы-ы-ы-ы» и шкрябанья, пальцы отцепились, и мы услышали стук падения тела. И после короткой паузы, сопровождающейся затруднённым дыханием, прозвучал очередной поток крылатых выражений, под новой антицензурной редакцией. Больше попыток проникнуть с той стороны не предпринималось. «По крайней мере, Боб обошёлся без сотрясения мозга», — подумал я, тихо откладывая щит в сторону.

Неприятность была в другом. Я не слышал, чтобы Боб уходил, и появившееся кошачье мяуканье за стеной свидетельствовало о том же. Мы оказались в ловушке. Как долго он собирается сидеть под дверью? Неужели придётся перелезть и оглушить его, рассчитывая на амнезию. А если пристукну ненароком? Нет, надо что-то придумать. Но жизнь сама вмешалась в планирование спецоперации.

Когда поток проклятий иссяк, раздалось бульканье. В течении минут 10—15-ти оно прекращалось и возникало вновь, а затем тишину нарушил звук шуршания по стене, как будто сполз вниз куль картошки. Не стихало только слабое мяуканье. Я приставил стул к стене. Встал на сиденье, затем на спинку и заглянул по ту сторону. Очертания развалившегося на боку Боба и рядом виднеется пустая стеклянная тара из под виски. Понятно, Боб стремился сюда за закусоном в виде яблок.

Всё это кукольное представление, с руками над импровизированной ширмой, пробудило в нас аппетит иного рода, и я ещё раз возблагодарил добротный стол и плотников, его сколотивших. Отодвигая дверной створкой Бобские разбросанные ноги, я убедился, что он крепко дрыхнет или очень хорошо притворяется. Поэтому вновь отложил, занесённый было щит и создал нужную щель в проёме, чтобы мы могли протиснуться. Закрыл дверь и спихнул ключ обратно — за стенку. Поддерживая ослабевшую от любовных ласк Юлю, довёл её до вращающихся дверей. Ещё четверть часа мы с ней прощались, но я, опасаясь, что отпущенный мне лимит удачи исчерпан, пообещал, что загляну ещё проститься перед её выездом из отеля.

Лимит удачи действительно подходил к концу. Об этом мне просигналил охранник в будке на посту. Он указывал на меня пальцем и вопросительно вытягивал подбородок, чего-то спрашивая. Когда я сделал вид, что не обращаю на него внимания, собираясь миновать пост, выскочил из дверей и замахал руками запрещающими жестами.

«Что такое, неужели прознали?» — прошибло меня. Впечатлений для одной ночи было уже достаточно, наваливалась усталость, подгибались колени и нахлынуло приливной волной страстное желание спать мертвецким сном не меньше двух суток.

«Ким, ким сэн?» — причитал верблюжий сын, прыгая вокруг меня.

Я уже немного ориентировался на местном. «Ким сэн» означает «кто ты».

Репа что-ли наслушался боец.

— Алекс. Бен Алекс — анимайша, — рука потянулась за бейджем.

«O fallacem hominum spem» — обманчивая надежда человеческая. Бейджа на положенном месте неоказалось.

«Чёрт, оставил в аниматорской. Ничего не попишешь — придётся возвращаться. А то, если сейчас Махмуд выпустит, завтра другие сыны не впустят. А потом и бейдж найдётся в запертой комнате с оброненным ключом. Начнут проводить расследование: что да как. Лучше вернутся».

— Шимды, — пообещал я секьюрити, что сейчас вернусь.

Боб так же лежал, свернувшись в турецкий калач. Рядом с ним грелись две кошки. Для меня перелезть через перегородку было делом несложным. Отыскал на столе искомый бейдж. Не стал затрачивать время вновь на поиски ключа, открывание и закрывание — переполз обратно. И случайно наступил на сместившегося чуть в сторону Бобыча, тянущегося за недопитой бутылью.

— Что это, йя. Ким бурда? — пробурчал Боб, не поднимая головы. Я решил не отвечать, притворившись тенью.

— Алекс, сэн? — заплетающимся голосом продолжил Боб.

Я похолодел.

— Мусти, сэн? — он зашарил вокруг руками и уже был готов схватить меня за ногу, но я нагнувшись, вложил ему в когтистую руку кошачий хвост. Он спросонья его помял, поднёс к носу и замолчал, то ли раздумывая что это такое и стоит ли открывать глаза, то ли заснув на этом действии.

Я всё также молчал, медленно пятясь в сторону дверей. Прям остров сокровищ какой-то. Вдруг вспомнилась глава из книги детства, когда Джим Хоккинс угонял пиратский корабль с двумя пьяными головорезами на борту. Боб ещё что-то неразборчиво просипел и затих смутной грудой.

Но ночь решила щедро раздать годовой запас сюрпризов. Перед малой Розой я, ещё не переходя дорогу, разглядел группу людей. Судя по фигурам, кто-то сидел на паребрике, остальные стояли рядом.

Рядом с упакованным дорожным чемоданом сидел Егорка, рядом Мустафа и охранник. А здесь то что случилось? Егорка выглядел донельзя разнесчастным и даже всплакнувшим. Но из одного вида было сложно что-то понять конкретно. От головоломок я подустал и соображалось вяло из-за накатывающих приступов зевоты. К чему здесь чемодан и охранник рядом, похожий на безмолвного сторожа? На мои попытки разговорить его, Егорка не реагировал, растирая основанием ладони припухшие глаза с частично сошедшей подведёнкой. За него историю Ромегора и Джульевики рассказал Мустафа.

Оставшись наедине, два голубка перешли к занятию, пятнающему женскую репутацию и поднимающую мужской рейтинг. Но не прошло и пяти минут, как в дверь постучали. Егорка решил не открывать, думая, что кто-то из своих. Но с балкона в комнату ворвалась охрана, открыла дверь изнутри, и на пороге появился Боб с ночным менеджером, застукав парочку на месте с поличным.

Ага, так вот почему мне так ловко удалось незамеченным пробраться по внутренней территории отеля от дискотеки до аниматорской — вся охрана была стянута сюда, для операции «захват прелюбодея». О ночном менеджере я уже слышал краем уха, что это человек, отвечающий непосредственно за непорочную чистоту восточного гостеприимства, уличающий персонал в запрещённых шашнях с гостями через агентурные сети осведомителей. В его подчинении находилась охрана отеля. Как-то на собрание Боб хаял его на все лады, что тот не даёт и шагу ступить спокойно, всё норовит уличить Бобрициуса и подопечных в нарушении трудового кодекса — 2-го правила аниматора, гласящего — никаких интимных встреч с гостями.

Боб наверное очень удивился, так как ожидал обнаружить в номере меня, а вовсе не Егорку. И именно он стал осведомителем ночного менеджера о предполагаемом нарушении правил одним русским аниматором. Ради этого сам вступил в «Союз гиены и шакала». Жаждал мщения за мою развернувшуюся агитацию против самодурства, бардака и тунеядства в команде.

Теперь же факт нарушения зафиксирован и мера наказания за сей проступок только одна — увольнение. Ночному менеджеру не с руки разбираться в таких сериальных вещах, чей Егорка сын. В данном случае, закон распространялся на всех, правила соблюдались неукоснительно.

Ждали Ура. Он ехал из Анталии забирать непутёвого отпрыска. Я же теперь понял причину опьянения Боба. Решил налакаться с горя, что коварный план не удался и сам же подставил своего под раздачу. С Егоркой, так как тот был сыном начальства, он был в зависимых-приятельских отношениях. И тот факт, что он оказался причастным к его отчислению, не прибавило ему радости. А может фасольный сын всерьёз опасался, что Натали теперь проинспектирует его шарашкину контору, кто и как тут трудится на анимационной ниве.

Мы дождались, когда подъедет Ур. Егорка, получив нагоняй от отчима в виде пары оплеух, был погружен с чемоданом в машину и отбыл. Так нас осталось четверо.

— Егор работать неможно. Lazy. — поделился мнением Мусти, когда мы шагали по безлюдному холлу.

Вообще — да. Работник из Егора был никакой. Если сравнивать с тем же Мустафой, то последний просто Гефест, не отходящий от наковальни.

— Алекс tonight тоже работать?! — утвердительно спросил Мустич и пояснил: — Дывай зоймёмися бизапасным. Джага-джага — Юля.

Я недоумённо на него посмотрел, Мустафавн понимающе заулыбался:

— А-ааа, Алекс. Секс машин здесь — астарожна. Найт-менеджер — барсук.

Как это ни странно, Мустафа знал всех туристов Розы и малой и большой по именам. Особенно женщин и независимо от возраста. Как и когда он успевал со всеми перезнакомиться сидя днём на скамеечке и поглощая пиццу или играя в теннис, непонятно. Ну а «барсук» он считал почему то страшным русским ругательством мужского рода, так же как «сумка» — женским. Я его не переубеждал. Ведь «йапыстырджи» — для меня тоже эмоциональная отдушина, хотя всего лишь «клей».

Мне оставалось только скромно кивнуть.

— О, Алекс мачомэн. Ин гест рум? — восторженно спросил он о месте совершённого акта любви.

— Йок — анимайшен рум.

— Оо, астарожна, Алекс, — Мус засмеялся, — ю крайзи.

Получив почётный титул сумасшедшего, я наконец-то добрался до апартаментов. Комната, избавившись от половины захламлявших её вещей, будто бы даже стала просторней. Кое-как стянув джинсы и футболку, я рухнул в кровать и уже на середине падения заснул, вымотанный до нуля событиями бурной ночи.

Очередная глава

В которой Винни-пух и Пятачок вовсе не идут в гости к Кролику. И вообще неизвестно чем заняты. Вы удивлены? И ты бывший очкарик? Да ладно! Вот теперь и я удивлён тем, что вы удивлены. Ведь книга изначально о других персонажах.

Утром, после плотного завтрака, я застал изрядно помятого Бобыча, усилившего перегаром свой и без того насыщенный амбре, в кошачей компании у дверей анимационной комнаты. Похоже, он отсюда не уходил. Словно пожёванный великаном, который выплюнул человечинку, не пришедшуюся по вкусу из-за излишней костлявости, Боб Неумытыч возлежал на полу с внешним видом более пригодным для алконафта представляющего Ярославский вокзал. Бутылки из-под виски рядом уже не было.

Взгляд его был диким, спутанным, характерным для состояния похмелья. Я изобразил пантомиму удивления, что вижу его здесь, подёргал за дверь. Продолжая играть роль агента 007, поискал ключ на стене.

— Боб, where is key? — наивно осведомился.

Тот с подозрением попытался на меня посмотреть, но вышло неубедительно. Держать брови сведёнными вместе ему было дискомфортно, наверное разламывалась голова. Закашлявшись, он показал за стену.

— Fall down? — я был само простодушие. Единственное в чём я промахнулся, это та лёгкость, с которой я перемахнул через стену, словно уже приходилось преодолевать преграду таким образом, как минимум дважды за ночь. Отпирая дверь изнутри, я снова напоролся на подозрительный, испытующий взгляд. Всё-таки он что-то знает, может спросонья видел, как мы уходили или как я метался за бейджом.

Боб тут же резво ринулся в комнату с инспекцией, несмотря на плачевное самочувствие, чтобы я вдруг не успел замести следы. Нюхал воздух, ещё больше наполняя его перегаром, ползал по ковролину, разглаживая ворсинки, напоследок начал копаться в мусорке.

Но я проявил смекалку. Ещё ночью огрызки и использованные защитные изделия, разработанные обществом «Not yet a father», завернул в бумажный свёрток, и теперь улики, должно быть, уже отправляются на городскую свалку. Сложнее было в темноте развешивать обратно костюмы, выручало то, что их и до нашего свидания не очень то баловали встречей со стиральным порошком и утюгом, поэтому отличить использовались ли они в другом качестве, было проблематично даже для такого сыщика как месье Боб Пуарович.

— Аа, apples, йя! — торжествующе, насколько позволяло ему общее похмельное состояние, воскликнул Боб, — Алекс, нерде apples? You take it, йя!?

Я сделал вид, что не понимаю, какие яблоки он от меня требует. Но раз он так хочет их погрызть, в комнате какие-то лежат. На Егоркиной тумбочке — может быть те, которые он ищет.

Боб на это не купился, но кроме сомнительных ночных галлюцинаций других доказательств у него не было. Оставив его в задумчивости, обхватившим трещащую по швам голову, я смылся на зарядку.

У меня же самочувствие, несмотря на короткий сон, было преотличным. Свидание вдохнуло в меня свежие силы, подпитало энергией других измерений и пространств, и я чувствовал себя окрылённым. Хотелось петь, трубить в рог и кричать от радости. Что я и делал, собирая туристов на утреннее активити. Это окрылённое состояние длилось до той поры, пока переместив взор очей с заоблачных высот и радужных далей, я не заметил в передних рядах занимающихся кудрявую биомассу. Сжав губы в тонкую линию, с опущенными уголками рта, буравя меня глазками, в тот момент Татьяна очень напоминала загнанного вепря перед атакой (если бы вепри умели носить парики и купальники с пареро, то сходство один в один). И куда делась та очаровательная козюлья улыбка. Все упражнения, которые я демонстрировал, от простых махов до приседаний, она выполняла с удвоенной энергичностью, очевидно представляя, как расправляется со мной. Я видел, она готова стащить меня со сцены и осуществить кровавую месть, но крохотные очаги разума в пламени гнева возмездия ещё сдерживали её. При таком количестве свидетелей от обвинения в преднамеренном убийстве, отягощённом зверской формой расправы не отвертеться.

Сейчас мне уже не так хотелось петь, трубить в рог и кричать от радости. Когда на кону стоит твоя жизнь, любовные переживания отходят на второй план. Продолжая с трудом сохранять видимое спокойствие и позитив, я прикидывал расстояние до ближайшей пальмы. Пожалуй, от вепря или носорога я бы успел спастись на высоте, но как быть с разъярённой толстушкой. А вдруг она тоже умеет ползать по пальмам. Да и не все пальмы смогут выдержать такую тяжесть. Переломятся как свечки, и я загремлю к ней в руки. Нет, этот вариант не подойдёт. Можно попробовать уйти по морю. Что на другом берегу средиземного — северная Африка?

Особенно пугающим стало тай-бо. Грозно подпрыгивая, Татьяна со сноровкой наносила удары по воображаемому противнику, стать которым вскоре предстояло мне. Было от чего струхнуть. Поэтому, как только я объявил об окончании зарядки, откланялся аплодисментам, то сделал вид, что мне жизненно необходимо (а так оно и было) выполнить несколько подтягиваний на турнике. Турником служила массивная металлическая балка, идущая поверх сцены. На неё крепились лампы-прожектора и колонки. При приближении Татьяны, я ловко закинул ноги наверх, подтянул тело, перевернулся вокруг и умудрился улечься на восьми сантиметрах металла в поперечнике. Прямо сцена из «Маугли и охота рыжих псов». На какое-то время я был в безопасности, пока повелительнице свиных рёбрышек не придёт в голову воспользоваться шваброй.

— Слазь, поговорим, — сказала предводитель рыжих псов, пытаясь до меня допрыгнуть.

Но скорее могли бы не выдержать жалобно скрипящие подмостки сцены под ней. Таня это осознала и прекратила попытки сдёрнуть меня в прыжке

— Тётя Таня, вы молодец, хорошо упражнения выполняете. Все бы так выполняли — самая здоровая нация была бы.

— Ты мне не комплименти, слезай говорю.

— Не слезу тётя Таня, вы хулиганить будете.

— Слезай, я сказала. Живо! — прорычала Татьяна командирским голосом.

Я с трудом преодолел позыв подчиниться и сильнее прижался к балке.

— Это вы в сизо так командуйте, а здесь другие порядки.

— Сейчас я тебе покажу порядки. Покажу как честных девушек динамить, — она взглядом стала рыскать вокруг, чем бы в меня запустить и вот-вот была готова наткнуться на швабру за кулисами. Швабра могло бы омрачить моё положение, сведя преимущество позиции к нулю.

— Я не смог прийти. У нас Егорку уволили, — выпалил я из шаткого убежища.

Для убеждения мне пришлось звать Мустафу, который подтвердил мою версию, предварительно вынудив меня заменить его на энтрансе. Лучше уж пять энтрансов подряд, чем быть растоптанным разгневанной тётей. Я согласился. Так что мне не пришлось ничего выдумывать. Более того, у меня появилась стоящая причина отказа габаритной барышне, в случае повторных поползновений в сторону интима. Что-то вроде того — что наблюдение за нами, после увольнения Егора, усилили, бдительность по предотвращению подобных случаев повысили и свидания пока невозможны. С трудом удалось уговорить Татьяну не делать об этом возмущённую запись в книге отзывов на ресепшене.

После обеда я приводил в порядок комнату, как заявился новый сосед. Мустафа устал от Боба — халявного грязавы, который спал в одежде, редко мылся и заваливался частенько в хмельном угаре. Из-за последнего обстоятельства он путал кровати и ночью приземлялся на мирно спящего крошку-енота. От приземления на кровать Джана автопилот Боба почему-то благоразумно спасал.

С Мусти зажилось веселее. И поговорить можно и пошутить. Вдобавок, я получил в презент отличные водонепроницаемые шорты, которые аниматору печального образа были не по фигуре, а на мне сидели в самый раз.

Не прошло и полчаса как Мус, закончил развешивать одежду в шкафу, как раздался стук в дверь. Показался огромный саквояж с массой налепленных этикеток, изображающих страны мира. Саквояж протиснулся в дверь и сказал с армянским акцентом:

— Дарова!

— Привет! Ты кто?

— Я Марио, — ответил саквояж.

— Супер Марио? — уточнил я.

Саквояж издал смешок, протиснулся дальше в комнату и сделал кувырок вперёд. За ним я увидел хозяина голоса — самого Марио.

Марио был прислан Уром, как альтернатива Егору. Замена оказалась выгодней для команды в целом. Хотя и имелась общность, в которой они были схожи — пристрастие к курению опиумных трав и лоботрясничество. Внешностью Марио обладал экзотической. Если бы меня попросили одним коротким словом описать его, я бы сказал — мавр. Невысокий, при моём среднем росте почти на голову ниже меня, но при этом атлетично-сложённый, с курчавой головой, модными ухоженными баками-порослями на щеках и золотыми серьгами-кольцами в ушах. Эфиопское начало Александра Пушкина в полной мере прослеживалось в нём наряду с хитрым цыганьим прищуром. Если же опять применять мой любимый характеристический подход — сравнение людей с животными, по совокупности их внешних и внутренних проявлений — то Марио я бы отнёс к сорокам. Падкий на всё блестящее, он носил наручные часы с огромным циферблатом, украшенным стразами. Дизайнерские, надраенные ярче бабушкиного сервиза, туфли с позолоченными мысками. Пряжка на джинсах изображающая символ империи Макдака светилась кристаллами Сваровски. В общем, первый жоних на деревне.

Непомерно раздутый саквояж оказался набит одеждой такого количества, что впору открывать секонд хэнд для знаменитостей, так уж она пестрела различными цветами, вышивками и узорами. Одними рубашками можно было бы приодеть целый школьный класс. С воротничками стойками, с кружевными манжетами, облегающие спортивного кроя с коротким рукавом, длинные до колен хламиды и белые под фрак.

— Что у тебя так мало вещей? — с ехидцей поинтересовался я.

— А, так у меня брат в Чаймюа, недалеко отсюда живёт. Я сюда чуть-чуть взял, — ответил Марио шутливо, распознав подкол, — на пару дней. Остальное пока у брата.

По происхождению наш новый знакомый был курд. До Нового времени под именем «курдов» объединяли иранские народности, широко расселившиеся в горах Загроса, Верхней Месопотамии и на Армянском нагорье. Поэтому выявить ведущую национальность в Марио было сложно. В нём проскальзывало и что-то от араба, эфиопа и были ссылки на азербайджанские корни.

Население Турции, также как и России является объединением основного населения — собственно турков и меньших по количеству этносов. Подсчитать численность этносов, даже приблизительно, бывает весьма затруднительно. Оценки крайне различные, но можно утверждать, что курдов в Турции никак не меньше 20 миллионов человек и проживают они в больших количествах по всей территории страны, а в абсолютном большинстве на востоке — прежде районах проживания армян. Велика в стране численность выходцев с Северного Кавказа (в основном, потомки переселенцев-мухаджиров XIX века) — их именуют общим названием «черкесы», около половины которых адыги, а также абхазы, карачаевцы, дагестанцы, ингуши, осетины, чеченцы, абазины, кумыки. Их общая численность составляет по разным оценкам 4 миллиона человек. Кроме того, на юго-востоке Турции компактно проживает более миллиона арабов. В крупных городах, особенно в Стамбуле, многочисленны ассирийцы. Лазы и хемшилы, проживающие в основном на восточном побережье Чёрного моря, ныне являются этнографическими группами турок наряду с кочующими йорюками и тахтаджами. Евреи Турции, которых в Турции примерно 0,1 % населения, проживают в крупных городах. Греки, албанцы, грузины, азербайджанцы и представители множества других народов живут по всей стране, в основном в Стамбуле, Измире, Анкаре и других крупных городах.

Я заметил особенность, что столичные турецкоподанные и жители северных регионов страны больше похожи на европеоидов. Не столь склонны к южному загару, их кожа бледна, лица утончены и имеется что-то аристократичное в посадке головы, высоких лбах, тонких надбровьях. Среди них большинство черны волосами, но есть и рыжие османы и даже светловолосые, но это исключение или результат парикмахерского осветления. Держатся они с достоинством хозяев положения. Как правило, хорошо образованны, манеры культурны и могут общаться на нескольких языках. В отелях они занимают управленческие и руководящие должности, если позволяет возраст. Более молодые занимаются бизнесом в столицах, крупных городах.

Младший рабочий персонал в отелях и владельцы многочисленных лавочек на побережье контрастируют с ними по внешности, примерно как жители верхних районов Волги с татарами. Эти загорелые, коренастые, шумные. Являясь выходцами из бедных семей, часто имеют только начальное образование, а то и вообще обходятся без оного.

Боб и Джан, к примеру, были откуда то из центра. Если мысленно разрез глаз Джана поменять на монголоидный — то вылитый тучный кореец. Мустафа, как он сам первоначально признался — араб и родом из Дюбая. Затем, по прошествии недели, расхотел быть арабом и поменял точку зрения, утверждая — что он сицилиец. Я заметил, что он наверное путает Сицилию с Сирией. Но нет, сирийцем он быть не хотел и настаивал на версии с сицилийцем. Боб в пример ему взял Германию, как страну своего происхождения. Турки ещё те любители приврать. Если послушать официантов или уборщиков, то в каждом городе мира у них есть по подружке, которые каждый день шлют им любовные письма, строчат страстные sms. В них они горят желанием приехать в гости и выйти замуж. Многие из обслуги утверждают, что они принцы и миллионеры и таскают пакеты с мусором, просто потому что им так нравится, для разнообразия и чтобы позлить богатых родственников. Доработают сезон и обратно во дворец.

Нет, всё правильно. Когда тебе по сто сотен раз задают одни и те же вопросы, сам начинаешь стремится к привиранию, чтобы избавиться от повседневной монотонности и привнести немного юмора в диалоги. Другое дело, что у турков даже спрашивать ничего не надо, они врут и без инициации вопросами, первыми вступая в беседу. У меня по-другому.

Например, самый популярный вопрос к аниматору это «сколько ты здесь зарабатываешь?». Пару раз я ответил честно, потом эта любопытная бестактность — залезть в чужой бумажник и порыскать в нём — приелась. Уж очень наши люди падки на информацию о денежных доходах и только по одному уровню зарплаты могут определить знак зодиака, лох ты, дятел или преуспевала, составить персональный прогноз и план питания на три года вперёд, назвать твои жизненные позиции, политические взгляды и размер детородного органа, предсказать сколько ты ещё протянешь на этом свете и определить количество нейронов в коре головного мозга. То есть составить о тебе полное мнение, кто ты есть такой. Поэтому самым популярным ответом стал:

— Да что вы? Бог с вами. Нас кормят, поят и спать есть где. Какая зарплата? Не верите, вон у Мустафы спросите. Увязался как-то за туристами, забрёл в отель, пригрелся. Он уже пятый год при отеле живёт, здесь же и в теннис научился играть, потом разговаривать. Недавно вот еду ложкой освоил. Да, Мусти.

— Да, — отвечал Мусти Ильич и демонстрировал печальную мордочку крошки-енота. Потом я делал тайный сигнал.

Он вытягивал ладошку и заученно бубнил:

— Эх люды добрии, подаите на хлебушек, хито можит. Сыами ми не мястные, от поизда атбиилися.

А я голосил что-то вроде этого:

«Эх, раздуй меха гармошка, даааа играй, на-я-ри-вай.

Дай зарплату хоть немножко, а потом про-ва-ли-вай».

Так пара, долларов или евро за творческий ответ перепадала.

Один раз Мустафа попросил меня перевести, чему я его научил. Что он такое говорит, что люди ему сами деньги дают задаром. А в тот раз попалась как раз компания тюменских татуированных парней, с мощными бицухами, грозных с виду, но простых в жизни.

— Задаром? Не Мус, это они тебе в долг дают, под большие проценты. Русская мафия — видел их лица. Через пару дней надо отдавать.

Мусти возмутился, принялся доказывать, что он честный сицилиец, что так «неможна», «это пипетс», и полдня бегал, искал ребят, чтобы деньги вернуть прямо сейчас без процента. Хохма была, когда он их нашёл и стал обратно евро кругляши протягивать, от страха все слова на русском позабыв.

— Ты чего, Мюсли, еврики не принимаешь? Разменять хочешь?

— Это неможна. Я не хОчу, — делая ударение на первый слог, лепетал Мус.

— Да ладно, братан, бери — заслужил. Оставь себе, сигареты, может, перестанешь стрелять, сам купишь, — посмеивались ребята.

— Нет. Это пипетс. Неможна. Капут. Нехарашо.

— Чего это артист чудит. Наверняка, чего-то затеял, хочет нас разыграть.

— Давайте его в бассейн скинем, а то он по ходу перегрелся на солнцепёке.

Сказано — сделано, Мустафа очутился в бассейне. Насладившись зрелищем, вспоминая про энтранс, который я отстоял после шантажа с тётей Таней, признался сицилийцу, что пошутил. Ещё полдня он дулся, называл меня барсуком. Затем вынес меня в теннис в трёх партиях всухую, я принёс ему тайком пиво от ребят и он сменил обиду на милость.

Находились и такие личности, кого легенда с безоплачиваемой работой не устраивала. Если сами люди были вредные, въедливые как саранча и дотошные, то я им слегка нахально объяснял:

— Хорошо. Хотите знать правду, вот вам правда. Смотрите. Вы сюда приехали, деньги заплатили немаленькие за 12 дней ну или за 2 недели отдыха. Так? Так. Мы же живём на курорте — в отеле бесплатно в течении полугода, едим то же что и вы, делаем то же что и вы, веселимся, дурачимся, а лично я ещё и спортом занимаюсь несколько раз в день. Ну выпивки поменьше можем себе позволить, но я и не особо выпивать люблю. То есть в самый раз получается. Девчонки за нами бегают, потому что мы вроде как клёвые ребята, о нас басни сочиняют, в песнях упоминают. И плюс зарплата — деньги, которые если не сильно тратить, а тратить особо не на что, потому что на полном обеспечении, за 6 месяцев в кругленькую сумму превращаются, на которую ещё дома несколько месяцев отдыхать можно. А затем снова на юга. Хотели правду — вот она. Но, чур — уговор, из зависти не бить.

Иногда я подражал туркам и уже сильно перевирал:

— Да нормально платят. Пару лавочек уже в Кемере открыл. В отель новый вложился — строят ещё. Думаю, этот тоже перекупить, через два месяца деньги будут. Вон там яхты, видите белеют — купил и на прокат сдаю. Мы же здесь немножко работорговлей промышляем. Ну донорство органов или секс рабыни, знаете? Видели Рому на пляже, парашюты предлагает? Да, да — это он, с бандитской рожей, щупальца осьминога ему в уши. Вот он у нас главный. Мы ему отдыхающих, которые по одному или вдвоём приехали, приводим на парашюты, а обратно они не возвращаются. В паре километров отсюда корабль подбирает их и до Самали. А там уж к покупателю. А вы, кстати, ведь вдвоём приехали? Не желаете на парашюте полетать?

Те, кто был помоложе и имел кондиционер, встроенный прямо в голову, заместо серого вещества, отчего из ушей периодически доносились порывы ветра, считали, что этакая работа на солнце, с морем под левым локтем, баром под правым, постоянной туссой — есть то, чем они могут заниматься круглосуточно. И спрашивали, что если они через недельку прилетят обратно поработать: «Можно ли пробить эту тему с тёпленьким местечком в команде, а Алекс?»

Вместо ответа, я проводил мини-тест на профпригодность. Выдавал таким персонам в розовых контактных линзах футболку аниматора, набор шаров для игры в пентакл и отправлял на пляж собрать людей и провести активити. Шары вынимались из ящика, проходили осмотр, взвешивались в руке, как будто это свойство было определяющим, и укладывались обратно в сопровождении голоса, становившегося бесцветным и не столь восторженным: «Что вот прямо так и идти?.. Не, это как-то стрёмно… Мне надо ещё пару ромкол пропустить, такие вещи по трезвяку как-то не идут».

Второй по популярности вопрос был: «Как я, русский парень, сюда попал?» Были тут свои заготовки. Одна из озвучиваемых версий — что я местный, не всегда прокатывала. Поэтому доставал кастрюлю с лапшой и принимался за сказ, о том как: «Жил один парень на севере. Жил себе значит, поживал. Хозяйство у него было. Справное. Однажды пошёл доить корову поутру, только за вымя взялся, как вдруг осенило. Просветление пришло. Артистом хочу быть, людей смешить. Но на севере итак — каждый второй артист, а каждый первый — медведь полярный, да и из медведей каждый третий — Олег Попов. Не верите, Писахова почитайте. В общем, надоел он своими выступлениями и людям и медведям полярным, да так, что хотели посадить его в сундук, да отправить по морю белому. Начитались сказок, ага. Но сундука в ту пору не нашлось. Все заняты были и сундуки и бочки. Где картошка хранится, где грибы, а где малина заморожена. Медведи северные до неё ох уж охочи. Но нашли рояль. В него и посадили. По морю студёному отправили. Приплыл тот рояль, уж не знамо как, в Индию. И волны рояль тот на берег выкинули. А берег не как здесь, а такой заросший, что пипетс просто, да Мусти? Вон и Мусти знает. Трава там, бурьян, сломанные чёртовы ноги, одним словом кусты. А тут случись такое, идёт торговый караван вдоль берега. Пряности разны, украшения в коробах. Верблюды, лошади, слоны с погонщиками. Махараджа как водится на самом крупном слоне. И вдруг видят — рояль в кустах. А роялей они вовек не видывали. „Чу, — думают, — что за диво?“ И слышат — смеётся кто-то в рояле. Махараджа повелел воинам открыть. Открыли крышку то, а там парень развесёлый такой, руки в боки и ну давай шутить. Верблюды и те со смеху переплевались. Великому Махарадже парень приглянулся и взял удальца к себе во дворец. „Будь, — говорит, — мне сыном наречённым. А то мои какие-то мямли. Даже пошутить нормально не могут“. Вот такой сказ. Так я в Индии и оказался».

— А Турция-то причём? — спрашивали заинтригованные гости.

— А, так вы про Турцию хотите послушать? Сейчас поведаю. Пиво тогда стаканчик принесите, а то горло пересохло. Так вот: «И стал жить тот парень при дворе Махараджи, принцем стал. Дали ему имя Визьяманкора, что переводится „любимчик царя“. Но стал стареть Махараджа, а другие принцы — мямли опасаться, что Визьяманкоре всё наследство достанется. И слышно стало во дворце, как с утра до ночи клинки точатся, да яд запасается. Всех кобр и прочих гадов в окрестностях переловили слуги принцев-мямлей по этому поводу. Ну Визьяманкора недолго думая, посмотрел на это дело, послушал, как клинки точатся да ядом мажутся, да и собрался в дорогу. Навьючил верблюда и пустился в путь долгий по суху. Шли они час, второй, третий, но как-то немного прошли, меньше метра. Оглянулся Визьяманкора, а верблюд то — тьфу ты леший — привязан к стойлу. Ну после, дело скорее пошло. Двинулись они на север. Прошли тыщу вёрст и тут взмолился верблюд человеческим голосом: „Не корми меня добрый молодец лапшой быстрорастворимой, подохну я от неё“. Перестал молодец после этого разговора травку магическую курить по ночам. И вот вернулся он обратно на север, к людям, да медведям, да с подарками заморскими, да со зверем невиданным. И давай все гулять и веселиться, да пляски водить. Так загуляли, что из самой Бразильи послы приехали, смотрели и дивились. А после уехали и ну давай у себя в Бразильи карнавалы устраивать, ну точь в точь как северные гуляния. А в деревне устали гулять, даже медведи взмолились: „Не могём больше, дайте хоть малину поесть по-медвежьи, а то некогда с вашими плясками“. Но потом прошёл слух, что царь к ним из стольного града едет, хочет верблюда диковинного посмотреть, да себя показать. А как раньше царей встречали? Ставили перед ним рояль, да сказывали — играй, да не плошай. Если царь фальшивил, ноты путал — то и голову с плеч. Так народ на севере развлекался. И вот переполошились все — а где рояль то? А рояль тот в кустах остался на далёком континенте в морях южных. И что делать. Без рояля никак. Иначе как царя проверишь, ладно ли на нём голова сидит или так — бестолочь неграмотная. Медведи только обрадовались, что им можно будет всем подряд на уши наступать, не глядючи царь ты али так — купец без крыльца. Закручинились, собрание созвали да порешили снова молодца в дорогу собирать. Тут флотилию как раз построили, на две дюжины ладей — дескать, привези рояль обратно. И пустился парень по морю с флотилией. Плыли они через окиян северный студёный, потом южный — и смотрят Земля. Спрашивают гребцы и медведи-гребцы — это место? А парень то не знает — он же в рояле сидел, когда его к берегу прибивало. „Ну, это“, — говорит. Сошли они на берег, стали рояль искать. Нету такого. Сели на бережку том и пригорюнились. Что делать, как теперь царей воспитывать, чтоб нотной грамоте учились. Перестанут ведь боятся. И тут решили они объявление написать, мол де нашедшему рояль, пять пудов соли в добрые руки. Запечатали в бутыль, да отправили по воде окиянской…»

— Алекс, кончай сказы сказывать. Ты в Турцию то как попал?

— Так я к тому и веду. «Сидят они значит на бережку, ну гребцы, медведи-гребцы и удалец… Хотя нет, медведи отправились малину искать. «Не могём, — говорят, — без малины уже. Совсем невтерпёж». Прям медвежья болезнь приключилась с этой малиной…».

Гости к этому времени взмаливались и уже ничего не хотели слышать, голова под тяжестью лапши грузнела, мозг перегружался ненужной информацией, отекал и искал покоя.

Поэтому на моё: «Как попал, как попал… на самолёт сел да и прилетел, долго ли умеючи-то» гости уже не реагировали, для дальнейших допросов сил не оставалось. Редко кто мог дослушать этот сказ до путешествий по Африке, Австралии, а уж до Японии не добирался никто, кроме Мустафы. Который ничего не понимал, и думал это усыпляющая словесно-визуальная медитация такая, вроде йоги-нидры.

Ещё один, набивающий оскомину вопрос: «Где мы живём, где спим?»

Я отвечал обычно так:

— Да на лежаках. По чётным дням у бассейна ночуем, по нечётным — на пляже. У каждого свой лежак. Мой — снизу синим маркером помечен, у Мусти красным. Если уж холодно невмоготу, под лежак заполз, матрасами обложился и вполне сносно — спать можно.

И ещё один из частых вопросов: «До скольки у меня рабочий день длится, и чем я в свободное от работы время занимаюсь». Задавался он обычно девушками с лукавым прищуром глаз. Ответ зависел от его обладательницы, скорее от её внешних данных. Если с антропометрическим субъективизмом всё было в ажуре, то дальше шло завуалированное приглашение на вечерний крабовый симпозиум, сбор ракушек или приглашение на парную ночную йогу уже от меня.

Но были и такие вопросы, к примеру:

«Этот ваш ведущий, Баобоб, он что — идиот?»

«Почему плохое питание и отвратительный сервис?»

«Там футболки в бутике продаются, это действительно Армани?»

«Что за придурок ваш ведущий, как его там… Бобус?»

«Где здесь с девчонками познакомится можно?»

Последний вопрос спросили парни, откуда-то со средней полосы. Я сначала растерялся от неожиданности, потому что вокруг было полно представительниц прекрасного пола, но ребята настаивали на ответе, поэтому я нашёлся:

— А вы на акву приходите. Почти все девушки и женщины, что в отель есть, на неё собираются. Там я вас и познакомлю.

Примерно через пару недель после первого занятия водная гимнастика в моём исполнении стала самым рейтинговым развлечением в отельной жизни. Мужья, друзья и болельщики заранее занимали лежаки вокруг бассейна, вооружившись кинокамерами и фотоаппаратами, женщины спешили занять места в воде, иначе для опоздавших просто не хватало мест. Менее тридцати человек на занятии не появлялось. Я уже успел составить разнообразные связки, комплексы упражнений и подбадривающие речёвки-заготовки на нескольких языках. Администрация отеля видя такой ажиотаж, прикупила нудлы — каучуковые трубки для занятий в воде, дающие новый выбор упражнений, как для силовой проработки, так и забавные — на баланс. Главное, чтобы работала фантазия, ну и знания анатомии, биомеханики тоже пригодились.

Случалось, что сарафанно-купальное радио — народная молва просачивалась в соседние отели, и женщины норовили прорваться с другими браслетами через охраняемый пляжный кордон, дабы бодро и весело оздоровиться на моём активити. Доходили случаи, что некоторые предприимчивые дельцы на время обменивались браслетами Роуз отеля с желающими попасть к нам за умеренную плату. Я, когда собирал людей на зарядку, в шутку приговаривал: «Кто на зарядку не придёт, на аквааэробику не пущу». Некоторые воспринимали это заявление всерьёз, и зарядка также стала народно любимым занятием в Розе.

Во время самой аквы неизбежно находились желающие спихнуть инструктора в воду, частенько это были участники многочисленных розыгрышей, желающие поквитаться. Поэтому, выполняя упражнения, я чутко поглядывал по сторонам, примечая таких товарищей. Дальше это превращалось в аттракцион — на манер испанской корриды. Применяя базовые знания айкидо, и являясь многократным победителем и заслуженным мастером спорта по игре «Царь горы» среди учащихся с 3 по 11 класс средней образовательной школы, в последний момент с возгласом: «Ат, каналья», — уворачивался от столкновения, сбрасывая претендента на отмщение в воду. Если к тому времени женщины уже были вооружены нудлами, то переходил к упражнению «Аист бьёт крылом по водной глади». Отчего несчастный, выныривая, оказывался в гуще шумовых и дождевых эффектов. Если нападающая являлась девушкой, не отягощённой лишними килограммами, то взваливал её на плечи и с тарзаньим криком сигал в воду, а через несколько секунд вылезал на бортик и возобновлял занятие. Ближе к концу активити я устраивал хороводы в воде, создавал динамические геометрические фигуры, уверяя, что нас снимают со спутника. Преодолевая сопротивление воды, женщины и наши и импортные, распевали частушки, русские народные переделки и под конец — игра-паровозик из двух, трёх или четырёх команд наперегонки между бортиками. Перебегая от края к краю я свистел, кричал, дирижируя зрителями на лежаках, которые болели за своих. Затем сам, не выдерживая накала, прыгал в воду и баттерфляем обгонял речные составы, оказываясь на финише раньше них.

Неудивительно, что многие молодые ребята, да и мужчины постарше, также стали выползать из моря или из бара ко времени активити и увлечённо следили за псевдо-русалками, присматривая барышень для знакомства. Мустафа тоже бросал следить за теннисом и слонялся неподалёку, заворожённо следящий за обилием женских тел. Даже официанты ввели новую услугу — доставку коктейлей от бара к лежакам. При этом, вышагивая с подносом, напоминали марширующих военных на параде, с головой неотрывно повёрнутой в сторону главнокомандующего. В роли главнокомандующего конечно был бассейн. Нередко они ходили, обнаглев, туда сюда с пустыми подносами, видно увлёкшись зрелищем — позабыв про напитки.

Однажды меня вообще огорошила вопросом группа коротко стриженных ребят, загорающих в полосатых серо-синих семейках.

— Э, командир. Мы видим, ты тут расклады знаешь, тему сечёшь. Где проституток можно снять без балды?

Я не стал пояснять, что в таких зонах отдыха услуги подобного рода вроде и ни к чему. Данная потребность осуществляется просто — по взаимному желанию, достаточно зайти на дискотеку. Но парни видно не любили лёгких путей или не догадывались об их существовании или слишком часто бывали в Таиланде.

— Э, командир, да мы в накладе не останемся. Отблагодарим материально.

Мне же с этим «иным» миром связываться не хотелось. Вначале я думал отправить их к Роме, на перевоспитание, но потом увидел на горизонте мавроМарио. Как и его птица-тотем, Марио оказался по-сорочьи разговорчив. Эта общительность делала его в анимации незаменимым. Никто более фамильярно-приятельски не общался с отдыхающими, как он. Причём независимо от национальности, знания языка и степени упитости. Он находил общий язык с каждым гостем, не делая исключений. Сначала я удивлялся такой активности, пока не узнал истинную причину такой работоспособности. Марио искал и находил рынки розничного сбыта для какой-то дурман травы, что-то вроде гашиша, но продающейся полулегально. Причём умудрялся её толкать и нашим, порой скромным некурящим ребятам, и пожилым благовоспитанным немцам, и безбашенным албанцам, и скептически-настроенным прибалтам.

Вот этих ребят, ищущих нелегальных развлечений, я и отправил к Марио. Как и надеялся, он их уболтал, утрещал, отвлёк от идей продажной любви и впарил свой товар. Больше ребята с глупыми вопросами не приставали, находясь в состоянии мира и бескорыстной любви ко всем живущим на планете существам. Последний раз я видел этих хабаровских лосей, неожиданно побрившихся наголо, с временными татуировками третьего глаза на лбах, хоронящих ракушки в братской могилке из песка, читая при этом плаксивую заупокойную младшим братьям по разуму.

Марио предлагал и мне дурманящее курево, но наблюдая, как Мустафа беседует со светлячком, считая, что это воплощённая Анжелина Джоли, я благоразумно воздержался. Сам Марио употреблял свой секретный состав, называемый «марио-технолоджи» вечером, иногда перед, иногда вместо ужина. Белки глаз у него краснели, бакенбарды щетинились, кудри раскручивались, и он принимался исполнять песни на языках забытых цивилизаций. Длилось это состояние недолго, затем он становился прежним Марио, но с большим проявлением творческого подхода в бытовых вещах. К примеру, в ресторане кушал торт без помощи приборов и рук, а затем предлагал желающим сфотографироваться набрудершафт или набирал в рот полную горсть лепестков-ноготков с кустарника и, подзывая не очень грозного на внешний вид туриста поболтать, чихал облепляя того влажной зеленью.

С приездом Марио наша комната приобрела вид гостиницы для гастарбайтеров. Проходы между кроватями были заняты чемоданами, через которые приходилось перелезать. Для сна Марио получил топчан, на котором даже он, при своих размерах, полностью не умещался, поэтому спал, свернувшись калачиком. Поэтому чаще потомок Пушкина предпочитал ночевать у брата в соседнем посёлке, приезжая утром на маршрутке.

В комнате, перед кроватями, находился сервант с большим зеркалом. Каждый вечер это зеркало превращалось в строгое жюри, оценивающее соревнование по наведению марафета между Марио и Мустафой. Я присутствовал на состязании в качестве зрителя, и, должно быть, за нормального метросексуального парня меня не принимали с моим совсем не стильным 10-секундным ритуалом — «посмотрелся, провёл рукой по голове и пошёл». Мус выливал на волосы ладонь жидкого геля и варганил из волос то ёжика в тумане, то гребень глухаря-хохлача или закручивал локоны в спирали. Не представляю, сколько времени делают укладку девушки перед свиданием, но тому терпению, с которым Мусти устраивал самосмотрины, некоторые барышни могли бы позавидовать. Длина волос Марио не позволяла ему возводить подобные архитектурные изыски, но и он что-то подолгу поправлял, намазывая гель на пальцы и втирая в кудри, затем принимался за баки, пропалывая их, как садовник газон.

Наблюдая за этим процессом, я как-то решил обучить Марио паре строчек из Пушкина и посоветовал, как их лучше исполнять. Только, приняв «марио-технолоджи», он всё путал, не знаю специально или нет. Собирал русских туристов, брал стул, становился на него и декламировал:

— Мой дядя самых честных правил,

Златая цепь на дяде том.

И днём и ночью, как учёный,

С русалкой на ветвях шалит.

Есть ещё такое диво:

В чешуе, кебаб жуя,

Вышли три богатыря.

А четвёртый вышел гей,

С ним королевич Елисей…

Некое сходство с Александром Сергеевичем было и, несмотря на кощунственное осквернение славного наследия русичей, Марио это безобразие прощалось. Он ещё и приговаривал:

— Почему не так. Всё так. Кто лучше знает стихи Пушкина? Вы или я? Посмотрите на меня. Дядя Саша Сергеымыч, мой прапрадедушка. Что я, стихов дедушки не знаю?

Марио очень толково разговаривал по-русски и имел большой словарный запас. Поначалу, я пробовал общаться с ним как с Мустафой или Бобом на английском, но он сказал:

— Ээ, Алекс, ты со мной давай на нашем, на родном — на русском, пожалуйста, я по-английски как-то не очень понимаю.

Выяснилось, что он пару лет жил в России у подружки. Язык учил просто. Оставаясь один, включал телевизор, какой-нибудь мыльный сериал нашего производства и по смыслу запоминал фразы, заучивал отдельные простые слова. Ведь самое простое постоянно повторяется.

Этим же вечером состоялся ещё один сюрприз.

Я гадал, как Боб Басурманыч теперь будет проводить шоу без сурдопереводчика Егора, но выяснить это днём не удалось. Он, очевидно, лечился и отсыпался после проведённой ночи на полу. А вечером, неожиданно в ресторане появились Ур и Натали. Сначала я встревожился, что устроят всей команде разнос из-за Егора, но нет, этой темы даже не касались.

— Алекс, у Ура чемоданы в машине, ты их на сцену перенеси. Только осторожно, не роняй.

Я так и сделал. Чемоданов была пара: чёрные близнецы с кодовыми замками, на колёсиках, и тяжесть была необычной, словно её центр смещался.

С Натали и Уром ещё сидела девушка. Когда я закончил с багажом, они успели поужинать.

— Это Маша. Ты ей покажи, где живёте. Помоги тоже вещи в номер отнести. Она будет работать с вами.

Пока мы шли до машины за вещами, Маша без умолку трещала:

— Ты видел в ресторане, ха ха, перевод названий? Арбуз назвали — «Зелёный мяч», во дают. Кто это придумал, такое? А мясо прикинь «изюбра», видел да! С чего они так решили?

Это на самом деле так? А как у вас тут вообще работается? А я из Кирова сама. Буду детским аниматором. У вас детский клуб есть? А по-турецки ребёнок — «бэбэк». Прикольно, правда? У нас ведь выражение есть «бэбэкать». Это думаешь отсюда или от козочек, которые говорят «бэ-бэ»? А нос по турецки — «бурун». Говорят море в бурунах — это значит носатое море что-ли? Ха-ха. А ухо — «кулак». Вообще забавно — кулаком в кулак. Ха-ха. А раскулачить — значит уши оторвать. А «дурак» — это остановка. Знаешь, да? Выходит в России две беды — остановки и дороги. Ха. А шеф у вас — у нас кто? Турок? Турки они вообще весёлые, да? А мороженое здесь есть? Нет? Ну… так неинтересно. А молоко? Я молоко люблю. Молоко вроде переводится «сют», а вот вода смешнее — «су». Прикинь, хочешь пить и говоришь — «су, су». Хаха. А ещё..

Как-то остановить это словоизлияние было сложно, да и не нужно. Наконец-то у нас в команде появилась девушка, к тому же детский аниматор. А то чужие родители умучали вопросами, куда детей можно сдать. Так не терпится побыстрее от любимых чад избавится и в бар рвануть на дегустацию.

Да и детская дискотека, которая значилась в нашем расписании, тоже вызывала нарекания со стороны мам и пап. Мы танцевали под песенки про «Арама и его зама» с малышами, но они очень стеснялись таких дяденек, особенно Мустафу с его затейливыми причёсками, и большую часть детской дискотеки приходилось посвящать игре в прятки, так как бэбэки прятались за и под юбками мам. Папы же до вечера, как правило, трезвыми не доживали, поэтому теряли право на сопровождение.

Чемодан у Машки был приличный, даже больше, чем у Марио и гружён, судя по весу, канистрами с молоком или свинцовыми пластинами. Киндервожатой выдали отдельный номер в том же подвале, что и наш. Я оставил новенькую приводить себя в порядок после перелёта и отправился обратно в большую Розу.

В это вечер намечалось особое шоу, цирковая программа. Под такой эгидой требовалось собрать гостей. Шоу действительно было интересным. Натали переодевшись в блестящий костюм в стиле древнеегипетских танцовщиц, оставляющий большую часть тела открытой, под таинственную музыку востока выполняла акробатические этюды с двумя питонами. Вот почему тяжесть чемоданов показалась мне подозрительной. Одна змея была обычной раскраски, чешуя с переливами зелёного, серого и жёлтого, в длине около трёх метров. Вторая поэкзотичнее — молочная с ванильными разводами. Питоны весили тоже немало, это я ощутил на своих плечах, когда после шоу мы предлагали гостям сделать фото с необычными животными за символическую плату. Чувствовалась тугая мощь длинных тел пресмыкающихся. Словно резиновые пружины, переплетённые и многократно свитые под чешуйчатой прохладно-скользкой оболочкой. Змеи вели себя равнодушно-сыто, лишь изредка делая попытки обвиться вокруг ног или корпуса.

Желающих увековечить себя с грозными рептилиями нашлось немало. Девушки, как водится, повизгивали, мужчины храбрились, дети завороженно следили с безопасного расстояния. Особо пьяных мы старались не подпускать.

Вместе с Машей, нам привезли униформу. На собрании в анимационной комнате мы получили футболки цыплячьей расцветки. Олдскульные по дизайну, с воротничками на пуговках, свободного кроя, с эмблемой Rose Hotel в районе груди и надписью Natur Entertainment в половину спины. «Naturальные аниматоры или аниматоры в натуре», — подумалось мне. Завзятые модники Марио и Мустафа погрустнели, помяв их в руках. Для Джана подходящего размера не нашлось, чему он обрадовался, хотя усилиями всех мимических мышц старался показать разочарование. На Бобе Кощеевиче футболка болталась как на вешалке. Мне она была слегка тесновата в плечах и на мой вкус, коротковата по длине. Кроме того плотная недышащая ткань. В жаркую погоду в ней некомфортно, а после вынужденного окунания будет долго сохнуть. Но, тем не менее, мы лицемерно восхитились обновкой, заверили Натали, что будем носить. Мусти прошептал традиционное «какашка», Марио выдал более ёмкое определение. Дальше обсуждалась наша текущая работа и Боб неожиданно похвалил мою деятельность. Хочет втереться в доверие, усыпить бдительность, полоумный визирь.

С уходом Егорки антирусская коалиция распалась. Стрелянная сорока — Марио сразу определил, что Боб как шеф ничего из себя не представляет и способен нагонять панику только на новичков, но никак не на съевшего в таких делах караван верблюдов Марио. Тем более ему доводилось работать раньше с Джаном, и этот козырь позволял ему вести себя по понятием Боба неподобающе-возмутительно. Поэтому я видел, как между Марио и Бобом пробежало какое-то чёрное животное, похожее на слона.

Поэтому Бобейка испытывал что-то сродни неприязни к продавцу дурман травы, из-за невозможности взять его под контроль диктатуры. Я тоже уже числился отбившимся от рук, так что Боб, как руководитель naturальных бойскаутов, терпел поражения по всем фронтам и мог составлять извращённо-воспитательские планы вуду-подчинения только по отношению к Маше.

Снова шестая глава

Неожиданный ход, правда? В какой ещё книге, вы такое встретите. Только в этой! Такого же мнения придерживаются и британские учёные.

Если просыпаешься в комнате с двумя сонями, то лучше оставлять их дрыхнуть дальше.

Что Мустафа, что Марио, утро предпочитали вовсе не встречать, не знать о его существовании, а начинать день сразу с полудня. Даже не предполагаю, сколько они протянули бы в армии, но то, что она бы их не исправила — это факт. Сам я в армии был проездом на месячных гастролях заместителем начальника медицинской службы, благодаря высшему образованию и военной кафедре при университете, но проблемы в том, чтобы услышать звонок будильника, через две секунды открыть глаза, потянуться и встать с кровати для меня не существовало. То есть, сонливость и заторможенность тела ещё присутствовала, но ритуал прохладного омовения лица все постэффекты дрёмного царства устранял.

Иначе дело обстояло у ребят. У Мустафы будильник был поставлен на телефоне. Когда он срабатывал, я клал трубку ему на ухо, это побуждало его шевелиться, но как только я отворачивался, телефон оказывался приглушённо голосящим из тумбочки. Приходилось расталкивать соседа вручную. Но Мусти очень долго поднимался. То есть, он сначала садился на кровать, тёр глаза, морщил лоб, спрашивая какой сейчас год, наверное, мечтая оказаться в постакопалиптическом будущем, где надобность работы за денежное вознаграждение уже отпала как рудиментарный пережиток прошлого. Но выяснив, что вредное тихоходное время совершило скачок всего лишь в один день, не изменив тем самым ничего в трудовом законодательстве, со стоном мученика заваливался обратно на подушко-одеяльное содружество. К тому времени, как я выходил из комнаты, он тащился в ванную, упираясь по пути в стены и кряхтел, подобно деду, замученному ревматическими атаками, простатитом, запором, подагрой, тромбоцитопенической пурпурой и ещё парой-тройкой неизлечимых заболеваний.

С побудкой Марио дела шли не лучше, мягко говоря. Тот вообще не реагировал ни на звуковые эффекты, ни на физическое воздействие, и вёл себя как сильно уставший труп. Зачем ему три будильника, один из которых явно принадлежал советской эпохе, контрабандно вывезенный из коммунистического союза, матово-зелёный на ножках, с подпрыгивающими шляпками-звоночками, мне было непонятно. Какого либо подъёмного действия на обладателя трели будильников не оказывали. Звонили они по установленной очерёдности. Сначала бойкое «динь-динь» — срабатывала первая сигнальная система, и кровь внутри Марио начинала двигаться по сосудам, оживало сердце. При залихватском звонке следующего — включались лёгкие, грудная клетка начинала дышать. С третьим, громко играющим марш победителей всего и всея, должен был оживать мозг, но этого не происходило.

Марио безучастно реагировал на тормошения, вопли о цунами, пожаре, распродаже коллекции «Дольч и Габанно» и голой Наоми Кэмбелл, пытающейся разделить с ним топчан. Я пробовал трубить из поморского рога Боромира в ухо, прикрытое бакенбардами, свистел туда же в течении тридцати секунд — ничего. Ноль. Кричал: «Марио, проснись! Мусти скурил твою траву!» Или: «Марио — нарконтроль в отеле! Ищут тебя. Беги!» — безрезультатно. Ноль. Подносил, закутав лицо футболкой на пинцете к носу курда носки Боба, почему то найденные на нашем балконе, не первой, между прочим, свежести, возможно даже с грибным бульоном внутри — простуженный человек с хроническим ринитом, гайморитом, полнейшей заложенностью буруна и невозможностью что-либо обонять — и тот упал бы в обморок или перешёл в коматозное состояние. А Марио продолжал анабиозить. Он отреагировал только однажды на льющуюся воду ему в лицо. Открыл глаза, обиженно сказал:

— Ээ, Алекс, ты что, дурак? Зачем так делаешь, эй? — и заснул снова.

С той поры я его не тревожил, и просыпался он уже в моём отсутствии каким-то своим, алхимическим способом. На завтраке Марио Засоныч не появлялся, но к утреннему собранию, если такое случалось, приходил исправно.

Утренние собрания или митинги, со слов Натали, должны были служить преддверием каждого рабочего дня. Обсуждение насущных вопросов развлечения, получение инструкций по работе с гостями, полемика по поводу эффективности анимационной политики, позитивное командообразование и уроки повышения коммуникабельности. Всё это сводилось к пятнадцати минутам неторопливого ёрзанья на стуле, перемежающегося сладким позёвыванием, изучением узора на обоях, ежеутренним подсчётом количества пальцев на руках, с выражением удивления по поводу срабатывания закона «постоянство анатомических величин в частности пальцев», и сравнением степени загара между русскими аниматорами.

В это время выпивалось до двух литров кофейного напитка на двоих турков, и пол заставлялся новыми партиями стаканчиков, которыми, ввиду их количества, уже можно было торговать.

Джан в это время крепко спал и имел на это право после ночной работы за диджейским пультом. Второй шеф тоже пребывал в объятиях Морфея, но изворотливость Боба не позволяла в этом признаться, поэтому он говорил, что присутствует на собрании у хозяина отеля. Правда, кто бы его принял за делегата от анимационной команды и пропустил в высший совет в таком мятом и неопределённом состоянии, в котором он появлялся пред наши очи уже после 11, я не знал. Каждое утро Марио и Мусти возмущались, какой смысл проводить организационное собрание без шефа, кляли и распекали барсука Кис Кисыча, который спит в уютной кровати немытым клубком, пока они тут, потея, вкалывают, приканчивая четвёртую чашку горячего кофе. Однажды утром выяснилось, что Боб не всегда так халатно относится к своим обязанностям руководителя. Награждённый шишкой на лбу от столкновения с дверью, он раздражённо йякал, что только подошёл, но мы, слышав отдалённое мяуканье в течении пяти минут, догадались, что шеф решил подслушать под дверью — всё ли спокойно в Багдаде, узнать настроение рабочих масс, а также какими прозвищами и за какие заслуги он награждён. В следующий раз мы решили ему в этом подыграть.

Марио как раз, привстав на стул, перегнулся через перегородку и подтвердил кивком, что с той стороны Боб. Он ещё потешно показал подслушивающую цаплю, оттопырив одно ухо, что Машка хихикнула.

— Боб — очень хорошо шеф, — начал я восхваление. — Да, Мусти?

— Эвет. Очинь работать. Работать, работать. Очинь харашо. Пипетс нет. Катастрофа нет. Харашо — да.

— Шоу тайм — супер. Факин пипл — лав хим, — перешёл я на простой английский. — Эври тайм, зей аск ми, где Боб, нэрде Боб — ви вант то сай санкью.

За дверью кто-то прослезился.

— Хи из вери найс мэн, — заметила Маша. — Мани гёлз сай ту ме — ви вант Боб.

За дверью кто-то глубоко задышал, и по-моему, капля слюны достигла пола.

— Один плоха, — сказал Мусти, — Боб джага-джага нехарашо. Работать плоха. Катастрофа джага джага. Капут. Как мой бабушка. Раз и фысё. Три, что это — секундочка. Два можна — Боб нет. Йоролдум — устал. Три девочка говорить мне это.

— Ээ, это значит, он часто играть с собой, — авторитетно заявил Марио. — Такое бывает, кто часто джага-джага с собой.

Послышался кашель, дверь распахнулась, ворвался раскрасневшийся Боб.

Мы сделали вид, что удивлены таким внезапным появлением.

— Что это, йя? — раскомандовался Боб, — Толька бла-бла-бла бурда. Катастрофа, йя. Май фрэндз, давай работать, йя. Алекс, гоу утро гимнастик. Маша — детски клаб. Мустафа — давай теннис-шменнис, Марио — дартс. Митинг фысё.

Но свои обязанности мы знали и без напоминаний, поэтому надобность в появлении шефа с утра и не возникала. Убедившись, что основные труженики тыла сыты, живы и полны желания сачковать и дальше, мы, с девизом: «Ну всё, пипетс, поехали», — расходились. Маша открывала детский клуб, я направлялся в кабину с музыкой, делать анонсы программ и собирать людей на первое активити. Марио и Мустафа тащились наружу, на солнечный простор, выпить ещё по стаканчику кофе из аппарата, что находился в барной локации.

Я заметил, что в роду у Маши были индейцы племени чероки или команчи. Но даже лучшие представители этих племён не могли бы вести себя более достойно и невозмутимо, будучи привязанными к столбу пыток, чем Маша в разговоре с раздражённым Бобом. Так случилось, что она не имела опыта работы в анимационной среде, как и я, поэтому что-то было ей иногда неясно, иногда в новинку. И периодически она спрашивала совета у Боба. Например, где взять материалы для лепки, под какие песни и как надо танцевать на детской дискотеке. С какого и до какого возраста принимать детей в мини-клуб. Боб ещё меньше в этом разбирался, но обнародовать этот факт вслух не мог, опасаясь подорвать и без того несуществующий авторитет шефа, поэтому громко выражал свои эмоции, носящие скорее негативный характер.

— Йя, Маша, что это?! Катастрофа. Ю ноу насинг, йя. Что это такой! Проблем вар?

Он пытался что-то написать, выразить мысли на бумаге и ломал карандаш. Снимал туфлю — отравляя атмосферу, колотил ей по столу, рвал и мял виноватую в сломе пишущего предмета бумагу. Маша, непроницаемая как глинобитная стена, расчёсывала длинные волосы, но как только Боб затихал, продолжая вращать глазами, задавала очередной вопрос и бобина опять перематывалась.

— Йя, Маша, и это не знаишь, йя! Катастрофа Маша! Салак, йя.

Несмотря на отсутствие практики, в обращении с детьми у Машки не было равных. С ними она не вела себя подобно индейцу, и они неотвязно сопровождали её всюду, как утята — наседку. Подобно старшей сестричке она беспрерывно с ними возилась, придумывала игры, конкурсы и массу тем для разговора. Иной раз и я пресыщался разговорами и забавами со взрослым поколением, заглядывал в детский клуб. Пару минут удавалось спокойно посидеть, наблюдая за их играми, но потом увлечённые детишки замечали дядю Алекса и дальнейшее действо напоминало погоню бандерлогов за Маугли. Я носился от них по территории отеля, совершая кульбиты и прыжки через кусты, достойные Джеки Чана или крутого трейсера, меня загоняли на пальму или сцену амфитеатра. В бассейне, по сценарию мультика о земляном червяке, укрыться не удавалось, поскольку дети принимались закидывать меня многочисленными тапочками и шлёпками, выставленными у лежаков, за что отдельно приходилось извиняться у туристов. Спасение я находил только если успевал прошмыгнуть в одну из построек, находявшимся у входа в здание с мини-клубом. Это были рыцарский замок и теремок. Но рыцарский замок, хоть и был пошире, но не имел крыши. А вот теремок представлял надёжное убежище, снабжённый ставнями и дверью с щеколдой, он не позволял развернуться внутри в полный рост, но тем не менее, на корточках, удерживая рвущиеся наружу ставни, мне удавалось продержаться, пока смекалистые детишки не начинали десантировать кошек в трубу. Кошки падали на меня, нервничая в темноте от присутствия здесь же большого тела и грохота ударов по пластмассовому убежищу, идущему со всех сторон.

«Тиль, бом, бом, тиль, бом, бом — загорелся кошкин дом», — вот что напоминало моё стремительное выскакивание из теремка вместе с встревоженной кошачьей братией, добавившей мне пару царапин от вынужденного соседства. И погоня продолжалась.

Схорониться удавалось только запрыгнув на козырёк фойе, оттуда на крышу ресторана, а потом незаметно затеряться среди пиццеедов в тихом баре, радуясь, что дешёво отделался. «А то ведь могли разорвать на сотню маленьких медвежат», — как заявил бы Балу.

Среди детских конкурсов, которые мы порою придумывали совместно, самыми популярными были: «Родео у коняшки Алекса на спине», «Кто выдержит больше щекотки» и «Пародия на мистера Боба».

Последний конкурс очень забавно протекал, когда сам объект заходил в мини-клуб, важно поворчать и погундосить по всяким пустякам и сущим мелочам. Всякий пустяк обычно заключался в том, что по нашей команде дети стучали и бились о соседнюю стену, за которой находилась, если вы не забыли из описания, анимационная комната. Там Боб любил коротать время, скрываясь от «факин пипл» с их претензиями и проблемами, сладко подрёмывая на ковриках или резиновых матрасах. Боб, вырванный из дрёмы, приходил выяснить, почему дети ведут себя как дети:

— Маша, что это, йя? Я работать йя, дети катастрофа. Я здесь, шеф, йя. Проблем вар, хочишь? Будет проблем, йя. Аминокуюм.

Дети по договорённому сигналу поочерёдно заходили ему за спину и передразнивали, как он бранится, копируя его шаткую искривлённую походку и жестикуляцию. Выглядело очень смешно. Машина выдержка оказывалась на волосок от гибели. Я же, не в силах сдерживаться, отворачивался и делал вид, что чихаю. Боб что-то подозревал, оборачивался, но маленькие бандиты принимали вид невинных херувимчиков и веселье продолжалось.

— Боб, ты Кал-Калыч, — заявил карапуз, насмотревшийся смешариков, дёргая Боба за штанину и глазами вишенками глядя снизу-вверх.

— Йя, что это Маша? Детски катастрофа. Давай, всё, йя. Детски салак, йя.

— Скажи кал-кал, Боб. Как волона — кал-кал, — требовал прицепившийся с надёжностью клеща к штанине малыш.

— Йа, что это, салак, йя. Тоже проблем хочишь? Всё, давай, так неможна. Боб капут.

И побеждённый маленьким дикарём Кал-Калыч спешно ретировался.

Из его привычки спать в соседней комнате родилась ещё одна затея. Запускать наугад в комнату бумажные самолётики. Выигрывал тот, кто вызовет возглас Боба: «Йя, что это, аминокуюм? Маша, проблем вар? Катастрофа, йя!»

Ещё в чём Маше поистине не было равных, так это в аппетите. Сама — худенькая, как балерина, она умудрялась вместить в себя порции в два раза превышающие мои. А я, при моём графике и постоянной фитнес активности питался за 4000 ккал в сутки. Машиной прожорливости и отсутствию отображения от такого сверхпотребления на фигуре поражались многие, от поваров, официантов и нашей бригады, до отдыхающих.

В июне в отеле гостил один весёлый парень, менеджер из Питера. Так мы с ним обхохотались как-то раз на обеде, наблюдая за Машей, почти неразличимой за заставленным тарелками столом, разговаривая на два голоса.

— Скандалы, интриги, расследования! При разгрузке фуры с вишней в Роуз отеле пропало две с половиной тонны фрукта. Уволенные работники утверждают, что видели неподалёку хрупкую девичью фигурку в жёлтой натуральной футболке. Маша?

— Тайны уфологии, разгадки исчезнувших цивилизаций! Исчезла рыба из гигантского аквариума в фойе Роуз Отеля, включая ядовитые экземпляры. Дорожка, выстланная рыбьими косточками, вперемешку с вишнёвыми, ведёт к мини-клубу. Маша?!

— Загадки, сенсации, мистификации! Значительно уменьшилось количество морской живности у пирса Роуз Отеля, очевидцы отмечают, что видели хрупкую гуманоидную фигурку, заходящую в море в полночь, окутанную лунным сиянием. Маша, кто это?

— Скандалы, интриги, расследования! Съедим, что не приколочено! Оторвём, что приколочено и тоже съедим! Факты и разоблачения только у нас! Работники кухни Роуз Отеля жалуются на недостаток провизии, очевидцы отмечают, что видели хрупкую гуманоидную фигурку в жёлтой футболке, крадущуюся к морозильной камере с замороженными мясными тушами. Маша?

— Тайные метаморфозы, ошибки природы! В отеле Кемера стали появляться одноногие туристы. Учёные видят причину в нападении акул, но сами туристы утверждают обратное и в панике прыгают прочь, при виде любой жёлтой футболки. В чьём желудке перевариваются их ноги? Маша, где твоя футболка?!

— Мистика, тайны оккультизма, сенсации! Курортные привидения-обжоры замечены в Роуз отеле. Украинская группа утверждает, что у них из номера пропадает сало, вместе с мухами. Ослепшие от собственного оружия — наглости, применённой к ним же, очевидцы-хохлы ничего не видели, но запах сала ведёт к мини-клубу. Маша?!

— Головоломки, сканворды, кроссворды недорого! Из мини-клуба стали пропадать дети. Детский аниматор не может дать информацию, так как постоянно что-то жуёт. Появились новые дорожки, выстланные рыбьими косточками и щупальцами кальмаров. Из моря они ведут к детскому клубу. Поиски хрупких волосатых гуманоидов продолжаются.

— Чудеса, шарады, ребусы! Персонал отеля нашёл на берегу скелет полу-обглоданного кита-убийцы. Специалисты утверждают, что отпечатки зубов похожи на человеческие и могут принадлежать даже хрупкой девушке. Сам кит перед ужасной смертью плавником на песке написал женское имя. Маша, остановись!

— Скандальчики, интрижки, расследования! Откроем открытое! Поднимем все стульчаки мира в поисках тайн! Туристы жалуются, что в Роуз отеле средь бела дня падают пальмы. Выяснили причину — кто-то обгрызает стволы. Пострадавшая ранее украинская группа уверяет, что обкусанные места пахнут спёртым салом. Маша, это ты?!

Маша, сохраняя выдержку и хладнокровие, лишь изредка похихикивая, заедала наши шутки мясным рагу, грибной запеканкой, соевым супчиком со свежими булочками, запивала газированной водичкой и уминала с пирожными. Иногда я становился свидетелем, как вроде бы несовместимые композиции из продуктов превращаются в съедобные порции. К примеру, на завтрак в молоко заправлялось варенье, джем, мёд, немножко овощей, петрушечная зелень, кукурузные хлопья, овсяные хлопья, шоколадные хлопья, сухофрукты, греча, миникрекеры, сладкие тянучки, полукрутое яйцо прямо со скорлупой и пол-ложки кофейных зерен. Перемешивалось, отстаивалось, пропитывалось и дожидалось своей очереди, пока Маша-искусница разминалась оладьями с густой сметаной — каймак. Далее, это месиво с аппетитом исчезало в девушке и никаким видимым расстройством пищеварения не проявлялось. Более того, Маша являлась на моей памяти единственной посетительницей ресторана, опробовавшей все местные блюда, включая даже те, к которым сами повара боялись прикоснуться, отчего эти вазочки и салатницы не меняли своего содержимого и локацию целый сезон, выполняя функцию отпугивания насекомых. С опаской я и повара наблюдали, как Маша уминает некую оранжево-бежевую суспензию с вкраплением чёрных застывших капель, на внешний вид обладающих алмазной твёрдостью, и щебечет о житейских мелочах.

