Майкл Иннес

Смерть в апартаментах ректора. Гамлет, отомсти! (сборник)

Michael Innes

DEATH AT THE PRESIDENT’S LODGING

© Michael Innes Literary Management Ltd, 1936

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

От автора

Профессора и преподаватели колледжей Оксфордского и Кембриджского университетов, безусловно, люди в высшей степени благородные, порядочные и уравновешенные. Они не делают ничего из ряда вон выходящего, не совершают необдуманных или опрометчивых поступков. Как правило, господ, стоящих на кафедре, воспринимают как людей ученых, немногословных, рассеянных, со множеством милых и невинных слабостей. Они, как сказал бы Бен Джонсон, «так и просятся в комедию». Их гораздо легче описывать с большой долей иронии, нежели в некоем мелодраматическом ключе. Что же касается детектива, то профессора, пожалуй, в наименьшей степени соответствуют тому странному и в некоторой мере извращенному психологическому типу, которым наделено большинство персонажей произведений данного жанра. И это достаточно «прискорбно» хотя бы потому, что сама их «среда обитания» – окружающие их материальные предметы и сооружения, где они существуют: говорят, едят и спят – представляет собой идеальный фон, на котором могло бы развиваться хитросплетение загадочных и интригующих событий.

Правда, в Англии есть одно место, где эти благоразумные и добродетельные мужи, к сожалению, полностью меняются. Там они в полной мере проявляют такие качества, как раздражительность, нетерпение, злоба, тщеславие и жестокосердие, столь необходимые авторам детективов. Общеизвестно, что когда питомец Оксфорда или Кембриджа движется не «вверх» или «вниз», а по «горизонтали», когда он отправляется из Оксфорда в Кембридж или наоборот, ему приходится пересекать местность, по каким-то странным причинам несовместимую с привычной размеренностью и покоем университетской жизни. Загадочный каприз судьбы – местность эта расположена почти на полпути между двумя древними храмами науки, в прелестных, за исключением вышеозначенного обстоятельства, окрестностях городка Блетчли. Некий ученый, отличающийся поверхностностью и привыкший обращать внимание лишь на моментально бросающиеся в глаза реалии и частности, в свое время объяснил сей факт определенными недостатками обустройства железнодорожной станции Блетчли. Ему пришлось так долго ждать поезда (в этом и состояли его доводы) и испытать так много неудобств, что любой бы в его положении разнервничался.

Однако все это в прошлом. Когда я в последний раз проезжал Блетчли, он показался мне райским уголком. В любом случае мой ум, ум литератора, искал более глубоких, даже метафизических объяснений. Я придерживаюсь мнения, что на полпути между антиподами: Афинами и Фивами – эфир бурлит. Для ученого атмосфера там неблагожелательная и неблагоприятная. И я представил, что если оксфордские изгои, несколько столетий назад предпринявшие попытку раскола, добрались до Блетчли, то там вполне мог возникнуть университет (или, по крайней мере, колледж), что понадобился мне для этой книги. Любой, кто удосужится взглянуть на карту, читая главу 10, убедится, что я руководствовался собственной фантазией. Вымышленный колледж Святого Антония является частью такого же придуманного университета. А его преподаватели – всего лишь плод воображения автора. Итак, вот вам призраки и воображаемое место действия и развития событий.

Глава 1

I

Университетская жизнь, как заметил доктор Джонсон, не изобилует чрезвычайными происшествиями. Однако именно нечто из ряда вон выходящее случилось, когда профессора и преподаватели колледжа Святого Антония проснулись промозглым ноябрьским утром и обнаружили, что ректор Джозайя Амплби был убит минувшей ночью. Преступление сразу восприняли как интригующее, очень странное, тщательно подготовленное и вдобавок обставленное чуть ли не с театральностью. Тщательно подготовленным оно являлось потому, что никто не мог даже предположить имени преступника, а театрально показным из-за жуткого и при этом совершенно ненужного антуража, которым, согласно мгновенно распространившимся слухам, убийца сопроводил свое злодеяние.

Колледж гудел словно потревоженный улей. Если бы доктор Амплби застрелился, то в соответствии с приличиями требовалось бы соблюдать максимальную сдержанность и по возможности подавлять нездоровое любопытство. Однако убийство, к тому же загадочное, почти сразу было воспринято как вполне законный повод для громогласных пересудов. К десяти утра даже самому отрешенному от реальности кабинетному ученому, привыкшему неспешно прогуливаться по уютным внутренним дворикам и размышлять о проблемах философии Сократа, стало совершенно ясно, что священная тишина и покой колледжа надолго нарушены самым грубым образом. Огромные ворота колледжа закрыли, все входившие и выходившие подвергались непривычной процедуре досмотра со стороны старшего привратника и сержанта полиции. Из выходившего на север окна библиотеки можно было разглядеть человека в полицейской форме, охранявшего окна кабинета ректора с наглухо задернутыми шторами. Многочисленные лестницы, благодаря которым средневековый университет умудрялся оттягивать введение коридорной системы, сейчас сотрясались от беспрестанного топота ног студентов, взлетавших по ним вверх и вниз, желавших срочно обсудить происшедшее с друзьями. Где-то около одиннадцати появился листок почтовой бумаги, ничем не примечательный, но вопреки обыкновению вывешенный за пределами колледжа, с сообщением для студентов, находившихся вне учебного заведения, что в этот день все лекции отменяются. К полудню местные газеты наклеили на уличные тумбы, и ни в каком другом городе заголовки не звучали бы столь сдержанно, как здесь: «Внезапная смерть ректора колледжа Святого Антония». В самой заметке констатировался факт: доктор Амплби застрелен, как подозревалось, вовсе не случайно, и убийство совершено неизвестным лицом. До самого вечера группа городских зевак, лениво слонявшихся по противоположной стороне переулка Святого Эрнульфа, удовлетворяла любопытство, глазея на длинный ряд окон в стиле Тюдоров с серыми средниками и плоскими арками, за которыми разыгралась загадочная трагедия. Событие, произошедшее в небольшом городке, мгновенно попало в национальные новости. К половине пятого сотни тысяч людей в Пимлико, Бау, Клеркенуэлле, в многочисленных пригородах Большого Лондона и в перенаселенных переулочках Вестминстера добавляли кое-что новое к своим скудным знаниям о весьма отдаленном университетском Блетчли. Вечерние газеты еще раз проинформировали публику о трагедии, на этот раз фотографии вереницы тюдоровских окон уже украшали их первые полосы. К семи часам огромные кипы этих столичных новостных листков лихорадочно разгружали поблизости от самого колледжа. От пасторальной тишины и некоего монастырского покоя уважаемого учебного заведения не осталось и следа.

Однако в двадцатом веке с нарушением спокойствия вынуждены мириться многие университеты. Денно и нощно огромное население Лондона, расположенного в девяноста километрах отсюда, требует припасов, и постоянно большой город вывозит свою продукцию. Без конца на древних улочках, по которым неторопливо и задумчиво прогуливались многие поколения ученых и поэтов, ревут современные автомобили. В дневное время сам город является главным нарушителем спокойствия: автобусы и бесчисленные машины, управляемые студентами, создают водовороты и застревают в пробках на узких улицах. Однако ночью город становится своего рода транспортной магистралью. С регулярной и беспощадной неотвратимостью, с интервалом, которого хватает лишь на тревожные предчувствия, через город с ревом и грохотом проносятся грузовики с товарами и огромные автофургоны. И пока течет этот нескончаемый поток, серые, изъеденные временем камни, изящной дугой тянущиеся от моста к мосту, дышат и содрогаются, словно в такт ударам исполинского молота, бьющего по земле.

Среди всех этих испытаний колледжу Святого Антония досталось не самое худшее место: только в нем есть довольно большой сад, знаменитый Садовый сквер. Под защитой четырехметровой стены, заканчивающейся высокой узорчатой решеткой, расположился роскошный яблоневый сад. Он простирается до первой и самой массивной группы построек колледжа, состоящей из часовни, библиотеки и зала собраний. За этой зеленой завесой в Епископском дворике шум улицы едва слышен. Еще дальше, в самой старой части колледжа, в средневековом Суррейском дворике с готической аркой и главными воротами, выходящими в переулок Святого Эрнульфа, царит почти что пасторальная тишина лугов Альфреда Великого. Древний город все еще хранит тихое пристанище царственного мечтателя.

Однако угодья Садового сквера время от времени становились местом событий куда более ярких, нежели раздумья великого государя. Именно здесь студенты колледжа устраивали свои знаменитые бунты. Тут они каким-то образом отловили самую настоящую лису, а однажды под покровом ночи притащили сюда неизвестно откуда взявшуюся дикую свинью, от ужаса готовую разродиться в любую минуту. Вот почему с давних пор Садовый сквер запирают на ночь. Рядовым преподавателям доступ туда закрыт с четверти одиннадцатого вечера. Старшие преподаватели и профессора могли воспользоваться ключами: для четырех из них, живших в апартаментах на краю сквера, ключи были необходимы… И именно в Садовый сквер, столь тщательно запираемый на ночь, выходили высокие, во всю стену, створчатые окна кабинета, где было обнаружено тело доктора Амплби.

II

Часы показывали четверть третьего дня, когда огромный желтый «Бентли» отъехал от здания Скотленд-Ярда. Он остановился у колледжа Святого Антония в тот самый момент, когда городские колокола начали бить четыре. Инспектор Джон Эплби подумал, что его крайне редко так быстро доставляли для расследования предполагаемого убийства за пределами Лондона. И в самом деле, его прибытие в шикарном казенном лимузине явилось результатом действий в «высоких сферах»: декан Святого Антония в срочном порядке встретился с проректором университета. Тот столь же спешно телефонировал о случившемся лорд-канцлеру, главе судебного ведомства и верховному попечителю университета. Лорд-канцлер, в свою очередь, незамедлительно связался с министром внутренних дел… «И совсем неудивительно, – подумал Эплби, ловко выпрыгивая из машины, – что местное начальство иногда поступает так, что и сама верховная власть внезапно получает подзатыльник». Поэтому после того, как напуганная горничная проводила его в столовую покойного ректора, он испытал некоторое облегчение, увидев воплощение власти местной не в ком ином, как в своем давнем знакомом, инспекторе Додде, господине весьма грозного вида.

Эти два человека являли собой любопытную противоположность: не столько контраст между двумя поколениями (хотя Эплби был на добрых двадцать лет моложе), сколько разницу между двумя эпохами жизни Англии. Додд, тяжеловесный, медлительный, простоватый и столь явственно говоривший на своем родном диалекте, что любой филолог мог точно определить город, где он родился, представлял собой патриархальную Англию, где преступление, если оно совершалось, всегда было явным, ясным и жестоким и для его расследования требовались не столько научные достижения и следовательские навыки, сколько энергичные и быстрые действия. Он отлично постиг общепринятую практику и порядок, но ему не хватало углубленной подготовки и некой специализации. Додд полагался на сильно развитую, хотя и неоднозначную, природную практичность и прозорливость, сохраняя силу и индивидуальность как в своей манере мыслить, так и в манере говорить. Рядом с ним Эплби поначалу смотрелся довольно бледно отчасти благодаря долгой методичной учебе, подобно хирургу, направившему все свои усилия на разработку уникальной операционной методики. Ибо Эплби являлся действенным продуктом более «развитого» века, нежели эпоха Додда, века, когда наша цивилизация, умножающая свои элементы методом их деления, произвела на свет среди бесчисленного множества узкоспециализированных изделий таких же узкоспециализированных преступников и сыщиков. Тем не менее Эплби представлял собой нечто большее, чем напичканный знаниями выпускник современного полицейского колледжа. Созерцательная манера и пытливый ум, уравновешенность в сочетании с натиском, скорее сдержанность и скрытность, чем осторожность – вот, возможно, символы, лежащие в основе более прогрессивного и либерального образования. Именно вооруженный знаниями в сочетании с пытливым умом, Эплби становился грозным противником так же, как следование традициям и обращение к истокам превращали Додда в сильного оппонента.

Вполне возможно, что Эплби и Додд могли схлестнуться друг с другом, однако при наличии доброй воли они с той же вероятностью составили бы прекрасный тандем. И вот Додд, несмотря на свои девяносто с лишним килограммов и сильную усталость (он работал над расследованием с раннего утра), вскочил на ноги и с подобающим радушием приветствовал своего коллегу.

– Прибывает сыщик, – хмыкнул он после того, как они обменялись рукопожатием, – и деревенский полисмен передает ему труп со всеми непонятными уликами и версиями, имеющимися у нас на данный момент.

С этими словами Додд повернулся к столу, на котором возвышалась стопка бумаг, служившая доказательством его стараний и усердия. С одной стороны от нее лежал нарисованный на скорую руку, но вполне понятный план колледжа, с другой – остатки хлеба и сыра, а также пива в массивной оловянной кружке. Очевидно, где-то около трех часов дня слуги доктора Амплби догадались, что инспектор, возможно, захочет немного подкрепиться.

– Здешнее пиво, – заметил Додд, – единственная приятная деталь в этом деле. Если деревенский полисмен и будет окончательно сбит с толку, но кружку свою при этом он обязательно получит.

Эплби улыбнулся.

– Совершенно очевидно, что деревенский полисмен разложил все факты по полочкам, – ответил он. – По крайней мере, если это тот же полисмен, которого я знал пару лет назад. У нас в конторе до сих пор говорят о вашем деле с автоугонщиками… Помните?

Признательность Додда за комплимент о былом успехе выразилась в подчеркнутой деловитости. Придвинув стул для Эплби, он положил стопку бумаг между ними.

– Сегодня я подвигаюсь быстрее, чем обычно, – вдруг произнес он. – И все, что я здесь собрал, ограничено некоторой спешкой. Здесь много чего не хватает, однако у нас есть точки опоры и, возможно, улики. Работы выдалось предостаточно, и в первую очередь, сами понимаете, надо было как можно скорее осмотреть место происшествия. Я на скорую руку записал больше десятка показаний. Любое из них могло прямиком вывести меня на кого-нибудь, кто вот-вот ринется прочь из страны. Но этого не случилось. В этом деле полно загадок, Эплби. Другими словами, похоже на то, что оно по зубам лишь вам, а не мне.

Столь долгий монолог Додда звучал искренне, но отнюдь не безучастно. Подкрепившись университетским пивом, весь последний час он провел в раздумьях, и чем больше он размышлял, тем меньше ему нравились результаты. И действительно, его мысли начали блуждать, отклоняясь от этого дела, где он не смог увидеть начала, к другому делу, которое он надеялся довести до конца. Некоторое время Додд занимался серией квартирных краж в пригородах, и это загадочное дело доктора Амплби, очевидно, срочное, оторвало его от руководства захватом группы преступников, после которого он надеялся на повышение и значительное поощрение. Теперь полисмен изложил свою позицию Эплби, и они договорились, что лондонский сыщик на некоторое время один вплотную займется убийством в колледже Святого Антония. Как только они достигли понимания в этом вопросе, Додд положил перед Эплби план колледжа и приступил к изложению известных ему фактов.

– Доктора Амплби застрелили вчера в одиннадцать вечера. Это первое из серии обстоятельств, делающих его смерть похожей на детективный роман. Представляете себе усадьбу, где убит хозяин, в разгар снежной бури? И все прочие придумки вроде этой: лайнеры в океане, подводные лодки, летящие дирижабли, запертые комнаты без дымохода? Понимаете, Святой Антоний или любой другой колледж превращается в нечто подобное каждый вечер с половины десятого и до утра. Вот вам подводная лодка.

С этими словами Додд взял план и огромным пальцем резко очертил периметр зданий колледжа.

– Но в этом колледже, – продолжил он, – все гораздо сложнее.

На этот раз он обвел пальцем контур меньшего размера.

– Здесь присутствует «подлодка» внутри «подлодки». В половине десятого весь колледж отрезают от внешнего мира. А чуть позже, в десять пятнадцать, одну часть колледжа изолируют от другой. Прямо как в книжке, а? После половины десятого никто не может войти в колледж или выйти из него без ведома привратника – за некоторыми исключениями. Никто, о ком бы мы не знали, не входил и не выходил с половины десятого вечера до настоящего момента – с теми же возможными исключениями. А после десяти пятнадцати никто не может перемещаться между главным зданием колледжа («подлодка») и дополнительно изолированным Садовым сквером («подлодка» внутри «подлодки») – опять же за вычетом исключений. Вот только, – и тут в голосе инспектора Додда зазвучало сильнейшее раздражение, – ни одно из этих исключений ничуть не похоже на полоумного убийцу! И поэтому безумец, совершивший это, – Додд резко ткнул большим пальцем в сторону соседней комнаты, – должен до сих пор находиться на территории колледжа. Я его не нашел, Эплби. Здесь все один невиннее и святее другого.

– А почему обязательно искать безумца? – спросил Эплби.

– Я его не ищу, – мрачно ответил Додд. – Все эти проделки и обманки вон там на какое-то время сбили меня с толку. – Он снова жестом указал в сторону соседней комнаты. – Вы вскоре поймете, что я имел в виду, – продолжил он несколько мрачным тоном, – однако сейчас я хочу остановиться на исключениях. Это, как вы можете догадаться, некоторые профессора колледжа, но никоим образом не все, а те из них, у кого есть ключи, так сказать, двойного назначения. С их помощью профессора могут входить или выходить из колледжа через небольшую дверь, ведущую на Школьную улицу. И вы видите, куда они попадают, если входят: оказываются прямиком в «подлодке» внутри «подлодки», в Садовом сквере. С помощью тех же ключей профессора могут попасть из Садового сквера на остальную территорию колледжа. Когда я изложу факты по делу, вы через минуту убедитесь, что убийца доктора Амплби, скорее всего, является одним из обладателей этих ключей. Вот почему, я уверен, – сухо добавил инспектор, – именно вас направили сюда столь спешно.

– Я представляю себе предлагаемую вами версию, – ответил Эплби, окинув взглядом план. – В то время как в обычном колледже ночью убийство может совершить любой находящийся на его территории, этот колледж устроен так, что это убийство, очевидно, было под силу лишь ограниченному кругу лиц. Тех, у кого имелся ключ или кто мог завладеть таковым. Поскольку ключи – вы меня поддержите, не так ли? – обеспечивают некий особый доступ к апартаментам доктора Амплби, необходимый при обстоятельствах совершенного преступления.

Додд кивнул.

– Именно так, – согласился он. – Теперь вам понятно, какое смятение охватило колледж Святого Антония.

– Общеизвестно, что ключи – вещь весьма ненадежная. Украсть их гораздо легче, чем чековую книжку, а изготовить дубликат куда проще, чем подделать подпись.

Додд покачал головой:

– Да, однако вы вскоре убедитесь, что это далеко не все. Сама топография этого дела, его расклад представляются в высшей степени странными и необычными.

Оба сыщика несколько мгновений молча разглядывали план.

– Итак, – наконец произнес Эплби, – декорации на сцене расставлены. Теперь обратимся к действующим лицам и событиям.

III

– Начну с персонажей, – сказал Додд, – точнее, с того, с чего мне пришлось самому начинать нынче утром: со списка имен и фамилий.

С этими словами инспектор принялся медленно перебирать бумаги. Затем, очевидно, после неких раздумий он расправил плечи, озабоченно наморщил лоб и продолжил, уставившись на свои огромные ботинки:

– Вот профессора и члены Ученого совета, ужинавшие в колледже вчера вечером. Помимо ректора, присутствовал декан, которого называют преподобный и достопочтенный Трейси Дейтон-Кларк. – Когда инспектор произносил этот титул, в его голосе явственно звучали желчные нотки. – Там также были мистер Лэмбрик, профессор Эмпсон, мистер Хэвеленд, мистер Титлоу, доктор Поунолл, доктор Готт, мистер Кэмпбелл, профессор Кёртис, мистер Чалмерс-Патон и доктор Барочо.

Эплби кивнул.

– Дейтон-Кларк, – повторил он, – Лэмбрик, Эмпсон, Хэвеленд, Титлоу, Поунолл, Готт, Кэмпбелл, Кёртис, Чалмерс-Патон и иностранец, который несколько сбивает меня с толку. Продолжайте.

– Барочо, – произнес Додд. – И как выяснилось, отсутствовал лишь один из профессоров. Его фамилия Рэнсом, и в настоящий момент, как говорят, он проводит раскопки чего-то ценного в Азии.

В голосе Додда снова прозвучал намек на то, что, расследуя смерть доктора Амплби, он оказался в весьма странной компании.

– Однако у меня нет никаких доказательств, – продолжил он довольно подозрительным тоном, – где на самом деле находится этот Рэнсом. Все данные о нем – с их слов.

Эплби улыбнулся.

– Похоже, «подлодка» отлично укомплектована офицерским составом, – сказал он. – Если вы вытащите из-за голенища сапога список сотни-другой студентов, думаю, мне придется сбежать в усадьбу какого-нибудь баронета или оказаться на воздушном шаре в стратосфере – гондола обычно вмещает двух-трех человек.

Однако во время своего монолога он пристально смотрел на лежавший перед ним план. Через пару секунд Эплби добавил:

– Как я понимаю, студенты туда не заходят.

– Не уверен, что это так, – ответил Додд. – По крайней мере, они, скорее всего, туда не заходят, как с той же вероятностью туда не заходит, например, обслуживающий персонал колледжа и прочие. Как вы верно заметили, по чисто «топографическим» причинам. Так что список, который я вам представил, может оказаться ценным. А теперь после сцены и персонажей, полагаю, нужно перейти к событиям и времени. Вот примерная временная схема происшествия, как я себе ее представляю.

Ужин закончился в восемь часов, это касаемо трапезы в зале собраний. Однако все принадлежащие к «высокому столу», то есть ректор, декан и профессора, как обычно, все вместе направились в комнаты отдыха. Примерно полчаса они провели в малой профессорской, где их ждало небольшое продолжение: портвейн и десерт. Затем где-то в половине девятого они снова переместились, все еще вместе, на сей раз в большую профессорскую по соседству. Там они пили кофе, курили и беседовали примерно до девяти. Словом, все как обычно. Доктор Амплби удалился первым: он вышел через дверь, ведущую прямиком в его апартаменты. Если верить всему сказанному, то именно тогда все его коллеги и видели доктора живым в последний раз.

Итак, после этого профессорская начинает пустеть, и к половине десятого все расходятся. Лэмбрик, Кэмпбелл и Чалмерс-Патон – люди женатые, так что к половине десятого они сидели по домам. Остальные отправились в свои апартаменты на территории колледжа. Все, за исключением Готта, младшего проктора, ушедшего на обход улиц.

В половине десятого начали запирать двери. Привратник закрыл главные ворота. Можно сказать, что в этот момент «подлодка» погрузилась, поскольку с той самой минуты до настоящего времени никто не мог выйти или войти на территорию колледжа незамеченным, если у него не было ключа.

Эплби покачал головой и мягко возразил:

– С самого начала я не склонен верить версии о ключах. И ваша «подлодка» также вызывает у меня сомнения. В таком беспорядочно построенном здании наверняка найдется с десяток потайных входов и выходов.

Однако Додд стоял на своем.

– Конечно, слово «подлодка» звучит так, словно я начитался романов, но мне кажется, что такое определение недалеко от истины. Есть вещи, которые надо узнавать негласно, после чего мы сможем удивить множество колледжей массой хитроумных трюков. Так вот, сегодня я тщательно осмотрел территорию колледжа. Здесь и мышь не проскочит.

Эплби кивнул в знак того, что он временно принимает эту версию.

– Ну хорошо, – произнес он. – Ректор в своих апартаментах, преподаватели в своих квартирах, студенты в своих комнатах. И все они отрезаны от внешнего мира. Что дальше?

– А дальше – продолжают запирать двери, – подхватил Додд. – Дворецкий ректора закрыл три двери. Главную дверь апартаментов с выходом в Епископский дворик. Заднюю дверь, ведущую в переулок Святого Эрнульфа. И дверь между апартаментами и профессорскими, ту самую, которой ректор пользовался чуть раньше. Это произошло примерно в десять вечера. В десять пятнадцать щелкнул последний замок. Привратник запер ворота в Садовый сквер…

Пока что Додд излагал последовательность событий, не заглядывая в свои записи. Но вот он сделал паузу и протянул Эплби несколько листков.

– На вашем месте я бы просмотрел все заново, – сказал он. – В этом надо хорошенько разобраться.

Эплби медленно прочитал заметки и не без восхищения отметил, что во время устного «доклада» Додд ни разу не отклонился от своих записей. Немного вникнув в вереницу имен и временных интервалов, он поднял глаза, и Додд продолжил, приближаясь к кульминации своего рассказа:

– Покинув профессорскую, доктор Амплби направился прямо в кабинет. В половине одиннадцатого его дворецкий Слотуайнер принес ему что-то выпить (все как обычно), после чего ушел в кладовку, что в дальнем конце коридора. В последующие полчаса коридор находился более-менее в поле зрения Слотуайнера, и, по его словам, оттуда никто не входил в кабинет и не выходил из него. Иначе говоря, остается только один путь, которым в этот промежуток времени можно попасть в кабинет или покинуть его: через створчатое окно во всю стену, выходящее в Садовый сквер.

– В столь тщательно запертый Садовый сквер, – задумчиво пробормотал Эплби.

Додд тотчас понял, что означает эта реплика.

– Именно так. Я считаю, что мы перво-наперво должны уяснить: нам приходится иметь дело с искусственно созданной ситуацией. Однако вернемся к дворецкому Слотуайнеру, находящемуся в это время в кладовке. Кладовка представляет собой тесную клетушку, и в любое другое время он бы спустился вниз к себе в комнату, которая рядом с кухней. Но, очевидно, именно вечером этого дня недели мистер Титлоу – он же председатель Ученого совета – имеет обыкновение заходить к ректору, чтобы немного побеседовать с ним о делах колледжа. Он регулярно приходит ровно в одиннадцать. Мне кажется, поздновато для визита, однако штука тут в том, что каждый мог поработать пару часов после того, как закончится обычное веселое сборище в профессорской. Знаете, мне кажется, что каждый ученый человек работает по-своему. Так вот, Слотуайнер ждал наверху, чтобы впустить Титлоу. Ему пришлось отпереть главную дверь, ведущую в Епископский дворик, поскольку, как вы помните, он закрыл ее вместе с двумя другими дверями в десять вечера. Так уж было заведено в хозяйстве Амплби. Титлоу появился, как обычно, ровно в одиннадцать, и не успели они со Слотуайнером перемолвиться парой слов в коридоре, как услышали выстрел.

– Донесшийся, несомненно, – подсказал Эплби, – из кабинета, где Амплби, по идее, находился в полном одиночестве?

– Совершенно верно. Он и был в полном одиночестве, скорее его труп, когда Титлоу и Слотуайнер ворвались в комнату. Амплби застрелили. Орудие убийства, если верить словам этой парочки, отсутствовало. Однако створчатое окно, выходящее в Садовый сквер, было приоткрыто. Так вот, Титлоу и Слотуайнер, или один из них (не знаю, кто именно), на редкость быстро оценили ситуацию. Они убедились, что произошло убийство, и поняли важность и значение Садового сквера. Если убийца ускользнул через окно, то он все еще находился там, разве что (а это не пришло им на ум) у него не было ключа от калиток и ворот.

На сей раз инспектор вооружился карандашом и стал водить им по плану. Тщательно выговаривая каждое слово, он еще раз изложил свой главный тезис.

– Вы сами убедитесь, насколько это очевидно, – начал он, – когда окажетесь там. С трех сторон Садовый сквер обнесен или очень высокой стеной, или стеной с надстроенной узорчатой решеткой, что делает ее еще выше. На четвертой его стороне расположены апартаменты ректора, вот тут, а напротив них – часовня. Между ними – зал собраний и библиотека. Все эти постройки стоят таким образом, что они отделяют Садовый сквер от Епископского дворика. Существует только два сквозных прохода: первый – между часовней и библиотекой, второй – между залом собраний и апартаментами ректора. Последний, третий выход из Садового сквера – через небольшой турникет, ведущий на Школьную улицу. И все три выхода, разумеется, были заперты. Так что ускользнуть из Садового сквера, не имея ключа, невозможно.

Теперь вы понимаете, что Титлоу и Слотуайнер решили, что убийца у них в кармане. Они считали: ему не уйти, поскольку не предполагали, что у злодея может быть ключ. А не предполагали потому, что им и в голову не пришло, что преступником может оказаться кто-то из профессоров колледжа.

Я склонен полагать, что именно Слотуайнер взял инициативу в свои руки. Он старый служака и всегда готов к «нештатным» ситуациям, в то время как Титлоу, по-моему, витает в облаках. Однако он вовсе не хлюпик. Кабинет выглядел довольно жутко, но он остался сторожить окно, пока Слотуайнер побежал к телефону в коридоре, поднял на ноги всех привратников, вызвал врача и позвонил нам. Я задержался в участке, работая над рапортами по своему делу, и Слотуайнер достаточно четко и ясно описал мне суть происшествия перед тем, как я прибыл сюда со своими людьми, которых мне удалось собрать за десять минут. Титлоу и Слотуайнер все еще находились в кабинете вместе с привратником, тот помогал им охранять место преступления. Мы прочесали каждый кустик с садовой стороны ворот, словно искали черную кошку. Мы прошли цепью из одного конца в другой, облазили все деревья, обыскали часовню и небольшое здание профессорских апартаментов. Кроме трех из четырех профессоров (четвертый – Титлоу), живущих рядом с Садовым сквером и спавших крепким сном, мы не нашли ровным счетом никого. Разумеется, мы повторили поиски при свете дня, и все ворота до сих пор находятся под охраной.

Додд на мгновение умолк, и Эплби спросил:

– И никаких следов ограбления?

– Вообще никаких. Деньги, часы и все прочее при нем. Есть, правда, одна вещица, которая, возможно, окажется важной уликой.

Додд взял со стола небольшой предмет, завернутый в папиросную бумагу, и перебросил его своему коллеге.

– Это ежедневник Амплби, найденный у него в кармане. Вы отыщете там много любопытных записей, пока дойдете до нынешнего числа. Листы за последние два дня, а также на сегодня и завтра вырваны. А теперь пойдемте.

IV

Они вышли из столовой покойного ректора и направились через холл туда, где в конце узкого коридора дюжий констебль охранял дверь кабинета. Он отступил чуть в сторону, отдал честь и с любопытством уставился на «столичную штучку» Эплби. В это время Додд вынул из кармана ключ, открыл замок и распахнул дверь несколько театральным жестом.

Кабинет представлял собой длинную, хорошо спланированную комнату с глубоким открытым камином напротив единственной двери и с окнами по обе стороны. Слева – несколько маленьких окошек, зарешеченных, как и все окна первого этажа в колледже, выходивших в переулок Святого Эрнульфа. Справа – довольно узкие створчатые окна во всю стену, плотно зашторенные и, как уже успел узнать Эплби, выходившие в Садовый сквер. Обставленную темной тяжеловесной мебелью комнату с множеством книжных шкафов и полок освещали скудные ноябрьские сумерки и одинокая электрическая лампочка. Посреди кабинета, между створчатыми окнами и камином, лежал нелепо распластанный на спине труп мужчины, высокого, худощавого, одетого в смокинг. Только это и представало взору наблюдателя, поскольку голова, словно некая карикатура на заупокойный обряд, была обмотана траурно-черной профессорской мантией.

Но отнюдь не вид тела привел Эплби в замешательство, когда он вошел в комнату. Теперь он понял, что имел в виду Додд, говоря о безумце. С темных дубовых панелей над камином скалились наспех нарисованные мелом два черепа. Рядом с причудливо замотанной головой ректора лежал череп человека, на сей раз настоящий. А вокруг трупа были разбросаны небольшие кучки костей.

Эплби довольно долго взирал на это зрелище. Затем он подошел к створчатым окнам и отдернул штору. Снаружи сгущались сумерки, и ухоженный сад казался таинственным лесом. Эту иллюзию рассеивали видневшиеся справа серые очертания зала собраний и библиотеки. Массивные камни громоздились друг на друга и где-то в вышине сливались с темными витражными окнами. Прямо перед сыщиком неясным силуэтом на фоне тусклого закатного неба маячил богато украшенный орнаментом фронтон часовни XVII века. Над старинными постройками начала сгущаться то ли дымка, то ли туман, обвивая деревья и растворяясь в каком-то иллюзорном великолепии блекнущих очертаний шпилей и арок. А над колледжем и всем городом разносилось эхо звавших к вечерней службе колоколов, приглушенное, словно реквием по тому, кто лежал бездыханным в кабинете.

Глава 2

I

Некоторое время Эплби задумчиво смотрел в окно, затем, не оборачиваясь и словно размышляя вслух, начал излагать свою версию дела:

– В десять пятнадцать эта площадка, Садовый сквер, была заперта. После этого любой, находившийся внутри или снаружи, мог выйти или войти только двумя путями или способами. Первый – с помощью ключа, имевшегося у кого-то из профессоров. Он мог пройти из сада на основную территорию колледжа через одну из двух калиток, ведущих в Епископский дворик. Или же мог выскользнуть в «большой мир» через турникет, выходящий на Школьную улицу. Второй путь – через эти створчатые окна, кабинет, а затем наружу через одну из дверей в холле ректорских апартаментов: через главную дверь, ведущую в Епископский дворик, через дверь в профессорскую, кружным путем выводящую туда же, или через заднюю дверь, выходящую в переулок Святого Эрнульфа и опять же в «большой мир».

В десять тридцать Амплби, по словам дворецкого, был еще жив. До одиннадцати часов, если верить тому же дворецкому, никто не проходил от кабинета через холл ни в Епископский дворик, ни в переулок Святого Эрнульфа или в обратном направлении.

В одиннадцать часов, по показаниям дворецкого и Титлоу, в кабинете раздался выстрел. Они тотчас же ринулись туда и обнаружили Амплби мертвым. Затем, как они заявляют, путь через кабинет находился под их постоянным наблюдением, пока не прибыли вы. А вы контролировали его, пока ваши помощники тщательно осматривали сам кабинет, Садовый сквер и все находящиеся там постройки.

Принимая это все во внимание, мы имеем довольно простую ситуацию. Если Амплби застрелили именно там и именно тогда и если он не совершил самоубийство, то получается вот что. Нападавший являлся или одним из трех профессоров, обнаруженных вами во время поисков, или неким четвертым, у кого был ключ. Этот четвертый, в свою очередь, может быть или кем-то из законных обладателей ключей, или же неизвестным, которому удалось как-то ключом завладеть. Отсюда следуют два предварительных вывода. Первый: необходимо проследить перемещения законных владельцев ключей и выяснить их отношения с Амплби. Второй: отследить происхождение существующих ключей, историю каждого из них плюс вероятность того, что в недавнем прошлом они могли попасть в чужие руки, после чего, возможно, с них сделали дубликаты.

Излагая свое краткое и сжатое резюме событий, Эплби, казалось, говорил с какой-то неохотой. Он был гораздо меньше, нежели Додд, готов к расследованию «обычного» преступления. Он склонялся к тому, что не следует доверять выводам, вытекающим из слишком уж явственных обстоятельств, при которых произошло убийство Амплби. Как весьма проницательно отметил Додд, дело выглядело чересчур наигранным, надуманным. Преступник словно из кожи вон лез, чтобы выставить себя и изобретательным, и мрачно-инфернальным, и расчетливым, и эксцентричным. Через полчаса после своего приезда в колледж Святого Антония Эплби почувствовал, что ему словно навязывают некую вполне определенную линию поведения. Она требовала тщательного и скрупулезного изучения поведения, характеров и намерений небольшой, четко обозначенной группы людей. Эплби убедился, что у него есть два варианта ведения расследования. Первый был прост: «Обстоятельства таковы, что я должен сосредоточиться на том-то и том-то». Второй – сложнее: «Обстоятельства представлены таким образом, чтобы внушить мне, что я должен сосредоточиться на том-то и на том-то». Действуя по первому варианту, он должен, по крайней мере, не выпускать второй из поля зрения.

Эплби прервал свои размышления и снова повернулся к Додду, чтобы задать ему несколько вопросов.

– Кто из профессоров живет на территории Садового сквера? – спросил он. – У кого из них есть ключи? До какого момента вы проследили их передвижения после того, как они покинули профессорскую вчера вечером?

– На территории сквера проживают четверо, – ответил Додд. – Это Эмпсон, Поунолл, Титлоу и Хэвеленд. Они живут в доме, стоящем рядом, но не сообщающимся с апартаментами ректора. Это прямо напротив, вон там. – Додд невозмутимо постучал пальцем по одному из скалящихся черепов над камином покойного. – Здание называют профессорскими апартаментами. По обе стороны от лестницы располагаются две квартиры, – четким тоном продолжил он. – Жильцы занимают их следующим образом.

Покопавшись в бумагах, он вытащил лист, очередной результат своего кропотливого труда.

– Мы обнаружили, что Эмпсон, Поунолл и Хэвеленд находились каждый у себя. Поунолл спал, остальные работали. Передвижения Титлоу вам известны. Теперь о ключах. Когда дело дошло до них, тут мы столкнулись с чем-то из ряда вон выходящим. У всех четверых, живущих в Садовом сквере, есть ключи. Вполне естественно, что они должны у них быть, если профессора отрезаны от основной территории колледжа. Следовало бы ожидать, что для удобства общения с ними, а также для того, чтобы входить и выходить из колледжа через турникет, не тревожа привратника, у всех их коллег тоже должны быть ключи. Но это не так. Знаете, они очень непрактичный народ.

Эплби мрачно улыбнулся.

– Среди них, – произнес он, – может оказаться один весьма практичный и толковый субъект.

– Ну, в этом смысле почти все они люди толковые, хотя весьма своеобразно. Например, они не так уж и рассеянны. Наоборот, они скрупулезны и точны. Только точность эта, по-моему, целиком и полностью относится к событиям давним и далеким. Возьмем, к примеру, профессора Кёртиса. Он живет на территории Суррейского дворика. Вот какой у нас с ним вышел разговор.

Я спросил, есть ли у него ключ от калиток. Он повторил: «От калиток, господин инспектор?»

«От калиток между основной территорией и Садовым сквером», – пояснил я. «Да-да, конечно, – ответил он. – Существует поверье, что они сработаны в Кордове. Колледж получил их в дар от третьего графа Блэквудского, который был членом кабинета во время второго премьерства Сидмута». «Так есть у вас ключ?» – снова спросил я. «Я отказался от ключа в конце апреля 1911 года», – тотчас ответил он. «В конце апреля 1911 года», – довольно растерянно повторил я. «Ну да, – сказал он, – в конце апреля 1911 года. Эмпсон в тот год занял первое место на конкурсе научных работ сразу в «двух Корнуоллах»: в колледжах Фалмута и Плимута, и мы сразу избрали его членом Ученого совета. С тех пор у него, однако, не было особых успехов. Безусловно, из него получится превосходный ректор. Так вы сказали, что бедный доктор Амплби все-таки мертв, да?» «Все-таки мертв, – ответил я. – А вы все-таки уверены, что у вас не было ключа с 1911 года?» «Совершенно уверен, – заявил он. – Я передал свой ключ Эмпсону. Помнится, я тогда еще подумал, что иногда разделяющая коллег запертая калитка – это просто чудесно».

Когда Додд изложил свои восхитительные «свидетельские показания», он достал еще одну бумагу.

– Вот таблица, – веско добавил он и положил ее перед Эплби.

– Крестиками помечены те, у кого есть ключи, – сказал Додд. – Системы тут, кажется, никакой нет. Например, Лэмбрик, который женат и живет за пределами колледжа, имеет ключ. Однако Кэмпбелл и Чалмерс-Патон, обладающие таким же статусом, обходятся без ключей. Готт и декан живут на территории колледжа, и ключи у них есть. Кёртис и Барочо квартируют там же, но ключей у них нет. Итак, с распределением ключей разобрались. Теперь обратимся к их истории.

Тут Додд неожиданно усмехнулся:

– Знаете, я тут на днях прочел рассказ, где фигурировали ключи, их отслеживание, как выражаются в вашем ученом Лондоне. Так вот, речь там шла о ключе от сейфа. Его нельзя было украсть, поскольку он в буквальном смысле не мог оказаться в чужих руках. И все-таки с него сняли дубликат. Знаете как?

Эплби рассмеялся:

– Думаю, смог бы догадаться. Однако мы не знаем, каких нам тут ожидать сюрпризов и хитроумных трюков. Ключ могли весьма легко похитить и вернуть на место в недавнем прошлом.

– Да, – ответил Додд. – Главное здесь – «в недавнем прошлом».

Он посмотрел на Эплби, хитро прищурившись, после чего, выдержав сценическую паузу, произнес:

– Все ключи заменили вчера утром!

Эплби присвистнул. Додд же, когда узнал об этом, крепко выругался. Таков был последний мощный аккорд в деле об убийстве в колледже Святого Антония.

Додд вкратце обрисовал ситуацию. Никто особо не следил за своими ключами. Для ученого ключ совсем не то же самое, что для банкира, врача или коммерсанта. Ценности людей образованных чаще всего причастны к сфере их деятельности, и для профессора ключ обретает значение в большинстве случаев, когда он его теряет и обнаруживает, что не может открыть чемодан. И преподаватели Святого Антония, владевшие ключами от калиток, которые вдруг обрели трагическую значимость, очень долго относились к ним с легкомысленной неосмотрительностью. Но вот совсем недавно случился скандал. Один из студентов навлек на себя серьезные неприятности во время недозволенной ночной «вылазки», и загадка того, как ему удалось выйти с территории колледжа и вернуться, так и осталась не разрешенной до конца. Ректор счел, что с ключа сделали дубликат. Он распорядился поставить новые замки на все три главных выхода. Замки поменяли, ключи раздали «заинтересованным лицам», и все это произошло за день до того, как он принял смерть.

Додд высказал мнение, что это обстоятельство, хотя само по себе исключительное и странное, все-таки немного упростило дело. Похоже, оно избавляло их от огромного объема тщательных и тяжелых следственных действий. Поскольку, как он убедился во время предварительных допросов, проведенных утром, ничто так не выматывает, как задавать ученым людям мелочные вопросы касательно их материального имущества. Более того, возможный круг подозреваемых сразу же сузился самым очевидным образом. Если бы именно тогда Додду приказали написать официальный рапорт о ходе расследования, он вряд ли бы удержался от категоричных утверждений и выводов. Доктора Амплби мог убить лишь кто-то из небольшой группы уже известных следствию людей.

Эплби прокручивал в голове сложившуюся ситуацию, беспокойно и в то же время осторожно расхаживая по гротескной камере смерти. Он также пришел к однозначному выводу. Таинственные истории были популярны в университетских городах даже среди полицейских. Додд, сохранивший в душе многие черты патриархальной Англии, читавшей Джона Баньяна и Библию, и к тому же являвшийся монументом результативной, но лишенной воображения полицейской рутине, представлял собой именно такой человеческий тип. Благодаря своей врожденной практичности и смекалке он сразу же заметил некоторую надуманность и искусственность имеющихся обстоятельств. Однако («Такова, – подумал Эплби, – величайшая сила слова!») Додд был почти готов принять нечто до удивления неестественное как вполне нормальное. Как следствие существовала опасность того, что он пропустит самое главное «почему» в этом деле. Почему Амплби убили в литературно-детективной манере? Не оставалось никаких сомнений в том, что его смерть была тщательно «отрежиссирована». Факт смены замков придавал очевидности этого чуть ли не демонстративный характер. Амплби погиб при обстоятельствах, искусственно созданных с недюжинной изобретательностью, чуть ли не изощренностью. Его убили будто бы в литературном контексте. Точнее, на стыке литературных контекстов. Ведь набор неких материальных и временных ограничений, явно указывавших (как Эплби определил для себя) на то-то и то-то, подразумевал хитроумный план в стиле повествований о Шерлоке Холмсе и его последователях. А кости и прочий антураж придавали делу оттенок инфернальной экстравагантности. Казалось, что в деле присутствовал некто, мыслящий одновременно категориями и реалистическими, и мистическими. Можно сказать, некто, копировавший манеру Эдгара Аллана По. А ведь По, если подумать, был нынче в моде среди интеллигенции, в то время как колледж Святого Антония являлся средоточием интеллигентов…

Средоточие интеллигентов. Этот важный фактор всегда следовало иметь в виду, делая следующий шаг: пытаясь ответить на вопрос, который Додд, возможно, недостаточно четко себе представлял: «Почему Амплби погиб, словно баронет в вихрях снежной бури?» На него существовало два умозрительных ответа. Первый: потому что в этом была практическая польза. Второй: потому что эта смерть была умственной забавой. В конце концов, существует масса проявлений интеллекта, в том числе и патологических.

Эплби вдруг поймал себя на том, что невольно старается подойти к решению стоящей перед ним проблемы как психолог. Он знал, что это является одновременно его, сыщика, сильным и слабым качеством, поскольку в этом аспекте он чувствовал себя гораздо увереннее, нежели в отношении дверей, окон и похищенных ключей. Главным материалом для криминалиста, как Эплби любил иногда теоретизировать перед коллегами в Скотленд-Ярде, являются не отпечатки пальцев и окурки, а человеческий ум, подвергнутый изучению с точки зрения анализа поведения. Что же касается поведения преступника, то в данном случае он пока что не увидел ровным счетом ничего. Инспектор имел дело не с людьми-актерами, а лишь с набором обстоятельств. «Опять как в книжке», – подумал он.

Словно читая его мысли, Додд произнес:

– Пора бы вам обратиться к живым.

В то время как Эплби, несколько озадаченный тем, что прозвучала эта фраза рядом с останками Джозайи Амплби, отвернулся от окна, куда он задумчиво смотрел, его коллега в несколько шагов пересек комнату и позвонил в звонок.

– Сейчас нам предоставят свидетеля, – сказал он.

После этих слов оба сыщика снова перешли в столовую.

II

Мистер Гарольд Тэпп уже полчаса дожидался, пока его опросят касательно убийства, однако при этом он ничуть не нервничал. Это был небольшого роста человек с проницательным и уверенным взглядом. Выглядел он вполне благопристойно и, по словам Додда, пользовался репутацией великолепного «замочных дел мастера». Он не нуждался в наводящих вопросах, чтобы более-менее связно рассказать о своих делах с колледжем Святого Антония. Его «колоритные» показания записывал вызванный для этого дюжий, но довольно меланхоличный сержант.

– Покойный доктор Хамплби, – начал мистер Тэпп, – вызвал меня ровно неделю назад. Если точно – а вам ведь надо именно это, – покойный доктор Хамплби мне позвонил.

– А если еще точнее, – прервал его Эплби, – скажите, доктор Амплби звонил вам лично или же позвонил кто-то еще, прежде чем доктор Амплби говорил с вами?

Вопрос не застал Тэппа врасплох: он, очевидно, ждал его. Амплби лично вызвал слесаря, который незамедлительно явился в ректорские апартаменты.

– Понимаете, – продолжал Тэпп, – покойный доктор Хамплби просто места себе не находил. Он так суетился и волновался из-за этих самых замков. Ну, суетился, по-моему, слишком сильно сказано, но что спешил, это точно. Ему хотелось, чтобы замки поменяли чем быстрее, тем лучше. Он растолковал мне, что к чему да почему – скубент какой-то шастал себе туда-сюда. Да, сильно волновался покойный доктор Хамплби.

Эплби разглядывал мистера Тэппа с куда большим интересом, чем пару минут назад.

– Ну так вот, – тем временем говорил «замочных дел мастер», – это был не то чтобы большой заказ, но не очень-то и маленький. Значит, вчера утром я все приготовил к установке, и покойный доктор сказал, что так сгодится. Очень он интересовался, что да как я стану делать, и особенно ключами. Вот ими покойный доктор очень озаботился. Надо было сделать десять ключей и вручить ему в руки. Все десять он и получил сразу же, как я поставил замки и самолично их проверил.

– А как именно он их получил? – спросил Додд. – И насколько надежно они у вас хранились?

– Ну, я неделю самолично работал с ними, сам все собирал и ставил. Чертеж был в сейфе, и замки с ключами тоже. Вынимал я их оттуда только для работы. Так уж, знаете, заведено у высококлассных слесарей по замкам. Не то чтобы у меня все работы высококлассные. Но этот заказ был очень важным, и выполнил я его соответственно. Я поставил замки вчера утром, а потом лично встретился с доктором Хамплби и передал ему десять ключей, как и требовали. С той самой минуты, как я начал работать с заготовками, до того, как я вручил все до единого ключи доктору, я обращался с ними, как с мешочком золотых соверенов. А их нынче не очень-то часто встретишь, – закончил мистер Тэпп, несколько отклонившись от темы.

После нескольких дополнительных вопросов окончательно выяснилось, что новые замки и ключи изготавливались в полной «изоляции» от посторонних глаз. Теперь стоявшая перед Эплби задача отслеживания ключей значительно упрощалась. Он вернулся к той части показаний Тэппа, которая вызвала у него особый интерес.

– Вы говорите, что доктор Амплби волновался по поводу ключей и объяснил вам причину: поведение одного из студентов, так? Насколько сильно он волновался? Можно ли сказать, что он был встревожен и действительно очень переживал из-за этого?

Тэпп ответил сразу же:

– Что встревожен, сэр, я бы так не сказал. Но то, что суетился и волновался, это точно.

Эплби терпеливо продолжил:

– Не встревожен по-настоящему, но волновался. Вы не могли бы пояснить подробнее? Тревога и волнение – понятия очень схожие. Пожалуйста, объясните, что вы подразумеваете под словом «волновался»?

Пару секунд Тэпп раздумывал.

– Ну, как бы вам сказать, сэр… – наконец произнес он. – Волнение для меня не совсем уж суета. А когда человек суетится, он и вправду переживает. По-моему, тут все понятно. И, уж конечно, доктор Хамплби очень спешил.

Вот и все, что удалось выведать у «замочных дел мастера». Его отпустили после того, как он подписал «удобоваримую» версию своих показаний, составленную меланхоличным сержантом.

– Вот ведь интересно, – удивился Эплби, – что Амплби сподобился изложить этому праведнику Тэппу причины замены замков и ключей. Что-то я тут не понимаю, Додд. А вы? Все это кажется мне весьма странным. Эта странность может являться не чем иным, как минутной слабостью характера. Именно этим я объясняю то, что в течение весьма короткого времени поведение Амплби отличалось от вполне обычного поведения весьма ординарного жреца храма науки. Или же за этим может скрываться нечто более значительное. То же самое относится к другому интересному моменту. Амплби, по словам нашего друга, волновался по поводу этого дела. Он, если мерить «суетой» и «спешкой», находился в возбуждении и на грани тревоги.

– Есть нечто, что представляется мне куда более значительным, – бесстрастно произнес Додд. – Имелся один лишний ключ.

Эплби присвистнул второй раз за вечер.

– И снова ваш аргумент! Декан, Эмпсон, Готт, Хэвеленд, Лэмбрик, Поунолл, Титлоу, один ключ старшему привратнику… Так-так! Получается восемь. Значит, было два запасных ключа?

Додд покачал головой:

– Старший привратник повесил один ключ себе на кольцо, а другой спрятал как запасной у себя в сейфе. Необходимо выяснить, где еще один ключ. Наша задача очень усложняется.

– Возможно, сам Амплби оставил себе ключ?

Додд снова не согласился:

– Не думаю. По крайней мере, как говорит декан, у него никогда не было ключа. Да и зачем? Он мог выйти из своих апартаментов или в Садовый сквер, или на основную территорию. Точно так же задняя дверь выводила его на улицу. Разумеется, в его вещах мы никакого ключа не обнаружили.

– Пропавший ключ, – пробормотал Эплби. – Знаете, я даже доволен тем, что он выплыл. Это означает, что в вашей «подлодке» что-то не в порядке. А ведь до этого казалось, что она уж слишком плотно задраена.

Однако говорил он это все рассеянно, бормоча себе под нос, расхаживая из угла в угол. Затем, внезапно нетерпеливо взмахнув рукой, он направился обратно в кабинет.

III

Эплби осторожно приподнял черную мантию, обернутую вокруг головы покойного ректора. Чуть раньше, после того как судебный медик констатировал смерть, ее пока что вернули на место. На ней виднелась запекшаяся кровь, но совсем немного. Эплби положил мантию на ближайший стул. Он с любопытством рассматривал тело ректора. У Амплби, несмотря на его худощавость, была на удивление массивная и тяжелая голова с высоким выступающим лбом, надменно вздернутым носом и тяжелой нижней челюстью. Рот, чуть приоткрывшийся после смерти, при жизни не был уж никак не чувственным, губы складывались в прямую линию, можно даже сказать, жесткую. Холодные серые глаза тоже оставались открытыми. Черты лица были невозмутимы и сдержанны, разительно контрастируя с маленькой жуткой дырочкой посередине лба. Смерть смела бремя лет с мертвенно-белого лица. Прошло несколько мгновений, прежде чем Эплби убедился, что Амплби – довольно старый человек. Инспектор не стал осматривать тело и снова накрыл голову мантией, словно импровизированным саваном. Именно мантия и привлекла его внимание.

– Я так полагаю, что мантия не его? – спросил он Додда.

– Нет, не его. К тому же там нет именной метки. Дело в том, что я не проводил повторных, более тщательных допросов и до мантии не дошел.

– Думаю, не следует тратить на это силы. Мантия принадлежит доктору Барочо.

Немного подумав, Додд осторожно спросил:

– Вы хотите сказать, что мантия иностранного производства, не английского?

– Именно так, и Барочо – наиболее вероятный ее владелец. Однако сомневаюсь, что этого достаточно, чтобы доставать наручники. Кстати, что там с перемещениями всех этих субъектов? До какого момента вы проследили их передвижения после того, как они прошлым вечером разошлись из профессорской?

Эплби снова принялся мерить шагами кабинет. Додд покопался в своих бумагах и ответил:

– В течение дня я снял предварительные показания со всех, кто, вероятно, замешан в этом деле. Точнее сказать, со всех, кто был, скорее всего, замешан, пока не появился этот чертов десятый ключ. В некоторых показаниях содержатся алиби на момент выстрела, в других – нет. Проверка идет настолько быстро, насколько это позволяют силы и навыки трех моих людей. Кстати сказать, теперь их в интересах дела переподчинили вам. Вот вам экземпляры различных показаний. Рекомендую внимательно с ними ознакомиться.

С этими словами Додд положил пред своим коллегой небольшую стопку бумаг, всем своим видом довольно прозрачно намекая на то, что перекладывает ответственность на столичного сыщика. Эплби обратился к первому листку.

«Слотуайнер, Джордж Фредерик (54 года). Начал службу в колледже кладовщиком в 16 лет. Личный слуга доктора Амплби со времени избрания последнего деканом колледжа в 1910 году. Дворецкий со времени занятия доктором Амплби должности ректора в 1921 году.

10.30 вечера. Принес напитки в кабинет, застал ректора одного, работающим за столом. С этого момента отчетливо видел дверь кабинета из кладовки.

11.00 вечера. Прошел через холл и впустил мистера Титлоу через главную дверь. Титлоу говорил с ним в момент выстрела. Вошел в кабинет вместе с Титлоу и обнаружил тело. Вернулся в холл и позвонил врачу, привратнику и в полицию. Вернулся к Титлоу в кабинет и охранял его до прибытия привратников.

11.10 вечера. Передал записку Титлоу декану.

Подтверждение: Титлоу.

Титлоу, Сэмюель Стилл (51 год)…»

В этот момент чтение прервал громкий стук в дверь. В небольшой приоткрывшийся проем просунулась голова меланхоличного сержанта, мрачным тоном объявившего:

– Посланец из долины смерти!

* * *

Долина смертной тени… На какое-то мгновение в полутемной комнате с разбросанными повсюду человеческими костями эти слова прозвучали почти что пугающе. Через секунду все разъяснилось с появлением в дверях неброской фигуры, закутанной в черное одеяние. Негромкий голос запротестовал:

– Констебль, прошу вас пропустить меня, я дворецкий!

Затем последовало продолжение, сопровождавшееся едва заметным поклоном в сторону Додда:

– Сэр, декан выражает вам свое почтение, и если джентльмен из Лондона уже прибыл, он будет рад принять его у себя в удобное для него время.

Эплби с неподдельным интересом разглядывал Джорджа Фредерика Слотуайнера, поскольку перед ним предстал первый непосредственный участник недавно разыгравшейся драмы. По нему не было заметно, что он хоть какое-то время служил в армии. Худощавый, с несколько землистым лицом, он двигался и держался как типичный «привилегированный» слуга. Его близорукие глаза взирали на мир сквозь стекла пенсне надменно и в то же время смущенно. Надменно потому, что при внимательном рассмотрении в его взгляде можно было прочитать стремление пробиться из дворецких в экономы, а из экономов – в мажордомы и камердинеры. Смущенно же оттого, что у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что неестественно прямая осанка их обладателя являлась не столько признаком свойственного подобного рода прислуге собственного достоинства, сколько результатом постоянных попыток удержать пенсне на носу. В то время как Эплби старался развить свою мысль, Слотуайнер, очевидно, пытался сообразить, позволяет ли этикет явственно признать присутствие джентльмена из Лондона. Он слегка поклонился в сторону Эплби и, достигнув наконец разумного компромисса, в бесстрастном молчании ждал ответа.

Эплби разрешил все его трудности.

– Передайте декану уверения в моем глубочайшем почтении, – произнес он, – и скажите, что я посещу его через полчаса. Когда инспектор Додд позвонит, не откажите в любезности проводить меня к декану.

Дворецкий было развернулся, чтобы выйти, как Эплби внезапно добавил:

– Одну минуту. Когда ректор в последний раз зажигал здесь свечи?

Этот вопрос произвел поистине поразительный эффект. Слотуайнер резко повернулся, позабыв о присущих его статусу размеренности и высокопарности, и уставился на Эплби. Его лицо выражало изумление и растерянность куда большие, нежели те, что оправдывали бы пусть даже и несколько странный и внезапный вопрос, прозвучавший ему вслед над телом покойного «шефа». Однако через мгновение конфуз на его лице сменился недоумением, еще секунда – и он полностью овладел собой.

– Ректор никогда не пользовался свечами, сэр. Извольте убедиться, комната очень хорошо освещена.

С этими словами Слотуайнер сделал быстрое движение рукой и щелкнул выключателем у двери. Одинокую лампочку тотчас же поглотило сияние полудюжины настенных светильников, бросавших яркий свет на потолок.

Эплби продолжал:

– Где и как ректор обычно сидел, будучи здесь вечерами? Включал ли он весь свет или только одну лампочку?

На сей раз дворецкий ответил сразу. Работая за столом или сидя в кресле у камина, доктор Амплби обычно довольствовался одной лампочкой. Однако если он подходил к книжным полкам или принимал посетителей, он включал весь свет. Выключателей два: один – у камина, а второй – у двери.

Эплби задал следующий вопрос:

– Каково было освещение вчера в десять тридцать вечера?

– Горели все светильники, сэр. Когда я находился в кабинете, ректор выбирал книги на полках в дальнем углу.

– А после, когда вы вбежали вместе с мистером Титлоу?

– Горела лишь одна лампочка.

– Возможно, доктор Амплби выключил светильники, вернувшись к столу?

– Не могу сказать точно, сэр. Вполне вероятно.

– Скажите, что происходило с освещением потом?

– Прошу прощения, сэр?

– Я хочу сказать, включили ли вы или мистер Титлоу все светильники тотчас же, как обнаружили тело?

Слотуайнер замялся.

– Не знаю, сэр, – наконец произнес он. – То есть я не уверен. Полагаю, что я сам включил весь свет, но в подобной ситуации я бы сделал это машинально. Нет, с полной уверенностью не могу этого утверждать. Позже, разумеется, горел весь свет.

Слотуайнер, почувствовав, что его допрашивают по всей форме, говорил осторожно и тщательно подбирая слова. Однако Эплби решил пока не напирать.

– Я дослушаю вас до конца немного позднее, – сказал он. – А теперь всего один вопрос.

Он было повернулся, якобы давая понять, что разговор окончен, но тут же снова развернулся к дворецкому лицом и посмотрел ему прямо в глаза испытующим взглядом.

– Интересно, почему вас так ошарашил мой вопрос о свечах?

На сей раз Слотуайнер оказался начеку.

– Сам того не знаю, сэр, – ответил он. – Если можно так выразиться, вопрос – все вопросы, сэр, – был несколько неожиданным. Я никак не могу объяснить свою реакцию. Вы, очевидно, заметили, как я смутился. Если попытаться выразить мои чувства словами, то «замешательство» подойдет более всего. И я сам удивляюсь, почему я растерялся.

Слотуайнер умолк, очевидно, раздумывая. Затем продолжил:

– Меня удивило не внешнее содержание вопроса, поскольку я совершенно уверен, что в этих апартаментах свечами никогда не пользуются. Доктору Амплби они были не нужны, а при наличии такого количества деревянной облицовки я бы, разумеется, запретил остальной прислуге использовать их. Чтобы быть понятым до конца, сэр, я выражусь несколько научно, сказав, что в вашем вопросе содержался скрытый подтекст. Интонация была весьма специфической.

Триумфально закончив свою научную речь, Слотуайнер снова едва заметно поклонился и почти выплыл прочь из кабинета.

Додд сдержанно хмыкнул. Он бы расхохотался, если бы его взгляд не упал на лежавшее возле камина тело.

– Вот видите, что значит оказаться среди ученого люда, – произнес он. – Если вы получили такую тираду от дворецкого, что же вас ждет у декана, а?

Однако Эплби улыбнулся в ответ скорее задумчиво, нежели весело.

– Интонация была весьма специфической, – повторил он. – Знаете, Додд, это довольно занятный субъект, и он сказал кое-что интересное. Кстати, – Эплби простодушно взглянул на своего коллегу, – а что вы думаете обо всех этих свечах?

Додд непонимающе посмотрел на Эплби.

– О каких свечах? – переспросил он. – Не пойму, куда вы клоните.

Вместо ответа Эплби взял своего коллегу под руку и провел в противоположный конец кабинета, где он уже успел побывать раньше, словно осматриваясь. Здесь книжные шкафы не только стояли вплотную к стенам, но и небольшими башенками возвышались на полу. В одном из таких поворотных шкафов размещался «Национальный биографический словарь», в другом «Новый английский словарь» – многотомные академические издания в тяжелых, добротных переплетах. Однако Эплби подвел Додда к третьей из четырех башенок. Она представляла собой еще один поворотный шкаф, и Додд обнаружил, что взирает на четырнадцать пухлых томов Афинея Навкратийского.

– «Пир мудрецов», – бормотал Эплби. – Издание Швейггейзера… Занимает много места. Карманный Диндорф… А вот и он.

Эплби указал на угол нижней полки, где стояло то же самое огромное собрание сочинений, на сей раз втиснутое в три компактных томика, изданных в Лейпциге. Додд, пришедший в некоторое замешательство при виде всей этой академической абракадабры, проворчал подозрительным тоном:

– Вон те три крайние книжки стоят вверх ногами. Вы это имели в виду?

– Да, именно это. Сколько тут, по-вашему, книг? Тысяч восемь-девять, а? Приглядитесь, стоят ли остальные вверх ногами. Ученые нечасто так обращаются с книгами.

Додд деликатно отклонил приглашение.

– По-моему, вы что-то говорили насчет свечей. Это что, очередная академическая шутка?

Эплби прервал осмотр нижней полки, выпрямился и показал на полированную крышку шкафа, который они изучали, находившуюся на высоте груди. В нескольких сантиметрах от края виднелось пятнышко миллиметров десять в диаметре, похожее на свечной воск.

– Какое-нибудь моющее средство, – предположил Додд. – Возможно, восковая натирка. Слуга не очень аккуратный попался.

– А может, взломщик? Взломщик-любитель со свечой? – Эплби выдвинул встречное предложение.

Реакция Додда была мгновенной: он пулей вылетел из кабинета. Когда он вернулся, Эплби стоял на коленях возле трупа.

– Вы были правы, Эплби, – нетерпеливо объявил он. – Эти шкафы натирают только одним видом эмульсии. И натирали их вчера утром. Горничная клянется, что там не было ни пятнышка. Сама же она весьма почтенная и уважаемая пожилая особа.

Он умолк. Увидев, что Эплби закончил осмотр тела, Додд продолжал:

– У меня тоже есть что вам показать в этой нише. Я тут же связал это с вашим предположением о взломщике. Извольте видеть, мы также не обошли вниманием девять тысяч книг.

Он провел коллегу в угол комнаты и остановился, но на сей раз не у поворотного шкафа, а у книжных полок с плотно стоявшими там томами. Засунув руку за вполне обычный на вид ряд полок, он резко дернул, и вся «постройка» легко повернулась на петлях.

– Таким способом иногда украшают двери в библиотеках, так? А теперь посмотрите, что за муляжами.

За муляжами оказался встроенный в стену несколько необычный сейф в форме выдвижного ящика.

– Взломщик, шаривший тут со свечой в руках, – заметил Эплби, – вряд ли бы с ним справился. К тому же сейф очень трудно найти, если он не знал о его существовании и расположении. Вы, я полагаю, также не знали?

Додд понятия о нем не имел до недавнего времени. Он обнаружил сейф во время тщательного осмотра. Тысячи книг с полок не снимали, но на каждую нажимали до упора в поисках оружия, которое могли спрятать между книгами и стеной. Додд ручался, что это не его люди перевернули вверх ногами карманного Афинея. Он лично осматривал именно этот поворотный шкаф и решил, что вынимать книги нет необходимости. Он также лично обследовал всю нишу и в процессе осмотра наткнулся на замаскированный сейф.

Взгляд Эплби снова заскользил по бесконечным рядам книг, попутно подмечая, чем интересовался покойный. Но именно габариты сотен тяжелых фолиантов на нижних полках подвигли его на следующее замечание:

– Нам повезло, что его убили выстрелом в голову. Видите, от каких трудов это нас избавило?

Заметив недоуменный взгляд коллеги, Эплби продолжал:

– Представьте себе следующее. Амплби хочет покончить с собой. По той или иной причине, возможно, чтобы просто добавить чертовщины, он решает скрыть сам факт самоубийства. Так вот, он берет любую книгу, побольше или поменьше, – с этими словами Эплби похлопал по небольшому, но пухлому тому, – и прорубает там некое «дупло», где можно спрятать маленький автоматический пистолет. Он открывает книгу левой рукой, стоя у полки, затем приставляет пистолет к месту, определенному после тщательного изучения анатомии, стреляет, сует пистолет в книгу, а книгу на место. Потом он ковыляет через кабинет и падает бездыханным именно там, где вы его видите!

Следуя за «указующим перстом» Эплби, Додд прошел туда, где лежало тело. Небольшое круглое отверстие посреди лба придало ему уверенности. Однако он с обостренным любопытством посмотрел на пергамент, холст и сафьян. Ряды блестящих, позолоченных, выцветших, сверкающих и покрытых пятнами корешков словно являли собой воплощенную четырехсотлетнюю историю переплетного искусства. Между тем Эплби сердито взмахнул рукой, словно впустую потерял массу времени, и вновь обратился к замаскированному сейфу.

– Отпечатки есть? – спросил он.

Додд отрицательно покачал головой.

– Вообще никаких? – удивился Эплби, явно заинтригованный.

На сей раз Додд утвердительно кивнул.

– Да, боюсь, что так, – ответил он. – Никаких, кроме пальцев самого Амплби. Никому не потребовалось затирать после себя отпечатки. Похоже, что сейф не трогали. Но вот ведь что интересно. Кажется, о сейфе не знает ни одна живая душа. Я задавал всем подряд наводящие вопросы вроде «Вы случайно не знаете, где ректор хранит ценные вещи?» Потом я начал спрашивать напрямую. Слотуайнер, прочая прислуга, декан и все остальные ученые – никто из них не сказал, что знает о существовании сейфа. Плюс к нему нет ключа. Там только цифровой замок, и больше ничего. Причем замок не из тех, где комбинация цифр открывает доступ к замочной скважине. На дальнейшее изучение у меня просто не хватило времени.

Услышав о времени, Эплби взглянул на часы.

– Мне пора к декану, – сказал он. – А вам пора бы поужинать и отдохнуть. Думаю, тело можно уносить.

Додд кивнул:

– Тело увезут в морг. Комнату закроют и опечатают, а вы оставьте себе ключ. Вам решать, когда надо собирать в мешок эти чертовы кости.

Эплби хмыкнул:

– Я вижу, что урна с мощами не дает вам покоя. Думаю, это вам поможет.

Он поднял малоберцовую кость и помахал ею в сторону Додда с неким цинизмом, простительным с профессиональной точки зрения. Затем, проводя параллель, понятную лишь тому, кто знаком с творчеством сэра Томаса Брауна, Эплби пробормотал:

– Что за песню пели сирены, или каким именем назывался Ахилл, скрываясь среди женщин…

Кость с сухим стуком упала поверх кучки, Эплби на мгновение умолк, а затем добавил:

– Надеюсь, еще один вопрос также не останется загадкой.

– Еще один вопрос?

Эплби обернулся, стоя у самой двери:

– Кто, мой дорогой Додд, владельцы этих костей? Это надо выяснить у здешних либералов-вольнодумцев.

Глава 3

I

Декан колледжа Святого Антония преподобный и достопочтенный Трейси Дейтон-Кларк хотя и пребывал в среднем возрасте, однако умудрялся выглядеть как непоколебимые столпы великой Викторианской эпохи. Выражение его лица было почти суровым и в то же время снисходительно-доброжелательным. А небольшие бакенбарды сразу же вызывали в памяти помпезные холсты Джорджа Фредерика Уоттса. Его манеры совмещали в себе изысканную учтивость вкупе с довольно смелым сочетанием отчужденности и шарма, вошедшими в моду два поколения тому назад благодаря трудам Мэтью Арнольда. Декан любил представлять себя в роли этакого «последнего римского принцепса» из уходящих в прошлое высокодуховных и благопристойных университетов, где научное сообщество обладало не только академическими знаниями, но и утонченными манерами.

Склонный к психологизму Слотуайнер, который, как говорили, во многом копировал манеры мистера Дейтона-Кларка, отметил бы, что в последнее время деканом овладели епископальные и некие пассионарные идеи. И в самом деле, эти идеи как бы витали над ним теперь, своим мягким полусветом несколько сглаживая весьма неприятные обстоятельства, которые он обдумывал, стоя в своем кабинете у камина, облаченный в элегантную церковную мантию.

Эта комната представляла собой разительный контраст с мрачными и давящими своей тяжеловесной основательностью апартаментами покойного ректора. Вокруг обюссонского ковра тонкой работы, по которому студенты инстинктивно ступали на цыпочках, словно школьники, располагались невысокие белые книжные шкафы с трудами Отцов Церкви и иерархов в кремовых пергаментных переплетах. Стены были обшиты панелями такого же кремового цвета с раскрашенной под золото резьбой в стиле XVII века. Отделка потолка представляла собой дубовые поперечные брусья, в промежутках между которыми несколько странно, но гармонично сверкали двенадцать серебряных знаков зодиака на синем фоне. Над камином в своей строгой красоте парила одна из безупречных мадонн работы Пьеро делла Франческо. Цвет ее одеяния полностью сочетался с синим зодиакальным фоном на потолке. Все это составляло прекрасную картину. Остальная часть обстановки не представляла никакого интереса. Мистер Дейтон-Кларк и Пресвятая Дева занимали в кабинете главенствующее положение.

Однако в тот момент помыслы и чувства декана были далеки от этого. Он сомневался в собственной правоте, чего он очень не любил и всячески избегал, однако не был уверен в правильности, обоснованности и взвешенности решения, которое принял нынче утром. Настаивать на прибытии инспектора уголовной полиции, безусловно, небезызвестного, из Скотленд-Ярда из-за этого ужасного происшествия! Сказать, что это станет поводом для широкой огласки, значит не сказать ничего!

Взгляд мистера Дейтона-Кларка медленно устремился к потолку, словно ища утешения на своих личных астрологических небесах. Он несколько успокоился, переведя взор с Рака на застывшую в напряжении фигуру Стрельца. Он предпринял решительные действия. Но разве (эта мысль теплилась где-то на периферии сознания декана) в данном случае не способность к таким действиям сможет сыграть главную роль, когда встанет вопрос о его возможном повышении? В этот момент глаза декана, блуждавшие среди созвездий, остановились на Водолее, «что хладну воду из сосуда льет». Словно по ассоциации «холодный – душ», он вдруг куда явственнее, чем раньше, представил себе все пагубные последствия сложившейся ситуации. Оказаться замешанным в скандале при этих жутких обстоятельствах и в условиях общенациональной огласки! «Это едва ли пойдет на пользу, – мрачно подумал он, – каковы бы ни были результаты следствия». Ему лишь оставалось надеяться, что расследование не даст сенсационных результатов внутри самого колледжа, и молиться об этом. В течение дня декану почти что удалось себя убедить, что в конечном итоге не останется никаких сомнений в том, что преступление (преступление в Святом Антонии!) пришло «извне», что оно плод чудовищных деяний сумасшедшего.

Однако тут на сцену выступили Весы. Следовало соотнести надежды с реальным положением дел. Пусть этот сыщик окажется образцом прозорливости, пусть он потешит почтеннейшую публику, после чего придется довольно сильно понервничать, когда одна за другой станут появляться и тут же лопаться поразительные, невероятные и недоказуемые версии. Дейтон-Кларк с самого начала осознал, что донельзя скверные «топографические» обстоятельства дела наводили на такие подозрения, о последствиях которых было даже страшно подумать. Он нахмурился при мысли о своих коллегах, подозреваемых в убийстве. Как они выдержат натиск полицейских, следователей и юристов? Как он сам выдержит эту травлю? Хвала Провидению, он и его коллеги были людьми разумными и уравновешенными.

А эти кости! Это просто помешательство какое-то. Вчера вечером, когда он их впервые увидел, они напрочь вывели его из равновесия. В первые мгновения он оказался куда более раздражен видом костей (припомнил он с некоторой неловкостью), нежели удручен случившейся трагедией. Однако позже он почувствовал, что, возможно, это и к лучшему. Сама иррациональность их наличия там переводила преступление из разряда зловещих и тщательно продуманных в область фантастических и гротескных. Кости служили неким бастионом между размеренностью и здравомыслием жизни колледжа и этим жутким происшествием.

И тут, словно хором возопили Лев, Телец и Овен, мистер Дейтон-Кларк осознал, насколько зыбки его умозаключения. Начать хотя бы с того, что этот сыщик сразу заподозрит, что кости – явный блеф или обманный маневр. Это же очевидно, все лежит на поверхности! Если сыщик хоть немного образован, он может логически прийти к выводу, что здесь явлена фантазия, некая иррациональность, которая может тешить интеллектуально развитый ум при подготовке тщательно продуманного преступления. «Сочетание вполне в стиле Эдгара По», – подумал Дейтон-Кларк.

Кости ему решительно не нравились. И вдруг декан понял, что подспудно они тревожили его с самого начала. Зловещие, вызывающие ужас останки, несомненно, должны были навести на мысли о чем-то… забытом, задавленном, втиснутом в самые дальние уголки его сознания… Он занервничал. И правосудия скамья (он услышал воскликнувший невпопад свой внутренний голос) нас всех, зевая, ждет…

Мистер Дейтон-Кларк резко осадил себя. Он определенно устал. Даже не устал, а лихорадочно искал решение. Разумеется, произошло нечто жуткое. Убийство – загубленная душа, неготовая предстать перед Всевышним – одинаково ужасное деяние в колледже или в коттедже. Он редко когда находил общий язык с Амплби. Но что значили теперь их былые разногласия! Декан взглянул на часы. Полчаса до общей трапезы, а потом профессорская. И там, и там ему предстоят суровые испытания. В этот момент раздался стук в дверь и короткий доклад: «К вам мистер Эплби».

II

Происходящие рядом загадочные события, как убедился декан, служат источником раздражения по поводу и без такового. Вот и теперь он чувствовал себя раздосадованным по двум самым пустяковым причинам. Незнакомец, которого только что проводили к нему, оказался на удивление молодым человеком, и выглядел он – на самом деле таковым и являлся – воплощением всего того, что мистер Дейтон-Кларк вкладывал в понятие «аристократичный». Хотя эти два обстоятельства и сбивали с толку, их вполне можно было обратить себе на пользу. Помедлив самую малость, декан шагнул к гостю и пожал ему руку.

– Рад видеть вас, мистер Эплби, – сказал он. – Весьма отрадно, что представилось возможным… э-э… ввести вас в курс… – декан замялся, – этого расследования. Прошу садиться.

Эплби с подобающей учтивостью ответил на приветствие и сел в кресло, на которое ему указал хозяин кабинета, стоявшее прямо напротив стола декана, где все предметы занимали строго определенное положение. Стало ясно, по крайней мере, из «вступительной части», что мистер Дейтон-Кларк намерен играть ведущую роль в их разговоре. Постукивая по подлокотнику кресла скорее намеренно, нежели нервничая, он начал говорить ровным, даже холодным, однако хорошо поставленным голосом.

– Вам известны чрезвычайные обстоятельства, при которых наш ректор покинул сей мир, – начал он. – Стоит ли говорить, что весь университет потрясен до основания. Долг и святая обязанность колледжа состоят в том, что мы обязаны всецело содействовать расследованию и свершению правосудия. Как только я осознал всю серьезность происшедшего, то счел, что колледж сам, по собственной инициативе должен предпринять… решительные действия. – Мистер Дейтон-Кларк сделал паузу и задумался. – И дабы упредить возможную медлительность местных властей, я предпринял некоторые шаги, чтобы не медля получить помощь из Лондона. Быстрота, с которой последовал ответ на мой запрос, выше всяких похвал. К тому же это укрепило наш дух и придало нам уверенности. Мы надеемся, что вы, мистер Эплби, раскроете это ужасное дело.

Декан снова сделал паузу, и не успел Эплби рта открыть в ответ, как мистер Дейтон-Кларк снова продолжил в том же напыщенном стиле. Очевидно, он только что завершил вступление или преамбулу и намеревался произнести что-то вроде речи. Возможно, это просто академическая привычка к высокопарному многословию. Весьма вероятно, это его отличительная черта, за которой что-то скрывается. Как бы то ни было, инспектор сидел смирно с видом благоговейного внимания.

– Мне бы не хотелось, – продолжал декан, – говорить о том, что эта трагедия произошла в самый неподходящий момент. Это было бы кощунственно. Тем не менее вы поймете меня, когда я скажу, что всего через два месяца колледж отметит пятисотлетнюю годовщину своего основания. Торжества предстоят… э-э… самые разнообразные. Известно, например, что доктор Амплби должен был быть посвящен в рыцарское звание. Факт, что колледжу придется начать шестое столетие своей истории со смерти ректора, ужасен сам по себе. Но куда прискорбнее то, что нам придется страдать от долгой, мучительной неизвестности и скандальных пересудов. И чем дольше дело о смерти доктора Амплби останется неразрешенным, тем сильнее – как это ни печально – станет разрастаться скандал. Мне это слишком хорошо известно, мистер Эплби. И мой долг как исполняющего обязанности главы учебного заведения состоит в том, чтобы ныне живущие никоим образом не пострадали от злословия или подозрений. Это в равной мере относится как к их душевному спокойствию, так и к их положению в обществе и материальным интересам.

Тут мистер Дейтон-Кларк, кажется, умолк надолго. Возможно, оттого, что в своем выступлении несколько отклонился от темы и сказал то, что не следовало бы говорить. Эплби ответил коротко. Ему в полной мере известна природа самых невероятных и несостоятельных слухов. Расследования по различным направлениям, очевидно, не избежать, однако все свои следственные действия он станет проводить в высшей степени осмотрительно. Он надеется, что ему удастся пресечь любопытство прессы… Тактичный ответ Эплби, увенчанный многозначительной паузой, произвел ожидаемый эффект. Мистер Дейтон-Кларк заговорил снова. На сей раз он перешел от общих положений к частностям.

– Доктор Амплби, – заметил он с некой доверительностью в голосе, – погиб при весьма запутанных обстоятельствах, которые полиция начнет трактовать в различных аспектах. Однако при полноценной трактовке должно принимать во внимание не только реалии чисто физические и временные, но также и психологические факторы. Совершенно очевидно, что убийство в Святом Антонии совершено не по «внутренним» причинам, связанным с жизнью колледжа.

Эплби частично принял это предположение, высказанное в весьма витиеватой форме.

– Я согласен, – ответил он, – что чисто материальные обстоятельства ни в коей мере не убедительны окончательно. Они могут оказаться обманчивыми, намеренно вводящими в заблуждение. Должен признать, что они никоим образом не указывают ни на конкретного человека, ни на некую группу людей. Они лишь факторы в сложившейся многогранной ситуации, о которой на данный момент мне известно очень и очень мало.

Эплби сделал паузу, чтобы его слова отложились в сознании декана, и продолжил:

– С костями все в высшей степени странно. Они вполне могут указывать на чисто иррациональный аспект дела. Я припоминаю нечто очень похожее, сэр, относящееся к убийству в Камберленде. Болезненная одержимость насилием в сочетании, если мне не изменяет память, с навязчивым маниакально-депрессивным психозом. Человек ворвался в первое попавшееся здание – как выяснилось, в паб – и совершил убийство. После этого он учинил там форменный погром, мелом написал на стене свое имя и отправился домой. Позднее в психиатрической лечебнице так и не удалось выяснить, помнил ли он что-либо о том происшествии.

Доподлинно не известно, проникся ли мистер Дейтон-Кларк этим ободряющим рассказом после своего выступления по поводу желаемой официальной версии о костях. Однако в сочетании с потакающей манерой Эплби эта история побудила его продолжить ход своих мыслей, которые он явно хотел развить.

– Смерть доктора Амплби, – согласился он, – вполне могла быть делом рук психопата.

И в самом деле, другого объяснения декан не видел и считал в высшей степени вероятным, что наличие костей указывает именно на это, однако не является безусловным доказательством. Кости могли играть роль отвлекающего маневра – этот вариант мистер Эплби, безусловно, рассматривал, – хотя сама очевидность их наличия в большой мере позволяла не принимать эту версию в расчет. Но в одном декан был твердо уверен: в пределах самого колледжа Святого Антония не существовало ни обстоятельств, ни отношений, ни отдельных людей, которые в какой-либо мере могли бы хоть как-то быть связаны с покушением на жизнь ректора. Мотивы действий и сами действия мистера Дейтона-Кларка и его коллег могли вполне законно быть подвергнуты тщательному расследованию. С его стороны не последует никаких возражений. Однако в интересах скорейшего раскрытия преступления он с полной ответственностью заявляет, что убежден: сколь бы обстоятельства ни внушали вероятности обратного, суть проблемы и глубинные причины происшедшего находятся за пределами колледжа Святого Антония.

«Вот интересно, – подумал Эплби, – почему этот господин рассыпается в клятвенных заверениях? Или же он, прикрываясь вычурным красноречием, изо всех сил пытается убедить в чем-то самого себя?»

Однако декан еще не закончил. Стоя спиной к камину, он посмотрел Эплби прямо в глаза и снова заговорил.

– Мистер Эплби, – начал Дейтон-Кларк, и фразы были коротки, чего он не позволял себе раньше, – существует еще одно обстоятельство. Вы можете найти виновного, безумца или человека в здравом уме, хоть завтра. Или же, как я уже сказал, вам потребуется провести тщательное расследование, затрагивающее всех нас. В этом случае вполне возможно, что вы столкнетесь, скорее всего, наверняка с некими весьма необычными и даже досадными фактами. Именно эти факты, заявляю вам с полной ответственностью, способны ввести вас в заблуждение. В нашем колледже свои нормы поведения, и я надеюсь, что они соответствуют моральному кодексу людей высокообразованных и настоящих джентльменов. Но с чисто внешней стороны – я намеренно употребляю это словосочетание – в достаточной мере присутствуют профессиональная зависть, конфликты и даже некие антипатии. Если вам случится столкнуться с таковыми, я хотел бы попросить вас о двух вещах. Во-первых, соотносить всю серьезность этих ученых споров с той ролью, которую они могут сыграть в процессе расследования тягчайшего преступления. Во-вторых, тщательно взвесить их возможную важность, прежде чем решиться предать их огласке.

Это была одна из лучших речей мистера Дейтона-Кларка, и теперь он вполне мог почить на лаврах. Однако он хотел кое-что добавить и сделал это весьма красноречиво:

– Приведу вам пример. Всего лишь несколько дней назад доктор Амплби и я чуть было не поссорились, причем прилюдно. Если вдуматься, то вывод напрашивается сам собой: это не причина и даже не повод совершать убийство. Если вникнуть глубже, учитывая данный фактор, то выяснится, что имели место незначительные личные разногласия. Мое мнение таково, что в интересах репутации колледжа их не следовало бы предавать огласке. Поскольку… Ну и так далее. Вам не хуже моего известно, мистер Эплби, что в компании ученых мужей самое незначительное расхождение во взглядах может иметь самые печальные последствия… Однако я в вашем полном распоряжении касательно подобных недоразумений, если вы сочтете нужным прибегнуть к моей помощи, как, впрочем, и мои коллеги, в чем я не сомневаюсь. Мистер Эплби, как вы намерены продолжать расследование?

Однако Эплби, про себя поздравлявший декана со столь изящным по форме признанием недавней ссоры с покойным, лишился возможности ответить. Действительно, все походило на то, что время беседы было с филигранной точностью рассчитано буквально до секунды. Как только мистер Дейтон-Кларк закончил свою речь, раздались мерные удары колокола.

– Это звонят к ужину, мистер Эплби, – объяснил декан. – Боюсь, нам придется перенести разговор на завтра или продолжить его чуть позже нынче вечером, как вам будет угодно. – Сделав выразительную паузу, он заговорил вновь: – Позвольте полюбопытствовать: как вы устроились? Вам ведь необходим постоянный доступ на территорию колледжа. Возможно, вы пожелаете, если можно так выразиться, избрать Святого Антония «местом своей дислокации»? Мы будем рады принять вас, если вы сочтете это удобным, и я обещаю отвести вам удобные комнаты, пребывая в которых вы сможете… э-э… вести дела.

Эплби быстро обдумал это неожиданное предложение. Он с уверенностью решил, что не последует никаких официальных возражений относительно его «дислокации» в колледже, если он сочтет ее целесообразной. К тому же он получал очевидные преимущества. Одно из них заключалось в том, что ему обеспечивался свободный доступ во все помещения колледжа в любое время дня и ночи. Инспектор с благодарностью принял предложение, объяснив, что приехал прямиком в колледж, оставил свой чемодан у привратника и будет рад переночевать в колледже, а в случае необходимости остаться подольше.

Мистер Дейтон-Кларк был явно доволен собой. Он вновь предпринял решительные действия. Возможно, их результатом станет нарушение каких-то ничего не значащих норм этикета. Однако чрезвычайные обстоятельства, в которых оказался колледж, полностью оправдывали все его решения. Декан снова украдкой посмотрел на Эплби (безусловно, перед ним был настоящий джентльмен) и изящно завершил аудиенцию.

– Прекрасно, – произнес он. – Все разрешилось как нельзя лучше. Вы, разумеется, окажете нам честь, отужинав с нами в общей трапезной. Остается лишь сожалеть, что встреча за «высоким столом» состоится при столь грустных обстоятельствах.

Подобного приглашения Эплби явно не ожидал, и его служебный долг обязывал к возражениям. Однако мистер Дейтон-Кларк набрал номер на телефоне цвета слоновой кости и что-то бормотал в трубку, поправляя мантию.

– Ничего страшного, ничего страшного, – повторил он, очевидно, на возражения Эплби. – Вам никоим образом нет необходимости переодеваться. Некоторые члены Ученого совета вообще не снисходят до этого. Мистер Хэвеленд, например, придет в чем был. Он никогда не переодевается к трапезам. Это раздражает, боже мой, раздражало несчастного доктора Амплби. На самом же деле эконом ежедневно приносил ему уведомление, и если Хэвеленд оказывался в зале собраний в своей твидовой паре, ректор очень часто вообще там не появлялся. Боюсь, они друг друга терпеть не могли. Мистер Эплби, позвольте мне проводить вас вниз.

Эплби послушно последовал за ним, чувствуя, что выиграл очко. Преподобный и достопочтенный декан, последние полчаса произносивший высокопарные и благонравные речи, вдруг унизился до банальной мелочной сплетни.

Глава 4

I

Одним из замечательных литературных произведений на университетскую тему является «Зулейка Добсон», довольно милая книга Макса Бирбома, в которой все до единого студенты, отчаявшись завоевать симпатию героини, бросаются в роковые воды реки Айсис. Так называют отрезок Темзы, протекающей в районе Оксфорда. Самое интересное, как известно, происходит в конце. Жизнь идет своим чередом, и вечером преподаватели, как обычно, приходят в залы собраний нескольких колледжей. Они ужинают за «высокими столами», совершенно не замечая опустевшие скамьи, где некогда сидели поголовно сгинувшие студенты.

Инспектор Эплби тотчас же вспомнил эту историю, входя в зал собраний колледжа Святого Антония вскоре после происшествия, унесшего не множество жизней, а всего одну. Весь колледж уже был в сборе, когда Эплби в сопровождении мистера Дейтона-Кларка поднимался на невысокий помост. Вокруг «высокого стола» стояли члены Ученого совета, в большинстве своем в мантиях или в смокингах. Выглядели они серьезно и мрачно, однако не мрачнее, чем того обычно требовал предшествовавший трапезе церемониал. Чуть ниже во всю длину зала тянулись столы, расставленные «по статутам». Два стола для студентов, не получавших стипендию и плативших за пансион, одетых в короткие мантии. Такой же стол для более состоятельных, в одеяниях подлиннее. И, наконец, короткий стол для бакалавров, облаченных в мантии до пят. У кафедры рядом с «высоким столом», готовый вознести молитву, стоял псаломщик, голубоглазый студент с личиком херувима, изо всех сил старавшийся выглядеть солидным. Негромкий шепот в зале тотчас смолк, когда декан снял шапочку и церемонно поклонился «херувиму». Тот ответил глубоким поклоном, хотя и не столь церемонным, и принялся с невероятной быстротой тараторить что-то на средневековой латыни. Закончив, псаломщик поклонился, декан поклонился в ответ. Затем мистер Дейтон-Кларк сел, и все, включая Эплби, последовали его примеру. Ритуал соблюдался неукоснительно. Однако вслед за этим зал не наполнился гулом голосов, как это обычно бывает. В колледже Святого Антония разговаривали, но очень мало и тихо. Тон задавал «высокий стол», и псаломщик, обмениваясь короткими репликами со своим соседом, ученым мужем, старался следовать ему. Со стен, обшитых уходящими под высокий сводчатый потолок темными деревянными панелями, давно ушедшие государственные деятели, богословы, поэты и философы, за многие века вышедшие из стен Святого Антония, взирали на тщательно соблюдаемый церемониал.

Эплби оглядел своих соседей. Быстро пересчитав их, он пришел к выводу: все члены Ученого совета сочли своим долгом явиться к общей трапезе. «И снова этикет», – подумал Эплби. Благопристойность также проявлялась в том, что никто не смотрел на него с любопытством. И те же приличия, понял он, требовали от него осторожности и нарочитой внешней безразличности. Он сидел справа от декана, а рядом с ним, как выяснилось из произнесенных вполголоса представлений, расположился мистер Титлоу. Это был мужчина средних лет, довольно привлекательной наружности, немного вялый и нервозный.

«Нынешнее состояние Титлоу, – быстро решил Эплби, – плод постоянной раздражительности или какого-то внутреннего волнения».

Из всех сидевших в тот вечер за столом лишь Титлоу выглядел как человек, обладающий воображением или, как говорится, быстрым умом. У него были длинные, несколько приплюснутые пальцы, словно сошедшие со старинного портрета, что гармонировало с подвижным ртом и острым взглядом. Однако нос у Титлоу был, как говорят, «упрямый».

«Если верить физиономистам, – заключил Эплби, – то Титлоу человек с блестящими способностями, однако весьма ненадежный».

Прямо напротив Эплби сидел доктор Барочо, тучный мужчина со сверкающими глазами и ослепительной доброжелательной улыбкой, евший досыта и от души. Он представлял собой классический образец этакого «сценического» иностранца, который упрямо остается верен в чужой стране традициям своего отечества. Он был классическим представителем одной из древнейших мировых культур – латинско-средиземноморской. Доктор Барочо, как подсказывал Эплби его аналитический ум, по праву рождения являлся обладателем чего-то такого, чему его коллеги все еще усердно учились. И мыслил он не так, как остальные… Но вот чем Барочо действительно не владел – так это языком своих коллег. Он с трудом пытался объяснить, что где-то потерял или забыл свою мантию.

«Интересно, – подумал Эплби, – оторвался бы он от большого куска жареной камбалы, если бы узнал, для чего сейчас используется его мантия? Скорее всего, нет».

– Вы не заметили ее, скажите, Титлоу, Эмпсон, Поунолл, прошу вас? Вы не видели, куда я положил мантию, Поунолл, совсем не видели? Титлоу, вы тоже нет?

Эту мольбу о помощи встретили не очень-то учтиво. Желчный циник, оказавшийся профессором Эмпсоном, пробормотал, что Барочо вдобавок оставил где-то свою голову. Эта ремарка навела испанца на мысль, которую он тотчас же принялся развивать.

– Ах да! Вы помянули нашего покойного главу! – воскликнул он и перекрестился с печальным видом, который соответствовал упоминанию имени доктора Амплби. Затем его, очевидно, осенило, и он повернулся к Титлоу: – Хочу спросить вас вот о чем. Вы говорите о главах учебных заведений, и это университетские заведения, колледжи. Нет? Потом вы говорите о домах, где надежно, как за каменной стеной. И это тоже наши университетские заведения. Так ведь? Скажите, а здесь заведения надежные?

Казалось, что Барочо мыслил вполне ординарно, только вот иногда его заносило в какие-то дебри. Или по какой-то прихоти он хотел представить, что это именно так. Некоторые смотрели на него с едва скрываемым раздражением и с терпеливой снисходительностью, характеризующей отношение ко всем известным чудакам и оригиналам. Однако один из сидевших за «высоким столом», бесстрастный и довольно бесцветный субъект, оказавшийся Хэвелендом, слушал Барочо весьма внимательно. Так, по крайней мере, показалось Эплби. Испанец тем временем пустился в никак не связанные с происходящим филологические парадигмы и аналогии. На минуту его голос смешался с негромкими разговорами, позволительными за «высоким столом», и Барочо никто не слышал, кроме его ближайших соседей. И вот после небольшой паузы он громко спросил:

– Так все-таки, как правильно сказать: вас повесят или вас подвесят?