Однажды мы ужинали большой компанией. Я, Марья-укротительница и ребятишки. Пока Маша отправлялась в рейды за новыми порциями, заставляя стол, я решил проверить как у неё дела с вкусовыми ощущениями. На одной из принадлежащих ей тарелок заметил фаршированные мясным пловом перцы. Из одного убрал большую часть начинки, заменив её сочным зелёным крупным виноградом. Дети зажимали рты ладошками, наблюдая за вкушением блюд Машей Великой. Я тоже еле сдерживал смех, поскольку внимание плавно перешло на перец. Но разные по составу перцы были поглощены одинаково хладнокровно, если Маша и почувствовала какой-то подвох, то не подала и виду. И это несмотря на то, что в винограде были косточки. Интересно, если бы в пище ей попалось бутылочное стекло или панцирь майского жука, ей бы показалось, что что-то не так?

— Как тебе перцы? — спросил я Машу. Дети взорвались хохотом, приковывая внимание к нашему столику соседних посетителей.

— Вкусно. Только не хватает остренького, — только по реакции детей Маша догадалась, что с фаршем произошли изменения. Но узнав про виноградины, она сообщила, что ей почувствовалась какая-то вкусная сладость. И в следующий раз сама так попробует уже намеренно.

Зато остренького должно было хватить в чае, который я поперчил и посолил, пока обжорка ходила за пирожными. Но и здесь Машина реакция не отличалась адекватностью. Чай был выпит, вместе с пирожными, в одном из которых я успел сделать прослойку из доброй горчицы.

— Маша, а ты селёдку с вареньем можешь съесть? — спросил маленький Дениска.

— Да, но я больше с шоколадом люблю.

— А солёные огурцы с орехами в глазури?

— А арбуз с майонезом?

— А мороженое с мясной подливой? — стали дети придумывать пищевые сочетания несочетаемого при этом говоря: «Бээ-эээ».

Маша выслушивала и вносила свои коррективы.

— Мороженое лучше с кетчупом, а солёные огурцы с кофе или какао. Грибы с йогуртом вообще объедение.

— А лук с кока-колой?

— А что лук? В Костроме вообще луковые пироги делают. Да, Дениска, что предлагаешь?

— Винегрет с повидлом… бананами и и. салом и… и клубникой.

— О, это вообще вкуснятинка.

Единственное, что могло бы не прийтись по вкусу Маше это бромгексин с мышьяком, предложенный мною. Все остальные вариации сладкого с горьким и кислого с более кислым она воспринимала как естественную здоровую продукцию с правильно подобранными ингредиентами.

Но полной прожорой Маша не была. В этом я убедился, когда подсунул ей пластмассовые фрукты, похожие на настоящие. Выплюнув желтый пенопласт на ладошку, она подозрительно его оглядела и отложила странную грушу в сторону.

В общем, Машу очень полюбили повара за её непривередливость. Они расценивали это как похвалу кулинарным способностями и если варганили что-то новое, прежде всего испытывали это на ней. Я пытался их убедить, что это бесполезный и даже опасный метод. Что Маше хорошо, то любому другому — диарея или «кабызлык» (запор — тур.) на пару дней, но турки были непреклонны. Они нарекли её Йемеклер Гюзельди. Сам я поначалу не знал, что это. Оказалось, вежливая Маша заучила эту фразу кулинарного этикета одной из первых, переводится — «очень вкусно», и с тех пор местные повара почитали Машу как богиню Гриля и Духовки.

Не во всех ипостасях Маше удалось себя хорошо проявить. С отбытием Егора, место переводчика оставалось вакантным, и Боб искал замену. Марио Сергеевич категорично отказался, несмотря на неплохое знание русского. Причина отказа была банальна и известна каждому французу как «шарше ля фам». Как я выяснил позже, время вечерних выступлений Марио использовал для флирта с девушками и более активных мероприятий. Мустафа шефом не рассматривался, поскольку вид микрофона в руках приводил сицилийца в молчаливый ступор.

Поэтому Боб остановил свой выбор на Маше, сочтя её достойной кандидатурой. В этом плане всё было хорошо, кроме нескольких моментов. Боб весьма некачественно говорил по-английски и имел скромный словарный запас для изъяснения, поэтому Маша не понимала, как и что переводить. Например предложение про условия одного из конкурсов в устах Боба гласило:

— Ю стай хиа, ю хиа. Ю ду лайк зис ван, анд зат ван. Энд хи маст ду лайк зат. Ват зис синг из? Ю ноу ват ай мин. Зис из зат синг, окей. Энд хи мэйк самсинг виз зис ван…

То есть дословно на русском это звучало:

— Ты стоишь здесь, ты здесь. Ты делаешь так и так. И он должен делать так. Что это за вещь? Ты знаешь, что я хочу. Это эта вещь, окей. И он делает что-то с этим..

А на самом деле участники должны были бегать определёнными маршрутами по сцене, лопая друг об дружку надувные шары в трёх веселых позициях на время.

Маша старательно переводила, ничего не понимая в этой белиберде. Естественно, получалось не пойми что, не пойми о чём. Зрители роптали, что ничего не понятно. Боб злился, что Маша плохо переводит и сам брался объяснять по-русски.

— Что это — нипонятно, йя. Ты нипонятна? Смотри я сичас давай делать панятна. Фысё панятна, сичас… Здесь да, сюда. Это что здесь? Так. Минуточка здесь, так и так. Потом сюда, харашо здесь так. Фысё панятна?

Объяснение Боба ещё больше скрывало суть происходящего и уводило в дебри непонимания.

В итоге шеф больше сердился и истерил на сцене, чем вёл шоу, особенно когда вместо перевода, Маша переспрашивала, что он сказал. Но немногочисленные гости, у которых не нашлось более достойных занятий на этот вечер, даже были более рады наблюдать словесную перепалку, которая воспринималась ими как некий турецкий сериал. По-индейски невозмутимую Машу, резко контрастирующего с нею Боба, колотящего микрофоном себе по голове, изображая пантомиму «набрали по объявлению», пинающего декорации и плюющего себе на костюм. Поэтому недолгая карьера Маши в качестве переводчика завершилась в тот же вечер, когда к концу шоу Боб был близок к эпилептическому припадку и еле держался на ногах и за микрофон.

И мистеру Кал Калычу не оставалось ничего другого как предложить эту почётную обязанность мне. Эффект превзошёл его ожидания. Шоу стали проходить при более многочисленной аудитории, большинство которой, естественно, являлось моими соплеменниками.

Вообще, наша программа повторялась каждые две недели, а то и чаще. Сцена, как многие из вас уже догадались, находилась на открытом воздухе, близ бассейна, с прекрасным видом на ночное море, если смотреть не на сцену, а налево от неё. Кто-то так и умудрялся проводить этот час, незаинтригованный происходящим на подмостках действием. За несколько часов до начала программы обслуживающий персонал расставлял стулья, что-то порядка сотни полторы или немного больше. Все желающие посмотреть шоу в сидячем положении не помещались и при наличии интереса к происходящему рядами стояли позади стульев, также занимали и пространство на флангах. Иной раз общее количество зрителей доходило до трёхсот.

Шоу с конкурсами, в которых принимали участие сами гости: это выбор мистера, мисс, выбор лучшей пары отеля, угадай мелодию и просто вечер игр. Затем раз в неделю — комедийные сценки с нашим участием вроде спектакля анекдотов. Также было в запасе танцевальное шоу или музыкальная пантомима, огненное шоу факиров, шоу-программа от мини-клуба, в воскресенье — выходной для нашей команды — приезжал турецкий коллектив с этническим танцевально-костюмированным шоу «Турецкая ночь» и раз в месяц выступала Натали с питонами.

Ввиду этой повторяемости, в английском суфлёрстве от Боба я не нуждался, поскольку уже знал, какие правила, какая последовательность конкурсов и прочее. И когда Боб начинал неизменно лопотать на своём и немецком, для отсутствующих гостей из Турции и Германии, вызывая недовольный рокот наших туристов, для которых эта затянутая тарабарщина не представляла никакого интереса, я вооружался микрофоном и переводил это на свой лад. К примеру:

— Эххеееххей! Роооуууз оотттель! — кричал я. Пошумев от души, начинал уже разъяснительную работу:

— Дорогие гости, дамы и господа, леди и джентльмены, сеньоры и сеньориты, паны и паночки, матросы и морячки, трезвые и пьяные, холостые и притворяющиеся таковыми. Мы рады приветствовать вас на берегу средиземного моря, на побережье Турции, в Роуз отеле, на нашем шоу. Мы заранее приносим извинения за нашего слабоумного ведущего. Лечащий психиатр прописал ему бла-бла-терапию, и мы не теряем надежды на выздоровление, поэтому просим вас немножко потерпеть, когда он рассказывает историю своей жизни… Перейдем непосредственно к шоу..

Боб часто нервничал на сцене, зло кричал в микрофон, гневно прыгал, топал ногами, проявляя огненный темперамент, сжирающий его изнутри. Это было в моменты, когда зал вяло аплодировал, не находилось достаточно добровольцев для конкурсов или Маша с Мустафой долго подносили реквизит для игр. Я разряжал атмосферу:

— Не волнуйтесь, всё под контролем. Просто Боб сегодня повторно ходил к проктологу и ещё не оправился от исследования. Вдобавок ему поставили свечи с перцем.

Или:

— Его сегодня забыли выгулять и покормить, вот он и расстроился немножко. Слюна не ядовита, не обращайте внимания, биологической опасности заражения нет.

Шутил я над Бобом постоянно, по-русски он понимал гораздо хуже, чем говорил по-английски, от которого я его тоже освободил. Но вследствие выраженного эгоцентризма и землепупизма смех и улыбки шеф принимал на счёт своей харизмы и потерянного ещё в ясельном возрасте обояния. А может он и впрямь считал, что наша публика понимает, о чём он там талдычит на гюльбэ-бэрмэнктэ-чалышеяр, и тоже добавлял туда шутки и остроты. Иногда после шоу он спрашивал у меня, что значат те отдельные слова, после которых особенно смеётся публика, такие как: дурачок, турецкий Паша Воля, кащей безмозглый, дибилушка, дрищ Патрикеевич, бобовый стручок, глист с микрофоном, ах ты горюшко бобовое. Мы говорили, что это хорошие слова — слова почёта и уважения. Особенно ему понравилось слово «дурачок», и он его активно применял в общении с туристами, которые казались ему заслуживающими уважения.

— Как дила, дурачок? Харашо? — кричал он дядям с внушительной пивной комплекцией. — Давай, дурачок, сюда можно?

От окунания в бассейн и физических расправ после таких серьёзных заявок, Боба спасали величие души русской и вековая невосприимчивость славянским народом насмешек от тщедушных и юродивых. Оглядывая комплекцию Боба и невольно проникаясь внутренним сочувствием, дяди давали ему шанс повлачить ещё своё жалкое исхудалое существование на белом свете.

Также Боба интересовало, что такое — «губка Боб грязные носки». Мы перевели, что это титул возвышения — предводительства среди русских, принадлежность к элитарному обществу.

— Я здесь работать. Губка Боб грязные носки, — представлялся он при знакомстве.

Видя в ответ улыбку, он важно подтягивал вверх нижнюю губу и задирал подбородок. И страшно раздражался, брызгал слюной, когда юные отдыхающие кричали ему: «Эй, спанч-Боб, привет, дурачок».

— Йа, это что, какой спанч, йа? Сам спанч, йа, салак. Я Губка Боб, йя! Я шеф бурда, йя!

Так или иначе, на вечернее шоу стала собираться публика, и с полным залом работалось интереснее и веселее. Под сценой у нас была гримёрка со множеством костюмов, разной степени изношенности. Парики, шляпы, аксессуары в виде клоунских носов, накладных бород, бабочек, галстуков, очков. Громадное по протяжённости зеркало во всю стену над трюмо. Закупленный актёрский грим, краски использовались во всю, как для преображения гостей — участников конкурсов, так и для нас самих.

Когда проводился конкурс мистер отеля, мы препровождали участников под сцену — в гримёрку. Губка Боб в это время был настроен на турецкую волну вещания, ваш покорный слуга упражнялся в остроумии над ним на сцене, пока остальные «натуральные» аниматоры готовили участников к настоящему мужскому конкурсу, в котором всё насквозь пропитано патриархатом и духом шовинизма — к танцу живота. И вот первый преображённый участник выталкивался из-за кулис. Боб ходил вокруг него кругами, как заправская сваха, вопрошая: «Что это, йа? Моя не знать. Астарожна».

Мужчина, скрытый под париком, с накрашенными губами и глазами в восточной юбке и позванивающим позолоченными монетками поясом, вызывал восторг и одобрительный рёв зрительного зала. Надписи «kiss me» на груди и сердечки, сотворённые акварелью, дополняли портрет.

— Как тибя зовут? — спрашивал Боб и отрицательно цыкал, когда участник по привычке называл своё имя. — Нет, йок…. Фёдор — нет, неможна. Зульфия можна?

И новоиспечённая Зульфия зажигала, насколько позволяло умение двигать бёдрами и тазом и раскованность по системе всё включено, под ритмичные напевы мизмара, настукивания таблы и дохола. Чем сильнее было подпитие гостя, тем больший отклик из зала и щёлканье фотоаппаратов встречал её танец.

Что касается нашего облачения, то Боб традиционно наряжался во фрак, чёрный или бардовый с вышивкой и становился похож на ходячего сверчка, каким его изображали в ряде диснеевских мультиков. Я же предпочитал разнообразие. На мужские конкурсы превращался в манерного, слегка женственного, с лёгкой придурью — пирата, копируя повадки и походку Джека Воробья, одевая похожий парик с дредами под бандану. Или рисовал чёрной акварелью маску Зорро вокруг глаз в дополнение к белой рубашке и пластмассовой игрушечной шпаге. А для выбора мисс Роуз Отель, я предпочитал костюм Тарзана. Хотя костюмом это назвать было сложно, поскольку присутствовала только набедренная повязка леопардовой расцветки.

Первый раз в неё облачившись, я решил, что моё появление тоже должно быть чуточку диким. И вот настал момент, когда Боб распылялся и расплёвывался на сцене, о чём-то разглагольствуя, и повернулся по привычке с микрофоном в мою сторону, чтобы я переложил на понятные слова его ахинею. Но меня там не оказалось. Боб удивился такому положению дел и выразил растерянность в стандартном монологе: «Что это, йя? Где Алекс, катастрофа, салак, йя? Аминокуюм».

Выдержав эффектную паузу, я появился на крыше сцены, имеющей форму горки, под заранее направленным вверх лучом одного прожектора, и закричал на языке джунглей. Когда гости, особенно внимательные дети, стали указывать вверх и скандировать «Алекс», я повторил рёв и полуспрыгнул — полусверзился по опорным металлоконструкциям с пятиметровой высоты. Порезы о неудачно положенную черепицу и что-то похожее на сажу трубочиста, достоверно дополнили мой облик человека, воспитанного обезьянами.

Но сам Боб не очень обрадовался сценическому имиджу дикаря, поскольку я счёл, что занятие переводчика не соответствует моему имиджу и говорил утробно — рыча в микрофон: «Моя есть Тарзана. Моя хотеть женщина». Тарзана оказался капут как невменяем и никак не собирался перевоплощаться в Алекса. Пришлось Бобу после закатанной истерики и снятия стресса за счёт пинания декораций и стучания микрофоном по бандане, подключать к суфлёрству Машу. Зато задача с вызовом участниц на сцену из-за возможной застенчивости девушек решилась очень просто. Я выхватывал из зала заранее приглянувшуюся мне красотку, пребывающую в окружении подруг, забрасывал на плечо и, взбегая с ношей на сцену, усаживал в отведённое для конкурсанток кресло. Когда был в настроении пошалить или девица была особенно хороша, я, под смех гостей и возмущённые непредвиденной задержкой вопли Боба, проклинающего весь Тарзаний род и писателя-салака, создавшего этот образ отважного дикаря, убегал с красоткой в противоположную от сцены сторону. Там, под пальмовыми софитами, у кромки ночного бассейна, Тарзана бывало неоднократно заключал устные соглашения по обоюдному согласию сторон о ночном свидании, скрепляемые кратким поцелуем и возвращался к беспомощно мечущемуся по подмосткам шефу, спешащего прекратить этот бардак, в котором роль главного действующего лица принадлежит не ему.

Как правило, девушки Тарзана к добродушно-печальной зависти Мустафы и к чёрно-язвенной Боба, становились обладательницами титула мисс Отель. Был и обратный вариант, что обладательницы титула мисс Роуз отель становились на пару ночей девушками Тарзана.

Мустафа и Марио, лентяйничающие днём и не надрывающиеся вечером, а посему, не имеющие такую известность в отдыхающих кругах, пытались заполучить девичьи сердца и другие прелести иным способом. Недоступным к практическому применению утончённо-мужественному молодому человеку, выросшему на книгах Эдгара Берроуза, Вальтера Скота и Жюль Верна.

Заприметив среди свежезаселившихся туристов привлекательную барышню, Мустафавн общался с ней по-дружески в течение пары дней, завоёвывая доверие профессиональным приёмом — «я безобидный крошка-Енот». Брал с её ведома поносить какую-нибудь вещь, принадлежавшую соблазняемому объекту, чаще всего в роли вещи оказывалась бейсболка или очки. И затем, когда девушка интересовалась, когда ей будет возвращена любимая кепка, Мусти сообщал, что намерен вернуть желаемое при очной встрече на пляже. Судя по постоянно пополняющейся коллекции захваченных трофеев, процентный показатель желающих вернуть своё добро таким экзотическим способом стремился к нулю. Более того, девушки, отчаявшись уговорить ребят вернуть им вещь просто так, обращались с подобными просьбами ко мне. Ситуация была щекотливая, поскольку тайно изымать и возвращать амуницию жертвам обмана было бы непочётно и не по-компанейски и могло бы привести к разладу в сложившейся приятельской атмосфере в нашем трио. Силовой метод также способствовал бы падению командного духа, поэтому я подсказал барышням метод защиты — пригрозить жалобой в письменном виде через ресепшен. Эта угроза срабатывала со 100 процентным результатом, и, ввиду низкого кпд у способа устраивать себе личную жизнь, ребята отказались от подобной практики, не приносящей результат.

Я же, собственно, после волнительного свидания с Юлей, снявшего на время, обусловленное биологической двой ственностью природы человека, напряжение, оказался там же, где и начинал размышления о превратности судьбы и раздумья над вторым правилом «натурального» аниматора, гласящего: «никакого личного контакта с отдыхающими». Показательный случай с Егоркой наглядно проиллюстрировал, насколько опасным может быть свидание с девушкой в собственной комнате. Конечно, неотъемлемую роль чёрного визиря и неотвратимого рока в этой истории сыграл мистер Боб, заточивший на меня зуб, прищемивший палец и обкусавший локоть. Но мистер Боб не получил тот результат к которому стремился, проворачивая эту аферу, не насладился возмездием, и поэтому остерегаться следовало вдвойне. Тем более, личина таинственного ночного менеджера ещё оставалась для меня загадкой. Как он выглядит, я до сих пор не имел представления. И поэтому, после окончания трудового дня, высматривал в поздних сумерках человека, похожего на Рудольфа Дильса — первого руководителя гестапо. Но никакой слежки за собой не замечал, хотя это и не означает, что она не ведётся.

На выручку анимационной комнаты надеяться уже не приходилось. Боб всё-таки твёрдо уверовавший, что видел меня воочию с девушкой, подсуетился и теперь по окончанию рабочей смены мы расписывались об этом факте в заведённом журнале при выходе из отеля. Следовательно, задержка аниматора после полуночи на территории отеля, за пределами дискотеки, могла привести к началу следственно-розыскных мероприятий во главе с таинственным Рудольфом Дильсом и его губчатой гончей по кличке Боб. И я сам наблюдал, как в маршрут ночного патруля добавилась дорожка между рестораном и мини-клубом с пяти секундной задержкой и вглядыванием верблюжьего сына в просторные окна-витрины аниматорской.

Сама дискотека с середины мая переместилась под открытое небо на танц-площадку между сценой, морем и радио-кабиной. На куполообразных металлических дугах закрепили колонки, светотехнику, поставили кожаные диванчики по углам и впечатали неизменный атрибут — барную стойку. Зажигать в таких условиях было гораздо веселее, чем в душной атмосфере «Пентхаусдиско», но и опаснее для здоровья. Поскольку вид девушек на фоне тёмных пальм с их ночным зовущим шелестом листьев-опахал, лёгкими дурманящими морскими запахами, насыщенными прянностями. Устремляющимся к берегу шумом волн с рокотом прибоя, заглушаемого танцевальной музыкой. Ночной мир с далекими огнями Кемера, превращающийся в безграничную вселенную, при отсутствии сдерживающих его стен, всё это рождало из глубины трепетные чувства, желание мимолётно, без обязательств и свадебных ритуалов, любить и быть любимым.

Будучи в центре внимания днём, как источник шума, гама, веселья и драйва, я придумывал разные виды развлечения, чтобы народ не успевал заскучать, помимо активити, как-то: массово-оздоровительные заплывы до буйков и обратно. Конкурс на самый смешной прыжок с пирса при участии красивого, но непрофессионального девичьего жюри с табличками. Скоростное заползание на пальмы с опять же скоростным поеданием банан, которые я заблаговременно там прятал. Проводимый путём тайного голосования и открытого восхищения конкурс среди мужчин на лучшую женскую фигуру. Конкурсы недетских коктейлей и множество прочих. Конкурс среди девушек, кто больше раз в течении дня скинет Мусти в бассейн». Последний конкурс очень нравился Мустафе. Сначала он и не подозревал, что это конкурс. Думал, что девушки, выстроившись в хихикающую очередь, разминая плечи, хотят познакомиться с ним. При этом количество девушек, желающих познакомиться, его не смущало и, при завышенном, как у большинства турецких юношей, самомнении, не вызывало подозрения. Но когда он очутился в бассейне в двенадцатый раз за четверть часа и, выныривая на поверхность, услышал аплодисменты, наконец-то сообразил, что всё неспроста. Затем Мус был наготове и старался утащить толкающую его девчонку с собой, для проведения маммологической пальпации, определения тонуса в области muscular gluteus major (большая ягодичная мышца) и разработки других методик осмотра тела. Это увеличивало зрелищность, экстрим и рейтинг конкурса. Интрига состояла в том, что Мусти не знал, в какие дни я объявляю по анимационному радио это развлечение. И иногда, ошибочно принимая проходящую возле него девушку за очередную претендентку на почётное звание «Богатырка дня» (в чисто мужском общении звание переиначивалось в «баба-вышибала»), не дожидаясь толчка с её стороны, хватал и валился с визжащей барышней в воду. Ему везло, если эта девушка не приезжала с бойфрендом. В противном случае, Мустафе приходилось в течении нескольких часов выполнять роль почётного тапочконоса Джамшута и личного раба, искупая свою непростительную промашку. Впрочем, ему на выбор предлагали перенести экзекуцию в десяток фофанов или три пендаля. Но после наглядного бета-тестирования в облегчённом варианте, что есть русский фофан, а что — пендаль, незакалённый телом Мустафа, потирая участки тела, после лёгкой демонстрации, благоразумно выбирал рабскую повинность.

Так вот, пребывая в центре внимания днём в молодёжной среде, вечером также добавляя себе баллы популярности на сцене, я оказывался в ситуации непривычного для меня ажиотажа вокруг моей персоны. Нет, бывало, что и на родине, в провинциальном северном городке, девушки, после квн-выступлений или на ночных гуляниях студентов, робея и заливая смущением или морозом щёки, подходили ко мне зазнакомиться, но в большинстве случаев инициативу завязывания отношений проявлял я сам. Здесь же, мне даже не требовалось ничего экстравагантного соображать, чтобы выделиться из серой массы таких же ребят, выдумывать оригинальные способы подката, представляться отбившимся от цирка клоуном или совершать каскадёрские трюки ради привлечения внимания барышень.

Достаточно было уже появиться на дискотеке, как ко мне подходили девушки с предложениями, от рассматривания которых захватывало дух и зажимало поднижепупочную область… Боб быстро пронюхал тему с моей популярностью и в своей несколько грубоватой манере поначалу требовал познакомить с той или иной девушкой и рассказать о нём что-нибудь хорошее. Я заранее предчувствовал, что встреча с малость тронутым, если быть необъективно-милосердным, турком, обладающим расшатанной нервной системой, может оказаться для стремящейся культурно отдохнуть и развлечься барышни не самым радостным событием жизни. Событием, котирующимся не выше, чем 23 февраля в кругу шовинистов-эксбиционистов. Да и ничего хорошего о Бобе, даже с моей буйной фантазией, я сочинить не мог. Какие у Боба привлекательные стороны? Пахнет как изысканный сыр, извлечённый из порток бомжа с казанского вокзала? Харизматичен как серийный психопат — любитель валидола? Строен как концлагерный заключённый с двадцатилетним стажем работы в рудниках? Говорит по-русски как двоечник первокурсник из института дружбы народов?

Боб, в силу сверхвыраженного эгоцентризма и самомнения, считал, что любая, видевшая его хоть раз в жизни, женщина безмерно увлечена им, но умело прячет свои чувства ото всех, в том числе и от самой себя, не давая признаниям в любви разрушить интригу страсти. Кис Кисыч был мастером самооправданий и это был единственный сомнительный комплимент, который я мог о нём сказать.

Единственный раз я позволил поддаться на его порыв, когда перед началом шоу беседовал с симпатичной вертихвосткой в светлом коротеньком платье, многозначительно интересовавшейся как здесь работается и как у меня с личным временем. Боб, подкравшийся сзади, теребил меня за рубашку, нетерпеливо притоптывая на месте, и многозначительно играл бровями:

— Алекс, дурачок. Ти работать харашо сигодня. Я тебе можна пиво, водка. Ти есть отдыхать.

Ну понятно, что такой подхалимаж проявлен неспроста. Нехарактерно вежливый Боб, сверхусилием воли утративший свою раздражительность, превратившись в галантного Кал Калыча, прихоращивался, жеманничал, токовал и распускал павлиний хвост, делая мне смешные намёки раскрытием глаз до величины теннисных шаров, чего он хочет. При этом выплясывая на месте, как человек, которому невтерпёж облегчить свой вес за счёт выведения излишка жидкости.

— Альбина, это Боб Иванович, наш доблестный шеф. Подпольный ценитель женской натуры и красоты. Я вас оставлю, мне надо загримироваться для шоу.

Альбина сносно говорила по-английски, поэтому сделав за мавра его чёрное дело, я удалился, надеясь, что никто из них не окажется на грани нервного срыва. Позже, на дискотеке я видел Альбину, бросающую в мою сторону заинтересованные взгляды, с обтирающимся вокруг Бобом. Я сделал вид, что не замечаю призыва похитить её, и пораньше свинтил отдыхать. Хотя совесть была неспокойна и зудела ночью, приводя цитаты из Фенимора Купера, Вальтера Скота и Анджея Сапковски.

На следующий день Боб с утра пребывал в непохожем на себя благодушном настроении и добром нраве. Даже не обратил внимания, что сел на стаканчик с горячим кофе, к вящему огорчению неуспевшего подать сигнал Мусти. Явился на митинг в одетой наперекос кепке поверх банданы, с блаженным выбритым лицом, со следами плохо смытой зубной пасты на губах. Долго прокашливался, щурясь, смотрел сквозь окно на завтракающих «факин пипл» и умильно улыбался. Затем, не выдержав рвущихся наружу эмоций, рассказал, что у них с Альбиной великая любовь, по крайней мере с её стороны. Барышня, оказывается, рвётся из платья, желая выйти за него замуж, но гнуснейшее высочество, как истинный джентльмен, не желающий обнадёживать барышню напрасными надеждами, ещё сомневается в своих чувствах. Что ещё не решил, достаточно ли она хороша для него. И сможет ли удовлетворить все его изысканные потребности в романтичных возвышенных отношениях. Если кратко, павлинил по полной. Но в этом были и положительные стороны. Он не докапывался к работе, не находил времени для воспитательных проповедей с Марией, не вносил диссонананс в трудовое расписание, витая в розовых мечтах. Даже прилепленную ко лбу тянучку он не замечал.

Ещё через день я заметил Боба на газоне за пальмой, следящего за скрытыми шторами окнами второго этажа. Это показалось подозрительным, и я нашёл место, откуда смог наблюдать за этими двумя точками одновременно. За Бобом и окнами.

На балконе спустя некоторое время, за которое шеф успел нервно выкурить полпачки сигарет и поджечь тем самым футболку в двух местах, показалась Альбина в обнимку с молодым парнем. Они попозировали на балконе, распивая коктейли и целуясь, затем молодчик, приподняв Альбину на руках, скрылся внутри. Всё было понятно, ловить здесь было нечего, и я тоже покинул наблюдательный пункт среди пальмовой листвы.

Настроение его гнуснейшего высочества смёл грозовой фронт, он рвал и метал больше обычного. Бушевал в анимационной комнате на незапланированном митинге, случайно сломал выдвигающийся ящик стола, засадил коленку, поранил себе палец и даже выбранил поражённого Мустафу за флирт с девушками, хотя раньше не обращал на похождения земляка никакого внимания, привязываясь исключительно ко мне. Мы, привыкшие к его выходкам, не реагировали на этот взрыв Хиросимы, чем вызвали ещё большие волны гнева. Устав бесноваться, а также вследствие того, что он запутался в шторе, Боб лёг на матрасы и попросил всех удалиться, но предварительно его выпустить из этого: «Что это, йя? Аминокуюм, катастрофа!» — тканевого плена.

Тем памятным майским вечером у нас был запланирован конкурс «Мисс отель». Пока мы готовили сцену, расставляли стулья, сервировали низкие столики напитками и букетами для участниц, раскладывали по очерёдности выступлений реквизиты для конкурсов, Боб сидел, не замечая, что закутался в тряпку, которая использовалась для протирания пола. О чём-то думал, нахохлившись как промокший зяблик, мрачнее тучи и чернее квадрата Малевича и даже не спешил облачаться в любимый фрак.

— Боб, ты как?

— Я нормальна, йя. Что это? Я здесь шеф, или что, йя. Давай, работать, — огрызался он на проявление внимания в своей традиционной грубоватой манере, позволяющей не обременять себя излишними приятельскими отношениями.

До начала шоу оставалось немного времени. Зрители от бара постепенно перемещались к области амфитеатра, вместе с необходимым для веселья запасом алкоголя. Мы оставили Боба в гримёрном одиночестве, чтобы ненароком не перетянуть на себя угрюмость, и скрывались от публики за стеной с декорациями.

Перед началом шоу мы традиционно выбегали на аванс сцены и под музончик с колбасно-боевым ритмом исполняли танец «натурально клёвых аниматоров». Естественно, чем больше было народу, тем больше приветственных криков, возгласов и тем круче становились наши движения. Я исполнял горячую смесь «распляшись нога — разойдись плечо» с элементами брейк-данса, Мусти на левом фланге вытворял что-то таркановское, Маша слева выплясывала как молодая лань, Марио вовсю заводил народ на правом фланге, дурачась и скоморошничая. Мы оттанцевали, сорвали букет аплодисментов, и по идее должен был пафосно возникнуть его змеиное чернейшество, барон фон Вонь, маркиз Детсад. Но вместо шефа раздался его голос в микрофон:

— Animation team — one more time.

Голос показался немного странным, словно язык приклеили к нёбу на липкую ленту.

Джан, находясь в освещенной будке диджея слева от сцены, пожал плечами, поставил трек заново на вступление. Мы поклонились, передислоцировались за кулисы и браво отплясали. Боб и на этот раз не поспешил явиться.

— One more time — animation team.

Это мне переставало нравиться. Но и в третий раз мы не подкачали, исполнив свою версию сиртаки перед гостями. Шеф появился неожиданно. Первым его заметили дети. Показывая пальчиками за наши спины, они хихикали, пихая друг дружку локтями. Сначала я его не увидел, посмотрел внимательнее. Боб полз на четвереньках, держа микрофон в зубах.

— Что это, йя? — шепнул я Мустафе.

— Какашка, Боб салак, йя, — не предвидя ничего оптимистичного из такого выхода, отозвался тот.

Кал Калыч попытался встать, опираясь на стул, но упал вместе с ним, чуть не утянув за собой сервировочный столик. Мустафа и Марио подбежали к нему. Боб оказался пьян «вдрободан». Мутным взором оглядываясь вокруг, похожий на лося, с разгону влетевшего в дерево, сумел подняться, но тут же совершил новое падение, увлекая за собой скатерть и напитки. Мустафа ловко подхватил бокалы, а я поднял Боба.

— Йа, это что?! Аминокуюм! — он, отталкивая мою опору, сделал ряд быстрых движений вперёд и сверзился бы со сцены, не слови я его за фалды фрака, который он к тому же одел наизнанку. Некоторое время он напоминал фигуру на киле старинного пиратского корабля с таким же наклоном вперёд, опираясь только каблуками туфлей на край сцены. Передние ряды, состоящие из детей, завизжали больше от восторга, чем от страха падения на них костлявого ведущего.

Кто-то из-них успел плеснуть ему в лицо соком и кинуть в физю огрызок яблока. Плотная ткань фрака сумела выдержать вес недокормленного тела, и Боб оказался втянутым обратно на сцену. Он уже начал автоматически выдавать нечленораздельную приветственную речь, не замечая, что микрофон не включён. Оно было и к лучшему, поскольку она состояла не из слов в их привычном понимании. Гости сперва предположили, что это постановочный ход режиссёра. И смеялись над импровизированным дебошем, когда Боб в очередной раз сверзился на столик. Через несколько минут иностранцы продолжали так считать, в то время как русские разобрались в симптомах алкогольного делирия и из зала донеслись крики:

— Эй, кощей, закусывать надо!

— А пахлава то с коньячком!

— Алекс привяжи к нему швабру, чтобы ровнее стоял.

— Смотрите, Боб сегодня по системе «всё включено» работает.

— Поднажми, камикадзе, ещё два столика сбить осталось!

— Чарли Чаплин, дыхни на бармена, пусть мне тоже самое нальёт.

Делая ошалелые гримасы и обалдело вращая глазами, шеф, действительно чем-то похожий на тощего Чарли Чаплина в своём обмундировании, всё дальше уходил от нас в алкогольный туман. Я успел отобрать у него микрофон, с которым он никак не хотел расставаться. Для чего его пришлось волоком протащить вдоль сцены, пока его руки не разжали цепкую хватку с рукоятью после столкновения головы с одной из вертикальных опор для ламп. После такой неожиданной встречи, сопровождающейся звоном, слышимым в первых двух рядах, руки и ноги горе-ведущего зажили отдельной жизнью, каждая на своём шарнире, включая голову. Выписывая коленца и устраивая инопланетные цаплеподобные пляски, он отправился гулять по территории отеля в неведомом направлении, подобно броуновской частице. Его незапланированную прогулку сопровождала стайка детей и остроумные комментарии.

— Пошёл другую работу искать, где больше наливают.

— Боб, опохмеляться приходи, наль ём.

— Зелёным жирафам с Юпитера привет передавай.

— Из бассейна не пей, хоть козлёночком стать тебе и не грозит — ты уже и так как козлище.

Обязанности ведущего я принял на себя, после быстрых ремонтных работ на сцене. В середине шоу шеф приполз обратно на сцену, декорированный травяными побегами, с заляпанным чернозёмом лицом, лишившийся одной туфли и с носком в роли рукавички. Вызвал новый шквал аплодисментов и взрывы смеха, чего практически не удостаивался, будучи в трезвом виде.

— Алекс, гляди, ваш главный возвращается, хочет ещё раз в столб головой позвонить.

— Что, Боб? Цирк уехал, а ты остался?

— Жена-клоун домой не пустила?

— Да не, он в вытрезвитель не попал. Фейс-контроль не прошёл.

— Смотрите, Боб землёй в снежки играл.

— Решил ещё пахлавой с коньячком догнаться.

— Боб, ты туфлю на опохмел поменял?

Конкурс временно пришлось приостановить, потратив время на отлов шефа, который сумел таки опрокинуть ещё один столик. К пинкам он, как любой алкаш в состоянии связи с космосом, был нечувствителен. Наконец, Марио ловко спустил Боба под сцену и затолкал в гримёрку, связав для верности бюстгальтерами.

После шоу мы нашли Боба спящего, опрокинувшего всё что можно на пол, словно в гримёрке побесчинствовала банда мародёров фетишистов. В отместку мы нарисовали ему несмываемым карандашом чапаевские усы, брови Брежнева и бородавку под глазом. Я добавил мелкую надпись на лбу, ниже линии банданы — «больше не пью». Джан категорично отказался ночевать с ним в одной комнате из опасения задохнуться, и мы перенесли бесчувственное тело Кал Калыча в анимационную комнату, на мягкий ковёр, уложив на фитнес-коврики.

После устроили дополнительное совещание, прислушавшись к справедливому замечанию Марио, что пару дней здесь нечем будет дышать, и перетащили шефа в пятачок за баром, на мягкий травяной дёрн, заботливо накрыв обрывками линолеума, который в виде рулона валялся здесь же. Ничего страшного с ним случится не должно, если что — кошки присмотрят.

На дискотеке удалось переговорить с Альбиной, что у них случилось. Со слов девушки, ничего и не было, Боб оказался не в её вкусе, о чём она сразу дала понять в первый вечер. Местный Дон Жуан как-то отказывался её понимать всерьёз, говорил о Великой любви и предлагал выйти за него замуж. Затем Боб настойчиво звал её погулять на пляж, с видом уязвлённого самолюбия не принимал отказ, и с большим трудом удалось от него отвязаться, позвав отдыхающих ребят на вразумление.

На следующий день после алкогольных выкрутасов мистер Боб благоразумно скрывался вне территории отеля, но в течение целой недели ему не удавалось избегать понимающих насмешек со стороны отдыхающих. Если надпись и брежневские брови ещё удавалось скрыть, натянув низко, по глаза, бандану, смахивая при этом на имбецила, то от бородавки и роскошных усищ, оказавшихся стойкими к мыльно-щеточным операциям, избавиться не удавалось. Боба эта живопись и насмешки, выводили из себя, ввергая в состояние зернового бешенства. Если бы он обладал оружием супер-злодея, не сомневаюсь, что постарался бы уничтожить всё планету, чтобы полностью уничтожить распространение слухов о его позоре и унижении. А так ему приходилось делать вид, что он ничего не помнит, ибо, когда Боб Чапаев требовал объяснить: «Что это, йя такой», — тыкая в надпись посреди лба, даже индейские нервы Маши не выдерживали его «салак, йя», и она сначала прыскала в ладонь. Но усатый шеф зло продолжал своё: «Йя, что такой, йя, что это? Катастрофа, йя. Фысё капут», — и Маша уже заливисто рыдала от смеха.

Но сам Боб не извлёк какого-то урока для миропонимания, определения своего места в модели вселенной, и искренне изображал недоумение, когда я, по прошествии времени, позволившего забыться конфузу, отказывался знакомить его с новенькими отдыхающими.

Май подходил к концу, туристическое население Рose отеля увеличивалось, приближаясь к максимуму заполняемости. В малой Розе также начали появляться, вторгаясь в наше тихое житьё, звуки перемещающегося багажа, хлопанье дверей, крики, разговоры, детский смех. На балконах, среди зелёных зарослей плюща, стали заметны вывешенные на просушку купальные принадлежности, полотенца. Бассейновое корытце рядом с домом заполнили водой, как и предсказывал Мустафа. И патрули верблюжьих сынов со стабильной регулярностью захаживали в малую Розу. В корпус вдыхалась жизнь. Оставалось дело за малым, чтобы жизнь напоминала медовую патоку — за девчонками.

Насколько я мог судить, симпатичных одиноких женщин среди жителей нашего особняка поначалу не появлялось, словно кто-то с судьбоносным видением предотвращал возможность нарушения 2-го правила анимации. Но и в небесной канцелярии порою допускались ошибки.

На ужин в ресторан я пришёл поздно. Набрав на тарелку куриных грудок, фаршированных тёмным индийским рисом и мелконарезанными тушёнными овощами, я искал с кем можно приятно перекусить. Публики уже было немного:

— несколько столиков обжор, которые приходили к открытию ресторана и покидали съестную лавочку, сопровождаемые взглядами шокированных официантов, унося с собой до 3 кг продуктов в стадии знакомства с пищеварительным трактом и до 5 кг средств снятия приступа ночного голода в пакетах.

— пожилые тётки, ковыряющиеся вилками в мисках под видом проведения сапёрных работ.

Эти три ростовские кумушки с первых минут приезда устроили бабий бунт, высказав кучу претензий относительно третьесортного отеля, глупых условий заселения, дурацких номеров, дебильного режима питания и отсутствие лежаков в тех местах, где по их мудрому авторитетному мнению, они должны находиться. Ввиду непонимания их фразеологических оборотов местными работниками адмнистрации — мудурами, они донесли эту информацию мне. Отведя для Алекса роль главного злодея, заказавшего путёвку, заманившего их в «паханыйТуркистан», потратившего их сбережения и при этом имеющего наглость, прервать их идиоматические возлияние в самом начале списка жалоб.

— Почему у вас полотенец нет на пляже, мы что, свои должны возить? — желчно кричали они, несмотря на заверения, что диапазон моей слуховой чувствительности гораздо шире.

— Почему фен в номере не работает?

— Его там вообще нет, кошмар!

— Да нет, Надя есть. Он в тумбочке — но не работает, зараза такая.

— Почему нет нормальных ключей для дверей? Что это за мода такая — пластиковой картой какую-то щель в двери искать? Я и с банкоматом так могу поиграть, а здесь нужен нормальный ключ.

— Почему музыка у бассейна играет — мы что — музыку приехали слушать?

— Почему по-русски персонал не говорит? Что это за сервис? Мы что должны их чебуречный язык учить?

Первоначально, от такого ядрёного напора трёх диких кумушек, размахивающих перед моим лицом мясистыми пальцами с перстнями-каменьями различного достоинства, у меня возникло желание поменять гражданство и притвориться турком, но такой обман мог бы дорого обойтись при его раскрытии. Поэтому я выбрал иную тактику:

— Да, да и да — абсолютно со всем согласен. Кошмарный отель, не стоит тех денег. Вообще они должны доплачивать за моральный ущерб. На пальмы посмотрите — они же совсем не по фен-шую растут. Кто их садил — оленевод? Ужас. Невозможно смотреть. А бар? Что за бар без рябиновой настойки и клюковки? Мы что должны их ракией травиться? Безобразие. А бассейн? Они же до сих пор хлором чистят — это же прошлый век. Травят нас, шашлычники! А море, оно же солёное! Как в нём плавать — ни глаз не раскрыть, ни рта под водой. Почему мы должны мучиться и страдать? Хватит терпеть произвол и хамское отношение! Значит, поступим так. Вы собираете людей с пляжа, я у бассейна. Встречаемся здесь через пять минут.

— Зачем? — сбавили обороты воинственные дамы.

— Как зачем? Начнём революцию, захватим отель, создадим нормальные условия для отдыха. Я давно собирался, но не было нужного количества выраженных идейных лидеров. Все какие-то вялые, нетребовательные — мямли. Только нюнить могут. Но сейчас, с вами, мы устроим, ого-го! Эге-гей. Покажем туркам кузькину мать и отца кузькиного и всех его родных! Давайте, давайте — поднимем массы!

Дамы совсем утихомирились.

— А чего поднимать? Не надо массы никакие поднимать. Так то что, мы же не волосы сушить приехали, или с персоналом разговаривать, а карточкой даже удобней дверь открывать, провёл и всё. Море то у вас где?

— Да вы что, как так то. Не дадим себя сломить, не пойдём на уступки басурман! Фен — это атрибут цивилизации. Они же нас за дикарей принимают, не рискуют фен выдавать. Да мы сейчас развернём знамя пролетариата! За телом вождя в Москву людей отправим. Да мы их у-у-у..

Но тётеньки бочком, бочком, с грацией балерин из «лебединого озера» обошли меня и тихой сапой засеменили восвояси.

— Стойте, куда же вы… И-эх… — горестно протянул, увлёкшись ролью бунтаря.

Так то было три часа назад. Теперь же их ковыряния в набранной снеди снова выражали недовольство, как будто они всё же сожалели, что упустили возможность устроить переворот.

Поэтому я не решился к ним подсаживаться. Мало ли, вдруг нарыли агит-материала в османской кулинарии в виде возможного несварения и кабызлыка. Да и они смотрели на меня как на тигра, выпрыгнувшего из вольера — с опаской. Вроде бы и смотреть страшно — вдруг заметит, и не смотреть нельзя — прозеваешь, если к тебе двинется.

В другом зале я увидел двух симпатичных, ещё не отмеченных загаром, девушек. Обе стройные, чуть раскосые, с изящными ушками, заострёнными на манер беличьих или эльфийских по мнению игроманов, и решил упасть к ним.

— Так, девчата, давайте побыстрее, время поджимает, график ведь не резиновый. Танец, надеюсь репетировать не надо, всё отточено? Костюмы я уже приготовил. Как с ужином закончите, ещё с музыкой прогончик один сделаем.

Две пары глаз удивлённо смотрели на меня.

— Так, что непонятно? Гонорар ведь обсудили, всё устраивает или надбавки хотите? Пусть так, но ужин тогда вычтем.

— А что вообще это значит? — выдавила из себя рыженькая эльфийка.

— Что значит — что..? Так, что мы тут пьём? Ага — пивко, ну-ну… И это перед выступлением? Я же строго настрого наказал бармену вам не наливать. Глядите-то а, уже и не помним ничего. Мам дорогая, неужели набраться успели…

— Какое выступление вообще? Вы кто?

— Какое выступление? И это у меня спрашивают, какое выступление? Это я должен спрашивать: «Какое выступление?» Вы откуда?

— Из Смоленска.

— Из Смоленска, они. Конечно из Смоленска. В Смоленске вас в школе не учили разве, что пиво перед выступлением — это плохо. Ну хоть помните откуда, уже хорошо.

— Мы вообще-то отдыхать приехали…

— Да все мы отдыхать приехали. Но, девчата, давайте от контракта не будем отклоняться. «Арбайтен, арбайтен и ещё раз арбайтен», — как говорил печник школяру Володе Ульянову, когда он ещё не был великим, и не встретил Лену. Сначала работа, потом отдых.

— Вы нас путаете с кем-то?

— Я путаю? Нашли тут путальщика. Я скорее распутываю. Вот… где же это… Ага… есть

Достав до неприличия мятый клочок из кармана, на котором я записывал идеи с вариантами дневных развлечений, развернул перед собой:

— Читаю. Хореографический дуэт из Смоленска. Анжела и Каролина с танцевальной программой «Дуо грация либеро эспозито», — выпалил я самопроизвольный набор слов.

— Так мы же не Анжела и… Как там вторую звать?

— Каролина.

— Да. Мы не они. Мы Ира и Таня.

— Вы кому рассказываете? Ира и Таня они, видите ли. Естественно вы Ира и Таня. Анжела и Каролина — творческие псевдонимы. Думаете леди Гага — она с детства леди Гага? «Ледушка Гагушка, иди кашку поешь», — бабушка ей в детстве говаривала. Как бы не так! Сте́фани Джоа́нн Анджели́на Джермано́тта — она. Поэтому бабушка её в детстве кушать не звала, и вообще с ней не разговаривала, потому что запомнить, как зовут внучку, не могла. Так что всё, вы люди взрослые. Ира и Таня — Анжела и Каролина, контракт есть контракт, хватит увиливать. Или вы мандражируете? А может уже с турками прыткими познакомились, спонсоров любовничков нашли и решили завязать с гастролями? А?

— Нет, мы ещё не знакомились..

— Не знакомились они… Не успели ещё?.. Что покраснели? Собирались? Ладно, ладно, замяли. Сосредоточимся на выступлении. Танец-то помните или показывать надо?.. Смотрим… Анжела ты сначала — свет, софиты, да — вот так выходишь, здесь тросточка, изящно так вправо, влево, — я разошёлся в своей импровизации, что всерьёз вошёл в роль безумного импрессарио.

Встал из-за стола и что-то показывал в течении минуты ошарашенным девушкам.

— Да ладно, расслабьтесь, Ира и Таня. Вольно. Продолжать приём пищи. Разрешите представиться, уполномоченный аниматор Rose отеля. Старший лейтенант по развлечениям — Алекс. Можно просто, о наилучший и безмерно почитаемый светоч смеха и веселья, наинепревзойдёйнейший из самых наинепревзойдёйнейших наинепредвзойденцев, сломавших себе язык этим словом.

Девушки оживились. Состояние близкое к коме, беспокойство и лёгкая растерянность на лицах исчезли. Они заулыбались:

— Мы так и подумали, что это розыгрыш.

— Да ладно рассказывать. Подумали они… А кто руками под столом sms-ки строчил в турагенство, узнать — не напутали ли что с визами и отправили вместо артисток.

Так состоялось моё знакомство с барышнями из Смоленска. Тем же вечером, я наткнулся на Влада. Я сидел и наблюдал за мини-дискотекой при участии Машки-промокашки и ясельно-садиково-школьной группой детей. Машу шеф вынудил на дискотеку переодеваться в клоунский костюм. По его святому убеждению, эта розовый скверно сшитый мешок, на который не польстился бы даже поросёнок Фунтик из одноимённого мультика, с оборками рукавов и штанин не доходящих Маше до колен и локтей, наиболее верно отвечал представлением ребёнка о внешнем образе детского аниматора. Помимо костюма, Маша разрисовывала лицо щёчками-кружками и веснушками, чтобы не смотреться подобно просто девушке, натянувшей розовый мешок. Грим положение немного спасал, но вид всё равно оставался комичным.

— Туговато у вас с дискотекой, — раздалось бурчание. — Такую музыку будете ставить, никто постарше дэнсить не придёт.

— Так это же мини-дискотека, — ответил я голосу.

— Вот я и говорю, сделайте музыку нормальную, не этот турецкий утренник маленьких утят, а хиты летние, попсу, техно-хаос, что-нибудь посерьёзнее, и будет тогда дискотека. А под это кто будет танцевать? Только клоуны и дети, как сейчас.

— Ты первый раз в Турции что-ли? Это мини-дискотека, специально для детей, — я даже повернулся посмотреть на собеседника, не разыгрывает ли меня.

Но нет, парень сидел хмурый и пессимистично взирал на хоровод из маленьких отдыхающих.

— Первый раз — верно.

— А чего хмурной такой? У Бориса Моисеева в подтанцовке что-ли работаешь?

— Почему это?

— Да потому что платят хорошо, а перед друзьями стыдно.

— А-а. Нет — не из подтанцовки, — парень облегчённо улыбнулся. — Я тренер детской сборной по хоккею.

— Ну так, должен тогда представление о детских дискотеках иметь.

Оказалось, что Влад был хмурый, потому что действительно первый раз отдыхал за рубежом. Не перевёл время на часах по прилёту и Машину музыкальную возню с бэбэками он принял за реальную дискотеку, изучив стенд с расписанием анимационных программ.

К нам присоединились Анжела и Каролина, уже посетившие бар, и готовые показать хореографически-танцевальный этюд «наинепредвзод… наинепрёт… нуинепрепровзод сейчас… наинепредвзод… как там дальше… ейнешмеш— тьфу ты Алекс, как это выговаривается… — шему». Влада это предложение пронаблюдать танцевальный этюд двух эльфиек заинтересовала больше чем «замы Арама и прочие погули» и он выдвинул свою кандидатуру на пост чуть-чуть подкупного члена жюри. Я отправился готовиться к шоу, а новые знакомые барышни повели Влада в турне по «Барному кольцу Розы».

После шоу я опять с ними пересёкся. Девчонки мне поведали, что после ужина к ним подошли три уважаемые женщины из Ростова и предостерегли их от общения с тем молодым человеком — ламинатором. «Этот ламинатор — он параноик, сумасшедший, — заверяли тётеньки, — пальмы ему, видите ли, не по какому-то фэн-хрену растут и море солёное. Вы с этим ламинатором не связывайтесь, а то он вам тело вождя пришлёт». Я рассказал правду про ростовских кумушек и Влад подавился пивом от смеха, выплеснув его через нос. Потом он предложил их разыграть, выдав себя за кубинского вождя Чегевару. Так мы и сделали.

Я принёс из гримёрки знамя казантипа, подаренное кем-то из отдыхающих. Ростовчанок нашли у кальянной, нервно спорящими с мастером курительных дел — Яшей о качестве предлагаемого товара. Они опять были чем-то недовольны, и это вписывалось в наш розыгрыш как нельзя более кстати. И Влад со знаменем наперевес, с уже якобы завербованными в партию Таней и Ирой, обратился к кумушкам, с призывом вступить в ряды угнетённых и обездоленных отдыхающих. Программа партии была следующей: предоставление именного лежака и опахальщика каждому российскому туристу, у каждого персонально расстилаемая ковровая дорожка в море, чтобы не пораниться о накиданную гальку, бесплатный глухонемой массажист противоположного пола на весь день, портшез с носильщиками до ресторана и обратно, кормление в ресторане с ложечки и карету до Кемера по выходным. Женщины также приняли Чегевару за ламинатора, и последний раз мы видели их на ресепшене, где кумушки пытались объяснить по-русски местным мудурам, что по отелю разгуливают ненормальные ламинаторы, Чёгдевары всякие с требованиями перестать солить море и раздают лопатки для пересадки хрено-пальм.

В течение нескольких дней мы общались такой тесной компанией — Влад, я и смолянки. Шутили, флиртовали, придумывали забавы. Неожиданной новостью для меня стало известие о заселении девчонок в тот же особняк, где размещались мы. На сей раз, я вёл себя более осторожно, не контактируя с ними на глазах у Боба и парочки подозрительных гарсонов. Чаще всего мы пересекались на пляже, где среди лежаков, усыпанных туристами, прикидывающихся морскими котиками, а некоторые поселенцы и вовсе, сходившие по мощным телесам за морских слонов или моржей, заметить меня было непросто. Особенно, если я не трубил в рог, не устраивал уроки жонглирования галькой и дуэли пляжными зонтиками, а просто, к примеру, натирал девушек маслом. Поэтому эти закрепившиеся отношения, когда мы уже знали поближе друг друга, требовали какого-то продолжения со стороны каждого из дуэтов.

Мы с Владом обсудили текущее положение дел. Ему нравились обе эльфийки, но: «вот если, Алекс, так совсем уже по чесноку, то больше рыженькая Ирина». Я же, в случае гибели всех землян, кроме меня и Иры, не был бы расстроен таким сосуществованием и, как продолжатель рода, принял бы его со всей ответственностью и с радостью. Но сам выделял преимущественно светленькую Танюшку, о чём не замедлил поделиться с приятелем. Девушки, судя по реакциям, придерживались схожего выбора. Не относительно друг дружки, нет, а в выборе объектов для флирта.

В один из этих светлых, погожих, солнечных деньков, коими так славен берег Кемера, когда золотистое сияние погружает в размытую волшебную дымку лесистые горные кряжи и кручи, а воздух напоен сочными ароматами акации и сирени, девушки пригласили нас, в качестве скрашивающих досуг кавалеров, к себе в номер, дабы отметить экватор своего отпуска. У Влада сохранилась нераспечатанная бутылка виски из дьютика, с меня шла развлекательная программа, ну и девушки подготовили фруктовый стол и до неприличия привлекательно оделись. И вот, отведя шоу, накоротке отметившись на дискотеке, я отправился в малую Розу. Но вместо того, чтобы как приличный аниматор, свято и тупо чтящий второе правило, отправиться в подвал, дабы предаться посту и молитвам, способным оградить меня от смертных удовольствий бренного мира, проскользнул по лесенке на второй этаж.

«Захотят уволить, так пусть увольняют, что я не человек что-ли. Нашли раба», — проговорил я про себя мантру, которая однажды уже спасла меня от спермотоксикоза. Постучался в дверь, надеясь, что заклинание сработает и в этот раз.

Весь квартет был в сборе. Мы начали с выпивки. Вернее начал я, ребята продолжали уже в течение пятых суток. Затем перешли к забавным историям и играм. Не обошли вниманием и игру в карточного дурака на фанты. Одним из них стало задание попасть виноградиной в охранника, коротавшего полуночные часы с газетой на посту — подобии телефонной будки. Тусклый романтично-охрянный свет одинокой фонарной лампочки в достаточной степени освещал мишень. Стеклянная перегородка с нашей стороны отсутствовала. Честь завиноградить человека при исполнении выпала мне. Остальные, подленько хихикая в предвкушении более бурного смеха, тоже расположились на балконе, мешая прицелиться как надо своими шуточками. Первая виноградина, пролетев метров 20, пробила брешь в его газете, подобно метеориту. Трое человек пригнулись за навесным архитектурным укрытием.

— Садись, — давясь от смеха, шипел Влад, потягивая Ирину вниз. Она приземлилась на него, свалив с корточек, зажимая ладонью рот.

— Ну, как — заметил? — спросили остальные фруктовые террористы девушку.

— Как-то не особо, он вроде спит.

И точно, охранник дремал в позе читающего манекена, тем самым, без своего ведома и волеизъявления став родоначальником игры «виноградный дартс». Попавший в тело охранника набирал 5 баллов, в газету — 10 баллов, пробивший газету насквозь — 15 и попадание в область головы оценивалось во все 25, а если вогнать виноградину в ухо — досрочный победитель и обладатель титула «Robin bad».

— Тань, ты что? Яблоком нельзя, убьёшь человека, — благоразумно остановил Влад азартный порыв, до этого сам предлагавший метнуть бутылку, когда подвоз из тыловых запасов биологических снарядов подходил к концу. Но тут Иринка особо метким броском, чуть не выпав с балкона, поразила затылок дремавшего.

Через прорези в балконе мы наблюдали за пробуждением турецкоподанного, выразившего чрезвычайное удивление переменам, превратившим его газетное чтиво в подобие голландского знаменитого сыра «леердаммер» с дырочками. Виноградно-небесная манна, засыпавшая его стол, также вызвала священный экстаз. В ту ночь к нему пришло убеждение — основать собственную секту, и по рации он вызвал двоих соратников, дабы поведать им необычную историю его общения с другим миром, во всех подробностях. Обнюхивая и пробуя на зуб боевые снаряды, втроём они принялись, взволнованно переговариваясь и отчаянно жестикулируя, светить фонариками вокруг будки и в небо. Единожды до них донёсся сдавленный булькающий стон, прозвучавший в ночной тиши сверхъестественно, но, не дождавшись второго пришествия в течение четверти часа, они разошлись. Не в состоянии удерживать рвущийся смех, мы проползли на четвереньках в комнату и сотрясали комнату хохотом, пока соседи не просигналили ногами в стену, что и они получили удовольствие от развлечения. Простучав им в ответ, что мы приняли их интерес к сведению, мы перевели дух.

Следующая пара проигравших, облачившись в мистические простыни, должна была нагрянуть в гости к Марии, с целью проверить её индейскую броню невозмутимости на прочность. Помадой обозначив черты очеловеченной материи на ткани, мы отправили проигравшую парочку — Влада и Таню. Оказывается, привидениям тоже не чуждо ничего земное, и для смелости они не прочь опрокинуть рюмочку другую перед пугательным рейдом.

В результате небольшой задержки с вылетом, смех, доносившийся из-под простыней, несколько скрадывал ощущение таинственности и неотвратимой ужасности, а неуверенная походка с частым обниманием стен, друг друга и редким — пола, также не привносила хичкоковских оттенков психопатического торжества. В итоге призраки ошиблись дверью и попытались осчастливить визитом Марио, который уже совершил ритуал раскуривания трубки мира и принял призрачную делегацию за своих старых знакомых, вежливо поздоровался с видениями и пригласил к своему шалашу, отведать дурман травы. Угрожающие завывания «бу-бу-бу» Влада и грозный писк Танюшки, он проигнорировал и пожал плечами, когда привидения, спотыкаясь и сбивая друг друга, с гомерическим хохотом пустились в обратный путь в Пенсильванию. Мы вновь услышали одобрительный перестук в стену, более амплитудный по мощи и сопровождающийся уже и словесным одобрением, нечётко различимым из-за панельного перекрытия.

Время было уже позднее, и повторный рейд помадных призраков в Машину обитель еды мы решили оставить на другую встречу. Тем более я опасался, что дверь опять перепутают и пара-видений вломится к Бобу, который, в отличие от общающегося с духом Маниту курда, способен докопаться до источника этого вторжения и вычислить за ним меня.

Поэтому Влад и Ирина, тактично оставив нас вдвоём, удалились исследовать на прочность постельные сооружения в апартаментах детского хоккейного тренера, которые находились в главном корпусе. Мы не упустили возможность сделать то же самое в малой Розе, и ночь закончилась для меня сном ещё часом ближе к рассвету.

Утром я вернулся в комнату, когда будильники Марио с безнадёгой в механическом голосе устало крякали, телефон Мусти рыдающе вибрировал в тумбочке, а сами обладатели девайсов срослись с кроватями телесно и духовно. Я успел лишь сменить одежду, привёл себя в порядок и поспешил на завтрак, прежде попытавшись растолкать Мусти.

— Джага-джага, Алекс? — спросил он, не размыкая глаз.

— Йени йылыныз кутлу олсун! — поздравил я его с праздником Нового Года вместо ответа.

В ухоженном дворике благоухало, вода текуче напевала на своём, вальяжно переливаясь через бортики бассейна. Порхали среди просыпающихся, раскрывающих лепестки-окна цветков неугомонные бабочки. Из травяных зарослей доносился мерный стрёкот. Неповторимые пряно-густые южные испарения уже с теплотой обволакивали тело, волнами-пальцами проникая в нос. Солнце, отражаясь от фасадов белоснежных зданий робко, по-утреннему слепило глаза. Меня ласково встречал новый день, полный красок и очарования турецкого побережья.

Глава седьмая

Из этого познавательного подзаголовка вы узнаете, что «бурда» с турецкого переводится — «здесь», а «баян» означает «женщина». А из самой главы вы узнаете, что стриптизёры могут испортить всю малину. А уж как — читайте дальше сами, а то всё вам расскажи прямо сразу, в подзаголовке..

Мустафа недолго оставался с нулевым счётом несостоявшихся свиданий. Совершенно необдуманно высшие силы заселили старшего бухгалтера Светлану в соседнюю с нами комнату. Я лежал на неубранной постели в послеобеденный перерыв и прикидывал чем заняться в ближайший выходной. А такие дни у нас тоже были, причём с завидной регулярностью, каждое воскресенье. В этот день туристы слонялись, верблюжили и жирафились по отелю, предоставленные сами себе. Большинство, конечно, навёрстывало график по койко-часам и лежанко-минутам. В барах был ажиотаж, из здорового перетекающий в болезненный. А фанатично настроенные женщины переспрашивали друг у дружки, будет ли аквааэробика, или я действительно не пошутил вчера насчёт выходного дня.

Так вот, я предавался размышлениям стоит ли прогуляться до Кемера и присмотреть что-нибудь из одежды. По моим расчётам приближалось время зарплаты, оставшиеся 100 долларов мало что решали, а вот гардероб не мешало бы обновить. По сравнению с мажорами соседями, особенно с Марио, я был бедным родственником предпоследнего беспризорного. Мусти вышел на балкон, покурить и проверить высохла ли рабочая униформа после очередного конкурса «столкни Мустафу в воду». И я услышал фразу:

— Давай займёмися бизапасным.

— Зай-мём-ся, Мус. Учись грамотно произносить, йя, — крикнул ему, поправляя устную орфографию. Думал, он тренируется, оттачивает навык.

Но тут какое-то «астарожнае» торнадо пронеслось по комнате, покопалось в Мустиной тумбочке в поисках средств индивидуальной защиты, разработанной институтом холостякологии. Задержалось на пять секунд у зеркала, издало крик, похожий на бабуинский, но в нём можно при сильном желании различить что-то вроде: «Алекс, яхуууу! — и, — «Джага-джага!» Торнадо вернулось ослабшим ветерком минут через сорок, перелезая на наш балкон с причитанием «пипетс», в котором однако слышалось неподдельное удовлетворение жизнью.

В итоге, проявляя нехарактерную для него повышенную работоспособность, Мусти каждое свободное время в течение недели исчезал на балконе по соседству, возвращаясь полуживым, вымотанным, но счастливым, как белочка, отыскавшая прошлогодний схрон орехов в шоколаде. Походка его всё больше походила на моряцкую — вразвалочку, а затем вообще стала раскорякой калмыцкого наездника. Позже я встретил саму Светлану, симпатичную деву с длинной русой косой, чем-то похожую на настоящую русскую бабу, которая не дура и в избу горящую зайти, борщ там сварить, да коня на скаку коромыслом промеж ушей остановить и ведро молока с него выдоить.

Разделяя радость товарища по комнате, я задумался над своим положением. Ира и Таня уже предавались воспоминаниям о жарких денёчках и не менее жарких ночах, пребывая в родном Смоленске, а я вновь проверял на прочность свою устойчивость к амурным приключениям и находил, что эта устойчивость не вполне совершенна и, вполне может статься, что её вообще нет.

Ранее таких влечений к подобным развлечениям я от себя не предполагал, опять же как человек, культивированный на книгах Джека Лондона и Томаса Майна Рида. Но реальная жизнь в качестве аниматора внесла свои коррективы в поведение индивидуума. Разум, высшая мыслительная деятельность, холодный расчёт и противоположная им духовная нравственность, всё это отходило на второй план и меркло, когда инстинкты самца, неукротимое желание вольного зверя, находящегося среди самок в период течки, геогормональные бури овладевали моей сущностью.

Клеймо бабника меня не пугало, так как я не волочился за женскими юбками, а больше был похож на портного-кройщика, выбирающего предлагаемое сукно в товарном ряду. Поначалу популярность настораживала меня, я считал её неоправданно-завышенной, но человек способен адаптироваться ко всему. Я старался быть не заинтересованным в развязывании курортных романов, но среда довлела надо мной и обуславливала поведение. Кто я такой, чтобы противиться природному первоначалу.

Каждый аниматор мужского рода, если он хорош собой или по крайней мере не отвратителен обликом, является потенциальным объектом для съёма. А так как я выделялся своей активностью, ежедневно, по нескольку раз в день будоражил пляж и бассейн созывом на спортивные мероприятия, проявлял творческое безумие при создании развлечений, куралесил по полной не денег ради, а ради забавы и был на устах у большей части отдыхающих от мала до велика — то и количество девушек, рассматривающих меня в качестве почётного эскорта, превосходило мои более чем скромные запросы.

Я, лишённый такого повышенного спроса у себя на родине, не привыкший к такому повальному вниманию к персоне — решил не следовать велению древних: «Timeo danaos et dona ferentes». То есть, не бояться и не отказываться от предлагаемых «данайками» даров, просто правильно их принимать. Поступали предложения и от достаточно зрелых и обеспеченных дам-данаек, желающих продлить краткосрочный возраст любви и от молодых распутниц, которые считали, что некоторые услуги аниматора тоже включены в стоимость путёвки. Я руководствовался трепетным языком сердечной чакры и останавливал свой выбор на «данайках», к которым имел ощутимое влечение.

Сейчас меня заботил всё тот же вопрос. Где можно с пользой для тела, непринуждённо, качественно и безопасно провести время с очередной молоденькой барышней, набивающейся на свидание? Ютиться в её номере подобно бездомному путнику, опасаясь шорохов в коридоре и невольно ожидая стука в дверь с проверкой на наличие недозволенных гостей? Нет, мне нужно было что-то другое. Краем уха, я слышал истории от персонала про дикий пляж. Куда, если им улыбается фортуна, они отправляются по ночам.

И вот, в свой очередной выходной, я решил произвести разведку на местности. Наш отель один из крайних, предваряющий длинную цепь туристической мекки, этого застывшего, залитого цементом каравана архитектурного разнообразия, вьющегося до Кемера и там уже распадающегося на единичные ансамбли среди лавочек, магазинчиков, парков и жилых зданий. Перед нами располагается только Gul (гюль) отель, схожий по расцветке, строительному замыслу с Розой. Дальше идёт дорога на Анталию. Я решил по ней прогуляться и посмотреть, нет ли отвилок в сторону моря. За Гюль-отелем я обнаружил каменную арку, нависающую древним окаменением над проезжей частью. «Обнаружил» не совсем то слово, поскольку арка и раньше виделась мне, во время перехода через дорогу от главного корпуса к малой Розе, но как часть горизонта. За ней продолжалась дорога, а в сторону отмежевался пустырь с апельсиновыми садами, скрытыми от посягательств любителей цитрусятины колючим сеточным забором, тянущимся на несколько сот метров. Вдали возносились вверх минареты мечети, как мачта корабля посреди древесно-зелёных волн, в который она погружена. Вот откуда по вечерам доносилось пение муэдзина, похожее на искажённый глас, будто бы идущий из морской раковины. Красивый мужской баритон, словно многократно усиленный динамиками, разливался по побережью в вечернее время с целью призвать верующих к совершению намаза — молитвы. Для кощунственных личностей-агностиков вроде моей, это был колоритный фон, отзвуки восточной сказки. Нашлась и дорожная отвилка, не закатанная в асфальт и ведущая в песчаные дюны. В начале дороги были раскиданы дачные домики с приятными тенистыми садиками, состоящие из плодовых деревьев, виноградников, увивающих калиточные ворота и открытые веранды. От этой дороги в далече отходили тропки через наметённые столетиями песочные холмы, образуя спуск к дикому пляжу. Ага, понятно, где можно вкусить романтику запретных встреч.

Каждый выходной, кроме того, что он являлся священным днём будничного труженика, наполнял меня ностальгическими нотками. Не тормошимый суетой, я любил прогуляться вдоль отельного променада по тёплой плиточной мостовой, ведущей в Кемер. Овеваемый шалью полуденного знойного ветерка, я предавался воспоминаниям о северном городке, частых летних дождиках, переменчивой погоде, вспоминал его улицы, широкие проспекты с сурово-серыми анфиладами домов, усиливающими осенью за счёт унылого малокрасочного однообразия непонятную, рождающуюся в глубинах сердца, печаль. Вспоминал нежные берёзки, восторженно распускающиеся летом во весь ветвистый рост, тополя, щедрые на пух и дарующие прохладу тени в центре города. Городскую набережную, летом превращающуюся в разноцветный оживлённый муравейник. Вспоминал родных, друзей, занятых обычными, привычными для горожанина летними делами и работой. Между раздумьями и воспоминаниями поглядывал по сторонам, а посмотреть было на что.

Отели первой линии изобиловали разнообразием цвета и форм. Простенький «Anatolii», солнечная «Gelidonya», претенциозный «Maxim», протяжённый массивный корпус респектабельного «Kemer Resort», отдалённого от дорожного зрителя лужайками, орошаемыми газонами и теннисными кортами. Нависающие цокольные бастионы «Amara wing resort», перетекающие в волновой изгиб строения c пущенными по фасаду яркими цветочными насаждениями, сменяющиеся колониальными джунглями. Красивейшая архитектура Orange country, являющаяся копией одной из улиц Амстердама внутри. Обелиски, разноцветные европейские башенки и ветряная мельница — визуально выделяли этот элитный отель среди прочих.