Титлоу вдруг резко опустил свой бокал. Хэвеленд столь же внезапно поднес свой ко рту. Было невозможно определить, кому именно адресован этот на первый взгляд нелепый вопрос. Эплби подумал, не с его ли взглядом в этот, выбивший всех из колеи момент хотели встретиться круглые, наивные глаза Барочо?

«Этот испанец, – предположил он, – обладает острым умом. И в то же время он не намеревался никого задеть. Он просто провел эксперимент. Зачем?»

В ту же секунду мистер Дейтон-Кларк подчинил весь «высокий стол» своей воле ненавязчиво, но твердо. Все остававшееся до конца ужина время он, казалось, «дирижировал» негромкими разговорами и возникавшими паузами. Он твердо решил, что больше не возникнет никаких неловкостей, и их не было. Через полчаса после начала ужина, не допуская ни малейшего подозрения в желании поскорее его завершить, декан поднялся со своего места и вполголоса прочитал благодарственную молитву. Послышались звуки отодвигаемых от стола стульев, шапочки раздали их владельцам, и сидевшие за «высоким столом» друг за другом степенно вышли из зала между рядами вскочивших на ноги студентов. Трапеза закончилась.

II

Небольшая группа профессоров двигалась по узкому проходу в Епископском дворике, отделявшему зал собраний от профессорских квартир. Эплби, как наблюдатель, замыкал шествие. Слева, четко освещенная яркой лампой, виднелась огромная арка между Епископским и Суррейским двориками. Справа, совсем рядом, находились те самые воротца, которые оставались закрытыми со вчерашнего вечера. На них падал лишь тусклый свет из открытой двери профессорской. За изящным узором ограды царила бархатистая тьма, под покровом которой легкий ветерок играл полосами тумана, обвивавшего невидимые стволы и ветви деревьев в Садовом сквере. Эплби отметил, что никто из шедших впереди не взглянул в ту сторону. Однако кто-то из затаившихся в сквере людей Додда вскоре увидит Эмпсона, Титлоу, Поунолла и Хэвеленда, если те отправятся ночевать в свои апартаменты… Это еженощное разделение колледжа на две части с помощью замков и решеток в лучшем случае создавало значительные неудобства и, возможно, было его отличительной чертой. Использовали ли эти неудобства со столь же «отличительным» интеллектуальным блеском? Размышляя над этим вопросом, Эплби вслед за гостеприимным хозяином прошел в малую профессорскую колледжа Святого Антония.

В комнате царила атмосфера какой-то «выхолощенной» роскоши, весьма характерная для подобных мест, однако она не лишала профессорскую некоего очарования. На длинном столе красного дерева свечи в тяжелых серебряных канделябрах подсвечивали рубиновые и золотистые графины с портвейном и хересом, блики от которых слепящими брызгами отражались в хрустальных бокалах и столовом серебре, образуя полукружья радуг над вазами с фруктами. Другим источником света был огромный, ярко горевший камин. Стены, на которых красовались многочисленные портреты давно ушедших ученых мужей, то уходили в тень, то вновь выплывали из нее. Находившихся в комнате живых будто бы окружали сонмы призраков. Высокомерных викторианских мужей, похожих на мистера Дейтона-Кларка, сменяли тени из XVIII века, некогда сидевшие в тиши библиотек, гулявшие в парках и принимавшие величавые позы рядом с копиями античных статуй. За ними следовали видения из семнадцатого столетия с молитвословами в руках. Комната словно подтверждала величие колледжа Святого Антония. А ученые мужи, увековеченные на старинных полотнах, были тому немыми свидетелями.

В какой-то момент случилось легкое замешательство. Как только мистер Дейтон-Кларк переступил порог профессорской, он, согласно какому-то непререкаемому правилу, утратил свою власть. Точнее сказать, полномочия покойного ректора, перешедшие к нему. Теперь распоряжался мистер Титлоу, который принялся рассаживать вошедших за столом. Однако он все еще находился в каком-то возбужденном состоянии, так что это получалось у него довольно неуклюже. Жесты его были неловки и не совсем понятны. Все стали беспорядочно шаркать ногами и двигать стулья, прежде чем окончательно расселись по местам. Эплби с удивлением обнаружил, что оказался во главе стола, на другом конце которого он увидел одинокую фигуру Хэвеленда. Между ними в два ряда восседали члены Ученого совета.

Минутное замешательство, которое мистеру Дейтону-Кларку пришлось пережить во имя традиций, сошло на нет, и когда все расселись, он вновь взял бразды правления в свои руки. Он что-то шепнул Титлоу, затем каждый из них шепнул что-то слугам. После этого сервировка, графины, фрукты и чаши для омовения пальцев нетронутыми исчезли со стола. Во всем чувствовался некий зловещий смысл, требовавший, в свою очередь, гробового молчания. Ритуал десерта преобразился в собрание узкого круга посвященных. Слуги вышли, и слово взял декан. Эплби заметил, что он говорил без официальности в голосе, звучавшей чуть ранее в первом разговоре с незнакомым полицейским.

– Сегодня среди нас находится мистер Эплби из лондонской полиции. Мистер Эплби прибыл сюда по нашему прямому обращению в Министерство внутренних дел, и мы окажем ему всяческое содействие. Он остановился в колледже, в апартаментах напротив моих, до разрешения дела. Я полагаю, все мы понимаем, что ему понадобится некоторое время. Бессмысленно скрывать от самих себя тот факт, что обстоятельства, сопутствовавшие смерти ректора, столь же ужасны, сколь и запутаны. Мистер Эплби, безусловно, захочет поговорить с каждым из нас в отдельности и выяснить, что мы знаем по поводу этого происшествия.

Мистер Эплби, позвольте представить вам моих коллег. Слева от вас мистер Титлоу. Доктор Готт, профессор Эмпсон, профессор Кёртис, мистер Чалмерс-Патон…

Декан последовательно обошел весь стол. Процедура была несколько неловкой, но совершенно оправданной и необходимой, и декан отнесся к ней с подобающей серьезностью. Эплби подумал, что все это не было представлением в полном смысле слова, и завершилось оно без единого поклона и слов. Большинство «представленных» смотрели прямо на Эплби, некоторые, потупив глаза, разглядывали пустой стол. Лишь Барочо следил за взглядом Эплби, при этом он дружелюбно улыбался каждому из коллег. Создавалось впечатление, что доктор расценивал эту своеобразную перекличку как некую прелюдию к увлекательной игре.

На несколько мгновений воцарилось молчание, а потом с дальнего конца стола вдруг раздался голос Хэвеленда. Бледное, бесцветное лицо профессора не выражало практически ничего, однако его черты отличала твердость и решительность, свидетельствовавшие о внутренней напряженности и сосредоточенности. Одет он был, как и предугадал декан, в повседневную твидовую пару. Ее неброский, но со вкусом подобранный цвет и несколько небрежная манера, с которой хозяин ее носил, подчеркивали его слегка напускную эстетскую утонченность. Однако его руки неподвижно лежали на столе, а голос звучал холодно и безжизненно, что полностью «гармонировало» с чертами лица. Он обратился к декану:

– Полагаю, речь не идет о том, что мистер Эплби начнет с проведения некой конференции. Всю информацию, который обладает каждый из нас, и все впечатления, которые, несомненно, у каждого из нас есть, – все это мистер Эплби наилучшим образом получит в приватных беседах.

За этими тщательно подобранными словами и за ровным тоном, которым Хэвеленд их произнес, скрывалось какое-то подспудное напряжение, которое вот-вот должно было вырваться наружу. «Информация», «впечатления», «приватные беседы» – во всех этих словах сквозили скепсис, насмешка и отвращение, которые явственно слышались в его интонации. Хэвеленд продолжал:

– Однако есть нечто, о чем бы я хотел сказать всем присутствующим, поэтому и пользуюсь представившейся возможностью. Вероятно, это лишит кого-то из вас удовольствия внезапно осознать, что дважды два – четыре, и побудит вас быть менее откровенными с мистером Эплби. Поэтому заранее прошу меня извинить.

Вам всем известно, что в кабинете Амплби обнаружились рассыпанные кости. Интересно, откуда они могли взяться… Эмпсон, у вас есть мнение на этот счет?

В этом вопросе заключался скрытый подвох. Эмпсон тотчас же стушевался. Однако Хэвеленд продолжил:

– Уверен, что есть. В то же время мне неизвестно, понимает ли мистер Эплби значимость этих костей для всех нас? Я убежден, что именно этот фактор едва ли в полной мере осознает и оценит его здешний коллега, с которым, боюсь, я был непозволительно скрытен нынче утром. Предлагаю вам, Дейтон-Кларк, «просветить» мистера Эплби по этому вопросу.

На лице услышавшего эти слова Дейтона-Кларка изумление сменилось легким испугом.

– Мистер Хэвеленд, безусловно, имеет в виду, – начал он, – что антропология – одно из ведущих направлений науки в Святом Антонии. Он сам является антропологом. Классическая археология Титлоу смешалась (прошу простить мне это выражение, Титлоу!) с современной антропологией. Древнейшая история Поунолла и этнология Кэмпбелла также связаны с этой отраслью. Исследования на стыке двух дисциплин всячески поощрялись покойным ректором. Доктор Амплби сам пришел в антропологию из сравнительной филологии так же, как и его ученик, Рэнсон, в данный момент находящийся за границей. Дело в том, что колледж Святого Антония уже более полувека является одним из лидеров в сфере коллективных работ по древним культурам. Как специалист по сравнительному богословию, я сам весьма интересуюсь этой областью. Полагаю, что именно это Хэвеленд имеет в виду, говоря о значимости этих костей для всех нас, хотя мне лично подобная мысль никогда бы не пришла в голову… А теперь, Хэвеленд, если хотите продолжить, прошу вас.

Хэвеленд посмотрел на него, словно наездник, пришпоривающий лошадь перед второй попыткой взять трудный барьер.

– Эмпсон знал, что у меня в колледже имеется коллекция костей. Интересно, знал ли кто-нибудь еще? – Задав этот вопрос, он обвел глазами стол, прежде чем продолжил: – Это мои кости.

В профессорской воцарилась гнетущая тишина. Никто из коллег Хэвеленда не вымолвил ни слова. Эплби тоже промолчал.

– По крайней мере, я предполагаю, что это мои кости, потому как моя коллекция исчезла. А поскольку мои кости принадлежали австралийскому аборигену, их довольно легко идентифицировать. Интересно знать, есть ли у кого-нибудь из вас какие-либо соображения по поводу того, каким образом эти экспонаты были использованы со столь экзотической целью?

Ответом ему стало гробовое молчание.

– Возможно, надобно спросить, не каким образом они оказались там, где их нашли, а зачем? Что вы думаете… Эмпсон? Не хотите ли развить мою теорию?

– Мне нечего развивать… Спросите Титлоу.

«А зачем, – подумал Эплби, – спрашивать Титлоу?» Титлоу, похоже, считал так же. Он с таким же негодованием смотрел на Эмпсона, с каким тот уставился на Хэвеленда. Еще немного, и все «подводные течения», существовавшие в этом небольшом кругу людей, хлынут на поверхность.

– Осмелюсь предположить, что их поместили туда для того, чтобы навести подозрения на вас, Хэвеленд, – вставил Титлоу. – Поунолл, а вам такой вариант не кажется возможным?

Поунолл, тем самым втянутый в пикировку (а зачем было его втягивать?), ответил:

– Я нахожу объяснение куда более простое и одновременно куда более необычное. Разве нет, Хэвеленд?

Похоже, Барочо оказался прав, и в профессорской началась игра. Игра, где каждый из игроков знал лишь часть правил. Но тут в разговор вступил бородатый человек весьма почтенного вида, сидевший напротив камина.

– А известна ли кому-нибудь из вас любопытная богемская легенда о костях из Клаттау?

Это был профессор Кёртис, и его совсем не относящееся к разговору замечание произвело на Эплби весьма любопытное впечатление. Произнесенное невпопад и при этих обстоятельствах даже абсурдное, оно со всей ясностью обозначило накал страстей, сопровождавший пикировку. Фраза Поунолла «Разве нет, Хэвеленд?» довела его до высшей точки. И вот Хэвеленд, не обращая внимания на Кёртиса и богемскую легенду, сделал ответный выстрел.

– Разумеется, я могу представить себе иное объяснение. Это последовательность событий, которая тотчас приходит мне на ум. Эмпсон, полагаю, вам следует изложить суть разговора между мной и Амплби, имевшего место в вашем присутствии месяц или два назад. Вы знаете, что я имею в виду. И я не думаю, что кому-либо еще известно об этом.

– Поунолл знает: я все рассказал ему на следующий день, – запальчиво парировал Эмпсон и тут же пожалел об этом. – Совершенно не вижу, – продолжал он, – почему я должен здесь что-то излагать. Если вы хотите все это рассказать, сделайте это сами.

Декан выпрямился в кресле беспокойно и в то же время как человек, власть имеющий.

– Хэвеленд, – произнес он, – все это имеет отношение к нашему делу? Если вы настаиваете на том, чтобы что-то нам рассказать, расскажите это сейчас же.

– Я вам сейчас же расскажу кое-что.

Его ответный выпад прозвучал в форме точной и язвительной имитации повелительного тона декана. Хэвеленд наверняка не стремился снискать сочувствие: вся профессорская, казалось, содрогнулась от его дерзости. Однако он сразу взял себя в руки и продолжил ровным голосом:

– Я расскажу вам, поскольку Эмпсону явно не хочется это делать, об одном случае, когда я повздорил с Амплби. Причем довольно сильно.

Над столом пронесся негодующий шепот. Декан, явно растерявшись, повернулся вполоборота к Эплби. Однако тот, казалось, был полностью поглощен изучением резьбы на торце столешницы. Хэвеленд продолжил:

– Дело касалось, разумеется, одной из привычных для Амплби кражи идей.

Эплби решил, что если что-то и можно было прочесть на лицах собравшихся здесь коллег покойного ректора, то скорее понимание, нежели изумление или растерянность. Декан, однако, сделал робкую попытку возразить. Хэвеленд пресек ее весьма несдержанно и даже грубо:

– Дейтон-Кларк, не будьте идиотом. Вдумайтесь в то, с чем мы столкнулись. Я заявляю, что Амплби снова присваивал себе чужие достижения. Не стану вдаваться в подробности. Эмпсон при этом присутствовал, и если бы он не чувствовал себя столь неловко, он бы изложил все более взвешенно. Однако я запомнил одно недвусмысленное выражение, которое я произнес.

Эплби почувствовал, что Хэвеленд уже вплотную приблизился к барьеру. В профессорской повисло напряженное ожидание.

– Когда я упрекнул его в этом, он просто внимания не обратил на мои слова. Он заговорил о своих собственных исследованиях захоронений в районе Персидского залива. Тогда я сказал, что хотел бы видеть его навечно замурованным в одном из его жутких склепов. Ведь так, Эмпсон?

Тот ничего не ответил. В профессорской наступила полная тишина. Хэвеленд оставался столь же бесстрастным, однако даже в тусклом мерцании свечей Эплби, взглянув на противоположный конец стола, заметил, как на лбу у Хэвеленда выступили крупные капли пота. Наконец молчание взорвал возглас:

– Хэвеленд, на какие безумные деяния вы намекаете?

Голос принадлежал Поуноллу. И если раньше в комнате царила тишина, то теперь все погрузились в оцепенение. Эплби почувствовал, что над столом внезапно пронеслась какая-то мысль, что на всех снизошло некое жуткое просветление. Но тут Хэвеленд вдруг вскочил на ноги. Он смотрел прямо в глаза Эплби и обратился скорее к нему одному, нежели к присутствующим:

– Вот вам материал для двух версий. Титлоу сказал что-то о том, чтобы «навести подозрения». Можете над этим поразмыслить. А Поунолл высказался о «более простом и более необычном». Вот вам еще пища для размышлений. Всего наилучшего.

После этого Хэвеленд быстрым размашистым шагом вышел из профессорской. Несколько мгновений все оставшиеся изумленно смотрели на опустевшее кресло. Однако Дейтон-Кларк что-то шепнул Титлоу, и тот нажал на кнопку звонка. Самое верное средство – прибегнуть к спасительному ритуалу.

Дверь в смежную профессорскую распахнулась, и слуга равнодушно объявил:

– Кофе подан!

III

Декан сделал знак Эплби, и они в сопровождении Титлоу, Барочо и еще одного молчаливого господина, оказавшегося доктором Готтом, перешли в соседнюю комнату. Дейтон-Кларк по праву декана, Эплби по праву гостя декана, Титлоу по праву главы Ученого совета, Готт по праву исполняющего обязанности проктора, а Барочо, очевидно, потому, что он просто забыл, что надо остаться с коллегами. Декан лично наливал кофе Эплби, остальные наливали себе сами. Дейтон-Кларк не скрывал от Эплби своего подавленного состояния.

– Мистер Эплби, все это ужасно, просто ужасно! Дай бог, чтобы вы поскорее раскрыли это дело. Я почти физически чувствую, как среди нас распространяется атмосфера недоверия и вражды.

Чуть менее часа назад Дейтон-Кларк красноречиво и многословно внушал Эплби нечто прямо противоположное. В полном противоречии с реальными фактами он настаивал, что смерть Амплби – дело рук некоего неизвестного, который не имеет ни малейшего отношения к колледжу Святого Антония. По правде сказать, он и теперь никоим образом не разуверился в своей убежденности, если эта убежденность, конечно, была искренней. Он отвел Эплби в угол и продолжал с болью в голосе:

– Слова Поунолла заслуживают всяческого порицания. Если Хэвеленд и намеревался выдвинуть какие-то обвинения, не следовало отвечать ему в такой резкой и оскорбительной форме. Мы все потрясены до глубины души.

Эплби пытался разгадать скрытый смысл этих слов, однако через пару секунд декан «просветил» его:

– Боюсь, что на мне лежит тяжкая обязанность все вам объяснить, мистер Эплби, и делаю я это с болью в сердце. Я совсем забыл… Разве я не отметил чуть ранее, говоря о костях, что они – деяние безумца, в то время как мы в колледже все совершенно в своем уме? В любом случае мне кажется, что я подразумевал именно это. И, конечно, я кое-что позабыл, хотя у меня было смутное чувство чего-то ужасного… Речь идет о неприятной истории, приключившейся с бедным Хэвелендом… Несколько лет назад, мистер Эплби, с ним случилось… э-э… сильное нервное расстройство, и довольно долгое время он вел себя очень странно. Его не совсем обычное поведение было замечено в зале саркофагов и мумий Британского музея. На какие выводы это нас наводит?

«Это может навести, – подумал Эплби, – на массу самых неожиданных выводов». Однако в данный момент ему вовсе не казалось, что этот факт вынесет расследование за пределы колледжа Святого Антония.

– Рецидивов не последовало, – тем временем продолжал декан. – Все это давным-давно, как говорится, поросло травой и, казалось, было забыто, пока Хэвеленд и Поунолл столь намеренно не вытащили это воспоминание на свет божий. Вы поймете, что дело обстояло именно так, когда я скажу вам, что Хэвеленда считали весьма вероятным преемником Амплби. И это несмотря на то, что, как вам известно, он отличается бескомпромиссностью суждений касательно некоторых социальных проблем. В свое время «выходку» Хэвеленда рассматривали как последствия «окопного синдрома» во время войны, а так он в высшей мере уравновешенный человек.

Тут Эплби мысленно вернулся к самому первому впечатлению, которое на него произвел Хэвеленд. Он вел себя ровно, да. Но не являлось ли это спокойствие результатом некоего постоянного внутреннего сдерживания? В душе декана явно что-то «кипело», а если так, то подобное «кипение» подразумевало хроническую латентную психическую нестабильность.

Прошло всего несколько минут после окончания собрания в профессорской, и остальные члены Ученого совета, выдержав предписанную ритуалом паузу, стали собираться, чтобы выпить кофе. Оставшись без начальства, они нынче вечером лишились компенсации в виде дополнительного общения с графинами портвейна. Вся компания разбилась на небольшие группы, и Эплби вскоре всецело завладел профессор Кёртис. Казалось, что ему выпала привилегия полностью выслушать любопытную легенду о костях из Клаттау. Однако у ученого мужа на уме было нечто иное.

– Могу ли я спросить вас, сударь мой, – начал он мягким, вкрадчивым голосом, – интересовались ли вы когда-нибудь беллетристикой о вашей профессии?

Эплби подумал, что Кёртису следовало задать этот вопрос Додду. Тем не менее он ответил, что отчасти сведущ в этой области.

– Тогда, – продолжал Кёртис, дружелюбно мигая поверх чуть сдвинутых на нос очков в тонкой металлической оправе, – вы, возможно, знакомы с опусами Готта? Надеюсь, я не разглашу никакой тайны, сказав вам, что Пентрейт – это его псевдоним, знаете ли. Полагаю, его рассказы весьма известны читающей публике?

Эплби согласился с этим и с интересом огляделся, ища глазами знаменитого литератора. Но Готт, будучи проктором, отбыл на ежевечерний «обход» города.

– Это довольно любопытный литературный жанр, – продолжал Кёртис, – и должен вам признаться, что, боюсь, я к нему весьма равнодушен. Склонны ли вы полагать, что кто-либо превзошел Уилки Коллинза? Или По? Не то чтобы По, как мне кажется, фигура малозначительная, однако заметьте, что он стал столь известен у нас благодаря французам! Нынешнее поколение, полагаю, уже давно миновало символистов? Но если взять «Украденное письмо»… Вам не кажется, что там все немного… как говорится, накручено?

Эплби согласился, что и ему тоже все кажется именно так. Кёртис пришел в восторг.

– Рад слышать, что мое, так сказать, дилетантское мнение подтверждает профессионал. Да, думаю, что я бы и сам обнаружил письмо, причем почти сразу. Однако интересно, была ли это задумка самого По? Я ничуть бы не удивился, узнав, что в ее основе лежит нечто такое, что старо как мир. Как вы считаете? В Стране Басков существует любопытное поверье… Однако, с вашего позволения, я расскажу его в другой раз. Почему я вспомнил По? Только оттого, что хотел сказать, что все эти кости, о которых столько разговоров, вполне возможно, не являются ни средством навести на кого-то подозрения, ни свидетельством некоего психического расстройства. Я не подразумеваю психическое расстройство в строгом смысле. Они могут быть (как бы лучше сформулировать?) воплощением понятия совершенно нормального субъекта о черном юморе… Вам знакомы офорты Гойи? В цикле… Боже мой, как же он называется? Барочо, цикл военных офортов Гойи…

Профессор Кёртис поспешил к испанцу и оставил своего собеседника одного.

Оглядевшись, Эплби заметил, что оказался рядом с тремя профессорами, о которых он пока еще ничего не знал: с Лэмбриком, Кэмпбеллом и Чалмерс-Патоном. Особый интерес у него вызывал Лэмбрик, женатый член Ученого совета и владелец ключа от злополучных калиток. А Кэмпбелл показался ему вроде бы знакомым. Чувствуя, что может пополнить свои впечатления, прежде чем проанализирует их в спокойной обстановке, Эплби подошел к этой группе и вскоре сидел в кресле, курил и беседовал с ними. В любом другом случае это являлось бы вопиющим нарушением этикета. Однако в колледже Святого Антония существовали свои правила, согласно которым «пришельцы» из внешнего мира интересовали его обитателей довольно мало. Они считали само собой разумеющимся относиться к прибывшему для расследования убийства офицеру полиции так же, как к архитектору, приглашенному для проектирования здания столовой, или к члену Академии художеств, рисующему акварели очаровательных внутренних двориков. Подобный настрой мог существенно ускорить расследование, и Эплби не счел себя обиженным.

Разговор шел о прокторских обязанностях Готта. Короткая прогулка из зала собраний в профессорскую происходила холодным и ненастным вечером, когда от поднимавшегося тумана першило в горле. Собеседники Эплби удобно устроились с сигаретами в больших кожаных креслах рядом с пылающим камином, горевшим даже жарче, чем в соседней комнате. По их ногам струилось приятное тепло, и мысль о коллеге, шедшем по улицам во главе университетского «патруля», очевидно, доставляла им особое удовольствие.

– Подумать только! – говорил Лэмбрик, грузный математик с лицом мечтателя и с примитивным чувством юмора. – Вот он заходит в «Пересмотренное дело». Там двое пьют глинтвейн. Он их проверяет, после чего выходит в промозглую мглу, думая о глинтвейне. Потом идет через улицу в «Крякающую утку», неплохой, кстати, паб. Там двое играют в шаффлборд за стаканчиками рома с лимоном. Проверяет. И вот он опять на улице, помышляя о роме с лимоном и шаффлборде. Он, между прочим, неплохо в него играет. Затем направляется в шикарное заведение в Беркли: с полдесятка щеголей потягивают шампанское. Старина Готт надеется на скандал. «Представьтесь, из какого вы колледжа?» Все четко рапортуют. Он опять идет патрулировать мимо моего портного (все забываю, как его зовут), и так до тех пор, пока не закроется клуб «Серп и молот» и все не улягутся спать. Ну и жизнь!

– А вы слышали, – вступил Кэмпбелл, темноволосый худощавый шотландец, – как Кёртис в его бытность старшим проктором проверил архиепископа Йоркского?

Это был прелестный анекдот, однако слишком тонкий для понимания Лэмбрика, который вдруг углубился в сумбурные математические дебри. Но Чалмерс-Патон продолжил разговор, вспомнив один из подвигов Кэмпбелла.

– Послушайте, Кэмпбелл, вы помните свое восхождение на башню Святого Бальдреда после возлияний?

Несмотря на явное неодобрение со стороны Кэмпбелла, Чалмерс-Патон рассказал эту историю. В ней Кэмпбелл предстал бесстрашным, даже безрассудным человеком, к тому же опытным верхолазом. И тут Эплби вспомнил.

– Вы действительно забрались очень высоко, не так ли? – тихо спросил он шотландца. – В Гималаях в двадцать шестом году.

Кэмпбелл смущенно покраснел и на какое-то мгновение растерялся.

– Я был там, – ответил он, помедлив. – А мы с вами не восходили на Столбовой пик, когда я наткнулся на вашу партию в Уэсдейле?

Эплби, в свою очередь, признал это, причем таким тоном, словно в разговоре с одноклассником вспомнил, как они вместе играли в лапту после пикника в воскресной школе. В любом случае они нашли общую тему, и несколько минут разговор шел об альпинизме. Затем Эплби спросил как бы между прочим:

– А в Святом Антонии нынче верхолазным спортом занимаются?

– По-моему, нет, – вступил в разговор Чалмерс-Патон. – Несколько лет назад был клуб, но студенты приходят и уходят, знаете ли. Так что я думаю, что все это заглохло.

Эплби заметил, что его собеседники поняли, что наконец-то прозвучало нечто, имеющее отношение к смерти ректора. Поэтому, обращаясь к Кэмпбеллу, он задал более конкретный вопрос:

– А как вообще колледж с точки зрения верхолазного спорта? Можно в него влезть, вылезти или просто побродить по крышам?

Кэмпбелл издал короткий смешок.

– Как вам известно, я альпинист-любитель. Однако уверяю вас, что я не взломщик и не высотник, так что не думаю, что смогу высказать авторитетное мнение. Любой может попасть на крышу через какой-то люк или чердачное окошко и немного там побегать. Однако замечу, не ручаясь за достоверность своих суждений, что на этом все и кончится. Полагаю, что залезть или вылезти по стенам почти невозможно.

– Даже опытному верхолазу?

Кэмпбелл ответил ровным, лишенным каких-либо эмоций тоном:

– Даже опытному верхолазу.

Глава 5

I

Эплби сидел в своей спальне и подводил итоги дня. Сначала, по давней привычке, он решил разобраться в окружавшей его обстановке, а затем проанализировать увиденное и услышанное. Комната ненадолго заняла его внимание. Размерами она была два с половиной на два с половиной метра с потолком тоже в два с половиной метра, а окнами служил замысловатый витражный узор, готическим полукружием проходивший с пола одного угла комнаты до потолка противоположного. Устроители колледжа, желая втиснуть в свои древние стены на десяток студентов больше, провели весьма затейливую внутреннюю перепланировку. О постоянном обитателе комнаты напоминали пустая банка с этикеткой «Мазь для уключин», молитвослов с изящным цветным узором по краям страниц, черно-белая фотография актрисы Мэй Уэст и десять одинаковых фотографий в одинаковых рамках. С них смотрели десять на удивление похожих молодых людей, сфотографированных, очевидно, сразу после школьных выпускных экзаменов. Эплби не объяснили, почему отсутствует сам владелец этих «артефактов». Возможно, он разошелся во мнениях с руководством колледжа или же (как подумал Эплби) заболел корью или свинкой.

Эплби вернулся к своим наблюдениям. В общем и целом он чувствовал себя куда увереннее, чем в тот момент, когда расстался с Доддом. Разбор фактов, собранных Доддом, позволил ему составить общее представление о ситуации, наметить некие опорные точки, позволявшие на что-то обратить внимание, что-то лишь запомнить, а что-то вовсе исключить. Однако вокруг них Эплби ощущал полную пустоту, какие-то неясные штрихи и наметки. Но чуть позже, вечером, он заметил свет в конце тоннеля. Точнее сказать, робкие проблески, напоминавшие угли, догоравшие в камине профессорской. От картины тщательно сооруженной сцены и зловещих декораций Эплби перешел к рассмотрению действующих лиц. Весьма возможно, главных героев…

По большей части Эплби приходилось иметь дело с людьми довольно хитрыми и коварными. Иногда ему доставляло удовольствие скрестить шпаги с хорошо развитым или даже блестящим интеллектом. Однако в большинстве случаев инспектор сталкивался с субъектами, обладавшими посредственными или чуть более развитыми умственными способностями и весьма узким кругозором. Теперь же ему предстояло дело, которое в интеллектуальном смысле могло стать вершиной его карьеры. Он оказался среди людей, наделенных блистательным интеллектом, постоянно его тренировавших и находившихся во всеоружии академических познаний. Они хранили ключ к разгадке тайны, и чтобы его найти, требовался блестящий и быстрый ум.

В тот вечер он все больше убеждался в одном. Его первоначальный осторожный скепсис касательно решающей роли фактов, приведших Додда к мысли о «подводной лодке», был преждевременным. Сам по себе исключительный факт того, что буквально накануне поставили новые замки и раздали новые ключи, уже играл решающую роль. Прямо или косвенно убийство было связано с одним или несколькими обладателями ключей. Единственно возможная альтернатива: злоумышленник мог вскарабкаться по стене запертого сада, – не заслуживала даже того, чтобы стать самой маловероятной версией в расследовании. Ключ к разгадке содержался в самих ключах. Раскладка представлялась вот какой:

Дейтон-Кларк, Эмпсон, Готт, Хэвеленд, Лэмбрик, Поунолл, Титлоу, привратник колледжа, некто гипотетический Икс (обладатель недостающего десятого ключа). Один из них или несколько, или все они убили Амплби. После чего, возможно, избавились от ключа как от улики, способной пролить свет на обстоятельства убийства.

Эплби проанализировал эту схему и понял, что что-то упустил. Взяв карандаш и бумагу, он набросал более подробную раскладку:

Слотуайнер, Дейтон-Кларк, Эмпсон, Готт, Хэвеленд, Лэмбрик, Поунолл, Титлоу, привратник колледжа, некто гипотетический Икс (обладатель десятого ключа). Один из них или несколько, или все они убили Амплби. Или же один из последних девяти, после чего избавившийся от ключа как от улики. Пока что никого нельзя исключить. Но если Слотуайнер и Титлоу говорят правду, они подтверждают взаимные алиби… Додд продолжает проверку показаний на предмет других алиби.

Вот что он узнал днем, находясь в апартаментах ректора. И именно это подтвердилось его дальнейшими наблюдениями. Но что же ему удалось выяснить позже? Что он узнал из разговора с деканом? Прежде всего кое-что о самом декане. Тот изо всех сил навязывал ему версию, что убийство – дело рук кого-то со стороны. И это вполне естественно. Версию эту он развил дальше, и суть его аргументов выражалась очень просто: «Подобное не мог совершить кто-то из нас. И само наше осознание того, что это невозможно, есть куда более веское доказательство, нежели некие осязаемые улики, говорящие об обратном». Эплби рассматривал эту версию, однако теперь он ее отвергал, как, похоже, и сам декан. Что еще выяснилось? Декан опасался, что обычное расследование предаст огласке интриги и дрязги в самом сердце колледжа. Более того, он сам недавно повздорил с Амплби. Вот, пожалуй, и все. Что же до более общих заключений, то Эплби пока не мог их ясно сформулировать. Декан был озадачен, более того, выбит из колеи. Иначе бы он не исходил потоками красноречия и не распространялся бы о не имеющих никакого отношения к делу предстоящих торжествах. Однако лукавил ли он или же скрывал нечто важное, пока было неясно.

Затем Эплби перешел к анализу того, что произошло в зале собраний. Точнее сказать, к странному поведению Барочо. Возможно, испанец имел весьма смутное представление об обстоятельствах смерти Амплби и по известным ему одному причинам действовал наугад. Кого он хотел зацепить? Титлоу? Или же Хэвеленда? А если он вообще не преследовал никакой определенной цели? Просто пустил «пробный шар» и решил посмотреть на общую реакцию? По крайней мере, сейчас Эплби не мог сделать из этого инцидента никаких внятных выводов.

Однако произошедшее в профессорской стало для Эплби настоящей загадкой. Он вскочил на ноги и прошел в пустовавшую гостиную, большую, довольно грязную комнату, отделанную деревянными панелями до самого потолка, в свою очередь, покрашенных в темно-коричневый цвет. Включив настольную лампу, Эплби принялся ходить из угла в угол.

Поразительным фактом было признание Хэвеленда, причем признание почему-то публичное, что кости принадлежат именно ему. Следовало сказать об этом Додду гораздо раньше. Хэвеленд вполне мог предположить, что тщательное изучение костей приведет к нему. Тогда зачем он тянул с признанием? Очевидно, для того, чтобы сделать его при вполне известных обстоятельствах: в профессорской в присутствии всех своих коллег. Хэвеленд хотел объявить всем о том, что ему известно: против него могут возбудить дело. Он обратился к Эмпсону, чтобы предать гласности самую шокирующую историю, которую, как ему казалось, знал только тот. А именно: ссора с Амплби, в результате которой его тайное, зловещее желание исполнилось почти буквально: «Я сказал, что хотел бы видеть его замурованным в одном из его жутких склепов».

Признание было ужасным само по себе, и Хэвеленд прекрасно знал, что Эплби вскоре добудет информацию, делающую его ужасным вдвойне, если не более. С Хэвелендом когда-то случился серьезный нервный срыв, а обстоятельства явно намекали на то, что он обладает неким болезненным влечением к символам смерти.

Тогда выходит, что случилось следующее. Столкнувшись с беспокоившими его фактами, Хэвеленд выступил и сказал: «Вы вольны думать, что прошлым вечером в припадке нервной болезни я убил ректора, тем самым исполнив свое желание, чтобы он лежал среди костей. Или же вы можете заподозрить, что некто, знавший все это, просто подставил меня».

Кто-то обо всем этом знает… «Эмпсон знал, что у меня в колледже имеется коллекция костей. Интересно, знал ли кто-нибудь еще?» «Эмпсон, вы знаете, что я имею в виду. И я не думаю, что кому-либо еще известно об этом». «Ведь так, Эмпсон?» Хэвеленд, по сути дела, прямо указал на Эмпсона. И что же сделал Эмпсон? «Возможно, самое поразительное, – подумал Эплби, – состояло в том, что Эмпсон, видя явную инсинуацию, не огрызнулся в ответ. Он в каком-то смысле «перевел стрелки» в сторону. «Спросите Титлоу». Сами по себе эти слова ничего не значили, однако они, несомненно, намекали на что-то важное». Атмосфера за столом была накалена до предела, и сейчас Эплби старался воссоздать ее, чтобы заново в ней разобраться.

Факты указывали на Хэвеленда. Хэвеленд указал на Эмпсона. Эмпсон (как и Барочо?) указал на Титлоу. А что же сам Титлоу? «Осмелюсь предположить, что их поместили туда для того, чтобы навести подозрения на вас, Хэвеленд. Поунолл, а вам такой вариант не кажется возможным?» Крылось ли что-нибудь за этим? Эплби полагал, что да. Но не наткнулся ли он в этой обвинительной пикировке на обычную реплику, лишенную всяких обвинений? Поунолл, в свою очередь, тоже «перевел стрелки». Именно он в конце концов вновь указал на Хэвеленда. «Я вижу объяснение куда более простое и одновременно куда более необычное». «Хэвеленд, на какие безумные деяния вы намекаете?» Эплби знал, каким образом на уровне интеллектуального спора подобные люди могут гонять мяч по кругу с целью сбить друг друга с толку. Безусловно, это являлось нормой среди научного сообщества. Столь же несомненным было то, что подобный процесс имеет свои прелести на уровне скандала и сплетен. А когда речь идет об убийстве?..

Эплби понял, что разобрался со всеми лежащими на поверхности фактами. Теперь надо обратиться к фактам, не столь очевидным. Ведь именно они, как он хорошо знал, в конечном итоге оказывались решающими. Оставить на время без внимания некое мимолетное наблюдение, отвергнуть какую-то малозначащую деталь – вот что зачастую приводило к краху самого кропотливого расследования.

Свечной воск. Слотуайнер и свечи. «Пир мудрецов» вверх ногами. Сейф. Мантия Барочо. Декан, пытающийся упредить скандал вокруг колледжа и рассказывающий о давнем нервном срыве Хэвеленда. Кёртис, как бы невзначай, с помощью полунамеков убедившийся, что Эплби известно, что у Готта есть псевдоним Пентрейт… И, наконец, Кэмпбелл. Человек, забиравшийся очень высоко. Самое главное – влезавший на башню Святого Бальдреда. Женат, живет за пределами колледжа. Ключа не имел. Однако он этнолог, а значит, связан с группой Амплби. И хотя Эплби не верил в возможность того, что Кэмпбелл начнет штурмовать стены колледжа Святого Антония с альпенштоком в руке, его предположений было недостаточно. Скорее всего, Кэмпбелл не представляет опасности, однако надо держать его в поле зрения.

Эплби переключился с размышлений о деле на осмотр гостиной. Он обнаружил, что невидящим взглядом уставился на разношерстную подборку книг, стоявших на полке: «Избранное» Стабба, «Современная поэзия», «Сага о Форсайтах», «Последнее дело Трента»…

Инспектор резко повернулся и бегло осмотрел комнату. Чайник, «пансионерская» мантия, футбольная вратарская кепка, блестящий верх которой уже успел потускнеть от влажных испарений тумана, даже теперь окутывавшего дворики. Упершись коленом в подоконник, Эплби распахнул окно и выглянул наружу. Там царила мгла, промозглая и холодная. Но в комнате тоже было нежарко, и ему совсем не хотелось спать. Повинуясь какому-то минутному порыву, он выключил свет, на ощупь вылез наружу и мягко спрыгнул вниз. Из-под двери пробивалась полоска света и слышались приглушенные голоса. Взволнованные студенты, безусловно, обсуждали происшествие и внутри колледжа на законных основаниях взбадривались возлияниями, которых был лишен несчастный «патрульный» Готт. Однако к этому времени Готт должен был спать сном праведника у себя в Суррейском дворике. Эплби глотнул свежего воздуха, и тут до него донесся глухой удар далекого колокола, тотчас же отозвавшийся эхом перезвона с других колоколен. Час ночи.

Лестница в апартаменты декана, по соседству с которыми располагались комнаты Эплби, находилась по диагонали от профессорской через Епископский дворик. Слева, под аркой, ведущей в Суррейский дворик, все еще горела лампочка. Однако ее приглушили, и свет едва доставал до посыпанной гравием дорожки, ведшей к краю лужайки, простиравшейся перед Эплби. Ночь выдалась пасмурная и туманная. В темноте едва различалась размытая линия, разделявшая тьму на две части, на заре они окажутся камнем стен и небом. И все же Эплби впервые в жизни так остро чувствовал все, что его окружало, словно подпал под чары тишины и ночи. Он принялся ходить взад-вперед вдоль ближней границы дворика, прокладывая себе путь сквозь тьму, в глубокой задумчивости.

II

В два часа ночи Эплби все еще разгуливал. Однако перезвон колоколов заставил его остановиться. За стоявшей перед ним чередой зданий простирался Садовый сквер, а в кармане у него лежал ключ. Сейчас это был единственный ключ, за исключением загадочного десятого, не находившийся в руках прежних владельцев. Ключи у них изъяли утром после убийства (Додд напрямую использовал свои полномочия). Один ключ выдали констеблю, весь день караулившему входы и выходы, после чего ключ перешел к сменившему его полисмену, в тот момент сидевшему в привратницкой. Таким образом, Эмпсон, Хэвеленд, Поунолл и Титлоу, когда их поздним вечером впустили в Садовый сквер, оказались в своеобразном «плену» у полиции. В настоящий момент – а это едва ли могло продолжаться долго – никто не мог войти в Садовый сквер или выйти оттуда, не столкнувшись с констеблем или Эплби. Охватившее инспектора желание воспользоваться ключом прямо сейчас было совершенно иррационально, поскольку почти что в полной темноте он вряд смог бы что-нибудь увидеть или сделать. Однако Эплби считал, что подобные порывы вовсе не обязательно подавлять, и осторожно двинулся к ближайшей из двух калиток – между часовней и библиотекой. Затем, вдруг передумав, он быстро пересек лужайку, оставив на время библиотеку и часовню, и вместо этого направился к западной калитке – между залом собраний и ректорскими апартаментами. Именно эту калитку он видел, идя после ужина в профессорскую, и именно через нее констебль, очевидно, впускал четырех живших на территории Садового сквера в их квартиры.

Наконец инспектор обогнул огромный южный выступ зала собраний и ощутил под ногами гравий. Он стоял на дорожке, ведшей сквозь калитку мимо апартаментов ректора в Садовый сквер. Осторожно пошел по ней. Справа находился зал собраний, а слева, очевидно, профессорские. Он нащупал в кармане ключ, не спуская глаз со смутных контуров дорожки у себя под ногами. В темноте было очень трудно определить расстояние, так что он вытянул руку, чтобы со всего размаха не налететь на калитку, и мерно зашагал вперед. Вдруг он заметил, что справа от него что-то мелькнуло. Стена зала, вдоль которой он шел, исчезла и сменилась черной пустотой. В тот же момент он заметил, что дорожка у него под ногами расходится вправо и влево. Он был уже в Садовом сквере. Калитка осталась позади.

Несколькими мгновениями ранее Эплби представлял собой некую бестелесную интеллектуальную машину, его занимали только размышления. Теперь же он превратился в натянутую струну, чувства были включены на полную мощность. Примерно с полминуты он стоял не шевелясь и напряженно прислушивался. Бесшумно опустившись на колени, он приложил ухо к земле, но не услышал никаких звуков, кроме приглушенного гула машин, проезжавших по Школьной улице.

Эплби выпрямился и повернул назад. В нескольких метрах от себя он заметил северный угол зала собраний и медленно двинулся вперед, все время касаясь левой рукой стены, пока не оказался у калитки. Одна створка была открыта. Значит, в темноте он прошел сквозь узкий проем, ничего не заметив. Остановившись, инспектор стал раздумывать, что делать дальше. Оставить калитку без присмотра именно сейчас – совершенно непозволительно. Существовала вероятность обнаружить нечто важное, для чего стоило в случае необходимости ждать до утра. Он, конечно, мог крикнуть и позвать на подмогу. Он мог даже, сделав всего несколько шагов, взять под контроль ведшую в Суррейский дворик арку. Оттуда фонариком можно подать сигнал констеблю в привратницкой, если тот не спит, и в обоих случаях вспугнуть кого-то, кто, не подозревая ни о какой опасности, мог угодить в расставленную Эплби ловушку. Инспектор прижался к стене и приготовился ждать не смыкая глаз до самого рассвета.

Он вытянул левую руку и коснулся холодного металла открытой створки. Водя рукой вверх и вниз, наткнулся на замок. Эплби напрягся. В замке торчал ключ. Тот самый злосчастный десятый ключ!

Он принялся тщательно, насколько это позволяла темнота, изучать калитку. Открытая створка крепилась таким образом, что закрывалась благодаря своему весу, после чего автоматически защелкивалась. Однако в стену была вделана щеколда, которая придерживала дверь в дневное время, и сейчас она была опущена. Эплби достал из кармана небольшие щипчики. Не касаясь пальцами ключа, он вытащил его из замка и положил в свой блокнот, затем отодвинул щеколду, вошел в Епископский дворик и подождал, пока не раздался негромкий скрип закрывшейся калитки. Теперь все ключи находились в руках полиции.

И тогда Эплби побежал. Он бесшумно пронесся по траве, затем под арку к привратницкой. Взмахнув рукой, он приказал констеблю, выполнявшему обязанности привратника, следовать за ним, и меньше чем через минуту они оказались у калитки. Эплби открыл замок и шепотом приказал:

– Если кто-то появится – взять его и ждать моего возвращения.

Потом инспектор снова скрылся во тьме Садового дворика. Сначала он направился к восточной калитке между библиотекой и часовней. Пройдя прямо по траве, Эплби обнаружил, что калитка надежно заперта на замок. Затем он пошел по едва заметной тропинке, ведшей к Школьной улице и упиравшейся в турникет, отделявший колледж Святого Антония от внешнего мира. Однако в темноте он сбился с пути и начал блуждать среди яблонь, но все же решил, что фонарик лучше не включать. Через несколько минут Эплби нащупал рукой стену восточной стороны сада. Трава подступала к ней, так что инспектор бесшумно двинулся вперед. Вскоре он достиг турникета. Тот также оказался запертым на замок.

Эплби развернулся и отправился назад, пытаясь вспомнить нарисованные на схеме Додда дорожки. Однако ему это не удалось, так что пришлось положиться на интуицию. Переходящие одна в другую тропы уходили вправо. Он двинулся вперед, держась левой стороны, пока не оказался на крохотном перекрестке и, кажется, догадался, где находится. Справа от него располагались профессорские апартаменты, слева – западная калитка, где он оставил констебля, прямо перед ним – створчатые окна ректорского кабинета. Эплби пошел прямо и вскоре убедился, что что-то не так.

Он знал, что эти окна закрывались сверху и снизу на шпингалеты и на замок посередине рам. Однако теперь одно окно оказалось открытым, как и западная калитка. Внутри кабинета царила тьма. Эплби снова напряженно прислушался и проскользнул внутрь. Шторы были отдернуты совсем немного. Он как можно тише задернул их поплотнее и включил фонарик.

Тело унесли еще вечером. Однако кости оставались на своих местах, как и нарисованные мелом черепа на стене. Эплби подкрался к двери. Она оказалась запертой, и он не сомневался, что поставленная снаружи Доддом печать осталась нетронутой. Кому-то удалось силой открыть створчатые окна снаружи, после чего этот кто-то обшарил комнату. Эплби включил свет и направился в дальний конец кабинета, заранее предчувствуя, что он там увидит. Рядом с «Пиром мудрецов» красовался отодвинутый стеллаж с муляжами. Потайной сейф был открыт. Внутри виднелись беспорядочно перемешанные документы. Безусловно, что-то пропало.

Сторонний наблюдатель заметил бы, как сильно побледнел Эплби. Эту партию он проиграл. Возможно, решающую партию. Надо было настоять, чтобы Додд выделил больше людей для наблюдения, а не только констебля в привратницкой. Надо было вызвать бригаду специалистов из Лондона, чтобы они всю ночь вскрывали сейф…

Он заставил себя приступить к осмотру. Насколько он мог видеть, все оставалось на своих местах. Письменный стол не тронули. И сейф не взламывали. Некто, проникший в кабинет, прекрасно знал, что искать, где это спрятано и как получить туда доступ. Сейф, о самом существовании которого, похоже, в колледже никто и не подозревал, не являлся загадкой для незваного гостя. Ему не составило труда открыть его, несмотря на мудреный цифровой замок. Так кто же этот незваный гость? Эплби прикинул возможные версии. Один из четырех, спавших по соседству в профессорских апартаментах, мог легко сюда проникнуть.

Эплби снова скрылся за шторами и осмотрел окна. Теперь все прояснилось. Взломщик алмазом прорезал три круга, к которым приложил куски мешковины, обработанные клейким веществом. Сквозь эти гасящие звук прокладки он пробил отверстия и добрался до шпингалетов и до замка. Этот прием относился скорее к беллетристике, нежели к криминалистике, однако он сработал на удивление удачно. Обычно в результате стекло с громким звоном разбивалось об огромный подоконник. Однако здесь куски стекла находились почти рядом с линиями надрезов, и шум едва ли мог достигнуть комнат прислуги покойного ректора или же находящихся за углом профессорских апартаментов.

Взломщиком мог оказаться один из обитателей этих апартаментов. Но тогда что означала открытая западная калитка? Ключ в ней торчал со стороны сада. Если взлом и открытая калитка как-то связаны и если в этом замешан кто-то из четверых (Эмпсон, Хэвеленд, Поунолл, Титлоу), то он прошел через калитку в какой-то из двориков. И все еще остается там. Или же некто извне проник на территорию колледжа с десятым ключом через турникет, совершил ограбление и таким же образом оказался во внутренних двориках.

Однако все это могло быть подстроено с целью сбить сыщиков с толку. Зачем оставили ключ в замке? Как ложный след? А если взломщик проник в кабинет не со стороны сада, а из Епископского дворика? Тогда он мог вставить ключ со стороны сада, чтобы навести на выводы об обратном. Однако что же логически следует из этих выводов? Из них следует, что кто-то прошел из Садового сквера (или, возможно, со Школьной улицы) во внутренние дворики колледжа, а затем (поскольку этого вымышленного субъекта там обнаружить не удалось) вернулся тем же путем, оставив калитку открытой, а ключ в замке. Эта версия была настолько лапидарна, что не заслуживала даже поверхностного рассмотрения. Почти наверняка кто-то прошел из Садового сквера в Епископский дворик, и почти наверняка этот кто-то все еще находился там. Ведь если (вспомним скрип!) калитку оставили открытой, чтобы не шуметь перед возвращением, то о ключе просто могли забыть, когда принималось решение, что действовать нужно именно так. Но если бы этот некто вернулся в Садовый дворик, он бы инстинктивно стал заметать следы и почти наверняка захлопнул бы калитку и взял ключ с собой.

Если бы дело действительно обстояло подобным образом и злоумышленник находился где-то в главных зданиях и намеревался улизнуть через калитки, то он был практически в руках Эплби. Оставить калитку открытой при том, что вокруг рыщет полиция, было грубейшей ошибкой. Оставить ключ в замке – еще более неосмотрительно. Оба эти факта наводили на мысль о человеке, которого Эплби до последнего момента никак не связывал с образом убийцы Амплби. И если он сейчас поджидал именно убийцу, то «загадка колледжа Святого Антония» вполне может стать достоянием истории в течение получаса. Именно эта мысль приводила Эплби в некоторое замешательство.

Эплби снова спрыгнул в темноту, направился к западной калитке и обнаружил, что смотрит на наставленное на него тускло поблескивающее дуло револьвера. Здоровяк констебль нечасто держал в руках подобного рода оружие, так что Эплби испытал облегчение, узнав, кто перед ним. По крайней мере, констебль оказался бдительным служакой, и его можно было задержать на посту чуть дольше. Инспектор шепотом дал ему указания. Сам он решил вернуться, чтобы осмотреть профессорские апартаменты. Констеблю надлежало продолжать наблюдение и задерживать всех проходящих. Если не поднимать шума, то был шанс тихо взять взломщика с неопровержимыми уликами. Общая тревога и обыск могли бы выявить кого-то, кто вряд ли смог бы объяснить свое присутствие, однако ему вряд ли удалось бы что-то инкриминировать за отсутствием улик. Тем временем осмотр профессорских апартаментов мог выявить отсутствие одного из их обитателей. Это само по себе станет свидетельством того, что при запланированной поимке злоумышленника у западной калитки что-то может пойти не так.

Эплби уже собрался вернуться в сад, когда вдруг понял, что во время своей долгой ночной «охоты» основательно замерз. А ведь после осмотра профессорских апартаментов ему почти наверняка предстояла долгая «вахта» рядом с коллегой. На той стороне лужайки, у подножия лестницы, ведшей в апартаменты декана, висело его пальто. И поскольку Эплби мог незамеченным миновать фонарь над аркой, ведущей в Суррейский дворик, он решил быстро взять пальто без особого риска кого-то спугнуть.

Сказав об этом констеблю, инспектор быстро завернул за угол зала собраний и уверенно зашагал к лестнице. У самой двери он перешел посыпанную гравием дорожку, после чего проскользнул внутрь. Потом Эплби на ощупь двинулся туда, где висело пальто. Он уже протянул к нему руку, когда вдруг услышал шорох: позади него в темноте что-то шевельнулось. Не успел он обернуться, как почувствовал сокрушительный удар. В ту же секунду Эплби рухнул на пол.

Глава 6

I

В сознание наш герой пришел примерно через полчаса. Голова гудела, его тошнило. Тем не менее не успел он это осознать, как понял, что мозг его вновь начал работать четко и ясно. Эплби почти сразу сообразил, что его никоим образом не пытались убить: его просто аккуратно и довольно «милосердно» обездвижили. Оставалось понять: зачем. Ощупав себя, он убедился, что злоумышленник обшарил его карманы и что ключ от Садового сквера исчез. Однако найденный им в замке ключ оказался на месте. Он по-прежнему лежал в блокноте, храня возможные отпечатки пальцев. Нападавший хотел завладеть ключом: чуть дальше просчитать ситуацию он не удосужился. И Эплби во второй раз за ночь убедился, что имеет дело с субъектом, весьма ограниченным.

Неизвестный пытался завладеть ключом с вполне определенной целью. Западная калитка охранялась, а восточная нет. Пока все ключи находились в руках у полиции, в этом не было нужды, поскольку любой скрывавшийся в двориках мог выбраться лишь через открытую западную калитку, где стоял констебль. Однако сейчас напавший на Эплби был почти свободным человеком. Ему оставалось лишь пробежать вдоль восточной стены Епископского дворика и проскочить между библиотекой и часовней – чего не мог видеть или слышать находившийся на другом конце дворика констебль – и проникнуть в Садовый сквер другим путем. Затем, если бы это был Эмпсон, Поунолл, Хэвеленд или Титлоу, он мог бы отправиться спать. Если это кто-то посторонний, «аутсайдер», он смог бы пройти через турникет и исчезнуть.

Эплби медленно поднялся на ноги. От этого движения из раны на голове выступила кровь. Когда он нагнулся, струйка крови стекла по лбу и несколько капель попали в глаза. Эплби наскоро свернул из носового платка импровизированную повязку и, вздрагивая от холода, накинул пальто, ставшее причиной его крушения. Да, крушения во всех смыслах. За ночь его перехитрили дважды. Сначала не позволили ему предотвратить кражу в кабинете ректора, а теперь одержали над ним верх в поединке один на один. Во втором случае он испытал крушение надежд. Ведь если бы он направился в профессорские апартаменты прежде, чем озаботиться личным комфортом, чего бы он только не узнал! Эплби упустил шанс, который, возможно, вряд ли представится в будущем.

По крайней мере, сейчас-то инспектор мог отправиться в профессорские апартаменты. Борясь с головокружением и тошнотой, он вышел во дворик. В небольшом, отделанном камнем вестибюле было довольно прохладно, однако на улице – еще холоднее. Глотнув морозного воздуха, Эплби окончательно пришел в себя и уверенным шагом пошел через лужайку.

Констебль сделал все правильно: пока Эплби отсутствовал, он неотлучно находился на посту, однако с течением времени забеспокоился и даже несколько растерялся и поэтому теперь одолевал Эплби вопросами, не совершил ли он, констебль, какой-либо ошибки. Эплби заверил его, что все в порядке и отправил на менее ответственный пост в кабинет ректора. Охранять калитку больше не имело смысла: птичка улетела. Эплби снова прошел в Садовый сквер. Он посмотрел на светящийся циферблат часов: без четверти четыре. Вокруг царила непроглядная тьма.

Инспектор почти не надеялся что-то разузнать в результате этой «вылазки». Однако она представлялась более предпочтительной, нежели вернуться к себе в комнаты и поразмыслить, когда его мозг едва ли мог работать в полную силу. Если бы он все-таки вернулся к себе, без размышлений бы не обошлось: заснуть после поражения казалось ему невозможным. Поэтому Эплби завернул за угол ректорских апартаментов и вскоре увидел перед собой профессорский дом. Он сам прибегнет к легкому взлому. Если один из обитателей профессорских апартаментов и есть напавший на него, то существует вероятность, что он обнаружит там некие доказательства или свидетельства. А если его заметят во время осмотра комнат профессоров Святого Антония в четыре утра, это тоже можно обратить себе на пользу. Само ощущение того, что полиция неустанно «роет землю», зачастую очень положительно влияет на ход расследования.

Войдя в отделанный каменными плитами вестибюль профессорских апартаментов, Эплби не увидел ни единого лучика света. Здание построили сравнительно недавно, однако по старому типовому проекту. Справа и слева от Эплби располагались внешние двери апартаментов: Поунолла – слева, Хэвеленда – справа. Обе они были приоткрыты, и Эплби осторожно высветил фонариком находившиеся за ними маленькие прихожие. В них была лишь одна дверь. Она, очевидно, вела в гостиную, через которую, в свою очередь, можно через внутреннюю дверь попасть в спальню. Прямо перед Эплби, напротив стены справа, в темноту уходила лестница, ведшая в такой же вестибюль на втором этаже, где располагались апартаменты Титлоу и Эмпсона. У левой стены виднелись ступеньки вниз, очевидно, в подвальные служебные помещения. Искать здесь было особо нечего, однако Эплби быстро осмотрел сначала каменный пол внешнего вестибюля, а затем деревянные полы. На улице было довольно влажно, и свежий след ноги мог указать на того, кто разгуливал по саду и дворикам глубокой ночью.

Однако тщательный осмотр ничего не дал, и Эплби обратился к лестнице. Он осторожно поднимался по голым деревянным ступеням, внимательно разглядывая каждую из них. Первый марш упирался в небольшую площадку с ящиком для угля. Эплби поднялся в верхний вестибюль. И опять ничего. Он подумал, что все это говорит само за себя: и в нижнем вестибюле, и на ступенях лестницы его ботинки оставили четкие отпечатки. Если кто-то входил внутрь за последние два часа, наверняка остались бы следы. Хотя с какой стороны посмотреть… Сам Эплби довольно много ходил по траве. Если напавший на него держался дорожек, то его обувь могла остаться сравнительно сухой. Вполне вероятно, что осторожный и осмотрительный субъект мог снять ботинки перед входом в здание.

Теперь Эплби решил убедиться, что все обитатели профессорских апартаментов находятся в здании. Он осторожно приоткрыл дверь в гостиную Эмпсона и проскользнул внутрь. Фонарик осветил большую комнату с книжными шкафами вдоль стен, ковры тонкой работы на блестящем паркетном полу, глубокие кожаные кресла и бронзовый бюст на пьедестале у самой двери, где стоял Эплби. Движимый вполне естественным любопытством, он направил луч фонарика на бюст. Голова, несомненно, какого-то ученого мужа. Он заметил на пьедестале табличку с надписью «Шарко». Возможно, духовный наставник Эмпсона. И Фрейда тоже.

Затем – и снова вполне естественно – фонарик скользнул по книгам. Библиотека оказалась тщательно подобранной, без каких-либо отклонений, предпочтений и прочих вольностей… Античные философы в полном составе. Современные философы по ранжиру. «Всемирная библиотека психологии, философии и методологии» – полное собрание без единого пропуска. Классическая психология – первоклассная коллекция. Клиническая психология – великолепная подборка. Внутренние болезни и терапия – вполне достаточно, чтобы открыть свою практику. Судебная психиатрия и психология. Криминалистика… Пожалуй, все. Теперь спальня.

Осторожно ступая с ковра на ковер, словно ребенок, играющий в классики, Эплби дошел до внутренней двери и, затаив дыхание, услышал раздававшееся оттуда ровное посапывание. Он повернул ручку и приоткрыл дверь примерно на полметра, пока не увидел кровать, затем направил луч фонарика на потолок гостиной: его света оказалось достаточно, чтобы хорошо разглядеть Эмпсона. Тот крепко спал и во сне выглядел хрупким и изможденным. Сжатый рот наводил на мысли о болезни. Бледная кожа плотно обтягивала скулы и нижнюю челюсть. Эплби припомнил некоторые заминки, почти заикание в речи Эмпсона. Он также вспомнил, что Эмпсон хромал и ходил, опираясь на трость, даже теперь стоявшую у кровати. Эти два физических недостатка, возможно, указывали на внутреннюю ранимость, а резкие манеры Эмпсона играли роль своего рода защиты, скрывали страдания или даже смертельный недуг. Эплби мысленно вернулся к книжным полкам в гостиной. Главный побудительный мотив личности вроде Эмпсона можно описать как постоянное стремление к власти человека физически ущербного. Он тихонько закрыл дверь, оставив за ней немощного, почти жалкого человека. Его вдруг охватило совершенно противоречащее его профессии чувство стыда за то, что он вторгается в жизнь людей без их ведома: ведь во сне человек так беззащитен. Эплби вернулся на площадку и зашел в апартаменты Титлоу.

На этот раз он не задержался в гостиной для ее осмотра, поскольку хотел как можно быстрее спуститься вниз. Подкравшись на цыпочках к двери спальни, он наклонился и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Даже чрезвычайно острый слух Эплби не смог ничего уловить. Или Титлоу спал очень тихо, или… Эплби резко распахнул дверь. Спальня была пуста. Постельное белье в беспорядке лежало на кровати, а со стула свисала фрачная пара Титлоу. Сам же Титлоу куда-то исчез.

* * *

Сквозь обращенные на восток окна не было видно ни единого проблеска света, так что Эплби не стал выключать фонарик, когда осторожно спускался вниз. Он подождет Титлоу, а пока что взглянет на двух обитателей, живущих на первом этаже. Угрызения совести больше его не мучили: если во сне человек уязвим, то этим надо воспользоваться. Повернувшись вправо у подножия лестницы, он было положил руку на ручку двери Поунолла, как вдруг тотчас отдернул ее. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света. Внутри кто-то щелкнул выключателем.

Эплби тут же подумал, что это Титлоу: пока он был у Эмпсона, тот мог проскользнуть вниз к Поуноллу с какой-то своей целью. Голосов Эплби не слышал, только звуки, сопровождавшие какое-то движение. Спал ли Поунолл крепким сном, не ведая о постороннем, как и Эмпсон несколько минут назад? Эплби присел и с неохотой заглянул в замочную скважину. Ничто так не раздражает шпиона, как замочная скважина. Можно рассмотреть кусочек пола, кусочек стены и даже кусочек потолка, однако с боков почти ничего не видно. Чем толще дверь, тем у́же угол зрения, а двери в колледжах славятся своей добротностью и основательностью. Глядя в замочную скважину двери Поунолла, Эплби заметил лишь какое-то движение, но не более того. Ему оставалось или войти, или отступить. Потом его вдруг осенило, что от окон куда больше пользы. Он выскользнул в сад и был вознагражден за свою догадливость. Шторы в комнате Поунолла оказались задернутыми, однако через щелку пробивалась полоска света. Встав на цыпочки, Эплби смог заглянуть внутрь.

По полу двигалось что-то большое и черное, и понадобилось несколько секунд, чтобы отделить этот объект от фона и определить его форму. При внимательном рассмотрении это оказались чьи-то ягодицы, изгиб спины и пятки. Кто-то в смокинге стоял на коленях и медленно ползал по ковру. Вряд ли это был Титлоу, даже если он вдруг почему-то сменил один вечерний костюм на другой. И тут этот «кто-то» повернулся и поднялся на ноги. Им оказался Поунолл собственной персоной.

Даже глядя сквозь тонкую щелку, Эплби поразился, насколько сосредоточенным было лицо Поунолла. Движения его не отличались особой ловкостью, а чистые голубые глаза – быстротой взгляда. Теперь они смотрели холодно, что было заметно даже сквозь щель в шторах, а лоб нахмурился от напряженной работы мысли. Эплби не опасался, что его лицо заметят в оконном проеме. Поунолл не отрываясь смотрел в пол. Затем он на несколько мгновений исчез из поля зрения, вернувшись с каким-то небольшим предметом в руках, после этого снова опустился на пол и принялся сантиметр за сантиметром изучать свой ковер.

Эплби так увлекся этим зрелищем, что чуть было не вскрикнул, внезапно услышав позади себя тихий, вкрадчивый голос:

– А, дорогой господин инспектор! Рановато вы начали! Или же слишком припозднились?

Включив фонарик, Эплби резко обернулся. Перед ним стоял Титлоу в накинутом поверх пижамы потертом, но тем не менее роскошном шелковом халате и глядел на него сверкающими бездонными глазами. В его голосе сквозила ирония, чуть ли не сарказм, о чем говорило обращение «господин инспектор». Однако она сменилась озабоченностью, когда глава Ученого совета добавил:

– Боже мой, милейший, да вы не ранены ли?

В сочившемся из окна скудном свете Эплби представлял собой весьма жалкое зрелище: бледный, измотанный, с окровавленной повязкой на голове и запекшейся кровью на лице. Он сухо признался, что попал в досадную переделку. Титлоу участливо продолжал:

– Если вы закончили свои наблюдения, неугодно ли подняться ко мне? Я только что принес кофе из буфетной в подвале: меня частенько мучает бессонница. Однако вам, смею заметить, нужно кое-что покрепче. А после этого лучше всего отправиться в постель… Идемте же.

Эплби заметил, что за внешним добродушием скрыто нервное возбуждение, та же раздраженность, импульсивность, поразившие его в Титлоу чуть раньше. К тому же Титлоу, столь же крепкий, как Эмпсон или Хэвеленд, обладал куда более сложным и многослойным характером. Его личность представляла собой несколько не очень плотно связанных между собой интеллектуальных и эмоциональных слоев. Однако теперь Титлоу вежливо улыбался, казалось, развеселившись оттого, что застал сыщика в весьма глупой и щекотливой ситуации. Эплби чувствовал себя неловко. Он испытал какое-то дурацкое удовлетворение, что Титлоу не увидел его подглядывавшим в замочную скважину: следить через окно, считал он, куда менее позорно. Инспектор взял себя в руки и ответил:

– С превеликим удовольствием. Однако прошу меня простить, я оставлю вас буквально на минуту.

Вернувшись в вестибюль профессорских апартаментов, он направился прямиком к спальне Хэвеленда, убедился, что тот крепко спит, и тотчас возвратился. Завершив «обход», Эплби последовал наверх за теперь уже вовсю улыбавшимся Титлоу.

II

Виски у Титлоу оказался прекрасным. Так, по крайней мере, показалось Эплби, который с удовольствием бы выпил и вонючий самогон в этот мрачный час. Холодное ноябрьское утро, половина пятого. Вытянув ноги к большому электрическому обогревателю, он неторопливо пил обжигающий напиток, заедая его бисквитами из огромной жестяной банки с весьма двусмысленной этикеткой «Глиняные таблички: Лагаш и Урук» и с интересом оглядываясь по сторонам. Он уже успел побывать в этой комнате, хотя Титлоу и не знал об этом, и теперь внимательно изучал ее. Гостиная может многое рассказать о своем хозяине, особенно если там масса книг. В отличие от Амплби и Эмпсона книги у Титлоу, как и у Дейтона-Кларка, располагались в низких шкафах, доходивших лишь до пояса. Однако они стояли в два ряда на широких полках, что создавало неизбежное неудобство, еще более усугублявшееся совершенно хаотичной расстановкой томов. На поверхности книжных шкафов красовались расставленные в полном беспорядке образцы древнего гончарного искусства. Они были самых разнообразных форм: изящные и обтекаемые, угловатые и строгие, с блестящей глазурью и тонкими трещинками, с текстурами, ласкавшими глаз, к которым так и хотелось прикоснуться. На одной из стен над «черепками» висела огромная схема каких-то обширных раскопок, где цветными мелками были помечены ежегодные этапы работ. Рядом с ней, скорее для работы, нежели для украшения, располагались несколько великолепных снимков тех же раскопок, сделанных при помощи аэрофотосъемки, с линиями и крестиками, нанесенными цинковыми белилами. Затем следовала великолепная мини-галерея, состоявшая из фотографий и репродукций, относившихся к одной области искусства. Точнее сказать, охватывавших одну область: доисторическую, первобытную и доэллинскую культуры, для большинства все еще остававшихся «археологией», но для некоторых уже сделавшихся «искусством». Все формы жизни с главенствовавшей фигурой человека, стилизованные таким образом, чтобы передать постоянство, твердость и вместе с тем отвлеченность. Это искусство народов, подсознательно боявшихся жизни. И прямо над ними, в нарочитом соседстве – средневековое искусство, презирающее жизнь. Прекрасная подборка, в центре которой красовалась большая немецкая гравюра «Пляска смерти». И, словно противостоя Средневековью и намеренно контрастируя с ним, с противоположной стены лучилась светом и теплом Возрождения репродукция «Спящей Венеры» Джорджоне.

На самом деле, как понял Эплби, Титлоу намеренно создал в комнате атмосферу некоторой хаотичности. В дополнение к навязчивому контрасту в гостиной располагались предметы, лишь усиливавшие дисгармонию. Например, игрушечная собачка, чем-то похожая на королеву Викторию, которая вряд ли почувствовала бы себя здесь уютно, и небольшое ядро. Одно из кресел было просто выдолблено из какого-то пористого камня. Однако взгляд Эплби дольше всего задержался на «Пляске смерти» и на «Спящей Венере». Затем он отхлебнул виски и, наконец, негромко обратился к Титлоу тем же загадочным тоном, каким тот говорил чуть ранее:

– Что за правду охраняют горы и есть ли ложь за их границей?

В наступившем молчании Титлоу задумчиво разглядывал полицейского, цитировавшего Монтеня. Потом он улыбнулся, и улыбка его была очаровательна.

– Неужели я не умею скрывать свои помыслы? – спросил он. – Высветить свои внутренние противоречия, развесить их по стенам в видимых образах – значит суметь критически посмотреть на себя со стороны. Вы понимаете?

– Порыв художника, – ответил Эплби.

Титлоу покачал головой:

– Я не художник. Кажется. Я археолог, и, возможно, это не очень-то хорошо, по крайней мере для меня. Не очень-то хорошо заниматься чем-то, что занимает лишь часть тебя. Иногда мне представляется, что именно эта часть и сделала меня тем, кто я есть. По природе я человек творческий, с резвым воображением. Но сегодня трудно стать художником. Останавливаешься на полпути и начинаешь делать что-то другое. И если это что-то требует лишь интеллекта, все остальные желания и помыслы теряют выразительность, и потом человек становится странным и эксцентричным. В нем дремлют непонятные, порой нелепые желания. Разве не так, мистер Эплби?

Довольно странный и внезапно заданный вопрос. Не менее странен и сам человек, словно по какому-то принуждению открывающий душу незнакомцу, к тому же полицейскому. Эплби отреагировал почти наугад:

– Вы считаете несостоявшегося художника… неуравновешенным?

Однако это вновь подвигло Титлоу на излияния:

– Художники или ученые – все мы здесь нынче неуравновешенны, мистер Эплби. Таков дух нашего века: перемены множатся, хаос растет, и конец нашей эпохи ближе с каждым часом! Возможно, чтобы осознать это, не следует долго пребывать в воображаемой стабильности Египта или Вавилона, а? Однако самые первые порывы вихря овевают именно ученых, людей мыслящих и созерцающих…

Нервно расхаживая из угла в угол, Титлоу заговорил о ритме истории, о расцвете и упадке культур, о закате Европы, о деградации западной цивилизации. Говорил он хорошо и образно, логично и ярко, то и дело как-то многозначительно прерываясь. Эплби спокойно выслушал его до конца. Речь Титлоу была таким же свершившимся фактом, как и смерть Амплби.

– Вам известно, откуда мы все здесь происходим. Я хочу сказать, откуда мы берем свое начало. Мы писцы, средневековые грамотеи, живущие духовной жизнью, которая естественна и приемлема лишь для тех, кто служит некой абстрактной идее. Но есть ли она у нас теперь? И во что тогда превращаются все эти раздумья, аналитические выкладки и споры? Не в мучительную ли борьбу с подавляемыми и непредсказуемыми эмоциями и действиями? Непрестанно загонять естественные физиологические стремления в узкие мыслительные и рациональные рамки… Вам не кажется это опасным? Вы не считаете, что мы можем превратиться в некую опасную и непредсказуемую касту, коль скоро цель исчезла, а моральные устои рушатся? Вам так не кажется?

Титлоу умолк. Он нелепо ухватился за перенесшееся сюда через полмира ядро. Что же вынудило его на эти странные откровения, весьма расхожие среди нынешней интеллигенции, но столь необычные для конкретного человека, стоявшего перед ним? Эплби вспомнил монологи Дейтона-Кларка. Тот говорил, казалось, чтобы убедить самого себя. А Титлоу? Возможно – или наверняка, – он преследовал ту же цель? И снова перед Эплби стоял вопрос, нечто, требовавшее подтверждения. И снова ему пришлось уклоняться от ответа.

– Несомненно, как вы и говорите, ученые и мыслящие люди первыми чувствуют приближение вихря. Однако склоняются ли они перед ним? Не им ли удается уцелеть, уцелеть потому, что они отрешены от остального мира? Не они ли… э-э… хранители знания, передаваемого другим поколениям?

«Интересно, – подумал Эплби, – что бы сказал Додд по поводу подобной методики ведения расследования?» Он неотступно следил за Титлоу, словно этот вопрос имел прямое отношение к смерти ректора. Когда тот ответил, в его взгляде промелькнули напряженность, даже какое-то смятение и тревога.

– Должно быть, это так, как вы говорите, мистер Эплби. Это действительно так… в общих чертах.

Он сделал явно рассчитанную паузу. Казалось, Титлоу размышлял, прикидывал свое будущее положение, если ему придется чуть отступить с нынешних позиций. При этом он не принимал во внимание свое отношение к Эплби.

– Это действительно так, – повторил он.

– Однако думаете ли вы, что общество в его теперешнем состоянии, по вашим словам, переживающее фазу распада, является нестабильным и непредсказуемым?

Титлоу сокрушенно взмахнул рукой. Однако ответил он с бесстрастностью, характерной для интеллектуала, всегда стремящегося к объективности и непредвзятости.

– Непредсказуемым… Да. Однако я слишком сгустил краски. Не существует какого-либо фундаментального дисбаланса. Что действительно присутствует… так это нервозность. А также экстравагантность отдельных личностей, возможно, некая степень безответственности. Я считаю, что современное академическое образование в большой мере грешит безответственностью. Однако фундаментальной нестабильности… ее нет. За исключением, возможно, – тихо, но твердо добавил Титлоу, – людей вроде меня.

Тут он снова сокрушенно взмахнул рукой.

– Значит, вы бы не сказали, философски глядя на положение вещей, что дух времени и прочее могли бы толкнуть кого-либо из ваших коллег на убийство?

Даже если вопрос Эплби содержал некую иронию, она осталась незамеченной. Стоя у камина, Титлоу обдумывал ответ. И произнес:

– Нет.

– И вы бы не подумали, что кто-то из ваших коллег, будучи в здравом уме, хоть в какой-то мере способен на убийство?

– Разумеется, я не подумал бы ничего подобного… Самопроизвольно.

– Только при наличии доказательств? – Жуя бисквиты и потягивая виски Титлоу, Эплби понимал, что более прямого вопроса он задать не вправе.

Титлоу отреагировал весьма загадочно:

– А что, есть доказательства?

III

Эплби поднялся. Разговор предстоит продолжить завтра, точнее, уже сегодня. Теперь же надо как-то тактично выпутаться из довольно щекотливой ситуации. Однако Титлоу хотел добавить что-то еще. К нему вернулось беспокойство и нервное возбуждение, которое он испытывал ранее и которое ему удалось сдержать ценой огромных усилий. Он расхаживал по комнате, теперь же повернулся и сделал рукой резкий жест, словно хотел подвести итог и сказать нечто важное. Однако он на мгновение задержался на второстепенной теме.

– Кто бы мог предположить, мистер Эплби, что именно вы окажетесь среди нас? Никто из нас и не подумал бы, что есть такой человек, если отбросить чепуху Готта… Скажите, когда вы здесь были прежде?

Эплби ответил на неожиданный вопрос довольно неохотно, но сказал правду:

– Восемь лет назад.

– Точно! Разумеется! Резвый ум, получивший хорошую закалку, разумеется, он себя везде проявит! Но говорить о непредсказуемом поведении… А как насчет превратностей профессий и неисповедимых жизненных путей? С нашей точки зрения, знаете ли, вы являетесь самой странной фигурой в деле.

– Вы хотите сказать, – ответил Эплби, вспомнив шутливое замечание Додда, – что ожидали увидеть другой типаж Готта, деревенского полисмена?

– Хочу сказать, что нам не следовало рассчитывать… – Тут Титлоу внезапно переменил тему: – Вам доводилось читать книгу де Квинси «Убийство как одно из изящных искусств»?

А вот это отнюдь не явилось проявлением досужей привычки книголюба, побудившей почтенного профессора Кёртиса завести разговор об «Украденном письме». Титлоу хотел что-то сказать, более того, приготовился к новому натиску. Однако тут он снова отклонился от темы.

– Вполне по вашей части. Однако слабовато… Поверхностная эрудиция в сочетании с топорным юмором…

Затем он сказал то, что именно хотел сказать:

– Там приводится один случай с Кантом. Вам он покажется интересным хотя бы потому, что отражает академический взгляд на убийство. А если представить его как парадокс, вы, возможно, откроете для себя что-то новое.

Эплби улыбнулся:

– Благодарю вас. Я как можно быстрее займусь этим.

Он направился к двери. И тут Титлоу заговорил снова, непринужденно, благожелательно, точно так же, как когда приглашал Эплби к себе:

– Да уж, вам и вправду надо отдохнуть. Вы еще сможете поспать три-четыре часа. И я, возможно, тоже. Повесьте на дверь табличку, и прислуга не станет вас беспокоить.

Снова непринужденный и дружелюбный, но… какой-то другой. Теперь Титлоу действительно расслабился. Похоже, намекнув на что-то важное в очерках де Квинси, он обрел некое душевное равновесие или принял устраивавшее его решение, после чего мог передохнуть. Он проводил гостя до двери.

– Поживем – увидим, – произнес Титлоу.

Он снова нервно взмахнул рукой, на сей раз прощаясь, и вернулся к себе. Эплби медленно спустился вниз. Сквозь выходившее в сад окно пробивались первые проблески утренней зари.

Глава 7

I

Инспектор Додд шел по Школьной улице, слегка улыбаясь от удовольствия. Дело о кражах подвигалось весьма успешно. У него в кармане лежали бумаги, предназначенные лондонскому коллеге и свидетельствовавшие об эффективной работе отдела Додда. Стояло холодное, но ясное утро, солнечные лучи пробивались на улицу, освещая башню Святого Бальдреда, играя в прятки среди колоколен храмов напротив Кадворта. Солнце заглядывало в окна городского музея, освещая пыльные экспонаты и разнокалиберные стенды, оно прокладывало себе путь через дорогу в Ридли, пытаясь высветить тяжеловесные статуи святых начала XVII века. Прошла группа студентов в дорожной экипировке, одинокий юноша с тонкими чертами лица в шикарных ярко-красных домашних туфлях переходил улицу, явно намереваясь позавтракать с другом в кафе «У Джозефа». Время от времени мимо Додда проезжали на велосипедах студентки в мантиях и шапочках, спешившие на утренние занятия. На ступенях заведения «Граф Дорсетский» сидел мальчишка, с флегматичным видом продававший газеты редким прохожим. Кто бы подумал, что вчерашним вечером тот же парнишка носился взад-вперед по Школьной улице, размахивая свежим номером «Ивнинг стандарт» и вопя о смерти доктора Амплби… Ректор колледжа Святого Тимофея, почтенный и солидный муж с ухоженной бородой, вышел на утреннюю прогулку, которую он совершал сорок лет. Его явно не волновали ни смерть его коллеги, ни мысль о том, что Святой Тимофей с той же вероятностью, что и Святой Антоний, мог стать местом преступления. Додд вдруг подумал, что ему нужно радоваться: он не служит в полиции Чикаго, Сиднея или Кардиффа. Благодаря небо за свою судьбу, он свернул в переулок Святого Эрнульфа.

Мистера Эплби следовало искать в апартаментах «шесть-четыре». Размышляя о необычном методе ведения расследования, Додд нашел «шесть», оказалось, что это лестница, миновал «шесть-два» с вычурной табличкой «Преподобный и достопочтенный Трейси Дейтон-Кларк, декан», обнаружил временное пристанище Эплби и громко постучал в дверь. Ответа не последовало, так что Додд вошел. В большом камине жарко горел огонь. Стол Эплби словно сам приглашал к завтраку. Большой кофейник стоял с одного края придвинутого к камину стола, накрытое крышкой блюдо, на котором, скорее всего, расположилась яичница с беконом, помещалось на другом краю. Однако сам Эплби отсутствовал, и только сейчас Додд заметил листок бумаги, приколотый к внутренней стороне двери. Надпись лаконично гласила: «Завтрак в девять. Дж. Э.» Додд взглянул на часы: десять минут десятого.

– Вот черт! – пробормотал он и совсем уже было собрался войти в спальню, как оттуда появился Эплби.

– Доброе утро, Додд, – произнес он. – Не желаете кофе? Там полный кофейник, который, кажется, еще не остыл.

Затем, заметив, что коллега недоуменно смотрит на его забинтованную голову, он усмехнулся:

– Да-да, пришлось побывать в переделке. Ночной бунт в колледже Святого Антония. Полицию атаковали чулками с песком, обрезками арматуры и рукоятками револьверов… Однако мне кажется, что это живописное украшение пора бы убрать.

Эплби снял повязку, прежде чем приступить к яичнице и кофе. Додд удивленно уставился на него.

– Вас действительно оглушили?

Эплби кивнул:

– Оглушили. Аккуратно, но жестко. Причем тогда, когда я уже почти разгадал тайну Святого Антония. Я опозорен.

Он сделал большой глоток кофе и снова мрачно кивнул.

– Один из ваших подчиненных отправится нынче утром домой с прискорбно подорванной верой в могущество столичных сыщиков.

– Кто же на вас напал?

– Не знаю. Однако он – или она? – и есть обладатель десятого ключа. По крайней мере, был им, после чего ключ перешел ко мне, а потом мы произвели небольшой обмен. У меня его десятый ключ, а у него мой девятый, так сказать. Он забрал его у меня после того, как ударил по голове.

– Забрал его у вас! А откуда вы взяли десятый ключ?

– Из замка, Додд. Я обнаружил его в замке. Вполне естественно, что он оказался там.

Додд издал едва слышный стон.

– И кстати, Додд, взломали сейф Амплби, причем весьма успешно. Там больше нет ничего интересного. Для нас.

Додд едва не вскочил на ноги.

– Взломали? Кто же, черт побери, мог это сделать? Кто-нибудь из колледжа?

– Не знаю.

Несколько секунд Додд смотрел на своего столичного коллегу с плохо скрываемым недоверием.

– Но вы хоть на что-то пролили свет?.. На все дело в целом, я хочу сказать…

– Разумеется. Массу света. Свет льется отовсюду, со всех точек. Он слишком яркий, и точек слишком много. И я уверен, что вы тоже принесли нечто вроде прожектора…

– У меня есть кое-что, – ответил Додд. – Однако я хотел бы в общих чертах узнать, что же произошло. Если вы, конечно, располагаете временем.

С этими словами он с нарочитой и несколько комичной деловитостью взглянул на часы и бумагу на двери спальни. Его восхищение Эплби росло с каждой минутой. Если бы он лишился ключа, то никогда бы не повел себя подобным образом. А Эплби, как ему казалось, не только не делал из произошедшего трагедии, он демонстрировал естественную и ненаигранную веру в себя. Его ударили по голове, и после этого он вполне контролировал ситуацию. По крайней мере, так казалось. Если бы Додд получил по затылку, он бы рассвирепел и несколько дней буквально бы «рвал и метал».

– Очень хорошо, – произнес Эплби. – Вот резюме того, что мне удалось выяснить.

Первое. Ваш друг, достопочтенный и преподобный Трейси, мечется как загнанный в угол. Однако мне неизвестно, волнует ли его репутация колледжа или же свое собственное положение. Колледж Святого Антония в ближайшем будущем станет центром внимания общественности, и похоже, что он переживает именно из-за этого. Второе. Я знаю, откуда взялись кости…

Додд подался вперед.

– Откуда?

– Из Австралии, дорогой мой Додд. Последней из открытых жемчужин мира. Из огромной неведомой земли Австралии.

Додд явно смутился.

– А вы уверены, что они не из Афин или Спарты? – с легкой долей сарказма спросил он. – Так же, как и «Пиры» этих, как их… Они еще в библиотеке Амплби?

– Кости прибыли из Австралии. И вполне по адресу, как говорит сэр Томас. Их изъяли у благочестивых потомков некоего аборигена, дабы ублажить склонность к наукам некоего Джонни Хэвеленда.

– Хэвеленда! Так они его?

– Его, его. Он рассыпался в извинениях, что промолчал, когда вы вчера снимали показания. Скорее всего, Джонни хранил черепа и прочее в своем небольшом шкафчике. А теперь они оказались в кабинете Амплби. Он предлагает нам рассмотреть две версии убийства. Во-первых, он сам совершил его и оставил кости вместо подписи. Во-вторых, кто-то попытался его подставить. Он также обратился к своим ученым друзьям с просьбой объяснить мне, что несколько лет назад был период, когда он не совсем ладил с головой. Похоже, он полагал, что это впишется в обе версии… Да! Он еще не очень лестно отзывался об Эмпсоне.

Третье. Касательно ключей, подводных лодок и верхолазных лестниц. Оказывается, в колледже Святого Антония обитает человек, который когда-нибудь покорит Эверест. И который уже взбирался на башню Святого Бальдреда в этом городке. Это Кэмпбелл. Надеюсь, сейчас у вас в кармане лежит какая-то информация о нем.

Четвертое. Ректора Амплби не любили и не обожали. Джонни Хэвеленд утверждает, что Амплби воровал у него научные идеи. И это при внимательном рассмотрении делает не столь уж невероятным то, что какое-то число убийств… Во всяком случае, это, безусловно, затронуло чувствительную струнку в сердцах членов собравшегося ученого сообщества.

Пятое. Сейф Амплби, как я уже говорил, открыл некто Икс, по некой случайности знавший комбинацию замка. У Икса был десятый ключ. Он появился или из профессорских апартаментов, или с улицы через турникет. Этот Икс непредсказуем, он ошибается, но обладает блестящим интеллектом. Он оставил западную калитку открытой после себя, скорее всего, потому, что она скрипит – ошибка в расчетах. Он оставил ключ в замке – вопиющая небрежность.

– Однако, – прервал его Додд, – зачем ему вообще входить через калитку на основную территорию колледжа?

Эплби задумчиво покачал головой.

– Возможно, после успешного взлома ему захотелось с кем-то поболтать. Как я и сказал, он ошибается, но очень хитер и хладнокровен. Он понял, что оказался в ловушке, когда захотел вернуться, и выскользнул из нее, не стесняясь в средствах, ловко, не теряя при этом головы и без лишнего «кровопролития».

Эплби осторожно ощупал голову.

– Шестое. Вполне ординарный Джайлз Готт, в настоящее время исполняющий обязанности младшего проктора университета, не кто иной, как Гилберт Пентрейт.

Додд чуть было не подпрыгнул.

– Вот уж чего не знал!

– Седьмое. Мистер Раймонд Поунолл, видный историк, специалист по античности, по ночам ползает по полу, охваченный паническим страхом.

Восьмое и пока что последнее. Сэмюэль Стилл Титлоу завлекает добропорядочных полицейских в свои апартаменты, развлекает их долгими и убедительными беседами о конце света, прозрачно намекая: настали такие страшные времена, что колледж Святого Антония вполне может оказаться местом убийства. Далее он советует пролистать книгу одного из корифеев современной литературы, при этом дает понять, что ему кое-что известно о смерти ректора.

– Не хотите ли вы сказать, – спросил Додд с неожиданной хитрецой в голосе, – что Титлоу, как и Икс, тоже непредсказуем и обладает острым умом?

Эплби задумчиво кивнул головой.

– Да, – ответил он, – именно так. Но это лишь одна из его особенностей, и мне кажется, что тут существует некая закономерность. Вполне согласен с вами. Надеюсь, мое следующее дело будет в Гулле.

Додд еле заметно улыбнулся:

– Вам там понравится.

Потом его словно осенило.

– А как насчет следов, оставленных грабителем в кабинете? Что, если он пробрался туда позже, чтобы уничтожить их?

Эплби покачал головой:

– Ваш человек просидел там всю ночь с того времени, как я оправился от удара. Надеюсь, он позвонил, чтобы вызвать смену. Разумеется, был какой-то перерыв, после того как Икс вернулся из Садового сквера, в течение которого он мог пройти в кабинет и все там зачистить. Однако мне кажется, что он и до этого довольно тщательно замел все следы, даже если и склонен совершать ошибки. Чуть раньше я поискал окурки и все такое. Ровным счетом ничего. Я также не очень-то надеюсь обнаружить уличающий отпечаток большого пальца на ключе.

Несколько секунд сыщики молчали, после чего Додд вынул из кармана бумаги. Вообще он отличался тем, что всегда имел наготове документы, поскольку пребывал среди циркуляров и протоколов. В то же время Эплби достал свои заметки и показания, снятые им накануне. Пока что он успел лишь бегло просмотреть их, поскольку по большей части разговаривал с живыми «персонажами».

– Констебль Шипуош, – начал Додд тем особенным беспристрастным тоном, который появлялся у него при соприкосновении с бюрократическим абсурдом и канцелярским юмором, свойственным профессии. – Констебль Шипуош прошлым вечером поужинал в компании кухарки Лэмбрика. Чуть раньше тогда же у Чалмерса-Патона отключилось электричество. Сержант Поттер выступил в роли электрика, и после продолжительных работ, главным образом в комнатах прислуги, свет зажегся снова. Констебль Бэббитт, выдавая себя за репортера, не смог вчера произвести впечатление на домочадцев Кэмпбелла, однако нынче утром роль молочника удалась ему лучше. Дежурный сержант Келлетт после смены взялся за определенное вознаграждение проследить передвижения младшего проктора, мистера Готта, по увеселительным заведениям города. Келлетт не смог удержаться от покупки значительного количества спиртных напитков, однако его рапорт довольно связен.

Додд, отпустив эту шутку, снова сделался деловитым.

– А что, если нам поступить вот как, – предложил он. – Вы станете зачитывать вчерашние показания, а я дополню их своими наблюдениями. А? Это, я думаю, поможет составить представление о тех четверых, что находились вне колледжа в момент убийства.

Эплби согласно кивнул.

– Начнем с Кэмпбелла, – сказал он. – Я так понимаю, это не дословные свидетельские показания?

– Нет, это просто отрывки предварительных заявлений, наспех полученных у этих субъектов. Не думаю, что они могут служить свидетельствами. Полагаю, вам придется сегодня снять с них показания по всей форме. Нам нужно что-то, прежде чем следователь откроет дело и подошьет туда бумаги.

Эплби снова кивнул и начал читать:

«Кэмпбелл, Йэн Олдирн (29 лет). Стал членом Ученого совета колледжа шесть лет назад. Женат четыре года. Проживает в квартире по адресу: Школьная улица, 99. Никогда не имел ключа от калиток. Заявляет, что не располагает сведениями о возможных причинах убийства Амплби. Был связан с Амплби в сфере научных изысканий, но никогда не являлся личным другом ректора.

9.30 вечера. Отправился из колледжа домой. Примерно через полчаса снова вышел и направился в клуб «Чиллингворт» в Стоунгейте.

11.50 вечера (прибл.). Вышел из клуба домой, но вспомнил, что должен обсудить некие дела с сэром Теодором Пиком, живущим в доме под названием «Бервик Лодж» на Лутон-роуд. Зная, что сэр Теодор работает допоздна, отправился туда пешком и прибыл около полуночи. После короткого разговора с сэром Теодором вернулся пешком на Школьную улицу и был дома около половины первого».

Не успел Эплби закончить чтение, как Додд взял рапорт констебля Бэббитта и вступил неким контрапунктом:

«Следуя полученным инструкциям, завязал разговор с Мэри (фамилия неизвестна) по адресу: Школьная, 99 в 7.25 утра. Помимо несущественных замечаний, особа сообщила следующее:

1. Ее хозяева ложатся поздно.

2. Прошлым вечером мистер Кэмпбелл пришел домой после 9.30, но через сорок пять минут снова вышел из дома.

3. Ей кажется, что она слышала, как он вернулся далеко за полночь.

4. На следующее утро он заметил миссис Кэмпбелл за завтраком, что в полночь зашел к этому уроду Пику и нашел его в полусонном, раздраженном состоянии (плохое самочувствие?). Другой информации добыть не удалось».

Эплби кивнул и сделал пометку.

– Вопросы в клубе, – сказал он, – и вопросы у сэра Теодора. Плохое самочувствие! По времени совпадает клуб, и, похоже, все увязывается.

Закончив с этим, он обратился к своему следующему листку.

«Чалмерс-Патон, Деннис (40 лет). Читает лекции в Святом Антонии, а также в двух других колледжах. Женат, проживает по адресу: Ангас-авеню, 12. Не имеет никаких версий относительно смерти ректора.

9.30 вечера. Отправился из колледжа домой. Читал вслух «Упадок и падение Римской империи» миссис Чалмерс-Патон. Затем миссис Ч. П. отправилась спать. Ч. П. прошел в кабинет и продолжал читать ту же книгу примерно до полуночи. Затем также отправился спать».