По другую сторону дороги находятся трёхзвёздочные и менее именитые собратья, победнее венценосных родственников, не склонные к зодческим изыскам, более домашние. Вместо металлических неприступных копий оград они снабжены кирпичными с широкими просветами заборами. Кафешки, рыбные ресторанчики, шашлычки, с прейскурантом цен и наименованием популярных блюд дня на разных языках, разбавляют пространство между отелями.

Затем дорога приводила меня к самому Кемеру, и я уже впитываю в себя впечатления от торгового шума зазывал, ароматов свежей клубники, персиков, груш с уличных лотков, расставленные на повозках. Чувствую разгоняющую зной свежесть от фонтанной площади со струями воды, взлетающими из инженерно-технических скважин под ногами. Рассматриваю причудливые исторические сооружения. Те же исламские храмы — мечети, монументы, посвящённые освободителю Турции от захватчиков и просто архитектурные изыски. Всё здесь дышит беззаботной жизнью, от брусчатки, испускающей пар, до синевы неба, отражающейся от раскрашенных восточными орнаментами куполов. Жизнью яркой, праздничной, не склонной к унынию и меланхолии.

Здесь множество магазинчиков по продаже золота, ювелирных изделий, шуб, дублёнок, брендовой одежды и подделок под неё, оборудованные пятачками террас с навесами, где хозяева — лучащиеся улыбками загорелые молодцы с вьющимися чёрными напомаженными кудрями, в цветастых футболках, обязательно с логотипом, надписью или узорным рисунком. А есть среде них и бритые здоровяки, в полосатых футболках «Барселоны», «Мадридского Реала» или «Интера», а то и в местных «Фенербахче» или «Голотосарая», в отутюженных рубашках, слепящих белизной, с обязательно выставленными напоказ ременными бляхами. Есть и пожилые турки-продавцы, колоритные, прожжённые жизнью, с плешью опыта и знаний, раздобревшие телом до чиновничьего уровня. Все вместе они устраивают этот гул, присоединяя персональные цвета к общей палитре Кемера, читают газетные сводки, вести с футбольных полей, хвастаются амурными похождениями, придуманными и нет, те кто постарше — коротают время за чайным церемониалом. Сфера их интересов — туристы и они весьма поднаторели в определении национальности потенциальных покупателей и в зависимости от неё — в способах их завлечения.

Принадлежность к тому или иному этносу угадывается практически без погрешности. Позже я и сам без труда различал отпечаток характерных черт того или иного народа. Легче всего узнать наших девушек — самые красивые — щебечущие хохотушки, выделяющиеся модельной пропорциональностью, ухоженностью, стройными ножками, славянским овалом лица, не лишённым тщательно подобранного мейкапа в лучших традициях девушки от Maybelline, распущенными длинными волосами, играющими на ветерке, как в модносрежесированном клипе, одеждой, подобранной дабы максимально оголить привлекательные участки тела.

Провинциальные русские парни на их фоне немного теряются, но также выделяются какой-то мрачной безбашенностью, целеустремлённостью походки и настороженными взглядами при попытках завязать диалог. Если они с девушками, то не отходят от них не на шаг, как цепные псы, полны ревности, готовые расценить любую шутку, как провокацию. Те, кто постарше, ещё более недоверчивы, выглядят более по сельски. С постоянным прищуром глаз, будто находятся с секретной миссией на вражеской территории, с задачей, что-нибудь спереть, не заплатив. С опаской реагируют на информацию о скидках, распродаже, улыбки не балуют их лица своим появлением, если только солнце не перебарщивает с ослеплением. Они ежеминутно проверяют на месте ли кошельки и жёны, не надули ли их басурмане. Попадаются и мужики попроще, те что навеселе, создающие невыгодное впечатление о нашем народе. Пьяная напускная весёлость граничит с барской наглостью и хамством, турки принимаются за хитро-подлых холопов, вышедших из подчинения помещика, и покупочные торги часто сопровождаются неприятной безнаказуемой матерщиной.

Иначе ведут себя европейцы. С видом добрых хозяев, вернувшихся из долгих странствий, немцы заходят в магазинчики, шутят с продавцами, фамильярно охлопывая друг дружку по плечам. Молодые немцы выделяются агрессией во внешности и стиле одежды, в виде раскрашенных волос, женских коротких взъерошенных стрижек, лицевого пирсинга, перевитых верёвочкам, фенечками и кожаными браслетами, запястьями. На девушках не увидишь коротких юбочек, редко можно заметить откровенные сарафанчики. Часто это спортивные цветные майки, иногда натянутые на бесформенные тела, затянутые в бриджи с армейским уклоном. Их парни более подтянуты и выглядят зачастую лучше. При этом от немецкой молодёжи не веет угрозой, они могут вежливо улыбнуться, кивнуть, расходясь на узенькой улочке. Англичане бледны кожей, веснушчаты, холёны. Дамы с ними полноваты, впрочем, как и множество европейцев, не склонных следить за фигурой. Молодые англичанки ведут себя как подвыпившие подружки невестки, любят наряжаться в кукольные воздушные платья-звоночки. Коллективно держась за руки, они хохочут без повода и шмыгают из одной лавочки в другую, тогда как пожилые родители уже национально сдержанны в эмоциях, проявляя их если только кряканьем от выгодной покупки. По улочкам они ходят с чопорной экскурсионной надменностью, и словно говорят:

— Фи, Чарльз, посмотрите на этого представителя Германии. Как он может жать руку этому дикарю?

— Ах, Елизабет, ты же знаешь, эти мюнхенские сапожники сами недалеко ушли от дикарей. Вспомни хотя бы 41 год. Это же дикость, варварство.

— О, Чарльз, дорогой, и что мы забыли в этой стране пальм, шведского стола и полуцивилизованных обезьян? Ну, эти русские понятно — мутное море и халява — большего им и не надо. Здесь этого добра в изобилии. Но мы то, Чарльз? Давай вернёмся скорее на нашу Темзу, где простолюдины ведут себя подобающе и не пытаются на каждом шагу вручить турецкое от Версаче.

Голландки очень хороши фигурами, лица женственны. Светлые длинные волосы, ниспадающие прямыми лучиками на плечи и тёплые чистые глаза, с намёком на волшебство и некую мудрость. Единственное, что скрадывает впечатление женственности у каждых четырёх из пяти голландок — это нос. Словно природа, создавая эталон, отвлеклась на другие дела и второпях не вытесала его до конца. И, действительно, нелепо смотрится этот мясистый pico (нос — исп.) на хрупком девичьем лице. А иные и вовсе похожи на клювы гагар или гусей, задранные вверх. От этого, когда смотришь в глаза голландца или голландки, взгляд невольно сползает на нос и неуклюже застревает. И вот ты уже стыдишься своего повышенного внимания к этой выступающей детали лица. Усилием воли пытаешься перевести внимание на другие области, подобно тяжелоатлету, стараешься сделать рывок 200 кг штанги вверх от груди, а сам думаешь: «Да, что же не так с этим носом? Ах, если бы он был чуть нежнее и утончённое». Передвигаются голландки с полным осознанием чувства собственного достоинства и одеваются со вкусом и пониманием к созданию l’image feminine. (женского образа — фр.) В них нет того оттенка показной распущенности, свойственной нашим девушкам и излишне сдержанного феминизма немок, а также наивной девственной разболтанности молодых англичанок. Лишь итальянки в дизайнерских пристрастиях более близки к ним, но южанки, имеющие арабские и армянские корни, иногда перегибают с игрой цвета и выглядят кичливо. Среди южных итальянок много жгучих красавиц, но как уравнивающий противовес также много сеньорит с грубыми фрескоподобными чертами поколений крестьянок-землепашцев с плотной нескладностью тел, будто слепленными из некачественной глины подмастерьями.

Женственность жительниц Севера пиццеславной страны более сдержанна и элегантна. Неброский макияж. Стиль одежды скорее общеевропейский, при этом северные итальянки вносят в него подлинный артистизм и шик. Итальянки из северных регионов оправдывают славу Италии как колыбели моды, вкуса и стиля, причем держат эту марку независимо от возраста. Похоже, комплекса возраста у итальянских женщин попросту не существует. Мне приходилось видеть итальянок возраста от 50-ти и выше, способных бодро шагать на каблуках, подметая мостовые подолом надетой не по сезону шубы нараспашку, под которой явственно просматривается юбка выше колен. Этих жизнелюбивых женщин, выглядящих намного моложе своих лет, язык не поворачивается назвать старушками.

Итальянские мужчины озабочены своей внешностью едва ли не больше, чем их соотечественницы. Среднестатистический гетеросексуальный итальянец следит за модой, еженедельно посещает парикмахера, делает маникюр и даже пользуется блеском для губ.

Большая часть курортных турков выдаёт себя именно за жителей итальянского юга, выходцев из Сицилии, Калабрии или Сардинии. Как наш Мустафа, несмотря на то, что он вообще араб по происхождению. На них можно увидеть синие футболки с надписью «Italy» и часто встречаются цвета национального флага бывшей римской империи. Итальянские товарные бренды продаются чаще, а значит и подделываются лучше всего. Но также как и фальшивый товар «Adibas», турки выглядят жалкой копией рядом с истинными итальянскими мачо. Осознавая это европейское превосходство, они ведут себя с ними сдержанно и не настаивают на близком общении, никогда не заговаривая с ними первыми.

С немцами же они неизбежно любезны и доброжелательны. Наличие подрагивающего колечка хвоста, колотящегося по сторонам, взбивающего воздух при встрече с бюргерами, позволило бы точнее описать их радушное расположение. С ними турки не вступают в купле-продажные отношения по собственной инициативе. Шутливая перепалка служит для поднятия настроения у обоих, и стороны, удовлетворённые друг другом даже без свершения торговой сделки, расходятся.

Кого турецкие продавцы действительно побаиваются, так это славянских кумушек. Лишние пара дюжин килограмм, кислая физиономия, внушительный бюст 8-го размера, нацеленный как орудие массового поражения из-под безразмерной в плечах, но собранной в обтягивающие складки на боках, XXXXL футболки. С прилагающейся тележкой-оруженосцем в виде потеющего супруга, эти женщины из средней полосы или c Украины, которых мужья за глаза, шёпотом и после литра — второго, третьего, но никак не первого, называют — «бабы» — способны вогнать под прилавок даже самого отвязного торгаша горлопана. Вековое умение торговаться, переданное по наследству, плюс способность голоса подражать звукам строительных и слесарных инструментов, иммунитет ко всем торгашеским ухищрениям, мнимым скидкам и словам лести — превратили «бабу» в универсальное разоряющее средство ближнего боя. Слух, о вышедшей на шопинг-прогулку «бабе», моментально разносится по всем лавочкам, шопозинчикам и торговым точкам, которые экстренно закрываются на обед, а продавцы, под видом итальянских туристов, сливаются с прохожими. И горе тому незадачливому осману, замешкавшемуся в дверях. Вталкиваемый мощной грудью внутрь своей вотчины, он вынужден за бесценок прощаться с сумками от «Prados» армянского пошива, туфельками от «Gycci», сделанными на фабрике Чьяхавели в Грузии, и духами «Armyani» местного разлива. Магнитики, статуэтки и бусы забираются бесплатно «в придачу» и без возражений.

Подлинное бедствие наступало, когда в рейд отправлялась целая группа приезжих «баб». Торговый квартал в таких случаях вымирал, южный ветер таскал по тротуару обрывки газет, игриво похлопывал опущенными ставнями, тот, кто не сообразил приметить надёжное бабоубежище, притворялся впавшим в летаргический сон прямо на ходьбу, или, наскоро облив себя Diior-ом валился тут же на тротуарную плитку, притворяясь мертвецки пьяным.

Но в отсутствии опасности появления «баб» турки были весьма словоохотливы.

— Эй, земляк, ты откуда? — спрашивали они у робко передвигающихся новичков, отважившихся забрести на их территорию.

— Из Ульяновска.

— А, знаю. У меня брат там живёт. Давай, скидка, как земляк, хороший дам.

— Ты откуда? — пытались докопаться они и до Алекса.

— Из Гватемалы, — выдавал я первое, что приходило в голову.

— Гватемала, это что?

— Недалеко от Питера.

— А, знаю. У меня там девушка, тётя, мама, брат есть. Давай, иди сюда смотреть, скидка будет хороший.

Транспаранты с околорусскими надписями украшают витрины. «Ми гаварим паруски», «Родственникам Путина скидка 50 %», «Миняю всё на водку», «Есть пилмени! Иборсч!», — гласят таблички у ресторанчиков для изголодавшихся по национальной кухне туристов. Кое где предлагается бартер от подсевших на сушёную российскую рыбу средиземноморцев: «Ви вобла, ми пиво!»

Выходной для меня также был славен возможностью почувствовать себя внутриотельным туристом. Как правило, завтрак я пропускал, отсыпался. На обед сильно не налегал, чтобы пищеварение не мешало подремать часок на лежаке и поплавать в удовольствие. За плавательным удовольствием я отправлялся на территорию средней Розы, той, что через дорогу от главного корпуса и правее от малой, где мы квартировались. Днём отдыхающих, тешащих тело солнечными ваннами, было немного. 25-ти метровый бассейн располагался в окружении П-образного корпуса с трёх сторон, далее за ним шла лужайка с грушевыми деревьями, кроличий вольер, детская площадка из двух пластмассовых горок и бар, как же без него. Причём сам бар утопал в зелени и в тени, как спасительный оазис.

— Ичкелендэр не тавсийе эдебилирсиниз? — щеголял я знанием местного языка перед гостьями, с заманчивой перспективой обёрнутыми в тонкое полупрозрачное парео поверх купальников, коротающих дневное время за коктейлями. Я видел девчонок у себя на акве, но лично знаком ещё не был. Знакомый бармен Али, к которому я якобы обращался, с трудом, но понимал, что я интересуюсь, какой из напитков он мне порекомендует. Но вместо того, чтобы подыграть и по-человечески ответить на поставленный заученный вопрос, совсем не предлагал мне на выбор знакомые названия, а вместо этого наверное пускался в какие-то непонятные философские бредни или пересказывал прочитанную в детстве книгу, а может, делился опытом, как он трижды лишался девственности и намеревается повторить этот сомнительный подвиг в четвёртый раз. Вообщем выдавал какой-то пространный диалог, на который я кивал и улыбался, не понимая и 90 % слов.

Судя по тому, как он плотоядно поглядывал на девушек, снова и снова загибал три пальца на своих руках, и бесконтрольно разбавлял колу вискарём, последний вариант про девственный подвиг в его речи был предпочтительней. Шайтан их разберёт, без тюрджамана — переводчика-то. Я, не желая признавать, что не понимаю его тарабарщину и, делая вид, что мой словарный запас позволяет мне поддерживать светскую беседу, благодарил его за информацию, о чём бы она не была, и спрашивал, что новенького случилось:

— Тешекюр эдерим. Не вар не йок?

Этого Али казалось бы только и дожидался. Неостановимый, он болтал без умолку, и это бы и ничего, можно пережить, как радио с запавшей кнопкой выключения, но осман периодически что-то у меня спрашивал, бровями указывая на девушек. Я догадывался, чего он хочет. Чтобы я свёл их судьбы и тела воедино и от его имени пригласил на пляж. Кто-то уже распустил слухи среди персонала, что я ацкий мачо, но во-первых, сам я так не считал, а во-вторых — это вовсе не означает, что я мегасводник, или имею такие наклонности. Это я и пытался ему втолковать. Но Али не внимал голосу разума и моим уверениям, упрямо упрашивал меня пойти вместе с ним и этими девушками — неистово веря, что тогда успех его четвёртой попытке по потере целомудрия гарантирован.

Девушки, чувствуя проявляемый к ним интерес, спрашивали, про что он так горячо распространяется. Чтобы по-хорошему и надолго отвязаться от Али и развеять миф о моих способностях свахи, я уже по-русски отвечаю, что этот озабоченный туркин сын жаждет заманить их на свидание, покатать на личном верблюде и тому подобное. Они спрашивали по-английски у Али, так ли это. Тот так сильно кивал, что я опасался, как бы он не ударился о стойку головой. Девушки обольстительно смеялись.

— Не, с ним мы не хотим. А ты, Алекс, ходишь на свидания? — уже с предсказуемой загадкой в голосе спрашивала одна из них. Я оглядел девушек — хорошенькие. Одна — та, что спрашивала — особенно.

— Нет, не хожу. С ним тоже не хочу, — отшутился я.

— А больше никто не предлагает разве?

— Да вчера пара сердобольных пенсионерок вызвалась скрасить мой досуг, но это было до утренней зарядки, на которую их занесла нелёгкая. Последний раз я их видел ползущими к лежакам, с жалобами, что у них ноги отваливаются и дыхание пропадает. А без ног, сами понимаете, какое уж свидание.

— А ты на возрастных дамах специализируешься, значит?

— Знаете, поначалу тут вообще одни немки пожилые были. На вид — божие одуванчики, того и гляди, парики ветерком раздует, как семена по полю. По сравнению с ними наши бабушки, это мечта дон Сезана де Хуана. А что? Пирожками покормят, сказку на ночь расскажут — что ещё надо русскому аниматору на чужбине?

— Ну поцелуйчики разные, обнимашки, — засмеялись девчонки.

— Об этом я и думать забыл. Приятное слово кто скажет — уже праздник, а чтобы там поцелуй помыслить, или обжимания какие трепетные — это как живительная мечта.

— О, так мы как раз с Наташкой в агентстве «мечты сбываются» работаем. Если бы у тебя знакомый какой нашёлся, только не турок — глядишь мечта бы и сбылась, — потягивая светлый завитой локон, ниспадающий на шею, чуть влажный после купания, проговорила синеглазая.

— Это агенство — «Газ прём» что-ли? — уточнил я, затягивая время с ответом. Упускать случай познакомиться поближе с обладательницей бездонных глаз цвета морской волны не хотелось. Но парные свидания-знакомства я не считал идеальными, особенно если не все в пределах квартета знакомы. Приведешь сопровожденца, а он окажется немил на вкус и цвет, оплёван за глаза. Потом наблюдай кислые физиономии и осуждающие взгляды обоих.

Али, видя, что обсуждение затянулось, стал подавать признаки жизни, напоминая о себе яростным протиранием стаканов до шумового скрипа стекла перед моим лицом.

— Эффедэрсинниз, Али. Кызым салак, чок йазык, — соболезновал я ему, что с этими глупенькими девочками не получится. В ответ я слышал ненормативный монолог о дочерях ослицы и шайтана и проклятия в адрес того дня, когда он встал за стойку этого бара. Накипевшие эмоции сопровождались удивительно широкой улыбкой, и, не изучи я уже некоторые речевые обороты, решил бы, что он полон счастья и ликует.

— Ждите меня к клубничному десерту, на четвёртом часу предполуночи, со стороны моря. С подмогой или без, — определился я.

В моём распоряжении было достаточно времени, чтобы задействовать мантру, приносящую удачу.

Ужинать, обедать или завтракать нам не возбранялось и в средней Розе. Но все мы предпочитали ресторан первой линии, поскольку выбор блюд там был больше на порядок, фрукты посвежее, да и на открытой веранде с видом на море, обдуваемый свежим бризом, я получал массу эстетического удовольствия от процесса принятия пищи. Вдобавок, в наш выходной главный ресторан к вечерней трапезе преображался. Конечно же не в нашу честь, мол дорогие аниматоры, вы так славно трудились или отлично пробездельничали всю неделю, вот вам, пожалуйста, вкусите национального колорита. Нет — в воскресенье был праздник для гостей — турецкий день.

Во-первых, приезжал турецкий базар, раскидывая богато убранные шатры на лужайках. Тюбетейки, национальные платья, пояса для танцев, подделки из дерева, ковры, вышивка, восточные украшения, сладости, сувенирчики — всё это в изобилии продавалось и покупалось. На территории появлялись погонщики верблюдов. Предлагая жестами прокатиться, они заводили речь о цене, только когда приходила пора слезать — турист с удивлением и негодованием различной степени выяснял, что, оказывается, это удовольствие не включено и не бесплатное. Горе-всадника с животного не снимали, пока не заплатит. Но не все бедуины были знакомы со славянской страстью к халяве, которая отступала перед страхом поломать себе ноги. И порой приходилось видеть, как некоторые гости, у которых негодование подходило к критической отметке, в джигитском прыжке соскакивали с корабля пустыни, демонстрируя, несмотря на неприспособленные к скоростному бегу шлёпки, отличное время во время стометрового спурта. Так, что и на верблюде было не угнаться. Поэтому погонщики предпочитали усаживать на вьючное животное полных женщин, не склонных к таким акробатическим сюрпризам. Но и тут они иногда нарывались на пресловутых «баб». Площадь на расстояние 10 метров от действующих лиц превращалась в сцену уличного театра, огороженная кольцом зрителей, охочих до подобных развлечений, побивающих легко рейтинг боёв MMA с участием мировых звёзд.

«Баба», понимая по жестикуляции, что пришло время платить по счетам, устраивалась поудобнее промеж горбов и, с видом Наполеона, готовящегося созерцать сражение с прусской возвышенности, замирала. Начинался поединок нервов. Первыми не выдерживали бедуины. Прыгая в жарких хламидах вокруг всадницы, бранились и продолжали ошибочную тактику — требовать деньги. В ответ им демонстрировался кукиш или высунутый язык. И то и другое приводило их в ещё большее бешенство в равной степени, и, доведя себя до исступления ритуальными танцами, они отваживались хватать «бабу» за ноги. Это был грубый фатальный просчёт, который приводил к запуску рефлекторного механизма самообороны, переходящей в затяжную атаку под кодовым названием «что ты, ослина, лапать своими граблями немытыми ползёшь. Получи люлей, рожа басурманская».

Объёмной сумкой, в которой «бабы» хранят — помимо стандартного набора из кошелька, косметички и средств личной гигиены — неприкосновенный запас пищи на случай непредвиденной голодовки как-то: шмат сала, палка колбасы, консервы «килька в томате», ломоть хлеба, двухлитровая банка с квашенной капустой, бутылка воды, пол-кило яблок и ещё одна бутылка воды, а также сковорода и парочка кастрюль, навешивались внушительные по размаху и неотвратимые, без возможности уклонения и блокировки, авиаудары. Существовало только одно место, в котором сумка не приносила незадачливому погонщику, непонимающего что за напасть такая на него свалилась, ощутимого физического ущерба. Под верблюдом. Все остальные укрытия были в пределах досягаемости грозного орудия ближнего полноконтактного боя. Раскаявшиеся в своём недостойном поведении буквально с первых же секунд сумкобомбёжки, бедуины, ползая под верблюдом и взывая к аллаху, молили о пощаде или уже о наступлении скорой смерти, потому что выдержать подобное стихийное буйство не под силу ни одному смертному. В итоге «баба» нарекалась матерью всего живого, принимала жертвенные дары и накопленную ранее выручку. И с превеликими почестями сходила по живому трапу, состоящему из преклонённых спин неверных, с корабля пустыни, который не меньше хозяев был ошеломлён, что угадывалось по характерному запаху и изрядно отяжелевшему мешку для сбора биоматериала, привязанного к крупу мозоленогого.

Сам ресторан в воскресенье обрамлялся нарядными гирляндами из флажков, внутреннее убранство приобретало красно-белые национальные оттенки. Фигурки животных, нарезные цветы из арбузов, шоколадные статуэтки украшали полочки между подносами с едой и салатницами. Тут же при входе предлагали отведать шарики, цвета кабачковой икры — «кёфте» — фарш из сырого мяса со специями и яйцом на листьях салата. На улице готовился на открытом огне, нанизанный на вертикальный вращающийся шампур, «кебаб — донэр» — мясо, которое срезают прожаренными кусочками на протянутые тарелки.

Тут же на свежем воздухе, восседая по-турецки на циновках, женщины почтенных лет, хранительницы очага, раскатывают плоские лепёшки до толщины бумажного листа, чтобы затем заправить их зеленью, сыром и ароматным пряным соусом, шипящим рядом на сковороде. Внутри столы ломятся от традиционных блюд турецкой кухни. От классических закусок — «мезе» — из маринованных овощей, грибов, острого перца, выдержанного в йогурто-чесночной подливке, до мясных блюд с гарниром: «пилав», «зейтиньялы» — тушеная стручковая фасоль с помидорами и луком, и «долм» — фаршированные мясом баклажаны, сладкий перец по историческим, семейным рецептам.

Запахи семян тмина, чеснока, турецкого шафрана, кориандра, сладкой паприки, петрушки и мяты не перебивали запаха закусок, основных блюд, выпечки, а смешивались с ними, создавая дурманящие букеты, пробуждающие животный аппетит. Новоиспечённые приезжие от этого обилия ароматов шалели, млели и наполнялись слюной по верхнюю риску.

Я же из всех воскресных блюд предпочитал «арнавут чиэри». Обжаренная на муке маленькими кубиками печень. С хрустящей румяной корочкой, но необыкновенно сочные внутри, комочки цвета чёрного ржаного хлеба таяли во рту. К концу сезона я выработал у себя настоящую печёночную зависимость до такой степени, что следующий выходной день я уже начинал ожидать с исчезновением последнего аппетитного кусочка арнавута из тарелки. Рестораном начиналась разминка живота, а продолжалась танцем уже на вечернем представлении — краски турецкой ночи.

На сцене бойко выплясывают мальчишки в джигитских кафтанах, с девушками кружатся в динамичных анатолийских народных хороводах, со множеством переплётов, подскоков, сменами рисунка. Практически все танцы сопровождает непременный атрибут турецкой ночи — большой барабан, разнося завораживающий ритм в ближайшие окрестности. Слышно пение дудки-зурны, плач кеменча и волынки-тулум. Мелодично, и необычно для славянского уха звучит саз — турецкая лютня, стонет, страдая, тамбурин. Много задорных выкриков, хлопков, притопов во время танца приветствия — «каршиламы».

Ну и конечно, какой праздник без услаждения мужского взора с помощью «чифтетелли» — когда длинноволосые миниатюрные танцовщицы на языке гибкого тела, изящными движениями запястий и плеч рождают дрожь, переходящую на живот и бёдра, с сотрясением монетных поясов. Женственно-роскошный таз и притягивающая взоры грудь, украшенная блёстками, словно живут отдельными жизнями, двигаясь независимо друг от друга, нарушая все научные представления о биомеханике человека. Манящий танец приковывает взгляды разомлевших после еды туристов. Даже «бабы» завистливо любуются чарующим зрелищем. Забыв о врождённом и вечном желании похудеть, наминают колбасу из сумки, с порциями свежего мягчайшего белого хлеба, совершенно случайно, в рефлекторном полусне, прихваченного со стола за ужином.

От печени в этот день, скрипя зубами и испытывая ломку зависимости, пришлось отказаться ради представившегося шанса совершить вечернюю прогулку в очаровательной компании.

Как и обещал, совершать вечернюю трапезу, я отправился в среднюю Розу. Фортуна благоволила ко мне. Лазуреокая, стройная как березка, лебёдушка Оксана ужинала одна.

— Наташа с тётей в город отправились, за покупками. Сказывала, её не ждать.

О, эти мудрые подруги и верные отмазки о шопинге с родственниками, славьтесь на века. Почему не все люди так умны, как подруги в ситуации, когда один парень на двоих. Ведь и разглядят всё, кто больше из них нравится, на мякише не проведёшь. И вторая, если и обидится невзначай, но отойдёт в сторону. В такие моменты я верил в существование женской дружбы. Парни бы устроили вендетту, грудевыпячивание и петушились бы меж собой, кичясь пупами и крутизной натуры. Ползли бы оба вперёд, застревая телами в дверном проёме, не решаясь предоставить даме возможность выбора, коли сами разглядеть не в состоянии, кто больше люб, пока девушка не потеряла бы интерес к таким приматодопотопным кавалерам.

Ну и рабочая мантра: «Уволят, так уволят. Пусть увольняют, что я не человек что-ли. Да плевал я на 2-ое правило аниматора с высокой колокольни. ОМ!» — произнесённая в позе полулотоса 108 раз тоже оказала магическое действие. На какой-то миг я испытал лёгкий приступ просветления или шизофрении от того, что всё пока удачно складывается. Внутри меня кто-то запел. Другой я — прагматик — всё порывался вновь и вновь запустить пальцы в задний карман джинс — убедиться, что надёжное изделие института холостякологии, способное, при должной сноровке в сверх растягивании, выполнять даже роль защитного шлема-скафандра во время кислотного дождя, никуда не делось. На заднем фоне некая зависимая личность требовала вернуться и расправиться с тарелкой обжаренной печени, но остальные присутствующее в голове на всеобщем съезде просветлённых его быстро заткнули.

— Да..? Ну, этот факт мою-то персону не опечалит, сударыня, но вот один мачо-стриптизёр из Барнаула, вдобавок лишённый 50 баксов, будет неутешен в горе.

— Серьёзно? Ты приятеля нашёл?

— Нашёл? Да стоило мне клич кинуть по ветру, что ослепительные, как рассветные лучи после ночного мрака, девчонки из Тольятти, работающие в сбыточно-мечтательном агентстве, желают совершить прогулку на сон грядущий в компании двух молодцов, все парни из близлежащих отелей сбежались, даже женатые и три гея, или любители спортивной ходьба, я не разобрал. Ты представь. Даже после того, как я отсеял большую часть претендентов, тех, кто не смог отжаться тридцать два раза, достать языком до носа и подарить мне безвозмездно полсотни баксов, конкурс оставался сорок человек на место.

— Ну, а зачем языком до носа доставать? — игриво водя свежей клубникой по густому йогурту, будоража этой невинной ассоциацией мой мозг, в котором при виде этой картины даже просветлённые практики прекратили избивать печёночно-зависимую личность, осведомилась Оксана.

— Мало ли какие ситуации при вечерней прогулке случаются. Допустим, захватит нас в плен банда мутантов-хамелеонов. Надо будет притвориться одним из них, чтобы влезть в доверие и освободить остальных. А это единственный тест-критерий, по которому люди-хамелеоны могут принять за своего. Не сумеет он достать языком до носа — всё — пипетс, как говорит Мустафа.

— Ну ты, Алекс, выдумщик.

— Выдумщик, это я-то? Вот погоди, когда тебя в плен люди-хамелеоны возьмут, тогда они такое выдумают, что и Гансу Андерсону трижды Христиану и не снилось.

— Что же такого они могут выдумать?

— Что-что. Вот получишь от такого мутанта на день рождения коллекцию облизанных бескрылых мух, то-то будет счастье.

— Да ну тебя, — замахала клубникой Оксанка. — Ты мне лучше скажи, куда мы пойдём, и возьмём ли стриптизёра?

— Теперь, когда Наташи нет рядом с нами, стриптизёра брать опасно. Он может повлиять на качество малины.

— Какой малины?

— Мировой! — многозначительно прошептал я. — Британскими учёными доказано, что стриптизёры оказавшись вне сцены, не освещаемые прожекторами и софитами, брошенные на произвол судьбы, перемалываемые её жерновами, могут испортить всю малину. Так и говорится в диссертации Бенджамина Дрейтона — ВСЮ! Мы не можем так рисковать.

— Хорошо, — клубники уже не осталось и красавица размазывала десертной ложечкой по стенкам креманки печальный от того что его не вкусят эти нежные губы йогурт, — а что с первым вопросом?

С трудом отвлекшись от сопереживания судьбе размазанного йогурта, я покрутил в ладонях свой чайный стакан.

— Есть два билета на закрытый показ. «Пляж-2» называется. Говорят, в главной роли такой симпатичный молодой актёр, ну и девушка ему под стать, красоты неописуемой. Спецэффекты, живые дельфины, участвующие в подводных съёмках.

— А что и такие будут?

— Да. Поэтому лучше быть в купальнике, для большего сопереживания происходящему на экране.

Мы ещё поболтали, пока я расправлялся с десертом. Пару раз меня пытался проткнуть вилкой проходящий мимо Али, но я был ловок и во второй раз покусительства измазал его нос талым шоколадом с поверхности пирожного.

— Смотри-ка, ревнует, — заметила Оксанка.

— Да? А я думал, воздух хочет из меня выпустить.

Я встретил девушку через час под каменной аркой, той самой, которая знаменовала собой въезд в Кемер. Впоследствии я, сплагиатив, нарёк эту арку триумфальной, как невольную свидетельницу благоволения фортуны к вашему покорному слуге. Этот наблюдательный пост, скрывающий меня в сумрачной тени, был в достаточной близости, чтобы я мог успеть налюбоваться на походку девушки и на неё саму, идущую ко мне навстречу, и на достаточном удалении от блок-поста верблюжьих сынов, чтобы они не видели каким образом и кем нарушается второе правило. Оксану эта игра в прятки интриговала и даже заводила. Осознание того, что своими действиями нарушаешь некий запрет, обычно будоражит сознание преемственниц Евы и усиливает их чувственность. Обладательница изумительных глаз, на дне которых при желании можно было бы найти целые экипажи затонувших пловцов, не являлась исключением.

Мы отправились по темнеющей дорожке, которую я уже исследовал текущим днём. При свете солнца всё выглядело иначе, просто и ясно. Сейчас же таинственность господствовала в каждой тени. Темень и мрак, скрывающиеся в придорожных кустах, наводили на мысли о тайных убежищах фольклорных существ. Шумящая листва деревьев в неясных очертаниях то-ли грозилась, то ли ластилась приобнять. Мы шли по щербатой земле, разбитой следами автопокрышек, негромко переговариваясь, вовлечённые в атмосферу мягкого волшебного вечера, изредка касаясь руками друг друга, и эти редкие прикосновения, словно оголённая проводка, пробуждали чувства сильнее, нежели сплетённые объятья.

Внезапно изнутри одного двора раздался цепной скрежет, что-то с силой бухнуло о металлические створки глухого забора, и раздался полный неподдельной злости и звериной ярости лай, принадлежащий огромному косматому зверю, величиной, наверное, с доброго, вернее злого, точнее доброго-но-злого, осла. Может ли быть такой животный парадокс среди вьючных животных, я не успел обмыслить, поскольку напуганная девушка прильнула ко мне. Я ощутил дрожь молодого, полного силы и жизни, девичьего тела, длинные волосы сладким ароматом свежести мазнули мне по лицу. «Спасибо, пёсик», — мысленно поблагодарил я дворового пса за близость, сплотившую нас на миг в единое целое. В первобытное существо, наполовину состоящее из страха, на вторую часть — само готовое зарычать и дать отпор.

— Ты что, Оксан, это же той-терьер. У него там микрофон и усилитель звука, — вдыхая запах девушки, прошептал я. Хотя поначалу и сам вздрогнул от неожиданности.

— Да, а ворота трясутся, оттого, что он на кикбоксинг ходил, — поддержала девушка шутку, но от меня пока не отстранялась.

— Ну не совсем на кикбоксинг. Скорее на тойский бокс, специально для игрушечных терьеров разработанный в боевой стиль.

— Это которому в той-ланде обучают?

— Ага. Там ещё знаменитый той-ский массаж делают.

Псина продолжала надрываться. Такой шанс надо использовать.

— А я знаю, как его усмирить, — шепнул я.

Дальний свет от домашнего очага, просачиваясь через зашторенные окна, пересекал двор и забор, оставляя росчерки туманного тепла на лице Оксаны, превратив глаза в тёмные омуты.

— Как?

Вместо ответа я использовал приём, старый как мир, пользовавшийся заслуженной популярностью ещё во времена героев Эллады и аргонавтики. Прильнул к её устам, ощутив вкус клубничной сладости. Девушка сильнее поддалась мне навстречу, и где-то внутри началось разгораться пламя первого восстания Спартака. Чуть смущённые, мы продолжили путь, уже скрепив пылкий союз касанием ладоней.

Квакали лягушки, неизвестно как оказавшиеся в такой близости от моря. Опять же — вездесущие южные цикады создавали природный умиротворяющий фон, словно аудио-релаксация. Лунное небо, как это заведено на романтических свиданиях, было щедро усыпано звёздами, выпавшими из галактического лукошка. Неведомый сеятель продолжил свой труд на морских волнах, отчего море издалека серебрилось в ночном свете.

Спустились вниз по дюнам, местами проросшим колкой травой. Если здесь и водились змеи, то виду они не подавали, предпочитая держаться подальше от двух безумных людей, прыгающих в темноте по песку, размахивая сандалиями. Справа от нас мягко светился широкими окнами, наполовину съеденными жалюзи, двухэтажный дом, похожий на ночной бар в стадии крепкого сна. Длинная коса пляжа, темнея, уходила вдаль, превращая тот участок, на котором мы находились, в полуостров с сиплорокочущим, подобно джазовой диве, морем.

Оно, мерно накатываясь на берег, дышало, как непостижимое инопланетное творение, как живой непередаваемо масштабный организм. Это дыхание, чуть различимое днём, ночью набирает мифическую силу, играя на волынке души. Некоторое время мы молча внимали этой величайшей сокровенной музыке, идущей, казалось бы, с дальних неведомых стран, с берегов древней Африки — прародительнице первых людей, с затонувшей Лемурии, от исчезнувших в забытьи континентов, надёжно сокрытых от людских глаз мегатоннами воды. В голове рождались очертания сюрреалистичных параноидальных картин, с околобиблейскими не доступными пониманию разумом сюжетами, не уступающие полотнам гениальных живописцев.

Отдав дань потустороннему, мы огляделись. Недалеко белели, словно кости морских животных, выброшенные на берег, пластиковые рёбра лежаков. Я отколол один из них от группы, колёсиками прочертив во влажном песке колею. Сложив на него одежду, отправились во вселенную дельфинов. Море оказалось тёплое. Обволакивало по-матерински нежно, поддерживая на плаву уступчивыми ладонями. Мы плыли черепашьим брасом, рисуя круги на воде, шёпотом делясь восхищением от ночного заплыва. Я перевернулся на спину, дав воде прильнуть к ушам. Бездонный купол неба вверху, многомерный, со звёздами, будто лежащими перед глазами, только протяни руку и можно их собрать, и будто пропасть под тобой, маяча вторым космосом за спиной, создавали ощущение полёта в плавно-покачивающейся невесомости. Вместе с ним инстинктивный животный страх, что что-то неведомое из глубин может взметнуться, обхватить, и утащить в пропасть, незримую для звёзд, обостряло пьянящее чувство опасности. Море что-то нашептывало загадочным голосом исполинов-китов, дружески обнимая тёплым покрывалом.

Наполненные эйфорией свободной ночной вселенной два человека стояли на пустынном берегу, как в день рождения мира. Чтобы согреться, я завернул Оксану в полотенце и прижал к себе. Она зашевелившись, высвободилась и прижалась ко мне. Влажная солёная кожа, ощущаемая будто собственная, от которой шли потоки жгучего наиприятнейшего тепла. Слипшиеся перевитыми жгутами волосы, холодящие грудь капельками воды, устремляющейся в наэлектризованный просвет между телами. Согревающее дыхание из прохладных губ, в роковой близости от меня и живые загадочные глаза, устремлённые чуть ниже моих — всё это привело ко второму восстанию Спартака, уже не стеснённому обстоятельствами вроде плотных джинс… Время потерялось в сладкой пелене морских и не совсем морских стонов…

С трудом приходя в себя, собирая по крупицам остатки разума после слияния с природой и друг с другом, мы стали собираться в обратный путь. Под аркой, в дозавтрашних объятьях и жарких поцелуях, время снова кануло в лету. Пробуждающиеся петухи, напомнили мне, что скоро начнётся новый жаркий солнечный день, и видение мягкой подушки неотвязно носилось перед внутренним взором…

В номере, когда я туда проник, приглушённо работал телевизор, мерцая искусственным неживым светом. Топчан Марио был пуст, курд ночевал у брата. Мустафа, свернувшись в причудливой позе распятого рестлера, слабо пошевелился.

— Бу ким..? Алекс..? Джага-джага? — спросонья, как заботливая бабушка, уже не чаявшая дождаться загулявшего внучка, забормотал сицилиец.

— Эвет, Мус.

— Нерде? — поинтересовался товарищ местом действия ночных событий.

— Пляж.

— Пляж. Оу! Супер?

— Супер, йя! Ийи геджелер, Мус! — пожелал я любопытному соседу вновь погрузиться в сон и сам припал к спасительной подушке.

Уже неважно какая глава

В которой я встречаюсь с ангелом при жизни и не претерпеваю видимых метаморфоз.

Жизнь шла своим чередом. Работе не давало превратиться в рутину постоянное обновление калейдоскопа лиц отдыхающих, со своими характерами, манерой общения, поведения. Были и объединяющие их черты, что позволяло условно делить отдыхающих на группы. Возьмём, к примеру, девушек.

В основной массе, девушки в Турцию приезжают стайками по две, три, до пяти студенток-хохотушек. Со второго, третьего дня эти жизнерадостные особы становятся эпицентром веселья, собирая вокруг себя молодых, не склонных к излишнему занудству парней. Радостные визги от первого полёта на парашюте или от групповых покатушек на банане, разносятся на мили окрест. В зависимости от воспитания, предпочтений и количества предыдущих визитов, время неравномерно распределяется между баром, бассейном и пляжем. Разделяют, принимают непосредственное участие и иногда сами придумывают анимационные аферы. Любимые конкурсы: «столкни Мустафу в воду» и «экспресс-топлесс» — когда проигравшая в карты, фанты или дартс девушка подходит к барной стойке и методом показа грудного приданного предлагает ошарашенному бармену провести флюорографию без оборудования. Опасны для бармена, так как остаток рабочего дня он уже не трудоспособен и перед ним маячит угроза увольнения, и для упрыгавшегося за долгий день аниматора, попытками включить свидание с ним в послужной список, тем самым поставить очередную звёздочку на фюзеляж охотницы за боевыми трофеями.

Встречаются и девушки из классической прозы 19 века, прибывающие зачастую в сопровождении спортивно-настроенной тётки, которая с упорством посещает все фитнес-активити, таская с собой и племянницу, робкую и стеснительную поначалу. Девушка подолгу, отчаянно и безуспешно ведёт борьбу с вредным загаром. Потакает сгорбленности осанки и одержимости общей чахлости и запущенности, но, к концу отпуска, расцветает нежными переливами цветочной магнолии. Сама по себе угрозы не представляет, вследствие неумения пользоваться природной сексуальностью, в отличие от тётки. Помутневшая сознанием от фитнесса, спа-процедур и здорового воздуха, та в состоянии возомнить, что девушке не помешает познакомиться поближе с таким приличным, воспитанным, весёлым, знающим толк в зарядке, акве и йоге, похожим на кинозвезду — аниматором поближе, а там глядишь и дело к свадьбе.

Самые опасные представители класса парамлекопитающие это — горяченькие штучки — hotgirl. Некоторые могут спутать их с оторвами. Но различие между ними в том, что разумный аниматор — animаtore sapiens — никогда по своей воле не вступит в контакт с настоящей оторвой, создающей отдельный подвид — vooobsheblin otorva.

Горяченькие штучки подсознательно знают все барные и прибарные угодья, а также названия алкогольных коктейлей на любых языках. На этом их эрудиция заканчивается. Уже с момента подъёма, который происходит не раньше полудня, хотгёл находится навеселе, мозг выключен за ненадобностью, и ей ничего не стоит на глазах у всей почтенной публики и администрации, в ответ на твоё нейтральное приветствие, в восторженном прыжке неприлично обхватить торс ногами и повиснуть на шее со словами: «Алекс, вчера было офигительно классно. Давай сегодня ночью тоже погуляем. Джага-джага, так у вас это называется? Прикольно!»

Естественно, ты пытаешься её снять с себя, потому что много наблюдателей вокруг. Некоторые из них вооружены камерами и фотоаппаратами, а администрация вообще категорично не должна ничего такого слышать, неважно со вторых или третьих уст. А во вторых, Алекс живой человек и неспящие рефлексы, несмотря на ночное рандеву, могут вновь прорвать плотину, разрушить дамбу и сместить земную ось. Поэтому на ломанном турецком, в основном для менеджеров отеля, способных донести начальству о несанкционированном поведении аниматора, которое в свою очередь окажется визитной карточкой для увольнения, ты громко вещаешь на все трансляционные каналы отеля:

«Сударыня, что вы себе позволяете, мы с вами совершенно незнакомы. Я приличный работник, на хорошем счету и не склонен к подобным выходкам. Разве я был бы столь же бодр и полон энергии, если бы не крепко спал всю ночь».

И продолжаешь уже на русском, для пожилых отдыхающих, спеша успокоить их и развеять все сомнения в том, что вы всё тот же достойный пример для подражания: «Сударыня, я не имел чести видеть вас вчера, вы меня с кем-то путаете. Не соблаговолите ли вы спуститься наземь?»

Но горяченькая штучка не благоволила, более того, она прыскала со смеху и выдавала новые информационные поводы для пересудов: «Я путаю, сударь?! Стало быть! А может это вы путали вчера, когда чуть мои трусики не одели, перепутав свои боксёрки с женскими танго. Извольте объясниться».

В полном конфузе, желая сохранить остатки чести, оставалось только вместе с визжащей хотгёл прыгать в бассейн. Там, под покровом воды, ближе ко дну, покрытому золотистой колышущейся сеткой теней от проникающего солнечного света в прозрачную синеву, делать страшное лицо и подносить указательный палец к губам. В водной среде, мозг сударыни ненадолго оживал, включался, вспоминая, что ты так то здесь на работе и не надо столь открыто светить отношения, и тебе предоставлялся тайм аут для восстановления подмоченной репутации до вашей следующей встречи.

Основная масса женщин постарше была представлена крепко сбитыми, плотными вместилищами увядающей души. Они вдобавок отягощались мужьями-балбесами, охочими до включённой, следственно, обязательно прописанной фиктивным эскулапом к приёму в неограниченных объёмах, измеряемых как куболитр в минуту, выпивки. Их женские позывные-покрикивания командным тоном, отшлифованным за растраченные впустую годы семейной жизни, загоняющие, не знающих меру в возлияниях, краснолицых узюзюканных балбесов обратно под каблук или под шлёпочную пятку, слышны были постоянно и в столовой и на пляже и перед вечерним шоу.

Сами они не проявляли видимого интереса ко всему происходящему в отеле и требовали, чтобы их оставили в покое и дали спокойно умереть подле морского берега, под плеск волн.

Отдельную группу составляли молодые мамаши. В самом цветущем возрасте, сумевшие быстро восстановить прежние привлекательные параметры после родов, приезжающие, как правило, без вторых половинок, но с мамашей, или хуже того — со свекровью — надзирательницей, они подвергались непрерывной и часто безрезультатной бомбардировке записками любовного характера от персонала отеля. Дни коротали, пребывая в фрустрационном забытьи, украшая собой шезлонги, наслаждаясь покоем от отсутствия сданных в мини-клуб под Машин контроль отпрысков. После первых дней релакса, начинали проявлять интерес к жизни и с охотой посещали мероприятия спортивно-оздоровительного характера. Опасность представляли в последние деньки отпуска, когда предчувствовали, подобно Винни-пуху, что прощелыга Кролик ещё что-то припас. В такие моменты тактические усилия официантов могли и оправдаться, но из национальной брезгливости молодые мамаши могли переключиться и на русских аниматоров.

Опасными для аниматоров являются и незамужние девы, или замужние, но несчастные в личной жизни, элегантного возраста, когда тело ещё жаждет продолжения жизненного банкета, несмотря на закрытие ресторана. Такие персоны пристально следят за бурной деятельностью молодых людей, изучают маршруты следования объекта по часам и минутам, выявляют слабые места и бреши в обороне и норовят улучить момент, когда аниматор наиболее уязвим, находясь вне толпы. Например, утром делает анонс анимационной программы, оказываясь один в радио-кабине, или в свой выходной плавает в бассейне, или после сытного раннего ужина, медитирует перед пока пустующей сценой, закинув ноги на спинку впереди стоящего стула.

Сначала, после недолгого блуждания вокруг да около, разведки боем, следует покупка музыкальных дисков с турецкими хитами или бинго-билетов, служащая для снижения сигнала тревоги. И далее осторожные прикосновения с недвусмысленными предложениями составить компанию для посещения рыбного ресторанчика. Или вовсе — поближе познакомиться с работой смесителя в душе, который, оказывается, подтекает, а необразованные дикари не могут это понять, да и вообще не смотрятся привлекательно голышом со смесителем в руках.

Вежливо отделаться бывает совсем не просто. Попытки притворяться геем, импотентом или и тем и другим одновременно не дают результата, ведь вы неоднократно были замечены в порочащих связях с юными соперницами, горяченькими штучками, о чём свидетельствуют фотки на телефоне, на которые предлагается взглянуть или сейчас или в номере, где вас ждёт приведение смесителя в рабочее состояние. Действенный метод, это всегда иметь при себе склянку с чесночным рассолом или снадобье, которая зовётся «мымасура» и быть начеку. Как только вы завидели приближающуюся даму с такими смесительными намерениями, надо мгновенно нанести снадобье на подмышечную область. Вы спасены. Перехватив пальчиками крылья носа, охотница удаляется восвояси, теряя к вам всякий интерес.

Главное не забыть ополоснуться, прежде чем вы столкнётесь с другими людьми, иначе избежать вновь подмоченной репутации и прилепленных прозвищ с именами не самых чистоплотных животных не удастся.

Особая немногочисленная группа женщин — воображалы — femina musipusi. Приезжают со спонсорами характерного вида, произошедших даже не от обезьян, а от морских свинок, но именуемые пупсами, заями, котями, лапулями. Иногда прихватывают с собой и подруг, с того же поля, на котором выросли сами до ягодного состояния. По отелю и даже по пляжу передвигаются исключительно в мини-стрингах и на шпильках, в зависимости от возраста демонстрируя или нет признаки целлюлита, и обвешенные всеми бриллиантово-жемчужными регалиями от заи, количество которых после каждого выхода в город неуклонно пополняется. Некоторые из них уже начинают сдавать позиции, покрываясь шрамами косметических операций, увядать, но всё равно норовят влезть во всё самое короткое, миниминистое, готовое треснуть в ожидаемых местах, вызывая собачий рефлекс Павлова у официантов. В море или бассейне не плавают, а лишь окунаются, из риска замочить и разрушить двухчасовую укладку или подпортить обильный макияж, которого боятся даже пляжные мухи, привычные ко всему. При передвижении используют профессиональную походку древнейшей профессии, что создаёт некоторые трудности шпилькам на мокрой гальке и даже приводит к конфузам, когда при оскальзывании натянутое бельё всё-таки трескает. Слава богу, опасности не представляют, так как с высоты шпилек не замечают смертных людей.

Ну и конечно семейство кумушек. В нём насчитывается около 10 разных видов. Это отряды: лежебоких болтушек, всёедящих толстушек, изморяневылазящих, непробудноспящих и мозговыносящих, наподобие тех кумушек с Ростова, про которых я уже упоминал.

Большая их часть прибывала из посёлков городского типа, которые ещё не успели электрифицировать и даже снабдить сканвордами. Поэтому им многое было в новинку.

Некоторые, глядя с лежаков снизу вверх, никак не могли понять, что загорелый парень, сложённый как молодой греческий бог, спрыгнувший с мраморного постамента, от них хочет.

— Валь, глянь, что за диво такое?

— Сама не разберу, Никифоровна. Тебе что, милок? Мы ведь по-твоему не бачим, не разумеем.

— Да, ты нам жестами покажи, — и одна из кумушек начинала крутить перед собой толстыми сарделичными пальцами, демонстрируя, как именно надо жестикулировать.

— Да вы что, бабоньки, я же свой — русский.

— Смотрикась. Не унимается. Всё лопочет что-то, Валь. Может кушать хочет? На вот, милок, яблоко погрызи.

— Да, спасибо, сами скушаете. Пойдёмте на зарядочку сходим, разомнёмся, жирок посгоняем.

— Смотри ка, как речь ихняя басурманская на нашу похожа.

— Да, а что говорит, Валь?

— Приглашает куда-то.

— Аа, с этим надо поосторожнее. Он наверное из этих, как там их… айфоний.

— Не, айфоний это мой внучок купил. В Москву уехал, Петенька наш, на минаджора учится. Я говорит, бабушка, минаджором буду. А этот — альфонсий, про них передача была телевизионная, с Андрюшенькой, дай ему бог здоровья, Малаховым. Втираются, говорят, в доверие к видным женщинам постарше и пенсию выманивают.

— Вот какой же, зараза. Пенсию у бабулек хочет выманить. А так и не скажешь. Вроде порядочный человек, разве что полуголый.

— Во-во. Эти альфонсии так и действуют, в передаче показывали. Оголяются, и ну давай к почтенным видным женщинам приставать.

— Ну вы даёте, какой альфонсий? Русский я, так вас по путям растак. Из Архангельска. Работаю здесь.

— Смотрикась Никифоровна, альфонсий по-нашему научился ругаться. Прям как твой дед после рюмашки.

— А заливает то как. Говорит русский он. А? Вы посмотрите, люди добрые! Тьфу ты, чёрт смуглый.

— Он, Валь, наверное доллар хочет. За доллар то он и американцем назовётся.

— Не давай ему, Никифоровна, денег. Вот так они пенсию и вымогают, окаянные. А ну иди отсюда, басурманин.

Заслышав шум, ко мне обычно подходил Рома.

— А, Йога-жога, оставь этих ядрён-матрён. Я с утра на них час, ёксель-моксель, угрохал. Дурные какие-то, мозг меньше, чем у попугаев, медузьи потроха.

Йога-жога — это было моё официальное пляжное прозвище, данное мне Романом, когда он впервые увидел, как я, с его точки зрения, издеваюсь над бедными женщинами. Обычно он прибавлял: «А Йога-жога идёт. Эй, Йога-жога, опять женщин в узлы вязать будешь, два дня потом не распутать, лаваш мне в печень. Эй, Йога-жога, научи меня позе полуглобуса или что у вас там ещё есть, ёксель-моксель».

— Смотрикась, Никифоровна, а этот, второй-то бандит, как бранится. Ну вылитый твой, Иваныч, когда на опохмел просит.

— А ну уходите, ироды проклетущие. Нет у нас денег, — опять давай жестикулировать одна из бабенций.

— Тьфу ты, полоумные, пахлава мне в мозг, — подтверждал своё мнение Рома и я невольно с ним соглашался.

Позже я натыкался на них возле барной стойки, где разыгрывалось целое представление к вящему удовольствию публики, на свою радость оказавшуюся поблизости.

— Слышь, милок, кваску налей, — обращалась одна из бабулек в забавном чепчике, поверх химических рыжих кудрей, украшенном вышитыми цветами.

Ахмет разводил руками, перечисляя ассортиментов напитков:

— Кола, фанта, севен-ап, вада — давай, можна.

— Что лопочет, Валь, не пойму. Квасок у вас есть?

— Квас. Понимаешь, нет? Из хлеба. Хле-ба, — по слогам произносила чепчиковое чудо, как будто от этого Ахмету становилось понятнее.

— Понимаешь, — повторял он послушно, — Хлеба бурда капут. Хлеба ин ресторан. Бурда — кола, фанта, вада — хочишь, тавай. Карашо?

— Не, Валюш, не понимает. Ну, а компотик есть? Ком-по-тик, — дальше в ход шла плодово-ягодная пантомима. Пальцами изображалась развесистая клюква, горсть смородины, демонстрировалось уже частично покусанное яблоко из сумки.

Бармен разводил руками.

— Йок. Сок нету. Сок ин ресторан, — и в третий раз перечислял ассортимент имеющегося в баре.

— Вот ведь ирод, мучит тётку. Хоть умирай от жажды. Что совсем ничего нет, милок? Ну посмотри, может есть квасок. Или простокваша может. Про-сто-ква-ша из молока. Молоко то я не люблю, а вот простоквашки можно.

— Йок. Водка можна. Джин-тоник давай, харошо? — решался сменить тактику отчаявшийся Ахмет.

— Валюш, водку проклятущий налить хочет. Споить — свести бабушек в могилу.

Остальные туристы уже вовсю веселились, давая советы Ахмету налить им ракию, выдав за березовый сок.

— Алекс, Алекс, бурда. Tell them, please, no juice here, — звал на выручку бармен.

— Здесь сока нет, — подходил я к матрёнам со спины, не подозревая, что это те самые кумушки с пляжа, — только газировка и вода. Может водички?

— Никифоровна глянь, опять альфонсий. Преследует нас, окаянный.

— А я тебе говорила, не бери доллары с собой. Альфонсии деньги по запаху определяют. А ещё в передаче сказывали, что и изнасиловать могут, а потом уже деньги выманить.

Мда, уже и в насильники бабулек меня определили. Совсем Алекс, опустился.

— О, внучек, внучек, подь сюды, помоги видным бабушкам, — кумушки завидели Марио, важно декламирующего на ходу: «У Лукоморья весь зелёный сидит и водку пьёт учёный, пойдёт направо что-то просит, налево — тоже не молчит».

«Ну привет, своих не признают, а тут внучка нашли».

— Что бабушки, гуляем? — обнял их Марио за дубовые талии, по-цыгански лихо ухмыляясь золотым зубом.

— Внучек, нам бы кваску.

— Э, Алекс. Кваску — что это?

— Внучок, ты с альфонсием не общайся. Он нас изнасиловать хочет и выманить доллары.

— Алекс, твоя с бабушкой джага-джага? — Марио захохотал, как козлёночек.

— Квас — это пиво с водой смешать и полпальца водки добавить, — на английском сказал я.

Гнусно, конечно, но бабушки утомили с навешиванием ярлыка «альфонсия» и захотелось им насолить sponte sua sina lege (по собственному побуждению).

Солнце припекало, желание утолить жажду настоящим турецким квасом кумушек посещало часто, и уже до обеда у нас было два новых амендатора, как они себя называли. Валя и Никифоровна. Бабулек на солнце развезло, они жгли, и многие отдыхающие пополнили видеохранилища на телефонах отпадными клипами. На видео было как бабушки, напевая частушки, катались с аквагорок в компании с Марио, в неприемлемых для почтенного возраста позах и неподобающих таким видных женщинам. Дикий полёт на парашютах вместе с сумками, из которой вывалилось в море и на береговую линию пара припрятанных килограмм столовых яблок. Количество посетителей у Яши, кальянных дел мастера, резко подскочило, когда туда заявились две пьяные бабульки, отведать, что это за диво дымное. На аквааэробике эти две бегемотопотамши, продолжая распевать частушки, мощными движениями объёмных тел оттеснили к бортикам других занимающихся, отчего на тех выпала двойная нагрузка: выполнять упражнения и преодолевать концентрические волновые круги, распространяемые бабушками в неадеквате. Жест, который я иногда используя для смеха, «снять лифчик и помахать в воздухе», расшалившиеся бабушки восприняли всерьёз. Женщины хохотали, детям срочно закрыли глаза, многие мужчины тут же проделали эту манипуляцию сами себе, чтобы память об увиденном не помешала им продолжать полноценную половую жизнь. Но кое-кто с заторможенной от алкоголя реакцией замешкался и после предъявлял мне претензии за такую шутку, которая может нарушить первую, вторую и все последующие брачные ночи. Да я и сам, несмотря на опыт работы медбратом, видавший анатомию и в более неприглядном обличье, еле удержался на бортике. К обеду бабоньки угомонились, уснув за тарелками с чечевичными похлёбками. Причём та, что в кокетливом чепчике, храпела, опустив руку в миску с тёплой жижей, вместо ложки.

В общем, все остались довольны, в том числе и кумушки, которые из происшедшего запомнили только то, что было весело, несмотря на головную боль и ломоту во всём теле, словно побывали под катком. На другой день, общаясь с отдыхающими, они пришли к выводу, что я всё-таки русский, только уж не по-нашему загорелый и дали мне почётное звание «внучок», как и «цыганку» Марио. Не знаю даже, как лучше. Когда принимают за альфонсия, или пытаются постоянно накормить из добрых побуждений: «Смотрикась, как исхудал, трудяжка Алексочек, аж на животе кости выступают». Уверения, что это пресс, на них не действовало, и проще было избегать обретённых «бабушек», чем подвергаться откармливающим атакам во время набора людей на активити.

Среди мужского контингента не было такого значительного видового разнообразия. Молодёжь делилась на два типа. Нормальные парни — чертяги, также заселяющиеся шумными компаниями, иногда вперемешку с бойкими девчонками. Но такой вариант встречался реже — ибо: «Зачем со своим самоваром за рубеж ехать». Составляли здоровую конкуренцию в амурных делах аниматорам, хотя конечно, процент заводил среди них был небольшой. Основные задачи: занять хороший плацдарм в баре, разогнаться, разбухаться и дотянуть до высадки на дискотеку, на которой есть вероятность зацепить кого-нить из подружек-хохотушек. Такой марш бросок выдерживали не все, и отчасти моей стратегической задачей являлось, путём вовлечения во всевозможные развлечения довести их в удобоваримом гомосапиенсоподобном состоянии до вечерних потанцулек, чтобы снять с себя централизованное направленное внимание девчонок с местами на фюзеляжах отведёнными под звёзды. Иначе, я бы не дотянул до конца сезона. Мой блестящий план министерство обороны в лице главнокомандующего Бобенерала и боевых товарищей вряд ли одобрило и прознав о нём, меня бы представили к военному трибуналу с обязательным расстрелом и лишением войскового пайка, поскольку мы воевали на разных флангах и выполняли разные задачи. Я оказался на передовой, где моя позиция постоянно была под свиданомётным огнём противника, а товарищи по ратному делу были в глубоком тылу, на безрыбье, только мечтая о джага-джага славе, а я их шансы обладать нашивками «за пляжную доблесть» и «за отвагу на пляже» уменьшал.

Выраженных ловеласов среди русских парней немного и то больше на словах, потому что страсть к халявному алкоголю в русской душе мужика, окруженной потёмками, родилась раньше страсти к женщине. Ведь дегустация первого алкогольного напитка «культурными слоями» мужского сословия происходило когда? Лет в 12 в 15. Пить, так чтобы до симптомов похмелья, уже начинали с 16-ти. А когда начиналось знакомство с женщинами как продолжательницами рода? Первые попытки освоения земного космоса в 15–18 лет. А так чтобы со знанием дела, с умением — уже после 20.

Молодые турки, албанцы, итальянцы, французы, скажу откровенно, больше озабочены в плане ухажёрства и подтверждения своего статуса самца, чем наша молодёжь. Турки вообще пить не умеют, крышу сносит, как у первоклассника после первой стопки, поэтому предпочитают вовсе не пить. Ну а албанцы, макаронники и лягушатники — благодаря великому кулинарному наследию, в процессе «чисто мужского общения» больше сосредоточены на гастрономическом удовольствии, нежели на выпивке, поэтому и сохраняют церебрально-печёночно-почечную энергию и желание для других удовольствий.

Такие же нации как немцы, англичане, швейцарцы, с точки зрения наших ребят, ведут себя крайне нелепо и неразумно. Они проводят отпускной досуг со своими «самоварами» — будучи обручёнными, помолвленными и расстаются не больше, чем на 10 минут, требуемых на посещение сан-узла. И даже после уборной ведут себя так, словно не виделись пол-жизни. Приносят слова клятвы, верности, что за это время не разлюбили их. Зрелище действительно, крайне-занудное, все эти ути-пути, поглаживания по животикам и поцелуйчики в щёчку, изображающие величайшую страсть и нежность. Щеночки сенбернара и кролики с цыплятами нервно рефлексируют в сторонке на позабытых подарочных открытках. Не спорю, может страсть и нежность когда то и были, но ежедневные повторения этих сцен, загнали чувства в такую рутинную коллею, что со стороны и даже изнутри это выглядит подчёркнуто-искусственно. Они может и осознают, что закапывают себя всё глубже в попандос, но выбраться самостоятельно из этой вечной чайной церемонии с одним и тем же прибором не могут.

Другой вид парней — прямо противоположный чертякам. Ботаны-любители, порабощённые ленью тюфяки, великовозрастные маменькины сыночки, зомбированные макинтошем и пропитанные линуксом, программисты, заплывшие до поросячьих глазок, бигмагоеды. Приезжают либо с родственниками, либо с ноутбуками, либо с корзинкой шоколадных батончиков и влачат отшельническое существование, мало попадаются на глаза, потому что вообще не балуют визитами территорию отеля, предпочитая номера и короткие забеги или продолжительные заброды в ресторан. Некоторым из них везёт, они встречают в интернет-комнате родственную душу с теми же интересами. И тогда двое существ, не появившиеся ни разу на солнце и в море, просиживают в закоулках отеля с ноутбуками или планшетами. Самое большое жизненное приключение для них, это подсмотреть снизу, как женщина поднимается по винтовой лестнице. Восторженных впечатлений об этом моменте хватает до окончания отпуска. Из всей этой категории только у великовозрастных маменькиных сынков есть шанс перерасти свой статус, неожиданно столкнувшись с девушкой из классической прозы 19 века. Эту неожиданность, как правило, обеспечивает сам аниматор, чтобы тётка, сопровождающая девицу на выданье, наконец-то успокоилась и прекратила попытки свести её племянчатое чадо с наинепредвзойдёйневшим.

Мужчины постарше могут здорово разнится между собой. Солидные бизнесмены, награждённые орденом полного живота первой степени, вторые помощники заместителей врио заместителя, деды с военным прошлом в царской России, незадачливые подкаблучники, сумевшие ускользнуть на минутку из-под сурового гнёта, полузаботливые папаши, передавшие нашей Маше свои обязанности, философы-интеллигенты, имеющие схемы преобразования вселенной по пути эсхолиационного развития, холостяки — ценители женской недоступности, вегетарианцы-рецидивисты, прошедшие посвящение в храме Шаолинь на ново-кутузовском, презираемые вышеперечисленными группами спонсоры-лапули — все они становятся однородной весёлой массой без выраженных отличий. Рецепт простой — взять одно пиво, один напиток «виски кола», плюс пара «джин-тоников» и ракию на два глотка — смешать в течении пяти минут в животе и не закусывать — и вуаля. Столики в баре сдвигаются, мужики объединяются в стадную стаю чуть растрёпанных, краснолицых, гогочущих особей с особым огоньком в глазах. Попытки «баб» выцепить своего, к этому моменту уже невменяемого подкаблучника, находящегося вне роуминга совести, из этого павианьего сборища, обречены на провал. Это единственная жизненная ситуация, когда «баба» пасует и, посулив кары небесные земным кулачищем невозвращенцу домой, гордо удаляется, не достигнув желаемого результата. Естественно, изощрённое наказание и торжественная порка ждут муженька в будущем. Но это потом, а сейчас он сбросил оковы рабства и показывает «кукиш» могучему бабскому заду, жест — который обойдётся ему ещё в пару лишних общественных работ по дому.

Конечно, всё это разделение носит довольно условный характер. И попадаются личности, не вписывающиеся не в одну из групп. Например, знаменитости или маньяки. Маньяки встречались нечасто, что отнюдь не являлось поводом для грусти. Мне — лишь однажды, когда перекусывал пиццей в тихом баре, наклонившись со спины, кто-то прошептал:

— Рискуешь, парень, — но когда я огляделся, увидел только удалявшегося мужика, неопределённого возраста в стрёмных плавках в зелёный горошек. Он это шепнул или нет, а если он, то по какому поводу. Выяснением этих вопросов я утруждать себя не стал.

В свою очередь постоянная смена действующих лиц оставляла свой отпечаток на личной жизни. Не успевал я привыкнуть к одной девушке, проникнуться теплом и привязанностью, как наступала пора расставаться. Пару дней шлейф воспоминаний держал меня на шёлковой привязи, не давая принимать активное участие в выборе новой Дульсинеи Тобосской. Но этот любовный морок, туман, развеивался, уступая под напором вожделения, поступающего в неиссякаемый колодец сердечных переживаний.

С Оксаной я совершил ещё несколько рейдов на пляж. Свирепая псина, в следующий вечер, неожиданно для себя, получила свёрток бутерброда из колбасы и ветчины, переброшенный через забор и больше не оглашала окрестности утробным лаем, а сопела, принюхиваясь через створки, ожидая нового угощения.

Мы исследовали местность, уходя по отвилке дальше не сворачивая сразу на пляжную тропу через дюны. Просёлочная дорога заканчивалась шлагбаумом с ограждением, за которым располагался кемпинговый лагерь. Где-то посередине пути, тяжело привалившись к земле покорёженным боком, доживал свой век старый деревянный баркас с основательно подгнившей рубкой и спиленной мачтой. Он дышал такой древностью, что я не преминул на него взобраться для исследования и втащил по обрывку каната девушку. Мы сидели на этом отслужившем артефакте рук человеческих, воображая, что он плавал ещё в ту эпоху, когда океан был мировым. Любовались ночным небом и слушали хор турецких лягушек под управлением стрёкота сверчков и цикад. Эти мгновения ночной тёплой лирики затеняли дневные хлопоты, превращались в центры уюта и покоя, когда я не дёргал за поводья жизни, несясь по ухабам вскачь на взмыленном жеребце неуёмной энергии.

Потом Оксана, оставив надпись на сердечной мышце аниматора «здесь была я», вернулась в Тольятти. Позже на миокарде стали появляться и другие похожие надписи, разнились только имена. Одни сильнее врезались в сердечную плоть, зовя за собой, преследуя образами, кровоточа, отчего выглядели чётче. Другие блекло светились, как от карандашного графита, а какие-то и вовсе стирались, не оставляя следа в амурной памяти.

Однажды я даже чуть было не попал впросак. Вернее, попал. В отеле появилась ослепительная девушка, мало того что чрезвычайно привлекательная блондинка, так на ней ещё был белый купальник, который приятнейше для глаз сочетался с ровным золотистым загаром. Вообще мало кто из девушек отваживается облачаться в купальник цвета лилий. Для этого надо обладать либо безупречной фигурой, либо отсутствием самокритичности к оной. К данной девушке был применим первый вариант. Она появлялась словно ниоткуда, но Её приход всегда можно было предсказать сначала по неявному, но набирающему силу, по мере Её следования в вашем направлении, нарастающему, как морской вал прибоя, вздоху восхищения работников отеля, передающегося по цепочке, по приближающемуся звону, разлетающейся на осколочные дожди посуды, сервиза, по звукам бултыханья в бассейн всё тех же засмотревшихся официантов. Её улыбка, посвящённая всем и никому одновременно, а может и вовсе, погружённая внутрь себя, как у мастеров-даосов, казалось соединяла в себе открытость матери Терезы и загадочность Джоконды, вкупе с игривостью Мерлин Монро. Так же таинственно как появлялась, Она исчезала, и никто не знал, кто она и откуда, и не мираж ли это, посланный как наваждение свыше.

Мусти не спал уже вторую ночь, пытаясь избавить свой воспалённый мозг от Её образа.

Марио разучивал любовную лирику Пушкина, чтобы попытаться поразить Её при встрече. Боб начал изготавливать: «Спешал синг, йя», — самодельный капкан из бинтрезины, клея и баскетбольного кольца, чтобы Она не смогла избегнуть общения с ним, поэтому ядовито ругаясь, таскал с собой второй день кольцевой обод, вынужденно держа его двумя руками как руль, не рассчитав силу и возможности клея. А Она возьми, да и заговори со мной:

— Привет, — Голос у неё оказался столь же чудесным, как и она сама. В нём было и весёлое журчание ручейка, и запах свежескошенной травы на ромашковом лугу, и трели дневных птах.