И снова Додд перешел к рапорту своего подчиненного. Чалмерс-Патон действительно вернулся домой, потом читал своей жене вслух, после чего направился в кабинет «без чего-то одиннадцать». Но после этого прислуга его не видела и не слышала, а сержант Поттер получил указание ни в коем случае не контактировать с миссис Чалмерс-Патон. Однако он отмерил время прохода пешком от Ангас-авеню до Святого Антония, составившее почти двадцать минут. Автомобиля у Чалмерс-Патона не было.

– Почти удовлетворительно, – произнес Эплби. – Хотя и не совсем. Слишком уж рано он скрылся в кабинете. Если он был дома без десяти десять и в десять уже читал, тогда «без чего-то одиннадцать» вполне может означать без двадцати одиннадцать. Принимая во внимание необходимость быстрого передвижения, все это не очень убедительно. К тому же мы не знаем наверняка, что у него не было десятого ключа.

– Недостаточное алиби. А алиби Кэмпбелла, сидевшего в клубе, выглядит слишком твердым. Всегда подозревай того, у кого безупречное алиби.

Эплби улыбнулся: сейчас Додд рассуждал как читатель детективов. Однако он в чем-то с ним соглашался. Эплби взял следующий листок.

«Лэмбрик, Артур Бассет (54 года). Член Ученого совета колледжа на протяжении двадцати четырех лет. Долгое время является обладателем ключа от калиток. Женат, живет по соседству с Чалмерс-Патоном. Сказал инспектору Д.: «Я не могу разубедить себя, что именно я убил нашего бедного ректора».

9.30 вечера. Направился домой и оставался там, "не зная, что что-то происходило"».

– Наш юморист, – пробормотал Эплби. Затем он стал слушать, как Додд излагал результаты изысканий констебля Шипуоша. Сомнений, по-видимому, не оставалось. Лэмбрик пришел домой примерно в десять, затем до одиннадцати играл в шаффлборд с сыном, после чего примерно полчаса танцевал с дочерью под эстрадную музыку, передаваемую по радио. Служанка, которая все это видела и хорошо запомнила.

– К такому безупречному алиби не очень-то подкопаешься, – признался Додд. – Хотя он всегда мог одолжить кому-нибудь свой ключ.

– И танцевал, так сказать, пока остывал труп Амплби? Весьма возможно. Он мог одолжить свой ключ, например, соседу – Чалмерсу-Патону, – произнес Эплби несколько рассеянным тоном и через пару секунд вернулся к своим записям.

«Готт, Джайлз (32 года). Приехал в колледж Святого Антония шесть лет назад. Имеет ключ с тех пор, как в этом году стал младшим проктором. Не обладает никакой информацией о смерти Амплби.

9.15 вечера. Покинул территорию Святого Антония через турникет и направился в кабинет проктора. Там работал с документами до 11.15. В это время был совершенно один.

11.15 вечера. Старший проктор вернулся с обхода в сопровождении четырех служащих университета. Затем Готт сменил его, по очереди обходя различные районы города. Он задержался позже обычного, отпустив служащих у входа в Святой Антоний примерно в двадцать минут первого».

Эплби закончил чтение и покачал головой.

– Никакого алиби, – сказал он. – Даже намека нет. Он был совершенно один у себя в кабинете в течение четверти часа после выстрела и обнаружения тела. А через турникет от его кабинета до Садового сквера минут семь-восемь пешком, не больше. – Эплби прекрасно представлял себе местность. – Не уверен, что ваш филер накопал что-то интересное на этого Готта.

– Келлетт просто ходил по городу и осторожно выспрашивал о перемещениях прокторов позапрошлым вечером. Пока все сходится. С девяти тридцати до одиннадцати обход делал старший проктор. После этого его, очевидно, сменил Готт, посещая различные заведения до начала первого. Его не видели примерно до половины двенадцатого, однако он вполне мог проскочить из кабинета до Святого Антония и вернуться, не будучи замеченным или узнанным. Вечер стоял довольно темный. Келлетт, между прочим, не расспрашивал никого напрямую в прокторской, не говорил с четырьмя служащими. Полагаю, это нужно сделать официально и по всей форме. Как вы и заметили, алиби здесь нет. Точнее сказать, есть алиби на более позднее время. Келлетт зафиксировал передвижения Готта, но они мало относятся к делу.

– Так Келлетт вел Готта после одиннадцати пятнадцати? Давайте-ка посмотрим, что он накопал. – Иногда Эплби становился приверженцем формализма.

– Значит, так. Сначала Готт направился прямиком на вокзал. Там он и его люди встречали поезд, прибывавший в одиннадцать тридцать две. Затем он вернулся прямо в «Городской крест», где один из наших людей видел его сразу после одиннадцати сорока. Он появился в Стоунгейте и, очевидно, двинулся по своему маршруту, поскольку ровно в полночь был в «Зеленой лошади».

– А это что еще такое?

– Это паб с довольно сомнительной репутацией, где поздно вечером можно наверняка поймать кого-то из студентов. Однако Готт пробыл там недолго, поскольку к двенадцати пятнадцати вернулся в «Городской крест», откуда пошел по Школьной улице. Очевидно, в колледж Святого Антония, как он и сказал.

– Так, вернемся к «Зеленой лошади». Келлетт получил информацию от сидевших в пабе?

– Нет, он вызнал ее у одного работника с фермы, который оставил во дворе велосипед и забирал его в полночь, когда и встретился с Готтом. Келлетт очень ловко все у него выудил. Работяга знал, конечно, что к чему: здесь все знают проктора в его мантии. А когда он вышел из двора, проктора, по его словам, ждали четверо «фараонов».

Эплби поднялся и беспокойно зашагал по комнате. Казалось, что убийство в колледже Святого Антония все больше и больше сбивало его с толку. Вдруг он остановился.

– Додд, у вас, случайно, нет с собой карты города?

Не говоря ни слова, Додд вытащил из кармана карту. Эплби развернул ее и с минуту внимательно разглядывал.

– Странно, – пробормотал он, – очень даже странно. И самая первая странность почему-то не бросилась нам в глаза. И в то же время, как вы говорите, она имеет мало отношения к делу. Я же сказал вам, Додд, что в этом деле слишком много света. И слишком много заманчивых версий.

Эплби снова принялся ходить по комнате.

– Ну-с, – несколько вызывающе осведомился Додд после недолгого молчания, – что вы намерены делать дальше?

– Думаю отправиться на прогулку. Но сначала вот что. Вы можете нынче утром уделить мне еще немного времени? Так вот, я хочу, чтобы вы вызвали Поунолла в столовую Амплби и сняли с него формальные показания. И мне бы хотелось, чтобы эта процедура заняла больше получаса.

II

Гостиная мистера Раймонда Поунолла оказалась ничем не примечательной комнатой. Книги выглядели серо и однообразно и перемежались непереплетенными журналами, которые от этого казались еще незаметнее. Несколько картин на стенах изображали античные статуи – стандартные репродукции, где мраморные фигуры помещались на однотонном черном фоне. Расцветка ковра была уныло-синей в сочетании с резким черным.

Эплби интересовал именно ковер. Уверенный, что его владелец находится в цепких лапах Додда, он прополз по нему с той же тщательностью, как и хозяин ранним утром. Перво-наперво он изучил узор, представлявший собой огромные цветы, затем, следуя за рисунком, убедился, что осмотрел каждый сантиметр поверхности. За двадцать минут инспектор прошелся по всему ковру. И не обнаружил ничего.

Он выпрямился, сел в кресло и задумался. Внезапно Эплби вздрогнул: после ночных приключений он стал очень восприимчив к холоду. К холоду. Он оглядел комнату. Этим довольно блеклым и, несомненно, прохладным утром все окна в гостиной Поунолла были распахнуты настежь. Эплби возобновил поиски, согнувшись над ковром, на сей раз не всматриваясь, а принюхиваясь… Через несколько минут он вскочил на ноги и направил одного из филеров с запиской к Додду. Ему нужен был еще час. Затем он снова занялся ковром.

Бледно-синий цвет почернел. На восьми симметрично расположенных участках узор совсем недавно изменился. И оттуда же доносился едва уловимый запах чернил. Восемь мазков платком дали совершенно одинаковые результаты: на платке темнели пятна туши.

– Вот так штука! – пробормотал Эплби и стал копаться в стопке конвертов на письменном столе Поунолла. Вскоре он вернулся к ковру с маникюрными ножницами.

III

В номере «два-шесть» в Суррейском дворике собралось извечное студенческое братство. Мистер Дэвид Пеннифезер Эдвардс, студент-старшекурсник колледжа Святого Антония и хозяин апартаментов, расположился напротив горящего камина вполне удобно, по его словам, на огромном томе «Второй аналитики» Аристотеля, наблюдая за приготовлением простого утреннего напитка, состоявшего главным образом из молока и мадеры. Мистер Мишель де Германт-Креспиньи, тот самый херувим-псаломщик из трапезной, разлегся на просторном подоконнике с перевернутой «Англосаксонской литературой» Свита на животе. Мистер Хорас Китченер Бакет, стипендиат колледжа, довольно рассеянно раскладывал пасьянс, используя при этом четыре колоды карт и все свободное место на полу вокруг стульев и столов. Все трое развлекали себя беседой.

– Устранение начальствующего паразита, – заявил мистер Эдвардс, – наводит на массу любопытных размышлений. Например, что бы вы сделали, инспектор, если бы знали, кто совершил этот полезный и оздоровительный акт?

Мистер Бакет, прозванный «инспектором» по аналогии с бессмертным шедевром Чарлза Диккенса, прополз несколько сантиметров по полу, чтобы положить десятку червей, и помотал головой.

– Не знаю, Дэвид. Думаю, надо подождать, объявят ли награду.

– А я решительно полагаю, – пробормотал мистер Креспиньи с подоконника, – что наш инспектор столь одержим мелкобуржуазной страстью к презренному металлу, что безо всяких угрызений совести примет цену крови. Хорас, ты меня просто шокируешь… Как там питье?

Хорас, заглянув за диван в надежде пристроить туза, хладнокровно ответил:

– Аристотель или, возможно, Платон был лавочником. Или его сыном, точно не помню. А твой тезка, Майк, мудрец из Перигора, торговал рыбой. А сам ты являешься бесполезным, неудачливым, деградировавшим и вообще ничтожным наследником давно исчезнувшего привилегированного сословия. А твои не блещущие приятством привычки, твое бессвязное и непонятное бормотание, твоя шаркающая походка, а паче всего дурацкая и бесящая неспособность говорить по существу давно уже убедили нас с Дэвидом, хотя мы это и скрываем, что ты уже неизлечимо болен тяжким недугом, посланным тебе в воздаяние. А твой портной, чей вкус, позволь добавить, всегда повергает меня в ступор, будет благодарен за любую цену крови, которую ты выручишь за Амплби. Она поможет прокормить восемь детей, которых твои долги лишают пропитания.

Задолго до того, как Хорас закончил эту тираду, он потерял к ней всякий интерес. Слова машинально слетали с его губ, пока он ловко раскладывал карты вокруг ведерка для угля. Однако вскоре он спросил:

– Так кто же убил Амплби?

– Амплби, – предположил Майк, – заколол неверный слуга, соперник в его непристойных утехах, и его жертва умерла с проклятьями на устах. Тебе не кажется, Дэвид, что это, скорее всего, скрытый семит Слотуайнер? Они оба воспылали страстью к прачке миссис Танк. Но тщетно, ибо миссис Танк навеки суждена нашему неразборчивому и развратному Хорасу.

– Однако что предпримет тот, – начал Дэвид, внезапно вскочив, чтобы разлить разбавленную мадеру, – что предпримет тот, кто знает наверняка?

Услышав это, Майк тотчас же сел прямо на своем подоконнике, захлопнув Свита. Хорас поднялся с пола, уронив карты. Все трое внимательно смотрели друг на друга поверх своих кружек. Чуть раньше правила игры требовали вялого интереса и ленивой пикировки. Теперь же живой интерес дозволялся. Они напоминали стаю птиц, внезапно взмывшую в небо, словно получив какой-то таинственный сигнал.

– Зависит ли это, – поинтересовался Хорас, – от того, насколько плох был Амплби, по нашему разумению?

– Или насколько хорош был убийца, по нашему разумению? – добавил Майк.

– Что значит «насколько хорош»? – сердито спросил Дэвид. – Если он хороший человек и убийством Амплби совершил зло, его добродетель не может являться значимым фактором в нашем решении. Не так ли? Ему нужно быть добродетельным в качестве убийцы, а не просто добрым по характеру, прежде чем мы начнем рассуждать о его добродетельности. Я хочу сказать, что если в основе убийства лежит этически чистый мотив, то тогда можно начинать разговор.

– А разве можно убить по этически чистому мотиву? – возразил Хорас.

– Ну, предположим, Амплби был плохим человеком, однако не с точки зрения закона. Положим, он совершал и намеревался и далее совершать нечто, что неизбежно привело бы к тому, что люди бы стали накладывать на себя руки, душить своих детей и делаться жертвами наветов. Стало бы его устранение этически чистым поступком?

– Будет ли этически чистым мотив, но не деяние? – спросил Майк, не искушенный в подобных диспутах, но всегда вставлявший словечко.

– Но предположим, что Амплби хороший человек, – предложил Хорас. – Преимущественно хороший, однако… с некоторыми отклонениями. Допустим, у него раздвоение личности. Да, именно так, что он из тех, кого изучал Мортон Принс: сегодня один человек, а завтра другой.

– Доктор Джекилл и мистер Хайд, – очень уместно заметил Майк, но на его реплику не обратили внимания.

– Предположим, в нем соседствовали две личности, А и Б. А был, скажем, шантажистом. И А знал о существовании Б, но Б не знал об А. А теперь представим, что его убийца тоже страдает раздвоением личности или даже «растроением». Икс знает об Игреке, но не о Зете. Игрек знает…

– Так, стоп! – прервал его Майк. – Ближе к телу и к тому, кто сделал Амплби телом. Когда мы все выясним, тогда будет масса времени на дебаты, имеем ли мы моральное право вникать в дело и пожинать лавры. А почему бы нам действительно все не разузнать, если этого не сделает Готт?

– Что значит «не сделает Готт»? – хором спросили оба его товарища.

– Готт мог бы раскрыть это дело, если бы хотел, – настаивал Майк, безгранично веривший в своего наставника. – Только, похоже, он вовсе не горит желанием.

– Очень похоже, что убийца именно Готт, – заявил Дэвид. – У него, очевидно, очень нездоровое воображение, если он может писать такую муть. Человек, написавший «Убийство среди сталактитов» и вычисливший, сколько времени нужно упитанному мужчине средних лет, чтобы тот превратился в камень, способен на все. Я говорил вам, что вчера вечером пытался вызвать на откровенность Кёртиса, который сказал, что ректора убили «при чудовищных обстоятельствах»? Как вы думаете, что бы это значило? Уж не распотрошил ли Готт свою жертву?

Майк, не обращая внимания на оскорбительные предположения, стоял на своем.

– Не понимаю, почему бы нам не раскрутить это дело хотя бы забавы ради. У нас нет фактов, но я считаю, что их можно вычислить посредством чисто интеллектуальных выкладок. Мы с тобой интеллектуалы, Дэвид, и даже у Хораса бывают просветления.

Хорас, уверенный в превосходстве человека с классическим образованием, не отреагировал на колкость.

– Безусловно, мы умнее полиции, – сказал он. – Однако этот тип из Скотленд-Ярда, кажется, тоже не лыком шит. При этом мы точно уступаем Дейтону-Кларку или Титлоу, к тому же у них в распоряжении больше фактов. – Хорас, в свою очередь, придерживался мнения о недосягаемости интеллектуального уровня наставников. – Они скорее все разгадают, нежели мы.

Наступило недолгое молчание. Затем Дэвид произнес:

– У меня есть факт.

И после возникшей паузы добавил:

– Но что куда интереснее: у меня есть идея.

В любой небольшой компании всегда есть лидер, здесь лидером был Дэвид. Он тотчас завладел вниманием остальных.

– Об этом никто бы не додумался, и это дает нам версию. Я сейчас вам все расскажу.

Что он и сделал.

Глава 8

I

Поунолл, раздраженный и бледный после долгого допроса у инспектора Додда, внезапно остановился на пороге своей гостиной и побледнел еще больше. Ведь из кресла у камина поднялся, чтобы поприветствовать его, коллега инспектора Додда – мистер Эплби из Скотленд-Ярда.

Эплби вел себя, как того требовали обстоятельства, вежливо и произнес несколько примирительным тоном:

– Надеюсь, вы простите мне, что я в ваших апартаментах. Мне показалось, что лучше подождать вас здесь на случай, если вы вернетесь. И мне захотелось сесть поближе к камину. Утро нынче довольно прохладное.

Взгляд Эплби скользнул по распахнутым настежь окнам в унисон с его извинениями.

Словно пытаясь выиграть время и собраться с мыслями, Поунолл нарочито медленно закрыл дверь. Когда она захлопнулась, он, кажется, понял, так и не сумев сохранить хладнокровие, что оказался один на один с сыщиком в замкнутом пространстве. Однако профессор не сводил глаз с непрошеного гостя, пока шел по комнате и садился. Эплби подумал, что перед ним тусклый и ничем не примечательный субъект. Глядя на его гладко выбритое, свежее лицо, определить возраст оказалось практически невозможно. Седеющие волосы Поунолла были коротко подстрижены на немецкий манер. Он то и дело склонял голову набок и скрещивал руки на груди. Эти мягкие, почти женственные движения никак не соответствовали холодному взгляду голубых глаз. Они оставались такими же ледяными, как и ночью, и не мигая смотрели на гостя, когда хозяин сел напротив Эплби. Сидел он совершенно неподвижно. Он явно чувствовал себя неловко и, казалось, боялся, что любое лишнее движение выдаст его с головой.

– Я уже подписал протокол для вашего коллеги, который довольно долго меня допрашивал. Чем могу быть полезен вам?

Поунолл говорил ровным и спокойным голосом, еле заметная резкость пробивалась лишь в подборе слов. Однако произнося их, он окинул гостиную взглядом вполне уместным, но все же холодным и выискивающим. Его голова оставалась неизменно склоненной чуть набок, странным образом гармонируя с аляповатой фотографией статуи Александра Македонского, висевшей на стене позади него.

– Вы не смогли добавить ничего существенного к вашим вчерашним неофициальным показаниям?

Эплби говорил так же ровно, однако его вопрос явно подразумевал, что он не даст затянуться возникшей паузе. Наконец Поунолл ответил:

– Я ничего не добавлю.

И вновь воцарилось молчание.

– Вам не известны никакие обстоятельства, связанные со смертью ректора, которые могли бы помочь следствию?

– Нет.

– Фактически вы заявили, что подтвердите это под присягой. Не так ли?

И снова молчание. Затем Поунолл вдруг вскочил на ноги и в несколько шагов пересек комнату. Как оказалось, он хотел взять небольшую стеклянную сигаретницу, которую он, очевидно, намеревался протянуть Эплби. Но это несвоевременное проявление гостеприимства оказалось неудачным: сигаретница внезапно выскользнула из пальцев Поунолла, и ее содержимое рассыпалось по полу. Если учесть неуклюжесть хозяина, это маленькое недоразумение выглядело вполне естественно. Однако для Эплби произошедшее не было никакой оплошностью, а лишь еще одним подтверждением того, что в колледже Святого Антония собрались далеко не глупцы.

Поунолл тотчас же наклонился. Его пальцы, собиравшие сигареты, быстро порхали по ковру. А когда он выпрямился, его лицо, которое вполне могло покраснеть от натуги, было бледнее прежнего. Какое-то мгновение они с Эплби смотрели друг другу в глаза. Затем Поунолл косвенно ответил на вопрос, заданный ему чуть раньше.

– Я не могу своими показаниями или свидетельствами помочь в расследовании смерти ректора. Однако существуют некие обстоятельства, связанные с его гибелью, но не объясняющие ее, которые я счел своим долгом не раскрывать до настоящего момента.

– Все, что вы подписали в присутствии инспектора Додда, может быть использовано в суде, мистер Поунолл. Вы должны это знать. И факт того, что в своих показаниях вы не упомянули имеющие отношение к делу обстоятельства, также может быть использован.

– Мистер Эплби, не является лжесвидетельством самому решать, что является важным, когда даешь показания офицеру полиции.

Эплби поклонился в знак согласия. Однако когда он заговорил, его тон был резок.

– Поведение, далекое от лжесвидетельства, может при некоторых обстоятельствах оказаться неосмотрительным и даже предосудительным. Например, очень неосмотрительно провести всю ночь после убийства за «обработкой» пола в гостиной. Как вы уже догадались, я взял образцы с каждого участка, на который вы нанесли чернила. Экспертиза покажет, что находится под одним или несколькими участками.

Эплби возлагал куда больше надежд на получение признания от самого Поунолла, нежели на результаты экспертизы. Поунолл поймет, что «обработанный» ковер сам по себе являлся компрометирующим фактом вне зависимости от того, что скрывала эта «обработка». И он это понял. Внезапно прозвучало бесстрастное признание:

– Под чернилами кровь.

Наступило молчание, и Поунолл впервые шевельнулся с того времени, как снова сел. Он вяло взмахнул рукой, словно запоздало отказываясь от только что сказанного им. Затем он продолжил:

– Вы не поверите, что разумный человек может вести себя так глупо, как вел себя я. Что ж, ответ один: кровь. Говорят, что от пролитой крови пьянеешь и чувствуешь себя на верху блаженства. Я тоже опьянел, и опьянел от крови. Но не той крови, пролитой мной самим. И я отнюдь не был на верху блаженства, нет.

Снова наступило молчание, казавшееся типичным в любом разговоре с этим блеклым, неподвижным и неуклюжим человеком. Однако в данном случае, несмотря на бессвязность им сказанного, оно было паузой, взятой для лихорадочных рассуждений, словно Поунолл сделал первый ход в сложном поединке интеллектов и полностью сосредоточился на оценке результата.

– На ковре была кровь. Вот здесь. – Поунолл встал, прошел почти на середину комнаты и показал ногой. – Немного, крохотная лужица, сантиметров пять… И наполовину свернувшаяся. Я взял промокашку. Помню, подумал еще, подойдет ли она. Впитает ли промокашка сворачивающуюся кровь. Она впитала, и осталось лишь пятно сантиметра в полтора. На черном оно было не заметно, только на светло-синем. Вон там. Тогда я взял тушь, черную тушь, и расширил узор. Это была чистая паника. Я боялся, что меня подставили. И этот панический страх возвращался. Всякий раз, когда я вчера смотрел на ковер, эта неровность, крохотная неровность узора словно била меня по глазам. Однако тушь на синем смотрелась хорошо, полностью совпадая с черным окрасом ковра. Страх не отпускал меня до тех пор, пока я ночью не прошелся по всему ковру, выравнивая узор. И только когда закончил дорисовку, то обнаружил, что появился запах. Однако с открытыми окнами…

Поунолл умолк. Казалось, он просто глубоко задумался. Теперь настала очередь Эплби говорить.

– Вы не могли бы излагать все чуть более связно и… не столь эмоционально?

В словах Эплби звучала убежденность, что волнение, с которым говорил Поунолл, напускное, что он просто играл роль. Однако полной уверенности в этом не было. Странное сочетание возбуждения и невозмутимости, с которым он столкнулся, сбивало его с толку. Теперь Поунолл просто согласился с просьбой инспектора.

– Да, конечно. – И после паузы, ставшей неотъемлемой частью их разговора, он продолжил: – На самом деле все началось со сна.

Инспектор Додд, если бы услышал подобные признания час назад, на этом месте, безусловно, проявил бы нетерпение. Эплби этого не сделал. Однако он вынул из кармана карандаш и блокнот, где быстро что-то записал. Это, похоже, вывело Поунолла из некоего оцепенения, и он начал свой более-менее связный рассказ:

– Я встаю очень рано и обычно выполняю почти всю свою работу до завтрака. Эту привычку я приобрел в жарких странах: я проводил много археологических раскопок в Египте и в Греции. В пять утра я уже на ногах, поэтому ложусь довольно рано. Позавчера вечером я вернулся из профессорской где-то в половине десятого. Почитал здесь минут двадцать. Потом набрал горячей воды из нагревателя в подвале, помылся и лег спать. Заснул я, наверное, до десяти пятнадцати: я люблю засыпать на четверть часа раньше этого, если могу.

Так вот, это началось, как я сказал, со сна. В студенчестве я занимался греблей, и мне приснилась река. Мы тренировались так же, как и сейчас: на шлюпке-четверке. Тренер кричал на нас, и я помню, что мне не понравился его голос: возможно, он кричал в мегафон. Помню, что в этом крике что-то подспудно меня тревожило. Мы отрабатывали старт, и выкрики команд слышались снова и снова: «Вперед! Товсь! Нава-лись!» Последнее слово звучало громче всех, как удар хлыста, и потом мы мчались по реке. Было что-то еще, что я забыл, или сон шел по кругу. Но в любом случае все повторялось снова, как в навязчивом кошмаре. А позже на меня нашло какое-то оцепенение, сказавшееся на гребках. Тренер вновь и вновь орал на меня, указывая на запястья: «Разогни! Согни! Разогни! Согни!» Однако я не смог совладать с ними и в конце концов слишком глубоко погрузил весло.

И тут я внезапно проснулся. Я лежал, охваченный ужасом, весь в холодном поту. Но ужас не сбил меня с толку, поскольку у меня бывают кошмары, которые не пугают меня по-настоящему. Потом я почувствовал, что в комнате кто-то побывал. Не знаю, почему я так решил. Наверное, бодрствовавшая часть моего сознания мне это подсказала. Секундой позже я получил подтверждение. Из гостиной донесся четкий, гулкий звук. Если бы я находился на общедоступной территории колледжа, я бы принял это за студенческий розыгрыш, хотя подобные вещи случаются редко. И хотя кто-то из коллег, естественно, мог с должными церемониями зайти ко мне в гостиную, он вряд ли бы тайно прокрался ко мне в спальню, пока я спал. Поэтому я заключил, что в профессорские апартаменты проник грабитель.

Я не из породы храбрецов. Мне понадобилось минуты две, чтобы заставить себя вылезти из постели и пройти в гостиную. Войдя туда, я заметил полоску света внизу в вестибюле. Она почти сразу исчезла. Кто-то закрыл дверь. Как это ни странно (ведь я, как и сказал, трусоват), я направился вслед за ним. Выйдя на улицу, я лишь успел заметить, как кто-то исчез в темноте…

– В каком направлении?

Внезапный вопрос Эплби прозвучал как выстрел. Однако он не чувствовал уверенности, что поймал Поунолла за руку. Тот замялся, но лишь на мгновение.

– Там только одна дорожка, – ответил он. – А незнакомец скрылся из виду задолго до ее расхода в стороны. Я крикнул, и знаю, что он меня услышал, поскольку тотчас же побежал.

На сей раз вопрос Эплби прозвучал очень мягко:

– Кто это был, мистер Поунолл?

И на сей раз Поунолл замялся весьма надолго, используя старый трюк с паузой. Казалось, он снова прикидывал последствия и вероятности, прежде чем наконец ответил:

– Не знаю.

– И никаких мыслей на этот счет? Просто спина, и все? А комплекция, одежда?

Поунолл покачал головой и вдруг вернулся к своему рассказу.

– Я возвратился к себе и хотел сразу же позвонить привратнику. Однако когда я огляделся, чтобы посмотреть, все ли на месте, я увидел…

– Вы увидели кровь, мистер Поунолл, пять сантиметров наполовину свернувшейся крови. Вы удалили ее промокашкой и достали пузырек с тушью… Что еще?

Эплби был поистине ужасен. Холодное, жесткое неверие в его голосе могло «расколоть» самого закоренелого преступника. Однако Поунолл полностью владел собой.

– Все это так, – ответил он. – Я обнаружил кровь. И кое-что еще. Мое внимание привлекли два сгоревших листка бумаги в пепельнице. Я точно знаю, что она была пуста, когда ложился спать. Когда я осмотрел их, то выяснил, что это два листка из ежедневника. Сгоревшие, но не до конца. Сохранился уголок с буквами, написанными рукой ректора.

Эплби, в кармане которого лежал дневник покойного с вырванными листами, убедился, что на сей раз речь идет о чем-то реальном, а не о чистом вымысле. Однако он и вида не подал.

– Замысел вполне в стиле мистера Готта, – произнес он и умолк, поразившись непреднамеренной двусмысленности своего замечания. – Увидев все это, вы сразу же заключили… Что именно?

Поунолл принялся защищаться так же, как Хэвеленд минувшим вечером.

– Я заключил, – ответил он, – что кто-то убил ректора и пытается свалить вину на меня.

– Наверняка в Чикаго, но уж никак не здесь подобный вывод – первое, что придет людям в голову. Ведь так? И вы серьезно говорите мне, что подумали именно об этом?

Поунолл холодно взглянул на гостя.

– Именно об этом я и подумал.

– Все эти странные факты: пятно крови, пара полуобгоревших листков, некий ночной визитер – неужели они наводят на мысль об убийстве и заговоре? – В голосе Эплби слышался откровенный скепсис.

На сей раз Поунолл не медлил с ответом.

– Это все кровь, – сказал он. – Она вывела меня из равновесия, в некотором смысле опьянила меня, как я уже говорил. Мои действия стали странными. Попытка все скрыть была ненормальной, спонтанной. Однако мои рассуждения оставались здравыми и обоснованными. Все эти факты: тайное вторжение в мои комнаты, кровь, полусгоревшие страницы из ежедневника Амплби – привели меня к одному-единственному выводу. Амплби, сколь бы невероятным это ни казалось, подвергся нападению или убит, а вину за это стараются свалить на меня. Возможно, что кровь и листки – лишь первые шаги. Возможно, я как-то расстроил план. Я должен был крепко спать, тем самым позволив осуществить следующие этапы задуманного. Но злоумышленник узнал, что я не сплю. Возможно, он исходил из того, что я славлюсь крепким сном, и хотел подложить мне в спальню еще какие-то улики. Здесь, кстати, стоит отметить, что когда несколько лет назад у нас случилась пожарная тревога, я проспал весь переполох и сделался в колледже притчей во языцех.

Затем я подумал, что злоумышленник намерен оставить тело где-то рядом, поднять тревогу и каким-то образом направить поиск в мои комнаты. Все это обнаружится в качестве обличающих следов, которые я проглядел, прежде чем без чувств завалился спать. Если бы я не проснулся, то первое, что я бы почувствовал – меня силой поднимают с постели для предъявления обвинений в убийстве.

Поунолл говорил уверенно и, несмотря на внешнюю холодность, даже страстно. «Почти уверенно, – подумал Эплби, – как человек, говорящий правду». И все же Поунолл, столь решительно защищаясь, совершил ошибку. А Эплби, полагаясь на интуицию, подкрепленную опытом, догадался, что Поунолл знал о своей ошибке. Он считал, решил Эплби, что знать об убийстве Амплби необходимо для того, чтобы объяснить свою панику и манипуляции с ковром. Поэтому он и сочинил историю, что он об этом догадался. Поступив таким образом, Поунолл загнал себя в элементарный психологический тупик. Ему следовало просто держаться версии, что он был напуган случившимся и действовал, чувствуя опасность, исходившую неизвестно откуда. Он совершил ошибку, которую не исправят разговоры о рассуждениях и выводах. И профессор это знает.

Эплби спросил:

– И вы не подняли тревогу?

Упоминание о Чикаго стало первым шаром, сбившим Поунолла с толку. Теперь последовал второй. И ученому мужу понадобилось несколько секунд, чтобы отбить его.

– У меня были связаны руки. Уж если я, сбитый с толку кровью и, признаюсь, по огромному недомыслию уже поработал тушью, я не осмелился рискнуть и сделать еще один шаг. Сокрытие пятна крови стало результатом некоего панического приступа страха. На следующий вечер он повторился, когда я продолжил манипуляции с ковром. И все время, мне кажется, я чувствовал, что лучше пойду на виселицу, нежели признаюсь в этом.

Этот субъект умел отступать: он знал, чем и когда поступиться. Они все умели… Вот это дело! Эплби вдруг ощутил некое потрясение от мысли о том, какое чисто интеллектуальное наслаждение он может получить от расследования этого жуткого убийства, для которого не было видимых причин. Он вспомнил, о чем думал, когда в темноте расхаживал по Епископскому дворику. Тьма и тишина, являвшие собой дух этого места, вызвали у него какую-то странную горечь. Горечь оттого, что он вернулся в знакомые места как инструмент карающего правосудия. Затем горечь сменилась гневом. Он вспомнил, как коснулся резного камня арки и ощутил некое незыблемое постоянство. Нечто, что было до нас, что бытует здесь, пока наша эпоха, как это красочно расписал Титлоу, в ужасе катится к своему краху. Нечто, что пребудет здесь после нас. Он вспомнил тусклый свет над аркой Суррейского дворика, ясно пробивавшийся сквозь мрак и туман, и как поклялся вышвырнуть прочь бесцеремонного пришельца. И вот Эплби снова один на один с загадкой: доставляющая откровенное удовольствие интеллектуальная игра.

И все же было невозможно до конца подавить в себе один эмоциональный элемент – чувство долга. Почему это профессор расселся здесь и хладнокровно рассказывает байки, когда речь идет о жизни и смерти? Неужели он взял револьвер и прострелил Амплби голову? В конечном итоге, зачем ему весь этот идиотизм? Эплби почувствовал легкое раздражение и позволил себе пойти чуть дальше.

– Скажите, мистер Поунолл, а ваши наблюдения включали в себя время, когда произошли эти интереснейшие события?

Однако сарказм не произвел на Поунолла никакого впечатления так же, как и неверие несколько раньше.

– Я посмотрел на часы, когда встал с постели. Они показывали десять сорок две.

– Десять сорок две, – ирония подчеркивала скрупулезность. – Но разве десять сорок две, сэр, не на восемнадцать минут раньше того момента, когда ректор точно был застрелен? Каким же образом, по-вашему, еще живой доктор Амплби мог расстаться даже с пятью сантиметрами крови? Тут неувязка получается.

– Думаю, вовсе не обязательно, что это была именно кровь Амплби. Полагаю, что злоумышленник, кто бы он ни был, заранее закладывал как можно больше ложных улик. Затем ему оставалось просто убить Амплби, убежать, а потом сделать так, чтобы поднялась тревога.

– Однако нам известно, что ректора застрелили в его кабинете, где выстрел почти наверняка услышат и отметят время. Затем там обнаружили тело ректора, окруженное принадлежащими мистеру Хэвеленду костями. Тут все сходится?

– Сходится. Но вспомните, что злоумышленник знал, что я осведомлен о происходящем. Он слышал, как я крикнул ему вслед. В таком случае он мог отказаться от плана свалить преступление на меня и попытаться навести подозрение на Хэвеленда.

Наступила долгая пауза. Эплби не сказал решительно ничего. А Поунолл в самом конце кое-что добавил:

– Или же убийца мог вовсе отказаться от плана свалить преступление на кого-либо. Если он, к примеру, неуравновешенный субъект и его тщательно разработанный план провалился, тогда…

– Он мог подставить себя и оставить напоказ свой автограф, так? Очень мило.

Эплби поднялся. И тут, кажется, ему в голову пришла мысль.

– Кстати, если ваше первое предположение остается в силе… Если убийца, зная, что ему не удалось подставить вас, решил подставить мистера Хэвеленда, он, очевидно, рассчитывал на ваше маловероятное недомыслие в сокрытии того, что вам следовало тотчас же придать огласке.

– Я не думаю, что мое первое предположение остается в силе, – произнес Поунолл.

II

Задумчивый и озадаченный, Эплби медленно брел по Садовому дворику к апартаментам ректора. Ему хотелось что-то противопоставить этим разговорам, которые все больше выводили дело из-под его контроля. Инспектор с сожалением осознавал, что его любимый метод, состоявший в том, чтобы просто наблюдать и слушать, оказывался несостоятельным и даже опасным применительно к этому делу. Требовалось нечто более энергичное. Что же до разговоров, то вся эта ученая публика будет в своих рассуждениях безгранично правдоподобной, и едва ли кто-то из них совершит малейшую ошибку.

Что же он разузнал на самом деле? Точнее сказать, что он разузнал из того, что не должен был узнать? Пока что единственным успехом Эплби был последний разговор с Поуноллом. Ему, по крайней мере, удалось ослабить позицию последнего, обвинив его в весьма необдуманных действиях. Но этот успех стал результатом применения обычных полицейских методов: удачное подглядывание в окно плюс эффективный нажим. Не совершил ли он ошибки, пытаясь следовать за этими субъектами по их интеллектуальной стезе? К тому же на все эти разговоры уходило много времени: утро пролетело без каких-либо подвижек в следствии. Он не станет вести бесед с глазу на глаз, пока не проведет небольшую предварительную работу. Над инспектором все больше довлела необходимость прояснить одно конкретное обстоятельство дела. Именно об этом он думал, сказав Додду, что вскоре отправится на прогулку. Эплби надо было разгадать головоломку, не относящуюся к убийству и в то же время смыкавшуюся с ним, что впоследствии могло сделать ее разгадку очень важной… Тем временем он направлялся в апартаменты ректора, чтобы уговорить Додда, если тот спешит заняться своими делами, выделить еще одного толкового офицера для снятия официальных показаний. Сам Эплби был чрезвычайно занят.

Все еще находясь в мрачном настроении, он прошел по ректорскому коридору. Разумеется, в таком сложном деле не следовало ожидать быстрых результатов. И тем не менее кое-что уже должно проясниться или же начать проясняться. Например, некие намеки на мотив. Что же там случилось на самом деле? Хэвеленд и другие недолюбливали Амплби, и имела место темная история о том, что покойный весьма вольно обращался с научными достижениями своих коллег. Пока что маловато. Что еще могло всплыть? Орудие убийства?

Эплби направился в столовую. На одном конце стола сержант с печальным видом собирал бумаги. На другом конце сидел Додд, очевидно, погруженный в раздумья. А между ними на полированном красном дереве лежал небольшой блестящий револьвер: изящная игрушка со стволом холодной синеватой стали и узорчатой рукояткой из слоновой кости. Оружие так себе, но на трех-четырех метрах достаточно грозное.

Эплби старался справиться с удивлением от увиденного, когда Додд отвлекся от своих мыслей и улыбнулся ему.

– Фараоны, – начал он, – сделали для вас немного черновой работы. – Он показал рукой на пистолет. – Теперь они могут уходить.

С этими словами он стал собирать свои бумаги.

– Не открыв, где они раскопали эту интересную находку?

– Конечно, совсем забыл. Мы обнаружили ее среди Венер и прочих мистических чудовищ. – У Додда было свое понятие о литературных аллюзиях.

– Именно так, – ответил Эплби. – Среди Венер. А где, собственно, еще?

Услышав это, даже сержант тайком улыбнулся. Затем Додд все объяснил.

– Бэббитт обнаружил револьвер в кладовке профессорских апартаментов. Помните узкий коридорчик на первом этаже, упирающийся в лестницу, ведущую в подвальное помещение? Так вот, на первом этаже, прямо над подвальной кладовой, есть кладовка поменьше. Точнее, огромный шкаф, набитый всякой всячиной. Бэббитт, – продолжил Додд после некоторых раздумий, – производил там осмотр до того, как вы сели завтракать. Там полно всего, включая всякие экзотические штучки из коллекции Титлоу. Прямо музей какой-то: статуэтки, какие-то саркофаги и куски облицовки для ванной. По крайней мере, так утверждает Бэббитт, однако вы с вашей ученостью, несомненно, узнаете римскую плитку или тротуарные камни. Дверь прижата старым инвалидным креслом для мытья, которым пользовался Эмпсон (как мне кажется), когда хромал больше, чем теперь. А за дверью – всякие языческие женские статуэтки, за которыми и лежал револьвер. Неплохой тайник на самом деле.

– Да, в этом что-то есть, – довольно сухо согласился Эплби.

Он задумчиво смотрел на маленький револьвер, не отводя от него глаз.

– Кажется, вы ждете, что он подпрыгнет и все вам выложит, – заметил Додд.

– У меня такое чувство, что он уже мне что-то рассказал. Но не пойму, что именно. Опять избыточность доказательств. Несколько минут назад мне казалось, что я ничего не узнал. Через несколько мгновений я узнал слишком много.

– Опять ваш загадочный метод, – усмехнулся Додд.

Эплби едва не покраснел. И тут же сделался лаконичен и деловит.

– У вас есть расписание поездов, Додд? Хорошо. Сержант, вы давно не гуляли по Лондону? Пожалуйста, поднимитесь в номер «шесть-два» и принесите мой чемодан.

– Скотленд-Ярд в действии, – продолжил Додд в том же юмористическом ключе. – А теперь позвольте откланяться! Пойду заниматься своими взломщиками. Скоро прибудет Келлетт, чтобы продолжить снимать показания и все такое, как вы и распорядились. По-моему, вы говорили, что хотите прогуляться. Только не позволяйте снова бить себя по затылку в наших пасторальных укромных уголках. И если ваши ученые друзья не имеют на вас видов, не угодно ли пожаловать на ужин и познакомиться с миссис Додд?

Эплби с благодарностью принял приглашение: ему казалось, что не стоит злоупотреблять гостеприимством Ученого совета Святого Антония. Они обо всем условились, и тут вернулся сержант с чемоданом. Эплби быстро принялся за работу, а решивший задержаться Додд внимательно смотрел на него.

– Вы же не думаете, что он оставил отпечатки? – недоуменно спросил Додд.

– Никогда не знаешь наверняка. – Эплби ловко управлялся с мотком толстой проволоки.

– Вот уж не слышал, что снимать отпечатки можно этакой клеткой для кроликов, – улыбнулся Додд, обескураженный этими странными манипуляциями.

– Боже праведный, Додд, какие же у вас бородатые шутки! Неужели вы думаете, что я сам возьмусь за дело, где вероятность успеха один к ста? Это работа для наших лучших экспертов и фотографов. Кстати, им также понадобится пуля, когда ее извлекут.

С этими словами он закончил собирать импровизированный проволочный контейнер. Аккуратно подняв револьвер, Эплби чудом уместил его туда вместе со злополучным десятым ключом. Затем он спрятал контейнер в небольшой стальной ящичек, запер его и передал сержанту, спрятав ключ в карман.

– Вот вам груз, сержант, и вот вам расписание. Отправляйтесь первым же поездом в Лондон, а с вокзала на такси в Скотленд-Ярд. Спросите мистера Мэнселла в восточном крыле. Время дорого, так что поезжайте немедленно. Вам лучше переночевать там: возможно, вы доставите назад результаты. Желаю вам приятного времяпрепровождения.

Грустный сержант тотчас приободрился и вышел. Додд также отправился по своим делам. Он думал об Эплби. Последние события заставили по-новому взглянуть на инспектора, и он казался Додду человеком острого ума, не утратившим способность удивляться.

Глава 9

I

По Епископскому дворику прогуливались студенты. Их было там больше, чем обычно, и вышагивали они чуть медленнее, чем требовалось для того, чтобы подышать свежим воздухом. Некоторые из них задерживались, чтобы поболтать с друзьями, высунувшимися из окон, таких в этот час тоже было больше обычного. Однако Эплби, шедший под неярким зимним солнцем там, где он ночью бродил в темноте, не обращал внимания на выпавшую ему главную роль в этом небольшом спектакле. Он все еще был взволнован, что не ускользнуло от зорких глаз Додда.

Ранее инспектор сетовал, что в деле много света. Но это был свет или же множество его источников, хаотично плясавших на голой стене. Теперь же световой поток вдруг сфокусировался и указал на некий вход, ведущий на зыбкую стезю, по которой, возможно, стоило пойти. Эплби начинал осторожную разведку. Когда он с опаской приближался к этой тропе, она становилась у́же и яснее, свет делался ярче…

Теперь он знал нечто такое, о чем ему следовало догадаться сразу же, как только он вошел в кабинет ректора. Выстрел, услышанный Титлоу и Слотуайнером, не мог быть выстрелом, которым убили Амплби. Мантия Барочо почти что подтверждала это. Эплби обнаружил ее – и аккуратно привел в первоначальное положение – обмотанной вокруг головы покойного. Вот для этого у убийцы точно не оставалось времени. Между звуком выстрела из кабинета и входа туда Титлоу и Слотуайнера прошло самое большее секунд пятнадцать. Этого времени едва ли хватило бы, чтобы разбросать кости, торопливо нарисовать пару черепов на стене и выскочить в сад. В эти мгновения убийца не смог бы обмотать мантию вокруг головы жертвы, к тому же у него не было на это видимого мотива.

И для осознания всего того, о чем Эплби следовало сразу же догадаться, и из чего следовало исходить с самого начала, потребовались разрозненные данные, полученные от Додда. И осознание это пришло в виде ясной картины. Ведь когда он стоял в столовой Амплби, перед его внутренним взором вновь предстала непроглядная мгла безлунной ноябрьской ночи. Мгла, в которой он сам бродил несколько часов назад. И сквозь эту мглу неуклюже продиралась, скрипя и качаясь, зловещая тень. И тень эта оставалась смутной и неясной, пока она не остановилась в лившемся из створчатых окон тусклом свете и не обрела очертания кресла для мытья с неуклюже сгорбленным телом, голова которого была обернута чем-то черным.

Теперь, когда эта картина вновь вернулась к Эплби с еще большей убедительностью, он резко развернулся и поспешил в Садовый сквер. Минутой позже он нашел кладовку, о которой говорил Додд. Кресло стояло там. Сможет ли Эплби определить, что им недавно пользовались, причем пользовались на улице? Он приступил к тщательному осмотру. Кресло представляло собой, как и в его воображении, старую скрипящую плетеную коляску, жутковатого вида колымагу, вполне подходящую для той цели, которую он подозревал. Однако она была вполне в рабочем состоянии. Он осмотрел ступицы колес. Ни малейшего следа смазки. Возможно, это косвенное доказательство того, что если креслом и пользовались, то второпях, без какого-либо плана. Следов крови тоже не было. Это, конечно же, объясняло замотанную голову: крови не должно быть нигде, кроме как в кабинете ректора… Затем Эплби обратился к небольшим шинам. Они были старые и полустертые, резина затвердела и пошла мелкими трещинами. К такой поверхности мало что прилипнет. Однако тут имелись многообещающие изломы. В паре мест обнаружились частички гравия, но сплошь сухие. Возможно, они попали туда пару дней назад и успели высохнуть? Эплби счел это вполне возможным и продолжил осмотр в поисках более явных свидетельств. Уже заканчивая изучать второе колесо, он обнаружил улику. Между колесом и ободом виднелась травинка, попавшая туда, когда кресло везли по краю лужайки. Она сохранила ярко-зеленый цвет, который не исчезает с ухоженных торфяных лужаек даже поздней осенью. Значит, креслом пользовались, причем совсем недавно.

Эплби перешел к спинке. Кресло приводилось в движение одним горизонтально расположенным рычагом, который снимался откручиванием шарообразных ручек с двух сторон. Эплби отвинтил их совершенно машинально, чтобы потом снять отпечатки пальцев. Затем он оглядел небольшое помещение. В нем, как и говорил Додд, было полно всякого хлама, в большинстве своем, очевидно, некогда принадлежавшего Титлоу. Аркебуза. Какая-то сникшая акула в стеклянном ящике, похожем на аквариум. Там же находилась пара гипсовых скульптурных копий, включая лежавшую статую Венеры, за которой, несомненно, и нашли револьвер. Эплби, не рискуя сесть в кресло, уселся на живот богини и глубоко задумался.

Половина одиннадцатого. Амплби еще жив и находится у себя в кабинете. Его застрелили где-то в другом месте между половиной одиннадцатого и одиннадцатью… Эплби вдруг снова вспомнил минувшую ночь. Тишина Епископского дворика, защищенного мощной чередой зданий часовни, библиотеки и зала собраний. Прерывистый шум и грохот машин, слышанный им в Садовом сквере, перераставший в рев по мере приближения к Школьной улице. Даже ночью каждые пять минут выдавался удачный момент, когда можно выстрелить из револьвера и тебя никто не услышит.

Амплби убили здесь, в Садовом сквере, а потом отвезли тело обратно в кабинет. Его убили в одно время и в одном месте, после чего представили, что его убили в другое время и в другом месте. В другое время и в другом месте – значит, он был убит кем-то другим. Алиби… Нет, не то… Был второй выстрел. Задержаться, чтобы сделать второй выстрел – значит остаться без алиби. Расстроить чужое алиби… Вот это лучше… И тут к изображению выплывающей из мглы жуткой колымаги добавилась новая деталь. У ног мертвеца лежал ящик – или мешок, – полный костей.

Эплби поднялся с холодного и бесчувственного лона Афродиты и медленно вышел из кладовки. В вестибюле он задержался. Налево – комнаты Хэвеленда: там обитали кости. Направо – апартаменты Поунолла: кровь на ковре. Он снова вышел в Садовый сквер и принялся бродить между деревьев. Инспектор был всецело поглощен анализом следующей логической выкладки:

«Он не мог доказать, что не совершал этого там и в течение двадцати минут, если бы оставались улики, указывавшие на его виновность. Но он мог доказать, что не совершал этого здесь и сейчас».

Эплби добавил комментарий: «Изворотливый тип, он перезарядил оружие и оставил револьвер в таком виде, что из него сделали один выстрел». Затем добавил вопрос: «А вторая пуля?» И наконец, совершенно неуместно завершил все собственной мыслью: «И все же надо совершить прогулку. Сейчас же».

II

Эплби неотлучно находился на территории колледжа Святого Антония с той минуты, когда вчера днем вышел у его ворот из большого желтого «Бентли». К тому же он почувствовал, что ему надо сменить обстановку, и уже наметил примерный маршрут, где можно было сочетать приятное с полезным. Планы на прогулку несколько расстроились обнаружением револьвера, однако теперь Эплби твердо решил не откладывать ее. Бутерброд и кружка пива у «Барклая», а затем в путь. Он уже проходил через арку в Суррейский дворик, когда заметил приближающегося мистера Дейтона-Кларка. Лицо последнего в дополнение к обычной снисходительной отеческой строгости лучилось радушным гостеприимством древнего храма науки. У Эплби упало сердце. И неспроста, как выяснилось позже.

– А-а, мистер Эплби! Я как раз вас искал. Покорнейше прошу вас отобедать со мной, если вы располагаете временем. Мне бы очень хотелось снова поговорить с вами. У меня нам подадут что-нибудь незамысловатое.

У Эплби почти не было времени, а уж желания – тем более. Однако у него не хватило духу отказаться. Возможно, сказалась глубоко укоренившаяся привычка воспитанного молодого человека с радостью принимать приглашения старших. Или же чутье сыщика подспудно нашептывало, что ему надо бы изменить свои планы. Как бы там ни было, Эплби пробормотал подобающие слова благодарности и с покорным видом проследовал за Дейтоном-Кларком. Он с некоторым наслаждением ощупывал унесенную им рукоятку рычага от кресла для мытья. Она наверняка озадачит декана.

На обед подали филе камбалы, вальдшнепов и груши фламбе – все это под великолепный местный рейнвейн. Повара колледжей – мастера на подобные угощения, и студенты, а порой и профессора, часто устраивают званые обеды. Однако Эплби нашел довольно странным подобный способ развлекать полицейского не при исполнении или, наоборот, при исполнении служебных обязанностей. В поведении Дейтона-Кларка сквозила какая-то скрытая неуверенность. Его прекрасная, но несколько вычурная столовая, великолепные, но слегка неуместные вальдшнепы – все это говорило о растерянности декана. И опять он начал разговор неуверенным тоном. Со своими коллегами, даже в трудных и неловких ситуациях, декан действовал быстро, непринужденно и корректно. Однако если к щекотливой ситуации добавлялся некий «чужак», статус которого вызывал у него стеснение, то он частенько смущался. Во время обеда в его разговоре проскальзывали фразы, причастные к «высокому слогу», носящие оттенок помпезности, которыми изобиловала его первая беседа с Эплби. Однако теперь, как и тогда, ему наконец удалось перейти к прямому изложению. Говорил он много, но на сей раз лишь с едва заметными намеками на то, что он произносит официальную речь.

– Вы, должно быть, помните, как я вчера вечером говорил о том, насколько ужасной явилась кончина ректора именно теперь, в преддверии предстоящих торжеств. Все это весьма странно и несколько второстепенно, по крайней мере так мне показалось. И я тщательно это обдумывал. Мне кажется, что на самом деле я пытался выдумать несуществующие сложности, дабы скрыть от самого себя проблемы, которые существовали и продолжают существовать. Я решительно отвергал саму мысль о том, что ректора мог убить кто-то из нашего научного сообщества. Мне очень хотелось, вопреки логике, что вы наверняка заметили, чтобы предпосылки и мотивы убийства лежали как можно дальше от колледжа Святого Антония.

Лишь теперь мне ясно, до какой степени я (совершенно непреднамеренно) игнорировал или даже искажал очевидные факты. Я склонялся к тому, чтобы рассматривать, например, эти кости как свидетельство какого-то безумного поползновения извне на порядок и здравый смысл, царящие в нашем учебном заведении. Я сумел исключить мысль о том, что научные интересы некоторых моих коллег сделают возможным обладание ими этих костей. И, что еще более примечательно, я преуспел в том, чтобы забыть о психическом недуге бедного Хэвеленда.

Наступила пауза, во время которой слуга декана подал кофе. Эплби вспомнил периодические паузы в гостиной Поунолла тем утром. Но если паузы в речи Поунолла являлись непроизвольными, то Дейтон-Кларк, похоже, делал их для того, чтобы подчеркнуть и усилить свою точку зрения. Если не пришлый безумец, то хотя бы сумасшедший среди них. В этом и заключалась суть сказанного деканом. А его главный мотив, как и прежде, состоял в желании свести скандал к минимуму… Однако он продолжил:

– Я хотел бы сказать следующее: вчера вечером я не справился со своими обязанностями. Моя истовая убежденность в том, что то или иное событие или ситуация не могут иметь никакого отношения к убийству, сделала меня, боюсь, недостаточно откровенным. Я старался внушить вам, что существующие здесь разногласия лежат в другой плоскости, нежели убийство. Куда лучше было бы предоставить все это (во что я, безусловно, верю) суду вашего здравого смысла после того, как вы выслушаете беспристрастный рассказ о том, что собой представляют эти разногласия. Именно это я и хочу сделать сейчас.

Эплби подумал, что большинство многоречивых питомцев Святого Антония мирятся с этим и идут по той же стезе. Вслух он ответил:

– Весьма трудно сказать, что может оказаться полезным прямо или косвенно.

– Именно так, – кивнул Дейтон-Кларк, словно благосклонно реагировал на правильный ответ студента, – именно так. Во-первых, должен вам сказать (на это я намекнул чуть ранее), что последние несколько лет не все обстоит благополучно в нашем сообществе. Вы слышали шокирующее высказывание, которое, по словам Хэвеленда, он произнес в адрес Амплби, и вы наверняка заметили другие признаки неких трений. Я уже упоминал о своих недавних разногласиях с ректором, к ним я еще вернусь. Первое, что я должен сказать: я не в состоянии назвать виновных в наших разногласиях. Невозможно определить, каким образом раздражительность перерастает в ссоры, вражду и обвинения. Случались обвинения (что само по себе шокирует), причем обвинения чуть ли не криминального характера. Однако с точки зрения значимости всего этого ужасного дела беспристрастному субъекту, полагаю, будет весьма непросто разобраться, откуда на самом деле берут начало все эти дрязги.

Следует сказать несколько слов о самом Амплби. Он был очень способным человеком. И в этом, возможно, и состоит суть сложившейся ситуации. Во всем колледже Святого Антония не нашлось столь ясного ума, который мог бы сравниться с ним. Разве что, пожалуй, Титлоу. Но по сравнению с Амплби интеллект Титлоу работает какими-то урывками. По ясности ума Амплби не уступал Титлоу, однако его ум обладал куда большей цепкостью. Сильной стороной Амплби являлась его способность работать в нескольких областях, в смежных областях, и создавать в них весьма успешные исследовательские союзы. И здесь, в колледже Святого Антония, он в свое время собрал сплоченную команду. Вот только команда эта распалась.

Как я вам говорил прошлым вечером в профессорской, Хэвеленд, Титлоу, Поунолл, Кэмпбелл и Рэнсом были весьма тесно связаны между собой в научной работе. И взаимосвязь эту задумал и осуществил именно Амплби. Я сам интересовался их работой в некоем созерцательном смысле, по крайней мере теми аспектами работы, что затрагивали средиземноморские синкретические культуры. Поэтому я следил за отношениями между Амплби и остальными и с самого начала имел представление о зарождавшихся разногласиях.

Эплби достал свой блокнот, надо сказать, не без некоторой робости на фоне остатков изысканного и не вполне соответствующего статусу полицейского обеда. Дейтон-Кларк, очевидно, заметив его состояние, сделал снисходительный жест рукой, хотя и не лишенный менторской величественности, и продолжал:

– По моему мнению, все началось с некой неловкости, возникшей пять лет назад, когда Кэмпбелл стал членом Ученого совета. Тогда он был весьма молодым человеком, кажется, лет двадцати трех. Он оказался всего на два-три года младше другого молодого ученого, Роланда Рэнсома. Тот уже некоторое время работал почти полностью под руководством Амплби, когда Кэмпбелл прибыл в наш колледж, и они довольно крепко подружились. Рэнсом – умница, но он какой-то… неровный, что ли. Одно у него получается хорошо и даже блестяще, другое – из рук вон плохо. Он довольно легкомысленный и беспечный, а зачастую и упрямый человек, мало заботящийся о своей репутации или успехах. И вскоре Кэмпбелл вбил себе в голову (обоснованно или нет), что Амплби эксплуатирует Рэнсома. Он считал, что Рэнсом настолько доволен работой под руководством Амплби, что это уже не соответствует его статусу. А Амплби настолько вольно пользовался и распоряжался результатами работ Рэнсома, что уже преступал границы отношений между учителем и учеником. И Кэмпбелл убедил самого Рэнсома, что дело обстоит именно так.

Как я и говорил, в этой ситуации трудно высказывать какие-либо суждения. Амплби постоянно печатался, причем печатался, очень редко ссылаясь на Рэнсома. Однако следует помнить, что Амплби организовывал и координировал работу нескольких людей с их согласия и в большой мере к их благу. Хочу прямо заявить, мистер Эплби, что Амплби никогда не присваивал себе чужую интеллектуальную собственность для повышения своего статуса в ученом мире.

Заявление звучало довольно смело, и Эплби, вспомнив свой скепсис касательно высказанных Хэвелендом обвинений в плагиате, сразу же засомневался в его правдивости.

– «Для повышения своего статуса»… Вы не могли бы объяснить подробнее?

– Вы увидите, мистер Эплби, что вскоре объяснение появится само собой. Если вкратце, то Амплби нравилось раздражать людей. Если он сам пришел, скажем, к решению Икс, он вполне мог приложить большие усилия к тому, чтобы убедить, положим, коллегу А в том, что решение Икс является достижением коллеги А. И все лишь для того, чтобы получить удовольствие, вызвав раздражение коллеги А якобы похищением у него чуть позже решения Икс.

– Понимаю, – сказал Эплби. «А что же, – с интересом спросил он себя, – из всего этого вынес бы Додд?»

– Теперь я вновь вернусь к своей основной мысли, – продолжил декан, – более не подчеркивая тот факт, что Амплби не был дружелюбным и легким в общении человеком. Когда он узнал, что Рэнсом, являвшийся его учеником с самого начала, которого он все еще считал таковым, выражал недовольство (за его спиной, как он сказал) уже описанным мной образом, он пришел в ярость. Ситуация оставалась чрезвычайно напряженной, пока Рэнсом не уехал за границу четыре года назад. Через два года он вернулся, и обстановка снова накалилась. Случались сцены, лучше сказать, инциденты, и в конце концов Амплби поступил, по общему мнению, чрезвычайно своевольно. У него находились некие ценные документы, которые всегда считались плодами трудов Рэнсома. Когда я говорю о ценных документах, вы, очевидно, понимаете, что речь идет об их научной ценности. В них содержался почти законченный материал по расшифровке неких надписей, имевших огромное значение. Я не стану вдаваться в академические подробности. Амплби просто оставил их у себя. «Когда Рэнсом, – сказал он, – снова уедет за границу, он, возможно, их получит». Присутствие Рэнсома здесь выводило его из себя, и это был единственный способ избавиться от него. Так вот, Рэнсом уехал и с тех пор не возвращался. Именно это и послужило причиной моей ссоры с Амплби, о которой я упомянул вчера вечером.

Теперь Дейтон-Кларк был полностью поглощен своим рассказом: от замешательства и велеречивости не осталось и следа. На смену им пришел порыв, направленный на достижение полнейшей ясности. Эплби обратился в слух.

– Несколько месяцев назад я получил от Рэнсома письмо, где говорилось, что документы до него не дошли. Там также содержался намек, который побудил меня кое-что выяснить. Вскоре я, к своему великому огорчению, обнаружил, что Амплби предлагал напечатать в одном научном журнале материалы, относившиеся к расшифровке надписей. Мне это под большим секретом сообщил редактор журнала, сэр Теодор Пик, и я тотчас же обратился к Амплби в частном порядке. Однако дело никоим образом не разрешилось. Тогда я счел своим долгом официально вынести его на заседание Ученого совета. Это не совсем соответствовало процедуре, но я все-таки решился. Прозвучало множество резких слов. На первый взгляд дело не представлялось очень серьезным, просто не совсем корректный спор между коллегами по научному вопросу. Но в сути своей оно содержало ужасный намек на плагиат или даже присвоение чужих результатов. Пожалуйста, имейте в виду, что это очень непростая сфера. Я нисколько не сомневаюсь, что Амплби мог куда успешнее работать над этими надписями, нежели Рэнсом. Однако с учетом того, что Амплби поступил своевольно и несправедливо, воспользовавшись результатами изысканий другого человека или их частью, дело принимает запутанный и чуть ли не скандальный характер.

– Но был ли в него вовлечен кто-то кроме Амплби, Рэнсома и Кэмпбелла?

– Да, конечно. Сейчас я к этому подойду. С самого начала казалось, что это ужасное дело произвело на ректора удручающее впечатление. Мне думается, он был своенравным человеком. И когда он начал понимать, что в этом деле мнение Ученого совета колледжа склоняется не в его пользу, то повел себя наперекор ему. По крайней мере, мне так кажется. Повторяю, подобные дела крайне сложно распутать. Амплби поссорился с Хэвелендом. Полагаю, что основой ссоры стало то, что он дразнил Хэвеленда, в каком-то смысле издевался над ним: «В следующий раз я украду твои работы». Разумеется, Хэвеленд от этого нервничал и злился, что нравилось Амплби. В конце концов он убедил себя в том, что это некая занимательная интеллектуальная игра. Ему нравилось с сарказмом, иронией постоянно заставлять колледж строить догадки относительно его научной честности. Он завязывал новые ссоры. Он создавал группировки. Например, он вошел в альянс с Поуноллом против Хэвеленда, а потом, чтобы уравнять силы, понудил Титлоу поддерживать Хэвеленда. А совсем недавно Амплби решил, что будет гораздо забавнее (мне очень горько говорить об этом) сразиться с ними одному. В результате этого он спровоцировал бурный конфликт с Поуноллом.

Для Амплби это стало своего рода забавой, но он никогда не переступал определенных границ и, можно сказать, не нарушал им же придуманных правил. Ректор всегда вел себя чрезвычайно учтиво, и мне кажется, что по сути своей он был бесстрастным и даже отстраненным человеком. Он просто устраивал себе несколько извращенное интеллектуальное развлечение. Однако в колледже создалась нездоровая атмосфера. И «актеры» рангом пониже вели себя не столь хладнокровно и невозмутимо. Мне кажется, что, в частности, Поунолл и Титлоу несколько увлеклись соперничеством. Боюсь, что между ними возникла настоящая вражда. Во взаимные склоки были в разной мере вовлечены и остальные: Эмпсон, Чалмерс-Патон и даже Кёртис – милейший старик! Вот на таком фоне, мистер Эплби, и разыгралась эта жуткая трагедия!

Дейтон-Кларк закончил свой рассказ. Словно в подтверждение этого он откинулся на спинку стула и начал отрешенно изучать слабо освещенный серебристо-голубой потолок. Эплби закончил писать и столь же безучастно воззрился на обюссонский ковер. Вскоре декан заговорил снова:

– Теперь, если у вас есть вопросы по сказанному мной или о чем-то еще, задавайте их.

Однако в планы Эплби пока не входило подвергнуть гостеприимного хозяина перекрестному допросу. Он обратился к обстоятельству, никак не упомянутому в разговоре.

– Хотелось бы знать, не могли бы вы пролить свет на эту затею с заменой ключей от Садового сквера? Инициатива принадлежала доктору Амплби?

– Да. На последнем заседании Ученого совета он сказал, что это весьма желательно и он сам отдаст необходимые распоряжения. Наш казначей недавно скончался, и ректор взял на себя большую часть административной работы.

– Как вы считаете, не скрывалось ли за решением заменить ключи что-то еще? Например, желание Амплби каким-то образом обезопасить себя?

Лицо Дейтона-Кларка выразило недоумение.

– Едва ли, – ответил он. – Амплби считал, что существуют незаконно изготовленные дубликаты ключей. Именно это и стало причиной замены, и мне, разумеется, никогда не приходило в голову, что в этом присутствовал его какой-то личный интерес.

– Однако он был, так сказать, наиболее уязвим именно со стороны Садового сквера? Например, его кабинет со стороны переулка защищен решетками, а двери в Епископский дворик и в профессорскую каждый вечер запираются. Но вот из Садового сквера проникнуть в его апартаменты довольно легко.

На мгновение лицо Дейтона-Кларка просветлело.

– Это подразумевает, – произнес он, – что Амплби опасался нападения со стороны кого-то, кто не входил в число «законных» обладателей ключей? То есть кого-то извне, кто заполучил дубликат старого ключа?

Эплби кивнул. Пару секунд Дейтон-Кларк размышлял, а затем покачал головой.

– Нет, – с сожалением сказал он. – Не думаю, что за этим что-то крылось. Я уверен, почти уверен, что озабоченность Амплби заключалась именно в том, о чем он и сказал. Он действительно беспокоился, и, должен признаться, весьма сильно. Однако исключительно за репутацию колледжа. Возникли неприятности касательно тайных отлучек студентов, и он твердо решил положить им конец. Амплби, кстати, родом из небогатой семьи и отличался довольно строгими консервативными взглядами. Ему нравилось, что в колледж Святого Антония поступают выходцы из определенных слоев общества, а ничто так не отпугивает респектабельные семейства, как скандалы и сплетни. Я считаю, что вся его озабоченность этим вопросом была обусловлена только этим. Не думаю, что ректор тревожился за свою безопасность только из-за некоего «незаконного» обладателя ключа.

Однако Эплби решил пока не закрывать этот вопрос. На сей раз он сам сделал паузу, прежде чем спросить:

– Между прочим, а у Рэнсома был ключ?

Дейтон-Кларк от удивления сел прямо.

– Да, – ответил он, – был.

– А новый ключ не мог к нему попасть?

– Нет. Полагаю, что нет.

– Вы можете сказать, как именно ректор раздавал ключи?

– Насколько мне известно, он просто ходил по колледжу и лично вручал их.

– В каком порядке?

Дейтон-Кларк удивленно посмотрел на Эплби.

– То есть кому он выдал ключ первым, кому вторым и так далее? Не знаю об этом почти ничего. Разве что я стал предпоследним, и он сказал, что после меня остался только Готт.

– И это произошло позавчера около полудня?

– Да.

Эплби вновь умолк. Обед оказался полезным во всех смыслах. Только вот общая картина снова начала высвечиваться переливчато: то тут, то там. Вечером снова, очевидно, придется сказать Додду, что слишком много света…

Декан посмотрел на часы.

– У меня скоро встреча, мистер Эплби, так что мне придется поспешить. Нет ли у вас ко мне других вопросов или каких-либо дел?

– Одно дело имеется, – ответил Эплби и вынул из кармана загадочную ручку от рычага кресла для мытья. – Боюсь, что я должен снять отпечатки пальцев у всех членов Ученого совета колледжа.

Наконец-то в нем заговорил полицейский: произнося эти слова, Эплби ощутил, как исчезает послевкусие великолепно приготовленных вальдшнепов.

Дейтон-Кларк, разумеется, был захвачен врасплох.

– Отпечатки пальцев! – воскликнул он. – Ну конечно же! Однако я полагал, что нынче злоумышленники действуют в перчатках.

– Очень часто, и тогда мы оказываемся поставленными в тупик. Однако наши немецкие коллеги заявляют, что разработали способ получать отпечатки при использовании обычных перчаток. Взятие отпечатков (разумеется, с согласия субъекта) является рутинной процедурой, которую мы обязаны провести. Если возникнут возражения…

– Не возникнут, – твердым тоном прервал его декан. – Согласен, что это в высшей степени необходимо. Для начала мои… м-м-м… пальцы в вашем распоряжении. Остальные окажут такое же содействие.

И все же в голосе декана слышалась неохота и некое опасение, поэтому Эплби осторожно продолжил:

– В таком случае, мистер Дейтон-Кларк, если вы позволите направить сержанта…

Лицо декана тотчас озарилось радостью. Его волновало соблюдение приличий и субординации. Ему казалось немыслимым, что мистер Эплби, восседавший за «высоким столом» колледжа Святого Антония, станет обходить профессоров с краской и прикладывать их пальцы к полицейским карточкам. Для этого требовался подчиненный.

– Разумеется, мистер Эплби, разумеется. Весьма своевременное предложение. Это будет… м-м-м… совершенно в новинку. Вы уже с кого-нибудь сняли отпечатки?

– Только с трупа, – несколько обескураживающе ответил Эплби.

Затем, посмотрев на часы, он поднялся и приготовился откланяться. В завершение разговора декан учтиво осведомился, насколько удобно Эплби устроился в колледже Святого Антония. Однако его глаза задумчиво взирали на деревянную рукоятку, которую Эплби тактично придвинул к себе. Она походила на некую символическую дубинку.

Глава 10

I

Наиболее ярко консерватизм проявляется именно в наших университетах. Спустя долгое время после реформы наших церковных институтов средневековые обычаи и традиции продолжают жить в этих уважаемых заведениях. «Монахи» (как их ученые обитатели огульно названы в одном дилетантском труде по истории Римской империи) редко идут в ногу со временем. Они комфортно пребывают в том состоянии, которое экономисты называют «временным провалом». Они преподают потерявшие актуальность предметы давно устаревшими методами и упорно не приемлют блага современной эпохи как для себя, так и для своих жен и детей. На самом деле ученые мужи совсем недавно открыли для себя, что такое жены и дети, и лишь вчера узнали, что такое ванна. И лишь сегодня, несмотря на массу примеров со стороны их же студентов, они начинают осваивать автомобиль. Ни для кого не секрет, что покойный ректор Дорчестерского университета, скончавшийся за несколько месяцев до доктора Амплби, до конца своих дней придерживался убеждения, что удобства личного поезда перевешивали все опасности, связанные с близостью парового котла. Сам он всегда передвигался по железной дороге, причем только в дальних от локомотива вагонах.

Однако автомобиль все больше пробивает себе дорогу. Во-первых, в отличие от поезда (еще одна реалия, которую весьма поздно признали и только что терпят) он дает больше простора для фантазии. Это обстоятельство ласкает чувства и утешает ум пожилых ученых мужей. Как же восхитительно выехать ранним утром, намереваясь вдохнуть неповторимый запах залов Британского музея, и вместо этого завершить день у Биконсфилдского собора, задумчиво разглядывая эпитафию на надгробии поэта Эдмунда Уоллера: «Средь поэтов в свое время легко стать первым»! Чуть ранее на той же дороге, однако весьма далеко от Эйлсбери, есть место, особенно благоприятное для перемены планов. Боковая дорога поворачивает то ли на Бичестер, то ли на Тринг и через несколько километров приводит добровольного скитальца к превосходной, почти честертоновской таверне. Здесь можно превосходно пообедать и поужинать: тут подают борщ, не уступающий знаменитому блюду от NN, и шницель, который мог бы снискать похвалу знаменитого ресторатора Франца Захера. В карте вин присутствуют восхитительный кларет, настоящий токай и великолепный далматинский ликер. Таверну окружает дивный сад, прекрасный как летом, так и зимой. Если повезет, вы не встретите там ученого коллегу, разве что незнакомого и рассеянного книжника из академических пустынь Бирмингема или Гулля, в одиночестве размышляющего над свойствами функции четвертого порядка. Или же вам попадется более-менее преуспевающий романист из Лондона, прибывший на неделю для тщательной корректуры гранок. Единственными возмутителями пасторального спокойствия могут оказаться студенты, ибо они также с печальной неизбежностью открыли для себя этот рай на земле. Но даже студенты становятся более цивилизованными и смиряют свой буйный нрав под сенью таверны «Три голубя».

Теперь именно компания студентов захватила «Трех голубей». Мистер Эдвардс, мистер де Германт-Креспиньи и мистер Бакет сидели за остатками обеда, вполголоса обмениваясь изощренными непристойностями по поводу другого единственного обитателя таверны, некоего пожилого господина с пушистой бородой, шумно поглощавшего суп в своем углу, одновременно склонившись над толстым ученым томом. Не романист из Лондона, вполне возможно, ищущий уединения математик из Бирмингема и уж точно не наставник изысканных острословов из колледжа Святого Антония. Однако вскоре косые взгляды бородача, явно свидетельствовавшие о том, что до него долетали выражения, несовместимые с репутацией Святого Антония, а также желание раскурить трубки (что запрещалось в таверне «Три голубя») вынудили трио перейти в другое помещение. Там они принялись обсуждать то, что занимало их целый день.

– Нынче утром я закинул удочку в разговоре с Готтом, – объявил Майк, – однако он сумел увернуться. Я спросил его, кто, по его мнению, мог это совершить. Точнее, я спросил, кто это совершил. Он сказал, что убийца – наверняка старший констебль. Или, возможно, полоумная бабуля ректора, которую держали на чердаке, а она скреблась по ночам. Затем я попытался вызвать его на серьезный разговор, и он ответил, что занимается беллетристикой. Потом он попросил у меня совета касательно своей новой книги.

– Спросил у тебя совета?! – не поверив, воскликнул Хорас. – То есть он использовал тебя как подопытный образчик тупого читателя?

– Нет. Спросил совета. Насчет эпиграфа.

– Чего-чего?

– Эпиграфа. Ну, как в «Бесплодных землях» Элиота. «Своими глазами видел Сивиллу в Куме…»

– Вот осел! Неужели он просил тебя выдать строку-другую из Петрония для своего романчика?

– Не из Петрония. И не совсем строку. Понимаешь, он сочиняет отрывки из вымышленных ученых трудов и вставляет их перед каждой главой. Этакая научность. В этой главе у преступников брали срезы мозга и изучали их в гамма-лучах или чем-то таком.

– Прелесть, какая извращенность. И что ты выдумал?

– Я придумал название. «Статистические исследования двенадцати разновидностей мазохистских типов со склонностью к убийству». Автор – профессор Амплштейн из Гётеборгского университета. Это в Швеции. Готт принял название, но забраковал Амплштейна. И совершенно правильно. Это, как говорят, дурной вкус.

– И поэтому не подходит для плодов ночных бдений Готта, – с сарказмом заметил Хорас. – Куда, спрашиваю я вас, катится университет? Следующим номером станет Дейтон-Кларк, по-тихому сочиняющий рекламные заставки.

– Ты сказал «ночные бдения»? – спросил Дэвид, запоздало ударившись в педантизм. – Неверное выражение. Означает что-то, сделанное ночью.

– Вроде Амплби, – отозвался Хорас. – Его отделали ночью честь по чести. Лично я вовсе не уверен, что он не результат ночного бдения Готта.

Однако Дэвид пропустил эту остроту мимо ушей и достал карту.

– Судари мои, – сказал он, – давайте держать совет.

Все трое неуверенно уставились на карту.

– Вся штука в том, – начал Хорас, – что надо влезть в шкуру преследуемого. Майк, ты читал «Тридцать девять ступеней»? Куда более достойное чтиво, нежели жуткие творения дядюшки Готта. Так вот, есть там один персонаж, который хотел сойти за шотландского дорожного рабочего. И ему это удалось с помощью вживания в роль. Он думал и действовал как настоящий дорожник. В результате он прошел тщательнейшую проверку, устроенную агентами «Черного камня». Теперь нам предстоит выступить в роли преступника. Тогда мы сможем с полной уверенностью ткнуть пальцем в карту Дэвида и заявить: «Он вот здесь!»

– Все зависит от масштаба карты, – возразил Майк. – По-моему, он в Лондоне.

– Слишком далеко.

– Нет, не совсем. Прекрасное место спрятаться – залечь на дно, как говорится у них. Скорее всего, в клубе. Лондонские клубы молчат как рыбы, когда начинают что-то спрашивать об их членах. Это очень хорошо показано у Готта в его «Яде в зоопарке»…

Дэвид и Хорас тихо застонали.

– Как бы то ни было, – продолжал Дэвид, – разве у профессуры есть клубы? По-моему, нет. Разве что у стариков, которые собираются в заведении рядом с «Герцогом Йоркским». Город нам ничего не даст. Надо действовать в радиусе тридцати километров. Давайте посмотрим, что там имеется.

Он вооружился карандашом и вскоре объявил:

– Чуть не добирается до Сент-Неотса, захватывает Бигглсуэйд, проходит сквозь Хатфилд мимо Эмершема, потом сквозь Принцес-Рисборо, не доходит несколько километров до Кингсвуда и гораздо больше до Бичестера, потом рядом с Таучестером, сюда же включает Олни и идет чуть дальше…

– Понял! – вдруг вскричал Майк. – Мы все дураки!

– Олни и чуть дальше, – суровым тоном повторил Дэвид. – Не доходит до Рашдена и закругляется рядом с Сент-Неотсом. Так что там такое, Майк?

– Штука в том, – возбужденно затараторил Майк, – что мы сильно ошиблись в расчетах. Услышав об Олни, я сразу же подумал о Келмскотте.

– И какая же связь между Олни и Келмскоттом, дубина?

– Дело в английских поэтах, невежда. Теперь слушайте. Когда я был, по словам непосвященных, еще зеленым первокурсником, на каникулах я совершил паломничество в Келмскотт – литературное паломничество. И по дороге из Келмскотта в Берфорд мне попалась деревушка, название которой не помню. А сразу за ней стоял огромный особняк или вроде того, скрытый в глубине угодий. И как раз тогда, когда я проезжал, он и вышел.

– Кто вышел?

– Наш преследуемый, как изысканно выражается Хорас. И даже тогда, если вдуматься, он вел себя как преступник. Поскольку он начал, как говорится, тщательно меня изучать, а сам, по расхожему выражению, избегал посторонних взглядов. На самом деле он лишь высунулся и тотчас исчез, прежде чем я смог рассмотреть его лицо. Но я сразу же четко опознал его по манере держаться. Он ходит, прижав кулаки к плечам, словно какой-то уродец.

– Ты это серьезно? – поинтересовался Хорас.

– Отчасти. Я вспомнил об этом, услышав монотонное бормотание старины Дэвида. Разумеется, это бог знает где. Однако если моя ветхая колымага сподобится довезти нас туда, тогда едем быстрее.

Дэвид согласно кивнул. Хорас, развалившийся в любимой позе на ковре и окуривавший дымом спавшую кошку, поднялся на ноги, после чего троица вывалилась во двор. «Ветхая колымага» Майка, мощный новенький «Де Дион», стоивший любящей тетушке целое состояние, через мгновение грозно зарычала. Вскоре они резво мчались в сторону Фаррингдона, лихо рассекая бодрящий зимний воздух. Никто из них всерьез не верил, что в их действиях присутствовала какая-то цель: они просто развлекались и куражились, как это делают более-менее смышленые студенты. Все это великолепно: пообедать в «Трех голубях», прокатиться на лоне природы, опьянеть от ветра и скорости, словно герои Шелли, а в перерывах поиграть в замысловатую игру, ими же самими и придуманную. Вот в таком настроении он проехали Уонтадж.

Внезапно Майк отпустил сцепление и с такой силой ударил по тормозам, что Хорас зажмурился в ожидании неминуемой катастрофы. Но «Де Дион» лишь плавно сбавил ход и остановился. Перед ними стояло ничем не примечательное кирпичное здание с вывеской «Прачечная».

– Здесь мы кое-что купим, – объяснил Майк, вылезая из машины. – Вы можете ко мне присоединиться, если угодно, – вежливо добавил он.

Втроем они пересекли дорогу и зашли в душную и неприглядную контору, где восседала суровая дама неопределенного возраста, с подозрением взиравшая на них. Майк снял шляпу еще на улице. Теперь он поклонился точно так же, как каждый вечер проделывал это в роли псаломщика у «высокого стола» в Святом Антонии.

– Осмелюсь спросить, сударыня, в вашем заведении используют… э-э… корзины для белья?

– Корзины? Да, конечно.

– И, конечно, вы ими пользуетесь?

– Разумеется, мы пользуемся корзинами.

– Вы можете продать мне одну корзину?

– Продать корзину, сэр! У нас прачечная, а не корзинная мастерская. Лишних корзин нет.

– Сударыня, вы уверены? Дело весьма срочное. Позвольте объясниться. Моя двоюродная бабушка, вы ее, возможно, знаете, миссис Амплби из приюта Святого Антония, завтра отплывает в Индию. Она привыкла упаковывать обычные и стеганые одеяла вот в такие корзины. Буквально сейчас она обнаружила, что ее корзину изгрызли мыши, поэтому попросила меня…

– Мыши! – недоверчиво вставила осмотрительная дама.

– Попросила меня ей помочь. Как я понял, корзина обычно стоит пять фунтов…

Майк вытащил бумажник, а осторожная дама, больше не беспокоясь, вытащила корзину. Та представляла собой огромное плетеное изделие, запиравшееся на жуткую металлическую щеколду, две защелки и замок. Майк с озабоченным видом проследил за погрузкой корзины в багажник, расплатился с удивленной дамой, вынес ей благодарность от имени двоюродной бабушки, дал на чай и махнул рукой друзьям, что пора в путь. «Де Дион» с урчанием помчался дальше.

Хорас подумал, что Майк, возможно, и есть Аристотелев идеальный человек. Его развлечения отличались некой «божественностью». Однако расходы на корзину просто потрясли его.

– Зачем она тебе? – спросил он.

– Одна клетка для Баязета, – ответил Майк. Затем продолжил загадочным тоном: – Один град Римский, один покров для Солнца и Луны, один дракон для Фауста…

Накануне он с головой погрузился в изучение елизаветинской драмы и вскоре уже декламировал из Марлоу:

И там, в грязи болотной, я стоял

Все десять дней. И чтобы не уснул я,

Там монотонно били в барабан.

Кормили хлебом и водой – и это короля!

Скажите королеве Изабелле, что совсем иной

За честь ее во Франции сражался…

Хорас, сидевший сзади, стал стучать по корзине и вторить:

Я – Одиссей, я – сын Лаэрта сущий.

Я побеждаю всех благоразумьем,

Которое молва возносит до небес.

Живу я в Итаке, краю чудесном,

Что славится горою Неритон,

Под сенью кипарисов, охраняющей мои владенья…

Затем вступил Дэвид со строками из Пиндара, и состязание в цитировании классиков развеселило их еще больше. «Де Дион» победно рассекал воздух, и двое слушали песни третьего о дивном новом мире. В приподнятом настроении они прибыли в Лечлейд и остановились на площади, чтобы осмотреться. Вскоре друзья двинулись по узким переулкам и долгое время хранили полное и очень странное молчание.

– Теперь нам следует, – наконец произнес Дэвид, – столкнуться с грубой реальностью, с которой нас свели наши развлечения.

Именно так. В конце концов, именно в этих местах Майк однажды видел его…

– Вот, – вскоре объявил Майк, – та самая деревушка. А вон там дом.

Деревушка оказалась маленькой и ничем не примечательной. Дом представлял собой большое и мрачное строение, производившее отталкивающее впечатление: здание с облицовкой из грубого красного кирпича, чем-то напоминавшее прачечную и бросавшее вызов окружавшим его домам из серого известняка. Однако оно спряталось за обширным ухоженным садом и высокой кирпичной стеной. У сторожки рядом с открытой створкой ворот стоял велосипед почтальона.

– Полагаю, – сказал Дэвид, – что надо поспрашивать в деревне.

Майк задним ходом отогнал машину от сторожки, и они спрыгнули на землю. Деревня явно не относилась к густонаселенным. Они не увидели никого, кроме двух древних стариков, сидевших у стены дома и наслаждавшихся тусклым и неярким ноябрьским солнцем. Дэвид приблизился к старцам.

– Добрый день, – поздоровался он. – Мы немного заблудились. Не подскажете, как называется эта деревня?

Один из стариков энергично закивал головой.

– Вот-вот, – пробормотал он. – Огромные такие поросята. Вот уж верно, с детства таких не видывал. Вот уж верно.

Заключив, что это часть прерванного разговора, а не обращенные к нему слова, Дэвид спросил снова. На сей раз громче.

– Скажите, как называется это место?

Оба старика смотрели на него добрыми и понимающими взглядами. На второго, казалось, сейчас снизойдет озарение. Однако когда он заговорил, его слова стали продолжением прежней темы.

– Вот так и скажи! – произнес второй старец. – Так и скажи!

Хорас захихикал. Майк стал делать руками какие-то непонятные жесты. И тут первый старец вдруг осознал новый фактор окружающей среды.

– Это Ланнонтон, – сказал он.

– Лондониум! – тупо повторили Дэвид и Майк.

– Не-а! Не Лондониум, а Ланнонтон.

– А что, – спросил Майк, беря инициативу в свои руки и слегка переменив тему, – а что вон там за дом?

Он показал на вызывающе рыжий, похожий на прачечную дом, видневшийся за деревьями.

– Это Белый дом, – неожиданно мрачно ответил второй старец и сплюнул.

– Белый дом… А кто там живет?

Старцы тревожно переглянулись. Затем, словно повинуясь загадочному общему порыву, они с трудом поднялись на ноги. Да, это были глубокие старики с негнущимися коленями и скрюченными пальцами. Шатаясь, они заковыляли прочь. Первый тотчас же скрылся в доме, у стены которого они сидели. Второй поспешил к обветшалому строению по соседству. Однако на крыльце он вдруг остановился и с явным усилием повернул голову.

– Там ужасное пристанище порока, – проскрипел он. Затем сплюнул и исчез из виду.

Глядя на Хораса, Майк грустно покачал головой.

– И слышал я от старцев, что красота уплывает, словно воды… Ребята, давайте-ка отсюда уплывем.

И все трое довольно нерешительно двинулись назад, в сторону огромного дома.

– Надо зайти, – предложил Хорас, – и все разузнать.

– Хорас, – возразил Майк, – похоже, у этого дома дурная слава.

– Пошли-пошли, – подбодрил их Дэвид. – Он когда-то здесь шнырял. Возможно, шныряет до сих пор.

Велосипед почтальона все еще стоял у открытой створки ворот. Никто не заметил, как они вошли, однако они поверх живой изгороди мельком увидели, как почтальон с кем-то беседовал у задней двери сторожки.

– Вперед, – произнес Дэвид.

Дорожка извивалась среди кустарника. Вскоре они миновали поворот и увидели Белый дом. Точнее сказать, увидели огромное и кричащее красное сооружение, заметное с дороги, пристроенное, в свою очередь, к низкому и вызывающе белому зданию. Вместе они производили гнетущее впечатление. За домом и участком ухаживали, но без особой любви и усердия. Откуда-то из-за кустов послышались приглушенные голоса. Трио остановилось и принялось слушать.

Затем произошло нечто странное. Из дома выскочил человек и пустился бежать по изгибу дорожки. Но как только он заметил приближавшихся к нему трех незваных гостей, то буквально нырнул в кусты, судя по громкому хрусту, довольно густые, и скрылся из виду.

– Это он?! – вскричал Дэвид.

Все случилось внезапно.

– Конечно он! – прокричал в ответ Майк и наудачу двинулся вперед. Он не знал, почему именно «он», его охватил азарт.

Все трое неслись по дорожке, при этом Хорас издавал леденящие кровь звуки, подражая загонщикам на лисьей охоте. Беглец, прорвавшись сквозь несколько метров лавровых кустов, выскочил на извилистую тропинку и снова исчез. Однако было слышно, как он быстро ретируется по направлению к дому почти параллельно дорожке. Преследователи пустились за ним следом, вытянувшись в тонкую линию.

Однако вскоре тропинка раздвоилась, и чуть впереди обе дорожки снова разветвлялись. Их окружали высокие и плотные заросли кустарника. Бежавший впереди Хорас остановился и придержал остальных.

– Чтоб тебя! – воскликнул он. – Да тут прямо лабиринт какой-то!

Он угадал. Беглеца почти не было слышно, словно его и преследователей разделяло несколько слоев живой изгороди.

– Разделимся! – вскричал Майк, подпрыгивая от нетерпения.

– Нет, – возразил Дэвид, – пойдем вместе. Тогда по любому шуму мы узнаем, что это точно он.

Дэвид обладал блестящим умом – в конце учебного года он станет лучшим студентом курса. Все трое покорно сбились в кучу и двинулись вперед, постоянно останавливаясь, чтобы определить, откуда исходит шум, издаваемый беглецом. Иногда он слышался впереди них, иногда позади, то громче, то тише. Но вскоре преследователям стало ясно, когда они огибали внезапные углы лабиринта, что они заблудились. Иначе и быть не могло, если преследуемый шел по каким-то своим ориентирам. Наконец звуки смолкли, когда трио, в последний раз завернув за угол, оказалось на небольшой площадке. Это был центр лабиринта.

– Вот так штука! – ахнул Хорас. – Он улизнул, и нам долго придется отсюда выбираться.

Однако Дэвид указал рукой вперед и побежал. В центре площадки возвышалась небольшая платформа с приставленной к ней лестницей, представлявшая собой нечто вроде вышки, откуда можно было направлять потерявшихся в лабиринте. Дэвид в одну секунду взлетел наверх.

– Вижу его! – крикнул он вниз. – Он почти вышел. Слушай, Майк, у тебя бумага есть? Мы его сейчас загоним. Вы вдвоем станете ловить, а я вас направлять. Пометьте бумажками путь, чтобы я смог идти за вами.

План получился прекрасный, но требовавший массы времени. Уже начало смеркаться, и из своего «гнезда» Дэвид едва мог различить тропинку, выводящую из лабиринта. Ему понадобилось около двадцати минут, чтобы вывести друзей, и пять минут, чтобы выйти самому по бумажным меткам. Наконец они снова оказались втроем на подъездной дорожке чуть дальше от дома, чем когда начали преследование.

– Не получилось, – сказал Хорас.

– Вернулись в точку отсчета, – констатировал Майк.

– Пошли к сторожке, – скомандовал Дэвид. – Похоже, он вчистую оторвался от нас. Живей!

Туда юноши и направились. Едва заметив ворота, они услышали впереди голос, изрыгавший изощренные проклятия. Обладателем голоса оказался почтальон, оплакивавший исчезновение своего велосипеда.

– Быстрей! – заревел Дэвид, и все трое ринулись к дороге, боковым зрением увидев оживленно жестикулировавшего почтальона, напуганную и изумленную женщину у сторожки и то ли садовника, то ли конюха, спешившего к ним по боковой тропинке. На пустой дороге велосипедиста они не увидели. И в самом деле, он мог укатить добрых двадцать минут назад. Почтальон, похоже, только что обнаружил пропажу: после разговора он, скорее всего, зашел освежиться.

– Куда? Вот в чем вопрос! Куда? – в отчаянии прокричал Майк, когда вместе с друзьями несся к машине. Однако ответ оказался весьма неожиданным: в виде появившихся двух старцев. Да, это были те самые глубокие старики с негнущимися коленями и скрюченными пальцами. Однако они довольно быстро ковыляли по дороге, размахивая своими кривыми палками и неистово крича дуэтом:

– Туда он укатил, туда укатил, жельтмены! Туда укатило исчадие порока! – И они показали на узкую проселочную дорогу.

Через мгновение «Де Дион» грозно урчал. В следующую секунду он с ревом мчался по дороге.

– Если не ошибаюсь, – прокричал Майк, перекрывая шум мотора, – этот проселок ведет прямо к дороге Лечлейд – Берфорд. Туда километра три. Мы его догоним.

Его расчет оказался верным. Дорога недолго петляла между низкими живыми изгородями, время от времени открывая взору голые поля. Казалось, что беглец действительно поехал прямо по ней. Дэвид изучал карту, и когда машина притормозила у главной дороги, он определил, где они находятся.

– Налево в Лечлейд, – сказал он. – Километра через полтора развилка на Бэмптон и Истлич. Направо в Берфорд, без развилок до дороги Уитни – Нортлич, что проходит рядом с деревней. Я за Берфорд.

– Секундочку! – воскликнул Хорас – Вон полисмен, который наверняка нам все расскажет.

Очень дородный полицейский медленно ехал на велосипеде со стороны Берфорда. Дэвид обратился к нему:

– Послушайте, констебль, вам на этой дороге не встретился никто на велосипеде?

Преисполненный достоинства, дородный полисмен медленно слез с велосипеда.

– Да, – ответил он, – встретился.

Еще раз внимательно обдумав заданный ему вопрос, он, по всей видимости, увидел новый поворот дела.

– Подумать только, – добавил он, – это же был велосипед Уилла Пэрротта.

С этими словами констебль погрузился в раздумья.

– Уилл Пэрротт – это почтальон? – спросил Дэвид.

Полисмен кивнул:

– Но ехал на нем не Уилл.

Он снова задумался над своим наблюдением, и в его сознании начали рождаться неясные версии и смутные аналогии.

– Подумать только, – медленно повторил он, – тот парень крутил педали изо всех сил. Может статься…

Его слова прервал внезапный рев двигателя. «Де Дион» сорвался с места и пулей помчался в сторону Берфорда. Дородному констеблю понадобилось несколько секунд, чтобы осознать произошедшее. Затем его словно озарило:

– Это же бандиты из Ланнона! Они залетели в наши края!