Привет, — особо не задумываясь, может ли мираж меня услышать, ответил я, также улыбаясь, встретив Её в полуденное время.

Затем сообразил, что я и сам услышал, как видение заговорило. Может это не мираж вовсе.

Я застопорился, забыл куда иду, не в силах поверить, что это происходит со мной. Огляделся по сторонам и чувствительно ущипнул себя за предплечье. Она видно сочла, что я остановился перемолвиться о чём-то, поэтому тоже остановилась и выжидательно, с той же милой улыбкой, с какой обычно хорошенькие девушки любуются несмышлёнными котятами, смотрела на меня. Но я молчал, проверяя, не сновидение ли это. Пятый и шестой щипок дал тот же результат — это реальность. Но Она взяла инициативу.

— Слушай, Алекс. Мне официанты кучу записок с предложениям сходить на пляж надавали. Ты не знаешь, как от них избавиться, я имею в виду официантов? Утомили до невозможности.

«Боже, Она знает, как меня зовут! Поверить не могу. Она знает моё имя. Она интересуется мной!»

«Конечно, дубина, знает. У тебя же на бейдже оно написано», — ответил внутренний диспетчер.

— Кстати, Алекс, это Лёша?

— Нет, это Саша.

«Ага, съел! Видишь, Она интересуется мной».

«Ну хорошо, тогда не стой как чукчелло. Скажи ей что-нибудь».

«Во-первых не ей, а Ей. Во-вторых, что Ей сказать? Про погоду? Или спросить, вы тоже отдыхаете в этом отеле? Что я могу Ей сказать?»

«Какую, к чёрту, погоду. Она тебя о чём-то спросила».

«Спросила? Она меня спросила? О чём? Что, что Она спросила?»

«Не гоношись, надо было слушать, а не на … кхм… пялиться. Ладно, подожди, сейчас узнаю».

«База, база, диспетчер запрашивает память. Нужно знать содержание вопроса на 14332320-ой минуте жизни. Понял. Отбой».

«Про пляж. Что-то про предложение сходить на пляж».

«Не может быть!»

«Ну не может, так будь дальше раззявой и стой — тормози».

— А что, давай сходим. Может сегодня вечерком? — выпалил я, перейдя с места в карьер.

— Куда?

— Так на пляж. Там сегодня необычная раковинная симфония будет. Живое исполнение. У меня два билета в ложман есть, — сморозил я не то что несусветную, а несусветнонесусветистую чушь.

— Хм. Ну давай сходим, — с подозрением в уголках глаз молвила девушка, словно это не она минуту назад высказала эту идею, а лишь поддалась на уговоры. Женщины, что ещё сказать.

Когда, Её перемещение, сопровождаемое сопутствующим шумом вздохов, звона и бултыханья, стало удаляться от меня, я сообразил, что даже не знаю Её имени. В оставшееся до свидания время я попытался это выяснить. Мустафа должен знать всех барышень, к нему я и обратился первым.

— Алекс, я не знаю, — печально пожал он плечами. — Я говорить — можно пляж, давай. Она — нет, Мустечка, не могу.

— А зовут-то как?

— Не знаю. Чок гюзель, да?

— Да, да. Чок гюзель, — согласился я, что девушка очень красивая. Но не называть же Её так в разговоре.

— Джага-джага, Алекс?

— May be, — ответил я уклончиво. Но Мустафавн плутовато заулыбался и погрозил пальцем, вроде: «Ай, ай, ай».

— Астарожна, Алекс. Много гарсон хотят она пляж.

Если уж ушлый сицилиец не знал, то дальнейшие попытки разведать имя к установленному часу были бесплодны. Марио не выручил, я лишь зря потратил время, слушая выученный для неё стих.

— Ихорь, ты помнишь, баба злилась, по шведскому столу носилась, а нынче погляди туда.

Под разноцветными штанами и под зелёными трусами на кухне явно кто-то спит… Ну как?

— А что за Ихорь?

— Ну Ихорь — так зовут девушку.

— Ихорь? Да не может быть?

— Эй, ну не веришь, не надо.

Затем Марио сделал тот же вывод о потраченном времени, только уже со своей стороны, выяснив, что я уже назначил свиданку. Он настаивал на Ихоре, но мне, это вытащенное из чулана с дурман-травой имя не внушало доверия, как и сам насупившийся Марио.

Официанты если и знали, то весьма ревностно берегли эту тайну. Даже те из них, кто лояльно относился ко мне, не выдали желаемого созвучия. Более того, часть из них, при описании мною черт девушки, хватались за столовые приборы и с неприязнью на меня смотрели, словно были готовы пустить их в ход. У меня хватила ума, не распространяться о истинных причинах, для чего мне требуется знать, как Её зовут. Сказал, чтобы отвязаться от собравшихся вокруг меня нервно дышащих парней в чёрно-белой униформе, зажимающих тупые ножи в потеющих ладонях, что Она за диск с музыкой заплатила, а ещё не забрала. У меня тут же стали наперебой требовать этот диск, чтобы лично его передать. Мне повезло, что решение подкинутого Алексом вопроса, кто из них больше достоин передать Ей диск, отвлекло внимание гарсонов от меня, и я покинул жаркую дискуссию с возможным кровопролитием.

Мы встретились с «чокгюзель» в установленное время под «триумфальной» аркой. Ожидая Её, я нервничал, что без белого купальника могу и не узнать. Но опасения оказались беспочвенны, в лёгком сарафане с рисунком из красных цветов на сером фоне, Она была также прекрасна и прелестно женственна, как воплощение цветущей весны. По дороге я придумывал, как бы поделикатнее выяснить Её имя. Методы лобового вопроса не годились для такой совершенной по-красоте девушки. Я предвидел возможное в этом случаем негодование, пару пощёчин и acta est fabula — сверхскорое окончание представления.

— А как тебя по отчеству? — начал я с самого простого.

— Папа Миша.

Так, ну Михайловна и Михайловна, с этим понятно, не зацепиться. Михайловна значит. Неужто нельзя было сказать: «Отчество Михайловна. Стало быть я, разлюбезный сударь, Алла Михайловна».

А может и впрямь Алла, вроде гармонирует. Хотя Светлана тоже гармонирует. Да они все гармонируют, йятадраль, кроме Ихоря.

— Интересно, а как тебя родители в детстве ласково называли? — решился на другой подход. Уж от уменьшительно-ласкательного я сформирую и полное.

— Ну там зайка, ангелочек ты наш, солнышко, — эта информация мне ничего нового тоже не дала. Я мысленно обвинил её родителей — в общем и Михаила — в частности, в пренебрежительно-безкреативному отношении к своему чаду и снова задумался.

— А ты знаешь, что твоё имя означает? — спросил я. Может Она скажет к примеру: «Моё? Елена? Значит то-то и то-то, — или, — меня назвали в честь богини Дианы». Но вместо этого Она сказала, что хочет услышать об этом от меня.

«Что ж за ребячество такое, — начал я злиться, — Сама не представилась, а я что, по звёздам должен прочитать». И я машинально посмотрел вверх, но звёздные суфлёры сегодня взяли выходной. Поэтому, как обычно, сочинял трактовку невыясненного имени на ходу, успевая любоваться точёным профилем и натягивающейся тканью сарафана в определённых местах при движении тела.

— Оригинально, — призналась Михайловна, прослушав мою выдуманную трактовку. — Это ты откуда взял? Такой расшифровки я не встречала.

— Не, ну в журналах же и в интернете стандартные значения пишут, общие для всех. Эта схема персонально не работает. Представь, страной управляют исключительно Владимиры и Дмитрии. Все медсёстры исключительно Вали и Оли. В армии служат Павлы и Николаи, продавцы поголовно Ашоты и Зины. А я с учётом уже внешних проявлений фенотипа, конституции, цвета глаз ну и отчества, конечно, — выкрутился я, не желая признаваться, что отправился с девушкой на свидание, даже не ведая как её зовут. Да, положеньице.

— А ты зачем мусор во двор выкинул? — спросила чокгюзель, когда я по привычке отправил колбасный сэндвич за ограду.

— А это так, таможенная пошлина, — из-за забора донеслись звуки волочащейся цепи, шумное принюхиванье и урчанье. Затем строгий мужской голос закричал: «Фу, хаир, хаир, аминокуюм», — и свёрток, чуть обслюнявленный и утративший прежние чёткие очертания, перелетел обратно, едва не угодив в девушку, успевшую присесть. Свёрток достался мне, а во дворе раздались ещё звуки нескольких голосов, затем створки забора начали подрагивать, словно кто-то искал засов.

— Бежим, — шепнул я, стряхивая со лба влажный ошмёток колбасы и потянул дальше по дороге.

— Вот так здесь работает таможня. Конфискат не принимают, — когда опасный забор отдалился от нас метров на 100.

— Неожиданно. Вы, Алекс, полны сюрпризов, — заметила Она, когда мы преодолели порядочное расстояние от забора.

— Не так чтобы очень. Основные сюрпризы заканчиваются, остались мышцы, кожа до кости.

— Ты, Саш, наверное, не первый раз сюда девушек водишь, «Ну, Михайловна, вы тоже не первая, кто об этом спрашивает».

«Ну и что тут сказать?»

«Скажи как есть, — вмешался диспетчер, — не первый и вероятно, не последний».

«Ага и поминай, как звали».

«Ну тогда придумай что-нибудь. Пошути».

«Ага, пошути: „До тебя только Петросян соглашался“, — так что ли, пошутить?»

«Ты же это затеял, вот и выкручивайся, а мы здесь поржём».

«Ну и засранцы, уволить бы вас всех. Ладно, хватит с собой разговаривать. Так и до клиники недалеко».

— Я водил? Да ты что? Да я с девушками-то и разговаривать толком не умею, не то что куда-то вести. Бывает, увижу девушку, ну и давай краснеть да смущаться. Лицом как свекла становлюсь, уши так и рдеют, а глаза. глаза будто чем-то невидимым к башмакам прикручены. Вся деревня потешаться сбегается, а свиньи, на то и свиньи, валяются рядком в лужах, да знай похрюкивают в насмешку. В иные времена, наши-то девки румян достать не могут, так давай меня смущать и так и эдак, да смущение себе на румяна по коробочкам распихивать. А потом ещё с соседними деревнями на бусы меняются да на украшения разные. А староста то наш, злодей, тот вообще про меня поговорки выдумал: «Из-за красного с лица, засмущали молодца», «Весна красна цветами, а Саша наш щеками».

— А как же я? — лукаво спросила Она.

— А что ты… Постой… ты — девушка? — воскликнул в притворном ужасе и неподвижно застыл, уставившись в район своих больших пальцев на ногах.

— Нет, я мужик, — смешно, как сказочный медвежонок, охочий до мёда, пробасила Она, подёргала меня за руку. Я молчал, не поднимая головы, ощутил пальчики на ланитах. — А вот и не верю, щёки-то не горячие. Врушка.

Мы прошли метров 300, как сзади донёсся низкий, утробный рёв.

— Это что? — испуганно вздрогнула краса Михайловна.

— Кто-то таможенную декларацию не заполнил, — не придал я значения. Мало ли кто гуляет по ночам.

Мы, преодолев недолгую дорогу с дюн, спустились на берег. Я продолжал испытывать неловкость, от своей промашки. Скоро Она заметит, что я к ней ни разу по имени не обратился, и что тогда. Acta est fabula. Как я Ей в глаза посмотрю, горе-кавалер, блин.

Ночное море сняло мои заботы. Мы разместились на дальнем лежаке. Она прижалась ко мне спиной, чуть дрожа. Я крепко обнял Её, согревая после купания. Скрещенные ладони сначала лежали на влажном, упругом животике, затем невольно начали подниматься выше. Характер дрожжи изменил ритм на предвкушающий трепетное наслаждение…

Но тут я услышал шум, похожий на звон столовых приборов. Три или четыре фигуры, бряцая, размахивая руками и громко о чём-то споря, вышагивали по пляжу, что-то высматривая. Ещё немного и они бы наткнулись на нас. «Гарсоны», — пришло мне в голову. Вёл их тот самый, памятный мне по первому рабочему дню человек-мишень. Он не забыл креативный дартс, и периодически норовил мне насолить. Но видя его рвение, я был начеку, и он не единожды становился претендентом на купание в бассейне при моих вечерних посиделках в фанты с гостями. Сейчас ему представился реальный шанс восстановить сложившуюся несправедливость и покончить с обидчиком. По-моему, у него с собой даже была мотыга. Подумать только, увести на свидание объект возжелания всего отельного персонала. Удивительно только, что негодующая турецкая армия была представлена немногочисленным подразделением. Видно собрал самых отпетых, способных закопать аниматора из ревности.

Так, какие шансы? Их всё-таки четверо, но и это не так страшно, даже не взирая на мотыгу. О том, что лежак можно превратить в оружие поубойнее, я не сомневался. Проблема заключалась в том, что Спартак уже начал своё восстание, и минуты две мне бы понадобилось, чтобы вернуть себе дееспособное тело. Но и это свершилось бы при условии устранения физиологической доминанты, которую в данный момент обуславливало прикосновение горячего женского тела к моему — это раз. И мощные потоки импульсов идущих через мои пальцы, после того как с бретельками было покончено, и они — пальцы обхватывали ладонной поверхностью безупречные по форме живые сферические образования, очень чуткие к прикосновению такого рода, словно специально созданные для этого матушкой природой — это два. Даже Мюнхаузен, если бы ему повезло, вернее не повезло, оказаться на моём месте, был бы вынужден признать, что его теория ложности безвыходных положений не учитывает все факторы и с ней можно поспорить.

В дело вмешался невероятный промысел божий, на который только и приходилось уповать. Кто-то явно не хотел, чтобы я принял этой ночью песочные ванны с головы до ног на турецком берегу. Этот кто-то, посланник небес, а может и нижних мировых сфер, в виде тени, вылез из под лежака, произнеся:

— Я же говорил — рискуешь приятель, — и направился к отряду мстителей.

Я успел заметить в сумерках плавки в зелёный горошек. Огорошенные во всех смыслах мы сидели молча, продолжая изображать скульптурную композицию «вернулся муж из командировки».

Фигуры официантов оживились при приближении чужака. Не знаю, что за диалог у них произошёл, но часть работников, отправилась обратно. А мотыжный силуэт вместе с силуэтом нежданного спасителя удалился дальше по берегу. Куда они ушли, и что произошло, остаётся только догадываться. Несколько дней человека мишени в отеле не было видно, но затем он продолжил работать, только ещё неделю ходил в раскоряку и его взгляды были более полны злобой по отношению к моей персоне, чем ранее.

Момент нашей зарождавшейся близости оказался подпорчен, настроение упущено. Расхожее мнение, свидетельствующее об увеличении плотского желания после пережитой опасности, в этот раз не сработало как исключение. Я изучил поверхность песка под лежаком, служившим странным пристанищем человека в горошко-рассыпанных плавках. Но ничего, чтобы отличалось от сотен подобных ему мест на пляже, не обнаружил.

Кто это был, как долго там находился и зачем — это те вопросы, которые de facto остались без ответа. Иногда, мне кажется, что я сам всё это выдумал, и ничего такого не было. Может я просто оказался не состоятелен как мужчина в то свидание, и мозг воссоздал этот мистический спектакль, чтобы позорный провал не будоражил в будущем ненужными ассоциациями разум. Но приобретённая недельная раскоряка человека-мишени свидетельствовала об обратном.

Я даже приводил Машу на него посмотреть, и она подтвердила, что его походка не совсем естественна, как будто он пытался выполнить позу из йоги «сядунаколасана».

Михайловну, после того свидания, оставившего таки память о неземных поцелуях, я больше не видел. Наверное, это были последние деньки её отпуска.

«И что теперь осталось в мире, одно отчество, только отчество. Михайловна, Михайловна, Михайловна … Михайловна», — пытался я безуспешно переложить новые слова на старую мушкетёрскую песню, но получалось не так как в печали пела моя душа, сожалея о скоропостижности встречи с ангелом в женском обличье.

Прошла пара дней, и светлый лик красы Михайловны тоже стал тускнеть и, поддёрнувшись дымкой, расползаться на тающие лоскутки. И снова ночной пляж манил меня, звал соколиной песней, горяча кровь.

Иногда, совершая ночной променад, приходилось пересекаться по пути следования с фотографом, работающим в отеле. Отельных работников зума и вспышки было несколько. Заведовал ими, похожий на раввина с фарисейской алчной глупостью, пожилой седовласый турок. Их рабочий пост, располагался на улице возле радио-кабины. Там же был стенд, на который фотографы крепили либо компроматы с вечерних шоу, либо фоторепортажи с дневных мероприятий, либо портретные съёмки.

Стенды привлекали внимание отдыхающих, которые отыскивали запечатлённые подобия, и заинтересованные получали возможность выкупить карточки. Цены были грабительские. Заведовал продажей исключительно седовласый раввин. Но дело его шло к разорению, поскольку умением торговаться и видеть прибыль от сделок он не умел. Ругань, доносившаяся порой от тумбочки под пальмой, перекрывала музыкальные треки из динамиков, причём бранился как седовласый, так и раздражённые бараньей логикой покупатели. К примеру, одна фотография стоила пять долларов. И это ещё ничего, учитывая, что в России меньше одного. Перекинуть фотки на диск с цифрового фотоаппарата, дело трёх минут, с семью нажатиями, не требующая похода в фотомастерскую, печати, проявки — цена услуги составляла от 200-от долларов. Это вам, не хомячок наплакал.

Я поражался, не менее меня поражались гости, которые сначала думали это шутка, потом изумлялись, потом выражали негодование и в итоге плевали на торгаша. Получали плевки вослед и удалялись, оставаясь при своих деньгах. Даже наибуржуистые буржуины диски не покупали. В основном ограничивались 3—10 фотками, не принося особого навара, так как работа с проявлением и распечаткой фотографий, также требовала вложений. Плюс аренда, которую платили фотографы за возможность работать на территории Розы. Поэтому не секрет, что остальные фотографы вели свои махинации, продавая диски тайком от самодура раввина. Хотя возможно это был хитропопый бизнес по-турецки. Сверхзавышенная цена в одном месте толкала покупателя искать предложения в другом, и сбавленная в четыре раза — уже казалась весьма гуманно-сострадательным подходом, без колебаний вынуждая опустошать кошелёк. Не знаю, больно уж искренне ругался главный раввин с подмастерьями, когда ему случалось узнать о сделках за его спиной. А узнавать ему приходилось часто, поскольку каждый уважающий себя турист, будь он буржуином или представителем среднего класса, считал своим долгом совершить акт показной мстительности, махая перед крючковатым носом раввина диском с записанными всего за полсотни баксов фотками. Я считаю, именно поэтому фотографы обладали бейджиками с трудно выговариваемыми именами, чтобы туристы, в радости прыгая перед взбешённым фарисеем, призывающим позор на свои седины, не выдали предприимчивого дельца.

Джумаладхиш внешне походил на индийца. Полный пузатик, с лоснящимися щеками, добрыми глазами, умеющими пронзить толщину кошелька и экстрасенсорно определить количество купюр и их достоинство, вплоть до даты печати. С чёрными завитками волос, жирными кудряшками возлегающими на лбу, плутоватой улыбкой, чрезвычайно падкий до женского внимания — он вызывал невольную симпатию, которая перетекала в открытую, после общения с ним.

Я встречал его то с одной особой, ведомой под ручкой, то с другой, когда смуглая рука уже покоилась на талии, иногда не уступающей его собственной по обхвату. Наверное, он то же самое думал и обо мне. Нет, не о состоянии моих щёк, разумеется, которым не свойственно было лосниться, а о частых ночных похождениях. Впрочем, на мой вкус, он был не столь критичен в выборе барышень. Так как иной раз я видел его в компании зрелых, уже поживших на белом свете дам, или, больше похожих на морских свинок в шляпках, барышень, а пару раз так и вовсе ему приходилось поддерживать, перекрашенных мейкапом до зрелищности японского театра, граций, явно перебравших с «сексом на пляже». Тем, который подаётся у барной стойки.

Поэтому себя, из низменных эгоцентрических наклонностей в большей или меньшей степени присущих каждому мужчине, я больше относил к искусствоведу-ценителю женской красоты, а Джумаладхишу к семейству бабников-альфонсиев. Мне казалось, что к полигамии меня вело особое чутьё художника коллекционера, запечатлевающего в памяти черты женского совершенства, набирая их с разного материала, фактур, образов, фигур, чувств, поведения — близких к совершенным, чтобы по мере накопления вылепить, соткать, нарисовать, сотворить — сборный образ женской красоты, созданной из десятка-сотни персоналий и затем явить его миру в произведении ли, в живописном полотне или в стихах. Хотя, возможно, Джумаладхиш, проделывал ту же самую внутреннюю творческую работу, просто взгляды на совершенство, на женский идеал у нас отличались, как и мы сами.

Мы конспирационно проходили мимо, подобно придворным французского двора во времена великосветских интриг, не проявляя, что знаем друг друга, хотя, встречаясь глазами, соврешали неуловимый наклон головы. Он оценивающе бросал рассеянный, будто луч дозорного прожектора проходящий вскользь, взгляд на мою даму, я, тем же макаром, мысленно осуждающе, внешне равнодушно, проходил глазами по его выбору. Он незаметно сигналил мне большим пальцем вверх, мол: «Молоток Алекс, доброй джаги-джаги». Я ответно салютовал. В ответ, Джумаладхиш, как бы невзначай, с хитрым прищуром дотрагивался до фотоаппарата, словно говоря: «Э, брат, я не такой, у меня с этой падшей женщиной чисто профессиональные отношения. Ты меня не выдавай, и я тебя не выдам». Другие из его братии были не столь успешны и прытки, существование 2-го правила и для других работников отеля никто не отменял. Наверное, всё-таки было что-то в родословной Джумаладхиша от обитателей Калькутты или Бомбея. Не иначе, как умелое распевание парочки мантр, завезённых с родины первой порнографической книги, сопутствовало его фортуне по части кавалерства.

Что касается сослуживцев, то Мустафа пляж в первой половине сезона не посещал. На то были причины. Во-первых, турецкоподанный был очень теплолюбив и то, что для меня и уроженцев России было тёплой южной ночью, когда отметка термометра не опускалась ниже 18 — для Мусти являлось «чок соуктур» — весьма прохладным местом для утех любого рода.

Сицилийский белорабочий был нежен по природе, как тесто для сдобной булочки. Физическая нагрузка, суровые погодные условия, работа — всё это устрашало его. Больше ему бы подошло родиться в России на рубеже 19 века в дворянском гнезде, с юных лет окружённому неусыпной заботой маменьки, имеющего собственных лакеев для омовения, облачения и готовых исполнить любые прихоти будущего барина.

Поэтому свои попытки, имевшие аудио обозначения как-то: «Можна сигодня пляж?» — были ненастойчивы и не воспринимались как призыв к свободной любви. Кроме того, если девушка и проявляла интерес, то языковых познаний Мусти не хватало на то, чтобы объяснить, где будет пункт сбора, почему не надо объяснять охране, что идёшь на свидание с аниматором, и зачем вообще такая таинственность. Его навыки в изобразительном искусстве, с целью создания топографических карт, с обозначениями места встречи, предполагаемого маршрута и конечной точки путешествия, не блистали. Он и сам часто не мог разобрать, что нарисовал. Мустафа как-то раз попробовал подключить меня в качестве переводчика, но и здесь сицилийцу не подфартило. Девушка сочла общение со мной куда более понятным, кандидатуру предпочтительнее, представив всю трудность взаимопонимания, когда она окажется с не умеющим объясниться Мустафой вдвоём и предложила мне взять на себя роль рыцаря пляжного образа.

Кроме этого, Мустафа боялся ночного менеджера как самого шайтана. Поэтому если он и решался переговорить с девушкой тет-а-тет, то крайне нервничал, дрожал осиновым листом и вращал напомазанной головой, как сторожевой башней во все стороны. Но и на улице Мусти случались праздники, как в случае со Светланой бухгалтером. Такая чрезстеночная близость молочно-свежего женского тела опьянила дневного трутня и заставляла его преодолевать препятствия в виде балконных перил.

Однажды этот тихоня меня озадачил. Сказал, что тоже хочет быть как герой голливудских боевиков. Я уточнил, на какую роль он претендует — злодея или главного героя. Злодей бы из него может и получился бы, но только слишком вялый.

«Ах, что-то неохота мне злодействовать с раннего утра, лучше посплю до обеда, а там видно будет. А сегодня вообще дождь, кто же злодействует в такую погоду, нет, не буду уничтожать мир. Пусть весь мир подождёт».

Злодей должен быть более инициативен, настойчивей добиваться поставленных целей. С этими соображениями я поделился с Мусти. Он сказал, что не хочет быть злодеем, а хочет выглядеть как я или Вандам. Не иначе, как преодоление перил, представшее перед ним трёхминутным занятием, сопровождающееся пыхтением, дало повод задуматься об отсутствии физической формы. Будучи в щегольской одежде, с уложенными волосами после наведённого марафета, Мустафа выглядел приглядно. Но Мусти в плавках, на мой требовательный к телесному сложению, как фитнес-инструктора взгляд, он смотрелся тестообразным, каким-то по бабьи мягким, рыхловатым. С обозначавшимся брюшком, который через пару лет фривольной жизни обещал переродиться в пузо.

После того, как я сказал, что в первую очередь надо бросить курить, он серьёзно задумался. Ровно до следующего дня.

— А что ещё? — спросил он, вминая окурок прощальной сигареты в асфальтовое покрытие мыском сандалии.

— Делать со мной зарядку и аквааэробику.

С зарядки Мусти не готов был так вот сразу начать. Подобная спешка может привести к стрессу.

— А стресс это пипетс, — обозначил он свою позицию словами из летнего хита Laurent Wolf-а «No stress» Эта песня так и начинается словно мыслями Мустафы спозаранку: «I don’t wanna work today. Maybe I just wanna stay. Just take it easy cause..».

Поэтому, после размышления, длившегося до следующего полудня, уточнил, а если только аквааэробика, то как скоро его живот станет мускулистым и появятся остальные мышцы. Достаточно ли будет месяца занятий? Я пообещал что, уже через неделю он увидит и ощутит результат. Похлопал его по плечу: «Добро пожаловать в органы сынок».

Мусти поспел на аквааэробику к началу. Но, когда он собрался залезть в воду к девушкам, удержал его.

— No, Мус — бурда. With me, — сказал я, уточнив, что здесь, на бортике, результат придёт намного быстрее. Пусть только повторяет за мной и старается держать темп.

Зазвучала активная, бомбящая ритм музыка летних хитов.

— Эхе-хе-хей. Common, common, common! Сеньориты вы готовы? Я не слышу… Вы го-то-вы? Are you ready? Да, так лучше. Much better. Только одно правило — в воде не спать. Мы начинаем. Подняли ручки, поприветствовали друг друга, похлопали, вот так и поехали. And we go-oo-uuu!

Я стартовал. Мустафа держался немного поодаль. Минут через десять после небольшой прыжково-беговой разминки, перед основной работой, я о нём вспомнил, но не увидел.

А через двадцать минут он уже сидел на свободном лежаке в футболке, пропитанной потом, в одной руке, подобно скипетру, он держал пиццу, в другой вместо жезла — пластиковый стаканчик, судя по аромату с кофе. В пепельнице рядом с лежаком дымилась сигарета, а на лице у Мусти замерла блаженная улыбка, которую не портил даже свисающий по центру рта кусок пиццы с текучим сыром. После занятия я не стал его корить или взывать к совести. Вместо этого предложил ему почаще делать джагу-джагу с девушками. Говорят, для фигуры тоже полезная штука, а для Мусти, видимо, эта одно из тех немногих дел, которым он способен заниматься с полной отдачей.

Марио был тот ещё совриголова и не ограничивал сферу своего общения единственно с Маниту, как можно было бы предположить наивному наблюдателю. В этом убедился и я, в момент незапланированного возвращения в комнату перед вечерним шоу. Я намеревался сменить майку, поскольку баловался с Машиными детьми за ужином и дал разукрасить торс несколькими ловкими бросками черешни.

Через палисадник и балкон путь был короче чем через фойе, и моя нога уже была занесена через перила, как я отметил, что в комнате кто-то есть. В обычной ситуации это бы меня не остановило, поскольку комнаты для того и созданы, чтобы в них кто-нибудь находился. Но то, что я увидел при невольном рассмотрение, натолкнуло меня на мысль, что мой визит сложно было бы выполнить деликатно, независимо от метода вторжения. Вторая мысль была, а знает ли Мус, что его кровать используют для брачных игр.

Мистер Боб же пребывал в отстойнике, хотя и жаждал вступить в клуб раздетых овец. Но его туда не принимали в силу дикого нрава и сложного характера, подспудно влекомого к земле гнётом проблем, которые, судя по его горячим монологам, протекавшим не без доли артистизма, ежедневно демонстрируемые им в двух или в трёх ролях, создавали мы, а он отважно расхлёбывал, ценой невообразимых титанических усилий вступая в бескомпромиссную, подчас обречённую борьбу с начальством и самим Баем-Икс, как он загадочно величал молодого хозяина отела. Сначала мы с Машей думали — это какой-то злодей из комиксов — Баикс. Позже я узнал, что «бай», так же как на тюркском, означает господин. Но употреблять имя презренного, а именно так Боб к нему относился в нашем присутствии, господина всуе, для Боба было — что пачкать свой рот ваксой, поэтому он присовокуплял вместо имени «Икс». А может, он опасался слышащих и следящих стен, потому что в его красочных историях молодой хозяин мистер Тайяр, сын владельца отеля, представал желчным тираном, деспотом-поработителем, главой восточно-региональных вакханалий, мировым узурпатором, доктором Злом, сатрапом и слёзомучителем, почище чем Фрекен Бок.

Описывая словесные прения, якобы происходящие на административных совещаниях с его непосредственным участием, Боб преображался. Взгляд пылал негасимым огнём праведника и мученика, слюна пузырилась на обескровленных жаром губах, бандана сползала набекрень, а пальцы здоровой руки яростно сжимались и разжимались, словно сдавливали господскую шею.

В тирадах Боб представал правдоборцем, отстаивал наши права, дерзил самому Баю-икс, который в конце героической истории, обязательно каялся в преступлениях против губки Боба и его команды и выпрашивал помилования. Вторым фигурантом в делах против совести и чести выступал Бай-Игрек, он же найт-менеджер, первозданное зло, мастер подвальных пыток, стоухий и тысячеглазый демон ночи. С ним наш шеф расправлялся в озвучиваемых фантазиях по нескольку раз за день, немилосердно втаптывая в грязь и ввергая обратно в ад, что, впрочем, не мешало Бобу, двуликому как Янус, быть его верным слугой и лучшим доносчиком.

Совершенно другое воплощение мистера Боба Джекила-Хайда удавалось наблюдать воочию в присутствии самого мистера Тайяра. Он восхваляюще льстиво потирал пальчики потеющих ручонок, расшаркивался и раскланивался, как провинившийся швейцар перед метрдотелем. Казалось, он считает каждый бесценный вздох господина. Для этого он поднимал края банданы над ушами, оттопыривая их, подобно параболическим антеннам, отчего становился похожим на бабушку-пиратку. А глаза подобострастно направленные в пол, тем не менее умудрялись отслеживать каждое непроизвольное изменение мимики, будь то движение ворсинок внутри носа или появление нескольких молекул воды в уголках рта, стараясь предугадать ещё не высказанные и даже не родившиеся в нейронных скоплениях мозга желания господина. Речь его текла елейно, будто смазанная рыбьим жиром, а угодливый смешок, похожий на блеянье слабоумного барашка, оказал бы честь любому придворному лизоблюду эпохи Людовика 16-го.

Появление инноваций, которые периодически всплывали в дополнении к нашим должностным инструкциям, как то: проводить дополнительный энтранс ещё и в средней Розе, не разговаривать один на один с симпатичными девушками, не шутить и поменьше общаться с барменами, Маше вообще к ним не подходить. Это и многое другое — Боб соотносил к приказам Бая-Икс, чтобы наша клановая ненависть разгоралась и крепла. И отчасти это ему удавалось в начале моей работы. Боб любил демонстрировать и с отцовской нежностью поглаживать одну пробоину на стене, которая появилась там после оглашения распоряжения: «Алексу не танцевать на дискотеке рядом с девушками. В противном случае будут урезать зарплату». Боб частенько припугивал штрафами в случае неподчинения — урезанием зарплаты. Если считать каждый такой случай, я уже оставался должен отелю, и это меня пугало, с моей-то сотней долларов в кармане.

— What the sheet? — вначале на словах возмутился я. — Может тогда проще вообще Алекс — ноу дэнс. Мне же лучше — высплюсь как следует.

— Что это — ноу дэнс, йя. Так неможна, давай работать.

— А почему Алекс? Я что самый озабоченный что-ли? Больше всех надо?

— Бай Икс говорить, Алекс ту секси дэнс. Так неможна. Все «вумэн факин пипл» хотеть джага-джага с Алекс.

— Что за бред? Да сам он извращенец. Факин Бай-Икс! — кричал я в коридор, надеясь, что случайный подслушивающий обнаружит себя и я ему вломлю. — Отель дебилов. С девушками не разговаривай, рядом не танцуй, ещё что придумают? А аквааэробика — ничего, что там почти одни тётки? Они джага-джага не хотеть? Вон, пусть Мусти акву проводит.

Мустафа, до этого увлечённо размешивающий пятый кубик сахара в кофейном стаканчике, испуганно косился.

— Нет, Мусти ниможна вотерджим. Мусти не знает. Мусти — теннис шампиньон. Алекс вотерджим шампиньон. Все работает, все молодец.

— А если на дискотеке только девушки? — спросил я, а такое частенько бывало. Парни любили разогнаться в баре, тогда как мы заводили толпу, состоявшую преимущественно из мучачас. — Одеть на себя круг из матрасов с радиусом 2,5 метра? Не, это бред идиотический. Ладно там приват танцы, всё понятно. Но тут то, в толпе, какой к чёрту интим, аминокуюм. А может ему справку о кастрации ещё показать?

Марио оживился, проснувшись при слове «аминокуюм».

— О, Алекс — ругаться туркиш!

— С вами научишься. Салак, Бай Икс, йя. Давай, Боб, я с ним переговорю по-нормальному. А то что за фигня? За секс-маньяка принимают.

— Бай Икс — инглиш нет. Онли — туркиш.

— Да не может быть, что за босс — по-английски не говорящий. Президент дворников, блин.

Тут я негодующе заметил, что стена немного не соответствует архитектурным замыслам и евростандартам, и решил исправить это упущение, приложив третью и четвёртую костяшки пальцев, работавшие в свою бытность на деревянной макиваре. Боб, после моего кулачного выплеска эмоций, произвёл скоропалительную мысленную прикидку — расчёт того же удара по отношению к своей персоне, если стенки не окажется под рукой Алекса, тут же решил что — да — распоряжение действительно параноидальное, и не стоит его слепо придерживаться.

На самом же деле инициатором большинства этих сомнительных предложений по повышению эффективности работы анимейшен тим был сам Боб, как я убедился позже. Более того, по-приятельски относившиеся ко мне управленцы-менеджеры сказывали, что на совещаниях руководства отеля, где присутствовал и наш шеф, как представитель анимации, он выставлял в первые месяцы упрямым своевольцем, распутным казачком, насильником-пройдохой, психопатом-катастрофой меня. Но сторонними менеджерами-наблюдателями налицо предоставлялись факты моей работы и высказывалось одобрение моей кандидатуры: без прогулов и опозданий, всегда своевременное, бодрое начало активити при плотной посещаемости, отличные устные и анкетные отзывы отдыхающих о русском аниматоре и отсутствие с их стороны жалоб и нареканий. За недостаточностью улик и вследствие того, что закулисного интригана Боба никто не воспринимал всерьёз мне дозволялось беспрепятственно работать дальше. Многие, в том числе и сам Бай Икс, держали Кал Калыча за шута. А кто-то из высших кругов имел чувство неприязни за зловонное амбре, мелочность и коварство сверх меры. Поэтому над высказываниями Боба, что меня надо предать анафеме, огню и уволить, посмеивались. А сам Боб, от такого обращения к своему злобному вонючеству, затаивал больше ядовитой желчи, выплёскиваемой в отместку на нас при проведении митинга. В общем, старался распространять повсюду ложь и клевету, проецировал отношение к себе на всю команду.

Действительно, есть стереотип, что в стране рахат-лукума распространены в рабочих отношениях подковёрная борьба, доносительство, стукачество и подленькие интриги, и так оно и есть, если руководство этому потакает. Но в нашей команде был только один такой закулисный шахматист и угроз, кроме устных вспышек буйства и комканья бумажного мусора, он не представлял, так как не числился у руководства на хорошем счету и не имел доступа к левому уху босса.

Сам же бай Тайяр не выглядел таким уж чудовищем. Даже поначалу, когда я принимал россказни Боба за заляпанную монету, я не мог разглядеть дьявольские стигматы на его лице. Аристократичное спокойное лицо, тонкие губы с опущенными уголками рта, придающие ему выражение капризного ребёнка, короткая стрижка на манер римских патрициев, оставляющая весь лоб открытым. Он мог бы сойти за барина в царской России, не будь настолько черноглаз. Одевался он неброско, по молодёжному — футболка, джинсы, лёгкие туфли — и подчас выглядел как один из столичных турецких отдыхающих. Никакого бычьего хвоста, отметин от спиленных рожков, раздвоенного языка или волосатых бородавок, свойственных вставшим на тёмную сторону силы, не было и в помине. Мистер Тайяр доступно изъяснялся на английском, не смотря на клятвенные заверения Боба об обратном. При встрече приветствовал, обращаясь по имени, и впоследствии мы с ним даже обменивались ситуационными шутками. В общении с ним я понял, что идиотические идеи про танцы с девушками, это полностью затея Боба Басурмановича, а Бай Икс здесь не при чём. Отец мистера Тайяра, умудрённый сединами, почтенного вида джентльмен, тоже не был сатрапного вида. Выглядел достойно, подобающе возрасту, одевался элегантно. Ходили слухи, что он собирается совсем отойти от дел управления отелем, передавая это право по наследственной лестнице.

Что же касается Маши, в ней сложно было опознать ярую охотницу до амурных развлечений, хотя молодые папы, да и многие ребята чертяги, не упускали возможности пофлиртовать с симпатичной няней. Но Маша-индианка, хоть и принимала флирт, как часть общения, но больше удовольствия получала от удовлетворения гастрономических потребностей.

«Машу кашей не испортить», — как говаривала сама обжорка, уплетая за обе щёки своё — «всё-что было в щи сложила». Я проводя обедню совместно с Машей и её воспитанниками за широким сдвоенным столом, предложил игру — кто больше поговорок сложит или переделает про Машу. Хитами стали: «хороша Маша к обеду», «сколько Машу не корми, а не толстеет», «гусь Маше не товарищ, а еда», «у голодной Маши глаза велики», «что посеешь, Маша съест».

— Сделал дело, лопай в тело, — пропищала маленькая девчушка, пол личика которой скрывала большая ложка, с горочкой наполненная пюре с грибами, которую также звали Машулей. Она пыталась во всём подражать старшей «сестрёнке» и набрала еды, лишь немногим меньше чем у своей тёзки.

— Без труда не вытащишь и Машу из-за стола.

Но Машуля меня тут же поправила:

— Без яблок мешка не выклянчишь у Маши и пол-пирога.

— Машу баснями не кормят, — вмешалась виновница поговорных разборок и отправила пацанёнка, который быстро разделался со своей майонезно-кетчуповой порцией картошки-фри, за новой порцией сдобных булочек, посыпанных сверху дроблённым орехом и кунжутными зёрнами, которые по её мнению отлично сочетались с салатом из водорослей.

— Каждая Маша знает, где курица зарыта, — высказалась ещё одна девочка с непокорными косичками.

— Лучше куриная ножка в руках, чем журавль в небе.

— Боб всему голова, — сказал рыженький Костик по кличке человек-мухомор.

— Дурная голова, Бобу покоя не даёт, — выпалила Машуля, примериваясь с какой стороны ложки сподручнее куснуть. В вопросе профнепригодности шефства Кал Калыча её взгляды с киндервожатой тоже сходились.

— Одна Маша хорошо, а две — продовольственный кризис, — продолжил я эстафету. Дети осуждающе посмотрели на меня, чтобы я не приплетал околополитические темы.

— Делу время, а обжорству час, — с такими темпами, как Машуля расправлялась с пюре, её поговорка была близка к истине.

— В гостях хорошо, а за шведским столом лучше, — подытожила Маша, переходя на томатную похлёбку с курятиной.

— Когда я ем, то много ем, — давая понять что диспут завершён, молвила с набитым ртом маленькая тёзка — победительница конкурса.

Ну и в целом, сама балаганистая работа полная гвалта, ора и разнообразной шумихи, превращающей голову в барабан, с неугомонными, непоседами, коих иногда собиралось несколько дюжин, выматывает даже самых стойких домомучителей. Что уж говорить про Машу, порой к концу трудового дня, выглядевшую как невеста вампира — сил не оставалось даже отбрасывать тень. Тем паче Боб, из лишней скромности вообразивший, что Маша в него втайне влюблена, как впрочем, и 99-ть процентов женского населения Земли, оберегал её от возможных контактов с представителями противоположного пола. Доходило до того, что он не пускал в мини-клуб достигших пубертатного возраста подростков-юношей. Нервно семенил у окон, зло поглядывая внутрь, стоило какому-нибудь бодрому юному папашке заскочить проведать малыша. А завидев молодца в разговоре с Машей, прибегал, плюясь слюной, кричал:

— Что это, йа. Салак, проблем вар?! — и бесцеремонно пытался оттащить недоумевающего кавалера в сторону.

Сил для этого, несмотря на отсутствие сопротивления, у Кис Кисыча не хватало, поэтому сцена выглядела весьма комично для кавалера и Маши, но не для Боба, не терпящего смеха в свой адрес без уважительной причины, а с уважительной тем более. Боб оказывался близок к инсультному состоянию. Восстанавливал своё пошатнувшееся здоровье, глотая таблетки, которые он во множестве держал без упаковок в ящике стола, рассыпанных вперемешку по днищу как драже, разных размеров, цвета и форм. Затем, набравшись сил, он отчитывал Машу, слушавшую его со спокойствием Чингачкука. А через день всё повторялось.

Впрочем, в начале июня забот у Боба прибавилось и тяготы гнёта сильнее скрутили его худосочное тело. На нас надвигался субтропический шторм в виде подкрепления ламинаторов.

Глава почему-то 36

В которой читатель узнает тайну Тадж-махала и что такое время «Чё».

В этот памятный летний день, произошло сразу несколько событий.

Утро ничего не предвещало. Солнце светило сквозь шторы, шум жизненного копошения за окном не отставал от графика. Все будильники в комнате сработали по расписанию, но проснулся вовремя по традиции один Алекс. Мусти только сделал вид, что проснулся. А Марио даже не стал себя утруждать симуляцией.

Завтрак оставался завтраком, после него последовало утреннее радио-оповещение, бодренькая зарядка, и я уже собирался внедрять новое развлечение — гонки на надувных матрасах в бассейне. В прошлый день, прощающиеся с отелем гости не намеревались занимать лишнее место в багаже, уже отведённое под новенький кальян, сувениры и одежду «Аdidac» — новую разработку фальшивошмотчиков, решивших на этот раз сменить последнюю букву, уходя от судебных процессов с разработчиками подлинного бренда. Поэтому матрасы были завещаны мне, как любимому тренеру. Случай был не единичный и коллекция насчитывала уже один резиновый круг и три матраса, один из которых был продырявлен Бобом, искавшим и нашедшим выход своей ярости.

Тот матрас оказался хорошим спаринг-партнёром, не могущим дать сдачи, что явилось одним из критериев его выбора, но и при этом Боб остерегался супостата, поскольку вооружился супротив резинового поединщика канцелярским ножом. Интрига состояла в том, что на матрасе был изображён Спанч-боб с наивно-глуповатой улыбкой в два зуба. Мультяшка Боб против своего визави из реального мира.

— Йя, что это? Катастрофа! Аминокуйюм. Салак, йя. — в течении нескольких минут возмущался Боб, раскидывая, сминая в мусорные тюльпаны или разрывая на клочки канцелярскую бумагу. Бумага давно привыкла к такому обращению с собой и смирилась с тем обстоятельством, что другого применения Боб ей так и не нашёл.

Маша, которая и послужила источником доведения губчатого Боба до белого каления, невозмутимо сдерживала смех. Марио закрылся ковбойской шляпой и тихо подрагивал, скверно притворяясь, что дремлет. Мустафа вытирал проступившие слёзы юмора, приоткрыв рот, будто бы вспоминая покойного прадедушку, сицилийского фермера. Я булькал, опасаясь скорого разрыва щёк, если не загогочу в открытую.

Шеф, топча ковролин, гневно поворачивался в мою сторону. Я же, скорчившись в полторы погибели, неумело изображал проблемы с пищеварением. Может он и не собирался дырявить своего надувного тёзку-очаровашку, а хотел просто припугнуть, показать кто здесь главный, чтобы хоть кто-то в этой комнате начал его уважать. Так или иначе, он схватил со стола офисный кинжал, несравнимый по остроте с настоящим. Развернулся, чтобы навести ужас на плавающее средство, но поскользнулся на накиданной бумаге и стал неумело искать баланс, завалившись на несколько шагов сторону. Раздался взрыв, падающее тело Боба подбросило вверх. В результате продырявлен оказался не тот матрас, которому он угрожал, а его невинный собрат, распростёртый на полу. Так мультяшный спанч-Боб невредимым вышел из схватки с вооружённым противником, а Боб ещё долго тёр ушибленный локоть и ядовито бормотал гадости под нос.

Этот случай наглядно показал мне, что матрасы, пребывающие в одной комнате с шизанутым Бобом, находятся под угрозой насильственного вымирания, и следует дать им возможность, проявить себя в анимационной службе, прежде чем они исчезнут, как редкий вид.

Но моим планам помешало экстренное совещание, на которое позвал Мустафа.

— Что случилось?

— Нью аниматор, — ответил Мусти, доедая кусок обжигающей пальцы пиццы на ходу.

Посреди анимационной комнаты я застал два новых, незнакомых мне чемодана и Боба, важно перед ними заседающего. Мда, нашли кого прислать. С чемоданами много не наработаешь. По идее, только на энтрансе они что-то могут. Натянуть на них футболку, дать таблички с названием шоу, и пусть стоят у входа в ресторан, приветствуют отправляющихся на ужин гостей. Но в остальном, какие из чемоданов аниматоры, даже если они на колёсиках. Ни тебе зарядку провести, ни с гостями поболтать. Что с чемоданов возьмёшь, чемоданы и есть. Поэтому я подивился Бобу, не рассыпающего потоки возмущения при виде такого незадачливого подкрепления.

Причина объяснилась довольно быстро. Стоило мне пройти дальше в комнату, как я увидел двух девчонок, инь да янь. Одна темненькая брюнетка, как испанская Эсмеральда, вторая светленькая, как шведская звезда Эстерсунда. Девчонки о чём-то щебетали, сравнивая свой отсутствующий пока загар с Машиным.

По победоносному сияющему лицу Боба я уже догадался, что новенькие бойцы Розовой армии в него тайно влюблены. Девчонки оказались из Пензы и у них ещё сохранился тот колоритный пензенский говор, которому столь любят подражать в последнее время московские модницы. Но сияющее выражение Боба начало понемногу тускнеть, подобно поверхности Земли при затмении, как по мере его торжественной речи девушки зачокали на Машу.

— Чё он говорит? Боб, чё? Мы не понимаем. Говори по-русски, Боб. Чё?

— Йя, катастрофа, салак, йя. Что это, йя? Аминокуюм, — разразился Боб стандартным набором уже через две минуты, выяснения, что есть «чё?».

Я с опаской посмотрел в сторону матрасов. Хотелось, чтобы хотя бы один дотянул до обеда. Тёмненькая Олеся что-то ещё помнила из школьного набора: «Зис из зе тейбл, май нэйм из Олеся, ай хяв фазэ энд мазэ». Но речь Боба не походила на школьный материал и по грамматике смахивала на: «Моя говорить это, твоя это есть слушать», — что делало её труднопонимаемой в более развёрнутых предложениях даже для школьной учительницы с многолетним стажем преподавания. А для самих англичан и вовсе бобабарщиной.

Светленькая Кристина, чуть полная барышня, с признаками завышенной самооценки от избыточной родительской любви, в английском давала дубу прикурить — ни ногой, ни языком, ни ушами не разбиралась. Паст перфект индефинит — для неё просто название зубной пасты. Да и из русского лучше всего получалось у белоснежки — «чё?».

Как она и её чё-модан попали в анимацию, для меня остаётся загадкой за семью замками.

Боб уже перешёл на стадию переработки канцелярской бумаги в мусор и распалял себя перед, судя по всему, новой попыткой неотвратимого убийства резинового спанч-тёзки канцелярским ножом, как в комнате появился Джан в сопровождении Марио. Если Джан посещает митинг в столь ранний для него час, значит что-то действительно случилось. Так оно и было. Матрас на время был спасён — натуральных аниматоров переселяли. Куда-то на третий ярус ада, в котёл с горящим просроченным свиным жиром.

Шёл бурный диалог на турецком, сопровождаемый фоновым чёканьем. Но мы с Машей и сами толком не понимали язык в таком быстром темпе. Я разобрал, что Джан и Марио уже побывали в наших новых апартаментах и оба полны решимости писать заявление на увольнение. Через пять минут беседы к ним готов был присоединиться и Мустафа, и даже шеф. Это было похоже на молниеносный гражданский переворот, экспресс-революцию в масштабах одной комнаты. Я ждал, когда зазвучат патриотические песни, но ребята никак не могли истощить запас ругательств и перейти к разработке плана свержения диктатуры

Судя по тем неуравновешенным взглядами и выкрикам шовинистической направленности, нашим девушкам больше повезло в плане будущего жилья. Их селили в бывший-люкс под крышей главного корпуса. Минус заключался в том, что это был одноместный люкс, а сожительниц набиралось уже трое, не считая чё-моданов. Только это удерживало парней, махнуться с девушками местами и самим заселиться в подфлюгерную зону.

Не дожидаясь, когда взвеются поднятые флаги освобождения и будут возведены баррикады, я, достаточно заинтригованный предстоящим событием, гадая действительно ли ребята уволятся, и где тогда может оказаться Алекс, отправился проводить акву.

После обеда, стремительностью расправы над провиантом напоминающий набег татар, мы всей гурьбой совершили экскурсионный развед-тур до нашего нового жилища.

Располагалось оно за территорией отеля в живописном местечке под названием «вековая свалка». Конечно, не у Христа за пазухой, но и не совсем у чёрта под поясницей, как отозвался Марио, хотя в воздухе и витало что-то из задне-проходного.

Чтобы до него добраться мы пересекли границу нашего отеля, затем миновали Гюль — первый отель по пути в Кемер, прошли под знаменитой триумфальной аркой Алекса, после свернули в сторону моря, протиснулись через ржавую калитку, увитую шиповником, с сигнализацией в виде скрипа. Мусти ободрал себе локоть, добавив решимости к желанию срочно накатать увольнительную. Дальше путь лежал мимо куриной полянки с соответствующей живностью, где Боб тоже набрался решимости, а к ауре присовокупил ещё одну разновидность запаха, угодив в штиблетами в некую бурую чавкнувшую массу, распугав мух обещаниями неминуемой катастрофы, йя.

Ветхая скособоченная землянка, которую я сначала принял за наши новые апартаменты, уже кому-то принадлежала, судя по развешенным тряпкам на бельевых верёвках. Обойдя её, мы увидели море вдалеке. «Неужели мои выдуманные рассказы про лежаки, под которыми спят аниматоры, оказались пророческими», — подумалось мне.

В теплицы, покрытые плёнкой, с виднеющимися побегами помидоров и огурцов, мы тоже не стали заходить. Как среда обитания, они были бы весьма жарким местечком. Пройдя ещё метров сто, мы вышли к сараю, взятому с тыла в плен зарослями плакучих ив и непролазным кустарником. Возле сарая надо было повернуться, обойти его, посмотреть в упор и сказать голосом Кристины:

— И это чё? Вы чё, здесь будете жить? Да вы чё?

У Боба осталось сил только чтобы злобно зашипеть в её сторону. А ведь он был уверен, что администрация отеля втайне его уважает и ценит, и тут такой удар по карьерному самолюбию. Но на внешний вид этот вагончик для гастарбайкеров выглядел приличней, чем его внутренняя составляющая, как мы убедились. Имелось три двери, ведущие в три комнаты, то есть уже не лабиринт, запутаться невозможно — а это несомненное достоинство, жаль что единственное. Самая большая из комнат, если слово комната употребима к этим тёмным провалам преисподней, с запахом побелки, покрывающей стены, и со стёртым до бетонного основания пола ковролином, отслужившим свою службу ещё в начале предыдущей эры, составляла шесть робких шашков в ширину и столько же в длину. Самая маленькая, столько же по длине, то есть где-то полторы длины кровати и две с половиной ширины кровати в поперечнике. Сами «это чё — кровати?» — вернее солдатские койки с металлической сеткой свисающей до пола, словно парочка троллей коротала на них несколько лет сна, и спинками, навевающими мысль о концлагере, внешне не располагали ко сну. И вообще выглядели так, словно первоначально задумывались конструкторами для других целей. Например, схлапываться в ловушку при попадании в них. Больше объектов для рассмотрения в комнатах не было, кроме одиноких лампочек Ильича без каких-либо изысков в виде абажура или плафона.

Маленькие оконца, предназначенные скорее для очень высоких узников или для интравертированных отшельников, не интересующихся суетой внешнего мира, экономично затянуты салофаном вместо стёкол.

Мы поочерёдно заглянули в каждую из комнат, благо отсутствие замков на перекошенных дверях, одну из которых кто-то долго и методично мутузил тяжёлым предметом, позволяло это сделать. Жизнеутверждающая картина при переходе от номера к номеру не ухудшалась. «Ухудшить её уже не что и ни чё не могло», — такой мысли придерживалось большинство из нас.

Это настроение не покидало нас до той поры, пока мы не добрались до четвёртого провала в преисподнюю, не снабжённого дверью вовсе. Это был сан-узел. Вернее его остатки. Парочка умывальников с осколками битого зеркала. Тот факт, что воду из свинченных кранов правилом правого и левого буравчиков добыть невозможно, подтверждала их крайняя степень заплёванности, выражающая негодующее отношение случайных посетителей к сантехнической засухе. Одна душевая кабина, превращённая пауками в подобие склепа, вернее, исходя из размеров, древнего саркофага, поставленного стоймя. И одно почечно-кишечное святилище с унитазом, выглядевшим так, словно его доставили безпарашютной авиа-почтой, и напоминающим по виду изрядно-загаженный пересохший колодец. Впрочем, отсутствие воды не сдерживало потребностей в посещении сей святыни паломниками, исправно приносивших обет, или, в данном случае, переработанный обед к его подножию. В момент созерцания этого добра, только с точки зрения продавца физиологических удобрений, даже Боба захотелось использовать, как надушенный благовониями дамский платочек, прижаться к нему носом, дабы перекрыть эти миазмы испарений.

Облезлые стены со склизкой ржавчиной, свисающие с потолка нити эктоплазмы и колонны муравьёв, проложившие путь между пулевыми отверстиями в стене, наводили на мысли о Чернобыле.

Мусти был близок к обмороку. Джан и Марио, стояли рядом с Бобом, чтобы в случае чего не допустить кровопролитной битвы между ним и Кристинкой, продолжающей заезжено «чёкать», подобно поломанному механизму говорящей куклы, не замечая направленных на неё налитых кровью Бобьих глаз, который был близок к сверхбезумному помешательству. Даже невозмутимость Маши покинула её, и она повторяла, что: «Этого не может быть — это розыгрыш, шутка», — столь убедительно, что мы даже прониклись этой идеей. Ну а вдруг?

А что оставалось делать, если не следовать примеру тех, кто оставил пулевые отверстия в стенах при попытке самоубийства. Пока это жильё смотрелось не лучше помойки, на которую как раз выходили двери и оконца. Сгнившие тюфяки, разорванные на потроха упятнанные матрасы, железный хлам, сломанные костяки пляжных зонтиков, в жестах отчаяния белеющие среди прочего бытового мусора, разбитые лежаки и табуреты, раскуроченные ванны и многочисленные картонные коробки из-под алкоголя, прорванные изнутри разбитым стеклом.

Реально, Чернобыль. Вся эта помойка вдобавок загораживала вид моря, которое вряд ли могло сильно поправить впечатления от резиденции тянущей на минус пять звёзд «всё выключено».

— Вот тебе и домик на пляже, — произнёс я, — мечта аниматора. Таджмахал, йятак юртюсю.

— Animation palace, — с горечью подтвердил Марио. — Дворец.

И в чём-то он был прав поскольку сарай с турецкого переводится как дворец. Например, бахчисарай — дворец в саду. А у нас — пляжсарай — дворец на пляже. Бичпалас. Да, даже переводы сводили всё в один — бичсарай — дворец бомжей.

Разговоры об увольнении продолжались, революционные пламенные марши гремели, когда мы перетаскивали багаж и шкафы для одежды, матрасы и прочие принадлежности. Когда встраивали замки и приводили в порядок убранство. Когда расчищали свалку на улице и требовали подключения воды.

Мне в чём-то повезло — достался отдельный, пусть и самый маленький номер, с хорошо сидящей дверью, которая сливалась цветом и поверхностью со стеной и при положении закрыто, была практически не различима. Смущало только отсутствие узничного оконца, как естественного отверстия, требуемого хотя бы для определения времени суток. Проветривание комнаты осуществлялось за счёт пробоин в задней стене комнаты, где в лучшие времена располагался вентилятор, а сейчас была прибитая на шурупы фанера.

Из двух чё-кроватей, что грудой металлического хлама ютились в комнате, одну, не столь погнутую, я заложил двумя матрасами, а вторую доразобрал и поставил к стенке. Конечно, в никакое сравнение с тем удобством, оснащённым кондиционером, мини-холодильником, телевизором, душем и приличной уборной, которое было у нас прежде как данность, эта опочивальня для убогих не шла. Спать в компании насекомых, среди ночи делающих десантные высадки на лицо, в пропотевающей жаре, без возможности ополоснуться, не тот шик к которому я был привычен. Но пока я не мог артачиться, поскольку всё ещё нуждался в финансовых вложениях в виде первой зарплаты. Но вот что удерживало остальных ребят, не понимал. Может тоже получение скорой зарплаты, после которой можно и свинтить. Но и без того небольшое желание работать практически в них угасло, и слова о скором увольнении срывались столь часто, что я перестал им верить.

Самой часто употребляемой фразой в то смутное время стала: «Бен йоролдум». В переводе — я устал. Никто не стеснялся её произносить, когда предстоял энтранс, когда надо было готовить реквизит для шоу или просто проснуться утром и посетить митинг.

Уставший Марио полностью избавился от активити, перевесив дартс на Кристину и Олеську, которые делали первые шаги в анимации и поначалу косячили, подтупливали и чёкали напропалую. Но Олеська быстро разобралась в чём дело, так как прислушивалась к советам Маши, Марио и Алекса и прочим руководствам опытных пользователей. А вот белоснежка Кристина превращалась в аутсайдера, умудряясь в течение получаса нарушить сразу все 13 правил аниматора и, продолжая удивлённо «чёкать», вступала в перепалку с Бобом, который переливался всеми цветами радуги от злости, шалел и повышал переработку канцелярской бумаги до пятидесяти листов в день, против редких трёх-пяти в прошлом.

Уставший Мусти, превративший распитие кофейного напитка в единственный вид дневной деятельности, утверждал, что ракетки у него взяли поиграть и не вернули. Иногда он от усталости забывал оправдание своей пассивности и выдавал желающим поиграть туристам информацию, что ракетки сломаны. Он поочерёдно использовал обе эти версии, поскольку запамятовал, какую он высказал первой, и продолжал бить баклуши вместе с Марио. Вдвоём им это было делать сподручнее, тем более они заселились во вторую комнату, появляясь на территории отеля к пицце-завтраку. Естественно, ведь будить их уже было некому. Да и надобность в этом отпала.

— Ниможна, Алекс. Бэн йоролдум, — сказал Мустафа на моё предложение — стучать им в дверь по утрам, давая сигнал к подъёму.

— Да, Алекс, не надо. «Пара йок» — не работаем.

«Пара йок» (денег нет — тур.) — ещё одна бунтарская фраза того времени, означавшая отсутствие материально-денежного стимула. Мустафа продолжал утверждать, что ему не выплатили ещё деньги за апрель, от чего его мотивация написала прощальное письмо, уехав к бабушке в деревню. Непонятно было, причём здесь Марио — который не пробыл в отеле и двух недель, а также присоединившийся к акции протеста по задержке зарплаты. Боб на этот бунт усталых бедняков смотрел сквозь пальцы, поскольку его авторитет шефа не смог бы побороть революционной ситуации, да и сам он придерживался такой же установки — «пара йок — нихт арбайтен» — после ссылки в магаданский сарай. Но это безделье турецкой братии сходило с рук, поскольку у них были трудовые лошадки — «анимационные таджики».

Я продолжал боронить «Розовое» поле как заведённый туристопашец, добавив к своему перечню водное поло. Главное сражение дня проводилось после обеда, аккурат перед йогой. К вящей радости мужиков, единицы которых отваживались посещать «бабьи мероприятия», вроде той же йоги и аквааэробики. Вследствие чего предъявляли жалобы, что для них ничего не устраивается — всё только для «баб». Теперь же, как пробивало 3 часа дня, бассейн преображался в ратное поле для свершения подвигов, демонстрации удали и силушки богатырской. Порой эта силушка проявляла себя не самым джентльменским способом, попадая мокрым круглым подарочком по туристкам, пребывающим в опасной близости от бассейна. Впрочем, человек, даже находясь в 20 метрах от бортика и размеренно шествующий по пальмово-кустарной аллее по своим делам, никого не провоцируя и наслаждаясь погожим денёчком, мог не избежать участи быть поражённым снарядом, летящим со свистом пушечного ядра или ракеты томагавк вода-воздух. В таких случаях я приносил тысячу извинений, рекомендовал приложить лёд к месту попадания мяча, а лучше поместить лёд внутрь обезболивающего коктейля, и сражение продолжалось. Когда в какой-то команде недоставало игрока, я подзывал Олеську, передавал ей полномочия и судейский свисток и сам принимал участие в игре.

При отсутствии у турнира призового фонда и спонсоров, я сделал следующую фразу девизом игры: «Победителей у нас нет, а есть проигравшие». Поэтому проигравшие получали развлекательное наказание, а победители либо его придумывали, либо осуществляли, либо наблюдали, радуясь, что не находятся на месте лузеров. Идеи генерировались разные. От мокрой участи быть спихнутыми в воду волшебными пендалями команды противников, до выполнения роли евнухов-опахальщиков тех женщин, в которых неожиданно прилетало мячом. Или позорное раскрашивание лиц проигравших до состояния негроидной расы с запретом не смывать до отхода ко сну. Последнее очень нравилось детям, порою им доводилось быть почётными малярами под предводительством Маши. Очень потешно затем было видеть в ресторане кислые славяно-африканские физиономии проигравших.

Постепенно мы обживались в новых апартаментах. Нам подключили воду. Группа в противогазах и защитном камуфляже «biohazard» привела в подобие порядка сан-узел, лишив пауков постоянной прописки. Из рукомойников лилась живительная влага, над ними повесили зеркало, и теперь даже вождю краснокожих бомжей было бы не постыдно зайти почистить зубы или постирать бельё в раковине. Периметры дворца обработали инсектицидными химикатами, которые не смогли победить только крошек-муравьев. Те продолжали сновать торговыми путями, проложенными через дом, переползая через кислотно-ядовитые крупицы по формирующимся мостикам из трупов погибающих собратьев.

В комнатах заменили ковролиновое покрытие, а Марио привёз телевизор, родом из двадцатого века, с выпяченным кинескопом, и вечерами турки и сицилиец собирались погрызть семечки и чипсы перед маленьким голубым экраном.

Вскоре, я также нашёл целый ряд несравненных плюсов переселения.

Один из них — волейбольная площадка на песке, сразу за Гюль отелем, о существовании которой я прежде и не подозревал. Играли на ней все желающие после незначительного угасания дневной жары, а это как раз время, когда я возвращался после йоги в сараюшку. Инициаторы сего действа обрадовались моим визитам, поскольку я приводил недостающих для полной комплектации команд игроков из Розы. Поэтому в дни, когда не было энтранса — а в первые недели переезда само это понятие революционно настроенные ребята исключили из своего лексикона и я с ними заодно, чтобы не быть уж очень белой вороной-трудоголичкой. Вместо простоев у ресторана мы ограничивались информацией по радио о тематике вечернего шоу и информационными бюллетенями на стенде с расписанием активити. Так вот в эти дни, не отягощённые вечерней работой, я в течение часа бился на полянке в волейбол, затем плавал до появление волчьего аппетита в море, которое на этой части пляжа было чистейшее, незамутнённое морскими котиками в купальниках. Ополаскивался, смывая соль с волос и кожи, и дул на ужин, появляясь в спартанской комнатёнке чтобы только переодеться, и возвращался уже на ночёвку.

На работу и с неё мы теперь ходили по пляжу, игнорируя требования расписываться в журналах у охраны, минуя шеренги лежаков, заполненные телами туристов Гюль и Роуз отелей. Тела разные: лежащие бесцельно, тела создающими натюрморты с пивными стаканами, тела, перебегающие в море и обратно, аппетитные топлесс-тела, натираемые кремами, маслами, тела с книго-печатной продукцией, ведущие философские диспуты, вперемешку с маленькими телами, строящими песчаные замки и копающие рвы.

Кроме того, я предпринял разведку в восточную от сарая сторону и выяснил, что дикий пляж, на который я хаживал ночью в качестве кавалера, находится в нескольких сотнях метрах от нашего. К совсем дикому и робинзоновскому типу его, пожалуй, нельзя отнести — так как днём на нём виднелись фигурки людей, приезжавшие в беззвёздочные мотели дневного пансиона, коих было штуки три дальше по берегу. Факт их существования и объяснял наличие лежаков. Просто раньше эту часть пляжа я при солнечном освещении не видел и не мыслил, что есть прямая дорогу по песку до диких мест свободной любви.

Из этого осмысления родилось второе преимущество — можно гулять с барышнями не по просёлочной дороге, а прямо по бережку от отеля и невзначай приглашать на «чашечку чая» и «просмотр коллекций чего-нибудь» к себе в скромные апартаменты.

Сараюшка несколько преобразилась, когда свалка была расчищена. Мы извлекли на свет божий несколько обшитых кресел, сидеть в них было небезопасно, так как был велик риск получить столбнячную инъекцию ржавой пружиной в ягодичную мышцу, но вид обжитой террасы вместе с уличным столиком кресла придавали. Почти ретро-кафе с видом на море. В темноте, когда отдельные детали экстерьера и интерьера не столь заметны, провести барышню на ознакомительную экскурсию было не постыдно.

Одним из первых аниматоров, попробовавших эту идею на практике, оказался Алекс.

В отеле уже давно отдыхала «жаркая» дамочка, которая вписывалась в категорию молодых мамаш. Опять же множество официантов увивалось за ней, но она вела себя достаточно целомудренно, несмотря на страсть к коротким юбочкам и глубоким вырезам. Сложена она была изящно-спортивно, и мамашу в ней смог бы заподозрить только въедливый наблюдатель, увидев её с ребёнком, мальчуганом Максимкой лет пяти. До того вечера я позволял себе изредка любоваться красивой женщиной, как аскет, не лишённый эстетических потребностей, принёсший обет воздержания. Но, как это водится в последний день отдыха, мамаша решилась испробовать другие виды удовольствия, кроме стандартного набора из фитнеса, шопинга и гастрономических дегустаций. И кто я такой, чтобы встать на её пути с решительным нет, размахивая белым флагом безбрачия и попирая романтический настрой женщины в самом соку, созданной природой, чтобы любить. «Homo sum: humani nihil a me alienum puto», — как говаривали древние мудрецы, обмахивая себя тисовой ветвью, отправляясь на свидание с замужней женщиной. Я также относил себя к homosapiensam и не чурался ничего человеческого. Молодая плоть слаба перед красотой, в чём убеждался уже неоднократно. Поэтому, когда неожиданно для меня после мини-дискотеки поступило предложение от Виктории сходить к морю, проверить температуру воды, я не стал теряться. Не я, так кто-нибудь другой не остался бы сегодня в накладе. А так как, опять же в силу субъективного эгоизма, свою персону я ценю больше других, согласился с её выбором спутника на ночь и назначил место встречи на пляже, сразу за пирсом Роуз отеля.

После шоу, предугадывая, что мы не ограничимся только измерением морской температуры, а будем проводить исследования по повышению температуры человеческих тел в момент определённых внутривидовых-физиологических процессов, я сбегал до комнаты, навёл марафет и приготовил для зажжения свечи, которые запасливо взял с собой в чужеземную страну, непонятно с какой целью. Теперь эта цель чётко обозначилась, в виде силуэта приближающейся Виктории поднимающего энергию кундалини вверх.

Охрана за ней не следила — отдыхающие часто выходят окунуться во время дискотеки, и верблюжьи сыны успевают отслеживать только самых пьяных, иногда физически не допуская их к воде, во избежание несчастных случаев. Походка была столь же волнующей, как и её обладательница. В коротком, обтягивающем, но элегантном платьице, без намёков на откровенную пошлость, как написал бы каждый полюбовник, будь он на моём месте, не желая очернять объект своего эгоистичного влечения, Виктория была весьма привлекательна и желанна. Мы насладились кинжальным танцем прелюдии, прогулявшись вдоль темнеющей береговой линии. Песок холодил стопы, но эта прохлада нивелировалось бушующим пламенем, от лёгких прикосновений и откровенных прижиманий тела, будто обжигающих огнём. Жаждущий и распалённый, проговаривая слова анти-увольнительной мантры, до этого момента, работавшей безотказно, я повёл дамочку в бичсарай. Зажжённые свечи, фруктовые заначки и вино, которое благодарные отдыхающие оставили в подарок, пришлись как нельзя кстати, скрашивая неказистость апартаментов. Но в тот момент неказистых стен сараюшки для меня и не существовало. Весь я был там, в глазах Виктории, горел и трепетно оживал, словно и не было других ночей с другими барышнями. Словно это была первая Ева, моя первая Джомолунгма или европейская вершина Монблана.

Среди ночи, когда свечи уже прогорели, а мы всё ещё не насытились друг другом в полной мере и утоляли внезапную жажду вином в полумраке номера, в сарай постучали. Где стучат, было не очень понятно, поскольку вся конструкция мелко загудела. Я сделал знак Виктории не нарушать тишину, а сам прислушался. Стучали по соседству и требовали открыть дверь, если я правильно перевёл слово «ачар».