Он развернул велосипед и пустился в погоню.

Короткие ноябрьские сумерки отступили под натиском вечера. Вот-вот в домах зажгутся огни. Всматриваясь вперед, Майк и Дэвид почти ничего не видели. И тут вдруг Хорас, сидевший сзади в компании корзины, крикнул:

– Ребята! У нас на хвосте другая банда – огромный мощный «Роллс». Поглядите.

Все обстояло именно так. Майк ехал довольно быстро, однако через несколько мгновений огромный серый «Роллс-Ройс» вынырнул из сумерек и поравнялся с ними. Он нетерпеливо загудел и ослепительно замигал фарами. Майк чуть свернул, чтобы дать ему проехать, и в ту же секунду нажал на газ. Водитель «Роллса» явно спешил, но не торопился расстаться с жизнью. Он пристроился сзади, и машины помчались по дороге друг за другом.

Видимость падала с каждой минутой. Настал час, когда от фар стало мало толку. Вдруг впереди показалась берфордская развилка. Очевидно, не обошлось без телефона, поскольку поперек дороги стояли три полисмена. А между машинами и полицейскими мчался беглец, пригнувшись к рулю и бешено крутя педали. В следующую минуту все смешалось. Велосипедист поравнялся с полицейскими, двое из них расступились, раздались крики, произошло замешательство. А беглец, жутко виляя, прорвался через кордон и помчался через развилку к Берфорд-Хиллу. В следующее мгновение полисмены отпрыгнули на обочину и пропустили мчавшиеся машины. Однако Майк, относившийся к вождению очень серьезно, заметил главную дорогу и притормозил. Когда машины проскочили развилку, велосипед оказался чуть впереди и катился вниз по крутому склону.

– Мы его догоним! – вскричал Хорас.

– Если от него что-то останется, – хмуро ответил Майк. – Он мчится сломя голову.

Он оказался прав. Майк ехал по крутой улочке Берфорда настолько быстро, насколько это позволяла большая машина с исправными тормозами. Однако он едва нагонял велосипедиста, который безумно рвался вперед, словно за ним мчалась сама смерть. Каким-то чудом ему удавалось сохранять равновесие. Но через несколько секунд все было кончено. Слева промелькнула таверна «Ягненок», справа – церковь, дорога стала ровной и повернула к мосту. Беглецу как-то удалось проехать его. «Де Дион» поравнялся с ним и крылом столкнул его в кювет. Погоня прекратилась…

– Это не он! – воскликнул Майк, глядя на неподвижного рыжеволосого человека, лежавшего в кювете. Майку была известна вполне деликатная причина утверждать это.

– Это какой-то сумасшедший, – вполголоса произнес Дэвид, глядя в пустые глаза рыжеволосого мужчины.

– А там был сумасшедший дом, – заключил Хорас, вспомнив мрачное строение из красного кирпича, известное как Белый дом…

Взвизгнув тормозами, рядом с ними остановился серый «Роллс-Ройс». Оттуда выскочил взволнованный, но не потерявший присутствия духа небольшого роста человек, по виду военный врач.

– Он ранен?! – вскричал он. – Его светлость ранен, чтоб его?!

С этими словами он спрыгнул в кювет и начал беглый осмотр.

– Его светлость, – грустно пробормотал Хорас. – Вот так приехали.

Тем временем коротышка доктор выскочил из кювета.

– Ничего не сломано. Несколько царапин, легкое потрясение, и все. Йейтс! Дэвис! Помогите его светлости сесть в машину! Оставьте велосипед этого идиота почтальона там, где лежит. Черт бы побрал этих полисменов: ребенка не могут остановить на детском велосипеде. Чуть шею себе не сломал. Роджерс! Разверните машину. Итак, господа…

«Господа» с опаской взирали на хранителя его светлости. Они пребывали в явной неуверенности относительно того, что произойдет дальше. Однако коротышке доктору и в голову не пришло, когда он увидел трех респектабельных молодых людей и более чем респектабельный автомобиль, что перед ним главные злодеи и виновники происшествия.

– Весьма обязан вам, господа, за ваше… э-э… своевременное вмешательство и помощь. Позвольте объяснить обстоятельства дела. Лорд Паклфилд – один из моих пациентов. Я – доктор Гоффин из Белого дома. Он весьма нервный субъект: чуть что не так, он сбегает. Не представляю, что его спровоцировало на этот раз. Ворота открыты! Почтальон – болтун! Это больше не повторится, черт подери. Йейтс! Дэвис! В машину!

С этими словами доктор Гоффин учтиво приподнял шляпу (Майк ответил своим коронным поклоном) и запрыгнул в «Роллс-Ройс». Через мгновение лорд Паклфилд и его челядь с ровным урчанием скрылись в сгущавшейся темноте.

Хорас задумчиво постукивал пальцами по корзине. Дэвид вытащил трубку. Майк достал часы.

– Без четверти шесть, а до дома неблизко. Можем успеть к общему ужину, если поторопимся.

Предложение было высказано без особого энтузиазма и встречено столь же вяло.

– Ставлю десять шиллингов, если опоздаем, – добавил странствующий псаломщик.

– Ты уже разорился на пять фунтов, – грубовато заметил Хорас, в очередной раз хлопнув по корзине. – Еще десять шиллингов для тебя погоды не сделают. По-моему, надо ехать отсюда и как следует поесть.

Дэвид раскурил трубку.

– Всегда есть «Три голубя», – произнес он.

Приняв решение, все трое двинулись к машине. Через минуту они уже мчались к развилке у Фулбрука. Когда друзья приблизились к подъему, по которому недавно спускались, в свете фар мелькнула величественная фигура, слезшая с велосипеда и рассматривавшая лежавшее в кювете транспортное средство. Это был дородный констебль. Он, очевидно, разминулся со своими коллегами на вершине холма. Констебль пытался разгадать какую-то непостижимую загадку.

II

Огромный «Де Дион», покрытый грязью, но не посрамленный, подкатил к зданию с тускло светящейся вывеской «Три голубя». В гостиной путешественников ждали горящие камины, уютный отблеск свечей и легкий аперитив. Фантазия дня закончилась, к счастью, без жертв, которые в какой-то момент казались неизбежными. Дэвид вернулся к Пиндару, Хорас погрузился в раздумья, Майк прикидывал в уме меню ужина. Они приехали чуть раньше, так что можно было с удовольствием подождать.

В «Трех голубях» все всегда складывалось к лучшему. Аперитив выпит, ода закончена, раздумья рассеялись. Наступил момент, когда ожидание сменяется нетерпением. В дверях показался официант и пробормотал долгожданное «Кушать подано». Все трое лениво поднялись с кресел, и Майк одним предложением развеял все заботы дня:

– Знаете, ребята, мне не очень-то хотелось поймать его.

Они первыми вошли в уютно освещенную таверну и успели прикончить копченую семгу, когда там появился еще один посетитель. Им оказался бородатый старичок, которого они обсуждали за обедом. На сей раз он был без книги и неспешно прошел к своему столику, весьма странным образом прижав сжатые кулаки к плечам…

– Вот это да!

Майк разразился таким жутким утробным воплем, что бородатого старичка как ветром сдуло.

– Убежа-а-а-ал!

Последовавшая за этим сцена стала уникальной в истории сего добропорядочного заведения.

Глава 11

I

Сыщик должен уметь чувствовать добычу. Эплби догадался, где она, но искал не в том месте. Однако он с осторожностью воспринимал тот факт, что «добыча» не в том месте обязательно представляет собой отвлекающий маневр: он может лишь казаться таковым, но след взят верно.

Сказать точнее, «добыча» оказалась не столько не в том месте, сколько не в то время. Всего лишь час спустя после обнаружения тела Амплби два члена Ученого совета колледжа Святого Антония, Готт и Кэмпбелл, встретились в одном и том же месте на Лутон-роуд. Это могло произойти случайно, это могло оказаться умыслом. Во втором случае цель подобного маневра представлялась весьма туманно. Все это требовало расследования, и именно туда Эплби намеревался отправиться, когда сказал Додду, что хочет совершить прогулку. Теперь он быстро шел по Школьной улице и напряженно размышлял над первым обстоятельством, которое следовало принять во внимание.

В тот вечер, когда произошло убийство, Кэмпбелл отправился в клуб «Чиллингворт» в Стоунгейте. По его словам, он прибыл туда до того момента, когда Амплби последний раз видели живым, и оставался там до без десяти двенадцать. Это составляло его алиби на предмет убийства, которое в любом случае следовало проверить. С этого он и начнет.

Со стороны Стоунгейта к входу в клуб ведет короткий проход между домами. Он кончается чахлым двориком с убогим фонтанчиком и маленьким бассейном. Все это занимает площадь полтора-два квадратных метра и известно членам клуба как «сад». Обдумывая свои действия, Эплби решил, что тайно проникнуть в «Чиллингворт» практически невозможно: он сразу же наткнется на сопротивление секретаря. Оценивая этот план, он позвонил в дверь.

Секретарем оказался респектабельный молодой человек с безукоризненными манерами. Удостоверение Эплби вызвало с его стороны заверения в том, что клуб окажет всяческое и скорейшее содействие. Тем не менее секретарь высказал опасение, что расследование передвижений членов клуба в пределах здания требует санкции председателя. Можно ли поговорить с председателем? К сожалению, нет. Лорд Паклфилд несколько нездоров, и на некоторое время доктора запретили ему заниматься делами клуба. Исполняющий обязанности председателя? Да, конечно. Безусловно, полномочий доктора Краммлза будет достаточно. Позвонить доктору Краммлзу? Инспектор, очевидно, понимает, что это не телефонный разговор…

Эплби привык преодолевать подобные церемониальные препятствия и через час с небольшим получил почти всю необходимую информацию от прислуги. Что же до передвижений Кэмпбелла, то его интересовали временные рамки. Кэмпбелл прибыл в десять пятнадцать. Около десяти тридцати ему подали что-то выпить в курительную. Через несколько минут с бокалом в руке он вошел в ломберный зал и сел за партию в бридж. Игра продолжалась до половины двенадцатого, после чего Кэмпбелл минут десять беседовал с кем-то из игроков. Однако ровно без четверти двенадцать он надел пальто и шляпу и вышел из клуба. Гардеробный не сомневался относительно времени его ухода: прежде чем встать, Кэмпбелл взглянул на часы, и поэтому гардеробный тоже бросил взгляд на циферблат. Более того, была еще одна причина, по которой он все запомнил. Кэмпбелл вышел через дворик. Однако он, очевидно, что-то забыл в клубе, поскольку через минуту его снова видели в здании. После этого он почти сразу же вышел, на сей раз окончательно, через боковую дверь, выходящую прямо на Стоунгейт чуть севернее.

Описание выходило достаточно подробным, и Эплби не почувствовал досады, когда ему не удалось получить более детальной картины по нескольким интересовавшим его временным меткам. Представлялось почти невероятным, насколько подробно в памяти прислуги запечатлелись обычные передвижения члена клуба несколько вечеров назад. Эплби был почти уверен, что напал на верный след. Погруженный в свои мысли, он вышел на Стоунгейт так же, как Кэмпбелл, и свернул налево на Лутон-роуд. Следующий визит предстоял к сэру Теодору Пику, а затем в расположенную по соседству «Зеленую лошадь». Именно эта топографическая раскладка и составляла основу нынешних перемещений Эплби. По карте города, взятой им у Додда, выходило, что «Зеленая лошадь» стояла почти впритык к дому именитого ученого. А «рекогносцировка» на месте, как он надеялся, окончательно все разъяснит.

Он не ошибся. Вход в «Зеленую лошадь» был через дворик. А сам дворик с одной стороны выходил на широкую улицу, а с другой – на тихую пригородную аллею. Ближайшим зданием был «Бервик Лодж», дом сэра Теодора. На какое-то мгновение Эплби представил, как это место выглядит в темноте. Затем он взбежал по ступенькам «Бервик Лоджа» и постучал в дверь.

II

В городе много уважаемых и почтенных людей, а в его пригородах живет множество ученых преклонного возраста. Этот факт не сразу бросается в глаза, поскольку, закончив преподавать в колледжах, они не разрывают своих связей с ними. Однако вон в той ничем не примечательной вилле девятнадцатого столетия обитает седобородый старец, помнящий выход в свет первого издания «Лукреция» Лахманна. Через дорогу, в доме с псевдотюдоровской облицовкой, живет историк, в свое время споривший с Гротом. Чуть дальше – еще один старик, которого в детстве гладил по головке сам великий Нибур… Более того, это поколение почтенных ученых мужей обладает одной особенностью. Они являются сыновьями и внуками ученых, которые, посвятив долгую жизнь распространению знаний человечества и около девяноста лет почувствовав первые признаки умственного одряхления, удалились от своего интеллектуального промысла под сень домашнего очага, предавшись радостям семейной жизни. Таким образом, получается, что человек, помнящий Лахманна, также помнит рассказы своего отца о Порсоне, а получивший благословение Нибура хранит в своей памяти забавные истории о Бентли, Хайнсии и Фоссе. Дальше связь поколений становится не такой прочной, пока не исчезает вместе с папой Львом Десятым и Эразмом Роттердамским в сумерках XV века. Такова традиция университетских знаменитостей. А из всех живущих знаменитостей сэр Теодор Пик являлся старейшим и почтеннейшим, наиболее погруженным в ученые премудрости и по праву осеняемым отблесками золотого века античных Греции и Рима.

Эплби обнаружил его в маленькой полутемной комнате, окруженного штабелями книг и рукописей. И спящего. Или то спящего, то просыпающегося, поскольку время от времени глаза этого почти бесплотного старца то открывались, то закрывались. Однако открывались они для того, чтобы расшифровать фрагмент из лежавшего на столе папируса. После дешифровки тонкая рука делала пометку, прежде чем глаза снова закрывались. Эплби показалось, что перед ним некий одушевленный символ учености.

Сэр Теодор наконец заметил его присутствие, но едва ли заметил в нем полицейского. Скорее всего, наш герой показался ему молодым ученым, только что с отличием окончившим университет и прибывшим за консультацией касательно темы дальнейших исследований. Сэра Теодора с большим трудом удалось увести от обсуждения Аристарховых текстов Гомера к рассмотрению часто упоминаемого субъекта по фамилии Кэмпбелл.

– Кэмпбелл, – твердо произнес Эплби. – Кэмпбелл из колледжа Святого Антония!

Сэр Теодор кивнул, а затем покачал головой.

– Способный, – пробормотал он, – способный, вне всякого сомнения. Однако нам едва ли интересна его сфера, не так ли? Амплби – единственный в Святом Антонии. Советую вам обратиться к Амплби. Как жаль, что он увлекся этими антропологическими фантазиями! Вам знакома его работа о Валерии Харпократии?

– Кэмпбелл… приходил… к вам… во вторник… вечером? – спросил Эплби.

– А вот вам следует всерьез заняться Харпократием, – продолжал сэр Теодор. – Он сохраняет, как вам известно, довольно обширные выдержки из аттических и эллинистических историков, из Андротиона, Фанодемия, Филохора и Истрия… Не говоря уж о таких историках, как Гекатей, Эфорий, а также Теопомпий, Анаксимен, Марсиас, Кратерий…

Эплби предпринял еще одну попытку.

– Да, – с нажимом произнес он. – Да, Харпократий. О Харпократии… Кэмпбелл… говорил… здесь… во вторник… вечером?

Лицо сэра Теодора выразило какое-то смутное удивление.

– Бог мой, нет, – ответил он. – Боюсь, что Кэмпбелл ничего об этом не знает. Он просто принес рукопись для журнала. Мы иногда выделяем немного места для подобных вещей. Пробыл здесь всего несколько минут. А теперь, если вам нужны рекомендации для работы за рубежом…

Сэр Теодор Пик был выдающимся ученым, но уж очень утомлял. Эплби почтительно откланялся и отправился в «Зеленую лошадь». Его посещение имело и другие цели, помимо служебных.

III

Эплби вернулся в свои апартаменты в колледже в половине девятого вечера. Его визит в «Зеленую лошадь» отнюдь не стал завершением изысканий. За ним последовали разговоры с удивленными и неуверенными служащими, телефонограммы старшему проктору и вице-канцлеру, недолгие беседы с похожими на боксеров людьми, сжимавшими в руках котелки… Однако вечер закончился прекрасным ужином с инспектором Доддом, и непринужденный разговор на отвлеченные темы продолжился бы, если бы добросовестному констеблю не пришлось срочно отбыть по делам службы. Дело о кражах вступало в решающую фазу. И вот Эплби, немного отдохнув, спешил уединиться в своих комнатах, чтобы тщательно обдумать то, что ему удалось разузнать за день. Однако, открыв дверь, он замер на пороге. Сидя у камина так же, как он сам ждал Поунолла тем утром, его ожидал мистер Джайлз Готт.

Восхищение Майка своим наставником было вполне понятно. Готт обладал весьма приятной внешностью. Когда он двигался, то делал это с изяществом, когда говорил, он очаровывал, когда говорил долго, он заинтересовывал. Но более всего – он обезоруживал. Казалось, он говорил всем: «Просто я человек более удачливый в жизни, более возвышенный, более физически крепкий и более талантливый, чем вы. Однако заметьте! Это вас ничуть не раздражает, напротив, вы в восхищении».

Мистер Готт легко поднялся навстречу хозяину. И ничего не сказал. Однако он посмотрел на Эплби с некой эксцентричной, притягательной фамильярностью, свойственной очень немногим, тем, кто может себя так вести без малейшего намека на грубость или дерзость. В его случае она почти что завораживала.

Эплби не видел никакой причины менять предложенные правила игры. Не говоря ни слова, он уселся по другую сторону камина и набил трубку. Когда он заговорил, его первая реплика выглядела тщательно обдуманной, дабы соответствовать несколько странным обстоятельствам встречи.

– Так, значит, – произнес он, – вы библиограф?

Готт набивал свою трубку и лишь усмехнулся в ответ.

– Вы – профессиональный библиограф, – назидательно продолжал Эплби, – что столь же хорошо, как и быть сыщиком. Вы с научной точки зрения рассматриваете содержание книг и способны с помощью сложных сопоставлений мельчайших свидетельств обнаружить подлог, присвоение, плагиат, руку того или иного субъекта в тексте, вставку здесь, искажение там. И все это через сто лет. Например, с помощью чисто детективной методики вы открыли в пьесах Шекспира одну особенность: их автор никогда не переставал учиться…

Эплби сделал паузу, чтобы раскурить трубку.

– И эту методику или, по крайней мере, способ ее разработки вы применили (как мне сказали) к сфере преступлений. Книги Пентрейта являются лучшими в своем жанре: в них сочетаются резвая фантазия и логическая обоснованность и мотивация. Полагаю, что с профессиональной точки зрения вас должно весьма заинтересовать фантастичное и мотивированное убийство доктора Амплби, не так ли?

Готт покачал головой:

– Мистер Эплби, вы сами в это не верите. Среди всех печальных головоломок, которые вы разгадываете в этом деле, существует один-два точных факта. И вам известно, что хотя, к моему великому смущению, я и пишу уголовные романы, я не планировал это реальное убийство.

– Но я знаю, что вы что-то планировали.

– Конечно. Однако вспомните «Дон Жуана». «Я ничего не замышлял – всего лишь чуть развлечься». Что вы думаете по этому поводу?

– Я думаю, что опасно искать веселье рядом с убийством. И я считаю, что не пристало делать убийство предметом беспристрастного созерцания. Не пристало входить в воровской притон и просто интересоваться убийством. Возможно, я сентиментален, но в данном случае это еще и нечестно.

Готт внимательно слушал.

– Да, – мрачно произнес он после небольшой паузы, – все это так. Однако мои дела, знаете ли, не имеют к убийству никакого отношения.

Эплби вдруг с жаром произнес:

– Мистер Готт, я нынче целый день посвятил разбору ваших дел, а до этого довольно долго размышлял над ними. И получается, что в этом деле я сталкиваюсь с дефицитом времени.

Однако эти слова лишь слегка вывели Готта из равновесия.

– И как вам понравилась в «Зеленой лошади» горькая настойка, мистер Эплби? Как вам сэр Теодор, а? Полагаю, вы прекрасно поработали и добились неких результатов?

Его смех звучал издевательски, но в то же время дружелюбно. Его слова содержали в себе и признание, и вызов.

– Да, – ответил Эплби, – я добился результатов. Это не составило особого труда.

– Ах вот как! – отозвался Готт. – Не угодно ли изложить вашу версию?

Эти слова он произнес нахально, но с какой-то очаровательной небрежностью, и нельзя было отрицать, что Эплби начал испытывать к нему определенную симпатию.

– Я изложу вам свою версию с первого подозрения до доказательства. Первое подозрение было чисто случайным. Я не очень сильно интересовался чьими-то перемещениями около полуночи во вторник. Мне не следовало бы интересоваться вашими передвижениями. Однако мой скромный коллега, чуть раньше получивший задание проверить вас, в действительности проследил за ними или тем, что ему представилось таковыми, настолько тщательно и внимательно, насколько смог.

В одиннадцать сорок младший проктор находился в «Городском кресте». Сразу после этого он пошел по Стоунгейту. В полночь он был в «Зеленой лошади». По странному стечению обстоятельств другой профессор Святого Антония, мистер Кэмпбелл, заявил, что двигался в том же направлении в тот же поздний час. Этого совпадения оказалось достаточно (боюсь показаться вам ненаучным), чтобы привлечь мое внимание и обратиться к карте. А карта выглядела достаточно убедительно, чтобы сподвигнуть меня на прогулку. А прогулка продемонстрировала мне, почему Кэмпбелл посетил сэра Теодора Пика примерно в то же время, когда младший проктор посетил «Зеленую лошадь».

Эплби умолк. Его гость с легким любопытством смотрел на него сквозь облако табачного дыма.

– Мистер Готт, вы и Кэмпбелл выстраивали себе алиби в ночь убийства Амплби, однако касательно собственно убийства вы выстроили их не на то время. Ваше алиби опоздало на час.

– Странно, – сказал Готт. – Однако не могли бы вы подробнее рассказать, как вы до этого додумались? Мне нравится ход ваших мыслей.

– Когда я вспомнил, – тихо ответил Эплби, – как движется прокторская процессия, все стало совершенно ясно. Проктор и помощники не идут группой, помощники следуют за ним где-то метрах в двадцати. Когда он входит в здание, они остаются снаружи, пока их не вызовут.

– Похоже, церемония вам знакома, – сухо прервал его Готт. – Продолжайте, прошу вас.

– Вы с Кэмпбеллом назначили одиннадцать сорок пять некой точкой отсчета. С одиннадцати пятнадцати до одиннадцати сорока пяти ваши алиби являлись подлинными. То есть каждый из вас находился там, где якобы находился: Кэмпбелл – в клубе, вы – на обходе города. Но в одиннадцать сорок пять вы пошли по Стоунгейту, и в то же время Кэмпбелл появился у входа в «Чиллингворт». Ваши помощники видели его, так уж вышло, что они его узнали, но в этом не было ничего предосудительного. Вы поприветствовали друг друга, и Кэмпбелл сделал вид, что уводит вас обратно в клуб. Ничего странного: во время подобного визита помощники просто подождут на улице. Однако оказавшись в ведущем к клубу проходе между домами, вы сняли свою прокторскую мантию и передали ее Кэмпбеллу. Потом вы просто затаились, пока Кэмпбелл, свернув мантию, прошел через клуб, после чего надел ее на себя и вышел на Стоунгейт через другую дверь, чуть севернее. И вот младший проктор снова зашагал впереди своих помощников. Если бы кто-то узнал его на улице, ему бы и в голову не пришло, что Кэмпбелл не замещает проктора самым банальным образом.

– Читаться будет на одном дыхании, – пробормотал Готт.

– Теперь в «Зеленую лошадь» и к сэру Теодору. Помощники, как обычно, ждут снаружи. Кэмпбелл заходит в таверну и примерно минуту осматривается там, будучи в мантии. Все вроде бы знают, что проктор побывал в «Зеленой лошади». Не так уж это и важно, поскольку это знают помощники. Или думают, что знают. Затем Кэмпбелл снимает мантию, выходит с другого конца двора, и через пару минут установлено, что Кэмпбелл, настоящий Кэмпбелл, в полночь нанес краткий визит сэру Теодору. Два твердых алиби: одно сфабрикованное, другое, так сказать, сфабрикованно-подлинное.

– А отход? – тихо спросил Готт.

– Кэмпбелл снова в «амплуа» проктора показывается в арке двора, делает знак помощникам, разворачивается и идет назад, мимо дома сэра Теодора. Затем помощники идут с ним до Святого Антония. И последнее. С подобных обходов, как вам известно, вы обычно возвращаетесь через турникет на Школьной улице. Но в тот раз вы вернулись в колледж через главные ворота в переулке Святого Эрнульфа, самым банальным образом постучав к привратнику, чтобы он вас впустил… О да, это были действительно вы. Кэмпбелл свернул в переулок со Школьной улицы, и вот вы у порога. Быстрая передача мантии, и Кэмпбелл неспешно отправляется к себе домой. А вы, скажу я вам, доходите до главных ворот, ждете помощников и с самым серьезным видом снимаете шляпу. Они в ответ снимают свои котелки. «Спокойной ночи, мистер Готт!» Вы стучите к привратнику. И опять: «Спокойной ночи, мистер Готт!..» В действительности же с примерно одиннадцати пятидесяти до двенадцати двадцати вы могли делать все, что вам заблагорассудится, и все это время вам создавалось прекрасное алиби. Было довольно печально тратить время (бесплодно, как видите) на черновой хронометраж событий, которые бы столь прекрасно вписались в книгу!

С этими словами Эплби довольно угрожающе посмотрел на знаменитого романиста. Готт задумчиво попыхивал трубкой.

– Весьма хитроумно, – ответил он, – но не чересчур ли экстравагантно? Конечно, вы могли продумать все гораздо лучше, нежели Кэмпбелл и я. А? Пока вы не соберете хоть какие-то свидетельства, это выглядит голословно. Не так ли? Например, найдете кого-то, кто видел меня там, где я не должен был находиться. Или кого-то, кто видел Кэмпбелла в прокторской мантии. А вы подумали о мотиве, лежащем в основе всех этих удивительных трансформаций? Собирались мы убить Амплби в полночь и нам кто-то помешал? Или нас кто-то опередил?

– Возможно, – ответил Эплби, – это не имело никакого отношения к Святому Антонию. Мой здешний коллега Додд занимается серией краж со взломом в пригородах. Возможно ли, мистер Готт, что вы руководите действиями банды?

Готт рассмеялся чуть сдавленно.

– Вы думаете, что я взломщик?

– Да, думаю.

– В пригородах?

– Нет. – Наступило короткое молчание, после чего Эплби добавил: – А теперь позвольте услышать вашу версию.

– Знаете, если бы она и существовала, то излагать ее, возможно, следует не мне.

Снова воцарилось молчание, во время которого Эплби размышлял, как дальше поступить с этим симпатичным, спокойным и упрямым субъектом. Поуноллу он почти явно грубил – жуткая тактика. Однако инспектор сомневался, что ему удастся многое выжать из Готта с помощью нажима… На этом месте ход его мыслей прервался. Из-за двери гостиной вдруг раздались короткие удары и скрип, после чего послышался громкий стук, будто что-то упало, и топот быстро убегавших ног. Эплби рванулся к двери и распахнул ее. В маленьком вестибюле стояла огромная плетеная корзина для белья.

Готт тоже встал и подошел к двери, и какое-то мгновение они оба молча рассматривали странный предмет. В наступившей тишине раздались довольно странные звуки.

– По-моему, – сказал Эплби, – надо ее открыть.

И он принялся поднимать массивную металлическую щеколду, державшую на запоре крышку корзины.

Есть что-то в высшей степени абсурдное в зрелище, которое являет собой человек в корзине для белья. Это было прекрасно известно Шекспиру, когда он сочинял «Виндзорских насмешниц». Из корзины появилось нечто вроде призрака Фальстафа, Фальстафа в изрядно потрепанном театральном костюме и гриме. Ибо по лицу призрака стекала краска, а на алом ухе болтались остатки накладной курчавой бороды.

Эплби среагировал моментально. Он протянул руку, чтобы помочь призраку выбраться, и мягким голосом спросил:

– Мистер Рэнсом, я полагаю?

Глава 12

Мистер Рэнсом ушел, чтобы принять ванну и покопаться в кладовке. Как он мрачно заметил, ему не удалось поужинать. А мистер Готт остался давать объяснения.

– Теперь, полагаю, – начал он, – можно рассказать всю историю. Вы, несомненно, слышали о деле с бумагами Рэнсома, которые Амплби держал у себя? Так вот, Рэнсом вернулся в Англию месяц назад, разъяренный тем, что Амплби не выслал ему эти материалы. И вместо того чтобы открыто явиться в колледж, он остался в городе и вызвал Кэмпбелла. Они с Кэмпбеллом всегда очень дружили, и Кэмпбелл выступал за то, чтобы предпринять в отношении Амплби радикальные меры. Вскоре они решили сами вершить правосудие. После этого они пришли к выводу, что надо привлечь меня как… компетентного специалиста.

Готт несколько раз пыхнул трубкой. Он рассказывал историю с неким обезоруживающим удовольствием.

– Я согласился (весьма опрометчиво, как вы скажете) и отчасти превратил это дело в какое-то подобие игры. Мы могли просто ворваться к Амплби и силой заставить его отдать бумаги: он бы не решился поднять публичный скандал. Но вместо этого мы решили спланировать идеальную кражу, чем я и занялся. В ней участвовали трое: Кэмпбелл, Рэнсом и я, и меня заинтересовал аспект алиби. Я должен был участвовать в самой краже, как и Рэнсом…

– Почему именно вы двое? – резко прервал его Эплби.

Какое-то мгновение Готт раздумывал над этим вопросом, показавшимся ему щекотливым. Затем он дружелюбно улыбнулся.

– Я должен был участвовать в ней, – ответил он, – поскольку сами обстоятельства требовали присутствия… человека с особым складом ума. Вы вскоре поймете, о чем я. А Рэнсом – просто потому, что я не собирался ввязываться в это довольно рискованное и бесспорно дурацкое предприятие ради него, пока он спокойно нежился бы в постели. Меня интересовало алиби. Во-первых, я учел, что Рэнсому оно не требовалось: для всех, кроме нас троих, он находился за тысячи километров отсюда. Однако нужно было составить алиби для меня и для Кэмпбелла, если бы он в этом деле участвовал. Как я сказал, это было чем-то большим, нежели игра. Я не думал, что Амплби решится вызвать полицию по поводу кражи. И, прошу меня простить, я не предполагал, что полиция станет проверять наши алиби, если он это сделает. И тем не менее я попытался составить алиби как можно тщательнее.

– Экспериментальный подход к детективным романам, – пробормотал Эплби.

– Возможно, что и так. Вероятно, я разрабатывал алиби с оглядкой на свой литературный опыт. В любом случае вы знаете, что у меня получилось. В одиннадцать сорок пять Кэмпбелл, как вы угадали, должен был обернуться мной. Затем мне надлежало направиться прямиком в колледж и встретиться с Рэнсомом, который должен был разведать обстановку. Мы предполагали закончить «операцию» к двенадцати десяти. Затем мне предстояло выскользнуть за пределы Святого Антония и кружным путем дойти до переулка Святого Эрнульфа, куда Кэмпбеллу надлежало прибыть ровно в двенадцать двадцать. Предполагалось, что к этому времени Рэнсом успеет скрыться. Однако после ухода из апартаментов ректора следовало поднять шум, чтобы кражу тотчас обнаружили и зафиксировали время. Время, когда «предполагаемый» я в сопровождении помощников находился на некотором расстоянии от колледжа и когда Кэмпбелл не мог дойти до него пешком от сэра Теодора. Мы с Кэмпбеллом должны были «поменяться ипостасями» за углом переулка вне поля зрения помощников проктора. Через две-три минуты он бы вернулся к себе, а я бы просто прошел к главным воротам колледжа (сами понимаете, мне едва ли требовалось снова идти от переулка к турникету), где привратник впустил бы меня через добрых десять минут после обнаружения кражи.

Все это время Эплби внимательно слушал. Теперь он задал вопрос:

– Вы говорите, что Рэнсом должен был разведать обстановку до встречи с вами. Означает ли это, что он производил разведку внутри колледжа?

Готт кивнул.

– Вы подумали о новых ключах? Конечно, они едва не заставили нас изменить план. Так бы и случилось, но нам повезло. У Рэнсома всегда был ключ от калиток, и хотя мы знали, что делают новые ключи, но не ожидали, что их изготовят так скоро. Разумеется, особого значения это не имело: одного ключа было вполне достаточно. Но куда лучше нам с Рэнсомом иметь по ключу. Нам пришлось понервничать, когда во вторник утром ко мне внезапно явился Амплби, сказав о смене замков и вручив мне новый ключ. Если бы даже и сделали ключ для Рэнсома, он бы, разумеется, оставил его у себя.

– Вам не кажется, – прервал его Эплби, – что вся эта затея со сменой ключей имела отношение к тому, чтобы лишить Рэнсома ключа, что Амплби чего-то опасался?

Готт удивленно посмотрел на него.

– Никогда об этом не думал. Полагаю, что ключи заменили по той самой, объявленной причине. Мне кажется, что Амплби в этом смысле вообще не брал Рэнсома в расчет.

Эплби кивнул.

– Вы представляете себе, мистер Готт, что обвинение может сделать из этого далеко идущие выводы? – сухо произнес он.

– Я достаточно хорошо представляю себе всю сложность ситуации, – ответил Готт. – Иначе я бы (как любят говорить мои вымышленные злодеи) не вываливал вам все факты. Сложность заключается в том, что я заполучил десятый новый ключ, ключ Рэнсома.

– Так, значит, это вы его взяли, – ядовито произнес Эплби, задумчиво проведя рукой по все еще болевшему затылку.

– Нет, я не имею в виду то время, я имею в виду место. Мне просто повезло, и я проделал небольшой трюк. Амплби пришел ко мне после всех, и у него оставались два ключа. Я взял свой новый ключ, а старый положил на стол. Затем я протянул Амплби толстый фолиант и спросил его мнение по какому-то вопросу. Он взял том обеими руками: он обладал способностью за три минуты разобраться в чужой работе, наш Амплби, и любил этим щегольнуть. И машинально положил последний новый ключ на стол. Я вовлек его в горячий спор, чтобы полностью отвлечь его внимание, а тем временем взял десятый ключ. Чуть позже я пальцем пододвинул ему старый ключ и как бы невзначай спросил: «А это чей?» В ответ он проворчал: «Рэнсома, если он вернется». Результат: Рэнсом получил свой ключ.

– Результат, – подытожил Эплби, – на шаг ближе к преступлению… Итак, что же в действительности произошло той страшной ночью?

– А ничего. В одиннадцать тридцать Рэнсом проскользнул на территорию колледжа через турникет, чтобы осмотреться. Он сразу же заметил суету и каких-то людей, бегавших по саду. Затем он услышал, как Дейтон-Кларк прокричал, что надо осмотреть турникет. Он понял, что дело плохо, выскользнул из колледжа и нашел меня после того, как мы с Кэмпбеллом произвели первую «перемену». Разумеется, я следовал плану до второй «перемены» в переулке. Вот и все.

Воцарилось минутное молчание.

– За исключением того, что когда вы вернулись в колледж, вы услышали, что Амплби убит?

– Да.

– И никто из вас не рассказал эту историю?

– Мы берегли ее для вас. – Готт предпринял слабую попытку отшутиться: он явно размышлял о том, что его ждет дальше.

– Прежде чем вы продолжите, – поднажал Эплби, – ответьте мне на один важный вопрос. Кому-нибудь из вас во время этого дивного приключения удалось проникнуть в кабинет Амплби во вторник вечером?

– Точно нет.

– И вы там не были раньше, скажем, когда вы якобы находились в кабинете проктора? Вы не производили в кабинете некий предварительный осмотр?

– Точно нет.

– Рэнсом и Кэмпбелл тоже?

– Кэмпбелл точно нет. Рэнсом нет, если не врет.

– И вы не искали там сейф?

Готт покачал головой.

– Я его там разыскал гораздо раньше, – ответил он.

– И вы не возились там со свечой? – Последнее слово прозвучало как выстрел.

И снова отрицание было полным, на сей раз с долей удивления.

– Мистер Готт, вы только что сказали, что кража представлялась дурацким предприятием. А то, что оно совпало с убийством, делало его весьма опасным. Что побудило вас повторить попытку следующей ночью?

– Упрямство, – ответил Готт, – и представившаяся возможность.

– Вы имеете в виду то, что у вас оставался еще один ключ?

– Именно. Полиция забрала девять ключей, десятый был у нас. В этой связи я подумал, что, зная о существовании десятого ключа в чьих-то руках, вы везде выставите охрану. Но этого не произошло… Так вот, мы все еще обладали доступом в Садовый сквер и в какой-то мере – в кабинет. И об этом никто не знал. Вчера днем мы встретились и спланировали вторую попытку. На сей раз все было предельно просто. Рэнсом со своим ключом в двенадцать пятнадцать входит в Садовый сквер через турникет. Он рисковал, поскольку, как я уже сказал, вы могли выставить охрану. Однако нам сопутствовала удача… Затем ему предстояло открыть западную калитку в Епископский дворик и впустить меня в сквер. Мы должны были сделать все, что в наших силах.

Все шло хорошо, по крайней мере, сначала. Мы пробрались в кабинет и достали из сейфа бумаги…

– Вы знали о сейфе? Знали комбинацию?

– Я знал, что там что-то есть. Вот и все. Задолго до этого я достаточно тщательно изучил кабинет Амплби, чтобы заметить стеллаж с муляжами. Я догадался, что за ним, возможно, находится сейф…

– И были уверены, что сможете открыть его? Ведь даже в романах это весьма трудно, не так ли?

Готт осклабился в улыбке.

– Я полагался на свой ум и интуицию. Вот почему мне пришлось самому присутствовать при краже. В результате моей литературной деятельности и, возможно, как вы сказали, оттого, что я библиограф, у меня появилась некая способность… И там действительно оказался сейф, и я его действительно открыл. Не так ли?

Готт снова стал рассказывать с явным удовольствием. Эплби ввел в бой свой «последний резерв».

– Дорогой мой, – произнес он, – но каким же образом? Неужели вы мне скажете, что с помощью стетоскопа выслушивали щелканье механизма или нечто вроде? Возможно, что и так. Вы проникли в кабинет почти что хрестоматийным методом: с помощью холста и патоки, прости господи! Вероятно, вы и сейф открыли столь же абсурдным способом?

– Нет, – скромно ответил Готт, – я ничего не выслушивал. Я просто смотрел.

– Смотрели? На что?

– На стеллаж с муляжами и на свидетельство эксцентричности ума Амплби. Вы не помните, что за муляжи там стояли?

– Длинные узкие полки с примерно пятьюдесятью томами сочинений британских авторов, – быстро ответил Эплби. Временами его память становилась фотографической.

– Именно так. Пятьдесят корешков томиков, аккуратно приклеенных к доске. Возможно, вы не удосужились внимательно взглянуть на последние десять томов?

– Нет, не удосужился!

Готт расплылся в широкой улыбке.

– А я вот удосужился. Они стояли не по порядку. Не томики не по порядку, заметьте, а муляжи, размещенные не по порядку. Нечто вроде 49, 43, 46, 41, 47, 42, 50, 45, 48, 44. Другими словами, удобная подсказка для Амплби, что код к сейфу 9361720584. Элементарно…

– Ватсон, – заключил Эплби и выбил трубку. – Так, значит, трюк, демонстрирующий эксцентричность ума вашего покойного ректора.

Он снова набил трубку и пододвинул Готту жестяную баночку с табаком. Он явно настраивался на долгий разговор со знаменитым мистером Пентрейтом…

– А теперь, – предложил он, – перейдемте к весьма деликатному делу.

Готт указал на корзину для белья, все еще стоявшую посреди вестибюля.

– Вполне в стиле Рэнсома, – произнес он, – хотя и не скажешь, что он не получил око за око… Нехорошо так отзываться о коллеге, но на Рэнсома иногда накатывает недомыслие. Не мог он просто так выйти из колледжа со своими драгоценными бумажками. Обязательно ему надо было явиться ко мне, чтобы выпить за нашу победу. За победу над покойником, подумать только! Так вот, вышли мы оба в Епископский дворик, и у калитки он сказал, что защелкнул замок и что мне можно двигаться дальше. Я и двинулся, а после обнаружил, что этот осел не только оставил калитку открытой, потому что она скрипела, но еще и ключ забыл в этом чертовом замке.

Эплби усмехнулся:

– Ошибка номер один, которая весьма меня озадачила. Вижу, вы не очень-то верили в то, что Рэнсом в одиночку сможет вскрыть сейф. Или в то, что он не сможет врезать кому-то по затылку, даже если припрет. Однако, возможно, вы стояли рядом и давали указания?

– Нет, не стоял. Мне бы и в голову не пришло бить кого-то по затылку – разве что в романе. Слишком рискованно. На месте Рэнсома я бы, пожалуй, просто сдался или же на ходу сочинил нечто правдоподобное. Однако кажется, что он действовал довольно искусно. Он обнаружил, что путь отхода охраняется, затаился, пока не пошел по вашим следам и вы снова лишились ключа.

– Я лишился другого ключа.

– Ага, значит, он совершил еще одну ошибку. Да, маловато у Рэнсома хватки, если его не загонят в угол.

– Или не упрячут в корзину для белья, – сказал Эплби. Затем он добавил: – А зачем Рэнсому болтаться нынче по соседству в этом дивном маскарадном наряде?

– Изначально я сам изменил ему внешность, – ответил Готт. – Меня всегда интересовали переодевания и грим: насколько хорошо они срабатывают и прочее. Рэнсом наивно верил в накладные бакенбарды, а когда он перепугался, что ударил знаменитого сыщика, он решил продолжить скрываться в своем убежище. Он обосновался в весьма уютном логове, пока его не нашли наши юные друзья.

Готт встал и прошелся по комнате. Подойдя к книжному шкафу, он, как и Эплби чуть раньше, уперся взглядом в «Последнее дело Трента», вытащил эту библию своего ремесла, наугад открыл ее и на несколько минут погрузился в чтение. Затем он резко захлопнул книгу и заговорил:

– Интересно, теперь-то вы верите всему этому? Знаете, я мог бы на ходу легко сочинить несколько сказок для подгонки под факты. Вы верите тому, что я вам сказал?

Эплби молча попыхивал трубкой и напряженно размышлял. «Величайшее дело Эплби»… Или «Самое запутанное дело Эплби»… Тоже ничего себе. Интуиция подсказывала ему, что надо рискнуть, но лишь потому, что она же твердила ему: нет никакого риска.

– Я верю сказанному вами, – ответил он. – Буквально и дословно.

– И что я ничего не утаил?

– И что вы ничего не утаили.

– Тогда, – обходительно произнес Готт, словно благодаря за доверие, – нам лишь остается найти настоящего убийцу. А теперь, если я еще не под арестом, намереваюсь выскочить в город и принести немного пива… Вам мягкого или горького, Эплби?

– Горького, Готт.

Глава 13

I

Размышления, которым предавался Эплби, пока сидел в ожидании возвращения местного взломщика с местным пивом, представляли собой смесь удовлетворения и недовольства. Предполагаемая верная «добыча» оказалась обманным маневром. Результатом его расследования стало приобретение вероятного ценного союзника. Однако продвинулся ли он в работе над самим делом? Казалось, что да, хотя и не настолько, насколько надеялся.

Для начала следовало вычеркнуть явные исключения. Кэмпбелл оказывался вне игры. Его алиби в «Чиллингворте» касательно времени убийства было абсолютным. Картина того, как известный альпинист лазает по стенам колледжа Святого Антония с целью убить ректора, ушла в небытие. Чалмерс-Патон также выбыл из игры: благодаря сместившемуся часу преступления его алиби, безусловно, становилось действенным. Разумеется, исключался Готт. Человек, идеально спланировавший полночное ограбление, вряд ли предварил бы его совершенным кое-как убийством. Убийством, кстати сказать, которое на первый взгляд он вполне мог совершить. Убийство без чего-то одиннадцать с последующим алиби на полночь представлялось полностью абсурдным. И если Додд или кто-то еще скажет, что оснований для исключения Готта недостаточно, что ж, тогда за ним следует тщательно понаблюдать.

Все относившееся к Готту было отчасти применимо к Рэнсому. Хотя и не совсем. Если бы Готт предложил убить Амплби, весь его тщательно обдуманный план ограбления оказывался пустышкой просто потому, что последующее убийство являлось «рискованной шуткой». Если бы Рэнсом предложил убить Амплби, тогда план ограбления вполне вписывался в схему, поскольку он обеспечивал Рэнсому доступ в Садовый сквер. Но даже в этом случае отправная точка исполнения плана ограбления не имела особого значения для замыслившего убийство Рэнсома: она смогла бы стать решающим фактором лишь после смены замков. Эплби позволил себе временно заключить, что Рэнсом окажется вне игры, однако на сей раз он не мог подкрепить свое заключение весомыми фактами. Следовало тщательно изучить передвижения Рэнсома в ту роковую ночь, в особенности его передвижения до того, как он встретил Готта после его якобы прерванной «рекогносцировки» в одиннадцать тридцать. Не существовало никаких доказательств того, что Рэнсом не мог войти в здание колледжа и убить Амплби.

Войти в здание колледжа… В доказанной способности Рэнсома сделать это заключалась суть того, что удалось выяснить во время объяснения обманного маневра. У Рэнсома был десятый ключ. После того как прояснится истинная судьба десятого ключа, наступит время сделать самое главное исключение. Элемент совершенно неизвестного теперь не существовал. Амплби был убит или одним лицом, или при поддержке одного или нескольких людей из известной группы. Кем именно?

– Кто убил Амплби? – раздался голос Готта. Нагруженный значительным объемом освежающего напитка, он только что закрыл входную дверь и пытался обойти корзину для белья. Казалось, что он просто задал наивный вопрос.

– Амплби, – вслух повторил Эплби, – был убит или одним лицом, или при поддержке одного или нескольких людей из известной группы. На первый взгляд потенциальными убийцами являются Дейтон-Кларк, Хэвеленд, Эмпсон, Поунолл, Рэнсом, старший привратник и вы. Любой из названных мог также способствовать совершению убийства. То есть сделать его возможным, снабдив другого субъекта ключом. Люди, казалось бы, сами неспособные на убийство, могли составить заговор с этой целью. В их число входят Титлоу и Лэмбрик. Нельзя сбрасывать со счетов и Слотуайнера.

– А как насчет мистера Икс, слесаря? – предположил Готт.

– Полностью исключается.

– Исключите слесаря. Исключите Готта в целях плодотворной дискуссии между мной и вами. Исключите старшего привратника, у которого будет алиби и который не убивал Амплби и не участвовал в сговоре. Исключите Слотуайнера. Полагаю, надо как можно раньше исключить слуг. Злодей дворецкий всегда слишком скучен…

– Есть ли у вас весомые причины исключить Слотуайнера из этого невеселого списка?