Голоса определённо чужие. Кто это? Нарко-контроль, пляжные террористы, дельфины-смертники, разучившие пару фраз на турецком и сумевшие их озвучить, или вернувшиеся из отпуска гастарбайтеры, чьи владения мы заняли. Шум продолжался добрых пять минут, пока я не услышал заспанный голос Мустафы, недовольно отвечающий голосам через дверь. Требования открыть дверь повторились. Мусти, как слышалось из ворчания, с большой неохотой открыл, и после краткого затишья, раздался скрежет вновь запирающегося замка, топотанье возле дверей, луч фонарного света мелькнул под порогом, и неожиданные визитёры удалились.

Часом позже я вышел проводить Викторию и наткнулся на хромающего по песку мистера Боба, передвигавшегося в нашу сторону. Встречи уже было не избежать, и я кивнул ему, чтобы не играть в шпионский фарс неузнавания. Боб выглядел крайне ошарашенно, словно узрел воочию над моей головой нимб небожителя или отчётливо вспомнил, как в прошлой жизни он попал в чан к бобоедам-каннибалам. Скорее всего, первый вариант, ибо смотрел он на меня как на покойного дедушку, чей пепел развеивал лично над мёртвым морем. Я спросил, всё ли нормально, он как-то вяло отреагировал, словно его эмоциональная батарея разрядилась, и он разочаровался в перипетиях жизненных коллизий…

Не успела волна сна затопить меня девятым валом, как буквально тут же прозвенел звонок будильника на побудку. Йапыстырджи! Разлепляя сонные веки, позасыпанные невидимым песком и баюкая ещё тяжёлую голову, наполненную ватой с битым стеклом, я отправился в отель. Пляж ещё только заполнялся, часто можно было видеть обычную картину, как одни дисциплинированные туристы заранее помечают лежаки полотенцами и идут завтракать, тут подходят менее окультуренные особи, уже совершившие утренний приём пищи, и скидывают чужое полотенце куда подальше, устраиваясь с комфортом под лёгким освежающим ветерком.

Обычно, если ночной сон не отличался необходимой продолжительностью, то я первоначально падал с пирса в море, а потом уже заходил в Розу. Необыкновенно освежало, соль, проникая через поры кожи, восстанавливала минеральный баланс, и затягивание тела в тёмный омут слабости прекращалось. Вокруг меня тем же проверенным способом освежались жертвы вчерашних попоек. Чуть ли не на четвереньках подползая к пирсу или кромке берега, мучимые головной болью и утратившие цвет лица до зелёно-белых тонов, через четверть часа они становились огурчиками и уже вприпрыжку скакали к бару, начать новый день с кружки хорошего кофе, разбавленного ромом.

— Мус, кто вчера приходил? — спросил я у сицилийца пицееда, небритого в честь антипереселенческих репрессий.

— Секьюрити, — ответил Мустафа.

Оказывается, кто-то дал информацию, что один аниматор, без уточнения кто именно, привёл к себе туристку, и охранники притопали из отеля, провести арест.

— Алекс?! Ха-ха. Сэн?

Мусти в очередной раз удивился моей наглости и везению. В его глазах я уже выглядел если не ахейским богом Дионисом, то уж не меньшей фигурой, чем герой Илиады — Одиссей.

— Audaces fortuna juvat, — для Мусти пришлось перевести эту древнюю аксиому — «смелым судьба помогает».

Что меня спасло в ту ночь: отсутствие окна и особенность дверного проёма, который сложно обнаружить, даже зная о его существовании, магическая мантра или недостаточная дисциплинированность охранников, для проформы разбудивших только Мустафу. Таким образом сочтя, что статистическая выборка произведена, удалившихся с докладом по профилактическому пресечению преступности.

Я подозревал, кто слил информацию, завидя хмурого Боба, выглядевшего как гадюка, промахнувшаяся с укусом и вогнавшая клыки в несъедобный муляж кролика.

Но через пару дней Бобу удалось отыграться. Столько времени ему понадобилось, чтобы убедить ночного менеджера в бесполезности отправки патруля с проверкой и обыском анимационного жилища. Изворотливый и ушлый до неприличия Алекс, только притворяющийся дисциплинированным работником, скрывая под маской фитнес-трудоголика и весёлого парня демоническую сущность Азраэля, сумеет выкрутиться, облапошить какое-угодно количество верблюжьих сынов и вылезет сухим из бочки мазута. В доказательство моей подлинной потусторонней сущности и двуличности Боб приводил неопровержимые доказательства. Ни один человек не может столько работать днём, вести 4 активити, требующих полной отдачи, зажигать с гостями в антракте, а после работы ещё играть в волейбол bene placito — по доброй воле, потому что нравится и вдобавок плавать в море по этой же причине, а вечером дурачиться на сцене и зажигать на танцполе. И при этом успевать соблазнять девушек и гулять по ночам.

Ночной менеджер был согласен с доводами, что обычному человеку такое не под силу, и стандартные методы не помогут в борьбе со злостным нарушителем 2-го правила. К чести найт-менеджера я замечу, что он верил только фактам, проверенным собственными глазами или глазами верных ему верблюжьих сынов. То есть, если он воочию видел преступника, не успевшего скрыться, как к примеру Егор, то приговор тут же приводился в исполнение. Но слухам он не верил, тем более от мистера Боба Шакалыча. Из других проверенных источников я слышал, что ряд менеджеров, в том числе сам мистер Тайяр, считали, что Алекс зарабатывает для Розы хорошую репутацию, оставляя у туристов положительное впечатление от отдыха, что является немаловажным звеном курортного бизнеса. Так и было, часть туристов успевала приехать по два раза за сезон, и после заселения они отыскивали меня.

— Алекс, привет! Узнаёшь? А это мы! Здорово, да!?

Лица я естественно узнавал сразу, но с имена выходила неувязка, они тяжело всплывали, путаясь на языке от переизбытка схожих.

— О нет, только не это, — притворно махал я руками, делая вид, что собираюсь убежать. — Опять вы! Как снег на голову. Ну разве ж так можно! Где ж это видано? Мы же вас приняли, накормили, напоили, отдыхать заставили, загаром покрыли, самолёт до дома отправили. Думали всё, избавились, вздохнули свободно. Ан нет. Вы только посмотрите? Опять здесь, голубчики, и что прикажете с вами делать? Э-э-эх, ладно, расписание-то не забыли хоть. Ну, во сколько аквааэробика?

А сам думаю, да как их зовут. Вроде бы в середине мая здесь были. Как же, как же, не помню… надо у Мусти спросить.

Поэтому часть правления отеля лояльно относилась к моим мужским потребностям, но тем не менее позволить брать с меня пример другим работникам было недопустимо. Таким образом, в моей комнате появился второй квартирант — Экмек. Такой наивный ход изрядно позабавил меня, Мустафу и Марио. Внедрённый казачок для слежения за моей ночной деятельностью, а заодно и за соседним номером, оказался мужчиной, недавно переступившим пенсионный рубеж. Почему для такой опасной миссии выбрали не самую подходящую кандидатуру, неизвестно. Скорее всего, потому, что руку к этому делу приложил Боб, не наделённый даром стратега, а может более молодого побоялись внедрить из опасения, что он заразится дурным примером, вступит в преступный сговор с Алексом-шайтаном и тем самым будет потерян в качестве Штирлица, действующего в стане врага.

Казачок числился кем-то вроде технического менеджера, но имел невинную провинность, в виде желания — через месяц покинуть службу в Роуз Отель и отправиться в родной город. Руководство его отпускало, но с условием, что он выполнит напоследок секретную миссию по разоблачению Алекса. Я даже не стал интересовался у Боба Бобовича, какое есть научно-кулуарное объяснение появлению ложного аниматора, которого мы с Мусти назвали дедушка-аниматор, в нашем «дворце». Всё было выражено на его непривычно сияющей физиономии от такой грандиозной придумки, способной часами смешить кур. Пусть его. Хоть ненадолго, но походит довольным, считая себя непревзойдённым хитрецом и мастером-интриганом восьмого дана.

Дедушка аниматор Экмек и выглядел подобающе возрасту. Регалии в качестве залысин, дряблого животика, скованности суставов и старческого кряхтения были при нём. Но характер у него был добрый, безобидный. Этакий философ-садовник. Отнюдь не сварливый брюзга или состарившийся циник, норовящий читать проповеди и давать моральные наставления молодым. Скромный, в меру общительный и вежливый, он сам стеснялся своей роли в качестве вынужденного сожителя, и дал понять, что его присутствие носит чисто формальный характер, только по необходимости, из-за чьей то самодурской затеи, и каких-либо препон он создавать не намерен, так как сам когда-то был юн и считает, что если есть возможность — надо брать от жизни всё. Он любил в лучах предзакатного солнца, сидя на импровизированной террасе в одном из старых кресел, предварительно обезопасив себя от нежданного укола пружиной из глубины подложенной подушкой, наслаждаться курением трубки. Обозревая морской простор, он подрёмывал, а транзисторный приёмник, тоже пенсионного возраста, негромко вещал, устроившись на коленях дедули.

— Алекс, насыл сын? — тепло, почти по-родственному приветствовал он меня, когда я возвращался после вечернего заплыва.

— Хер шей йолунда, Экмек, — бодро отвечал я ему, показывая большой палец верх.

— Алекс гючлю, — говорил он, показывая на мышцы. («гючлю» — сильный (тур.))

— Экмек — акыллы, — делал я ответный комплимент его жизненному опыту, показывая на голову. (акыллы — умный (тур.))

Мне было жаль Экмека, незаслуженно для человека его выслуги, возраста и мировоззрения, отправленного в эту лачугу должностным шантажом, вести шпионские репортажи о русском аниматоре. Впрочем, неудобств, присутствие его персоны в пляжном сарае, кроме лёгкого храпа, не составляло, так как ночи уже становились вполне пригодными для сна под открытым небом. Я брал с собой свёртки одеял для себя и барышни и отправлялся на дальний пляж. Звёздная таинственность ночи, с занятиями любовью или без оных, протекающая за неспешной беседой о тонких материях, загадках вселенной под единым глубинным оком космоса, придавала свиданиям утончённый налёт забытых строк магической поэзии, будоражащую внутреннее естество почище чем скрип кроватных пружин. Выспавшись на песке под тёплым женским боком, я возвращался уже под утро, когда Экмек сладко посапывал и досматривал последние картины сновидений.

Глава 10

В которой Маша оказывается временно беременна и замужем за Марио. Если вы не знаете, кто такая Маша и Марио, рекомендую перечитать предыдущие главы или обратиться к геронтологу. Кто такой геронтолог и как к нему обратится — об этом и многом другом читайте в книгах других авторов.

Счёт пока был 4:1 не в пользу Боба. Но эта единичка его окрылила, придала сил атрофированным мышцам, ненадолго сняв гнёт тяжкого груза шефства над неуправляемыми оболтусами. Кал Калыч неожиданно для всех был радушен и вежлив с гостями, втрое меньше обычного употреблял оборот «факин пипл», временно перестал производить мусорные оригами, заслышав от Кристинки: «Чё, Боб? Я не понимаю, чё?» — и не терроризировал Машу самодурскими появлениями в мини-клубе. Но долго пребывать в статусе довольной личности Бобу не пришлось.

Не успел он возрадоваться псевдопоражению, которое он нанёс любимцу Розовой публики, как для него начались дни настоящих забот. Начальство отеля намекнуло, что неплохо было бы и остальным аниматорам, окромя русских, поработать. Но если мы работали, всерьёз опасались увольнения, поскольку находились в чужой стране на нелегальном положении, то таких же рычагов воздействия в отношении турецкоподанных массовиков-затейников не было. Мустафа заявил, что пока ему не выдадут зарплату, работать он не будет. И то, что Боб нашёл ему заныканные в гримёрке ракетки, не исправит ситуацию, так как за это время скоропостижно исчезли теннисные шарики и сетка со стола. Марио сказал, что он уже наработался, сколько можно, и что за такое жильё он надрываться не намерен, тем более с его дартс-активити успешно справляются девчонки. А то, что он кушает в ресторане бесплатно — не аргумент. Это является его привилегией и оказываемой милостью, за которую его должны ещё и благодарить, так как он своим аппетитом не даёт продуктам выйти за рамки срока годности. После такого пренебрежительного отношения к своему положению главнокомандующего Боб стал браниться с земляками. В отместку они вообще перестали приходить на митинги.

Кристина между тем побивала все рекорды по нарушению правил поведения на правах аниматора.

То она разгуливает в купальнике среди бела дня со стаканчиком пива, которым её угостили ребята из Самары. То вздумает понежиться на шезлонге у бассейна с сигареткой, строя глазки мужчинкам. То заявится на дискотеку в путанском обличье и в боевом раскрасе жительницы Амстердама, проживающей на красно-фонарной улице. Администрация все эти моменты протоколировала, и на совещаниях с руководством нашего шефа, как представителя семейства зернобобовых, раскатывали на составляющие белки жиры и углеводы. Измельчённая чёрная туча Кал Калыча заявлялась потом на митинг, перерабатывала очередную кипу бумаги в мусор и грозилась увольнениями для Кристинки и штрафами для нас, за плохое обучение. Сначала он сам пытался её воспитать. Взялся было за эту непосильную задачу, но постоянные «чёканья» быстро остудили кипучий энтузиазм шефа, и он сделал эту задачу — учить белоснежку уму разуму — нашей прерогативой, только забыл об этом сказать. Впрочем, мы пытались и без его напоминания превратить взбалмошную девицу в образцового бойскаута, но потерпели неудачу по всем фронтам. Кристинка была необучаема и невменяема. Она крайне удивлялась общепринятым нормам поведения, не понимала, почему, если очень жарко, нельзя поплавать в бассейне на надувном матрасе, оставив Олесю одну проводить дартс.

— А чё? Ведь Алекс плавает.

— Алекс плавает в нерабочее время.

— Нет — в рабочее. Я же видела, он с тётеньками хороводы водит.

— Так это аквааэробика.

— И чё? А мне нельзя чё просто так поплавать немножко.

Не понимала, почему нельзя просто так подняться в номер к таким приятным ребятам из Самары и пропустить стаканчик другой коньяка из дьюти фри. Почему нельзя просто позагорать чуток: «Ну чё? не больше часика ведь прошло», — в компании девушек из соседнего города после лёгкого завтрака. Почему нельзя вечерком просто отправиться в город на шопинг, ведь на шоу мы вполне можем справиться и без неё. Эта девушка была не создана мамой с папой для анимации, и к концу первой недели её: «А чё и это нельзя?» — стали выводить из себя даже Олеську. Единственный, кто оставался нейтрален к её поведению, был чё-непробиваемый Джан, появляющийся вечером на собраниях перед шоу.

— Джанчик, ну Джанушка, — обращалась к нему Кристина, — а можно я сегодня со знакомыми ребятами на дискотеку в Кемер схожу?

— Ниможна, — односложно отвечал Джан, лукаво улыбаясь, не понимая большую часть вопроса.

— А чё, Джан, нельзя — да?

— Да.

— А завтра, Джан, чё можно?

— Чё ниможна.

Мне казалось, что мозг Кристины поражён настолько, что процесс реабилитации её в разумную личность может затянуться на долгие годы и закончится только с увяданием тела. Такого запаса времени у нас не было. История разрешилась вскоре сама. После одного крайне сурового выговора в отношении своей подопечной Боб прибыл с клокочущей банданой, подобно крышке закипающего чайника. Вызвал в комнату Кристину. Я после йоги уже собирался размяться на волейбольной площадке, но меня опередил Мустафа, загадочно бормоча, что Боб пипетс и капут.

Боб и вправду выглядел неважнецки.

— А чё? Он полез, я его только толкнула. Чё он? Боб, ты чё?

Тот лежал на полу в аниматорской, без сознания, и его сотрясала дрожь. Походило на эпилептический припадок. Я проверил, не заглочен ли язык и наличие пульса. Продиагностировать, нет ли непроизвольного акта мочеиспускания или дефекации без осмотра было затруднительно, поскольку по запаху, ввиду стойкой ауры Кал Калыча, определить свежесть таких процессов не представлялось возможности, а теребить его желания не возникало даже у самых ярых приверженцев клятвы Гиппократа. Через некоторое время приступ закончился, открыв глаза, Боб недоумевающе нас обозрел. Маша принесла ему горячего чая и пару булочек, заныканных с обеда. Укутавшись в плед, шеф вёл себя тихо и задумчиво. Наверное, он решил не рисковать остатками душевного здоровья, поскольку позвонил Уру и сообщил, что не справляется и хочет уволиться.

Кто-то из нас воспринял эту новость с облегчением, уставший от самодурства, самовосхваления себя как великого начальника и мелочных интриг. Кто-то равнодушно и наплевательски, но Боба, с видом больного попугайчика, вяло кусающего булочку и запивающего таблетки чаем, в тот момент было жаль, до того он выглядел замученно и подавленно, скованный собственным недугом и гнётом отчуждения.

Конечно, как шеф, Боб был далёк от совершенства и почётных лавров начальника — душки. Есть такие люди, которые негодные на подчинённых ролях, как правило, и начальники из них неважнецкие. Боб относился к подобному сорту бесполезных, а порой и вредных социалов при своих анти-талантах в командовании, не умеющий воспринимать конструктивную критику в свой адрес.

Насколько меньше было бы войн и насилия в мире, если бы подобных тиранов с манией величия не существовало бы в природе. Да, конечно, масштабы, в пределах которых творил Боб, куда скромнее, чем у кровопролитных завоевателей, осенённых идеей мирового господства, но и это не снижало его опасность для маленького анимационного мирка Роуз отеля.

Создавалось впечатление, что он сам не знает своих обязанностей и полномочий. Поистине, без царя в голове. То он в одно утро вдруг охвачен безумной жаждой деятельности, его взгляд остёр, он смешит, каламбурит и веселит, отыгрывая роли: то изобразит Машу в ресторане, то Алекса, собирающего народ кричалками, то Марио, общающегося с Маниту и духом отца Гамлета. Танцует потешно водевиль, сам же напевает. Тут же заявляет, что сегодня он покажет мастер класс, как надо делать крайзи — дартс, способный привести к коликам в животе у туристов всего отеля — но вот подходит время дартса, и где он король-умора? А его величества нет, они изволят почивать сном младенца на резиновых матрасах. После пробуждения флюгер настроения повёрнут на норд-вест. Экс-король заметен угрюмый, нахохленный, нервной походкой чёрного ворона вышагивающий по газончикам за пиццей, и уже прежнего Боба, пародиста, идейного строителя, дышавшего энергией творца в нём не найти.

То вдруг загорится устроить супер-мега — бочу на пляже, велит Алексу делать экстра-анонс по радио, собирать желающих поиграть в невиданные доселе французские шары. Но через полчаса, когда набранный народ, перевязанный праздничными ленточками, отправляет парламентёра выяснить — будет ли та самая грандиозная боча от его бредоподобного святейшества или можно вернуться на пивную заправку — Боб уже снова переменил сферу деятельности и его интересует больше разработка вечерней программы, которая обязательно будет исторически-шедевральной. Вечером же выясняется, что непредсказуемый ветер опять сменился и шедевра от раздражённого, беснующегося по астрологическим причинам Кал Калыча ждать не стоит.

То вдруг загорится взять под опёку мини-клуб и научить детей лепить куличики из теста с сахаром, а после показать родителям успехи их любимых чад и устроить сказочное чаепитие, как у Льюиса Керрола, где он непременно будет в роли часовщика, так как на глаза ему попался бутафорский цилиндр. Родители проинформированы, дети в ожидании, когда им доверят столь захватывающее дело, но Боб уже забыл про свой порыв, не договорился с кухней насчёт теста, как обещал и искатастрофил цилиндр, случайно сев на проклятую: «Что это — шапочка-капут, йя». Пока Маша выкручивается перед детьми и их родителями по поводу несостоявшегося развлечения, он занят новой идеей о проведении «олимпийского дня» на завтрашний день. Как он видит у себя по внутреннему телевизору и азартно пересказывает, все отдыхающие будут разделены на два лагеря, две команды. У каждой свои цвета, свой флаг и аниматор-капитан. Одна красная, другая белая. Боб уже нарезал повязки из материала предназначенного так то для новых кулис. Но, бог с ними с кулисами, старые ещё послужат, ведь ожидаются нереальные конкурсы, способные затмить дневные развлечения Алекса. Делается анонс для туристов, но нам уже понятно, что запал Боба иссяк, как только он искромсал 10 метров ткани на узкие, неровно разрезанные тряпицы, годные теперь только для мытья сцены.

То он проникнется тёплыми чувствами к отдыхающим, прохаживается чёрной-тенью среди загорающих, пытается пошутить в духе Чарли Чаплина, а минует полчаса и он, выжимая одежду и сливая из туфлей воду, кроет «факин пиплов» предпоследними словами, сотрясая воздух клятвами мести.

То он вздумает, из благих побуждений, поддавшись благородному стремлению сделать сюрприз — обновить истёртую сеть на воротах для водного поло. Мысль только появилась где-то в засаленной черепушке, ещё не оформилась надлежащим образом, как старая сеть энергично срезается, а новой ведь никто: «Йа, аминокуюм, что это, катастрофа, йя», — не додумался разжиться. У Боба срочно появляются неотложные дела, требуется произвести ревизию уборной и отдохнуть на матрасах после столь напряжённой работы ножницами, и приходится Алексу экстренно латать из обрывков нейлона жалкое подобие, вместо того чтобы соснуть заслуженный часок после обеда.

Или вдруг уйдёт вместе с ключом из анимационной комнаты в неизвестном направлении, заперев её, и Алекс, как ниндзя-проклинатель, лезет через стену, перебрасывает 40 макаронин для аквааэробики через перегородку, и ползёт впопыхах обратно, чтобы успеть вовремя начать активити.

Единственное, в чём Боб оставался неизменным — это стойкая неприязнь к представителям других рабочих подразделений. Охрана, уборщики, мудуры — работники ресепшена, кухнари, снабженцы, техники и т. д. — все они были неверными сынами аллаха, абсолютной неровней, не стоящие и ногтевого огрызка, и любое мирное общение с нашей стороны с обслуживающей братией вызывало гневное порицание шефа. Здоровался, заискивал и принимал за людей Кал Калыч только начальствующих менеджеров.

Если же Боб планировал сделать что-то потрясающее самостоятельно, мы знали, что следует готовиться к худшему. Редко какое дело представало и в половине завершённости, если за него брался Боб. Если он загорался что-то смастерить собственноручно, то жди впустую переведённого материала, сломанных инструментов и израненного Боба. Так что помимо своей работы, приходилось расхлёбывать его косяки и следить за его творческими порывами, приводящими к хаосу и энтропии.

Особую опасность Боб представлял во время комедийного шоу. К нему он готовился с нехарактерным волнением, переживая, соберётся ли публика в достаточном количестве. Он полагал, что чем больше придёт людей на шоу, тем вероятней, что какая-то часть досидит до конца представления. Логическое умозрение не всегда срабатывало. Боб агрессивно переживал такое непостоянство публики, хаял тупых примитивных зрителей, не умеющих оценить его артистический талант. И если к концу этого шоу со сцены были видны во множестве пустые стулья, то он напивался в гримёрке, пребывая один среди разбросанных костюмов и реквизита, а на следующей день вовсе не появлялся в отеле вплоть до вечера.

Конечно, у какого-нибудь сельского жителя из глубинки алтайских деревень, не искушённого чудесами ю-туба, продукцией современных развлекательных телеканалов, может и достало бы терпения досмотреть до конца действие сценок. В которых главным персонажем, а иной раз и единственным, неизменно являлся Боб, а псевдопрофессиональные артисты, лениво и в меру своих возможностей подыгрывали ему в духе ранней советской самодеятельности. Большинство же, не желая вникать в смысл турецкого юмора, набранный из бородатых эстонских анекдотов, предпочитало весело провести время в баре. Поэтому к концу представления оставались только потерявшие на время смысл земного существования, или заснувшие от скуки, или сильно захмелевшие категории граждан. Ну и может, кто ещё из журнальной братии, пишущей очерки о деградации вечерних развлекательных программ на побережье Кемера.

Иногда бывало, что Боб сильно затягивал с началом шоу, сначала дожидаясь, пока не соберутся все розовчане. Потом он не мог найти микрофон, в который минуту назад торжественно, чуть дрожащим от волнения голосом, объявлял, что мы начинаем шоу. Потом найдя его, уже ругался с ди-джеем Джаном, что тот поставил не тот трек. Затем заново ругался, объясняя, что первый трек был верный, просто его запутали салаки, йя, постоянна пряча микрофон в карман его фрака. Поэтому, когда шоу уже начиналось, выяснялось, что смотреть-то его и некому, стулья уже пустовали.

Боб считал, что это целиком наша вина — мы плохо провели энтранс и не смогли собрать нужного количества людей. А то, что он, взвалив на себя все главные роли, не делясь ни с кем, не успевает переодеться между ролями, отчего по десять и более минут сцена пустует, совершенно не учитывалось. Более того, отдыхающие не понимали о чём идёт речь в самих сценках, поскольку главный действующий персонаж вещал в монологах исключительно на турецком и немецком.

Самый любимый скетч Боба назывался «tuvalet», что переводится равнозначно звучанию. Боб совал этот скетч в начало каждого комедийного шоу, порой два раза в неделю, не понимая, что этот апофеоз пошлости распугивает зрителей, которых надо мягко вводить в суть происходящего, а не начинать с туалетного юмора.

Суть сценки заключалось в том, что главный персонаж — безрукий инвалид, одетый от немодного дома «бомжаче кляйн» — это Боб, который по традиции здорово запаздывал с выходом, так как он устраивал в гримёрке мини-игру: «Что это, йя. Где туфля, шеф? Где шапочка шеф? Ничего нет — катастрофа, анимйэшен тим, капут-команден».

Боб заранее себе костюмы не готовил, считая это недостойным занятием для шефа. А в тех случаях, когда за него это делал кто-нибудь другой, как правило наисамый салак — критиковал подбор одежды и устраивал бардак, роясь в корзинах в поисках нужных ему вещей. Грим за это время успевал размазаться от его стараний, он бросал тряпьё и принимался заново гримироваться а потом возобновлял поиск одежды. В начале, для меня эта битва хаоса с порядком выглядела непривычно. Как так, шоу уже вроде как началось, а Боб Кощеич всё ещё снуёт по коморке в одних труселях. То есть начало скетча мы уже объявили, а минут 15–20 сцена демонстрировала стоп-кадр, без намёка на движение, и публика, уже заранее освистав подобное представление, понемногу расходилась в уверенности, что ребята упились и уснули за декорациями.

Иногда «факин пипл» осмеливались присылать делегата, выяснить так ли это. При этом Боб сильно возражал, чтобы его подгоняли. Он отвлекался от своего дела и начинал браниться, разбрызгивая слюни, объясняя, что он здесь шеф и всё знает лучше тех дураков, которые его окружают и тех идиотов, которые имеют наглость приезжать в этот грёбаный отель и не дают нормально работать своими тупыми советами. Поэтому самое лучшее было его не кантовать, пуская всё на боботёк. Хоть вони меньше и не становилось, но количество затрачиваемого времени на сборы ненамного, но сокращалось.

И вот Боб, измазанный сажей, в тряпье, под которым были спрятаны руки инвалида, являлся поредевшему зрительному залу. Минуты на две он возвращался обратно к нам, ругаясь, что мы опять не собрали гостей для его бенефиса, и надо нас всех поувольнять и лишить обеда. Мы, подобно китайским болванчикам, согласно кивали, лишь бы он снова вышел на сцену, где его ждала будка с надписью «туалет». На сцене появлялся Мустафа, которому была не по нутру роль прохожего ловящего такси. Естественно, как безрукий инвалид, Боб не мог осуществить своё желание — дать выход лишней жидкости из организма, и подзывал прохожего, чтобы тот ему помог справиться с брюками, а заодно и нуждой. Преодолев брезгливость, прохожий проявлял участие в этом процессе, и вот гениальный актёр Боб, в течении 2ух минут, что длится журчащая аудиозапись, олицетворяет собой оросителя сцены, стоя спиной к залу. Во время этого действа те немногие зрители, что дотерпели до начала, проклинали себя за терпение и усидчивость и удалялись, понимая, что это непозволительная роскошь для театрала любителя, любоваться такой «великолепной» актёрской игрой столь долго. Скетч заканчивался тем, что такси не появлялось, Боб просил застегнуть брюки, всунуть в рот сигарету и дать прикурить. А когда прохожий Мустафа, разочарованный фактом своего появления на свет, искал зажигалку, кляня таксистов, та появлялась в руках лже-инвалида извращенца. Немая сцена, яростная погоня — занавес. Все памперсы сухие от смеха.

Боб искренне недоумевал, почему втайне любящие его зрители исчезают, не досмотрев шедевр до конца. Он обвинял во всём барменов, неважный сценический свет, Алекса, чрезмерно утомившего днём гостей своими развлечениями, верблюдов, за то, что они верблюды и Мустафу, не сыгравшего свою роль на той же высоте как богоБоб.

«В чём же опасность?» — спросите вы. На самой сцене, под светом софитов, Боб фасоль Баранов становился невменяем и переигрывал, не признавая термин понарошку. Если по сюжету требовалось пнуть, дать пощёчину, плюнуть, он делал это с полной отдачей и, как ни странно, не обижался, когда к нему применяли этот же неразумный подход. Естественно, Боба никто всерьёз не бил, поскольку летальные исходы на сцене популярности бы не прибавили. Радовало то, что его комплекция не позволяла нанести травму нам, но вот зловонные плевки доставляли выраженный эстетический дискомфорт.

Был один скетч про сумасшедшего доктора, в роли коего был Боб Пилюлькин. Это скетч мы делали только один раз, по единогласному решению всех остальных актёров, участвовавших в этой авантюрной постановке, предавших сценку вечной анафеме. Неделю Боб вынашивал план, делился сюжетом, проводил репетиции и собирал реквизит. Воодушевление, посетившее его, придало сверхъестественные бобспособности, и вскоре всё было готово к премьере.

Краеугольным камнем сценки был массивный стол, который чаяниями Боба, желавшего подготовить его собственноручно, был разломан и, казалось бы, скетча не будет, но добрые плотники смогли восстановить стол и сделать то, в чём Боб трижды потерпел крах — выпилить в крышке квадратное отверстие. По замыслу сценария ко врачу обратилась беременная женщина с супругом, которая хотела бы разрешиться от бремени ввиду срока. Но ребёнок никак не хотел покидать материнское чрево, несмотря на потуги доктора извлечь плод. В итоге, ребёнка удавалось выманить кусочками арбуза, и тут его и пеленали. Одним словом — репортаж из кунсткамеры. Четвёртый состав запасного «комеди клаба» для уездного села Мысюки.

Я был в роли сельской медсестры — Тамары Михайловны. Выходил на сцену. Прохлаждался, делал вид, что полирую ногти, поправлял слезающую грудь в отсутствии дохтура Матвея Душегубовича, как я его представил почтенной публике. Пришла уже беременная Маша с муженьком Марио, причитая и требуя подать врача.

— Вы к Матвею Душегобовичу?

— Врача, нужен врач! — истерила Маша, войдя в роль.

— Матфей Душегубович отличный врач. Не смотрите, что без образования. Он вас вылечит, гражданочка, как меня уже вылечил. Не волнуйтесь.

Машу укладывали. Стол был закрыт простынями, чтобы скрыть уже притаившегося под ним Мустафу в подгузнике. Волнующемуся мужу делал укол снотворного и укладывал сверху. Боб запаздывал с выходом, наверное, потерял стетоскоп. В ожидании его, когда основные заготовки заканчивались, а губы были покрыты уже тройным слоем помады, я выходил-а в зрительный зал, шутливо приставал-а в боевой униформе к мужчинам, назначал-а сцену за свидания.

— Мужчина, врача вызывали?

— Нет.

— А медсестру?

— Нет.

— Ах да, вы же Снегурочку просили или учительницу. Они по другим вызовам работают, поэтому сегодня вечер клизм. До пояса снизу раздеваемся.

И дальше в подобном духе. Не поэтический вечер имени Есенина, но для туристов навеселе вполне доходчиво, и живая импровизация работала, не давая гостям преждевременно разойтись до появления Боба. Осуществив желания некоторых индивидуумов потискать грудь из надувных шаров, я возвращалась на сцену, цокая каблуками. Маша продолжала звать врача.

— Матвей Душегубович, вы скоро? Тут к вам пациентка пришла, — делая вид, что звоню врачу, я уходил за кулисы, продолжая разговаривать с залом, а сам искал Боба.

Так и есть, он никак не мог отыскать шапочку врача, которая лежала в кармане халата. Указав ему на этот факт, я убедительно жестикулировал игрой бровей и глаз, что неплохо бы и поторопиться с выходом. Боб шипел своё коронное:

— Йя, Алекс, это что? Я знаю, йя! Кто здесь шеф?! Проблем вар? Сичас шапочка сюда. Что это такой, йя, Матвей Дубубовоч?

— Итс файмос рашен доктор, — перекрывая микрофон ладонью, шипел я в ответ.

— Йя, что это, айм туркиш доктор, йя. Ай-ай-ай, — цокал, расстраиваясь, Боб и уже собирался остаться в гримёрке, куксясь на белый свет.

— Йя, Боб? Что это? Давай, пипл вэйт, — угрожающим шёпотом, способным прервать встречный полёт шмеля, командовал я артисту из погорелого театра. И сам в это же время обращался к залу, чтобы он не разашёлся при отсутствии действия:

— А, Матвей Душегубович, плохо слышно, вы что пьяны? Вчера были пьяны? А сегодня? А, сегодня болеете. Климакс мучает? Уже не мучает. Ну мы вас ждём, Матвей Душегубович.

Второй раз я зашёл за актёром, когда он безвыходно застрял двумя ногами в одной штанине и пытался выбраться, совершая действия подобно улитке в горящей раковине.

— Боб, мы без тебя роды будем принимать шимди, — предупредил его я.

— Йя, Алекс, подожди минуточка, — возмутился он, нервничая. — Что это йя, капут фысё? Аминокуюм, йя! Я главный здесь. Айэм шиф бурда!

Матвей Душегубович появился к концу третьего акта, когда я уже успел незапланированно прооперировать Марио по поводу простатита, сыграть с ним в дурака на домик в деревне и проиграл правую грудь, пригласить одну подвыпившую девушку из зала на ночное профилактическое обследование по поводу смехонедержания, а Маше закрыл лицо подушкой, чтобы не было слышно стонов. В общем, выкручивались как могли из-за простоя.

Боб начал приём родов. Сначала он пытался сделать это вручную, запихивая руки в отверстие между закрытых простыней, раздвинутых ног беременной, но ребёночек не вылезал. Тогда доктор шёл на хитрость, показывал теннисную ракетку, появлялась волосатая рука и уволакивала её в утробу. Туда же отправлялся мяч и нарды. Боб, пытаясь выхватить ребёнка за руку, на полкорпуса погружался в дыру в столе, словно ныряя в Машу. Висел в воздухе, дрыгал ногами, я хватал-а его за штиблеты, звал-а на подмогу супруга Марио и мы его вытаскивали обратно.

Судя по смеху в переднем ряду, детям было смешно. Пока всё происходящее, кроме длительной задержки доктора с выходом, не сильно отклонялось от репетированного накануне. Но тут Боб притаранил строительную дрель с внушительным полуметровым сверлом и диаметром около двух сантиметров. «Нужно расширить дырку», — объяснил он жестами намерение зрительному залу.

Неожиданно для нас дрель заработала. Боб начал водить сверлом по сторонам. Тяжесть дрели в его хрупких руках, одна их которых частично парализована, а вторая, несмотря на птичью цепкость пальцев, всё же лишена необходимых для строительных ремонт-работ мышц, вызывала неподдельный ужас, и визг Маши превратился в настоящий, когда Боб, пошатываясь под весом дрели, направил её в стол. Его натурально вело и шатало оборотами дрели, кроме того — сверло было неважно закреплено, как это и следовало ожидать от Боба Недоделкина, и развитие сценария по сюжету «Турецкая резня электродрелью» вполне могло стать реальностью.

Мустафа, заслышав работающий инструмент, с глазами ошарашенного лемура, выполз из под скрытой от зрителя стороны стола.

— Боб, пипетс! — закричал он, присовокупив пару идиоматических выражений на турецком. Это был один из тех немногих случаев, когда сдержанный и аккуратный в подборе слов Мусти не на шутку выругался. Я обхватил сзади Боба, лопнув вторую грудь, и, преодолевая отвращение от немытого тела шефа, стал направлять дрель и ходящее ходуном сверло подальше от Маши, чтобы не произошло непоправимое. Марио успел среагировать и вытащил провод из сети. Те из зрителей, кто следил за действом, тоже вздохнули с облегчением. Один Боб был недоволен. Он порывался включить дрель, и с большим трудом удалось сдержаться и не закончить его театральную карьеру ролью Дездемоны прямо на подмостках.

— Матвею Душегубовичу нехорошо, — сказал я зрителям, уводя, попытавшегося оправдать своё отчество несостоявшегося эскулапа за кулисы.

— Боб, давай с бензопилой выходи! — раздался выкрик из зала.

— Отбойный молоток ему дайте, рождаемость сразу повысится!

Марио перегородил Бобу обратный выход на сцену. Доиграли мы уже без него. Опытной, ставшей за одну смену безгрудой, медсестре Тамаре Михайловне удалось выманить огромного охочего до арбуза младенца, и на этом шоу, за время которого к счастью ни один актёр не пострадал, завершилось.

— Йя, что это! — грозился Боб в гримёрке, раскидывая ногами тряпьё, возмущаясь, что ему не дали в полной мере исполнить задуманное. — Аминокуюм, я шеф здесь! Фысё — давай багаж дегаж.

В традициях Портоса я повесил Боба — кардинальского выкормыша за трубу, выходящую арматурой из стены, чтобы он немного остыл. На пару дней Боб объявил мне молчаливый бобойкот, не беспокоя по пустякам, и я сделал пометку в ежедневнике, что надо почаще практиковать этот воспитательный метод…

Вызванный опустошённым после эпилептического приступа шефом Ур приехал вместе с Натали. Собрали срочное собрание по поводу происходящего и по работе команды в целом. До Натали дошли слухи, что половина команды не работает, и к Бобу появились вопросы, как к ответственному лицу. Тот стал увиливать, выгораживая себя, отвечая, что он трудится без продыху в поте лица, копает окопы, траншеи, грудью бросается на амбразуру, самоотверженно, в одиночку, а остальная часть коллектива проф-непригодна и не обучаема. Натали стала выяснять, кто именно не работает. Сначала Боб попытался нагло обвинить в тунеядстве русских, но потерпел в этом крах, так как Натали была уже вооружена информацией от менеджеров, и Боб, припёртый к стенке, принялся сдавать своих. Марио и Мусти не ожидали такого поворота дел, и в ходе горячей перебранки, за которой с усмешкой львицы, сыто наблюдающей возню шакалов из-за костей, следила Натали, в ответ выдали Боба, вскрыв его подноготную. Тогда струхнувший и пропитанный потом шеф, предчувствуя, как рушится его Бобовая империя, хотя часом раньше сам собирался покидать насиженное место, переключился на Джана, что тот не выполняет обязанности шефа. Но Джан, как выяснилось при просмотре этой мыльной оперы в лучших традициях «Рабыни из Ауры» («Аура» это модный ночной клуб в Кемере), выполнял договорённости Ура и не влезал в управление командой, информируя супруга Натали о царящей атмосфере в коллективе. Тогда Боб, мысленно обвалявшись в луже вазелина, предпринял последнюю попытку выкрутиться, обвиняя Алекса в подстрекательстве, неповиновении, вношении смуты в коллектив, щедро приписал мне авторство призывов «бэн йоролдум» и «пара йок» — не работать до получения зарплаты.

— Странно, — заметила Натали, — к восстанию призывать — призывает, а сам работает, да ещё за троих. Да, Боб? Слишком уж коварно, не кажется?

Боб пробовал ещё продержаться, скользя намыленной шеей по петле, но Натали его остановила и взяла слово. На орехи досталось всем, в том числе мне и Маше, за то, что мы не сообщили ей по мобильной связи о происходящей ситуации. Русские пашут — турки бездельничают. В итоге Боб со скрипом получил ещё один шанс реабилитироваться, Мустафа неожиданно для себя нашёл утерянный теннисный инвентарь, а Марио пообещал стать аниматором года по версии журнала «el Clown» (Клоун). Мы с Машей заключили пари — на сколько хватит их энтузиазма. Пару дней или чуть дольше.

В тот же вечер я получил зарплату, без каких-либо обещаемых шефом штрафов и взысканий и вместе с купюрами ощутил за спиной приятный шелест высвобождаемых крыльев. Теперь я мог работать в полное удовольствие, без опасения, в случае увольнения, очутиться с багажом на улице, имея сотню баксов в кошельке. Для авторитета Боба и так втоптанного в вазелиновую лужу по маковку банданы, это не предвещало ничего хорошего.

Мы также попрощались с Кристинкой, которую повезли в другой чё-отель, на перевоспитание. Позже я узнал, что и там она не изменила своему духу, и была отправлена чё-домой. Боб, оправившийся от приступа, сочинил свою версию событий. Оказалось, что Кристина, втайне влюблённая в своего шефа, открыто в этом призналась, когда они остались наедине. А когда Боб благородно признался, что между ними не может быть ничего общего, помутнённая страстью девушка, решила с ним покончить. Мы скептически отнеслись к этому авторскому прочтению, чего Боб не заметил, настолько убедивший сам себя в достоверностт этой истории, что ходил павлином пару дней и даже пытался флиртовать с отдыхающими, до первого купания в бассейне.

Предположим, что это глава 11

В которой Марио теряет бакенбарды, а я их нахожу.

Какой день лучше всего подходит для свидания. Любой аниматор, мало-мальски разбирающийся в этом вопросе, скажет вам: «Насыл сын? Не йапюрсэн? Анлатабильдим мы?» Но я отвечу иначе. Лучше дня, а вернее ночи, предваряющей выходной, не бывает.

Во-первых, проснувшись под первыми лучами солнца, можно неспешно вкусить красоту восхода, когда дрожащее солнечное яблоко по зову неведомых сил восстаёт из морских глубин. Во-вторых, поплавать, находя причудливые камни и ракушки для избранницы, развеивая остатки сна, затем ещё немного поваляться с нею на пляже, когда песок ещё не столь обжигающе горяч, наслаждаясь вначале робким, но быстро нарастающим теплом, идущим отовсюду. Пляж первозданно чист, ни одной человеческой души вокруг, и можно представить себя на заре времён и подичать в тренде первобытности, носясь друг за дружкой, по оставляющему недолговечные отпечатки сырому песку.

Для меня истинно женская красота открывается именно в эти утренние часы. Когда косметическая прелюдия отыграла свою роль, лицо с полосками соли природно-чистое, с небольшими залёгшими тенями истомы под нижними веками, мягкими подушечками возвышающимися над незамутнёнными озёрами глаз. Тонюсенькие веточки голубоватых сосудов, скрываются под полупрозрачной нежной кожей на висках. Обнажаются весёлые крапинки веснушек вокруг носа, а сами зеркала души, щурящиеся от солнца, светятся кошачьей сытостью и отблесками ночной таинственности. Слегка припухшие губы, после страстных поцелуев, выделяются на бледном от полубезумной ночи лице. В эти моменты каждая девушка предстаёт ярким неповторимым образом перед трепетным взором живописца, всё естество которого требует запечатлеть в памяти это венец творения и перенести его на холст. Является такой, какой её задумала природа для соблазнения Адама, а не напудренной по шаблону невестой на выданье или подобием светофорской Светы Букиной. Конечно, кто-то стесняется предстать без второй маски, закрывается волосами, или вовсе норовит закопаться в песок и под ним доползти до отеля.

Ну и в третьих, вернувшись разными путями в отель, вы договариваетесь встретиться на террасе, чтобы совместно насладиться завтраком по-французски, с тёплыми, дышащими сдобной мякотью круассанами. «Amantes amentes» — влюбленные безумны. Переглядываясь прячущимися от посторонних, наполненных томлением взглядами, ты чувствуешь, как её пальчики ног, ластятся к твоей голени, и кровь вновь закипает, а впереди ещё целый день свободы и романтического безделья.

С течением времени, когда мой статус аниматора приблизился к отметке «тёртый калач», обычные свидания с выраженным плотским компонентом перестали быть доминантным раздражителем коры головного мозга. Тем более что запас защитных резиновых изделий НИИ холостякологии был не рассчитан на такой интенсивный курс занятий ночной йогой, и я задумался, каким образом свидания можно усовершенствовать и довести до атмосферы приключенческой романтики. Герои книг Жюль Верна, Эдгара Берроуза и Фенимора Купера слившиеся с моим внутренним я ещё со школьной скамьи, взывали к моей натуре, жаждущей подвигов во славу имени une belle dame.

В один из выходных я решил прогуляться ещё дальше по берегу и открыл для себя мир соснового мыса, напомнившего мне густой смолянистый аромат заповедных мест России и Крыма. Минут на десять я просто выключился, припав к первому душистому стволу щекой, ощущая приятную шершавость линяющих чешуек. Зелёная зона с опушками, борами и полянками, переплетёнными венами корней, с землёй усеянной вековой бурой хвоей, воздухом, наполненным необычайной свежестью и прохладой даже в самый палящий зной, обилием теневого пространства, создаваемого высокими кронами, являлась воплощением забытого Эдема и занимала несколько квадратных километров.

Я с удивлением обнаружил, что каждая сосна на счету. Стволы были пронумерованы, к каждому крепилась жестяная табличка с порядковым номером, чтоб дай боже не унесли. Мне больше по нраву пришлась сосна под 19-ым номером, находящаяся на самой высокой опушке перед берегом.

Часть её корней сдерживали оползень оврага, переходящего в пляжный песок. Причудливо, по сказочному изогнутый ствол, переходящий в толстенные ветви параллельные земле, на которых было чрезвычайно уютно полулежать, слегка раскачивая весом тела опору, созерцая морской простор и береговую линию вплоть до Кемера, которая панорамно открывалась перед обезьяноподобным наблюдателем. Если же двигаться дальше вглубь мыса, то можно было забрести в кемпинговый лагерь, к которому вела та самая просёлочная дорога, начинавшаяся за триумфальной аркой.

Ещё дальше мыс обрывался отлогим спуском с видом на живописный залив с отелями посёлка Бельдиби. Отсюда можно было с ленцой наблюдать за копошением крошечных фигурок, чувствуя себя то японским полководцем, планирующем атаку, то террористом-смертником, просматривающим пути прохода к сооружениям.

В предвыходную ночь я пару раз путешествовал к сосновому мысу с девушками, и мы наслаждались ощущением гудящего леса великана, обилием ночных запахов и звуков. Видели янтарные глаза сов, словно сотканные из пустоты, ночные полёты крылатых хищников, от неожиданности которых по коже пробегал потусторонний морозец. А ночные посиделки на ветвях деревьев превращали и нас на какое-то время в странных лесных жителей леса-шептунов.

Кроме соснового мыса, на полпути к нему располагалась апельсиновая плантация, вход к которой со стороны пляжа не был перекрыт. Цитрусовая роща имела неповторимый фруктовый аромат, пьянящий чувства. Там же произрастали дикие розы, по крайней мере, я так наивно полагал, что они ничейные. Пугая девушку, я исчезал в ночи, срезал стебель и подносил благоухающий бутон, выныривая из-за спины.

Но самым топовым ночным времяпрепровождением было мореплавание на каноэ. Мысль о свершении нечто подобного пришла ко мне во время одной из дневных прогулок к сосновому мысу. У маленьких мотелей дневного посещения были свои пляжи с лежаками, тентами и зонтиками. Там же находилась будка работника, отвечающего за безопасность на воде, а заодно и предлагающего покататься на каноэ или водных лыжах. Большую часть ценного инвентаря работники по окончании трудового дня уносили на склад в мотель, но сами каноэ были достаточно тяжелы для ленивых турков, чтобы тягать их на несколько сотен метров по песку. Поэтому лодки просто оттаскивали подальше от воды и переворачивали сушиться кверху брюхом. Случайные туристы вроде меня, если сюда и забредали, то мысль о похищении куска пластмассы весом за 70 кг вряд ли кому-нибудь пришла в голову. На машине также никаких условий подъехать не было, дороги на эту часть пляжа не вели. Вёсла также беззаботно оставлялись тут же — под лодкой.

Поэтому в одну лунную ночь я предложил Жене из Омска разнообразить наше ночное свидание лёгким экстримом. На что получил выраженное поцелуем согласие. Мы двинулись в путь. Дошли под покровом темноты до мотеля, где я видел одноместные каноэ, сохнущие на солнце. Но нас постигла неудача. Вёсел под ними не оказалось. Оставив Женьку медитировать на мантру дарующую удачу, я отправился к соседнему мотелю, где точно видел вёсла возле будки спасателя. Можно было попробовать вдвоём пойти туда и попытаться там раздобыть и лодку, но меня смущали странные огни, похожие на факельное шествие рядом с этим местом. Так оно и было — мотель устроил пляжную вечеринку, и мечущиеся по песку тени, осложняли задачу позаимствовать инвентарь. Но я уже был настроен решительно. Метров за сто я перешёл на обезьянью походку с опорой на руки, а последние пятьдесят полз по-пластунски, чувствуя себя гуроном-ирокезом с одного из семи великих канадских озёр. Я видел вёсла и целующиеся парочки по соседству с будкой, распивающие пиво из жестянок. Я слышал их голоса. Иностранки и турки. Лавируя между лежаками, добрался до вожделенных вёсел и, выбрав два однолопастных, пополз обратно, продвигая их перед собой. Через пятьдесят метров перешёл на походку крадущегося горбуна, а там уже недалеко и до Женьки. Красотка тоже не теряла даром времени, обнаружив наивно незакрытую тумбочку с жилетами.

— Оденем? — предложила Женя.

Я предчувствовал, что мы могли уплыть далеко, затеряться в море и пару недель не видеть берега. Но жилет всё равно оставался бы в этом случае малосъедобной вещью, способной вызвать заворот кишок. А какой отважный мореплаватель будет комфортно себя чувствовать в обществе боевой подруги, страдая при этом несварением. Нет, он должен излучать оптимизм, всячески подбадривать и утешать барышню, а не кормить рыб, свесившись за борт, полупереваренной синтетикой и ремешками креплений. Тем более каноэ были одноместными, и гораздо приятней ощущать тепло женского тела, чем мокрую от брызг ткань жилета.

Учитывая, что каноэ было рассчитано на одну персону, тем интереснее было приноровиться к балансу и попытаться удобно устроиться. Конечно, осадка увеличилась, поэтому предприятие было более захватывающим. Мы действительно заплыли далеко, синхронно работая веслами. Берег светился, словно вытянутая ёлочная гирлянда.

— Смотри, плавники, — и правда, на расстоянии вытянутого весла виднелись более тёмные, чем вода, плавные треугольные очертания, выступающие из воды.

— Дельфины, — прошептал я в бархатное ушко Женьки. — Сушить вёсла!

— Есть, капитан!

Мы решили немножко расслабиться в ореоле романтики, и предались одному из самых чудесных и не незапатентованных занятий человечества — поцелуям, проявляя чудеса эквилибристики. Вода несколько остудила наш пыл, когда мы в ней оказались. Дельфины проявили более выраженный интерес к гуманоидам и хорошо, что оказались настоящими дельфинами, а не маскирующимися под них голодными акулами. Следующей задачей, потребовавшей черепашьего спокойствия, оказалась — влезть обратно на каноэ. Стоя по пояс в воде, эта задача была куда как выполнима. Здесь же, в открытом море, подталкиваемые разыгравшимися млекопитающими, мы вволю набарахтались, и от смеха я выпил пару чашек солёной воды. Очередной задачей на повестке лунной ночи стало — отыскать вёсла. Одно плавало неподалёку, догрести до него ладонями удалось не совсем чтобы быстро, но с ним поиск второго уже не составил труда. Дельфиний эскорт из четырёх особей сопровождал судно практически до берега, на котором мы столкнулись с непредвиденными трудностями в лице человека в униформе охранника. Он терпеливо дождался, пока мы выползем на берег и втащим лодку. Я сделал Женьке знак, используем схему номер 5 — опоздавшие на урок школьники, и отправился на переговоры. На всякий случай я не расстался с веслом, делая вид, что использую его как костыль, а сам прикинул, что весло в случае чего можно использовать и как лопату.

Я не желал выставлять напоказ своё знание турецкого, так как трудился аниматором на птичьих правах, не имея рабочей визы. Так работало большинство иностранных аниматоров в Турции, и я знал о проблемах, с которыми можно столкнуться, если тебя приведут в жандармерию. На этот случай, отправляясь в Кемер или вообще выходя за пределы отеля, я одевал туристический браслет, оставленный мне покинувшими отель знакомыми. Более того я решил закосить под европейца, поскольку моей внешности в темноте не было видно, да и после мелирования волос, как подтверждение моего статуса в анимации «съевший пуд соли», даже искушённые в определении национальностей кемерские продавцы уже не принимали меня безошибочно за русского или белоруса как раньше. Я закосил под фаната-спортсмена с такой же безбашенной подругой, которым необходимо тренироваться днём и ночью. Происходящее больше напоминало студенческую игру крокодил, где всё показывается молча, жестами и пантомимой, так как человек плохо понимал по-английски, а я делал вид, что его «конушмумсентурче» это просто нелепое сочетание звуков. При этом мы активно использовали вёсла, и даже пару раз забирались в лодку, показывая, как надо правильно загребать воду и как правильно сбивать атакующий порыв акулы. Женя была объявлена Клаудией Шифер, и прыткий охранник предпринял попытки проявить турецкую любвеобильность. После наглядной демонстрации одной из формы Вин Чуна на 16 движений с использованием весла, как шестового оружия, я был удостоен имени Джеки Чана и напряжение спало. Мы обсудили важность Джеки Чана в мировом кинематографе, человек показал креативные намётки своего сценария к «час пик 4», где он планировал заменить Криса Такера в роли полицейского из Лос-Анджелеса. Я обнадёжил его, показав большим пальцем, что это будет шикарный дебют и попросил прислать билеты на премьеру.

В конце концов, мне пришлось предложить ему взятку за то, что история с покатушками останется без огласки, в виде пачки презервативов, так как ничего более ценного, кроме шорт и весла, у меня при себе не было. Но он был рад и этой выручке, даже помог втащить каноэ обратно и звал приходить тренироваться ещё…

Прелесть утра выходного дня аниматора в том, что оно прекрасно, даже если ты провёл ночь в обществе подушки. В таком случае можно не спеша отсыпаться до полной капитуляции лени, которая происходит не ранее 11. Я брал плавательные очки и оставшееся до обеда время проводил среди морских волн. Прозрачная чистая вода средиземного моря позволяла видеть дно как под микроскопом даже на расстоянии в 100–150 от берега, где глубина приближалась к нескольким десяткам метров. Конечно, средиземное море с красным морем Египта по цветам, коралловой населённостью дна и по плотности морских обитателей не сравнить. Но тем интереснее встречи со скатами-шипохвостами или морскими черепахами, проплывающими под тобой. Там, где вода превращалась в непроницаемую тёмную синь, я разворачивался и плыл обратно. На дне были свои ориентиры для пловца, предпочитающего кроль — тут поблёскивает консервная банка, здесь истлевает разлохмаченная авто-покрышка, там белеет закинутый не иначе как горным великаном лежак, полускрытый песком, дальше узор из каменных глыб, похожий на очертания африканского континента. В один из таких заплывов, на середине маршрута я заметил какие-то записки или открытки. Прервал свой четырёхгребковый ритм и решил рассмотреть поближе, что это за туземные письмена. Нырнул поглубже — не поверил — деньги. Медленно колышимые слабым придонным течением, они совершали поступательные движения вперёд, назад. Я на всякий случай описал вокруг круг, не розыгрыш ли, не подстава. Может где прячутся аквалангисты с леской или разумные дельфины-шутники. До дна было метров 7–8 и давление ощутимо ломило виски. Первая попытка была пробной, а на второй уже удалось подобрать одну купюру — двадцатка. Неплохой улов. Оставшиеся две купюры были пятёрками. «Интересно, что за обалдуй полез с деньгами в воду, и какова судьба их владельца», — думал я, помещая бумажный клад в плавки. В то утро я задержался в море дольше обычного. Поговорка «глаза заведущие, руки загребущие» оправдывала своё разрушительное действие на алчный мозг, заставляя просеивать весь периметр в поисках добавки. Но больше сокровищ не нашёл, отплавав пол акватории. Но хоть провёл это время не без пользы для мышц, которые на берегу объявили бунт человеческой жадности, распирая изнутри кожу. Я извлёк банкноты и присмотрелся. Нисколько не пострадали от воды и выглядели вполне настоящими, даже учитывая, что лично с американскими президентами я знаком не был.

Возвращаясь, я рассказал эту историю, аппетитно хрумкающим чипсы, разминаясь перед обедом, на нашей самодельной террасе близ домика чете приятелей — Мустафе и Марио. М&M-сы отказывались верить на слово, пришлось показать им мокрые купюры. Они переглянулись, и Мустафа озвучил общее мнение: что это ерунда и не стоит того, чтобы тратить силы и время на плескание в море. А Марио добавил, что меньше чем за сотню зелёных с этого места не двинется.

— Ну как знаете, — я пожал плечами и зашёл в свою комнату.

Когда через 10 секунд я вышел спросить у них, за какую денежную сумму можно подстричься в парикмахерской отеля, чипсы из брошенного наземь пакета ещё рассыпались меж ножек стульев, а две фигуры, обгоняя и дёргая друг дружку за шорты, неслись по направлению к воде. Когда я уже приканчивал обед, болтая с Машей, они появились в ресторане, недовольные, мокрые, с непросохшими волосами.

— Какашка? — спросил я.

— Пипетс, — ответил Мусти, а Марио вообще отказался со мной знаться, пока я не поделился с ним последним кусочком шоколадного рулета.

Марио был ещё тот picaro (picaro — плут, испанский) и облапошить его была задача не из лёгких если вообще реализуемая. Порой ему умудрялись такие проделки с туристами, в каких любого другого надрали бы за уши или избили босоножкой. Популярность Марио среди отдыхающих была близка к моей, при том, что он умудрялся не проводить ни одного активити. Основной рабочий инструмент Марио был язык. Что-что, а балаболить и заводить приятельские отношения Марио умел с любым типом людей. Будь то суровые челябинские мужики или тёмные воротилы из Тюмени или метросексуалы из Охтюбинска.

С девушками он менялся браслетами, часами, фенечками и, быть может, незаконно приторговывал золотишком. Обожал Марио зрелых бизнес-дам, преодолевших 40-летний возрастной рубеж и близких к состоянию, когда опять и баба и ягодка. Они же, на память, неизменно оставляли ему подарки за проявленное внимание. Может в этом крылась одна из причин сорочьего обожания, но проделывал Марио такие отношения каждые две недели как в первый раз.

«Я Вас любил, любовь ещё быть может,

Ежу понятной не была,

Там чудеса, там пиво бродит

И гуси-гуси га-га-га», — трогательно декламировал Марио, провожая очередную пассию, возвращающуюся в Иркутск, стоя на кожаном диване в фойе отеля.

И через минуту, утерев душистым щёгольским платочком слёзы горя от разлуки с любимой женщиной и слёзы радости от любования новой золотой цепочкой на своём запястье, не такое уж и юное дарование средних лет уже высматривало новую кандидатуру для обольщения в группе выходящих из автобуса туристок.

Непривычно серьёзным Марио появлялся исключительно во время факир-шоу, которое они проводили вдвоём с Джаном и с нами на подхвате. Одевшись в подобие монашеских чёрных тог, подпоясанные веревкой, с капюшонами, скрывающими пол-лица, они выходили с горящими факелами на огороженную площадку между сценой и рестораном. Под протяжные песнопения «doreme», навевающие образы феодальной Европы во времена противостояния тёмных ведьм и кровавой инквизиции, Марио и Джан выдыхали потрескивающие жаром огненные шары, кольца и струи пламени, тающие в ночном небе. Зрелище было отменное и вызывало ажиотажное восхищение у присутствующих. Впечатление портил только Боб, желающий из зависти примазаться к выступлению, комично притворно изображая ужас, бегая с огнетушителем между ними. Поскользнувшись о поверхность площадки, замасленную от горючей смеси, что удерживали во рту повелители огня, Боб загремел с баллоном на землю, которая отшибла ему на время пятую точку и убавила прыти.

Затем факиры босиком ходили по свеже-разбитому бутылочному стеклу и с будоражащим хрустом ели осветительные лампочки, запивая колой. Как-то раз в гримёрке после шоу забыли прибраться, и я сам, желая проверить в чём здесь подвох, потоптался на стекле. Ощущения были приятные, как после необычного массажа, и в подошвах ещё несколько часов отмечался эффект бодрости и тонуса, идущий вверх по ногам.

Марио очень гордился своими бакенбардами поэта и предохранял их от выгорания во время шоу, обмазывая анти-горючим составом, как и Джан, следящий за своей бородкой мудреца-даоса.

Девушки тоже проявляли интерес к предмету гордости и тянулись потрогать необычную поросль на плутовском лице. Но случился в жизни Марио день, когда его щёки вновь увидели свет дня.

Произошло это памятное событие в обычный жаркий послеобеденный час, когда я собирал желающих сразиться в водное поло. После того совещания с выволочкой, заданной Натали, Марио на время стал проявлять больше активности в мероприятиях, оказывая посильную помощь. По его мнению, она заключалась в том, чтобы резвиться в воде вместе с девушками во время аквааэробики, щипая их за нежные зоны, валяться на коврике бездыханным телом, но при этом с без устали болтающимся языком во время зарядки, заигрывая с женщинами, созидая вокруг себя атмосферу лени и тунеядства. Ну и играть в водное поло, выкрикивая в мой адрес при каждом забитом голе в ворота своей команды обидное: «Судью на мыло!» Иногда подобные выходки меня раздражали, особенно если утро начиналось с отходняка после ночной свиданки, и я мечтал о том, чтобы дожить до восстановительной встречи с кроватью и подушкой, а не тратить остаток сил на пререкания с Марио, доказывая что гол был забит по всем правилам.

Одну неделю был заезд турецких семей в Розу, и янычары подсели на водное поло. Играли они так себе — когда им давали пас, чаще уворачивались, чем ловили. Сами же были жадны к своей славе и, заполучив мяч, вместо быстрого паса, начинали бегать с ним в воде, обхватив обеими руками, словно опасаясь утонуть, касаясь ногами дна. Плавали в основном по-собачьи, больше работали языками, устраивая бабий базар, но при этом были очень высокого мнения о своих игровых способностях и непрестанно хвалили друг друга. Эта сладкая лесть, до которой особенно падки турецкие мужчины, настолько разожгла самолюбие и вскружила им головы, что они через пару дней выдвинули предложение сыграть матч Россия-Турция. Рассматривая это предложение объективно, как арбитр, я решил, что это будет матч будет в одни ворота, и деликатно попытался не допустить неравной схватки. Они настаивали, не сомневаясь в своём превосходстве. К ним подключился и Марио, объявивший, что будет их капитаном.

— Алекс, да пускай играют, коль так припёрло. Разнесём их всухую. Только надо поспорить на что-нибудь, чтобы нам тоже был интерес играть, — высказался Игорь из Омска.

Долго спорили, выбирая уговоры. Анти-приз выбирался один другого предпочтительнее. В конце концов сошлись на том, что лузеры совершат позорный круг вокруг бассейна, танцуя сиртаки вокруг бассейна, надев лифчики и мужские стринги, коего добра в гримёрке хватало, и с накрашенными лицами. Турки несколько забеспокоились, уже не столь уверенные в исходе матча — глядя на статную команду русских богатырей. Но Марио стал их воодушевлять, заявив во всеуслышание, что сбреет бакенбарды в случае поражения, а такому кощунству провидение никак не позволит случиться.

— Алекс, давай нашим капитаном, — предложили земляки, чтобы уровнять сборные по количеству игроков.

Судить мы позвали Олеську, но турки подали апелляцию, поскольку сочли, что судейство будет предвзятым. Тогда я нашёл Мартина — немца, отдыхающего уже вторую неделю. Обе стороны согласились с такой кандидатурой, но турки только после проверки, что это действительно представитель Германии, а не засланный запорожский казачок.

Сборные стран выстроились у бортиков возле своих ворот. Решили всё сделать официально, и сначала мы исполнили гимн России. Новые слова знали не все, и куплеты получились вперемешку, что-то из нерушимого союза, что-то из великой державы. Турки решили не отставать и тоже спели янычарскую походную. Мы похлопали друг другу. Судья жестами объяснил основные правила: нельзя бокс, нельзя топить и плескать водой в глаза. После моей подсказки Мартин добавил: нельзя хватать за фаберже и джага-джага.

Команды были готовы. Болельщики заняли места на трибунных лежаках.

По сигналу арбитра мяч был скинут на середину, и мы прыгнули в воду. Естественно сразу завладели мячом и уверенно повели в счёте. Турки неспособные дать отпор, играли неважно. Если раньше они были рассеяны по командам и на них играли в случае необходимости, то сейчас все звенья команды были слабыми, за исключением Марио, но и тот, не выделяясь ростом, в одиночку не мог ничего противопоставить мощным рослым защитникам. Турки бегали всей отарой, не играя в пас, не рассредоточиваясь по полю, увидели человека с мячом и просто устремлялись бежать к мячу, а когда протирали глаза, оказывалось, что мяч уже в воротах. В итоге, сильно уступая в счёте, выбрали другую тактику, сгрудились в воротах, оставив Марио дежурить на нашей зоне, ожидая мяча. Но и здесь была промашка, точно докинуть мяч до форварда не получалось, а тактика закрыть телами ворота, привела к тому, что после пары бросков мячом в упор, они сочли, что синяки вовсе не украшают мужчин и даже вратарь покинул свой пост. Жены, официанты — рассержено галдели, заявляя, что русские играют нечестно. Нечестность заключалась, по их мнению в том, что мы умели плавать кролем, передвигаться с мячом вплавь, играть в пас, сильно и метко кидать мяч.

После первого тайма, когда мы вели со счётом 11:1, великодушно дав Марио отличиться один раз, после чего турки воспарили духом и распевали победные марши, мы обнаружили, что к началу второго тайма количество турков удвоилось и к ним присоединился мистер Боб, выступающий в роли плавающего, как топор, игрового тренера. Судья тоже заметил этот факт, но мы показали, что всё в порядке, они нам не мешают. Боб, убедившись, что честно выиграть у русских невозможно, выработал новую тактику. Она заключалась в том, что он вылез на бортик и в случае угрозы своих ворот, хватал их и убегал. Охотку так поступать ему отбили тем же мячом, так, что он вдобавок упал на лежак вместе с воротами. На распутывание Боба ушла пара минут, хотя были предложения оставить его так висеть в сети, как сигнальное голосовое табло, извещающее об очередном пропущенном мяче криками: «Ахтунг, йя, Боб — капут. Так ниможна». Турки совсем приуныли, и мы решили дать им забить один мяч. Даже с нашими стараниями, это удалось не сразу, но радость была бурная, словно это они вели 20 мячей.

Мартин дал сигнал к окончанию встречи. За проигрыш следовало платить уговором. И тут стало выясняться, что за турецкую сборную играло не семь честных человек, как в первом тайме. И не 13, как во втором, а лишь трое бедолаг, двое из которых неумело притворялись глухонемыми, непонимающими, что от них хотят, а третьим оказался неиграющий и мертвецки пьяный албанец, в этом состоянии готовый петь и плясать, хоть в стрингах, хоть без них.

После того, как наши ребята пригрозили, что если играли только трое — то они должны станцевать не только сиртаки, но и кабаре и ламбаду. После этого глухонемые сами выдали остальных игроков, успевших закосить под недоумевающих, почему их будят среди бела дня, туристов. Только Боб наотрез отказался принимать в этом участие, потому что: «По кочену. Что это, йя? Я здесь главный дурачок, йя, аминокуюм! Фысё салак — давай багаж-дегаж!» — кричал он, убегая подальше от бассейна, и продолжал возмущаться безобразием и гнусным преследованием со стороны своих же земляков, запираясь на ключ в анимационной комнате до окончания церемонии позора.

Какое-то время заняла подготовка, переоблачение, поиск музыки, попытки турков выманить Боба из комнаты и разделить с ними горечь поражения, организационные процессы с привлечением большей зрительной аудитории, включая пляжный район. Победители устроились с пивком наперевес и насладились уморным зрелищем греческого танца турецкой командой, смахивающей на эксбицианистов-трансвеститов с солистом из Албании, которому на спине написали гуашью «Боб» и одели бандану. Ему так понравилось выступать, что он ещё порывался что-нибудь отчебучить, пока приятели не увели его под рученьки отсыпаться в номер.

На ужине ко мне подсел печальный цыган, показавшийся неуловимо на кого-то похожим.

— Алекс, в следующий раз, я буду капитаном у русских, — сказал он, потирая гладкие щёки. — Почему не предупредил, что эти барабадосы не умеют играть, а?

Но впрочем, отсутствие бакенбард, которые, по горячим заверениям Марио, оптимизм которых не сочетался с хмурым лицом, ему уже осточертели, его внешность не испортило. Конечно, он уже не так походил на великого русского поэта, но зато продавцы в магазине, где он стянул ящик пива, его не узнают по старому фотороботу.

Но в тот же вечер Марио нашёл способ отыграться.

У нас было запланировано комедийное шоу, в последней сценки которого, Боб доверил главную роль мне. Сказать, что я подивился такому щедрому жесту, значит не сказать ничего. Быть может, он смирился, что к концу шоу остаётся мало зрителей и уже не так престижно выступать в последних скетчах ради пустого зала.

Сценка представляла собой ещё одну незатейливую историю, в которую при желании можно добавить много импровизационных моментов. Начиналась история с появления на сцене молодого человека. Зрительный зал олицетворял собой озеро с рыбками. Была табличка с надписями «Suya Girilmez» — купаться запрещено.

Но, несмотря на запрет, парню не терпелось окунуться в пруду душным летним вечером. И вот он раздевался до плавательных шорт и на счёт три готовился лезть в воду. Вместе с залом он принимался считать: «Ваанн — бииирр — рыааааз… тююю — иииккиии — дывааа». А перед: «Фрии — юч — три», — слышался свисток констебля, обходящего местность. Парень метался, не знал что делать, куда прятаться. Взгляд натыкается на Машу, вернее на статую, стоящую на постаменте. Его осеняет, он утаскивает статую в кусты и сам становится на её место. Боб-полисмен приходит, видит одежду.

— Что это, йя? What this? Бу нэ? — но не видит злоумышленника, рассеяно глядит на статую, дубинкой простукивает по ней. Причём делает это чувствительно, но, ожидая это посягательство на моё мужское достоинство от Боба, я предусмотрел страховку, на случай желания полисмена превратить фаберже в яичницу.

— Смотри-ка, реально гипс, — звучит голос рыбы-комментатора из зрительного пруда.

Боб удивлен не меньше, он снова стучит. Но на мякине меня не проведёшь. Полисмен, прихватив одежду исчезает.

Парень слезает с постамента, он немного раздражён, остался без одежды, но всё также хочет окунуться. И снова идёт счёт. Но на сей раз раздаются детские голоса. Парень вспархивает на место в позе лыжника. Дети — Маша и Мусти — выскакивают, играют в мяч, обязательно попадая пару раз в статую, причём в самые смешные и чувствительные места, йяпыстырджи. По гриму видно, как статуя негодует и сдерживается, чтобы не закричать. Напоследок бэбэки пытаются накормить скульптуру растаявшим пирожным из Мустиного кармана, явно не первой свежести и измазывают лицо кремом. Псевдо-дети убегают.

Молодчик раздражён чуть больше. В йогической позе «хастападасана», в наклоне вперёд, он вытирает лицо о шорты. Желание окунуться в прохладной заманчивой воде пруда лишь усилилось. Но и на это раз не дают совершить сей проступок. На этот раз появляется парочка влюблённых — Марио с Олесей. Она устраивает ему ссору за опоздание и за лифчик, торчащий из брюк. Статуя предвидит, что выяснение отношений может затянуться, и, пока они сидят нахохлившись, отвернувшись друг от дружки, голубит каждого нежными поглаживаниями. Они поворачиваются, мирятся и в знак примирения решают оставить росписи на статуе. Марио достаёт нож, чтобы выцарапать инициалы, из пруда слышны детские голоса протеста и статую разрисовывают помадой.

— Извини, Алекс, — говорит Марио, касаясь женской косметической штучкой моего лица, только свеже-утёртого от кондитерского жира.

Статуя в негодовании. Вновь полицейский, на этот раз и он недоволен проявлением вандализма и удаляется искать виновных-живописцев. Его сменяет алкаш — Мустафа. Статуя, пользуясь его состоянием, под зрительский хохот угощается алкогольной продукцией и бутербродом, пока тот дремлет. В ответ бомж совершает неблагодарное действие и орошает статую продукцией водоперерабатывающего завода имени «Правого Мочеточника». Уползает. Статуя в ярости. Молодчик спрыгивает с подиума, пинает всё что есть под рукой, сыплет проклятиями, зажав нос, нюхает себя. Последний выход — это старая бабка уборщица с двумя вёдрами. В ведрах вода.

Бабка, напевая, шваброй мутузит по полу, затем переключается на статую, той же шваброй начинает с лица, моет всю поверхность тела, включая интимные зоны. Статуя терпит. Бабка Боб не жалеет мыла, моющих средств, поднимает статуе руки, моет подмышки. Затем вижу, как Боб наматывает на конец швабры тряпку и примеряется жестами трубочиста к тому месту, которое идентично выхлопной трубе у машины. Понимая, что дела плохи, я сжимаю ягодицы и делаю мысленные упражнения визуализации, повышающие их крепость до сталелитейных. Я то выдерживаю, а вот статуя — нет.

Оглашая окрестности рёвом, она срывается с места, беснуется, свирепствует, рвёт и мечет. Затем устремляется вдогонку за шуганной бабкой, прихватив с собой второе ведро воды. Оба забегают в зрительный зал, в котором на удивление осталось много народу, наверно, из-за того, что убрали столь любимый Бобом «tuvalet» из списка скетчей. Бабка прячется между гостями, статуя размахивает ведром, гости верещат, норовят разбежаться — паника! Хаос! Апогейный ужас! Никто не хочет быть облитым мыльной водой. Бабка прыгает к кому-то на колени, статуя настигает, выплёскивает ведро — и на перепуганных гостей, вжавших голову, мягко опускается, кружась и блестя в свете фонарей дождь из фольги. Аплодисменты!

После шоу я спускаюсь в гримёрку и на своём лице вижу — БАКИ! Марио, хохоча, убегает. Бакенбарды, нанесённые той самой неоттираемой краской, которой мы однажды исписали пьяного Боба. Ну плут, ну picaro. Но злиться на Марио я не могу, и признаюсь, что он утёр мне нос, когда он с опаской появляется на горизонте с мировой. На Пушкина я не тяну, больше на поручика Ржевского и сам немного подрисовываю баки, чтобы если уж будет держаться несколько дней, так пусть хоть смотрится естественней. Все те дни, что стойкая краска затеняет щёки, я обращаюсь к русскоговорящим людям исключительно, сударь и сударыня. Представляюсь поручиком Преображенского полка 3-ей гусарской дивизии, звонко прищёлкивая вечерними башмаками, и достойно переношу шутки в свой адрес по поводу разного цвета волос и баков.

— Алекс, а почему бакенбарды чёрные?

— Так, сударь, положено-с. Красим-с. Распоряжение императрицы матушки. Не желаете ли принять вызов на дуэль-с, — и предлагаю гусарское развлечение — дуэль на полуторалитровых бутылях из-под газировки, с пастиком вдетым в пробку, до первого падения стаканчика с макушки.

На выбор была ещё возможность дуэли на нудлах — каучуковых трубках, которыми можно было всласть, с оттяжкой, нахлестать по лицу обидчика и по его мягкому месту. Из этой затеи даже родилось спортивное состязание — дуэль на нудлах посреди бассейна, удерживая равновесие на двух пенопластовых платформах, которая собирала немало желающих принять участие и обозревателей, явившихся посмеяться и заснять на камеру зрелищные бои.

— Алекс, а что сегодня вечером за шоу?

— Выбор сударыни Роуз отеля.

— А дискотека будет?

— Вы должно быть имеете в виду шумный бал? Всенепременно-с.

В ту неделю, прошедшую под эгидой исторической дворянской России, часть парней из отдыхающих тоже просили нарисовать им бакенбарды, правда, менее стойкой краской — для прикола. Поэтому на этом деле я ещё и заработал по доллару с носа. Ей богу, какое-то неожиданное проявление еврейской крови, ранее латентно дремавшей в моих жилах.

Что касается приработка к основной зарплате, вариантов было не так много. Разумеется, если ты выпускник профессионального технического училища, не склонный к самотерзаниям и раскаянию вследствие нравственно недостойных поступков, то возможности подзаработать увеличиваются. И такие варианты, как незаметная распродажа отельного имущества как-то: вазы с налётом античности, ковры, картины, торшеры и прочее, что можно умыкнуть отдельными экземплярами и сдать на углу Парадиз отеля и улицы имени первых янычар. Или облачившись в снаряжение монтажника, ползать в сумерках по стене отеля в поисках компроматов на неверных мужей или жён. Или продавать браслеты уехавших туристов менее обеспеченным визитёрам из трёх и двухstar мотелей, дающие право свободно пользоваться всеми услугами отеля от ресторана и баров до развлечений. Или возможность осуществить киднепинг в мини-клубе, предварительно договорившись с Машей или просто подменив детей фигурками немного битых обезьянок из папье-маше, которые я обнаружил на свалке за малой Розой. Рома-парашютист считал, что мы так и зарабатываем и постоянно допытывался при встрече, сколько, ёксель-моксель, йоге-жоге удалось выручить левыми за неделю. Больше штуки евро или в два раза больше.

В основном, на карманные расходы мы получали от продажи музыкальных дисков, куда входили популярные танцевальные хиты и клубный танец с назойливой мелодией, которому мы обучали гостей после вечернего шоу.

Ещё раз в две недели проводили Бинго-лотерею, по правилам похожую на наше лото. Днём мы продавали лотерейные билетики азартным гостям, а вечером разыгрывали меж ними такие призы, как услуги отеля от парикмахерского салона, массажного отделения, скидки на меховые изделия и бесплатные покатушки от водных видов спорта, контролируемые Ромой, мелкие призы и сувениры. Стоимость билетов была четыре доллара, а получить приз можно было на 20–50, причём выигравших набиралось до дюжины. Среди русскоговорящих желающих приобрести счастливые билетики было немного, на что горестно сетовали ребята — турки. Наши туристы не верили в такую халяву, отученные ждать чудес с неба и улыбок фортуны многочисленными «русскими лото». Поэтому если и покупали, то больше за счёт уговоров аниматоров. Я например, любил приукрасить факты. Собирая вокруг себя гостей, после зарядки или аквааэробики, когда их подсознание было наиболее доступно к диалогу, я живописал, что в призах у нас значатся: лучшая половина вооон той яхты на горизонте, всё ковры левого крыла отеля вместе с перламутровым пылесосом, личные рабы шейха Иманомара в размере 6-ти аниматоров с прилагаемыми опахалами на два дня, уникальная возможность побыть аниматором один день, получив напрокат футболку и бейдж, бесплатное продолжение отдыха до трёх недель с проживанием под эксклюзивным лежаком номер 15, ну и специально для красивых девушек — ночное свидание с любым аниматором, не включая Машу, Марио, Мусти и Олеську.

Поэтому билеты у меня брали за моё краснобайство, нежели за реальную возможность выиграть пилинг в хаммаме или заплетение волос в африканскую косичку. Но самые лучшие продажи были у мавроМарио. Он умудрялся, по-моему, продавать билеты даже посторонним прохожим на улице, не вдаваясь в такие несущественные подробности, что для того чтобы принять участие в розыгрыше призов они должны являться постояльцами Rose отеля. А если в Розе отдыхали турецкоподанные, то меньше дюжины билетов в одни руки он не вручал, уж больно османы охочи до этой игры. Учитывая, что с билета наша комиссия составляла доллар, то понятно, почему Марио оживлялся в день Бинго-лотереи. День, когда он первым появлялся в отеле, чтобы успеть окучить всю территорию, не прозевать ни одного потенциального покупателя, и вдобавок добровольно появлялся на «энтранс» с пачкой билетов, куда обычно его ничем не заманить.

Вскоре «энтранс» я также открыл для себя с новой стороны и работал на нём с охоткой. По идее это должно быть костюмированное предприятие, но Мустафа, Марио и девчонки не очень любили отдельно гримироваться, переодеваться, предпочитая навести марафет один раз перед ужином, поэтому являлись ко входу в ресторан, с целью доведения информации о вечернем шоу в том же, в чём намеревались быть вечером на сцене. Я же пошёл дальше. В тот вечер, когда должен был состояться выбор мисс Отеля — явился в повязке Тарзана и развлекал толпу, стоявшую в очереди у жаровен тем, что выхватывал девушек и уносил их на плечах, предвосхищая вечернее выступление. Или по-обезьяньи передвигался в ресторане, объясняясь с посетителями на этом же животном языке, выискивая в волосах ужинающих съедобных гусениц и жучков, а то и похищая с их тарелок что-нибудь лакомое, вроде кусочка жаркого. Больше удовольствие от моего ангажемента получали дети, по пятам следующие за мной, норовя потрогать и поиграть с этим забавным и немного диким зверочеловеком.

В следующий раз, перед комедийным шоу, я перевоплотился в бомжа, с соответствующими картонными письменами на корявом языке, что не хватает на билет до России. Создал чересчур реальный образ, в котором мало кто признал Алекса, так как в шляпу, которую для целостности воплощения положил рядом, накидали приличную сумму денег — где-то на полчаса полёта до дома уже хватало. Этот энтранс мне не удалось отсидеть полностью, так как явилась вызванная по тревожному звонку охрана, которая гонялась за мной вместе с преследующей сворой официантов, желающих разделить вырученное бомжом денежное довольствие. Когда им удалось после десяти минут беготни, под аккомпанемент аплодисментов и взрывов смеха трюкам проныры бомжа со стороны постояльцев, отвлечённых на это время от трапезы, взять меня в кольцо, я снял парик и показал бейдж из-под рванного пиджака. Верблюжьи сыны поплевались, а официанты некоторое время не расходились, решая, рискнуть ли отобрать выручку. Но здравый смысл восторжествовал и они вернулись к работе. С этих пор я взял привычку на каждый энтранс приходить видоизменённым.

Таким образом, был изведён не один тюбик актёрского грима. Особенно удачные образы создавались при помощи ножниц, лент и пальмовых листьев. Расписывая тело и лицо на манер инков и ацтеков, я превращался в ритуального индейца из племени «смайятут», и установленная такса — доллар за возможность сделать фото в моей компании — приходилась по душе и моей проявившейся ниоткуда еврейской составляющей и туристам: как иностранцам, так и нашим.

Ещё один вид, где можно было бы заработать — это дневные пари, но там я предпочитал делать ставки на интерес. Например, мало кто полагал, что бассейн можно проплыть по длине под водой туда и обратно. Первый раз, когда поступило такое предложение «на слабо» я тоже сомневался и вид красных расплывающихся облачков перед глазами, когда до бортика оставалось ещё десяток метров, чуть было не сделал меня проигравшим по вине болтливого Марио. Который, желая выпендриться за чужой счёт перед девушками в беседе с одним молодчиком из Иванова, сказал:

— А вот Алекс сможет. Я сам его тренировал. Эй, Алекс, бай Тарзан, гель бурда.

Свежезаселившиеся девушки, с которыми я ещё не был знаком, но уже мог представить знакомство с одной из них на пляже в ближайшем будущем, испытывающее заинтересованно оценивали мою фигуру, мило перешёптываясь. И я внушил, что 70 метров без подготовки это пустяки.

Я еле дотянул до бортика, и парень, с выраженным нежеланием, отправился на пальму — рекламировать: «Бананчики, кому бананчики. Заползаем, покупаем. Девушкам и пенсионерам скидки», — в течение установленных трёх минут. В следующие разы эта подводная дистанция давалась мне уже легче, а веселые затеи споров не истощались.

Постепенно перевалил за экватор срок моего пребывания в Турции, и можно было подвести предварительные итоги, оценить проделанный путь и приобретённый опыт.

Для меня он выглядел примерно так:

Заинтересованы йогой и прерогативой здорового образа жизни — более 100 человек, из них освоили членораздельное произнесение и перевод «адхомукхашванасана» — 45.

Сделано прыжков с пирса — более 100, из них неудавшиеся — 7,

не завершившиеся падением в море — 1.

Преодолено вплавь 30 км бассейна и 15 морских.

Количество оползанных пальм на территории отеля — все

Утонуло во время аквааэробики — 0 человек, в том числе по моей вине — 0.

Получено синяков от попадания мячом во время водного поло — 4, из них на лице — 2.

Нанесено синяков мячом во время водного поло — 12, из них в лицо — 2.

Выпито отельного пива — 6 литров, прочей безалкогольной жидкости более 100 литров.

Съедено 30 кг винограда и 16 кг черешни.

Проведено конкурсов «скинь Мустафу в бассейн» — 14

Количество мыслительных раздумий — не пристукнуть Боба — 98 минут.

Потери среди аниматоров — 2 человека, возможность оказаться в их числе составляла в первый месяц работы — 97 %, во второй — 38 %.

Количество ночных свиданий — более 100, если честно то более 50, если предельно честно — то 17 минус ввп% индокитая.

Кроме этого, появился ряд тревожных симптомов, пока маячащие на горизонте, но с каждым днём принимающие всё более отчётливую форму. В первых, мне хотелось проливного дождя — так чтобы на полдня и до нитки — но по утрам я наблюдал одну и ту же картину исключительно чистого неба, без намёка на грозовые тучи. Во-вторых, я принялся считать, сколько ещё занятий по аквааэробике мне надо провести. Радовало, что их число с каждым днём уменьшалось, но общее число, более близкое к сотне, чем к полста, угнетало — а это первые признаки усталости от однообразия. В третьих — появилось желание существенно выпить, как в старые студенческие времена, и желательно водки. Ну и в четвёртых — перед сном стали появляться призраки родных российских улиц, с невзрачными, похожими друг на друга, многоэтажками домов, с гудением машин, наползающим с северного моря утренним туманом, особенно привлекательным в сезон белых ночей, когда ночь, как таковая отсутствует. Меня стало понемногу скручивать, заворачивать под одеялом в сторону дома, как магнитную стрелку компаса тянуть на север, и эти приступы ностальгии настораживали, поскольку опыта справляться с ними у меня не было.

На утреннем митинге, собирались, как самые дисциплинированные — русским сообществом.

Остальные, уже позабыли свои обещания пред Натали и вернулись к излюбленному «бэн йоролдум». (я устал — тур.) Олеся, Маша и я, коротали пионерский слёт после завтрака, вспоминали продукты отечественного производства, и, закусив губу, кто-нибудь первый затягивал трогательным, чуть дрожащим голосом:

— А помните, молочко в картонной литровой упаковке. Такое свеженькое, парное, белое-белое..

И дальше тянули хором:

— Ммм… ру-у-усскоеее.

— А коровки то его — наши делают. Наши бурёночки-то, кормилицы..

— Ру-у-уские.

— Эх, бывало, выпьешь молочка нашего, выйдешь на лужок, а там берёзоньки-красавицы..

— Ру-уские.

Заканчивалось перечисление отечественных мыслеформ, распеванием русских народных песен, не брезговали даже Кобзоном, потому что он:

— Ру-у-ууский.

— Что это, йя? Пачему по качену, можно, давай. Пляж, сюда. Минуточку помолчи, йя. Кто шеф? Давай гуси — гуси, пипетс, это что, йя. Бэн Дурачок, губка Боб грязни наски, — откликался идущий по коридору Боб, очевидно прибывающий в приподнятом настроении, перечисляя весь языковой набор славянина, известный ему.

— Вы послушайте, как он говорит..

— По ру-у-уу-ски.

После этого ностальгия немного отпускала. Но я знал, что она ещё вернётся, вместе со вкусом маминых пельмешек и оладушек, вологодского пломбира за 4 рубля и в образе бабулек на лавочке у советского подъезда. С магазинами, где продавцы все как один не проявляют к тебе никакого интереса, не утруждают вопросами, набившими оскомину и мозоль на ушах: «Как дила, зимляк?», — а за товары не надо торговаться по пять минут, поскольку на них есть ценники. С городскими кварталами, где лица жителей будто погружены в бочки раздумий и сундуки напряжения, отражая краски рабочих будней и суровую российскую действительность.

Глава неглавная

Винный дух и все всё всё. Не путать с «всё все всё» — это по китайски белокочанная капуста.

Как я и Машка предполагали, а Олеся нам не верила, трудового энтузиазма Боба и М&M-сов надолго не хватило. Всё вернулось на круги своя. Мы работали, они делали вид. Нас, впрочем, это устраивало и даже мотивировало на труд. Чем реже Боб появлялся на работе, тем меньше разрушительного и мозговыносящего действия он оказывал.

Но и моя персона однажды не избежала участи попадания под дурное-растлевающее влияние M&M-сов, порой по поведению неотличимых от туристов на отдыхе. Глядя на них, вальяжно восседающих с пиццей в руках на свободных лежаках, когда Алекс надрывается на аквааэробике, наблюдающих с видом гаремных представителей-закупщиков новых образцов Гюльчатаев и Аиш, тоже хотелось бросить нудл и, не дожидаясь выходного дня, поваляться на шезлонге. И хорошо, что в отеле были заманчивые места, в которых можно было слегка расслабиться. Чем больше они были закрыты пальмами, кустарниками и естественными строениями, тем легче там было скрываться от недремлющего ока администрации отеля.

Одна из таких релакс зон, находилась между баром у анимационного бассейна, закрытого от него кустарной изгородью и елочными насаждениями, и полосой пляжа, в свою очередь отгороженной металлической оградой, не возвышающейся над травяным газоном из-за перепада высот между береговой линией и собственно отельной территорией. На щекочущем босые ноги акупунктурном газоне, твёрдо упершись деревянными резными ногами в траву, стояло около шести массивных столов, с опорами для столешниц по типу славянских козлов для распила брёвен, с прилагающимися деревянными скамьями. От бара к газону вела незарастающая общими народными усилиями тропа. Другая тропа выводила на лестничный спуск к пляжу. Днём этот закуток служил местом излюбленных посиделок пивных богатырей и кумушек, не боящихся подставить открытому солнцу головы и тела. Здесь заключались пари, обсуждались последние роузотельные новости и шопинг приобретения, составлялся рейтинг достойных экскурсий и злачных мест Кемера. Помимо этого велась агитационная работа по пропаганде здорового образа жизни, когда там появлялся фитнес-инструктор, привлечённый пивными ароматами и жаркими, как от слов — так и от пота, диспутами. Агитации нисколько не мешала пивная дегустация, проводимая этим же человеком, поскольку, как приговаривал сам Алекс, облизывая губы после пены и делая медленный глубокий вдох, ощущая живительное распространение напитка внутри тела: «Люди, которые думают, что пить надо больше и те, что утверждают, что пить надо меньше, сходятся в одном — пить надо».

Вечером, перед шоу и после него, эта зона также манила к себе паломников. Разговоры были те же самые, менялось только освещение и незначительно температура воздуха. И фитнес-инструктор, который уже не столько ратовал за вступление на путь лениборца и призывал бить лежебок по опрелостям, сколько подбивал отдыхающих устроить мировое развлечение и сотрясти основы культурно-интеллигентного мироздания.

Тот вечер не был чем-то особенным, как это часто пишут в своих первых романах, начинающие авторы. Опытные же писатели всегда могут разглядеть какой то предвестник событий, будь то мелькнувший хвост кометы на горизонте, или утреннее попадание ногой не в тот тапок, а может сводки в дневных газетах о нападении цитрусоводов на людей. Но нет, этот день был самым обычным. Никто из утренних уборщиков не поднял шум из-за плавающих трупов в бассейне, потому что их там не было. Никто не увидел туфлю, закинутую на флагшток, потому что не удосуживался задрать голову. Никто не заметил чертыханья Боба, не нашедшего один из своих штиблетов на том месте, где он успел их скинуть, перед тем как его окунули в бассейн весёлые и непонимающие турецких слов протеста и проклятий вологодские ребята.

Никаких причин чтобы считать и этот вечер каким-то особенным — не было. Разве что М&M-сы, из которых Марио я относил к красному, а Мусти к жёлтому, потирали ладоши, радовались намечающемуся свиданию на двоих с парой молоденьких вертихвосток из Иркутска. Я сомневался, исполнилось ли девушкам достаточно лет, чтобы считаться совершеннолетними, но Марио заверил, что всё пучком, и что всеведущим ежам, с которыми он ежевечерне устраивает сеанс спиритической связи, всё понятно.

А я скрывался в релакс-зоне перед вечерним шоу, посвящённом выбору мужчины Роуз отеля, и подвергался стандартному допросу из восьми вопросов по касательной — как я дошёл до жизни такой.

Допрашивала меня подруга привлекательной крашеной блондинки с 30-летним стажем, в самом расцвете красоты. Мы познакомились после занятия йогой. Я в тот раз немного задержался на пирсе, собирая за туристками коврики, и уже сходил на песок, как Елена, а на тот момент просто очередная красивая девушка в купальнике, претендующем на аналогию соблазнительный, поинтересовалась, какие грибы я ем. Я детально ответил что жареные, грибовницу и солёные, но всё зависит от настроения, потому что солёные особенно хороши зимой, а свежесобранные лучше зажарить сразу.

— Я имела в виду, особые грибы. Грибочки, — заметила прекрасная (не оттого, что она подзадержалась на солнце, нет с этим было всё в порядке, а от того что Елена).

— А что, так похоже на секту? — полюбопытствовал я.

— Да, особенно боевой раскрас у тебя на лице, сразу тянет вступить. Самоотречение от мирской суеты принимается в виде передачи квартиры в собственность гуру?

— Ну, иногда можно и машиной обойтись, если иномарка и на ходу. А то с квартирами возни много — куда деть, кому продать. С автомобилями проще.

— Во сколько следующий сбор?

— Завтра в это же время.

— А индивидуальные курсы есть?

— Вообще-то на них мораторий, ввиду 2-го правила аниматора.

— Подожди, так ты аниматор что-ли?

— Нет, я турист. Знаешь, надоело пылиться на солнце, дай, думаю, гуашью извазюкаюсь, да объявлю себя Ошо просветлённым — удастся ли десяток женщин «в собаку мордой вниз» поставить.

— А, тогда вопрос про грибочки снимается. Алекс, — заметила она бейдж. — Так что там, Алекс, с индивидуальными курсами, запрещены значит?

— Официально — да, — я понял, во что может вылиться очередное знакомство и волна рабов во главе со Спартаком, опять не вовремя заявила о себе, я сосредоточился на дыхании, — но для красивых девушек, как это принято среди просветлённых аниматоров, двойной стандарт. Только чур уговор, вон тем толстушкам не разбалтывать. Раздавят и съедят обоих. Тебя от зависти, меня из мести.

— А ты их завербуй.

— Думаешь, не пытался? Не выходит, слишком толстая прослойка. До чакр не могу дистанционно добраться, а контактно кодекс аниматора не позволяет.

— А нам кодекс аниматора не помешает?

— Помешает. Так что всё — пока. Чао, — и перехватив поудобнее коврики, зашагал прочь.

Оглянулся, видя замешательство Елены, при столь поспешном бегстве, рассмеялся:

— Шучу. Кодекс тоже по двойному стандарту работает. Но мне на самом деле пора, давай вечерком встретимся и обсудим условия индивидуального подхода.

Подругой Елены была плотненькая Катерина, с короткой вихрастой стрижкой. Почему-то она легко представлялась мне в одежде кикбоксёра, молотящая по груше шинковками. Вместе с Еленой они составляли необычную пару «красавицы и пацанки», и я даже усомнился в сигналах невербального контакта, адресованные мне Еленой. Уж так по-мальчишески выглядела Катерина. «К чему тогда эти разговоры про индивидуальные занятия? Я что, потерял нюх».

«Какой нюх? Он у тебя был что-ли? — не вытерпел внутренний диспетчер, — соблазнил пару девиц и вообразил себя Казановой».

«Ну не пару, давай уж честно, и не соблазнял, они сами..».

«Они сами… тоже принц выискался. Пришли табунами и штабелями улеглись, говорят — выбирай самую красивую из нас. А ты и рад».

«А чего не рад? Конечно, рад. А сам-то что не рад что-ли?»

«Да рад я — рад. Нос только не задирай, и про старуху бывает порнуха».

Елена, в тот тёплый летний вечер хоть и не участвовала в информационном допросе «Что и как тут», роль интервьюера отводилась Кате, но присутствовала на нём физически. По губам её блуждала загадочная улыбка сфинкса, не дававшая понять о её намерениях. Но я чувствовал к ней странное влечение, словно был давно знаком, то ли в младшей группе детского сада «Звёздочка» сидели на соседних горшочках, то ли в прошлой жизни вместе совершали кругосветку с Магелланом или добирались на одной упряжке к северному полюсу в составе экспедиции Амундсена. Как-то были мы незримо связаны, такое чутье баловало не часто, и воспоминания, смутно различимые, как просматриваемые сквозь гранённое стекло, проносились где-то в области сердца. К ним примешивалась и неизбывная тоска волчицы от потери сурового мохнатого спутника навсегда, и радость от возможности вновь чувствовать его запах рядом и осязать тело, несущееся рядом при совсместной охоте под общей луной.

— Алекс, а сами аниматоры тоже местное пиво пьют? — вывел меня из внутренних ощущений очередной Катин вопрос.

— Я сам не то чтобы ярый пивоупотребитель, но через дорогу, слева от малой Розы, продуктовый магазин. Там обычно ребята берут «эфес».

— Ленк, давай сгоняем. А то в этом градуса — на мизинец. Тебе Алекс, как — можно?

— Если только после шоу.

— Окей. Ленка, пошли на разведку. Может у них ещё кальмары сушёные найдутся.

— Кальмарами они не порадуют. А вот чипсы неплохие. Есть с красным перцем — огонь. Никакого пива для них не хватит. Их с огнетушителем надо пить.

Девчонки ушли. Я затуссил с вологодскими земляками, пытаясь развести Вовку на участие в шоу, как достойного кандидата. Ребята приехали не так давно, осваивались второй день, и Владимир отмазывался по причине, что для мистера недостаточно загорел и ещё не успел растопить жирок рабочих будней. Я заверил его, что виски с колой — не лучшее средство топить жир, на сцене он сгорит быстрее. Тогда ребята стали выпытывать, что за конкурсы предстоят. Но мне хотелось, чтобы всё смотрелось естественно, а не как отрепетированная пьеса. Это я и объяснил. Супруга Вовки дала мне понять, что участие её мужа — вопрос решённый. Владимир попытался продемонстрировать, кто в доме хозяин, но чем закончится шутливая перебранка, я досмотреть не успел. Пора было гримироваться и начинать шоу.

M&M-сы, пребывая в приподнятом настроение перед наклёвывающейся свиданкой, удивляли. Они подготовили сцену и реквизит, несмотря на то, что была их очередь это делать по графику дежурств. В обычные дни, перед шоу, их было не сыскать, вне зависимости, кто должен заниматься подготовкой к шоу. Должно быть выясняли истину — убежит ли работа в лес, если её не делать. Они заявлялись к началу шоу, успев выкурить по косячку дурман-травы, удивляясь, надо же — поговорка про волков и работу не срабатывает, и продолжали пребывать в уверенности, что это незримые духи им помогают, а Олеся, Алекс и Маша вовсе не причём.

Для шоу мистеров требовалось 4 участника. Судя по всему, хозяйкой дома оказалась Светлана — Вовка появился на сцене. К нему присоединился ещё один плечистый русич, словно из княжеской дружины, модно подстриженный, с ниспадающим хвостиком светлых кудрей на шею. Боб откопал турка в зрительских рядах. И замкнул квартет кандидатов, выведенный под аплодисменты зрительного зала Олеськой, темнокожий француз представительного вида с ослепительной улыбкой. Все четверо смотрелись на ура. Статные, весёлые — и шоу обещало быть захватывающим.

Традиционно мы начали первый конкурс — с танца живота. Кандидаты были облачены в парики, бюстгальтеры, длинные юбки или шаровары, и под хохот зала поочерёдно появлялись на сцене. Никто не оробел и не сделал попытку удрать, как это случилось однажды. Мы тогда здорово повеселились, когда участник, одумавшись и приобретя смелость у Гудвина, вернулся к финальному конкурсу, слегка более пьяный, чем был до. Видать у Гудвина — наливали.

Танцы вышли в меру смешные. Француз Джордж, наречённый ведущим — Аишей, танцевал экспрессивно, Владимир — Фатима в чёрном парике с косичками, превратившим его в стигийскую акробатку — задорно. Алексей из Ростова — при моей подаче, ставший бабой Дуней, с надписью помадой на животе «kiss me», соединил навыки народного танца берёзка и элементы русского кулачного боя, чем воодушевил Боба на пантомиму-передразнивание. А молодой Хасан — он же Альбина, как нарёк его злопамятный Боб, не побоявшийся испортить залакированную причёску кудрявым париком светской львицы, почти профессионально тряс поясом с монетками, чем заслужил предложение на пол-ставки поработать учителем танца живота в нашей команде. По оценивающим конкурс аплодисментам баба Дуня чуть опередила остальных и получила небольшое преимущество в баллах после первого конкурса.

Второй конкурс требовал уже физической подготовки. В задачу участников входило, отжаться 10 раз на коврике. Лёжа, через тонкую трубочку, осушить полулитровый стакан пива, после чего надуть воздушный шарик до его взрыва. Самый быстрый набирал максимальное количество баллов, далее очки распределялись по убыванию.

Я предлагал включить более мужские задания как-то: переплыть море и вернуться с взятым в плен туземцем, захваченным на том берегу северо-восточной оконечности Африки, или срубить пальму и построить из неё шалаш, или дать каждому участнику по сыну и посмотреть, кто лучше воспитает. Но претенденты несерьёзно, с усмешкой отнеслись к моей инициативе, и решено было вернуться к стандартному тесту с отжиманием, пивом и шариками.

Но я всё-таки добавил интриги, о которой знал только Мустафа. В один из стаканов я добавил водки на два пальца. Настоящий мужчина этого не почувствует, а кто пожиже, того может и пошатать по сцене. Я знал, что Мус не выдаст мою тайну, так как я хранил в свою очередь тайну сицилийца. Мустафа отпивал понемногу пива из каждого стакана, приготовленного для участников. Крайне брезгливых читателей, которых передёрнуло после этой информации и они решили не продолжать чтение, утешу — Мусти отливал из стаканов в свой — пластиковый, а потом уже пил. Остальным же читателям скажу — ничего подобно, Мус пил прямо так, из приготовленных к конкурсу стаканов. Делал он это по причине того, что в отличие от меня или Марио, не пользовал тактику с гостями, когда они могли взять лишний стаканчик в баре для аниматора. Опасался, что его заметут менеджеры, или кто-нибудь настучит. А здесь, надёжно укрытый декорациями, он был заметен разве что братцу-месяцу.

В этом конкурсе Владимир был первым, второй россиянин финишировал вторым, француз, который приближался к 40-летию — третий, а у Хасана надутый шарик вырвался и, к восторгу детей, описав свистящие круги, улетел в зал, приземлившись на лицо храпящего мужика в панамке, который днём спрашивал у меня как пройти к бару. Я заключил, что именно Хасан-Альбина вытащил счастливый билет от аниматора и вкусил традиционный пивоводочный напиток российского студенчества.

Следующий конкурс носил название «мик-мик» и был уже насыщенно-безумным.

В нём верховодил действием Боб и проделывал он это весьма потешно. Четверо участников располагались квадратом лицом друг к другу. Им выдавались шляпы — котелки, бывшие когда-то в моде в Европе во времена доктора Ватсона. Котелки нахлобучивали на головы. Боб сначала обучал участников. Когда он говорил: «Ван», — что означало «один» — участники должны были приподнять шляпу над головой и, воскликнув как можно громче: «Бонджюр месье», — водрузить её обратно. На счёт: «Ту», — два, взять свой котелок и переложить на голову соседа справа. По команде: «Сри», — которую не стоит воспринимать буквально, как я объяснил бабе Дуне, не владеющей английским, вытянуть вперёд руку и потрясти ею в воздухе, воскликнув: «Мерхаба!» — что означает «привет» по-турецки. На счёт: «Фо», — четыре, самая забавная вещь. Правой рукой сжать левую ягодицу соседа справа, предварительно положив на неё ладонь, и сказать: «Мик-мик», — подобно клаксону на велосипедах старого образца. Это задание вызвало ропот со стороны кандидатов, но Бобу, при поддержке в разы оживившегося зрительного зала, решившего, что отступать уже негоже, и не надо ломаться как печенюшки, если уж одели бюстгальтеры и накрасили губы, удалось успокоить участников фразой:

— Что это — адин раз непидалс… что это? Алекс? Да — невадалаз. Адин раз можна. Два раз… минуточка — неможна, два раз-вадалаз. А адин раз — да, можна — давай, йя, играть. Фысё выключино! Давай, пажалуста. Йя, шеф, я тут дурачок, делать, ти смотреть. Вот так. Мик мик — и фысё. Кайне проблем, йя. Вадалаз здеся неможна, йя. Мик-мик, можна.

Боб чётко следил, чтобы участники не симулировали, а делали «фысё» как полагается.

Заканчивали цифрой: «Файф», — при которой участники, подобно поп-королю Майклу, делали оборот вокруг себя и восклицали: «Ууу», — опустив одну ладонь чуть ниже живота, а другую руку вытягивая вверх вместе со шляпой.

Потренировавшись в рефлексах, запомнив все пять позиций, особыми прибаутками отметив «мик-мик», начинали играть серьёзно — на вылет. Ведущий называл цифры вразброд, и задача была быстро сориентироваться, и выполнить требуемое. Боб объявлял 2–2—1—3–1—4—4–4—4—2–2—5. Шляпы иногда мешкали, оказывались по две у одного человека, участники путались, кто-то спешил сделать «мик-мик» и Боб говорил:

— А-а-а, катастрофа. Ти что это, йя — вадалаз? Сичас ниможна, падожди «мыик-мыик» минуточка, йя. Когда «фо» — тогда «мик-мик».

Зал веселился и кто-то уже стонал от смеха, а напряжение борьбы нарастало. В итоге оказалось двое выживших — Владимир и Джордж. Они упорно стояли лицом к лицу, отчаянно вопили: «Бонджур месье», «Мерхаба», мик-микали и заправски крутились. Никто не хотел уступать, и Боб неожиданно мудро решил присудить в этом конкурсе победу обоим.

И наступал финальный раунд в формате вечернего шоу. Ещё более сумасшедший конкурс под кодовым названием «африканская пантомима».

Участников уводили в гримёрку, поскольку они не должны ведать, что с ними поочерёдно будет происходить на сцене. На ней тем временем появлялся журнальный невысокий столик с двумя тарелками, одна на другой, и два стула по бокам. Плюс ухмыляющийся Боб, потирающий радостно руки в предвкушении. К чести Боба Фраковича надо признать, что с ролью ведущего этих конкурсов, не требующих лишней говорильни, он отлично справлялся, поскольку что-то, а дурачить гостей он любил, поэтому и не ел хлеба перед шоу.

Участники получали инструктаж повторять за ведущим — мистером Бобом, всё, что он будет делать, причём повторять быстро, стараясь при этом смотреть ему в глаза. Кто из участников справится лучше и увереннее — выиграет. Естественно, это была не вся правда.

И вот первый участник баба Дуня. Боб садится на стул, баба Дуня тоже.

— Как дила? — спрашивает Боб.

— Нормально, — машинально отвечает Дуня.

— Что это, йя, салак — как дила? — по-доброму злится Боб, на несообразительность Дуни.

Я подсказываю участнику жестами: «Повторяй».

— А-а… вообще повторять? — шёпотом отвечает мне. — Давай Боб сначала.

— Какой начала, йя, салак, йя. «Как дила» — можешь или много «мик-мик» делать, плохо давать думай, йя, — кипятится Боб.

— Да всё-всё, понял. Как дила?

— Карошо, а у тибя?

— Карашо, а у тибя?

Ну, слава богу — шестерёнки сцепились, процесс пошёл.

Участник чувствует себя увереннее, становится более раскован, видя что ничего сложного нет. Дальше следуют фразы: «Что хочишь, пива, водка, мик-мик?», «Я здесь дурачок — ты нет», «Это я дурачок, а ты барсук», «Губка Боб, это что, йя?». Затем Боб кривлялся, показывал ладонями ослиные уши, высовывал язык, чмокал воздух. За этим следовало ковыряние в носу с последующим облизыванием пальцев, но уже других — не побывавших в воздухоносных путях.

— А-а-а, — злорадно смеялся Боб над участником, клюнувшим на такой детский трюк.

После ведущий и Дуня прыгали, ухали и перемещались вдоль сцены как две макаки, танцевали стриптиз, хлопали себя по попе, возвращались на стулья и крутили воображаемую баранку воображаемой машины.

— Очин жарка. Чок сыджак, — говорил Боб и смахивал рукой пот с лица.

— Очень жарко. Чототамсыдмакак, — повторяла баба Дуня.

Ещё некоторое время они общались на турецком, как закадычные приятели, причём не все слова были окультурены. Боб давал отмашку в сторону ди-джей кабины, крича:

— Ди-джей, music! Сызеричин!

— Ди-джей, мьюзик. Срикирпичин, — вторил ему Алексей Дунькович.

И теперь всё начиналось, но уже под музыку, которая была очень удачно подобрана, ритмичная, гипнотическая, с женским вокалом на африканском языке, нарастающая по темпу. Сначала они танцевали, затем снова рулили, потом Боб хватал одну тарелку, участник другую, рулили уже с тарелками в руках. Боб похлопывал по своей в такт музыке, словно в бубен, и затем этой же ладонью, вытирал вспотевшее лицо:

— Жарко! Сыджак.

— Жарко! Самдурак, — отзывался повторяша Алексей.

Боб разворачивался к залу и снова выходил плясать. Следом и сбоку шла баба Дуня. А публика после полусекундной паузы закатывала истерику.

Участник проникался мыслью, что это он такой молодец, так лихо оттанцовывает, доводя зал до экстаза. На самом деле с каждым похлопывание по днищу тарелки, на которую он не обращает внимания, увлечённый процессом пародирования, с каждым похлопыванием и затем вытиранием лица, его физиономия приобретает цвет ночи. Сажа, которой заботливо обмазаны донышки тарелок участников, превращает лицо бабы Дуни в физиономию папуаса, тунеядца и алкоголика в исполнении Моргунова «из других приключений Шурика», когда он гонялся за студентом по стройке. Через пару мгновений участник начинал что-то подозревать, когда Боб, смеясь, показывал на его лицо и на тарелку, но по привычке продолжал передразнивать, показывая ведущему на его тарелку и на его лицо. Публика уже не могла сидеть, кто-то стонал лёжа, кто-то на коленях у соседа, если позволяла ориентация, кто-то валился на пол, зажимая живот.

Только изучив свою ладонь и чёрные от копоти пальцы, участник понимал причину неистовства толпы, и сцена погони из великого фильма с участием папуаса повторялась. Кандидата в мистеры, с выделяющимися на засаженном лице белками негодующих глаз, удавалось утешить и утихомирить, не давая ему разбить тарелку о голову ведущего. Впрочем, он и сам понимал, что это действительно очень смешно. Маша уводила бабу Дуню отмываться в одну из уборных отеля, а шоу продолжалось.

Хасан и Владимир не избежали той же участи быть помазанниками Бобьими. Вместе с шефом они чистили зубы чёрными пальцами, даже лизали тарелку, следуя примеру ведущего. Зал плакал.

Что же касается Джорджа, я засомневался, будет ли видно сажу на и так уже врождённо тёмном лице. Поэтому, пока Боб разделывался с третьим участником, я метнулся на кухню, одолжил у поваров немножко мёду и муки. Не уверен был что получится, и мука не отпадёт, но рискнуть стоило. Мустафа удивлённо следил за моими приготовлениями, но потом понимающе покивал.

— Алекс, акыллысэн!

Намазал тонким слоем пчелиный нектар на дно тарелки и сверху посыпал муки. Вроде держалось. Но если эта задумка и не сработает, у меня был припрятан лишний джокер.

Боб переводил дух и утирал рабочий пот, пока я заполнял паузу игрой с зрительным залом в живой оркестр. Наконец всё было готово. Веселье началось. Вот они переключились на тарелки, похлопали, якобы осушили пальцами пот — «жарко» и двинулись к краю сцены плясать. Они так увлеклись танцами, что им какое то время было не до изучения физиономий. Но вот для ведущего настал момент оценить дело рук своих. Посмотреть друг на друга.

Боб изумлённо смотрел на физиономию Джорджа в белых разводах, как у дикаря каннибала с острова Паквота, не замечая, что у него самого пальцы вымазаны в саже, оттого что некто «акыллы» (умный — тур.) подменил тарелки. Джордж его парадировал таким же безумным взглядом, поскольку лицо ведущего по непонятной причине на его глазах покрывалось сажей. Они стали показывать друг другу на лица и выглядело это настолько комично, что я переживал, как бы кто не окочурился от острой смехопотери в зрительном зале. Оба как по команде посмотрели на свои ладони.

— Что это, йя, аминокуюм? — недоумённо проговорил Боб. В это время зал мог только тяжело дышать, поэтому эта фраза прозвучала отчётливо, и в ней было вдосталь искренности и неподдельного изумления. И зал по новой залился хохотом…

После шоу я сидел с вологодскими ребятами в релакс-зоне, и мы обменивались впечатлениями — по поводу выступления Владимира — с его друзьями и супругой. Само выступление было заснято на камеру и теперь изучалось, сопровождаемое множеством остроумных комментариев.

Потом к нам присоединились Лена и Катя, которые успели вернуться со стратегическим запасом пива к концу шоу и заценили последние конкурсы.

— Ты так и будешь ходить? — спросила Елена про мой сценический грим.

Сегодня я был Робином, подручным Бэтмена, в маске вокруг глаз из серебристой гуаши. Лучше всего отмывалась она купанием в море, поэтому я решил отложить снятие грима, и не размазывать сейчас по лицу, оттирая её вручную.

— Пока женщину кошку не поймаю — да.

Меня угостили охлаждённой банкой пива, и тут подтянулся сам Владимир с пакетиком в руках.

— Алекс, ты как, по дому скучаешь? — спросил отмывшийся от сажи участник.

— Есть немного, — признался я. — По берёзкам в скверах, по селёдке под шубой, даже по бомжам, собирающим бутылки.

— Водку будешь? — последовал второй вопрос, и из пакета показалось поблескивающее стекло с серебристой этикеткой. — Наша — «Вологодская».

Вообще-то я крепкий алкоголь предпочитаю не потреблять, но перед такой коварной подводкой, от ностальгии — до национального напитка, сердце русского аниматора не устояло. Завтра был выходной, Боб после «мистера» смертельно устаёт и не кажет носа в поисковых мероприятиях — чем заняты подопечные, поэтому, почему бы немного не расслабиться. Нас много, компания собралась хорошая, а бутыль одна, примем на грудь за Русь-матушку.

В Розе началась дискотека, гремевшая в полусотне метров от нашего сборища. Слышимость была отличная, но не мешала общению. Через какое-то время к нам присоединились Дуняша и чернокожий мистер отель, успевшие побрататься после шоу — в баре. Им ничуть не мешало, что один не владел английским, а второй не понимал по-русски, алкоголь всё уравновесил.

Джордж оказался бельгийцем, переехавшим во Францию. Работал джазменом и обладал потрясающим голосом, исполнив что-то из своего репертуара. Девушки сразу прониклись к французу нежными чувствами, но узнав, что он женат и счастлив в браке с любимой женщиной, немножко поостыли, но продолжали смотреть на европейского Синатру влюблёнными глазами.

— Что это — водка? — спросил Джордж, улыбаясь.

— Будешь?

— Не, я водку не пить, слишком крепко, — перевёл я ребятам слова француза.

— Так мы разбавим, — засуетились ребята. — Девчата, у вас пиво осталось?

— Что это? — сказал мистер отель, с подозрением глядя на гремучую смесь.

— Рашен супер дринк — ёрш! — ответил ему Владимир.

— Ватс мин — ёрш? — выпытывал у меня Джордж.

В итоге бурных дебатов, при поддержке заядлых рыболовов, проведших спиритический сеанс с духом Ивана Затевахина, мы сошлись на французском «la carassin» — наиболее близкий речной аналог искомого варианта рыбы, и успокоенный Джордж произвёл дегустацию.

— О, la la! — сказал Джордж, признавшись, что он сегодня уже пробовал «ерша-карася».

— Где?

— На сцене, во время конкурса с воздушными шарами — такой же вкус, — перевёл я ребятам и поведал о русской рулетке с водкой, в которую, как я думал ранее, сыграл Хасан.

— О, щастлифчик — это что? — после бурных дебатов, при поддержке заядлых рыболовов, на это раз не нашедших вразумительных версий переводов — было определено, что это носитель счастливого лифчика — лаки-титс-протектор, поэтому Джордж от такого прозвища решил отказаться, оставшись просто лакименом.

Выяснилось, что у него припасён отличный французский коньяк, которым он всенепременно хочет угостить «рашен френдс». В ожидании Джорджа, из предательского кулька Владимира появилась на свет ещё одна бутылка «Вологодской». Потом подоспел француз, и, отведав элитного коньяка с шоколадной заначкой сникерса, обнаруженного Алексеем-Дуней в закромах портмоне, мы решили разучить марсельезу.

Но слушать, как поёт гимн Джордж, у остальных, в том числе и у заядлых рыболовов, получалось лучше, чем завывать самим: «Allons enfants de la Patrie Le jour de gloire est arrive..». Только Вадим из вологодских так не считал, поэтому отправился в вынужденную ссылку к бассейну, тренировать вокал и не топтаться нам по ушам.

На марсельезу Джорджа получилось ответить достойно гимном дворовых советских мальчишек со шпагами из ивовых веток — «Алягер ком Алягер-ом» и «Шампандией, в чьих жилах тоже есть огонь». После песенного конкурса, количество спиртного, вопреки законам логики и принципам упорядоченности материальной вселенной, не уменьшалось, а всё возрастало, вкупе с новыми лицами вокруг, банками солений, маринадов и украинского сала, на запах которого незамедлительно появилась Маша. Мы решили, как это заведено славными традициями предков в середине застолья, помериться силушкой богатырской. Мерилом удали молодецкой была выбрана, как ни странно, ширшасана, королева всех поз. Но, по общему мнению, в том числе заядлых рыболовов, рыболовов любителей и рыболовов так себе, я был отстранён от участия и единодушнорыболовно выбран судьёй — как главный йога-жога.

Встать сразу на голову не получилось ни у одного участника, в том числе и у судьи, желающего показать пример, как это надо делать. Причиной тому, по общему решению соискателей славы, служил запах сала, который влиял на вестибулярный аппарат, поэтому выявлять удаль молодецкую решили сразу после уничтожения стратегических запасов этого антийоговского продукта. Но просто так, всухую, поглощать сало было дискомфортно для пищеварения всем кроме молча-наворачивающей шмат за шматом довольной Маши, которую уже пора было отгонять от изрядно уменьшившегося бруска, поэтому из предательского пакета выявились на свет 4-ая и 5-ая вместилища души вологодской. Я решил произвести ревизию пакета, не является ли он открытым порталом на склад ОАО «Вологодский ликероводочный завод Вагрон». Что-то с эти пакетом всё-таки было не так, поскольку высунуть из него голову обратно, едва не превратилось в неразрешимую головоломку. И только помощь заядлых рыболовов, умеющих распутывать самые запутанные сети, спасла меня от любопытного удушья в салофане.

Осознав, что подниматься из-за стола, удерживаясь на ногах, трудная задача даже для Робина, помощника супергероя, я понял — что надо прекращать пьянку, пока меня не нашли работники отеля отмокающего в бассейне в хмельном угаре. Остальные рыболовы и Джордж решили отвлечь охранника, патрулирующего лестницу, ведущую на пляж, когда я намеревался уже поползти к спасительному выходу. Я бодро и резво для подобного состояния раздвоенности в глазах полз по ходящему ходуном газону, словно его штормило армией кротов, в течение минут десяти, когда обнаружил под собой всё тоже травяное покрытие. Огляделся в поисках причины такой улиточной замедленности. Оказалось, что меня удерживает за ногу Дуня, невнятно улыбаясь и протягивая пластмассовый стаканчик.

— Напыс. пса. шок.

Я уже почти дополз до лестницы, возле которой маячила размытая фигура секьюрити, как чуть ли не по мне пробежался состав команды «альфа» во главе с Владимиром, с целью отвлечения внимания охранника. Начали они сей манёвр с разговоров о погоде.

«Пора», — решил я, намереваясь нахрапом преодолеть пять ступенек до песка, методом super sonica — то есть скатиться кубарем вниз. Но тут кто-то упал на меня сверху.

«Всё — задержали, верблюжаны сыны позорные, отползался», — пришла мысль. Но, не услышав защёлкивания наручников и приказов подняться и сдать оружие, я приободрился.

— А кудаэтмымыпалзём? — вкрадчивым голосом захмелевшей багиры, произнесла Елена, лёжа сверху на лягушонке Маугли. Перспектива оказаться в обществе боевой подруги, способной в минуты угрозы вымирания всего человечества стать спасением генофонда гомосапиенсов, была заманчивой, но шанс незаметно проскользнуть мимо охранника уменьшался.

— Даммой. Вфджыугли, — ответил я. Разговаривать было не очень удобно, потому что язык ворочался во рту, подобно распухшему питону, переевшему кроличьего сала на 5 кг больше положенного змеиным диетологом, — Но… тбетльуданильза, дыа.

— Пачмумненельзятуда, — удивилась Елена на санскрите, дёргая меня за ухо, очевидно приняв его за бабочку.

— Ттам… ммины-львушки и… плодавитые мдузы, — Елена принялась покусывать бабочку, проявляя навыки опытного лепидоптерофилиста.

Мы немного порассуждали о пользе и вреде плодавитых мдуз для женщин в самом расцвете красоты, потом патриархат победил, и неловко дважды столкнувшись лбами в попытке прощального поцелуя, мы расползлись. Вернее я скатился вниз.

Последнее, что я слышал, прежде чем объятия песка поглотили меня, был вопрос как пройти в библиотеку. Я хотел было подсказать, но долькой чуть живого мозга понимал, что вопрос адресован не мне, а охраннику. Кроме того, в наличии библиотеки на побережье Кемера я сомневался.

Дальнейшие события не закрепились в памяти. Помню, что полз под лежаками, оползая вьетконговские вышки со слепящими прожекторами, где-то перебирался вплавь через мутные болота Тханьхоа, засыпая за собой следы. Потом кто-то окликал меня по имени, я преодолевал какие-то преграды в виде ветряных мельниц и добрёл до домика с одной мыслью-зароком — с гостями больше не пить.

Утро, против ожидания, встретило меня радушно. Резервные системы организма и адсорбирующее свойства украинского сала справились с волной токсинов. Я порадовался за Экмека, уехавшего в город на выходные, поскольку витающий в непроветриваемой комнате винный дух мог бы свалить пенсионера на больничную койку. Голова была относительно свежей, без пульсирования внутри черепа, удивляла только ломота в костяшках пальцев и их заметная ободранность. Я решил, что море ещё больше освежит меня и вышел на улицу.

На террасе уже сидела сладкая парочка M&M-сов, играя в нарды.

— О, Алекс — супермен! — тепло поприветствовали они меня и стали угощать чипсами.

Как-то очень по доброму они на меня смотрели и пару раз поблагодарили за вчерашнюю помощь. Сначала я решил, что они о розыгрыше Боба с подменённой тарелкой. Но нет, здесь крылось что-то другое.

Ополоснувшись и выполнив санитарный минимум, я решил выяснить, что им известно такого, чего не знаю я. Их история заключалась в следующем.

Вчера они были на нашей дискотеке, потанцевали, потом выцепили иркутских вертхвосток и договорились встретиться за пределами пляжной зоны Гюль отеля у ориентира — жёлтого катера, вытащенного на сваи. В условленное время они ждали девушек, те появились, призывно виляя мягкими частями тела, но по этой причине за ними увязались подвыпившие туристы из Гюля, которые принялись разводить девчонок кинуть озабоченных тур-аниматоров и зажечь с ними, реальными пацанами. В разгар национальной конфронтации, угрожающей для моих напарников закончиться плачевно, ввиду проигрыша в физической силе, так как Мустафа специалист по причёскам, а не боям без правил, а Марио, как он объяснил, ночью не дерётся из-за языческого обета, произошло чудо. Со стороны появился пошатывающийся Алекс, измазанный в сыром песке. Марио заметил, что один в один как с иллюстраций к его любимому поэту — дядька Черномор, только без богатырей и более зеленоморд, чем чёрен.

Естественно, ребята, позвали его попытаться уладить конфликт. И Алекс его уладил, сразу вникнув в суть дела без объяснений. Прямым ударом в челюсть вырубил одного забияку, второго удалил из стана стоящих на ногах падением головой вперёд и наплевал в знак презрения целый фонтан «голубой воды» (blue water) на ноги третьему. Еле удалось оттащить его от добивания супостатов, по которым он уже начал расхаживать используя стиль «пьяного мастера».

Я не поверил. Наверняка, там был какой-нибудь один пожилой озабоченный забулдыга, которому бес попал в ребро, и требовалось лишь икнуть в его сторону, чтобы он убрался. Но саднящая костяшка правой руки свидетельствовала, что возможно один удар всё же пришлось нанести.

— Дон Пихот Саломачный, это что, Алекс? дед Пихто? — спросил меня Марио.

— Наверное, Дон Кихот Ламанченский. А что? — сказал я, вспоминая странные ночные ассоциации с ветряными лестницами.

— Ээ, так ты делал крик, когда они бежать к себе обратно в отель. Мы тебя, как это — тормознули, да, ты хотел ещё Гюль, как это — ломать один раз, крик такой страшно делал: «За Джона Рембо! Хана вам узкозадые». Пил ты вчера?

— Немножко выпил, — не стал отпираться.

— Ээ, больше не надо, Алекс, так, пожалуйста, а то нам самим страшно было. Эвет, Мусти?

— Пипетс, — подтвердил жёлтый.

Потом, на митинге ребята снова рассказывали эту историю поочерёдно Бобу, девчонкам и Джану. Количество врагов возрастало, жёлтый и красный тоже принимали участие в побоище, расправляясь с полчищами врагов, а Алекс перегрызал зубами канаты и рвал цепи, которыми его пытались связать вражины, чтобы уволочь в плен.

Число моих сторонников в составе служащих отеля возросло, как только эта красочная легенда с разборкой в стиле кунг-фу, применением гранатомётов, миномётов и тяжёлой военной техники со стороны противника, распространилась среди персонала. А однажды, сонно вышагивая по пляжу на работу, я слышал вполуха, как туристы из Гюля пересказывают историю о раскрашенном фрике по имени Саломанч, который появляется со стороны моря ночью, нападает на всех без разбора, калеча в извращённой форме и надругиваясь над связанными телами беспомощных жертв рвотными массами.

В отеле на ужине я встретил Лену с Катей.

— Что, нашёл женщину-кошку? — лукаво улыбаясь, спросила Елена у бывшего Робина.

— Нет. Это оказалась бабка-кошка. Не рассчитал разницу во времени, а она успела состариться, — сделал попытку пошутить и сам не испытал восторг от своего сегодняшнего остроумия.

Наш разговор прервали потрёпанный Джордж в компании Алёшки Дуняшевича и вологодских ребят. Выглядели они, как заверили меня, уже куда лучше, чем несколькими часами ранее. Тогда, можно считать, что мне повезло, что я их не видел днём. Такие зрелища многим и более стойким не под силу пережить, не то что, аниматору, пребывающему в грустноумии. Джордж пытался держаться молодцом, но русский «ёрш-карась», по его признанию, это сам «la diable». Как и многие иностранцы, пережившие первое прямое столкновение с культурной изнанкой русского гуляния, сначала он думал, что умирает. Применив всю медикаментозную терапию, что у него была с собой, к обеду он смог передвигаться без ощущения, что его голова находится внутри раскачивающегося колокола, а рот облюбовали в качестве своего нового жилья болотные жабы. Вовка рассказал, после моего перевода речи француза, что насчёт ощущения жаб во рту, может оно отчасти и правда. После того, как они отвлекли охранника настолько, что уговорили его сняться в разгульной фотосессии с бутылкой водки в руках, всей компанией отправились искать возле бассейна «la gyshek», чтобы Джордж показал, как надо правильно готовить «ква-ква». Им удалось поймать одну, и вроде бы Джордж пытался съесть лягушку сырой и даже живой, но тут ему поплохело, и вечеринка продолжалась уже без него. Я не стал доводить до сведения француза этот возможный факт временного пребывания амфибии в его ротовой полости. Он только нашёл в себе силы пощипать виноград, зачем расстраивать человека. Но вологодские на этом не успокоились. Напоив охранников, они уговорили сыграть их в мик-мик, засняв процесс на видео, а затем вместе с ними ловили на утренней зорьке сачками золотых рыбок, выпущенных в бассейн из ресепшионного аквариума. А я то дивился днём, чего это охранники друг друга опарышем да мармышкой называют.

Елену на протяжении недели я видел урывками, и так ничего серьёзного не завязывалось. Они с Катей ездили на экскурсии, исследовали окрестности Кемера и его ночные заведения, и я уже не рассчитывал спеть с ней дуэтом сantus cycneus — лебединую песню.

Но перед следующим выходным она нашла меня в компании Джорджа, уже нахватавшегося каких-то фраз вроде: «Здра-ствуй-те, я вашия дядия из Бразиль, где есть минога дикий облизянов», «Хочишь загореть, спроси меня как» и «Моя чиста плятонически лябить лягушек». Несмотря на возраст, мистер отель был молод душой как ребёнок, и эти фразы из уст солидного человека, которые он выдавал с обезоруживающей белозубой улыбкой, приводили в восторг всех русских.

— Алекс, а ты не покажешь нам дикий пляж, где можно ночью искупаться?

— Вы голышом что-ли хотите? Можно ведь и здесь, возле отеля ночью купаться.

— Ну, Алекс, я то думала тебе, с просветлением йога, не надо давать основы женской психологии. Не только показать — а отвести и составить компанию. Можно ещё Джорджа взять, только без вологодских с их водкой.

Действительно у Владимира и компании были какие-то нескончаемые запасы. Как они всё это провезли и зачем, словно и не рассчитывали в скором времени вернуться на родину. Но сейчас я позабыл вологодские чудеса. Неужели что-то выгорит со светловолосой красой мужских грёз, при пересечении взглядов с коей я слышал леденящие душу напевы духовых олифантов, под отзвуки которых орды варваров севера штурмовали древние фьорды, видел безумных ослепительных валькирий, стонущих над телами павших, указывая душам дорогу в Вальхаллу, видел статных женщин с глазами северных океанов в полотняных одеждах, украшенных густыми мехами, видел нагие тела в отсветах от жаровен, переплетённые среди тёплых шкур. Женская психология — и ведь у неё не возникло сомнения в том, что может, я и не желаю выступать гидом и знатоком диких пляжей. У коварная, чует ведь, что я совсем к ней неравнодушен и не откажусь от тёплого пирога. А может поупорствовать, сколько их уже было и сколько ещё будет.

«Нет, ты идиот. Нашёл время строить недотрогу», — вновь вмешался внутренний диспетчер.

«Ну а что я такого не видел?»

«Сам ведь чувствуешь, дубина, какая искра меж вами скачет, того и гляди сердечный разряд случится».

«Да что ты заладил, идиот, да дубина. Можно ведь по-человечески сказать».

«Ну а кто-ты? Сидит тут, выпендривается, ромашечник. Пойду, не пойду. Не один ведь в теле живёшь. Ты об остальных подумай — Скайуокер».

«А вас значит, только пальцем помани — вы и рады, а как же самоуважение, мужское достоинство?»

«Когда это самоуважение пользу приносило. Все преисполненные им рано или поздно либо у разбитого корыта сидят, либо сожжены на кострах, либо философствуют за бутылкой водки. Так что выбирай и отправляйся на свиданку, а мы с ребятами голосуем „за“».

— Прошу прощения за мою психологическую остолопость. Сбор в 11 у пирса. Форма одежды на усмотрение.

Наш отряд в числе Елены, Катерины, Джорджа и увязавшегося с нами Алёшки, за которым в свою очередь увязались две гарные дивчины, достиг левой оконечности дикого пляжа, согласно потерянному судовому журналу, 16 июля в 11.20 по местному времени. Провиант состоял из пива, сушёной рыбы, которой наградили меня за утраченные килограммы туристы из Донецка, бутылочки винца из французского погреба, немножко фруктов и пара пачек с чипсами, на которых я подсадил многих отдыхающих. Без происшествий в пути, привёл группу к месту, где был даже прочный столик под трёхметровым тентом, хлопающим иногда в ночи, как крылья большой летучей мыши. Мы разместили вокруг стола лежаки, зажгли свечи, сервировали стол. Искупаться для начала отважились не все. У Джорджа девушки поинтересовались, не шокирует ли его как подданного французской короны, если они окунутся топлесс.

— А я? А у меня спросить? — возмутился избирательной гражданской дискриминации Лёшка.

— А что — шокирует?

— Нисколько, — расплылся он в улыбке.

— А с плодовитыми мдузами здесь как? Плодовиты? — спросила Ленка и брызнула в меня водой.

— Лучше чем с велыми кулями, — крикнул я, создавая фонтаны брызг при разбеге. — Кто последний, тот и мдуза!

Мы с Ленкой чуть дольше задержались в воде и присоединились к застолью, когда открытое пиво уже источало манящий хмельно-солодовый аромат.

Утолив жажду, перешли к развлечениям. Была одна игра-розыгрыш, которая как раз прокатывала в таком небольшом коллективе. Я взял на себя роль ведущего. Путём жеребьёвки роль разыгрываемой досталась Кате, но она об этом ещё не догадывалась. Я отвёл её чуть в сторону и сказал, что ей надо показать пьяного клоуна, мимикой — пантомимой, главное молча, чтобы остальные поняли — ба, мать честная, да это же пьяный клоун. Чем быстрей она с этим справится, тем больший молодец. Оставив её чуть поодаль на минутку обдумать стратегию и создать образ, вернулся к остальным.

— Сейчас, Катя будет показывать пьяного клоуна. Ваша задача косить под неэнцеклопедированных дурачков и давать какие-угодно определения, тому что она будет изображать, но только не называйте пьяного клоуна, ок? Катя, мы готовы, иди сюда.

Начала показ Катя с клоунского атрибута — накладного носа.

— Буратино, — высказался Лёша.

Девушка стала показывать, что нос круглый.

— Буратино после ринопластики.

Остальные ухватили суть игры. Посыпались мнения.

— Покемон.

— Точно не Буратино? Похоже ведь.

— Носозавр.

— Кацо… ну Гоги — грузин.

— Боксёр на пенсии.

Катя оставила нос в покое и принялась виртуально жонглировать.

— Это… продавец пирожков… горячих пирожков, боится обжечься — кидает их в воздух.

— Не, это Бонифаций, лев из мультика. Да точно — как нет? Ну вылитый Бонифаций.

— Доярка-лунатик.

— Да Буратиныч это, я вам говорю. По всем статьям подходит.

— Ребята там два слова. Ты второе покажи, может сообразят, — сказал я Кате, пока не чувствующей подвоха, но начинающей проявлять раздражение от недогадливости ребят.

— Медведь-шатун.

— Страус после наркоза.

— Это я после карася, — сказал Джордж по-английски, и Катя замахала на него руками, чтобы он развил мысль.

Но Джордж с озадаченным видом забормотал на французском, и веселье продолжилось. Девушка продолжала прыгать возле Джорджа, показывая, что он двигался в правильном направлении.

— Джордж Вашингтон… Бакс… человек-капуста… человек-овощь, — выдала одна из лёшиных девушек, по-моему Кристина, серию догадок. Катя затрясла головой.

— Джордж из Джунглей, — сказал Лёшка и запел саундтрек. — Джордж, Джордж, Джордж фром зе джангел..

— Ты всё вместе покажи, — попросил я.

Катя зарычала, не понимая, как можно быть такими тупыми.

— Дворник фетишист.

— Бешеный страус.

— Да точно Буратиныч — вы посмотрите!

— Человек-паук… бьёт пальцем по шее… супер-удар… его хотят повесить… ну не знаю, ты по другому покажи.

— Пьёт. Дегустатор… Много пьёт… опытный дегустатор… Дегустатор в парике… В парике — да? Что-то с этим связано? Ага в парике. Киркоров? Топает ногами… Злой Киркоров? Нет? Не дали гонорар?

Через 10 минут показа, отсмотрев всё цирковую программу, начиная с выхода на манеж и до возвращения в гримёрку загаданного персонажа, мы уже не могли смеяться, а Катя рассерчала:

— Ну вы и тупые… Это же пьяный клоун. Кло-ун — что тут непонятного?! Нос, парик, шатается ходит, мячики не может поймать, блюёт на сцене… Алекс, что ты ржёшь как конь?.. Они знали? Вы знали что-ли, уроды?..Блиин, ну развели… А ты, Джордж тоже знал? А ещё француз называется. Не стыдно? Позор — Шейм он ю.

После такой игры требовалось отдышаться, и мы вернулись к пиршеству.

— Джордж, с тебя песня, — заявила Катя.

Я предложил создать живой джазовый оркестр. В жестяные банки из-под пива насыпали песка и превратили в маракасы, пакеты из-под чипсов тоже громко шелестели, Лёшка мог барабанить по поверхности стола, а я умел выдувать звуки на горлышке винной бутылки. Джордж солировал.

Мы бы имели успех, если бы начали гастрольный тур по городам и сёлам, признались присутствующие. Затем перешли на страшные истории перемежающиеся переводом для француза.

Ночь тем временем была в разгаре. Далеко справа от чернеющей кромки моря виднелись огни Кемера, а слева маячила тёмная неизвестность, и после рассказов про вездесущую нечисть, многие старались туда не смотреть. Мы были маленьким островком жизни, с угасающими свечными огарками, затерянным в сумерках.

— Есть такая история, — прервал я паузу, — Собрались как-то аниматор, француз и русский…

— А аниматор разве не русский?

— Он интернационален.

— А мы? — чувствительно толкнул меня в бок локоть соседки по лежаку.

— Тут откуда ни возьмись, появилась Елена Прекрасная и давай аниматора локтем в бок толкать да и приговаривать:

— А мы тут что, сбоку-припёка?

— Сейчас кто-то договорится..

— Приговаривать и угрожать… Тут и сказочке конец, а кто слушал — шарше ля фам.

Это был сигнал к окончанию вечеринки, хотя кто-то ещё предлагал поиграть в прятки, но мою затею после страшно-реальной истории про отрубленные головы на деревьях, которые нашёл один знакомый грибник, никто не поддержал.

— Меня Алекс, проводит, — проинформировала Лена подружку, прижавшись ко мне тёплым боком.

Нам были даны наставления, как именно надо кричать в случае чего, и, попрощавшись, тени растворились в сумерках, временно закрыв удаляющимися силуэтами огни посёлка. Вот смолкли их голоса, и мы остались одни.

Видения нагих тел ожили, претворившись в жизнь, только вместо раскалённых жаровен выступили расплавленные потёки воска. Меховые шкуры уступили место белеющему во тьме остову лежака с наброшенным полотенцем, но сама Елена была такой, как и представала в мечтах.

Солёно-сладкие поцелуи обжигали до самого нутра, сердце в бешеной скачке страсти металось, рвалось наружу, а полыхающее тело всё никак не могло насытиться и вобрать даримое тепло.

Обессиленные, мы взирали на звёзды, которые сквозь полуприкрытые веки словно хотели дотянуться лучами и поменять энергию космоса на толику человеческого счастья.

Я проводил Елену, когда уже начали оживать первые петухи, призывая рассвет. Ночь ещё не сдавала свои позиции. Запахи ночных фиалок, мирабилиса, многоцветников, в сочетании с тёплой ладонью Ленки в руке, кружили голову, ум плавал где-то в забытьи. Мы беседовали о многом и ни о чём и долго расставались, обнимаясь среди зубцов триумфальной арки, на вершину которой вела каменная лестница в её основании.

Подходя уже к двери сарая, я испытал мини-шок. Рука не нашарила привычную тяжесть брелка с ключом в кармане джинс.

«Попандос, йятвадраль так растак», — подумал я и, включая дремлющий мозг, стал перебирать варианты, где я мог его посеять. Наиболее вероятным был пляж, поскольку мы раздевались как нетерпеливые любовники, у которых на всё про всё пять минут, и ключ вполне мог вылететь из неглубокого джинсового кармана и неслышно приземлиться в песок.

«Попандос, йя», — повторил я. Дико хотелось спать, но до рассвета ещё часа два. Дожидаться пока рассветёт и начать поиски при естественном освещении, было бы здравым решением, но поднялся лёгкий ветерок с моря, и тело, потерявшее много энергии, стало реагировать на прохладу. Поэтому заснуть на пляже было бы проблематично. Ломиться в дверь и будить деда Экмека в такую рань было не в моём характере. Да и потом я не был уверен, что он снова не уехал в город, на выходные. Можно было бы перекантоваться у Мусти с Марио, но опять же надо их будить. Это порой нереально совершить, даже находись ты с ними в одной комнате, а чтобы проделать этот фокус через дверь, надо нечто намного более мощное, чем пара рук и ног.

Поэтому я побрёл обратно, с маааленькой верой в успех предприятия, но как говорили древние греки в куда более сложных жизненных коллизиях — «dum spiro, spero» — пока живу, надеюсь. Я был абсолютно один на пустынном пляже и мои выдуманные истории про маньяков-отвращенцев, уже не казались такими невинными страшилками. Хорошо, я взял с собой на свиданку свечи, иначе мог бы и перепутать место наших посиделок и искать брелок у другого столика-близнеца.

Фитили уже давно выгорели, и из источника света у меня оставалась только зажигалка. Можно было бы попробовать поджечь тент, но на такой акт вандализма не хватило решимости. Я опустился на четвереньки, около лежака, на котором недавно чувствовал приливы счастья. Как всё кардинально переменилось. Нет, на этом потерянном ключе моя жизнь не закончилась, но ночью меня, с несоображающей головой и переполненного неудержимой зевотой, эта ситуация наполняла отчаянием. Повторяя слова волшебной мантры, я стал шарить по песку, просеивая его через ладонь как золотоискатель на приисках Клондайка.

Через несколько минут я, уткнувшись головой в песок и слегка покачиваясь в ошеломлении от удачи, воздавал благостные молитвы всем кого знал, сжимая в руке как sancta sanctorum брелок, а с ним и ключ.

Путь к тёплой, пусть и не самой удобной в мире кровати, был открыт.

И вот уже двенадцатая глава

В которой британские учёные выяснили, что британские учёные выясняют уже очевидные факты. А мы тасуем составы, как колоду.

В один из субботних вечеров, на митинге после вечернего шоу, Боб Бобыч устроил переполох.

Началось с того, что он сразу принялся рвать бумагу, обзывая нас безразличными неравнодушными людьми. В чём-то он был прав, поскольку M&M-сы и Джан в этот момент прослушивали новый летний хит на телефоне, Маша увлечённо грызла одно яблоко, гипнотически буравя взглядом второе, лежащее на коленях, Олеська строчила эсемеску, а я из линий на обоях пытался мысленно состряпать пирамиду майя. Когда наши вялые, носящие формальный характер, четверть часовые потуги выяснить у шефа в чём причина его брюзжаний, не дали желаемого результата, Боб удовлетворившись количеством пущенной в расход бумаги, начал выяснять, почему никто не обратился к нему с вопросом: «Боб, является ли 25-ое июля, каким-нибудь необычным днём?»

Сетуя на нашу чёрствость, узколобость, отсутствие интереса к происходящему в жизни отеля и ограниченный кругозор, он извлёк из-под банданы сверхзамуслоленный клочок бумаги, который, судя по виду, пребывал с ним уже второй месяц кряду и прошёл огонь, воду и турецкую прачечную. Клочок в развёрнутом состоянии оказался копией приказа администрации отеля и уведомлял признать 25 июля рабочим днём для всего персонала и, в частности, для анимационной службы ввиду празднования 25-летия Rose Отеля.

При виде этого документа, похожего на историческое послание от Вильгельма Теля, пересекшее два океана и три тысячелетия, пребывая внутри бутылки из под рома, наше безразличие и равнодушие как рукой сняло. Стена с обоями, не сложившимися в пирамиду, было удостоена чести послужить макиварой для отработки прямых ударов в голову. Второе яблоко было растерзано в клочья, sms отправилась не тому адресату, а музыкальной троицей

рекордно выкурена пачка сигарет за пять минут пыхтения и прений — какой смерти подвергнуть шефа: быстрой, но мучительной, или медленной и мучительной. Виновник — кошачий Боб Банданос скрыто радовался произведённому эффекту, так как сам, очевидно, не собирался сегодня на ночное свидание или завтра в Анталию — как девчонки, и уж явно не считал, что работать в воскресенье это грешный «пипетс», за который тебя, по мнению Мустафы, может поразить молнией с небес. Злорадно заглотив горсть таблеток, Боб приступил к расшифровке документа, который с трудом подлежал прочтению.

Путём умозаключений, следственных экспериментов, сопоставляя разрозненные факты, домыслы и фантазию, мы выяснили, что уже сегодня в отель начали съезжаться какие-то отстойные бескультурные турки-снобы, разговаривающие на непонятном языке «принеси-подай-исчезни», которые по вероятности и есть те самые почётные гости, влиятельные знакомые, родственники и друзья босса отеля. А завтра с утра нам надлежит украсить сцену, часть пляжа и бассейн тремя сотнями шаров и гирляндами, находящимися в запечатанных коробках, на которых сидел Марио.

На вечер было запланировано выступление руководящего состава отеля перед гостями и праздничный оркестр с салютом. Кто-то предположил, что каждый работник получит премию и ценный подарок, но эта аппетитная мысль, на пять минут погрузившая присутствующих в состояние внутреннего созерцания и медитации, фактами начальственной щедрости не подкрепилась и была отвергнута к разочарованию Марио, выдвинувшего её. После этого энтузиазм присутствующих окончательно улетучился, и комната стала напоминать съезд лимоножуев, кривящихся при каждой новой порции расшифрованного послания.

Также днём были запланированы соревнования на каноэ между служебными подразделениями нашего и частично соседних отелей, и нам требовалось представить делегацию в составе двух человек. Кандидатура Алекса прошла без голосования, дальше дело застопорилось. Боб заявил, что принял бы участие и выиграл это плебейское состязание без каких-либо усилий, соответствуй оно его возвышенному имиджу и служебному положению шефа. Многие в этом усомнились, и он показал свои «превосходные» навыки в гребле, используя нудл в качестве весла, уронив при этом торшер и опрокинув полную пепельницу в открытый ящик стола, к рассыпанным таблеткам. Марио честно признался, что открытое море его пугает, а от солёной воды тошнит. Мустафа притворился дизайнерским придатком к стулу и попытался всех обмануть — сделал вид, что его нет в помещении. Когда этот трюк не сработал, он притворился больным, подхватившим вирус глухонемоты. Оставались девчонки и Джан. Машу больше интересовали яблоки, Олеся была не против, если бы кто-нибудь научил и объяснил, что это за танец — «каноэ». Джан предложил, чтобы Алекс передал эстафету сам себе. Мы обдумали этот вариант со всех сторон, но сочли, что переодевание и смена грима, для того, чтобы обмануть судейство может занять много времени, и Джану не оставалось ничего другого, как стать моим напарником.

Утром, как это обычно и происходило, первыми и последними явились российские аниматоры. К полудню, когда большая часть работы по надуванию шариков была проделана, созрели остальные индивиды. Боб начал создавать вид бурной деятельности, руководить процессом, в ходе которого лично уничтожил неправильно выбранной позицией для начала движения в условиях комнаты, заполненной шарами, два надутых объекта, ещё три лопнули, когда столкнулись с его падающим телом. Напоследок, сломав один из двух автоматических насосов, при неудачной попытке повысить производительность труда, и едва не разобрав второй, в попытке понять, что случилось с первым, был публично проклят и, несмотря на шефскую неприкосновенность, бесцеремонно выдворен взашей с помощью волшебных пендалей из комнаты со свежеизобретённым посланием-ругательством от Олеси:

— Иди ты в Гойнюк, Боб!

После обеда мы перетащили колонки на пляж, на пирс водрузили подиум для будущих победителей лодочной регаты и там же постелили ковровые дорожки. Вид пляжа приобрёл надлежащий праздничный вид, с белыми полотнищами, несущими на себе символические юбилейные позолоченные эмблемы отеля, и сотнями разноцветных шаров, слабо колышущимися вдоль канатов. Работая, я видел будущих соперников, которые тренировались запрыгивать в лодку и грести. Но поскольку выполняли эту операцию на песке, то понять, насколько они сильны, я не мог. У меня самого опыта в гребле было немного. Полчаса в Египте, когда я брал лодку напрокат и плюс ночные вылазки с девчонками, носящие больше романтический, чем спортивно-прикладной характер. Эти же ребята, как сказал Джан, соревнуются каждый год и в течение месяца перед турниром тренируются, так как победа в такой гонке считается престижной среди простых работников, и что, если бы Боб раньше вспомнил про приказ, мы бы тоже потренировались, чтобы не опозориться.

Команд было чуть больше дюжины и набраны из крепких парней, которые похвалялись своим мастерством и доблестью друг перед другом. Понятие доблести заключалась в том, чтобы по-быстрому разобрать вёсла, погнуть у оставшегося одну лопасть, а вторую снять и спрятать. Они пытались погнуть и само весло, но эта задача оказалась достаточно непроста, по причине его тяжеловесности, отличавшей его от остальных — более лёгких. Это весло вместе с ехидными пересмешками досталось мне, как явившемуся позже всех, вследствие решения организационных моментов. Вместе с веслом, досталась и самая тяжёлая лодка, что стало причиной новых порций полускрытых ладошками смешков конкурентов.

Боб вообще представлял, что сначала я должен объявить вместе с ним о начале гонки, а потом бежать с пирса на пляж и догонять остальных. Я заверил, что сама идея конечно гениальная, но я могу всё испортить, если случайно впопыхах прихвачу микрофон с собой. Бобу пришлось согласиться, что теоретически такое возможно, и, скрипя зубами, взял в суфлёры Машу.

Команды выстроились на праздничном берегу. Собралась публика, представленная как гостями, так и персоналом. Естественно, большинство туристов ободряюще кричали моё имя, что меня воодушевило, а остальных соревнующихся заставило неприязненно на меня коситься, в виду отсутствия такой поддержки их кандидатурам. Я был единственным иностранцем, контрастировавшим цветом волос и глаз со смуглыми ребятами, и чувствовал себя подобно Чак Норрису, попавшему в плен к вьетнамцам. Попытался выяснить у соседей, так как сам Джан куда-то запропастился как только начался рабочий процесс по подготовке пляжа к торжеству, какие правила соревнований, надо ли оплывать буйки или достаточно дотронуться веслом, но они только злорадно посмотрели на меня, радуясь неопытности конкурента.

Какое-то время мы сушили вёсла, я ожидал крика вроде: «На старт, внимание. Марш!», — от судьи, либо выстрела из стартового пистолета или самого судью, но здесь, очевидно, всё вершилось иначе. Может быть, ждали голосовой команды от Боба с пирса, но я видел, что он занят перепалкой с невозмутимой Машей. Хотя микрофон и был прикрыт ладонью, но по пляжу всё равно разносилось приглушённое: «Что это, йя. Я здесь шеф! Проблем вар?..» — и далее по списку.

Кто-то из самих участников счёл, что пора начинать и яростно поволок лодку к воде. Остальные заметили этот порыв и тоже споро задвигались, завывая как янычары. Я замешкался, поскольку ожидал объявление фальстарта и уже официального начала, но появившийся сзади Джан сказал:

— Алекс, можна. Давай! — и я рванул.

У кромки берега тем временем образовался небольшой завал из участников, пробираясь через который, я обменял своё весло, пусть и без разрешения владельца, на более пригодное к гребле.

Похоже, что основная задача турков виделась им не в том, чтобы финишировать первым, а чтобы не дать это сделать другим, поскольку недалеко от берега была вторая сцепка из лодок, бранящихся людей и вёсел, молотящих куда придётся.

Нестандартный вес моего каноэ и хорошая стартовая скорость, которое получило судно в ходе моего разгона, сыграло мне на руку — инерционно протаранив и разметав по сторонам лодки других участников. На несколько секунд время будто бы застопорилось, и я, в лучших традициях гонконгских боевиков, уклонялся от лопастей, выброшенных рук и вздыбленных лодочных носов. Затем время разморозило свой ход, и я включился в работу веслом. Когда уже достиг буйков, за мной в погоню устремилось пара лодок, вышедших из завала, остальные опять занялись абордажем. Возвращаясь, я почти поравнялся с одной из лодок преследователей и увидел человека-мишень, озлобленно скоблящего ненавистью мой лик. Он перестал грести и взял весло наперевес, словно турнирный рыцарь. Я поддержал эту затею и выбил супостата из лодки. Он попытался зацепится за весло, и на несколько гребков я обмакнул его в море, потом он отвалился. Пару раз в меня ещё пробовали метнуть вёсла караулящие у берега команды, но глазомер их подводил, только зря расстались с инвентарём и гребли дальше ладонями. Я лихо совершил скоростной разворот, оставив пенящуюся воронку водоворота, и передал эстафету. Джану оставалось только ровно прокатиться в прогулочном темпе, что он и проделал, возвращаясь на финиш в позе медитирующего Будды.

Радости Боба, что анимационная команда одержала победу в этом мероприятии, которое сразу же лишилось статуса плебейского, не было предела.

Опережая нас, он забрался на подиум и собственноручно принял призы из рук мистера Тайяра.

Второе место досталось верблюжьим сынам во главе с Мухаммедом, на третьем очутились знакомые повара. Нас с Джаном осчастливили эксклюзивными махровыми белоснежными халатами, в которых мы гордо прошествовали по территории отеля. Изредка омрачали вкус победы свежезаселённые недовольные туристы из Украины, которым уже приелась этническая турецкая музыка, звучащая отовсюду, и они требовали поставить что-нибудь нормальное вроде «сердитой Верки».

— Сегодня ниможна, — отвечал Джан и ему пришлось улепётывать в халате, спасаясь от разъярённых туристов, у которых уже началось бешенство от всех этих завываниях на цымбалах и флейто-лютнях.

Я перевёл их пожелания Бобу, но тот, пребывая в благостном расположении духа после осушения призовой бутылки шампанского в одно лицо, даже не счёл нужным реагировать своими стандартными монологами на беспокойных «факин пипл». Только вяло потряс приказом, в котором значилось музыкальное сопровождение празднование дня Отеля национальной музыкой. До вечера наша работа была выполнена, и я предпочёл направить туристов к Марио, который танцевал с официантами турецкие народные танцы у бассейна.

Это был единственный день в году, когда ни один работник отеля не пробовал притворяться, что ему интересны мнения иностранных гостей. Сегодня был праздник самих работников, день всеобщего расслабона, и я видел тех самых недовольных украинских туристов, захвативших бар как стратегический объект, оставленный без присмотра, и хозяйничающих в нём на правах оккупантов. Впрочем, вскоре достигнув определённого градуса, они капитулировали, усыпав храпящими телами пространство над и под стойкой. В тот же вечер нас покинул Джан, сославшись на неотложные семейные дела, и укатил в родную Анкару. Так Мустафа стал врио диджея.

Вечером празднование продолжилось праздничным концертом с участием известных в Турции приглашённых артистов и выносом на сцену огромного торта с причудливой сливочной лепниной, обсыпанным кондитерскими розочками сверху донизу, достойным стола Карла Девятого. Торт, в который Боб всеми своими действиями ведущего, ещё не выбравшись окончательно из-под игривой власти шампанского, норовил упасть, чем подвергал предвалидольному переживанию за такую незавидную судьбу своего детища главного шеф-повара Юсуфа. Сладкобисквитное творение на ура разошлось среди двухсот присутствующих, а Маше удалось отведать порции аж за пятерых персон, которым, по причине малого возраста, ещё нельзя было столько сладкого, как объяснила своим подопечным киндервожатая.

Мне на всём этом праздновании досталась роль переводчика за Бобом, читающему по бумажке, чем так славен Rose отель. Английского перевода никто не удосужился сделать, а сами турки, судя по их лицам, не всегда понимали речь шефа, перемежающуюся выходящими пузырьками от шампусика. Что уж говорить про меня, с начальным знанием османского языка. Впрочем, никто не отслеживал, что именно я перевожу, а я не всегда улавливал смысл происходящего, так что, цитируй я даже по памяти содержание второго тома «Война и Мир» руководство отеля сочло бы, что я рассказываю про именные даты-вехи в истории становления отеля. Поэтому говорил, что первым взбредёт в голову. Так, выдумал, что главным архитектором и проектировщиком отеля был русский с фамилией Николай Морозов, и отель получил название в его честь, Морозов отель. Но, как это водится, со временем часть букв потерялась и русский архитектор был позабыт. Что первоначально вообще хотели построить крокодиловую ферму, но потом решили, что туристов содержать выгоднее, и открыли гостиницу. Но бассейны остались как напоминание о тех временах, когда в них ещё плавали крокодилы. Шведского стола в те далёкие времена ещё не знали. Приезжающим гостям выдавались рыболовные снасти, и питались они тем, что сумеют поймать.

Некоторым невезучим рыбакам удавалось за одну поездку избавиться от более чем 20-ти лишних килограмм. Развлечений особых не было, потому что всё время уходило на поиск пропитания. Загорали так же во время рыбалки..

Я что-то плёл и не мог остановиться, а Боб не мог понять, что он такого смешного читает. Я же стоял с серьёзным видом диктора, ведущего репортаж с Красной площади во время парада победы.

По расписанию значился ещё салют, который позиционировался как нечто грандиозное, невиданное доселе жителями Земли и близлежащих планет, способное затмить мультяшную заставку с фейерверком продукции компании «Уолта Диснея» и разнестись сарафанной молвой за пределами солнечной системы.

Гости, персонал, вся дирекция Rose отеля, в компании именитых и влиятельных персон и друзей, разодетыми не хуже голливудских кинодив, дожидались этого невероятного зрелища.

Пять скромно-вылетевших шутих, за две секунды растворившихся в ночном небе и два бенгальских огонька, было не совсем то, что они ожидали увидеть. Таким образом, суматоха праздника не закончилась, и у Бая Икса возникло желание срочно покарать виновных.

По горячим следам выяснилось, что хранение и подготовку салюта доверили анимационной команде в лице Боба, и он оправдал свою горе-репутацию. Вообще, я хотел бы посмотреть на того трижды идиота, который доверил Кал Калычу ценный груз, и считал, что в первую очередь, следует наказать его, а не шефа, который просто сделал всё от него зависящее, чтобы фейерверка не случилось. Что-что, а терять вещи Боб умел не хуже, чем устраивать бардак. А уж в бардаке он был непревзойдённым специалистом, способным заткнуть за пояс целый департамент российских чиновников. Я припомнил, что днём, до дегустации французского игристого вина, он таскал с собой какую-то коробку с надписью «danger», но оставил ли он её на пирсе, уронил в море, раздал детям на сувениры, обменял на бусы или спустил в выгребную яму, никто не мог поручиться за её дальнейший альманах.

— Катастрофа, йя! Что это, аминокуюм! — давал точные определения незадачливый шеф своим действиям.

Начальство в лице заместителя Тайяра прижало Боба к стене, и тому ничего не оставалось делать, как чистосердечно признать всю вину по утере реквизита за Джаном, так вовремя для карьеры Боба, отправившегося домой. Якобы Джан, желая свинтить из отеля, присвоил коробку себе, как нечто ценное и сбежал. Так Джан, даже не подозревая о вероломстве Боба, перешёл в разряд уволенных, Марио и Мустафа, не стали оправдывать его незаслуженное изгнание, так как до сих пор не простили выполнение функции французского связного или стукача Ура. Мы с девчонками тем более не стали вползать в конфликт, тем более что не знали, может Джан и вправду случайно прихватил коробку, и праздничный день на этом закончился.

Мустафа тем временем не выдерживал тягот ди-джейской жизни. Поначалу он вроде как и радовался, что должность Джана освободилась и поспешил её занять. Но вскоре нашёл в ней ряд серьёзных недочётов. Ему казалось, что возможность не появляться под видом рабочего ослика днём в отеле, не мучить свой организм утомительным разлипанием сонных век по утрам — есть благо. Отработать полтора часа вечером на мини-диско и на вечернем шоу, плюс пробездельничать на ночной дискотеке, поставив диск-сборку в аппаратуру — хорошая альтернатива энтрансу и мыканью на сцене в дебильных шоу под руководствам Боба. Он рассчитывал, что у него будет гораздо больше времени, чтобы заниматься по-настоящему стоящим делом — кадрить девчонок.

Но так как днём в отеле он не появлялся, отсыпаясь после ночи «дынс-дынсов» — то эту возможность, приходящуюся на светлое время суток, он упускал. А совершать предполагаемые действия по знакомству с девушками на дискотеке ему не позволяли туристы, подобно имперским штурмовикам, ползущие в рубку диджея, с требованиями: «Поставь что-нить нормальное, чувачок, расколбасное, а не это поп-колхоз», или «Эй, братуха, это чё за техно-дэнс, давай что-нибудь нормальное, типо Максим, сечёшь?», или «Молодой человек, а ламбада у вас есть? Поставьте что-нибудь наше, мы же не школьники уже».

Будь Мустафа менее боязлив и более решителен, он бы смог игнорировать эти требования, подобно Джану, который обычно ограничивался фразой: «Я не диджей, он сичас идёт, смотри туда два минут», — запирал избушку на клюшку и шёл плясать, вместе с теми, кого всё устраивало. Но сицилиец с большими от страха глазами боялся, что его будут бить долго и мучительно, поэтому потел в рубке, опасаясь её покидать.

Свои сетования и соображения по поводу тяжёлой работы ди-джея он изливал в виде горького потока сознания, грозя Бобу своим увольнением, если ему не найдётся замена. А Марио и вовсе не стал никого дожидаться, так как ему досталось вести Мустин теннис и ещё ходить за приятеля на энтранс, так как число дневных аниматоров сократилось. Такую нагрузку он счёл чрезмерной и покинул расположение отеля, тепло с нами простившись.

Замена ди-джея подоспела в лице Ильяса, ещё одного подражателя Таркана — молодого раздолбая, не достигшего призывного возраста и уделяющего максимум внимания и времени попыткам нарушить второе анимационное правило. Девушки, а вернее девочки, которые ему в этом пытались помочь, сами ещё вчера закончили кормить и укладывать спать своих кукол, поэтому ввиду короткой скамейки запасных, Боб и администрация отеля, смотрела на эти игры в песочнице сквозь пальцы. Несколько иначе к этому делу относились родители девушек, и Ильясу с трудом удавалось избежать наказания в виде заслуженной порки, а иногда и не удавалось, но парень не спешил делать выводы и сдавать свои позиции.

Мусти, освободившись от тягот муз-индустрии с большим рвением вернулся к дневной анимации и даже поменьше стал роптал, ссылаться на усталость и переработку.

Второй присланной альтернативой был Джолик, который, оказывается, уже несколько дней как работал, а мы об этом не знали. Объяснился этот факт анатомической конституцией аниматора и характером его работы. Сам Джолик относил себя к фрик-аниматорам. Будучи от рождения лилипутом, с трудом достающим макушкой до пупка взрослого человека, он использовал эту особенность телосложения следующим образом: переодевался в бальное платье маленькой девочки, ярко красил лицо под женщину-вамп, цеплял бант на длинные светло-русые волосы, спадающие до плеч, брал в руки веер и потешно приставал к мужчинам в баре, на пляже, в зелёной релакс-зоне, притворяясь манерной куртизанкой. Не избегал он и женщин, у которых любил посидеть на коленках, уплетая с аппетитом пирожные и конфеты.

Я же нашёл Джолику другое применение, устраивая конкурс по закидыванию его в воду. Сам Джолик против полётов над водной гладью не возражал, и у некоторых богатырей получалось забрасывать его дальше трёх метров от бортика. По поводу своего роста паренёк нисколько не комплексовал, русским языком владел не хуже поэта Марио и вызывал раздражение только у Боба, который, наверное, считал себя втайне более достойным для восседания на женских коленках. Так или иначе, Джолик с Бобом не поладили, но маленький братец сразу дал понять, что не будет мириться с руганью в свой адрес и бросанием комканной бумаги в лицо, показав, как он умеет прятать острую бритву во рту. Боб впечатлился и сбавил обороты своего «айэм шиф бурда».

Ещё одним раздражающим фактором для Боба стала москвичка Надя, рослая барышня, почти не уступающая мне в плечах, сменившая в начале августа Олеську, которой уже требовалось возвращаться в Пензу на постоянную работу. Надежда каламбурно не оправдала надежду Боба получить хотя бы единственного подчинённого, который бы его уважал или боялся. Скорее наоборот. Съевшая не одну шефскую собаку и пару начальственных верблюдов в анимации, представительница столичного бомонда любила накатить с туристами по сто, двести и больше грамм, подчас являясь на митинги уже в развесёлом настроении, которое поначалу пытался испортить Боб своими: «Что это, йя. Проблем вар? Я здесь шеф, йя».

Бобу было велено заткнуться и не гоношиться, в противном случае, ему гарантируется полный паралич по причине бабьего рукоприкладства. Шеф прервал свой монолог, оценил ничтожность шансов выйти победителем из неравной схватки и выполнил просьбу умолкнуть, без права на апелляцию. В анимации Надежде больше всего удавался «гест контакт», особенно если ещё и удавалось пропустить рюмашку другую. А так как халявный для туристов алкоголь был включён с 10 утра и до поздней ночи — то работала Надежда безостановочно, заправски уничтожая пивные и более крепкие запасы Rose отеля, превращая бизнес «всё включено» в не такой уж и прибыльный. Боб такого откровенного разгильдяйства со стороны мало что иностранного работника, да ещё и от девушки, не смог вытерпеть и строил всяческие козни, чтобы избавиться от такой угрозы для своей и без того прогрессирующей психопатии личности. Но ушлая Надька и не собиралась долго задерживаться в этом отеле, где так безбожно разбавляют и без того разбавленное пиво, и в один из визитов Ура, выпросила аванс и была плутовка такова.

В не самом боевом командном составе мы вошли в разгар рамадана, священного для мусульман месяца. В это время правоверные держат пост и каждый день, проведенный в воздержании от плотских страстей, встречается с благоговением и радостью. Ограничение в приеме пищи, запрет на употребление алкоголя во время поста встречается во многих религиях, ислам не исключение. Однако правоверные, сильные духом, обязаны вообще отказаться от еды и воды днём, а так же воздерживаться от половых отношений в светлое время суток. Нельзя также курить, пить алкоголь, сквернословить и ссориться все тридцать дней.

Как я мог судить, наблюдая за внутренней жизнью отеля, среди работников процент правоверных был крайне невелик. Обслуживающий персонал всё так же предпринимал попытки соблазнения туристок с помощью любовных посланий на салфетках: «Моя твоя любить. Можна сигодня идти пляж?» Бармены так же курили за углом, а уж выяснение отношений между работниками разных подразделений, это уж сам аллах велел. Анимационная служба не являлась исключением, олицетворяя собой новое поколение атеистов и космоэнергетиков.

После ухода Марио и Джана, мы лишились главных действующих лиц факир шоу. В гримёрке остались закопчённые факелы, битое стекло и пара бутылей с воспламеняющимся маслом. Боб задумчиво нарезал круги вокруг этих бутылок, как тощая мышь вокруг соблазнительного кусочка сыра, помещённого в приспособление, пахнущее деревом и металлом. Затем я застал его, набирающим в рот воду и, с всхрапыванием лошади, выпускающим эту воду в виде брызг. Как это часто случается с людьми выраженного эгоцентрического типа, проделав данное упражнение раз пять, забрызгав зеркало водой и остатками пищи, он осознал, что постиг искусство выдыхания огня и велел объявлять на энтрансе о проведении факир-шоу с участием великого Боба из Камбоджи.

Мы на всякий случай осведомились, пребывает ли он в светлом уме и ясной памяти, на что Боб выдал один из своих желчных монологов, и мы решили рискнуть. Кто-то, изучая огрызок яблока, даже с глубокомысленным видом изрёк мысль, пока Боба не было рядом, что неплохо, если бы всё закончилось самосожжением. А кто-то ростом с полурослика добавил, что можно смочить монашеский хитон тем же горючим маслом, чтобы облегчить эту задачу. Но зная шефа, можно было бы предположить, что вручение ему горящего факела это и есть самый верный путь не только к самосожжению, но и к превращению отеля в многотонное удобрение в виде золы. Тайное вече с этим мнением согласилось, и для самых приятных гостей-приятелей были нарисованы схемы напоминалки, как быстро добраться до моря или бассейна от места выступления камбоджийского пиромана в случае пожара.

На энтрансе я предупредил гостей, что это будет не совсем «факир шоу», а пародия на него. Но тем не менее, попросил в первом ряду не садиться, особенно тех, кто уже успел поднабраться этанолового мужества в баре, не брать с собой ничего воспламеняющегося, вроде аэрозольных баллончиков или тройного одеколона, а вот мазь от ожогов и бинты, если таковые есть, могут пригодиться. И посоветовал пить больше воды за ужином, чтобы возгораемость тела была минимальна и в случае чего можно было бы помочь пожарным пионерским способом тушения огня.

Джану балахон был впору, Марио его слегка затыкал в пояс, чтобы тот не волочился. Боб на такую мелочь наплевал, несколько затерявшись в монашеском одеянии, и чуть не упал с лестницы, ведущей от сцены на площадку для выступления. При этом факел в размахиваемой для удержания баланса руке шипел в опасной близости от кровли. Но повезло, и я облегчил хватку на огнетушителе, а стоящая рядом Маша возобновила чистку апельсина.

Далее хромающий факир, против традиции вышедший в туфлях и брюках, а не босиком, как это принято у пироманов, осуществил магические пасы, проводя факелом рядом со своими руками. Джан и Марио делали также, но перед этим протирали руки невоспламеняющимся защитным составом. На такие мелочи, недостойные внимания бога огня, шеф также не заморачивался. В мою сторону тут же пахнуло палёной шерстью. Боб также решил подпалить бородку и волоски в носу, но вовремя одумался, когда в лицо пахнуло жаром, и закончил вступительную часть.

Далее Мустафа, стараясь держаться вне досягаемости пляшущего факела Боба, из-за чего ему приходилось часто нагибаться или втягивать в себя живот, подал шефу бутылку с раствором. Боб не удержался, решив произвести необязательный и сомнительный эффект напыщенного героизма на публику, и сделал вид, что полощет горло. Закашлялся, и я понял по его перекосившейся физиономии, что вкус масла ему никогда не сможет заменить вкус домашней еды, приготовленной мамой, и даже отходы рыбного производства, представленные похлёбкой из потрохов вперемешку с землёй, показались бы амброзией по сравнению с тем, что проникло ему в пищевод. Минуты две Боб кашлял, дёргался, расплёскивая жидкость из ходящей ходуном бутылки вокруг себя и на себя.

Мы с Машей, перешедшей ко второму цитрусовому плоду, решили, что финал с самосожжением не так уж и нереален, и я сделал несколько шагов к Бобу, чтобы отобрать факел. Но он перестал надсадно хрипеть, отплевался и, предвидя мои намерения покуситься на его славу непревзойдённого факира, злобно зашипел, подражая факелу:

— Алекс, йя. Всё нармальна, йя. Падажди минуточка, да.

Он сделал попытку снова приложиться к бутылке, но, по-видимому, уже начал срабатывать непроизвольный рвотный рефлекс, поэтому количество масла во рту было примерно такое же, как у кота, лизнувшего из блюдечка. Затем Боб попытался выдуть пламя огня, но с тем малым количеством жидкости что он с отвращением удерживал во рту, получился только звук потрескивания пламени, и отделилась пара жалких искр. Факир ещё пару минут дул на факел, и у зрителей создавалось впечатление, что он просто бесплодно пытается его потушить дыханием. В сторону Боба понеслись насмешливые выкрики, язвительные советы. Он занервничал, до меня донеслось бормотание: «Факин пипл». Закончилось тем, что Боб поскользнулся на разлитом масле, как ему доводилось падать прежде, во время шоу с участием Джана и Марио. Отличало эту ситуацию, что в руке у него был факел, который оказался на асфальте и незамедлительно лизнул его огненным языком…

Залитый по пояс пеной, Боб, вместо слов благодарности, зло замахал перед моим лицом ещё дымящейся палкой. Со словами: «Алекс, фысё, йя, бэн йоролдум, йя. Давай багаж-дегаж энд гоу хоум. Ю мэйк шоу капут — итс овер», — оставил на площадке сырой и подгоревший скинутый балахон и с лицом грозовой тучи отправился в гримёрку. Шоу было загублено, но гости не спешили расходиться, так как от начала его времени прошло крайне мало. Я, не приняв слова Боба об увольнении всерьёз, решил провести какие-нибудь конкурсы с участием гостей, чтобы администрация не сочла, что мы взяли тайм-аут на вечер и не выполняем свои обязанности. Только я вооружился микрофоном, как из-под сцены разнеслись громовые раскаты, отчего пол подо мной зашатался, как палуба фрегата во время мощного шторма или попадания под пушечный залп. Всполохи яркого света прорезали стыки между декорациями, а звуки артиллерийской канонады непрерывно закладывали уши.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я ощутил себя стоящим на четвереньках на сцене, мотая головой. Правое ухо ещё не включилось, словно туда шомполом натолкли ваты, а в левом звенело, как будто в него произвели выстрел петардой. Я огляделся, сцена вроде была цела, гости ошарашенно и неподвижно сидели на местах, на лицах многих застыло удивлённое выражение, кто-то продолжал зажимать уши.

На сцене появился Мустафа, подобно рыбе молча разевающий рот. Но вскоре я понял, что он говорит: «Боб — катастрофа», — только я этого не слышу. Мы дошли до начала лестницы, ведущей в подвал под сценой. Металл ступенек и поручней местами почернел, но больший урон достался ещё чадящим стенам. Дверь в гримёрку была закрыта и выглядела так, словно в неё барабанил огненный элементаль. Под самой лестницей, Мусти заметил раскуроченные ошмётки коробки и показал на них пальцем, на двери в гримёрку мы обнаружили приклеившуюся надпись «danger». Там же, под лестницей валялось расщеплённая древесина факела. Боб всё-таки нашёл фейерверк, по своей халявной привычке бросив непотушенный полностью факел в тёмный угол. Ему повезло, что гримёрка перекрывалась дверью, которая впрочем вместо того чтобы открыться при прикосновении к ещё горячей ручке — упала внутрь, больше неподдерживаемая петлями.

Шеф остался жив, но пребывал в неважнецком состоянии. Мутным взором он смотрел на нас, видно было, как ему хочется побраниться, выяснить, какой фасолевый идиот с провалами памяти засунул коробку с салютом под лестницу, но сил у него не оставалось. К ночи ему стало хуже, появилась симптоматика пищевого отравления. Сказалось выпитое масло. Пришлось вызывать скорую, Боба госпитализировали, а мы остались без шефа. И хотя событие по меркам гуманного христианина на радостное не тянуло, но тайное вече восприняло свершившееся как благосклонность судьбы.

Мустафа доложил о случившемся по телефону Уру, и тот сказал справляться пока самим. Меня назначили, ввиду отсутствия других достойных кандидатур, заместителем шефа, упомянув в разговоре, что приплюсуют эту ответственность к основной зарплате.

Знай Боб о том, что без него работа протекает слаженней, без лишней нервотрёпки, я думаю, он сбежал бы из госпиталя, чтобы отнять бразды правления. Все знали свои обязанности и понукать никем не приходилось. Маше чуть более комфортней работалось в мини-клубе, когда туда не врывался с «гениальными идеями» и постоянными проверками на прочность стрессоустойчивости нервной системы шеф.

Некому было мусорить в анимационной пластиковыми стаканчиками из под кофе, мятой бумагой, таблетками, хрустящими под ногами. Мы даже навели порядок, и комната стала похожей не на заброшенный чулан погорелого театра, а на настоящий кабинет для собраний. Перестал пропадать или ломаться по известным причинам явной криворукости реквизит для активити и вечерних шоу-программ. В общем, мы приблизились к идеальной слаженности работы в команде, когда никто не вносил сумятицу и разброд, а каждый трудился или создавал видимость работы в меру своих сил.

На личном фронте в отсутствие главного доносчика тоже дышалось посвободнее, и я решился на ряд опрометчивых поступков, способных довести меня до военного трибунала, прознай об этом ночной менеджер или его свита. Продолжая поддерживать электронные сообщения с некоторыми из барышень после отъезда, я не предполагал, что часть из них сможет осуществить свои обещания и нанести повторный визит в Розу с целью повидать меня.

Однажды, в один из тёплых августовских вечеров, а в Турции это самый разгар лета, просматривая почту в одной из шумных интернет-кафешек Кемера, заполненной иностранцами вперемешку с местной продвинутой молодёжью, я наткнулся на новость, что сразу две барышни, не догадываясь о существовании друг дружки, намереваются в скором времени приехать осчастливить одного аниматора из Rose отеля. Алекс растерялся, учитывая возможность их одновременного приезда, и принялся искать в инете мантру, дарующую защиту как раз от таких случаев.

Походящих мантр, за исключением замученной: «Спаси и сохрани», — не нашлось, и я решился на поступок, тянущий на номинацию «дичайшая глупость» в вымирающей популяции дальневосточных ловеласов. Если бы в обществе почётных обладателей ордена «Пурпурный Казанова 1 степени» о нём прознали, то приняли решение о немедленной лоботомии и пожизненное лишение права числиться донором семенной жидкости в генофонде Земли.

Но мне не хотелось разыгрывать двойного агента, метаться между двумя девушками, пребывающими на одной территории, где они неизбежно столкнутся нос к носу. Кроме того ввиду растянутой рабочей смены, я с трудом находил время на одну барышню, что же говорить о двух. Поэтому одной из девушек, Даше, я написал пламенную речь о самоотречении от звания святого, однолюба и даже о принадлежности к виду прямоходящих млекопитающих, являющихся по мнению не только британских учёных венцом эволюции. Эти титулы, на которых я особо и не настаивал, были присвоены мне незаслуженно. Я корил себя, что на робкие вопросы, веду ли я активную полную жизнь аниматора, как это описывается на разных девичьих форумах, отвечал уклончиво или отшучивался, давая повод для веры в то, что у меня есть белый конь, бархатный плащ, побитый горностаем, и отец, владеющий королевством. Таким образом, я советовал Даше не омрачать свои надежды визитом в прогнившее королевство с консортом-шутом, выдающего себя за настоящего принца. Она не ответила на это послание, что я правильно расценил как разрыв любовного пакта между нами и прекращение отношений. И стал дожидаться вторую девушку, обещавшую приехать после середины августа.

Какое то время я даже удерживался от проявления внимания и ответных реакций на заигрывания барышень уже пребывающих в отеле, чем вызвал кривотолки и ложные слухи о не характерной для аниматора ориентации или избыточном пребывании молодого тела в падмасане — позе лотоса, что могло отразиться на угнетении функций отдельных частей тела.

Но потом в отель заселилось весёлое семейство из Албании, состоящее из множества кузенов, кузин и их более взрослых родственников. Среди них были две красавицы албанки, проявляющие повышенный интерес к анимационным развлечениям, в частности закрытым afterparty, на которые они непременно были настроены попасть.

Одна из двух девушек — Эрта, с роскошными тёмно-каштановыми волосами, забранными спереди и ниспадающими гривой до ямочек Венеры на пояснице, особенно часто сводила многих официантов с ума своими нарядами, не скрывающими аппетитного тела. Её купальники были больше похожи на изысканное нижнее бельё от «Victoria Secret». Я думаю, что даже немногочисленные стойкие к телесным искушениям правоверные мысленно отказались от поста в священный месяц рамадан и открестились от мусульманской религии, не дающей им права любоваться таким совершенством женственности и соблазнительного порока в одном флаконе.

Что уж говорить обо мне, не скованному узами всевышнего распорядка. Я держался сколько мог, прикидываясь гранитным монументом или былинным Иванушкой, не понимающим откровенных намёков, которыми меня одаривала Эрта. Мустафавн, распустил хвост, вступил в брачные ритуальные игры со второй кузиной-албанкой, и добивался от меня, чтобы я перестал вести себя, как «какашка». Тогда бы план Муса осуществился, мы бы вчетвером посетили дикий пляж и устроили «пипетс» какое автопати. Без своей подруги девушка отказывалась идти, и Мусти неуклонно прессинговал, не понимая, что за шайтан в меня вселился. Я пытался объяснить, что со дня на день в отель должна приехать девушка, но Мус был неумолим и в настойчивости, когда ему приспичило, мог убедить жиртреста перейти на питание диетическими хлебцами вместо продукции Макдонадса. Совместными усилиями Эрты и напарника тонкая волевая перегородка из сухой соломы была сломлена, и мы наметили дату закрытой вечеринки для избранных на предстоящий вечер.

Мустафа ликовал и дольше обычного возился с укладкой волос. После шоу, мы решили немного разогреться на самой дискотеке. Эрта облачилась в обтягивающие кожаные легинсы, очерчивающие до полуобморочного состояния барменов всё то прекрасно оформленное, что открывалось ниже талии. Всё, что было выше, также было выставлено на аукцион для вуайеристов, и обморок барменов нарастал до такой степени, что им приходилось в несколько раз чаще сменять друг друга за барной стойкой на дискотеке, чтобы хоть как-то поддерживать работоспособность. Пользуясь отсутствием параноика Боба, я позволил себе танцевать на дискотеке так, как я привык это делать на дискотеках в роли обычного парня, и шаманскими движениями таза, сделавшими честь даже изрядно поднаторевшей в этом компоненте танца Шакире Исабелевне, албанка наглядно показала, чего она ждёт от сегодняшней ночи.

Я оттирался у столика вместе с Мустафой и выполнял одну из отвлекающих сознание пранаям, дабы самому не схватить обморок от перераспределения крови в организме. Албанки продолжали отплясывать, находясь в центре всеобщего внимания.

И тут я ощутил у себя на лице прохладные пальчики, закрывшие мне обзор.

— Физкульт-привет.

Упс. В пранаяме уже не было необходимости, хотя обморок был близок по другой причине. Видела ли Яна, нагрянувшая так внезапно, мои жаркие албанские танцы. Мусти моментально оценил обстановку и, с болью в глазах, словно ему вкручивали раскалённые шурупы в нервные сплетения, печально на меня посмотрел. Яна приехала не одна, а с подругой. Отметив и этот факт, преодолевая муки и страдания, Мустафа, телепатически передал мне послание, что раз с албанками уже не складывается, то может выгорит в русском тандеме.

Комната Мусти, после отъезда Марио, была свободна для встреч подобного рода, и подружка, сероглазая Ирина, дала согласие отметить вместе приезд, предупредив, что если турок будет приставать, то она применит знание айкидо. Я перевёл эту речь крошке-еноту, заводящему обороты своего обаяния. Услышав про восточные единоборства, он опечалился ещё больше, но другого выхода, кроме как надеяться на интернациональный авось, у него не было.

Девушки с балканского полуострова также догадались, что вечеринка отменяется. И пронзив гневными взглядами, словно копьями, неожиданных соперниц, переключились на других поклонников, в коих недостатка не было.

Мы поджидали девушек у границ Гюль отеля, причём Мус прятался за жёлтым катером, опасаясь возможных свидетелей. Я пытался его пристыдить, но он отказывался вылезать из укрытия, пока не убедится, что всё в порядке.

Увидев силуэты девушек, я двинулся им навстречу.

— Алекс, астарожна, — зашептал Мус из импровизированного бруствера.

Предусмотрительные девчонки, осознавая как непросто живётся на чужбине, привезли с собой горилки и чёрного хлеба с икрой. Хлеб конечно уже не был с пылу жару, но Мусти удивлённо смотрел, как я, прижав к щеке шершавый кирпичик, медитативно раскачиваюсь, насыщая себя ароматом родины, а затем, вжавшись носом в отрезанную краюху, не реагирую на его попытки воскресить меня в качестве лингвиста-переводчика.

Но отведав горилку с чёрным хлебушком и с икоркой сверху, Мустафа заявил, что с этого момента он никакой не сицилиец, а русский.

— Русский, а пить не умеешь, — заявила Ирина, подобно бабушке, пеленающая сопящего Муса где-то через полчаса после начала посиделки. Затем мы проводили Ирину до отеля и вернулись с Яной на пляж. У её подружки в Гойнюке, в одном из окрестных посёлков, квартировался знакомый парень, работающий гидом. Стало быть, отельные апартаменты на следующую ночь будут свободны, и Яна предложила мне провести ночь перед выходным в номере. Идея была очень заманчива, поскольку романтика романтикой, но всё хорошо в меру. Хотелось, как говорит Мусти заняться «бизапасним» в комфортных условиях, с душем под рукой, на мягкой постели и заснуть ближе к утру безмятежным сном, не тревожась, что на вас набредёт кто-нибудь посторонний, или заползёт под спящее тело в поисках тепла песчаная змейка.

Поэтому я был «за». Осталось только придумать, как пробраться в отель незамеченным.

Сложность заключалась в том, что девушкам отвели комнату на пятом этаже. Вскарабкаться по стене здания, используя балконы, архитектурные выступы, было дело рискованное, но возможное, а вот сделать это незаметно, совсем не вариант. Поэтому я задумал пробраться в отель под видом туриста. Как аниматору, мне было категорически противопоказано появляться в жилых помещениях, а к апартаментам вели только лифт из фойе и просторная лестница, очень хорошо просматриваемая с ресепшена. На ней чувствуешь себя как на ладони Кинг Конга. Существовала ещё уличная винтовая лестница с перемычками-выходами на этажи. Но внизу она имела дверь, которую вечером закрывали на ключ, во избежание несчастных случаев, вроде падения с неё подвыпивших или может как раз от таких незваных проникновений.

Можно попытаться заскочить в лифт и добраться на нём, вопрос вызывала видеокамера, расположенная в углу кабины. Работала ли она? Отдыхающие ребята рассказывали, что камера отключена, как-то раз они залепили её спьяну жвачкой, так объектив отчистили только через пару дней. Тогда главной задачей было бы просочиться мимо стойки ресепшена, где дежурят, кроме мудуров, охранники, следящие чтобы никто посторонний не проник в корпус. Но на лица, имеющие на руках соответствующие браслеты особого внимания они не должны обращать. Так мне казалось, и так я себе внушал.

Вечер перед шоу я потратил на разучивание новой походки. По моей обычной меня могли опознать знакомые охранники. Это далось непросто, сами попробуйте кардинально сменить свой стиль, но так чтобы смотрелось естественно. Вначале получался то гибрид терминатора с Джимом Керри, то неформальная матрёшка, то ЦЭТриПиО из звёздных войн. Потом я стал наблюдать за Экмеком, чем вызвал подозрения с его стороны, по поводу такого странного интереса. Но мне удалось позаимствовать перекос плеч и небольшой наклон шеи в одну сторону. Получалось достаточно неузнаваемо, как я заключил, наблюдая за отражением в гримёрке. После шоу я вернулся в домик переодеться. Достал одежду из чемодана, в этих краях ещё не ношенную, намотал на шею шарф и водрузил бледно розовую панамку, которую нашёл возле свалки. Добавил к облику очки Ray Ban. Получился Эдик, новый персонаж. Для верности я напихал ещё шмотья под живот и на бока, чтобы дистанция от Алекса до кривого пухлого Эдика была больше. Немного ваты под щёки и образ был завершён. Теперь даже если камера в лифте способна вести репортаж — пусть снимает.

Я направился в отель, но не через пляж, а пройдя через теплицы и калитку к дороге. Миновал арку и изменил походку. Когда я поравнялся с Гюль отелем из Розы вышел Мустафа. До меня оставалось метров тридцать, как он воскликнул.

— Э, Алекс, нерейе? — поинтересовался он, куда я направляюсь.

Эти вопросом он здорово огорчил меня. Если уж Мусти с его неважнецким зрением в условиях сумрака опознал во мне Алекса, несмотря на все метаморфозы, то как отреагирует охрана. А ведь мне надлежит пересечь блокпост дважды. Один раз при входе на территорию, второй — внутри отеля. Да ещё камера в лифте.

— Астарожна, Алекс, — шепнул Мусти. — Найт-менеджер — барсук, бурда.

Что же делать. Ноги автоматически несли меня к шлагбауму, но там действительно вертелся какой-то тип в чёрном пиджаке, должно быть, это и есть Бай Игрек — «ночной пастух» — ужас, летящий на крыльях ночи, главарь внутренней разведки. Передо мной, внутрь туннеля ведущего вниз на склад, а оттуда на кухню, стала заезжать фура. Ворота были открыты. А что если..?

Недолго думая, я уверенной походкой Эдика свернул в туннель. В такой поздний час в производственном отделе поставки почти никого не было. Быстро перемещаясь вдоль стены, я прошёл сквозь кухонный коридор, ожидая окрика в спину. Окриков не последовало, и я оказался на нулевом этаже возле дверей кабинки. Пока всё шло гладко, даже чересчур. С нулевого этажа мне не надо опасаться засветиться перед ресепшеном. Только бы никто не вызвал лифт с первого этажа, тогда створки разойдутся прямо перед скамейкой, где обычно заседает один из верблюжьих сынов. Но везение временно закончились и двери лифта разошлись, к счастью в него тут же вкатила шумная толпа молодёжи. Я успел отвернуться к дальней стенке, и мы покатили наверх.

До пятого этажа я добрался один. Блин и тут вдоль коридора тоже висели камеры. Притворившись пьяным, чтобы меня было сложнее опознать, я зашатался по ковровой дорожке, внимательно присматриваясь из-под очков, не появится ли какой-нибудь уборщик. Сначала я запутался в нумерации и свернул не в тот коридор, но затем осознал ошибку и поспешил обратно.

На пути возникла горничная, выскочившая из бокового коридора. Я ей кивнул, пытаясь соответствовать поведению гостя. Вряд ли горничные знают аниматоров. Мы ведь их не знаем, а на пляже или у бассейна они не показываются, это не их территория, так же как здесь не наша.

— Алекс? — спросил голос, и в голове сразу запустилась цепная реакция.

Если убрать её прямо здесь как свидетеля, куда деть тело? Скинуть из коридорного окна в бассейн, затащить в лифт и там оставить или отволочь в шкаф у Яны, а потом додумать. А ведь ещё эти камеры — может реально мониторят.

Блин, как меня горничные-то опознают. Постерами с аквааэробики комнаты что ли обклеены. И почему Эдик не срабатывает, ведь почти всё изменил.

— Алекс? Ноу. Вот Алекс? Ай эм Эдик, — я попытался сначала убедить словами, потом попробовать дать взятку панамой или очками.

— Алекс, хорош разыгрывать, бейдж хотя бы снял, — на чисто русском сказала горничная.

Блин, бейдж — ну и косяк. Спалился вообще лошарно, как Боб. Ну ты Алекс и салак, йя. Но откуда такое знание языка у горничной, если только она не русская. Я заметил торчащие из карманов фартука плюшки и фрукты.

— Маша? — теперь настал мой черёд удивляться. — Что ты тут..?

— В ролевые игры играю. С ру-ускими, — засмеялась Маша. — К ребятам знакомым иду в карты перекинуться. А ты чего вырядился?

Теперь я вспомнил, что у нас в гримёрке есть похожий костюм горничной, специально для скетчей. Вернее, это он и есть.

В отличие от меня, Маша прилично замаскировалась. Вот что значит женщина, знает, что такое косметичка и как ею пользоваться. Впрочем, ей легче сюда пробираться, у них же лоджия этажом выше. Так что это маскировка только для камер.

— И часто ты так?

— Ну, может раз в две недели. Иногда ведь надо расслабиться.

— Мы с тобой одной крови ты и я, — пробормотал я, понимая, что долго под объективом задерживаться не стоит, а то выглядит подозрительно. Горничным ведь тоже не особо разрешено с гостями беседы разводить, их дело в номерах прибираться.

Я добрался до заветной двери и условным стуком постучал. Яна уже была в коротеньком халатике, демонстрируя стройные ножки. Пребывая в парном блаженстве, я мылся в человеческом душе, отвыкший от комфорта за пару месяцев в бараке. Как будто из варварского плена сбежал. Сам номер был просторный, хоть йогой занимайся, хоть фламенко танцуй. Шикарный вид на море из окна, захватывающий и сцену и дискотеку, которая уже набрала обороты и гудела басами снизу.

— Ты, Алекс, как из джунглей явился. Кровать как кровать, — смеялась Яна, наблюдая за тем, как я нежусь на кровати, подобно валяющемуся в сугробе псу.

— Ну ты же наш склеп видела. А здесь цивилизация. Блин, Яна, я и забыл насколько удобными могут быть кровати.

Мы вместе проверили несколько раз насколько удобными бывают кровати, предназначенные не только для сна, и, засыпая, я думал, что совсем недурственно бы иметь на пляже такое сокровище вместо лежака, норовящего оставить синяки или царапины в ходе слишком активных оппозиционных действий.

Утром я выбирался уже по винтовой лестнице, дверь внизу должна быть открыта. Лифт с нулевым этажом вряд ли бы проканал. Слишком много там обслуги в такой час. А выплывать цацой Эдиком из фойе тоже желания было мало, мастер маскировки из меня вышел никудышный, а бурная ночь всю биомеханику походки выбила из памяти. Засунув стрёмную панаму, шарф и лишнюю одежду в пакет, я сразу направился в ресторан. С удовольствием полакомился омлетом и свежими медовыми блинчиками. После роскошной ночи, отлично выспавшись на мягкой перине, а теперь и с сытым желудком, я с улыбкой чеширского кота наслаждался началом выходного дня.

— Что, Алекс, месяц осталось продержаться! — восторженно заявила Машка, усаживаясь рядом, с полной глубокой тарелкой знаменитой мини-кашки, которую так называла сама дизайнер-разработчик. Что такое макси-каша я не мог себе представить всеми силами своей фантазии.

— Ещё бы дождичка, — мечтательно протянул я. Ощущение духоты по вечерам одолевало, когда даже от незначительных усилий одежда пропитывается сыростью пота, а при плясках на вечерних шоу приходится периодически промокать лицо салфетками.

— Надо будет в Анталию на шопинг съездить в последний выходной. Там есть отдельный квартал с распродажами, вообще всё дешево стоит.

— А что, Машка, съездим, — заверил я, не очень большой любитель ходить по магазинам.

Но с Анталией хотелось познакомиться поближе. По сути, я там был пару раз, первый раз по прилёту, а второй раз, когда я ездил с Уром продлевать туристическую визу. Но Анталия успела оставить приятное впечатление солнечного города, с просторными автодорожными полосами, разделёнными друг от друга пальмовыми насаждениями. Дома окрашенные в тёплые цвета, с причудливыми замыслами конструкторов — похожие на головоломки, множество сквериков, садиков, парков с фруктовыми деревьями и вечно-синее безоблачное небо над этим южным великолепием.

Кемер, уже изученный чуть лучше, тоже манил побродить по его улочкам, посмотреть на торгующихся иностранцев, послушать крики зазывал, или просто посидеть на скамеечке среди площади фонтанов, представляя, что идёт дождь. Но в то утро нас с Машкой манили горные цепи, идущие параллельно отельному променаду. Ими можно было любоваться безостановочно, достаточно посмотреть в сторону противоположную морю.

— Вот бы туда на ночёвку, — заявила вожатая, уминая третий пончик.

Фигура Маши отказывалась полнеть даже через два с лишним месяца такого изобильного потребления продуктов. Я предлагал ей обратиться в какой-нибудь научный институт, профилирующийся на человеческой физиологии, и стать объектом изучения.

— Вдруг, ты новый вид человека, — фантазировал я. — Или, скажем, в тебе запустились дремлющие эволюционные программы. Сейчас ты, допустим, на стадии гусеницы, которая постоянно ест и ест, накапливает материал. А потом раз и в бабочку. А то сейчас на ночёвку в горы с тобой опасно идти. Тут надо или два мешка еды с собой брать или утром можно не найти мяса на своих косточках. Аппетит то к-ы-ак проснётся.

— Да ну тебя, Алекс, — Маша замахала четвёртым пончиком. — Я дома вообще мало ем, если хочешь знать. А здесь просто так много всего, и самой готовить не надо.

— Дома ты может и мало ешь, потому что уже ничего не осталось. Что-то я в последнее время в сводке новостей про Киров ничего не слышал. Может ты там всё съела, город вымер, и ты на юга поддалась, а? — подтрунивал я.

Нет, чтобы кто не говорил, утро выходного дня определённо вещь преотличнейшая. Не хватает только утренней прессы с новостями из России. Почитать, что дома делается, что заботит соотечественников, а то работаешь здесь и не знаешь — может празднование Нового года решили на сентябрь перенести, а мы тут паримся.

Маша своей неспешной расправой с обильным завтраком, разыграла во мне самом аппетит, и я направился за новой порцией блинчиков.

Недюжинная глава

В которой преобладающим желанием у ряда индивидов является желание втащить. И вовсе не пианино на пятый этаж, и не пакет замороженного мяса через форточку, как мог бы подумать читатель, мыслящий аллегориями двадцатого века.

Наш горячо любимый и безмерно почитаемый, благодарение аллаху, шеф задерживался в стенах госпиталя на неделю, приходя в себя после контузии и отравления техническим маслом, и я задумался, как можно разнообразить вечернюю шоу программу. Ладно — отдыхающие, которые ввиду двухнедельного пребывания могут не столкнуться с повторами выбора мистеров, миссис и лучших пар, но нам самим этот барабан однообразия приелся. Не всем же быть Якубовичами, предпочитая стабильность дифференциальному выбору.

Мои идеи пока вертелись на женской грязевой борьбе. А что? Пригнать пол камаза природной грязи, на пляже вырыть котлован по щиколотку, залить туда лечебную грязь и вечером устроить зрелищное состязание с эротическим подтекстом. Круче мокрых маек. Уж желающие должны найтись, ради такого дела и призовой фонд нароем, скинемся всем мужским составом отеля.

Так совпало, что в отеле гостила команда самбистов из Сибири. Спорт, спортом, но не дураки и выпить, причём делали это при усиленной поддержке тренера.

— Алекс, — подзывали они меня из бара, выходя на болевой приём, после доверчивого рукопожатия, — да ты погодь. Никуда твои тётки не денутся, наплаваются ещё.

С зажатой в тисках шеей и скрученными за спиной руками я вынужден был соглашаться, что аквааэробика дело второстепенное.

— Ты нам лучше скажи, кому тут втащить можно. А то нам разминка нужна. Да тренер?

— Так точно, вася, — обсасывая лимончик извлечённый из джина с тоником, гласил солидный тяжеловес Русул Эльдарович, похожий комплекцией на сухопутного кашалота.

— Да не ребят. Это же отель, а не тренировочная база. Люди обидятся, если вы их ломать начнёте, — шептал я, насколько позволял размер голосовой щели. — Полицию позовут.

— О, полиция! А им втащить можно? — оживились самбисты.

— Навряд ли им понравится. Будут сопротивляться, а у них оружие, — я сумел высвободить шею, но руки все ещё оставались в плену.

— Не, вася, нам травмы не нужны, — расстроено пробасил тренер, похлопывая по выдающемуся во всех смыслах животу. — Ну, а вот этот, который по пляжу заведует, нэ, шкафина такая, как обезьяна, да. Он как, вася, сойдёт для тренировки, нэ?

— Ромыч-то? Ну, он может и согласится, но гонорар затребует и не маленький.

— А если ему бесплатно втащить? — нетерпеливо подскакивал на стуле самый молодой и горячий.

— Так полиция прибудет, я же говорю.

— Ёлы-палы, двадцать пять. Ну а если в этот, Кемер, на дискач сгонять. Там реально файт с местными замутить, только без легавых? Так, помутузиться на улке, скруточки там разные, бросочки, подсеки потренить… А чё, мы у себя так постоянно делаем, когда днём тренировки срываются, да тренер?

— Угу, — делая знак официанту повторить. — А ты сам-то что, вася, вроде в форме, нэ? Может выйдешь со Стасиком, нэ, так — поломаться. С легонца, нэ, бросочки там, вася, удержания.

Ага, мостик и подъём переворотом в инвалидное кресло. Там где Стасик, там и Лёшик и Аслан и Ибрагим, растянут меня вдоль и поперёк и придётся вместе с Бобом на соседней койке лежать. Поэтому я, сославшись на занятость, деликатно отказался.

— Ну лады, Алекс, хорош темнить, нэ. Ты тут ходы — выходы знаешь, вася, чётко всё так контролируешь, сразу видно — деловой товарищ. Скумекай для ребят что-нить, а то долго не выдержим и втащим кому-нибудь, неспециально, да.

Йапыстырджи, вот упали на мою голову. «Втащат они — неспециально… Между собой бы и ломались», — думал я прыгая на акве. А что, устроить между ними турнир, в рамках вечернего шоу… Не, так они могут всю сцену раскурочить, своими через бедро, спину и голову… Может армрестлинг сделать. А что? И овцы не поломаны и волки потренировались. А то Стасик, косая сажень в плечах, хлопец со стёртым ушами и многократными от бросков сотрясениями мозга, как-то неадекватно воспринял мой отказ побороться с легонца, всё пытался меня застукать отдыхающего после активити и устроить замес.

Я обсудил эту идею с Мустафой, он сказал:

— Астарожна, Алекс, — но в целом план одобрил.

Поэтому днём я пустил радио анонс о турнире сильнейших парней отеля по армрестлингу. Реклама возымела неожиданный резонанс и ко мне стали подходить крепкие парни и интересоваться, можно ли принять участие. Так было даже лучше, вряд ли самбисты были бы довольны ломаться только между собой. Таким образом к вечеру набралось 16 участников, куда входили сибирские ребята, пара крепких татуированных голландцев, один кряжистый немец-здоровяк, приехавший с супругой и маленькой востроглазой дочуркой, краснодарский богатырь с группой поддержки из девчонок, плечистый повар Юсуф, молодой и крепкий албанец, сверкающий как Джон Стетхем бритой головой, литовчанин, с мышцами как пушечные ядрышки и, к моему удивлению, Рома. Тот перехватил меня на пляже, перед йогой.

— А, йога-изжога! Открыл уже третий глаз своим прозомбированным? Слушай Алекс, что у вас, палы-моталы, намечается за турнир? Призовой фонд какой?

— Да нет особенного ничего. Так — титул чемпиона, всемирная слава и бутыль из бара с местным пойлом, ну может ещё массаж бесплатный.

— Ты мне, бакен-трахен, воду-то не мути. Хорош темнить, лещом тебя по сусекам. Сколько бабла? Две штуки баксов или больше?

— Да нет, Ромыч. Я тебе говорю — так на энтузиазме.

Но Роман по-станиславски обиженно посмотрел на меня, как на убийцу последнего амурского тигра.

— Да чё темнить-то? Штукарь уж точно есть, я чую, — он в волнении облизал нижнюю губу. — Ладно запиши там и меня, зевнуть не крякнуть.

Сибиряки под руководством и за исключением тренера временно прекратили барные посиделки и усиленно тренировались на газоне, словно готовясь к третьей мировой, вызывая повышенный интерес к предстоящему мероприятию у отдыхающих.

К вечеру всё было готово. На сцену водрузили тот самый стол, на котором понарошку рожала Машка. Поставили его поперёк. Для захвата рук вбили в столешницу стамески. Тренер вызвался сам быть рефери поединков. При отсутствии выбора другой кандидатуры удовольствовались им.

Зал был заполнен до отказа. За неимением свободных мест, те кто помоложе, заняли пальмы. Зрители запаслись алкоголем, чтобы не отрываться от действа походами в бар, да и сам бар, намертво вцементированный в землю, как мне показалось, сместился чуть ближе к сцене вместе со стойкой и подсобным помещением. В общем, не то что яблоку — рисовому зёрнышку было негде упасть.

Настал шоу час! Под музыку из «Рокки», создающую адреналиновую атмосферу, бойцы один за другим выходили из гримёрки. Маша и Мусти немного поработали над их имиджем. Сицилиец сварганил зрелищные киношные причёски, Маша навела сценический грим, и участники смотрелись весьма грозно и внушали уважение, поигрывая мускулатурой.

По краям сцены я разместил девушек в откровенных нарядах, выданные из нашей сокровищницы реквизитов, согласившихся быть второй составляющей в девизе сегодняшнего вечера «мощь и красота». Они принимали эффектные позы, приковывая внимание мужской братии и вызывая одобрительные посвистывания из зрительного зала. Для полной картинки не хватало только сверкающей машины в подарочных лентах на заднем плане, как заметил Рома, даже попытавшийся с ревизией заползти на крышу — вдруг мы её припрятали наверху.

Я начал представление бойцов, давая им звучные эпитеты:

— Дамы и господа, леди и джентльмены. Встречайте участников сегодняшнего, крупнейшего в истории Роуз Отеля эвэнта. Албанский мясник Аджом, по кличке «Дай пять и умри»! Ваши аплодисменты! Виталий «Всё — хана» из Краснодара, спонсор российских травматологов! Стив по прозвищу «Клешня краба» из страны тюльпанов! Юсуф «Стальная горилла» из столовой, готовящий отбивные кулаками, одним движением ощипывающий курицу, а двумя свежующий барашка! Рома-зверь, голыми руками ловит касаток и пересчитывает им зубы. Что, Ром? Ага, понял. Кто хочет полетать на парашюте — обращайтесь к Роману — всегда хорошие скидки и шансы удачно приземлиться. Далее, Аслан по кличке «Рыбий фарш»! Именно в это блюдо он собирается превратить руки соперников. «Сибирский цирюльник» — Василий, славящийся умением валить лес без топора!..

Стаса хотел озвучить как «Потного трошителя», так уж он меня утомил вопросами: «Можно ли начать бороться на руках, а потом втащить? Можно ли, пока ты тут бакланишь, уже начать кого-нибудь ломать?».

Но потом подумал, что чего доброго, окажусь первым, кому втащат, и ограничился прозвищем Стас — «Хабаровский дуболом».

Последним кого я представил, оказался секретный боец из анимационной команды, трёхкратный чемпион Стамбула, взглядом раскалывающий кокосы, а пальцами алмазы, производящий автомобильные рессоры вручную, дробящий камни в пыль, последний представитель расы атлантов — мистер…

И на сцене появился одетый в детский памперс, имитирующий повязку суммоиста, могучий воин

–..мииистеррр… Джжжооо-лик!

Варварски завывая, тот прокрутил колесо перед остальными кандидатами, показал части из них угрожающие жесты, наподобие перерезания горла и отрыва головы, затем под заготовленную музыку станцевал хаку — ритуальный танец новозеландских регбистов, высовывая язык и выпучивая глаза. Затем получил запланированный шутливый пендаль от ведущего, театрально расплакался и скрылся в гримёрке.

Произвели жеребьёвку, во время которой Рома озирался в поисках столика с призами и допытывался у Машки, где мы всё таки их прячем.

Открывать вечер схваток выпало Стасу и албанскому мяснику. Остальные кандидаты заняли зарезервированные для них места в первом ряду.

Началось. Бойцы, стиснув клешнями кисти противника, неподвижно замерли. О диком напряжении свидетельствовали вздувшиеся вены, рвущиеся из-под кожи, жилы пересекающие лбы. Побагровевшие лица выдавали намерение не отступать и не сдаваться. Публика до начала схватки оживлённо принимавшая ставки, затаила дыхание. Даже Маша оставила запас слив в покое.

Миновало где-то около минуты. Мне ещё пришлось отгонять Русула Эльдаровича, норовившего помочь своему вася-спортсмену, навалившись своим немалым тренерским авторитетом и животом на сцепленные руки. И вот в этой напряжённой тишине, прерываемой шумным дыханием тренера, прозвучал отчётливый треск, и Стас переменился в побелевшем лице.

Поразительно сколько в этот момент оказывается рядом людей с медицинским образованием. Кто-то получил его из телевизионных сериалов, у кого-то бабушка работала фельдшером и передала все свои секреты внуку-слесарю, а большинство, судя по утверждениям, сто раз такое видели, и половина из них получила медали и грамоты за оказание медицинской помощи на месте. А кое-кто из числа выпивших возрастных дамочек, скинувших алкоголем груз прожитых лет, просто полз на сцену, чтобы пощупать силача-албанца. Диагнозы высказываются противоречивые, и нередко в ходе жаркого консилиума у самих дискутирующих появляются различные телесные травмы лёгкой степени тяжести. Не обращая уже внимания на самого потерпевшего, которому вовсе не нравятся прогнозы по присваиваемой степени инвалидности и по количеству отведённых для короткой жизни лет, спорящие академики крайне непочтенно плюются, вцепляются друг другу в одежду, ерошат волосы и демонстрируют прочие приёмы недовольной интеллигенции.

Из бара доставили лёд, обложили руку. И непривычно для России быстро подоспела турецкая скорая, вызванная нерастерявшимся Мустафой. Рома, до сих пор не нашедший признаков призового фонда, порывался продолжить шоу: «Ёксель-моксель, ну руку сломали. Да у меня раз в две недели, когда катера на берег вытаскиваем — связки рвутся, и ничего, ёж нетрож».

Но на дальнейшие жертвы я пойти не мог, принёс тысячу извинений, объявил окончание шоу по техническим причинам, и открыли дискотеку в этот вечер пораньше.

Несколько дней я выслушивал подколы от туристов с предложениями провести чемпионат по кикбоксингу и боям без правил.

— Да ладно вам. Кто знал, что так получится, — оправдывался я.

У спортсмена треснула плечевая кость, не очень характерная для данного единоборства травма, и в этом моменте был только один плюс. Русул Эльдарович и его команда, с порывами втащить, ушатать и вгреть кому-нибудь, поутихли, и их дальнейший отдых прошёл мирно, без эксцессов. Ну и я угомонился в поисках альтернативы стандартным программам. Тем более что Боб обещал скоро выздороветь.

В наступивший выходной с Яной, Иринкой и её парнем съездили в аквапарк близ Анталии. Отлично провели время, едва не потерявшись на огромной территории из 18 мегагорок, скопления бассейнов, ресторанчиков, баров и других аттракционов. Одна из горок называлась «камикадзе» и была удостоена моего самого пристального внимания.

Полая, почти отвесная труба, берущая начала на утёсе, к которому вёл подъём из двухсот ступеней. С высоты труба низвергалась, казалось, к самому Аиду в подземное царство. После 10 секунд скоростного скольжения в потоке воды в условиях никакой видимости тебя выплёвывало на свет божий, как из чрева инопланетного верблюда вместе с водой, и ещё метров 30 тело плюхало по водной глади, как камушек-блинчик, запущенный мальчишкой в речку. За безопасностью следили ребята в униформе, регулируя поток желающих смыть себя, но иногда они подшучивали над скатывающимися гостями. Так меня, выходящего из воды, пошатнула какая-то тучная Клушильда, набрав недурственный инерционный разгон. Приняв меня за посланника небес или за рыцаря, собиравшегося объявить её дамой своего сердца, повисла всей нешуточной массой на мне. Конфуз усугубился фактом потери лифчика, и Яна ещё долго вспоминала мои попытки избавиться от топлесс-пышки.

— Ничего, сейчас я тебя тоже с мистером «семь брюшных складок» познакомлю. Посмотрим, что запоёшь.

— Алекс, чтож ты молчал, что тебе такие девушки нравятся. Может вернёшься к ней? Она так страдала, когда ты стремительно убегал и прятался за автоматом с колой.

— Она страдала от другой потери, а я ей был нужен только из-за шорт, из которых она хотела меня вытрясти, чтобы прикрыть свои… мм… ромовые бабы.

— А ты когда успел с неё стянуть купальник — ненасытный? В трубе?

— Если хочешь знать — да. Да, в трубе — когда она в ней застряла. Только это был не я. Её пытались вытолкать, вот там петелька и перетёрлась.

Веселье Яны продолжалось до той поры, пока она не попробовала американскую горку. С которой, после разгона, человек взлетал вверх и, истошными криками олицетворяя прощание с жизнью, летел в глубину бассейна.

— Что, эскбиционистка, осчастливила местных ребят? — был мой черёд шутить.

— Да никто и не заметил.

— Да, а за автографами к фоткам это просто так очередь выстроилась? Я кстати видел, там у ресторанчика уже двух минутное видео за деньги на телефоны заливают. «Best russian bossom» называется.

— Какие ещё две минуты?

— Так ты пока вынырнула, пока глаза протирала… ты же только на ступеньках заметила объективы фотокамер и телефонов.

— А ты не мог предупредить?

— Не мог, тут рядом Клушильда бегала, спасителя своего выискивала.

В итоге нам пришлось раньше срока удирать в автобус, поскольку меня действительно разыскивала женщина-торт, а Яну преследовала толпа турецких ухажёров.

Вечером за ужином меня огорошила Машка. Я уже набрал тарелку печёночных кубиков и комфортно устроился в предвкушении пиршества. Должны были появиться девчонки, которым на приведение себя в порядок после поездки требовалось чуть больше времени.

— Угадай, кто приехал?

Предположения были высказаны разные. От Джона Малковича, Халка Хогана, Микимауса и основателя Макдоналдс, до Петросяна, Галустяна или вернувшейся Кристинки.

— Даша! — обрадовала меня Мария.

Мда, ситуация, подумал я, с грустью глядя на печёночные кубики, которые успел только понюхать.

— Ты куда? — спросила Машка, когда я сполз под стол.

— Да чего-то живот прихватило. Воды, наверное, наглотался в аквапарке. Пойду — поползаю немного, говорят — помогает.

— О, я тогда твою порцию съем.

— Да конечно. И Яне передай, пожалуйста, если я не вернусь, что встречу её в нашем месте, она знает где, в 11.

— А Даше что сказать, если спросит?

— Скажи, что я в Анталии до завтра, — чувствуя себя последним мерзавцем, к тому же голодным, пробормотал я. — И попроси Яну, какие-нить бутеры прихватить.

Маша не стала меня распекать и я, скрываясь за цветочными кадками, уполз из ресторана.

Повезло, что Яна уезжала на следующий день, и мне предстояло пройти только через один разбор полётов, а не пережить две попытки убийства аниматора, как это могло бы случиться, узнай Яна о сопернице.

С Дашей я познакомился месяца полтора назад. Мы с Мустафой шли на завтрак, и я распевал переделку песни Билана.

— Я знаю точно, что съедобно, что несъедобно. Сойти с ума и съесть всё так неосторожно…

— Астарожна, Алекс, — сказал Мусти, когда я навалился на него.

Меня подвели ноги, в одночасье ставшие ватными, и вдобавок насквозь прожгло ветвистой молнией. По идее я уже должен был осесть на тротуарную плитку пепельной горстью, но способность мыслить не исчезла, следовательно я ещё существовал. Потом из дымки проступило видение бирюзовых глаз. Так бывает иногда, что сталкиваешься с девушкой глазами и всего лица не видно, взгляд расфокусирован, и в памяти остаются только прекрасные очи, словно отголосок из развеявшегося при солнечном дне тумана сновидения.

— Хей. Привет Даша, — Мус помахал рукой обладательнице очей, чуть не спаливших и без того несовершенный мозг Алекса, завтракающей на террасе. Мир снова сфокусировался. Я увидел лютики, высаженные возле кирпичной стены, бабочек, порхающих над цветоложем, оживлённый мерный гул проголодавшихся отдыхающих, шипение разогретых сковородок и звон столовых приборов.

Уже полностью взяв тело под контроль, я накладывал кукурузные хлопья в пиалу. И услышал мелодичное:

— Привет.

— Привет, коли не шутишь, — и, повернув голову, вновь увидел обладательницу бирюзовых очей. Привлекательная блондинка с солнечной улыбкой, наблюдала, как я машинально продолжаю насыпать хлопья, но уже мимо пиалы.

— Ты не любишь уборщиков?

— Почему это?

— А зачем добавляешь им работы?

— Я… а это… — тут заметил, что усеиваю пол кукурузными крошками. Я взял вторую пиалу и стал собирать упавшие хлопья в неё.

— Ты бы веник взял.

— Зачем. С пола самые вкусные, — для демонстрации я схрумкал парочку.

— Ты всегда такой голодный?

— Голодный, я? Ты ещё Машу не видела.

— Видела, — усмехнулась девушка, — И Олеську знаю и Мюсли. Я здесь уже неделю отдыхаю.

Ничего себе — неделю, а я даже и не догадывался о её существовании. Ну обычно, самым первым о прибывших красотках прознавал Мус, но и я особо не терялся и в состоянии был заприметить «тревожных» красавиц в течение пары дней с момента их прибытия. Рано или поздно, они появлялись на йоге, акве или зарядке.

Чуть позже я обнаружил причину своей невнимательности. Даша приехала с парнем, а у меня подсознательное табу на этот счёт. Просто не реагирую на девушек в паре, не воспринимаю их как объект для брачных игр. Потом, что-то у парочки не срослось, серьёзно поругались, и Даша, собрав вещи, переехала в номер к подруге. Я даже припомнил, что ребята участвовали в выборе лучшей пары отеля. Причём парень оказался занудным павлином, отказавшимся участвовать в одном потешном конкурсе, и по этой причине они не стали победителями, хотя за счёт Даши имели все шансы на успех.

В вечер того дня, как меня шандарахнуло, мы отправились через пляж на дискотеку в соседний отель — Анатолий, на пенную вечеринку. Визитёров из Розы пускали бесплатно, поскольку бар у них был платный, и кое-какую выручку им удавалось собрать дополнительно с лишних гостей.

Компания была большая. Олеська, Маша, Мустимус, знакомая молодёжь и Даша, входившая в состав делегации. В Анатолии мы уже могли вести себя без ограничений, не боясь надзора, как обычные туристы. И вскоре мы с Дашей стояли на ночном берегу, собираясь смыть танцевальный жар купанием.

Она оказалась отличной пловчихой, и мы едва не потеряли берег из виду, негласно соревнуясь, кто первый повернёт назад. За купанием последовали объятия, в которых невидимые молнии опять пробовали атаковать моё тело, устраивая в голове короткое замыкание. После мы гуляли по пляжу, я чуть было не забыл что Алекс — аниматор, едва не вернувшись в отель с ней вместе, но спасся от охранной идентификации, занырнув в одежде в море и спрятавшись за брёвнами пирса, пережидая, когда окончатся розыскные мероприятия странного, по преступному сбежавшего, кавалера одной из проживающих.

Затем были ещё романтические встречи, дневные прогулки до соснового мыса, пока я не сумел сказать себе «стоп», а Даша не сумела — «нет».

И вот теперь Джульетта вернулась, а Ромео оказался бабником-перебежчиком.

Я собирал желающих на йогу, обмениваясь шутками с Ромой, который интересовался, когда будет следующий чемпионат по костоломству. По привычке он кричал через пол пляжа, чтобы все отдыхающие могли принять пассивное участие в шутливом диалоге-перепалке.

— Эй, йога-жога, может стоит в следующий раз перед жеребьёвкой кирпичи выдавать. Проверить, японский крендель, чья голова крепче.

— Не Ром, не прокатит. Я видел, как ты утром на сваях тренируешься. Даже сваебойка тебе не конкурент.

— Так чего, растудыть не ворошить, когда следующий турнир будет? А то затёрли полтора косаря призовых по тихому, аниматоры-реаниматоры.

— Да мы, Ром, думаем — теперь что-нибудь побезопасней устроить. Типо карточные домики на скорость складывать или пирамидки из спичек.

Рома, оценивающе прищурив глаз, смотрел на свои пальчищи.

— Смеёшься, йога-жога. Вы лучше состязание устройте, кто быстрее гипс наложит — умение в хозяйстве полезное. Ладно проваливай, иди, связывай своих зомбированных тёток в узлы. До конца отпуска потом распутаться не могут, — заговорщицки сообщал он ближайшим туристам.

— Могут, могут, — отзывался я. — Вы его не слушайте. Кручу, верчу, распутать хочу — это обращение неопытного инструктора к рьяным ученикам. У нас же всё по госту — ловкость тела и никакого мошенничества. Если вы начинающий — в позу горы вас поставим — и дышите на здоровье.

— Эй, йога-жога — а позы стриптизёрши у вас нет? А то девочки такие фирменные к тебе приходят, явно не за позой дерева или зайца, тудыть-колосить. Ты бы их сразу оформлял как надо.

— А тебе Рома-без-рома, только того и надо. Так ты и билеты начнёшь за просмотр продавать.

— А чего, трень в пупень, теряться. Ты там чакры-макры открывай, а мы здесь уж как-нибудь сами организуемся.

— Вот Ромыч я уеду и бразды йогина тебе передам. И в какие позы захочешь в такие и ставь. А я по классике… Так Роуз отель — меняем позу лентяя на позу идущего заниматься йогой. До начала две минуты. Лежебоки просыпаемся, подъёмчик, ооом с вами..

— Не слушайте его. Давайте лучше на парашюте полетаем, беляш-гуляш, там никто не будет требовать пальцами ног в ушах ковыряться, — продолжал пропагандировать Рома свои услуги, завистливо поглядывая на набирающуюся группу.

Женщины и девушки уже поджидали инструктора на пирсе, и среди них я заметил, знакомые бирюзовые глаза, как мне показалось — с убийственным укором, предвещающим расправу, следящие за мной.

На самой йоге я не сумел должным образом сосредоточиться, раздумывая, прикончат ли меня при свидетелях и можно ли спрятать смертоносное лезвие, пропитанное ядом, в такой купальник скромных размеров.

В результате, на балансовых упражнениях, сам пару раз чуть не свалился с пирса, удержавшись благодаря канатным ограждениям.

Когда я собирал коврики, Даша тоже задержалась.

— Давай поплаваем, — специальным тоном, с рассчитанными обертонами для скорейшего превращения обычных мужчин в блеющих подкаблучников, произнесла она.

Ага, значит, меня собираются утопить. Чтож, я это заслужил, чёртов ловелас. Поделом тебе. Сидел бы в своём Архангельске, хлебал бы борщ складского труженика на фармацевтической ниве, да не ведал бы — что такое «джага-джага». А тут, дорвался. И с этой пойду погуляю, и с той, и эта девочка — горячая штучка, как ей откажешь.

Против ожидания, Даша не выразила желания отправлять меня прямо сейчас в рыбье царство безмолвно оседающей на дно бандеролью. Мы в молчании доплыли до покачивающейся на волнах платформы. Днём ранее в акватории проходили соревнования на спортивных катерах и ещё не успели отбуксировать лишние буйки и дополнительные плавучие пристани.

— Ты Сашка, конечно, козёл, как и все парни, — Даша сидела, обхватив руками колени. Мокрые светлые пряди по русалочьи мягко струились по спине и плечам. Она была очень сердита в этот момент, но и очень хороша. — Но ничего не могу с собой поделать, нравишься ты мне, дуралей.

Я не стал оправдываться и сам подсказал пару нелестных эпитетов в свой адрес. Конечно, раскаялся, но понимал, что это раскаяние сродни алкогольному. Стоит только возникнуть ситуации, в которой твои эго-желания вступят в борьбу с общественными нравственными нормами, как результат будет предсказуем. Потому что желания твои, а нормы придумали другие. Вот другие пусть их и выполняют. Другое дело, если ты приносишь клятву или слова верности. Произнесённые — они уже становятся твоими, и тогда неизвестно кто кого. Обещаний аля Ромео Монтекки, когда Даша уезжала, я не давал, но это подразумевалось, витало в воздухе, напоенным прощальными поцелуями, поэтому раскаяние было отчасти искренним.

Так или иначе, мне было даровано прощение и возможность исправиться в ближайшую ночь.

«В малую Розу проникнуть гораздо легче, чем в главный корпус», — так я думал, направляясь мимо пустующего поста охраны через раздвижные двери в вестибюль. Но тут мой путь перегородила фигура, будто сотканная из сумеречных теней.

Тень приобрела плотность и объём, преобразовавшись в типа в тёмном пиджаке поверх белой рубашки, со злыми глазами-буравчиками. Вкручивая в меня их чёрные свёрла, тип поинтересовался, что я здесь забыл.

Несомненно, он имел на это право, так как являлся лесничим этого заповедника. Наконец-то мне представилась возможность воочию лицезреть Бай Игрека. Но я был бы рад, если бы эта встреча состоялась при иных обстоятельствах или я был лишён этой возможности пожизненно.

Тем временем тип что-то мне высказывал, скривив рот, будто наткнулся на жирного таракана в своём носовом платке. Фразы он подавал отрывочно, словно выплёвывал, и то и дело вытирал углы рта платком. Кроме этого он жестикулировал руками перед моим носом, чем вызывал сильное сибирское желание — «втащить». Похоже, я не ошибался в схожести его типажа с основателем гестапо.

Разыгрывать из себя туриста смысла не имело, он сразу признал во мне аниматора, кроме того знал — как меня зовут.

— Нэрейэ, Алекс? — талдычил он с упорством представителя отряда дятлообразных.

Тот факт, что мне задают вопросы, пусть и таким презрительным образом — как подчинённому, находящемуся в самом основании иерархической пирамиды, застуканному за обедом в рабочее время, я расценил как добрый знак.

Значит, у него есть только подозрения, но нет ни улик ни состава преступления. А следовательно, можно попытаться закосить под дурачка и выкрутиться.

— Бу нэ? — спросил он, фамильярно выхватывая у меня пакет. Желание «втащить» стало почти непреодолимым. Создав в сознание пустоту, я заполнил её цветком лотоса и выполнил упражнение «капля росы стекает по лепестку», пока чёрный плащ, эта жевачка, прилипшая к пятой точке брюк, копалась в пакете.

— Бу нэ? — сказал этот тип, тыкая мне в лицо извлечёнными из кулька яблоками.

— Ты мудохреновый тупоголов, — избегая простых слов вроде «дурак» и «идиот», которые гестаповец мог знать и оскорбиться, сказал я по-русски, — яблок никогда не видел, дубина стоеросовая. Глаза то раззявь, червь, и пади ниц перед своим господином. Пресмыкайся и умоляй о пощаде.

Злость ушла и меня стало пробирать на веселье. Тип непонимающе на меня пялился, продолжая совать мне яблоки в физиономию.

— Бу нэ, Алекс?

— Эпелс. Зис из эпелс.

— Ничин? — продолжил почемучный допрос Бай Игрек.

Но я уже нашёлся с ответом.

— Ит из анимейшен программ, — дальше я ему напел, что родители попросили меня прийти и повеселить их ребёнка, который заболел после перелёта акклиматизацией и не мог прийти на мини дискотеку.

Я показал, как умею жонглировать яблоками, в подтверждение своей версии. Конечно, видно было, что он мне не верит. Да любой бы не поверил в цирковое искусство, урони при нём яблоки три раза за десять секунд и раздави одно из них ногой. Пусть даже знаменитый гимн циркачей — «па-па-па-па-парапа-па-па..» при этом я исполнял безупречно.

Он стал допытываться — в какую комнату я шёл. Я в ответ сделал большие глаза, научившись этому у Мустафы, и заявил, что у нас строгое правило — в комнаты к гостям не заходить. Разве он не в курсе? Мы договорились встретиться в фойе. Как приду, я позову отца семейства, и если ребёночек ещё не спит, они выйдут в холл — ведь это правилами не запрещается.

Ночной менеджер — Омар, как я успел прочесть на его бейдже, потребовал позвать родителя.

Я стал кричать не своим голосом, добавив гнусавости и низкую тональность, чтобы ненароком не вышла Даша.

— Колян, Колян — я пришёл. Тут со мной один очкозавр, хочет чтобы ему втащили. Выходи Колян.

Колян, как я и предполагал, не появился, только какая-то бабулька, приоткрыв дверь, с одесским говором, велела молодому человеку не орать в столь поздний час, когда приличные люди изволят отдыхать.

Я пожал плечами, сказав, что должно быть семейство уже спит.

Единственный способ немного насолить мне в такой ситуации, был — замылить яблоки как вещ доки, что Омар и предпринял.

— Ладно, чмо навозное, на пляж без охраны не приходи — втащу. Ийги джэллэр, — пожелал я ему спокойной ночи.

Он пробурчал мне в ответ что-то тоже нелицеприятное.

Выйдя на улицу, я обдумал ситуацию. Даша может догадаться, что я не смог проникнуть по непредвиденным обстоятельствам, и сама пойдёт ко мне. Она знает, где находится пляжный дворец, поскольку уже бывала на ознакомительной экскурсии в домике. За ней могут организовать слежку, так как наверняка тёмный лесничий, восставший из ада, заподозрил, что мои намерения распространяются дальше неумелого жонглирования яблок. И тогда у него уже будут неоспоримые доказательства и повод меня уволить. Самого увольнения я уже не опасался, поскольку поднакопил деньжат. Но быть позорно изгнанным из отеля за осуществление естественных мужских потребностей и юношеских воздыханий, когда до конца сезона оставалось всего ничего — обидно.

Надо как-то предупредить Дашку не покидать комнату. Но каким образом? Кинуть камень в окно с привязанной запиской — опасно — шумно и осколками может поранить. С sms был бы наилучший вариант, но телефон вместе со мной недавно очутился в бассейне и ещё не просох. Отправить какого-нибудь знакомого туриста из большой Розы с посланием? Да, это идея. Но к этому времени, большинство приятелей либо воркуют с подружками, либо еле держатся на ногах. А ведь надо ещё доступно всё изложить, что от них требуется. За это время Дашка может покинуть здание.

Тем временем я увидел, как на пост явились два верблюжьих сына. Так, два — это плохо, значит пока один на посту, второй в резерве и вполне может пойти следить за девушкой. Кроме того, путь теперь для меня точно перекрыт, даже если сам ночник свалит. Так и есть. Из дремучих глубин своего наблюдательного пункта в кустах шиповника и жимолости, периодически подвергаясь бесчеловечной иглорефлексотерапии, я заметил, как Омар-кошмар провёл краткий инструктаж, зыркнул по сторонам, словно чувствуя что за ним следят, и ушёл в главный корпус, переговариваясь по рации.

Других вариантов у меня не оставалось, кроме как попытаться проникнуть в отель через забор с другой стороны. Сам забор был сложен из булыжников, высотой не больше чем полтора человеческих роста. Он разделял малую Розу от территории Гюль отеля второй линии. Первые метров тридцать со стороны Гюля не являлись его территорией, так как здесь же находился продуктовый магазинчик, оттесняя зону отеля внутрь. Из магазинчика меня видеть не должны. Основная проблема проникновения заключалась в гюлевском патрульном, дежурившим у калитки.

На моё везение охранник был приверженцем вечернего моциона и прохаживался туда обратно вдоль забора, а не просто стоял, опёршись о него, как это сделал бы менее энергичный тюфяк. Я, прячась за рекламным щитом с мороженым, подловил момент, когда патрульный демонстрировал спину, проворно метнулся и заправски перемахнул через забор. Приземлившись в саду на корточки, прислушался. Тихо. Прожекторы не включились, сигнализация не сработала, можно двигаться дальше. С тыльного входа пробрался в корпус, дальше уже дело техники.

На стук Даша открыла дверь и удивилась, не увидев никого на уровне глаз.

— Я здесь, — ужом вползая в номер, пробормотал я.

На следующий день я работал, поэтому мне надо было пораньше сбежать из номера, переодеться и на кормёжку. Даша ещё спала, вызывая желание остаться и подремать рядом с тёплым клубочком. Выглянув из окна, я отметил, что блок пост не пустует. Значит снова через забор.

На сей раз везение осталось по ту сторону ограды.

Не успел я перемахнуть и спокойно двинутся через дорогу, как меня перехватила женщина-охранник из Гюля. Английским она не владела, но тем не менее начала выяснять, не преступник ли я, раз таким экстравагантным способом выхожу из отеля. Выдавать знание турецкого было опасно, запястье перетягивал туристический браслет, поэтому я выдал себя за отдыхающего. Интернационально я стал объяснять, что я русский легкоатлет, этакий Тарзан, специализируюсь по прыжкам в высоту с шестом и это часть моей утренней зарядки. Но женщина стала настаивать, чтобы я перепрыгнул как Тарзан обратно и вышел уже как все нормальные люди, через ворота. Легкоатлета такой вариант ну никак не устраивал. Ровно, как и в её сопровождении идти к блокпосту. Поэтому, убедившись в бесплодности убедить тётку-янычаршу, что я не злоумышленник, применил психологический прессинг.

Сунул ей под нос браслет туриста и потребовал, чтобы она прекратила меня удерживать, иначе я сообщу о нападении и применении физической силы в туристическую полицию. Выхватил из кармана телефон и сделал вид, что собираюсь снимать на видео несправедливое задержание для канала Раша Бибиси. Оставалось надеяться, что она испугается неработающего телефона, к тому же без функции фотоаппарата, не говоря уже о камере. Но на неё произвело впечатление словосочетание «туристик полис». Она восприняла угрозу обиженного туриста и убрала хватку. Я недовольно на неё ещё побурчал, погрозил и, сделав вид, что продолжаю бесцеремонно прерванный гимнастический комплекс, направился в сторону блокпоста трусцой, зная, что она за мной продолжает с подозрением наблюдать. Но естественно в саму Розу заходить не стал, а пробежал мимо. В итоге через большой крюк пляжем добрался до анимационного дворца.

Мустафа к этому времени уже как ни странно проснулся.

— Джага-джага? — привычно спросил он, встретив меня за чисткой зубов.

— Эвет, Мус. Насыл сын?

— Астарожна, Алекс, — уж очень ему нравилось выговаривать «осторожно».

Мусти также добавил, что вчера возле наших апартаментов оттирались охранники во главе с ночником Бай Игреком. Устраивали облаву, но зверь не появился. «Чтож, теперь надо быть вдвойне осторожным. Даша уедет, и я остепенюсь. Наджага-джагился уже», — так зевающий Алекс дал себе зарок тратить больше времени на полезный сон, тем более что и запас резиновых изделий фабрики «Холостячок» приказывал долго жить.

Глава, к радости многих, завершающая

К началу которой, уважаемый читатель уже успел опосредованно познакомиться с писателем и представляет что это за фруктель-муктель. Те единицы из читающей братии, которые не смогли проникнуться явной симпатией к Алексу, получают последнюю возможность это сделать.

К концу августа Боб поправился и успел явиться в отель как раз к празднику Рамадан Байрам или, как его часто называют в Турции Шекер Байрам (дословно Сладкий Праздник) — для мусульман долгожданное и радостное событие, знаменующее окончание тридцатидневного воздержания.

Для нас распутных ловеласов и неуёмных обжор, сластён, эксбиционистов, людей зависимо-курящих или просто сверх раздражительных, вроде вернувшегося шефа, который с ненавистью смотрел на выставленные перед ним на столе новые упаковки таблеток, само слово воздержание — было пустым, ничего не обозначающим звуком, сотрясением воздуха на молекулярном уровне.

Боб вытряс все таблетки из разных флакончиков в одну кучку. Взял наугад парочку, поместил в рот, запил колой. Откашлялся, выплюнув одну обратно, брезгливо осмотрел с видом циничного натуралиста, отправил не делающим чести даже уборщику баскетбольной площадки броском мимо урны. Оставшуюся горку смахнул в ящик стола к остальному фармацевтическому богатству и обвёл подчинённых взглядом, граничащим с безумием. Он был безмерно удивлён, как мы смогли оставаться на плаву в его отсутствии. Сам он ожидал, что без патронажа мудрого наставника, нас выгонят как дармоедов и бездельников на следующий же день. Но нет, мы сидели перед ним как самые «натуральные» аниматоры и вели себя как ни в чём не бывало, поедая яблоки, ковыряясь во рту зубочисткой и рассматривая обои, на предмет построения из рисунка гипнотического многогранника, а не ползали на коленях, вымаливая взять нас обратно под милосердный контроль и вновь повести за собой в бескомпромиссную борьбу с «факин пипл» и Баем-Икс в сфере анимации.

Сам шеф выглядел неважно. К его читаемому как по нотам амбре присоединился госпитальный душок, напоминающий об утках, гнилостной микрофлоре, взвесях бария и просроченных антибиотиках. Вдобавок ещё несколько сот грамм покинули его скелет, и оставалось совсем немного до облика homo invisibles — человек невидимый. Но взгляд его оставался столь же параноидальным, светился огнём фанатизма и предвещал новые самодурские выходки.

Никто не удивился, когда Боб извлёк на свет божий замусоленную разлохмаченную бумажку с новым приказом и пятнами кетчупа. Ничего хорошего от этой бумажки никто не ожидал, особенно после того как Боб, кашляя, перенёс на неё свою микрофлору вместе с мокротой. Естественно, в бумажном послании свыше, как и в памятной собравшимся предшественнице, говорилось об отмене ближайшего выходного дня, приуроченного к празднованию Рамадан Байрам и к Дню Победы.

День победы — это ежегодный большой государственный праздник, отмечаемый в Турции 30 августа в честь решительной победы над греческими оккупантами и в память о погибших в битве при Думлупинаре, которой была завершена война за независимость Турции в 1922 году.

Поэтому утром, как говорилось в захарканном приказе, наша обязанность, облачившись в национальную одежду, встречать гостей у входа в ресторан с традиционными словами приветсвия в честь окончания поста, а вечером, будучи облачёнными в цвета турецкого флага, принимать участие в вечернем шоу, посвящённому Дню победы.

К этому празднику в Rose отель заехало бесчисленное множество турецких гостей. Причём создавалось впечатление, что чтобы воздерживаться от плотских искушений и не испытывать свой религиозный дух радостями земными они месяц жили в землянках, пещерах, гротах, на необитаемых островах и теперь, снова выбравшись в мир живых, были до краёв переполнены бурлящими эмоциями, физическими потребностями и обильным многословием. Эта словоохотливость выражалась у них повсеместно, как будто всё для них было в диковинку и во время отшельничества они утеряли память. Приехавшие бродили по территории отеля большими семейными таборами, включающими отца семейства в головном уборе, полную супругу, по неизвестным науке причинам не только сохранившую, но и преумножившую телесные округлости за время поста, задрапированную в бесчисленные платки. Отпрыски помоложе обоих родов в числе до дюжины, включая без умолку голосящих младенцев. Незамужние сестры, сваты, кумовья, пожилые представители семейства, с лицами подобными коре векового дерева, уже стоящие одной ногой в засасывающем болоте маразма.

В ресторане семьи осман вели себя крайне шумно. Ещё бы, 30-ть дней не вкушать нормальной пищи — тут любой будет хватать из корзин лепёшки, отламывать от каждой по ломтю, а оставшийся мучной месяц оставлять обратно в корзине или разбрасывать по полу. Явно у них была задача перепробовать всё что они пропустили, пребывая денно и нощно в молитвах. Но сохранив разум и подобие логического мышления, они понимали, что задача для желудка справится с таким объёмом — непосильная, ограничивались покусываниями от каждого блюда, переводя при этом впрок залежи наготовленной еды.

Что такое шведский стол они не знали и отягощать себя такими познаниями не собирались. Слыханное ли дело носить собственноручно тарелки, подобно прислуге. Разве долгим воздержанием они не заслужили право отведать пищу как все обычные люди ресторанного типа, не покидая стол. Официанты носились как ужаленные — таская им блюда с обильной снедью, питьё, при этом успевая кормить с ложечек нестабильно себя ведущих младших представителей знатных родов.

От моря и бассейна турецкие бабоньки (назвать их женщинами, не получалось из-за опасения сломать таким откровенным преувеличением язык) тоже успели отвыкнуть, поэтому ползли туда во всём многообразии шалей, платков и занавесок, закрывающих тело от макушки до пят. В воде они становились похожими на раздутых медуз. Лицезрение незапатентованной европейцами процедуры купания истинных мусульман у людей непросвещённых, слабых духом и малоподготовленных могло бы вызвать культурный шок. Но с другой стороны, мало кому хочется смотреть на раздутые неприкрытые телеса в ходе часового чревоугодия. Минус в том, что в многочисленных складках хламид скрывались остатки с пиршества и сам бассейн стал напоминать исполинский чан с окрошкой. Не хватало только большой солонки и перечницы. На самом пляже семьи обходились без лежаков, устраиваясь прямо на песке шумными компаниями, превращая пляж в подобие вокзала.

Их супругам надо отдать должное, они сохранили знание о том, что солнечный свет полезен для кожи, и обнажались до нижнего белья, к сожалению, не относящемуся к купальному классу. В большинстве это были семейки, но подобранные грамотно — в один стиль с плешивыми макушками, рыхлыми грушеобразными боками, бледной кожей и обилием волос на теле. Что поделаешь? Человеку, проводящему неустанно месяц в молитвах, не до эстетических красот, чем-то приходится жертвовать. Такое зрелище турецкого зоопарка или кунсткамеры могло у людей слабых духом и малоподготовленных вызвать культурный инсульт, но наши, на ту пору немногочисленные отдыхающие, не сдавались. Хотя в некоторых местах назревала необходимость спиритического сеанса с генералом Н. Н. Обручевым, разработавшим план успешной войны против Турции в октябре 1876 года в ходе русско-турецких войн.

Особенно потребность в сеансе связи с генералом проявилась, когда турецкие мужчины, в течение месяца исправно несущие молитвы Аллаху, воздерживаясь от плотских удовольствий, доводили себя на пляже до предоргазменного состояния видом русских красавиц в купальниках. Собираясь группками по 3–4 человека, в то время как их медузоподобных жён волнами выносило на берег и укладывало на песок в затейливых геометрических узорах, они жадно пожирали глазами девушек, мысленно играя с ними в дизайнеров куклы Барби, в большей части случаев, не продвигаясь дальше раздевания. Во время этого действа они воображали себя то ли персонами, имеющими депутатскую неприкосновенность, то ли считали, что находятся по другую сторону экрана, не ограничиваясь в комментариях, которые у лиц малоподготовленных, но понимающих язык продавцов пахлавы, могли бы вызвать культурный обморок и потерю речи.

Если же какую-то бедняжку посещала несвоевременная мысль позагорать топлесс, то участь её была незавидна. Подобно кроликам, загипнотизированным змеиным танцем, тюленеподобные, с красными от недосыпания во время ночных молитвенных вознесений ободками глаз и век турки подсаживались всё ближе, сокращая дистанцию до манящих округлостей, пока задремавшая девушка не просыпалась под физически ощущаемым гнётом вожделеющих взглядов и напуганным криком не пыталась прогнать озабоченных, поганочно-бледных чудовищ в семейках прочь. Её попытки не оказывали предполагаемого действия по прекращению зрелищного аттракциона, и спасение вырисовывалось только в виде медуз-горгон, привлечённых криками. Медузы прогоняли мужей от жертвы, но и сами собирались группой горланящих индюшек вокруг случайной обольстительницы и распекали её нравственные устои почём зря. Бедняжка понимала по интонациям, что она почему-то виновата в том, что является такой неположенно-красивой, да ещё имеет наглость демонстрировать эту красоту в общественном месте. Девушка обычно ретировалась с пляжа на третьей минуте вынесения обвинительного приговора женским собранием, и пару дней, отходя от культурного шока, загорала исключительно на балконе или на водяном матрасе, подальше от берега, куда ни мужья, с атрофированными от духовного поста мышцами, ни их бесформенные жёны, отягощённые пятью килограммами одежды, доплыть не могли.

Особое удивление этой нахлынувшей, подобно Ефрату в полноводье, янычарской армии вызывали диковинные похожие на людей странные животные — российские аниматоры. Во чтобы то ни стало, они стремились узнать все слова и выражения, которые известны этим homo animatores на языке основателей Стамбула.

— Дикат вящи кёпек вар! (осторожно, злая собака!) — предупреждал я их об осторожности хулиганского поведения в присутствии злой собаки, притаившейся за забором соседя.

— Dikkat, vashi kopek var, — передавали они друг другу, словно играя в сломанный телефон.

— Арабадан сакын! (берегись автомобиля!) — извещал я одно из главных правил поведения на дороге, с требованием опасаться двигающегося транспорта, чувствуя себя зачитывающим манифест для придурков.

— Arabadan sakin, — волновое эхо удивления от встречи с говорящей обезьянкой разносилось по обе стороны от меня.

— Сон дурак! (конечная остановка) — объявлял я голосом кондуктора о конечной остановке, вежливо давая понять людям, имеющим хоть пару грамм интеллигенции, что у меня есть так-то другие дела и обязанности, кроме как выступать в образе учёной обезьяны.

— Son Durak! — хором повторяли люди, утратившие всё понятие норм поведения с иностранцами.

— Су джимнастик! (водная зарядка) — требовал я дать проход инструктору по аквааэробике, дуя в свисток.

— Su jimnastic, — вторили люди, в здравом уме которых я всерьёз сомневался. Самые ближние намеревались повторить мой трюк со свистком.

— Эль сюрмейиниз! (руками не трогать) — безрезультатно увещевал я не трогать руками оборудование руками.

— El surmeyiniz, — продолжалась эта пародия на светскую беседу.

Истощив запас терпения и красноречия, я ждал, пока они наглазеются на чудо. Но они принимались рассказывать мне житейские истории, пересказывать хронику произошедших в стране событий с 660 г. до н. э., делиться философскими умозаключениями. Их нимало не смущало, что дальше распространённых общих фраз моё знание культурного языкового наследия не распространяется, и я опасался, как бы они меня не сосватали за одну из своих дочерей, присутствующих здесь же неподалёку, так же заинтересовано рассматривающих заморскую обезьянку.

Спасал меня обычно Мусти, увлекая назойливых балаболов в экскурсию по отелю, но взамен шантажист требовал ответную услугу, как-то — подменить его на энтрансе.

Первый раз я согласился, сочтя это выгодной спасительной сделкой. Но вечером, на боевом посту у ресторана, я подвергся массированной атаке тех же нежеланных собеседников, которые признали во мне старого знакомого и де факто приняли меня в своё дезорганизованное семейство, то есть заочно усыновили. Как член семьи, я был удостоен разделить с ними трапезу. Этой участи избежать не удалось и, отстояв праздным глашатаем положенное энтрансу время, я был с почётом конвоирован к сдвинутым в застольный монолит столам. Они только закончили разогрев лепёшками, и порадовались, как я вовремя подоспел.

— Э, Алекс, олум, арабадан сакын! Сон дурак, Алекс! — неслись весёлые выкрики.

Окружённый со всех сторон заботой и вниманием, как королевское дитя, я дегустировал традиционные для них и непривычные для себя праздничные блюда, молясь сохранить здоровый желудок после столь экзотических явств. Это был единственный день, когда я попробовал фиолетово-малиновый салат непонятного происхождения с обилием чеснока, лука и жгучего перца, и стрёмные на вид и на вкус маринованные овощи, неизвестные славянской кулинарии, и рыбу, запечённую то ли в твороге, то ли в йогурте, которую я раньше обходил за полметра, ничуть не сожалея об этом. В общем, все здорово повеселились в тот вечер. Все, кроме моего желудка.

Но больше всего испытаний выпало на Машину долю. Если я ещё мог спрятаться, затесавшись в компании русских, залечь на дно бассейна с надутым воздушным шариком в роли кислородного баллона или скрыться среди пальмовой листвы, то Мария была обречена на времяпрепровождение с турецкими бэбэками, по избалованности и капризности не уступающие сказочным невестам на выданье, а по склонности к разрушительным действиям, оставляющие Боба далеко позади, находясь в середине рейтинга девастаторов, где то между Годзилищем и ураганом «Катрин».

Кроме самих чад, в мини-клуб набивались под завязку мамаши, не удосужившиеся просушить себя после купания. Они засыпали киндервожатую ворохом вопросов и стремились вызнать всю подноготную возможной маньячки, скрывающейся под личиной девушки-индианки.

Освобождённая спасительным бегом времени, извещающим об обеденном перерыве, Маша все нереализованные негативные эмоции и переполняющее стрессовое напряжение переносила на пищевые отношения. Прежде её трапеза протекала размеренно и неторопливо, как медитация последователей Сиддхартхы Гаутамы — Будды. Теперь же Маша с яростью перегрызала свиные рёбрышки, одним укусом оставляла от яблока огрызок, а арбузные дольки поглощала вместе с кожурой и семечками.

— Надолго они сюда приехали? — нервно осведомлялась Маша, не замечая, что солит фруктовый салат.

— Пожуём, увидим, — беспокойно оглядываясь, как бы не нарваться вновь на совместную трапезу, отвечал я.

Думалось мне, Боб будет рад соплеменникам, с которыми он найдёт общие темы для разговора. В их лице обретёт ту отдушину — подушную наволочку, в которую сможет излить жалобы на неразумно-бесполезных, вечно ищущих проблемы, подчинённых кретинов, и обсудить лицемерных начальственных сатрапов, несправедливо игнорирующих его скромный гений.

Но шеф с неприкрытым раздражением всячески старался избежать встреч со своими однопашцами, поскольку, как я догадывался, они подобно самым взыскательным туристам, предъявляли к нему массу претензий и советов по поводу развлекательных программ. Кроме доведения конструктивной критики до самого Боба, упрёки на деятельность анимационной службы в виде письменных жалоб регулярно поступали высшему руководству, и шефа распекали уже с вершины карьерной лестницы. По представлению стамбульских сапожников и портных, как описывалось в жалобах, вся анимация должна быть представлена исключительно на их родном языке, быть заточена под их биологические ритмы. Также каждый аниматор, по мнению аптекарей из Анкары, должен быть снабжён тележкой с бесплатным мороженым, тремя корзинами свежих овощей с соковыжималкой, надувной лодкой, барабаном и нардами. Являться по первой мысли о нём, и вести себя ниже травы и тише воды, когда Они изволят спать на пляже, а не созывать людей на аквааэробику противным свистом. В общем знать, кто есть пуп Земли и плясать по жизни уже отталкиваясь от этого знания.

С этими башмачниками и бакалейщиками Боб не мог отделаться фразой: «Непанимаю, йя. Ниговарить руссик», — как он это проворачивал с нашими туристами. Поэтому шеф и его земляки играли в течение дня в казаки-разбойники. В этой игре, за пару дней стресса Боб, путём частой практики, поднаторел настолько, что мог удачно прикидываться, в зависимости от места где его настигала толпа бакалейщиков, шлангом, злым садовником, тенью от пальмы, частью сценической декорации, выкрашенным мазутом сломанным лежаком, ночным чистильщиком бассейна или даже аппаратом, производящим попкорн.

Досталось на орехи с арахисом и диджею Ильясу. Вследствие возрастной незрелости, он, естественно, предпочитал динамичную современную музыку, что находило соответствующее отражение в его работе как пульт-придатка. В дни празднования Шейкер Байрама он подвергался атаке возмущённых ценителей наследия предков, и дискотеки, после их апелляционных жалоб на имя администрации отеля, превратились в траурные панихиды. Слезливые песни горцев, полные тоски и скорби, под скудный аккомпанемент флейт и лютни, не оставляли никого равнодушным. Кто-то скорбел вместе с ними, жалея, что отдых в Турции пришёлся так некстати на дни турецкой экспансии, кто-то грозился сбросить Ильяса, срифмованного не самым лучшим для гетеросексуального мужчины образом, вместе с ди джей кабиной с пирса, если он не поставит «нормальный музон». Судя по другим проклятиям, наша дискотека ранее пользовалась популярностью у одноногого братства, число вступивших в него поражало своей численностью. Они клятвенно заверяли диджея, что нога их отныне больше не ступит на танцпол. Я даже пару раз выскакивал из будки, чтобы вдруг невзначай не прилетело костылём, а заодно и полюбопытствовать, откуда же в нашем отеле столько одноногих и почему их не видно днём. Но все они располагали весьма реалистично выполненными протезами отсутствующей конечности, скрывающими инвалидный статус. Потеря конечности, кроме того, сказывалась на их обонянии, потому что ди джей им казался нестерпимо пахуч, что они, не стесняясь выражений, спешили вслух обнародовать, присовокупляли соответствующие прилагательные к рифме — Ильяс.

Ильяс, но совсем не водолаз, скованный по рукам и наушникам распоряжениями начальства во всём потакать ценителям прекрасного, мерно бился от безысходности положения внутри будки головой о стенку, наглядно иллюстрируя историю о несчастной любви мальчишки-горца, отправившегося к девушке из дальнего посёлка, но сброшенный вероломными братьями со скалы. На танцполе в итоге никто не клубился — под такие завывания это мог бы сделать только человек с атрофированным слухом, которому медведь не только наступил, но и справил в ухо оба вида нужды. Сами ценители наследия предков, добившись исполнения музыкальных предпочтений, оставляли танцпол под присмотром комиссии, ответственной за подбор музыкальных произведений и разбредались по лавочкам, вспоминать об удалой молодости.

Один Джолик нашёл отличный метод справиться с передрягами от вторжения братьев по крови. Он просто взял и уволился, чем заслужил всеобщее уважение. Мы же, слабые духом и охочие до денег, не нашли в себе достаточно мужества повторить его подвиг.

И вот, на исходе праздников, когда вкусившие приземлённого счастья, мусульмане покидали отель, весь персонал, израсходовавший годовой запас валерьяны и валидола, задышал с облегчением.

К этому времени, Даша уже уехала, а я решил попытаться сдержать данный самому себе зарок в отношении интимных встреч. Первую неделю выходило весьма успешно, и я думал, что с пляжными приключениями покончено. Тем более, что ночи стали заметно прохладнее, и ночевать на остывающем песке было уже не столь комфортно как в августе.

Но кто-то в небесной канцелярии продолжал испытывать меня на прочность или наоборот, стремился обезопасить от воздержания, ведущего, по мнению современных специалистов, торгующих соответствующими бадами и кустарными аппаратами, к мужскому бесплодию.

Сначала эти таинственные силы отправили на заслуженный покой в родной город Экмека, вновь предоставив мне апартаменты в единоличное пользование. Но этим дело не ограничилось, и в отеле появлялись, сменяя друг друга обольстительные барышни, ищущие встречи со мной, внося ложку искушения в бочку целибата. Они будто сходили с обложек модных журналов, одна краше другой, и пару раз я не устоял и вырыл заново томагавк любви. Ночи вновь наполнились смыслом, и я дал себе последний зарок — больше никаких зароков.

Сентябрь был на исходе, когда нас покинула Машка. Уехала первой — с чемоданом ещё более тяжёлым, чем он был по приезду. В первых, добавились какие-то новые вещи, а во вторых, Маша до отказа нагрузила его едой.

— На дорожку, — сказала она.

— Как же ты теперь дома будешь, без шведского стола? — осведомлялся я на прощальном ужине. Маша побивала свой же рекорд по уминанию провизии, заставив полными тарелками ещё два соседних столика.

— Это не проблема, дома я мало ем.

— Но полгода-то тебе надо на подножном как-то продержаться, — с большим сомнением я представлял себе, как Маша обходится тарелкой куриного бульона в обед и котлетой с двумя ложками пюре на ужин.

— Выдержу, — весело заверила киндервожатая, приканчивая последнюю тарелку с овощным пловом и пересаживаясь за соседний столик к новым блюдам.

Боб неожиданно загрустил, прощаясь с Машей-искусницей. Непонятно, что было больше в этом эмоциональном порыве — светлой радости прощания или сожаления, что теперь некому будет нянчиться с маленькими супостатами, и это бремя ляжет на его костлявые плечи. Тем не менее, мы извлекли чертыхающегося шефа из-под рухнувшего чемодана, который он порывался самолично отнести.

— Что это, Маша, йя? Катастрофа! Багаж-дегаж салак, йя, Так ниможна, — гневно косился он на раздутую поклажу.

Погода тоже менялась, днём стали накатывать облачка, тучки. А однажды, к моему удовольствию разразился дневной ливень. Отдыхающие в спешке засобирались в номера, не понимая, что за одинокий дурень радостно бегает под проливным дождём, сигает с пирса и плавает в бассейне в такую непредназначенную для позитивного отдыха погоду. Притоки гостей также пошли на спад, и в начале октября русские туристы поисчезали как талый снег, а на смену опять пожаловала пожилая бундес-лига, впрочем, разбавляемая и юными представителями страны Рейна и Майна.

Всё возвращалось на круги своя. Аквааэробика перестала быть актуальной, так как вода в бассейне не успевала достаточно прогреться к полудню, а вот море оставалось тёплым, хоть и не баловало былой прозрачностью из-за ночных штормов. Сам Кемер также пустел, по безлюдным улицам октябрьский ветер гонял вчерашний мусор, ворошил страницы оставленных продавцами газет, похлопывал прикрытыми ставнями магазинов, играл как на гармошках жалюзями. Большинство отелей второй линии закрывалось до следующего сезона, и уже не доносились заманчивые, приглашающие к столу, запахи из кафешек и рыбных ресторанчиков.

Мы тоже били баклуши. Вечернюю программу ввиду малой заполняемости зрительного зала у амфитеатра перенесли в лобби. Да и там особо себя не утруждали, больше играя в карты, нарды или шахматы с гостями. Так мы дотянули до середины октября.

Со дня на день предстояло моё возвращение домой, в землю пельменей и вкусной сметаны, снега и хмурых дворников, голых деревьев с облетевшей листвой и бойких синиц. Тоска накатывала вечерами, в свободное время, когда нечем было заняться. Море уже не тянуло купаться, холодя кожу волнами-барашками, да и волейбольная площадка скрыла следы недавних баталий, развевая обвисшую сеть по ветру. Темнеть начинало по-осеннему рано, и в некоторые дни солнце даже не появлялось на небосводе. Море зацветало, шторма выносили на берег тёмные массы водорослей, источающие гнилостный запах. В это время я читал книги, оставленные туристами как ненужный балласт, в продуваемом сквозняками бараке прислушивался к далёкому рокоту волн и представлял себя сидящем в самолёте на пути домой со счастливой улыбкой.

В середине октября, когда по моим подсчётам шла последняя неделя пребывания на земле турецкой, ко мне обратился представитель делегации уверенных пользователей пива.

Мы с Мусти в это время бились в теннис, и чемпион вырывал победу уже в третьей партии, хотя я упирался до последнего. Ведь на скамеечке следили за неравной борьбой три симпатичные юные немочки, среди которых была светленькая Николь, которой я хотел бы посвятить свою победу над сицилийцем. Но упрямый Мустафа, приговаривающий: «Нет, Алекс, сигдня ниможно. Я сигодня очин очин сексуальна азабочин», — не намеревался разбрасываться победами на глазах, как он считал, своих поклонниц.

Но я успевал весело перемигиваться с Николь, пока Мусти ползал в кустах в поисках шарика, уносящегося туда после моих отчаянных и непрофессионально исполняемых резаков.

— Алекс, ёжкин кот. Вот ты где. Сегодня же наши с Англией на отборочные к еврику играют. Может организуешь в лобби-баре совместный просмотр. Посидим, поболеем, — предложил явившийся к концу третьей партии посол, похлопывая по объёмному животу, наводящего на мысли об ячменном отборном пиве.

Эта идея мне сразу пришлась по душе. Я осведомился у Боба, реально ли организовать просмотр футбольного матча вместо шоу. Боб в последнее время вёл себя подозрительно адекватно, то ли устав от самого себя, то ли переселение из холодного барака в пустующие после Машиного отъезда апартаменты под крышей, с цивилизованным горячим душем и мягкой кроватью, благодатно на него подействовало, то ли новые таблетки приносили результат. Так или иначе, под конец сезона он перестал самодурить, чинить препоны, устраивать катаклизмы и всем видом давал понять, «делайте, что хотите, йя, я возражать не буду». Несколько раз он даже произнёс небывалую для него фразу, что мы одна команда, поблагодарил меня за отличную работу, выдав, что лучшего аниматора за более чем пятилетний стаж, чем я, он не встречал и назвал меня дурачком. До сих пор он считал это почётным званием. Я невольно потрогал его лоб, нет ли горячки, но Боб заверил: «Йя, Алекс, это что? Моя шутить неможна».

Я подумал над словами шефа и пришёл к мысли, что возможно он в чём-то прав. А что, с отдыхающими на ноге, но без излишнего панибратства, отзывы в анкетах на лидирующих позициях, с персоналом не конфликтую, активити на высоте, от работы не отказываюсь, даже заместителем шефа поработал. А что до девушек, то большинство оставались довольны проведённым временем, что тоже показатель профессионального подхода, тем более работа эта велась во внеурочное время.

По футбольному матчу Боб заверил, что лично попросит техническую поддержку настроить нужный спортивный канал. Ради такого дела я не поленился сходить на энтранс, оповестить всех болельщиков и патриотов собраться в лобби-баре с продуманными за ужинам кричалками.

— Да ты Алекс, оптимист, — заявил один из соплеменников, разглядывая моё лицо.

На одной половине физиономии я нарисовал российский триколор, на второй — половину великобританского креста. И по центру одного из стягов прописал по центру «3», у другого «0».

— А ты приходи, сам всё увидишь.

— Это что, 30-го уничтожить? — пошутила Ольга из Воронежа, увешанная сувенирными амулетами, отправляя в рот картошку фри.

— Нет, это отборочный матч на евро 2008 по футболу Россия-Англия. После ужина в лобби.

— А футбол, это где здоровые мужики балду пинают… — приду.

— Это раньше балду захваченного врага пинали, а сейчас уже мяч изобрели. 21 век как никак — головы в цене.

В самом лобби-баре за полчаса до начала трансляции я размалевал лица желающих. Пожилые бургеры, заходя пропустить пивка, испуганно косились на наш фанатский сектор и скапливались в дальней части зала.

Когда до матча оставалось минут пять, выяснилось, что Боб, конечно же, позабыл известить кабельщика. Пока мы кляли турков и их пренебрежение к такому важному событию как мировой футбол и вместо начала трансляции наблюдали за танцами теле-настройщика вокруг плазмы, был создан аварийный штаб поддержки болельщиков, и пара связных непрерывно курсировала от лобби-бара до интернет-кафе, расположенного этажом ниже, освещая хроники начавшегося матча.

Наконец, под восторженные вопли, картинка трансляции появилась, настройщик насильно был осчастливлен литром пива за предстоящую победу Российской сборной и оставлен здесь же на случай, если вдруг канал начнёт рябить. Правда туда, куда влился литр, добавилось ещё пара пивных пинт, и вскоре я сомневался, понимает ли он, что телевизионный пульт в его руке, это не рукоять светового меча джедая.

Но вскоре происходящее на экране действо всецело завладело умами собравшихся. Первый тайм не принёс ничего позитивного, кроме факта достойного функционирования почечных канальцев среди присутствующих. Я, как рулевой обоза, на предлагаемое пиво не налегал, потому что не хотел отрываться от игры, скрываясь за занавеской, чтобы осушать стаканы. После гола англичанина Руни на 29 минуте, пораженческое настроение охватило наш стан и многие отправляли меня в уборную почистить счёт на лицевом табло.

В перерыве мы произвели экспертную оценку мачта, разложили на косточки нападающий состав нашей сборной и просветили рентгеном. Вывод был неутешительный, при такой игре даже для магического «авось» вывести нашу сборную вперёд задача непосильная. Но Оля, воронежская ворожея, утверждала, ссылаясь на колдовские-пророческие корни, доставшиеся ей в наследство по материнской линии, что наша команда выиграет. Поэтому мы оставили попытки утихомирить настройщика, проводящего тренировку в академии джедаев на Альдебаране под присмотром мастеров Йода и Зелёнки и переключились снова на футбол.

Второй тайм был более беспокойным. После гола Павлюченко с пенальти бундес лига будто бы перенеслась в дни падения Берлина, когда от радостных победивших русских спасу никакого не было. Ну а когда счёт стал 2:1, выпавший из окна на лоджию настройщик не привлёк никакого внимания, потому что большинство из нас бегало по лобби бару, натянув футболки на головы, даже девушки. Что вполне возможно и послужило причиной выпадения теле-мастера, успевшего протрезветь при виде неприкрытых красот русской души.

Матч завершился, общее количество забитых голов я угадал, вернув себе, утраченную после проигрышного первого тайма, репутацию рулевого обоза. Наш талисман удачи — Ольга, выбранная девушкой года по версии уверенных пользователей пива, получила небольшое сотрясение мозга, встретившись с потолком, когда обезумевшая от счастья толпа радостно подкидывала её на руках.

Через час после матча, когда большая часть персонала и отдыхающие всех национальностей, включая непьющих мусульман и закодированных немцев, еле держалась на ногах от избытка алкоголя в организме, кто-то вспомнил про день Нептуна, незаслуженно позабытый. Многие присутствующие с размалёванными лицами футбольных фанатов сошлись во мнении, что середина октября самая подходящая дата для поклонения повелителю морской стихии, и орда, возглавляемая хихикающей Ольгой с отметинами побелки на лбу, несомой на богатырских плечах вместе с лобби-креслом, отправилась покорять водные просторы средиземного моря. До моря благополучно не дошли, так как по пути кто-то свалился в бассейн. Остальные приняли это за знак свыше, и через минуту бассейн был забит до отказа и теми кто радел за празднование и кто просто кричал, отбрыкиваясь: «Ахтунг, Ахтунг!.. иш вил ништ.. — шайсе». Мустафа, явившийся посмотреть, что за шум доносится до пляжного домика, наверное уже в заключительный раз поучаствовал в спортивной дисциплине «столкни Мусти в бассейн», успев передать мне перед падением телефон.

Дискотека, тем не менее, началась вовремя, когда страсти немного поулеглись, а основная часть гостей успела обсохнуть, кроме тех, что остались подобно зомби бродить по дну бассейна, ища выход, натыкаясь на плавающее кресло, показывая всем своим видом, что переборщили со спиртным.

Я проверял на сухость майку, развешанную на цепких ветвях кустарника возле диджей кабины, как ко мне подошла Николь, та самая симпатичная немецкая барышня, с волосами цвета спелого пшена, сейчас немного намокшими на кончиках, напомнившая мне чертами лица молодую Патрицию Каас. Я поспешил извиниться, что приложил руку к вовлечению её и подруг в эту русскую народную забаву, под названием день Нептуна. Но не мог не отметить, что мокрый облегающий топик ей очень идёт, подчёркивая всё необходимое. Ильяс в этом вопросе меня всецело и горячо поддерживал, высунувшись из кабины настолько, насколько позволяла длина шнура наушников.

Я затолкал его обратно, но даже так он продолжал облизывать стекло закрытой двери, играя в 3D проекцию. Николь рассмеялась моим неуклюжим попыткам рассказать историю про матроса, которую я чуть было не забыл за летние безгамбургские месяцы.

Но ей явно требовалось что-то большее, чем ознакомление с моим лексическим запасом. Мы перешли на язык туманного Альбиона, и я, признаться, был польщён, что мой типаж вызвал пристальное внимание и лестные отзывы с её стороны. Обменявшись комплиментами, что в человеческой среде равносильно обнюхиванию среди представителей иных видов млекопитающих, и, повинуясь возникшему гормональному выбросу, облачённому поэтами-лириками в более утончённо-воздушные материи словесных кружев, мы решили по обоюдному желанию, читаемому в глазах, привести сумму слагаемых к одному знаменателю, если выражаться сухим языком цифр.

На тот момент моё эго воспарило в небеса, я был одурманен победой нашей сборной, похвалами Боба, вниманием красивой иностранки и пребывал в эйфории, словно это мой лоб, а не Ольгин пришёл в столкновение с потолком. Кроме того перед немецкой девушкой мне было неловко и казалось постыдным разыгрывать колумбийского связного, связанного по рукам и ногам вторым правилом аниматора. Мне хотелось показать, что мы, русские — бесстрашны, отважны и отчаянны, больше чем Антонио Бандерос в «Десператор». Поэтому я, приобнимая Николь за стройную талию, ещё чуть влажную после купания, повёл к выходу из отеля, перебросив майку через плечо.

Прошли мы не так уж и много, как сработало паучье чутьё, и я увидел спускающегося по лестнице навстречу нам Омара Кошмаровича. Близкий к панике, я дёрнул головой по сторонам, справа был тихий бассейн — можно спрятаться под лежаком, но, по-моему, он меня видел, и то как я неподобающе примерному работнику веду себя с гостьей. Поэтому я втолкнул Николь влево, в приоткрытую дверь уборной, и сам ринулся вслед за ней. Закрыв за собой дверь, я повторил волшебную мантру: «Увольняют. Да пусть увольняют, черти турецкие, нашли тут евнуха-скопца, тоже мне рабовладельцы, блин».

Николь вопросительно на меня смотрела, не понимая, конечная ли это цель нашего путешествия, следует ли это означать призывом к действию и переходить к страстным поцелуям. Но весь мой вид говорил о сложной мыслительной работе, поэтому Николь замерла. «Видел или нет», — вот что стучало в моей голове. Нужен был план действий и алиби. Ведь если меня застукают здесь и сейчас — всё, финита ля комедия, а до завершения сезона всего ничего.

«Как кур во щи, — подумалось мне. — Радуйся, такого попандоса ещё не было».

План созрел быстро, за это время Омар-кошмар ещё не успел бы дойти или добежать до двери уборной.

— Найт-менеджер. Шайсе. Дер клюге хунд. Арбайтен — капут, — показав на дверь, объяснил я ситуацию девушке.

И тут же изобразил характерный звук, возникающий при пищевых отравлениях.

— Вертшейн, Николь?

— Ya, — сказала, улыбаясь девушка. Я отправил её в кабинку к белоснежному другу, попросив секунд 10–15 поиздавать звуки рвущегося наружу содержимого.

— Meet you on a disco, I will think up something, — пообещал я придумать, как мы с ней увидимся, если сейчас на меня не оденут кандалы.

В дверь постучали. Я показал Николь большой палец вверх, она, подмигнув, ответила тем же и принялась за творчество пародиста-физиолога.

Я открыл дверь, выходя наружу, и сразу начал говорить, словно передо мной были десятки телекамер и 4 микрофона.

— All is okey. She is okey, no danger now. Drank little more, than she can take inside. Now shes normall. Situation under control, — говорил я героический монолог Брюса Виллиса, не требуя излишних оваций и благодарностей.

Я просто делал своё дело.

Как и предполагал, за моей мимикой жадно следил ночной менеджер, пытаясь на невербальных сигналах почуять ложь. Но сделать это было непростое занятие даже для матёрого фсб-шника. На моём лице по-прежнему сохранялся флажный грим.

— Алекс, бу нэ? — допытывался он с видом, словно я обесчестил его дочь, украл коня и вытоптал любимую бабушкину клумбу.

Затем попытался схватить меня за руку. Но звуки за моей спиной, выдаваемые с хорошим артистизмом, говорили сами за себя.

— Hey man? Whats up? — сказал я, отбрасывая его руку, — I just help here to visit watercloset. Is that criminal?

Бай Игрек что-то зло забубнил, но сверх быстро, что я мало что понял. Не слова благодарности это точно.

Из соседней двери с мужским значком вышли такие же размалёванные фанаты как и я.

— О, Алекс! Оле-оле-оле-оле. РАссия Чемпион!..

Они похлопали меня по плечу. Увидев типа, нервно мечущего икру в виде злобного бубнежа, спросили:

— Чё, Алекс, искупать хлопца? Ему как-то хлора в организме явно не хватает.

— They want to put you to swimming pool. Go I will try to stop them for 10 second, — перевёл я угрозу и дал шанс смыться.

Хотя конечно соблазн увидеть барахтающегося среди бассейна Омара-кошмара в пиджаке был велик, но последствия купания левой руки босса отеля были чреваты.

— Не, ребята, не стоит пачкаться. Пойдёмте, угостите родного аниматора пивком. Оле-оле-оле-оле… РАссия вперёд!

Ночной менеджер тем временем, отбежав на безопасное расстояние, бубнил что-то в рацию. Наверное, вызывал следопытов, чтобы обречь на провал моё «ya-ya-das ist fantastish-свидание».

Но у меня уже был новый план. В чём, в чём, а в многоходовках я уже поднаторел. Самого шайтана конечно не обману, но с его приспешником Омаром-кошмаром справлюсь.

На дискотеку вслед за мной пришёл и Бай Игрек. Спрятавшись за спину бармена, он всерьёз полагал, что невиден для окружающих. Я нашёл Мустафу и попросил его передать приготовленную записку для Николь. Самому мне светиться с ней было опасно.

— Ай, Алекс, джага-джага, — проказливо качая головой, расплылся в улыбке Мус, — рашен секс-машин… Астарожна, Алекс. Бай Игрек бурда.

— Ферук мес, Мус, just give this to Nicol.

В итоге переговоров два ближайших энтранса Мустафы перекочевали ко мне, и я пообещал попробовать договориться о парном свидании с немками на завтра.

Николь появилась на дискотеке, я временно укрылся в кабине ди джея, чтобы не спалиться раньше времени. Дождался пока Мусти, ведущий себя как мистер Бин, а не агент вневедомственной разведки, вручит ей послание. Хорошо, что Омар-кошмар, не отрываясь, следил за моей беседой с парой русских дамочек, просивших поставить шлягеры их поздней молодости «Зимнюю вишню» или Таню Буланову. В результате, за неимением подобных хитов, сошлись на «Маленьких девочках» от «Руки Верх» — любимой русской песне Ильяса, из которой он даже мог напеть припев.

Через пару минут юная немка, перемолвившись с подружками, вместе с ними покинула танцпол. Я же подошёл к Ольге, которая периодически издавала смешки без явной на то причины.

— Слушай, Оль. Можешь помочь с одним делом?

— А что за дело?

— Помочь установлению тёплых взаимоотношений двух великих держав — России и Германии. С меня диск с турецкими хитами, — я видел краем зрения, что ночной менеджер напрягся, сканируя нашу парочку взглядом.

— Это мы завсегда. Что надо делать? — деловито осведомилась ворожея.

— Ничего сложного. Просто через три минуты зайди за сценические декорации, — я размашисто показал рукой так, чтобы мой жест был виден с барного наблюдательного пункта. — На одном из стульев будет лежать твой диск. Только сразу не уходи, минут 5–7 там побудь.

— И это всё?

— Ага. Сделаешь?

— Но это не прикол? Вода ниоткуда не польётся, никто из огнетушителя не окатит?

— Не. Единственное, если кто спросит — диск ты купила.

— Окей. Так всё загадочно..

Наживка была заглочена. Это я видел по тому, как адский лесничий переговаривается по рации с группой поддержки, чтобы провести полномасштабную операцию перехвата и задержать Алекса с поличным. Отлично. Я запрыгнул на сцену и завернул за декорацию..

Тут опытный читатель может сделать паузу, чтобы потянуть интригу. В фильмах обычно на этом месте идёт реклама, а в сериалах заканчивается очередной эпизод с заглавием «продолжение следует»…

Приготовив диск для помощницы, я вскарабкался тарзаньим способом на крышу, по проторенной мною дорожке. Обычному обывателю такое было не под силу, но я был в хорошей физической форме. Спустился со стороны фасада, вовремя укрылся в тени кустарников, наблюдая, как собирается оцепление верблюжьих сынов, вокруг сцены. Я тем временем вошёл в главный корпус и вышел из другого входа, направившись к мини-клубу. Не доходя до него, я присел, поправляя шнурки. Всё было чисто. Из бассейна неподалёку выуживали последних водоплавающих вместе с пострадавшим креслом, со стороны ресторана доносились приглушённые звуки передвигаемых стульев и чистки котлов, из-за соседнего забора лилась музыка такой же дискотеки как наша. Только ночной месяц заинтересованно наблюдал за моими действиями. У теремочка, чьи ставни располагались на уровне моего живота, я постучал.

— Итс ме.

Дверь домика для детей приоткрылась, и я проник внутрь в объятия юной фрейлейн.

Да, это были не апартаменты класса люкс или двухъярусная спальня с камином, джакузи и зеркалом на потолке, и мне потребовалась вся гибкость йога, чтобы бушующая страсть не развалила теремок, как в одноимённой сказке. Но для меня и Николь это стало незабываемым амурным приключением. Экстремальные ощущения обострились, когда рядом забегали тени, хлопая дверью, ведущей к анимационной комнате и мини-клубу. «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут и никак не могут найти — девочку с мальчиком лет 20» — переделал я стишок. Ради рифмы пришлось пожертвовать парой прожитых лет, а розыскные мероприятия, предпринятые Омаром-кошмаром, велись оперативно. Хотя в домик, порой содрогающийся от смеха и более серьёзных процессов, никто не удосужился заглянуть.

После того как тёплые взаимоотношения были достигнуты, заключён пакт о сотрудничестве и подписано распоряжение об объявлении Штудгарта и Архангельска городами-побратимами, я почувствовал желание вытянуть ноги. И тут в дверцу постучали.

Опа. Неужто вычислили. Некстати свело икроножную мышцу, как это частенько бывает. Если спросят, какая из мышц самая вредная, не задумываясь, отвечу — икроножная. Она живёт своей жизнью, совершенно наплевав на потребности владельца. Ей всё равно, что вам осталось 50 метров до финиша на соревнованиях пловцов, два оборота в патроне на шатком табурете до надёжного закрепления лампочки, один пролёт лестницы с громоздким холодильником на спине или одна минута тишины в детском теремке, пока инспекция не уйдёт. Нет, икроножной мышце до всего этого фиолетово. Она хочет насладиться вашими стонами именно сейчас и не минутой позже.

— Э, Алекс, пшш. Сэн бурда? — голос из-за дверцы был знаком.

— Мус?

— Алекс, астарожна.

«Камбалой по физе», — сказал бы Рома, нашёл момент предупреждать. Меня чуть Кондратий не хватил. Но это оказалась ещё не вся информация.

— Натали энд Ур looking for you. Natali very angry. They on a disco.

Что за напасть, почему Натали злится и что они здесь делают. Неужели терпение у ночного менеджера закончилось, он нажаловался в нужные уши, и теперь меня хотят выгнать без доказательств вины.

Растирая голень, я выкарабкался из теремка, на прощание поцеловав Николь, которая успела вручить мне кулон с цепочкой на память, понимая по моим переговорам с Мустафой, что случилось что-то серьёзное и назад я уже не ворочусь. Сицилиец утверждал, что Натали в диком бешенстве и чуть не пристукнула его самого, отправляя меня искать.

Вместе с Мусти, я понуро возвращался на дискотеку, ожидая получить нагоняй вселенского масштаба и веление собирать манатки. Так оно и было.

— Алекс, зараза! — сердито начала Натали. — Ты где бродишь? Мы названиваем, ищем. У тебя самолёт через три часа, или ты до весны поработать хочешь? Давай живо за вещами, чтобы через десять минут был на парковке.

— Да, и лицо умой, а то такого дикаря из страны не выпустят, — крикнула она уже вслед.

Повторять дважды смысла не имело. Опрометью я кинулся через пляж кенгуриным галопом. Когда в дверях возникли Мустафа и Боб, все вещи уже были свалены в дорожную сумку и рюкзак, а лицо моё сияло относительной чистой и улыбкой счастливого идиота, едущего в родные края.

— Э, Алекс, это ниможно. Энтранс — давай. Завтра джага-джага виз джёрман, — шутил Мустимус, напоминая о неоплаченной услуге.

— Алекс, вэйт минуточка, йя, — засуетился Боб, скрываясь в своей бывшей комнате. Переехать в Машин люкс — переехал, а весь свой кавардак оставил в сарае. Он выскочил оттуда, протягивая мне сувенирную футболку с турецким флагом. — Презент фо ю, май френд.

Надо было чем-то отблагодарить в ответ. Бобу достался берестяной рог, в который он сразу натужно протрубил, распугав недовольных сонных птах с тёмных деревьев, а Мустафа получил последнее изделие с фабрики «Холостячок-большевичок».

— Это для завтра джага-джага, — и пожелал я ему удачи.

Мы обнялись на прощание. Боб закашлялся от похлопываний по спине, и выдохнул, что на следующий год будет меня ждать, йя. Мустафа заявил своё коронное:

— Алекс, астарожна. Самолёт джага-джага ниможна.

— Арабадан сакын! — радостно выкрикнул я и побежал обратно в отель, на ходу проверяя, со мной ли две главные ценности, без которых ты не считаешься человеком современного материального мира и не сможешь вернуться домой. Паспорт и деньги. «Tertium non datur», — как говорили древние римляне, тщетно пытаясь найти и открыть третий глаз. Третьего не дано.

осень, 2011 Архангельск

спасибо за прочтение) Надеюсь, оно было приятным.

Бонус для необязательного прочтения

Автор Тобишья выражает свою благодарность всем тем, кто преодолел клубок повествования и добрался до этих строк, методом последовательного прочтения каждого листа романа.

Тебе, о стойкий и терпеливый читатель, я предлагаю вознаграждение, маленькую беспроигрышную викторину по мотивам книги.

Вопрос первый: Как переводится на русский фраза Боба — «салак, йя»?

1. Я дурачок.

2. Дурак, йя.

3. Сало давай.

4. Отличие трансцендентального от трансцендентного в том, что оно изначально присуще сознанию.

Вопрос второй: Сколько глав в книге?

Отвечать не глядя на оглавление.

1. Больше одной.

2. 5 или 14. А может 8. Не — 12, точно. Хотя, наверное, всё же 9. Ладно, пускай 17.

3. Глав нет — есть эпизоды.

4. А можно чаю? С шоколадкой.

Вопрос третий: Кто главный герой книги?

1. Николай Дроздов.

2. Тобишья

3. Героя нет, есть какой-то хвастливый задавака.

4. Поморский паренёк, то ли Митрий, то ли Федот — не знаю, не читал — только буквы разглядывал.

Вопрос четвёртый: Как переводится с турецкого «баян»

1. Гармонь

2. Спроси у Марио.

3. Самка человека.

4. Ай-яй, бай. Сам не знать, да-а, зачем другой спрашивай..

Вопрос заключительный: Будете ли вы читать продолжение книги?

1. Да, не буду.

2. Конечно, нет.

3. Хмм…

4. Так чай-то с шоколадкой будет или домой можно идти?

Спасибо за участие в викторине. Свои заведомо неправильные ответы никуда не надо отправлять, просто напишите их ручкой на своём лбу. При возвращении рукописи автору, информация с вашего семипядевого лба будет считана. По итогам викторины, среди читателей ответивших правильно, 14 мая 2057 года на 35 градусе южной широты и 79 восточной долготы состоится долгожданный розыгрыш призов с участием всех звёзд и светил.

Засим всё. До свидания, до новых встреч на лесных тропинках Амазонки.

Content

Анимация от Алекса до Я, или Всё включено
Сезон первый. Берег турецкий
Александр Васильевич Новгородцев

Вступление для серьёзных читателей

Глава 1

Глава вторая

Стало быть третья глава

Глава Арбузная

Глава-продолжение

Глава 4

Дополнение к главе 4 и предисловие главы 5

Глава, как вы правильно догадались — 5

Глава 6

Очередная глава

Снова шестая глава

Глава седьмая

Уже неважно какая глава

Глава почему-то 36

Глава 10

Предположим, что это глава 11

Глава неглавная

И вот уже двенадцатая глава

Недюжинная глава

Глава, к радости многих, завершающая

Бонус для необязательного прочтения