– Знаете, Слотуайнер по-своему был очень предан Амплби и едва ли мог замышлять его убийство. Однако я не понимаю, почему вы говорите, что его нельзя сбрасывать со счетов. Ключа у него не было, как, кажется, и возможности тайком провести сообщника в апартаменты.

Эплби кивнул.

– Ну хорошо. Скажем, я ошибся, включив его в список. Возможно, ошибся.

Готт дал понять, что услышал последнюю язвительную ремарку. Однако он продолжал развивать свою тему.

– Исключите Слотуайнера. Временно. В таком случае у нас остается семь подозреваемых. Вполне достаточно. И какое, однако, мистическое число! Если вдуматься, весьма неплохое название для книги. «Семь подозреваемых». С ними надо поаккуратнее, когда их так много. И некоторые из них останутся довольно неясными фигурами.

Готт слез со своего любимого конька, как только разлил пиво и расположился напротив Эплби с карандашом и листом бумаги в руках. Убийства и загадочные преступления ассоциировались у него с развлечением и игрой ума. Теперь же он относился к ним так, словно привычно изучал огрехи и неточности в фолианте XVI века.

– Суть сговора, – начал он, – состоит в том, что А передает свой ключ Б. Что до вероятностей, они составляют вторую линию расследования. Не так ли? Дейтон-Кларк здесь или Лэмбрик у себя дома отдает ключ наемному убийце. Так?

Эплби подхватил тезис о маловероятности.

– Да, – ответил он, – согласен. Это весьма сомнительно предполагает первого убийцу. Хотя, в общем, все это не так уж и неправдоподобно.

Готт улыбнулся:

– Итак, Дейтон-Кларк произвел на меня сильное впечатление. И на вас, несомненно, тоже. Он видит во мне духовного отца преступления. Словно художник, создающий на полотнах совершенно невероятный тип красоты и воочию видящий, как он появляется во плоти в следующем поколении… Однако, в конце концов, подобные вещи действительно случаются. Именно здесь жуткое убийство произошло в 1483 году.

– Таковой прецедент, – заметил Эплби, – безусловно, радует. Однако вернемся к возможности заговора. Очевидно, что обеспечить алиби себе куда легче, чем пойти на риск сговора с кем-то, кто считается головорезом, нанятым для этой цели. А что вы скажете о сговоре между коллегами, основанном на том, что у коллеги А ключ есть, а у коллеги Б нет? Убийство совершается в тот самый день, когда меняют ключи. Иными словами, ключам намеренно придается главное значение. Тогда скажем, что А дает свой ключ Б, который убивает Амплби. У А есть алиби, и нам практически приходится доказывать наличие сговора до того, как мы сможем утверждать, что Б имеет отношение к преступлению.

Готт покачал головой:

– В любом убийстве совершение его двумя людьми менее возможно, чем одним человеком. И в данном случае, разумеется, теория заговора весьма широко раздвигает границы психологической вероятности. В конце концов, убийство, совершенное двумя людьми, очень сильно отличается от ограбления, исполненного тремя участниками.

Эплби кивнул.

– Да, – произнес он, – вот тут я с вами соглашусь. В рамках строгой методологии не следует рассматривать версию с двумя участниками, пока мы не исчерпаем версию с одиночкой.

– Что оставляет нам пять подозреваемых: Дейтон-Кларк, Хэвеленд, Эмпсон, Поунолл, Рэнсом. У нас есть подвижки.

– На первый взгляд пять. В действительности их может быть семь.

Наступило молчание, пока Готт обдумывал предложенную тему. Затем он напрямую обратился к ней:

– Амплби убили не там, где мы думали?

– Именно так. Его убили между половиной одиннадцатого и одиннадцатью в Садовом сквере или, может быть, в самих профессорских апартаментах.

– И вы можете это доказать?

– Нет, отнюдь нет. Однако к креслу для мытья прилипла свежая травинка.

И вновь Готт продолжил мысль:

– Старое кресло Эмпсона – добротный, тихий катафалк!

Он на мгновение умолк, а потом добавил, словно на него снизошло озарение:

– Возможно, что и катафалк Титлоу.

– Или Слотуайнера, если бы вы не были столь уверены в его преданности. Вот представьте. Как обычно, Слотуайнер в половине одиннадцатого вносит напитки в кабинет Амплби. Он передает вымышленное послание: Хэвеленд или Поунолл выражает свое почтение, и не мог бы ректор пройти в профессорские апартаменты, чтобы взглянуть на это или сделать то? Амплби выходит, Слотуайнер за ним вслед. И выстрел раздается где-то за пределами профессорских апартаментов, когда по Школьной улице громыхает что-то очень большое. Слотуайнер собирает кости, кресло для мытья и пропавшую мантию Барочо (вы о ней не знаете), после чего со всем этим возвращается в кабинет. Он водворяет на место кресло, но забывает о мантии. Теперь он уже спешит, поскольку приближается обычный одиннадцатичасовой визит Титлоу. В кабинете он закрепляет пистолет проволокой или прочной нитью и тянет за нее, когда говорит с Титлоу у двери. В неразберихе после обнаружения тела ему удается спрятать в карман пистолет и нить. Разумеется, можно сделать очень похожую реконструкцию для Титлоу.

– Я бы предпочел Титлоу, – тотчас отозвался Готт.

– Вы считаете Титлоу вероятным убийцей?

Эплби задал этот вопрос как бы невзначай, но весьма намеренно: было бы несправедливо манкировать служебным долгом. А Готт с благодарностью признал это даже тогда, когда отступил от расставленной ловушки.

– Мне не следовало бы распространяться о чувствах Слотуайнера, поскольку я не стану говорить о чьих-то еще чувствах. Мы можем рассмотреть факты, однако едва ли нам стоит ловить друг друга на слове. Я хотел сказать, что, если бы Слотуайнер передал Амплби подобное послание, он вряд ли смог бы оказаться впереди него в сквере и выстрелить. А Амплби убили выстрелом в лоб. А Титлоу (и почти любой) мог бы.

Несколько минут оба задумчиво курили. Затем Эплби продолжил:

– Так, значит, вы считаете, что на основе рассмотренных фактов нам следует выделить Титлоу в «отдельное производство»?

– Отнюдь нет. Титлоу и Слотуайнер просто снова всплывают. Вот и все. У нас нет ничего, кроме предположения, что некто хотел, чтобы смерть Амплби выглядела так, словно она произошла в другом месте и в другое время в отличие от того, как все было на самом деле. И у любого из оставшихся подозреваемых имелся для этого мотив. Нет никаких оснований приписывать мотив Слотуайнеру или Титлоу. Почему, например, следует полагать, что этот маневр обязательно предназначался для создания алиби убийцы? Почему он не имел целью расстроить алиби кого-то еще?

– Да, – согласился Эплби, – я продвинулся именно до этой точки, хотя для этого мне понадобилось больше времени, чем вам. Я дошел до чьих-то слов: «Он мог доказать, что не делал этого здесь и сейчас. Но он не мог доказать, что не делал этого там и двадцатью минутами раньше, что некоторым образом указывает на то, что он виновен».

– Прекрасно, – отозвался Готт. – Это подводит нас к точному анализу временных интервалов и перемещений.

– И ставит перед нами вопрос о психологической вероятности.

– Который применительно к отношениям двух субъектов мне не следует обсуждать с вами. Однако остается масса фактов, например кости. В настоящий момент именно они ваш главный объект. В поле, ограниченном калитками и ключами, кости являются наиболее вероятной ниточкой, своего рода стрелкой. На что она указывает в отношении, скажем, Хэвеленда, их владельца?

Эплби ответил вопросом на вопрос:

– Как вы помните, прошлым вечером Хэвеленд в профессорской выдвинул своего рода альтернативную версию убийства. Она, по-вашему, заслуживает рассмотрения?

Готт кивнул.

– По сути дела, Хэвеленд сказал следующее: «Или я сам убил Амплби во время некоего приступа безумия, или же кто-то еще совершил убийство и попытался свалить его на меня». Думаю, эта версия не заслуживает внимания. Хэвеленд мог совершить убийство во вполне здравом уме. Иными словами, он мог тщательно все продумать и представить дело так, словно его подставили.

– Вы хотите сказать, что он разбросал свою коллекцию костей рядом с жертвой не в припадке безумия и не для того, чтобы выдать себя, а чтобы создать впечатление, что кто-то его подставляет? Чересчур замысловато, запутанно и рискованно.

– Рискованно. Да. Излишне замысловато и запутанно. Возможно, хотя и не совсем. Вдруг это казалось ему лучшим способом направить обвинение в сторону кого-то другого?

– В сторону кого-то другого при помощи фальшивой подстановки себя самого? Мой дорогой Готт, не слишком ли все это утонченно? – Однако Эплби явно серьезно обдумывал это предположение, а не подвергал его насмешке.

– Утонченно. Да, – ответил Готт. – Но ведь в конечном итоге вы… м-м-м… (вернулись, да?) в один из самых утонченных городов Англии. Конечно же, в этой теории содержится… некий подтекст и последствия.

– Например?

– Ну, к примеру, что вы что-то упустили. Или вам пока не позволили добраться до чего-то.

Эплби улыбнулся:

– Безусловно, я что-то упустил. Но что именно вы имеете в виду?

– Ниточки, ведущие по ложному следу. Некие подсказки, данные Хэвелендом по поводу того, что его подставил именно этот или тот субъект.

– В этом случае он казался особенно враждебно расположенным по отношению к Эмпсону. Однако пока что я не обнаружил никаких улик против Эмпсона, ни подброшенных Хэвелендом, ни иных. Как вы предполагаете, я мог упустить их из виду. С другой стороны, весьма вероятно, что я не упустил их, поскольку их просто нет. И ваша теория на самом деле ошибочна.

– Это не моя теория, – запротестовал Готт. – Это просто предположение. Однако «упустил из виду», по-моему, не совсем верно. Хэвеленду нет смысла оставлять такие тонкие ниточки, которые можно не заметить. Но не исключено, что они еще появятся.

Эплби усмехнулся. Готт ему положительно нравился.

– Второе убийство, которое, возможно, прольет свет на первое? А за ним третье и четвертое с целью исключить двух возможных подозреваемых во втором? Давайте обратимся к анализу временных рамок и перемещений. Начать можно с того же Хэвеленда.

С этими словами Эплби, прямо как инспектор Додд, достал стопку бумаг. Но в этот момент произошло второе «явление» за вечер. В вестибюле кто-то споткнулся о корзину, после чего раздался стук в дверь. Это оказался Хэвеленд собственной персоной.

Увидев Готта, гость замер на пороге и обратился к Эплби:

– Прошу прощения. Мне подумалось, что вы, возможно, не заняты. Вероятно, мне лучше зайти в другой раз?

– Мы с мистером Готтом обсуждали… мои дела, – ответил Эплби, и в ту же секунду Готт поднялся, чтобы откланяться.

Однако Хэвеленд тем временем закрыл дверь, и на сей раз его вопрос предназначался обоим:

– Могу я быть чем-то полезен, присоединившись к столь представительным особам?

Хэвеленд, очевидно, обладал дружелюбным и открытым характером. Во всем его облике сквозила мягкость, еще большее очарование которой придавала изящная, если не намеренно эстетская небрежность в одежде. Он отказывался менять ее на чопорную черно-белую гамму, которую требовал ритуал «высокого стола» в колледже Святого Антония. Но на самом деле он представал перед миром совсем другой личностью: холодной, бесцветной и, разумеется, сдержанной. Несмотря на легкую иронию, угадывавшуюся в его фразах, он держался бесстрастно, нарочито равнодушно и отстраненно. Эплби вдруг решил попробовать растормошить его.

– Вы пришли как нельзя кстати, – сказал он. – Мы как раз собирались исследовать ваши передвижения в момент убийства. Присаживайтесь, прошу вас.

Следовало предположить, что Хэвеленд мог бы выразить некоторое негодование, если не полицейскому, то, по крайней мере, своему коллеге. Но ничуть не бывало. Гость принял высказанное в приказном порядке приглашение и молча сел. Всем своим видом он давал понять, что дело, по которому он пришел, весьма незначительно, чем порадовал Эплби. Выглядело это весьма недвусмысленно, так что Эплби пришлось начинать немедленно. И делать это без твердой уверенности в своих «тылах». Ему не удалось выкроить время, чтобы заново просмотреть материалы Додда в свете изменившегося времени убийства. Тем не менее он спокойно обратился к документам.

– «Джон Хэвеленд, – ровным голосом зачитал он. – (59 лет.) Профессор колледжа с 1908 года. Не женат. Занимает апартаменты в Садовом сквере. Не может пролить свет ни на убийство, ни на сопутствующие ему обстоятельства.

9.15… Покинул профессорскую и отправился к себе. Читал.

9.40… Вышел из Садового сквера через восточную калитку и зашел к декану в Епископском дворике.

10.50… Вернулся через восточную калитку и направился к себе.

11.45… Обнаружен там инспектором Доддом и информирован о смерти ректора. Не выказал почти никакого интереса».

Эплби отложил бумагу в сторону. Последнее наблюдение Додда давало прекрасный повод для паузы. Однако Хэвеленд тотчас же ее нарушил.

– Я услышал о смерти ректора, – произнес он, – без каких-либо эмоций и без сожаления.

– И без удивления, мистер Хэвеленд?

– С удивлением, пожалуй.

– И без любопытства?

– Любопытства?

– В записях моего коллеги содержится кое-что еще, относящееся к его утренней беседе с вами. Вы не предоставили никакой информации, например, о костях. Однако при этом вы задали три вопроса. Вы спросили, застрелили ли ректора, нашли ли орудие убийства и определили ли время смерти.

– Мой дорогой Хэвеленд, – пробормотал Готт, – столь живой интерес к окружающему миру нисколько вам не свойствен. Очевидно, вы были совершенно выбиты из колеи.

В ответе Хэвеленда проскользнуло легкое нетерпение.

– После обнаружения моей коллекции костей на ковре в кабинете время смерти имело для меня значение. Более того, оно, безусловно, имело значение и для Дейтона-Кларка. Амплби, очевидно, застрелили ровно в одиннадцать часов. Следовательно, кто-то из нас мог совершить убийство. Но если бы его застрелили, скажем, без четверти одиннадцать, мы бы оба исключались или обвинялись в преступном сговоре. Почему бы мне не спросить. Знаете, на виселицу как-то не хочется.

Эплби простодушно произнес:

– Амплби застрелили задолго до одиннадцати. Инспектор Додд еще не располагал точными фактами, когда вы допрашивали его. И мы все-таки нашли орудие убийства.

Безо всякого энтузиазма Хэвеленд обратился к первому пункту:

– Насколько задолго?

– До получаса включительно.

Хэвеленд бесстрастно взирал на Эплби, но его вид не мог обмануть сыщика. Его лицо приняло выражение, ставшее Эплби знакомым за время расследования в колледже, выражение напряженной работы мысли. Титлоу, Поунолл, Хэвеленд – все они лихорадочно размышляли, прежде чем что-то сказать. Возможно, это выражение лица являлось лишь отражением их привычки к умственному труду. А Хэвеленд, безусловно, что-то быстро высчитывал: то ли надо что-то предложить, то ли что-то открыть, то ли задать еще один вопрос… Наконец он ровным тоном произнес:

– Тогда Дейтон-Кларк или я могли совершить убийство.

– Дейтон-Кларк мог застрелить Амплби и оставить ваши кости в его кабинете?

– Мог. Я тоже мог.

– Когда, по вашему мнению, кости были украдены из ваших апартаментов?

– Полагаю, между десятью сорока и десятью пятьюдесятью, пока я находился у Дейтона-Кларка?

– В этом случае Дейтон-Кларк не мог бы их выкрасть?

– Нет. И мне действительно неизвестно, когда именно их украли. Я точно знаю, что днем они находились в шкафу. В незапертом шкафу.

– Был ли Дейтон-Кларк врагом Амплби?

– Он не произносил необдуманных слов, желая ему сгнить в саркофаге, как столь опрометчиво поступил я. Однако их отношения заставляли желать лучшего. Дейтон-Кларк публично обвинил Амплби в недобросовестном отношении к Рэнсому, который сейчас находится за границей.

– Рэнсом не за границей, – непринужденным тоном вставил Готт.

– Вот как?

– Сейчас он, вероятно, в кровати, причем на территории колледжа. Не так давно он прибыл в корзине для белья, которую вы видели у входа.

– В самом деле?

Не осталось никаких сомнений, что Хэвеленд отлично владел собой. Услышав о коллеге, которого держали в корзине для белья, он не выказал ни тени изумления, ни тени любопытства. Он просто встал со своего места.

– Не смею более мешать вашей беседе. Ожидаю результатов вашего сотрудничества. Всего наилучшего.

С этими словами Хэвеленд удалился.

Эплби усмехнулся:

– Готт, что, по-вашему, он имел в виду под результатами нашего сотрудничества?

– Подозреваю, что он думает, будто мы собираемся вместе писать романы. Но зачем же он все-таки приходил?

Эплби снова усмехнулся, на сей раз задумчиво.

– Он приходил за информацией. И он получил ее. Или хотя бы ту часть, которая его интересовала. Вы догадываетесь, что нам делать дальше?

– О да, – ответил несокрушимый Готт. – Нам надо провести небольшой эксперимент с катафалком. А пиво подождет.

II

– Злодей освобожден, – доложил Хорас, вернувшись в комнату Дэвида из разведки, длившейся довольно продолжительное время.

– Освобожден! – беспомощно воскликнули его друзья.

– Я рад это сообщить, – ответил Хорас, который, очевидно, все обдумал. – Освобожден. Что значит, полагаю, что он ничего не сделал. И это, в свою очередь, означает, что мы не поймали убийцу. Мы так и не сошлись в том, как поступить с ним с точки зрения морали, если бы мы его схватили. Мы увлеклись, по крайней мере Майк, веселой проделкой, связанной с его упаковкой и доставкой по адресу.

– Они и вправду его отпустили?

– Он отправился в свои прежние апартаменты, принял ванну, от души наелся, после чего по телефону вызвали миссис Танк, чтобы та застелила ему ложе. Толстяк Эванс видел все это из окна.

– Возможно, они просто дают ему возможность поглубже увязнуть, – предположил Майк.

– Или дают возможность нам поглубже увязнуть, – огрызнулся Хорас. – Тебе не кажется весьма вероятным, что нам всем крышка?

– Никоим образом. Ты можешь себе представить, что Рэнсом явится к Дейтону-Кларку и станет жаловаться на напасти, обрушившиеся на него, пока он прятался в старой таверне с фальшивым носом?

– Ну, если так, – недоверчиво произнес Хорас, – то мы благополучно вышли из игры.

– Вышли из игры? – На сей раз заговорил Дэвид. – Право же, Хорас, не хочешь ли ты приостановить наше расследование? Разве я не говорил вам обоим, что в дополнение к идее у меня есть информация? Нет-нет, Хорас, твой долг исполнен, однако нам еще предстоит работа.

Хорас повернулся к Майку:

– Вот ведь зануда. Я давно это подозревал. И пожалуйста.

Майк мрачно кивнул.

– Да, представляю себе картинку. Сэр Дэвид Пеннифезер Эдвардс, знаменитый зануда из Казначейства. Без устали учреждает комитеты и рассылает запросы. Бедный старина Дэвид.

С этими словами Майк с нарочитой серьезностью углубился в изучение «Избранных проповедей семнадцатого века». Хорас сполз на пол и через мгновение погрузился в тайны мисс Миллиган. Номер «два-шесть» потерял всякий интерес к смерти доктора Амплби.

Однако Дэвид хорошо знал своих друзей. Он тихо заговорил, не обращаясь ни к кому. И через пару минут двое других стали ловить каждое его слово.

III

О пиве забыли. Готт заваривал крепкий кофе. Эплби положил часы на подлокотник кресла и задумчиво их разглядывал.

– Безрезультатный эксперимент, – сказал Готт. – Он, конечно, мог уложиться, однако почти что секунда в секунду.

– Да, к тому же в оба промежутка. Хэвеленд располагал почти равными временными интервалами: с десяти тридцати до десяти сорока и от десяти пятидесяти до одиннадцати. Даже если сдвинуть его приход к декану на десять сорок три или даже сорок пять, нужно дать временной люфт с другого конца, чтобы Амплби вышел из кабинета и попал в сквер после того, как Слотуайнер принес напитки в десять тридцать. И вправду, секунда в секунду.

– Так вот, моя картина того, как Хэвеленд катит кости вместе с трупом по садовой дорожке, как вы и предположили, безусловно, является несколько утрированной. Но зачем же все-таки Хэвеленд приходил к декану, и что сам декан говорит по поводу временных интервалов?

– Минуточку, – ответил Эплби. – Сейчас мы пройдемся по перемещениям других и начнем с декана. Вот.

Он достал соответствующую бумагу.

– «Дейтон-Кларк…

10.30… Вышел из профессорской с доктором Барочо и отправился вместе с ним в его апартаменты в Епископском дворике.

10.35… Направился к себе, некоторое время в сопровождении Барочо. Через несколько минут после возвращения пришел мистер Хэвеленд.

10.50… Хэвеленд ушел к себе. Через несколько минут Дейтон-Кларк позвонил в привратницкую по административным делам, а затем сел читать.

11.10… Дворецкий ректора Слотуайнер принес трагическую новость…»

– Это подтверждает слова Хэвеленда, – заметил Готт. – И если на звонок привратнику ушло хоть какое-то время, то это, похоже, выводит самого Дейтона-Кларка из игры.

– Если только, – отозвался Эплби, – он, так сказать, не набирал номер одной рукой, а другой стрелял в Амплби.

– Выстрел услышали бы в Епископском дворике.

– Он вполне мог сразу за Хэвелендом выйти в Садовый сквер, встретить Амплби и застрелить его. После чего позвонить из любой пустой комнаты в профессорских апартаментах, снова выбежать на улицу, погрузить в кресло кости и тело, бросить их в кабинете, выстрелить по какой-то причине во второй раз в одиннадцать часов, а затем ринуться к себе.

– Боже мой, Эплби, да тут вообще все тютелька в тютельку! Вы действительно можете представить себе, что Дейтон-Кларк станет вот так скакать? А была ли в профессорских апартаментах пустая комната, откуда он мог позвонить? Хэвеленд вернулся к себе. А что остальные трое?

– Одну секунду. Это еще одно узкое место, должен признаться. Возможно, слишком узкое. Если не было «свободного» телефона, тогда, конечно, вся эта версия разваливается. Однако прежде чем обратиться к остальным трем, взглянем-ка на Барочо. Его передвижения стыкуются с перемещениями декана, так что, кажется, мы сможем его исключить.

– Но у Барочо не было ключа.

– Не важно. Посмотрим на него. Я помню, что он в любом случае вне игры. Да, именно так. «Проводил Дейтона-Кларка до его апартаментов в десять тридцать пять, а потом пошел прямиком в библиотеку и читал там, пока его не вызвали после одиннадцати». В библиотеке сидели несколько студентов. Барочо полностью исключается.

– Если уж вы взялись за людей без ключей, то как насчет старика Кёртиса? У него есть алиби?

Эплби покачал головой:

– Кёртис отправился к себе в десять тридцать. Он утверждает, что в тот вечер вообще не выходил. Около полуночи декан вытащил его из постели, чтобы рассказать о случившемся. Вот и все, что мы знаем.

– А если Кёртис и есть темная лошадка? – спросил Готт и деловито добавил: – Постараемся подвести предварительные итоги. Реально под подозрением находятся Хэвеленд, Титлоу, Эмпсон, Поунолл, Рэнсом, Дейтон-Кларк и я. У всех были ключи. Для продолжения дискуссии я исключаюсь. У нас пока нет информации о передвижениях Рэнсома в значимые промежутки времени. Хэвеленд, кажется, укладывается секунда в секунду. Причастность или непричастность Дейтона-Кларка зависит от перемещений оставшихся. Если он не мог позвонить из их апартаментов, у него просто не оставалось времени на убийство Амплби и прочее в интервале между десятью пятьюдесятью и одиннадцатью. Воспользоваться телефоном Хэвеленда он не мог. Тогда возьмем Титлоу, Эмпсона и Поунолла, чьи передвижения, кстати, важны сами по себе.

Эплби взял еще одну бумагу.

– Вот передвижения Поунолла, – начал он, – в соответствии с тем, что он рассказал мне нынче утром. Он вернулся в свои апартаменты почти в девять тридцать. Читал двадцать минут. Затем отошел ко сну и в десять пятнадцать уже спал. Кто-то разбудил его своим присутствием в десять сорок две.

– Вот это да! Слишком рано для Дейтона-Кларка у телефона… После этого он не выходил?

– Нет. Он рыскал в поисках крови, решив, что Амплби убит. Однако он неотлучно оставался у себя.

С этими словами Эплби передал Готту краткое изложение рассказа Поунолла. Затем он обратился к Титлоу.

– «9.20… Вернулся из профессорской и работал до десяти сорока пяти, после чего, как обычно, отправился к Амплби. Прошел через западную калитку и позвонил в парадную дверь ректорских апартаментов ровно в одиннадцать».

Эплби сделал паузу.

– Здесь вы можете помочь, – продолжил он. – Зачем ему делать крюк до парадной двери? Почему бы не постучать в створчатое окно?

– По-моему, это чистый протокол, – ответил Готт. – Он так всегда делал. Это был некий еженедельный официальный визит. К тому же они недолюбливали друг друга.

Эплби кивнул.

– Ну, вот и вся история. Никаких подтверждений и опровержений тоже. Единственное: она лишает Дейтона-Кларка возможности воспользоваться еще одним телефоном. Теперь Эмпсон. Он вернулся к себе в десять тридцать и сел работать. В десять сорок он через западную калитку отправился в привратницкую узнать, не прибыли ли гранки. Вернулся к себе через восемь-десять минут и спокойно оставался у себя до прибытия полиции… Вот и все.

С этими словами Эплби отбросил бумаги в сторону. Готт вздохнул:

– Какое же тут огромное поле для лжи! Вы заметили, что ни один из обитателей профессорских апартаментов не контактирует с другими? Однако, если Эмпсон не врет, это исключает Дейтона-Кларка. Эмпсон вернулся в десять пятьдесят, до того, как Дейтон-Кларк мог позвонить со своего телефона и остаться в стороне. Что вы думаете по этому поводу?

– Думаю, что если Дейтон-Кларк не позвонил со своего телефона сразу после ухода Хэвеленда, а «несколько минут спустя», как следует из заявления, то он действительно исключается. Мне кажется, что он выбывает в любом случае. Там достаточно узких мест, кроме телефона.

– В таком случае, – заметил Готт, – все сводится к обитателям профессорских апартаментов, Рэнсому и мне.

– Именно так. Однако я все меньше подозреваю взломщиков из Святого Антония. Ключ к разгадке лежит…

– В профессорских апартаментах?

– В книге Томаса де Квинси.

Глава 14

I

Когда через несколько минут после ухода Готта Эплби шел через Епископский дворик, его не покидало чувство, что он приближается к последнему важному разговору касательно дела в колледже Святого Антония. Готт представлял собой теоретически возможного подозреваемого. С Рэнсомом еще придется серьезно разбираться. Однако он ощущал все большую уверенность в том, что разгадка убийства Амплби крылась в профессорских апартаментах: по крайней мере, именно на них следовало сосредоточиться, прежде чем обратить взор куда-то еще. О трех из четверых обитателей апартаментов он узнал довольно много. С Хэвелендом он только что говорил, Поунолла допросил. Титлоу намеренно выставил себя перед ним напоказ. Что же до Эмпсона, то инспектор слышал лишь его едкие высказывания в профессорской и мельком видел спящим. Возможно, теперь он снова уже спал. Однако час для визита был вполне приемлемый… Эплби проскользнул через западную калитку в Садовый сквер.

В ответ на стук в дверь раздался трескучий голос Эмпсона. Возможно, его сухость придала какой-то неожиданный контраст тому, что Эплби увидел, войдя в комнату. Эмпсон сидел у горевшего камина в круге света настольной лампы с абажуром. Огромная библиотека, посвященная его деятельности в области психологии и наукам о человеке, скрывалась в тени. Ее хозяин, сменивший привычный смокинг на блекло-бордовый шелковый халат, помнивший лучшие времена, сидел с книгой в руках в старомодном кресле с высокой спинкой. Его трость стояла между ног, и рукоятка слоновой кости почти сливалась с бледными пальцами, охватившими ее. Бледный цвет лица, казавшийся мертвенным на фоне ослепительно-белой сорочки, несколько смягчался тускло-красным шелком с золотым отливом. Эмпсон учтиво поднялся навстречу гостю и отложил книгу, «Золотую чашу» Генри Джеймса, тем самым дополнив в глазах Эплби милую картину: ученый муж на отдыхе.

– Я подумал, уместно ли будет вас потревожить?..

Как только Эплби заговорил, Эмпсон придвинул ему стул с подчеркнутой учтивостью, что, однако, не означало: полицейскому некие дополнительные «почести». Эплби который раз подумал, что разговоры с обитателями колледжа Святого Антония – задача не из легких. Чтобы начать разговор, он решил остановиться на предмете, по поводу которого Эмпсон выражал явную озабоченность.

– Если не ошибаюсь, то несколько лет назад вы пользовались инвалидным креслом?

– Да, именно. Недуг, которым, как вы видите, я страдаю, – Эмпсон легонько постучал по рукояти трости, – на некоторое время обострился, и мне пришлось поменяться комнатами с Поуноллом, живущим внизу. Несколько месяцев меня возили в кресле на лекции, собрания и так далее.

– Вам известно, что кресло хранится в кладовке этого здания?

Эмпсон покачал головой:

– Мне лишь известно, что оно где-то в колледже. Позвольте спросить: оно возымело какое-либо значение в вашем расследовании?

– Им пользовались в тот вечер, когда убили ректора. Полагаю, его использовали для перемещения тела.

Пару секунд Эмпсон раздумывал, что являлось характерной чертой всех обитателей колледжа. Затем он спросил:

– Для перемещения мертвого тела? Значит, вы пришли к заключению, что ректора застрелили где-то за пределами его кабинета?

– Да.

Эмпсон снова задумался и на сей раз взял паузу, чтобы разобраться в новом повороте событий. Его следующий вопрос прозвучал довольно настороженно:

– И у вас есть доказательства?

Эплби решил сказать правду.

– Только факт того, что креслом пользовались. Однако я считаю его решающим.

Эплби вдруг почувствовал, что его словно обыскивают: создавалось впечатление, что изощренный учеными трудами ум Эмпсона направлен на то, чтобы оценить правдивость только что услышанного. Однако когда психолог заговорил, его голос звучал спокойно:

– Понимаю, – произнес он. Секундой раньше взгляд его пытался пронзить Эплби, теперь же профессор задумчиво разглядывал язычки пламени, горевшего в камине.

Помня о научной специализации Эмпсона, Эплби поинтересовался:

– Существует вопрос, по которому мне бы хотелось знать ваше мнение. Причем мнение, как вы поймете, отличное от вашего знания фактов. Вам, разумеется, вовсе не обязательно мне отвечать. Однако этот вопрос касается того, в чем вы особенно компетентны, области исследования человеческого поведения…

Внезапно Эмпсон резко прервал его. И это настолько противоречило его степенному поведению и подчеркнутой вежливости, что Эплби на мгновение опешил.

– Наука о человеческом поведении все еще находится в зачаточной стадии развития. Мы до сих пор полагаемся на собственный опыт. А опыт, в свою очередь, зачастую оказывается обманчивым. Наука говорит о человеке: «Крайне маловероятно, что он это сделает». Опыт добавляет: «Невозможно, чтобы он так поступил». А потом человек делает именно это.

В словах Эмпсона будто бы прозвучала досада. Однако скорее в интонации, нежели в самих словах Эплби уловил какую-то перемену. Казалось, Эмпсон произнес не известное ему с давних времен, а словно под влиянием озарения. Он выразил не вполне устоявшиеся взгляды, а результат недавнего потрясения или возмущения. Он сам или кто-то другой разрушил чьи-то надежды и ожидания?

– Это действительно крайне маловероятно, это невозможно, – напрямую заявил Эплби, – что Амплби могли убить здесь? – После кивка Эмпсона он продолжил более спокойным тоном: – В свое время мистер Хэвеленд страдал неким психическим расстройством. Можете ли вы сказать что-либо определенное по этому поводу? Точнее говоря, связали бы вы это со склонностью к убийству? К примеру, кости…

И снова Эмпсон прервал его:

– Хэвеленд не убивал Амплби. Кости, о которых вы говорите, гнусный обман.

Он говорил ровным тоном, но его лицо было так напряжено, что следующий вопрос Эплби казался почти оскорбительным. Однако он должен был задать его.

– Это ошибочный глас науки или столь же ошибочный глас опыта?

Существовал только один ответ, чтобы Эмпсон мог сохранить логическое равновесие. Произнесет ли он его? Скажет ли он, что в нем говорит не глас науки и не глас опыта, а глас знания? Где-то в глубине комнаты часы отсчитывали секунды молчания.

– Наука ошибается, но ее нельзя отрицать. И она авторитетно скажет вам, что все эти кости – омерзительная подброшенная улика. Причем подброшенная тем, кто не знаком с аномальной психологией. Я настоятельно прошу вас, прежде чем вы попадете в ловушку, без лишней огласки обследовать Хэвеленда у признанных специалистов, которых я могу порекомендовать. Они подтвердят мои слова.

– Что Хэвеленд не убивал Амплби?

Эмпсон задумался. Когда он заговорил, Эплби показалось, что в своих словах ученый отбросил личные пристрастия и следовал лишь по пути отвлеченного знания.

– Наука, возможно, ошибется, если станет утверждать лишь это. Наука сможет сказать только то, что Хэвеленд не убивал Амплби и потом раструбил о преступлении, разбросав кости. Это, полагаю, решающий фактор. К нему я добавлю свое убеждение, что Хэвеленд невиновен.

– Ваше убеждение – это глас опыта?

– Только лишь. И вновь – нечто ошибочное, но тем не менее авторитетное.

– Значит, Хэвеленд психически… нормален?

Этим новым вопросом Эплби попытался подвести концовку в том смысле, что все только что сказанное было неверно. Эмпсон отступил точно так же, как до этого Готт.

– Считаю свои долгом, мистер Эплби, высказать свое личное и профессиональное убеждение в том, что обстоятельства смерти ректора несовместимы с наблюдаемым мной психическим состоянием Хэвеленда. Однако с моей стороны было бы предосудительно продолжать обсуждать психическое состояние его или кого-либо из моих коллег. Вам не составит особого труда найти психологов, желающих обнаружить признаки безумия в каждом из нас.

Эмпсон вел себя тактично: шутка смягчила отповедь.

– Каждый сам обязан решать, что ему должно и что нет, – произнес Эплби.

И тут Эмпсон в третий раз прервал его, на сей раз – страстным возгласом:

– Это труднее всего на свете!

II

Эплби решил переменить тему.

– В половине десятого вы вернулись сюда из профессорской, после чего снова вышли где-то через час (в десять сорок, если быть точным), чтобы забрать пакет из привратницкой. На это у вас ушло восемь или десять минут, а потом не выходили из своих комнат, пока в профессорские апартаменты не прибыла полиция. Таковы, полагаю, были ваши передвижения?

Эмпсон наклонил голову в знак согласия.

– Вы кого-нибудь встретили по пути в привратницкую или обратно?

– Я видел Титлоу.

– Расскажите мне, пожалуйста, где именно вы его видели и когда? И видел ли он вас?

– Не думаю, что он заметил меня. Он входил к себе как раз тогда, когда я выходил. Очевидно, он поднялся наверх и входил в прихожую, когда я открыл вон ту дверь, – Эмпсон кивком головы указал на дверь гостиной, – и заметил его.

– Это было примерно в десять сорок, когда вы собирались зайти в привратницкую, так?

– Именно так.

– Должен уведомить вас, что мистер Титлоу заявил, что не выходил из своих апартаментов до без пяти одиннадцать. Затем он спустился вниз и направился прямиком к парадной двери ректора.

Заметив, что Эмпсон не воспользовался сделанной им паузой, Эплби продолжил:

– Получается нестыковка, не так ли?

– Титлоу или что-то забыл, или говорит неправду.

Эмпсон намеренно взял холодный тон, и нарочитая сдержанность чувствовалась даже в его сухом голосе. Затем наступило короткое молчание.

– Вы не заметили в нем чего-то необычного?

– Кажется, он быстро взбежал наверх: у меня создалось сиюминутное, но стойкое впечатление, что он задыхался.

– И что? Он был возбужден?

– Я видел его всего лишь секунду, и у меня создалось впечатление, сиюминутное, но стойкое, что он был очень возбужден.

Эплби подумал, что именно с такой грозной бесстрастностью судья оглашает присяжным главный пункт обвинения. Вспомнив о суде, он использовал внезапный нажим – адвокатский прием для перехода к основному доводу защиты.

– Вы считаете Титлоу виновным?

«Даже это, – с сожалением подумал он, – никак не повлияло на поведение Эмпсона».

Полное молчание свидетельствовало о том, что Эмпсон чувствовал: его гость задал некорректный вопрос. Наконец он произнес:

– Я буду рад свершению правосудия, однако никак не могу обвинять Титлоу.

Затем он продолжил, как бы развивая второстепенный тезис, чтобы помочь Эплби выйти из скользкой ситуации:

– Например, наличествует то, что действительно произошло: выстрел, смертельный или нет, услышанный Титлоу в присутствии дворецкого Слотуайнера.

– Это могло быть подстроено или придумано, – возразил Эплби.

– Полагаю, что да. – Эмпсон снова задумчиво посмотрел на огонь. – Вы что-либо узнали или рассмотрели версию, каким образом это было сделано? Я хочу сказать, существуют ли улики?

Эплби ушел от прямого ответа.

– Если бы остались улики, план бы развалился сам по себе. – Он вдруг снова сменил тему: – Зачем, мистер Эмпсон, вы вообще ходили в привратницкую? У вас ведь есть телефон. Почему вы не позвонили и не справились, прибыл ли пакет, и не попросили его вам принести?

– Мы не тревожим прислугу без необходимости. Прогулка мне не повредила.

Ответ прозвучал не совсем резко, но достаточно убедительно. И Эплби понял, что ему осталось задать всего несколько вопросов.

– И весь остаток вечера, с девяти тридцати до десяти сорока и далее с десяти пятидесяти, вы находились здесь и никто вас не беспокоил?

– Совершенно никто.

– Никто не приходил?

– Никто.

– И никто не звонил?

– Никто.

«Тщетное упорство», – подумал Эплби и встал, чтобы откланяться, как вдруг едва уловимая нервозность, прозвучавшая в последнем ответе, побудила его задать еще один вопрос.

– И вы сами никому не звонили?

Пауза длилась буквально доли секунды. Ему вполне могло показаться, что пальцы Эмпсона сильнее сжали рукоять трости. И все же Эплби охватило напряженное ожидание чего-то. Он знал, что Эмпсон думает сейчас куда более лихорадочно, чем когда-либо. Он решал, что ответить: да или нет. И в эту секунду интуиция подсказала Эплби, что, возможно, наступил решающий момент в его расследовании…

Эмпсон ответил тем же невозмутимым тоном:

– Я звонил Амплби сразу после десяти. Разговор не имеет к делу никакого отношения.

III

Старший привратник Тэнтрипп работал в штате прислуги колледжа Святого Антония с самого детства. Он был весьма неглупым человеком и, скорее всего, понимал, что должен оказать следствию всяческое содействие. Однако после того как полиция начала вплотную заниматься членами Ученого совета колледжа, его не покидало неотвязное чувство того, что наступает конец света. Поэтому Эплби начал с отвлеченных вещей.

– Я попросил бы вас, – начал он, – объяснить, как работает телефонная сеть колледжа.

Это оказалось предметом, о котором Тэнтрипп рассказал с охотой и подробно. Телефон появился в колледже Святого Антония гораздо позже начала его службы и являлся одним из новшеств, к которому Тэнтрипп относился критически. Более того, с недавнего времени новации следовали одна за другой, что вызывало у него довольно сильное неодобрение. Телефонные аппараты были в холле жилого корпуса для студентов, в конторке эконома, в помещении кухни, в ректорских апартаментах с параллельным аппаратом в его кабинете и в апартаментах всех членов Ученого совета. Сначала все звонки проходили через коммутатор, находившийся в привратницкой. Система работала весьма неплохо, однако ручное соединение абонентов требовало постоянного внимания дежурного привратника. Поэтому недавно установили автоматический коммутатор для переключения звонков внутри колледжа. Чтобы позвонить за его пределы, абоненту надо было набрать номер привратницкой, однако внутри колледжа можно соединиться с любым аппаратом, набрав определенный номер. К сожалению, после запуска автоматический коммутатор оказался не очень эффективен, и, по словам Тэнтриппа, он «не сразу раскачался». Отчасти по этой причине, отчасти из-за академического консерватизма, а отчасти из-за рассеянности профессора колледжа по-прежнему звонили друг другу через ручной коммутатор в привратницкой.

Эплби задал прямой вопрос:

– Профессор Эмпсон именно таким образом звонил тем вечером, когда убили ректора?

– Да, сэр, – ответил Тэнтрипп несколько смущенно, но довольно охотно, – именно так. Он звонил через коммутатор около десяти вечера.

– Вы помните, что он сказал?

– Он сказал: «Тэнтрипп, соедините меня, пожалуйста, с ректором».

– Но он мог позвонить по автомату?

– Разумеется. Ему надо было набрать 01. Но он из тех, кто никогда не пользуется автоматом.

– Вы уверены, что это был профессор Эмпсон? Вы уверены, что звонок делался из его апартаментов?

Лицо Тэнтриппа выразило растерянность.

– Ну, сэр, полагаю, что из его комнат. Я бы сразу это определил по лампочкам на панели, если бы взглянул на нее. Однако обычно я занят лишь соединением. Голос принадлежал профессору Эмпсону, но, если вдуматься, он мог звонить откуда угодно. То есть откуда угодно с территории колледжа. Это точно был он, поскольку позже я упомянул о звонке в разговоре с ним.

– Упомянули о звонке?

– Да, сэр. Его посылка пролежала здесь весь вечер, и когда он зашел за ней без четверти одиннадцать, я вдруг подумал, что надо было ему сказать, когда он звонил чуть раньше. Так вот, я извинился, что не уведомил его о посылке, когда он звонил ректору.

– И что он ответил?

– Он просто махнул рукой и сказал: «Ничего страшного, Тэнтрипп». Или что-то в этом роде, после чего ушел.

– Вы не припомните, какие еще звонки проходили через коммутатор тем вечером?

– Только два, сэр. Ректор звонил по внешней линии. Разумеется, я не знаю, кому именно, я просто соединил его с городской станцией.

– Во сколько это было, вы можете сказать точно?

– Чуть раньше половины одиннадцатого.

– А второй звонок?

– Звонил декан касательно одного джентльмена, лишенного права покидать колледж. Я помню, что он закончил свой разговор со мной, когда часы показывали без пяти одиннадцать.

Несколько минут Эплби допрашивал Тэнтриппа касательно его собственных перемещений. Готт оказался прав насчет алиби привратника: Тэнтриппу не составит труда доказать, что во время совершения убийства он находился на месте службы. Декан же теперь исключался окончательно. Однако Эплби не оставляли мысли об Эмпсоне, и он продолжал думать о нем, когда несколько минут спустя шел по темным дворикам. Стало более чем ясно, почему Эмпсон не смог отрицать, что звонил ректору. Он не только воспользовался ручным коммутатором и его мог узнать привратник, но и машинально подтвердил факт звонка, когда Тэнтрипп при случае упомянул его. И все же некую долю секунды Эмпсон раздумывал, стоит ли отрицать звонок, отрицать то, что неизбежно откроется. При всем том он обладал не тем складом ума, чтобы даже долю секунды размышлять над очевидной глупостью. Возможно ли, что за всем этим скрывалось нечто мрачное? Если да, то почему бы не воспользоваться автоматическим коммутатором? Эплби не мог отделаться от предчувствия, что расследование вступает в критическую фазу…

Был уже двенадцатый час, и Эплби машинально свернул в сторону своих апартаментов, чтобы завершить день, второй день своего пребывания в колледже. Думая о теплой комнате, он вспомнил Готта с его полушутливой рекомендацией не терять время и поскорее отсеять прислугу. Старший привратник теперь не в счет… Эплби снова проскользнул через западную калитку в Садовый сквер.

«Взломанные» окна кабинета ректора были заперты на висячий замок, ключ от которого лежал у него в кармане. Инспектор проник в кабинет, задернул шторы и включил свет. Мрачная комната с разбросанными костями, холодным пеплом в камине и нарисованными мелом символами смерти выглядела устрашающе и уныло, но совсем не зловеще. В ней все застыло и замерло. Казалось, здесь все еще царит атмосфера тайны. Эплби не терял времени. Он включил верхний свет и настольную лампу, сел в кресло Амплби и позвонил. Через полминуты появился Слотуайнер, невозмутимый и спокойный, словно его хозяин был жив и вызвал его. Но на сей раз он поклонился Эплби так, как кланяются тому, чей статус в колледже является общепризнанным. Эплби подумал, что перед ним хладнокровный субъект, которого не вывести из равновесия звонком из кабинета покойника. Эплби решил с порога «опрокинуть» его.

– Слотуайнер, – начал он, – мы вынуждены рассматривать вас как подозреваемого.

– Вы должны рассматривать все версии, сэр.

– Стало очевидно, что выстрел, слышанный мистером Титлоу и вами, был отвлекающим.

– Да, сэр. Я никогда не исключал эту возможность.

– В самом деле? В таком случае вы, возможно, представляете себе причину, по которой он был произведен?

– Я представляю себе более чем одну причину, сэр. Но одна из них обеспечит алиби мистеру Титлоу или мне, если исходить из виновности одного из нас. Полагаю, все дело сведется к поминутному выяснению обстоятельств.

Слотуайнер, если не обращать внимания на в высокой степени книжный стиль его речей, довольно достойно «отбивал подачи». Эплби решил действовать напрямую.

– Если ректор не был убит выстрелом, который слышали вы с мистером Титлоу, его, очевидно, убили не в кабинете, а в Садовом сквере, где шум машин мог заглушить звук выстрела. Исходя из этого, мне нужно просчитать временные интервалы. Вы можете сообщить что-то в свою пользу?

Слотуайнер задумался.

– Я понимаю, о чем вы, сэр. И считаю, что у меня есть, по крайней мере, частичное алиби. Позволю себе предположить, что для того, чтобы проследовать с ректором из кабинета в сквер, а затем вернуться с… с телом и костями, потребовалось бы семь-восемь минут, не так ли?

Эплби согласился. На самом деле он знал, что на это требовалось гораздо больше времени с учетом возвращения к профессорским апартаментам с креслом для мытья.

– Знаете, сэр, мне кажется, что я недолго находился в одиночестве в период с половины одиннадцатого. Миссис Хагг, кухарка, как выяснилось, занималась на кухне разгадыванием кроссворда. И она несколько раз поднималась ко мне в кладовку, чтобы посоветоваться. Хищник на букву «П» из четырех букв и все такое, сэр. Полагаю, вам следует ее подробно расспросить. Касательно периода до половины одиннадцатого (предположительно ректора уже не было в живых в то время, когда я обычно приносил ему напитки), боюсь, я ничего не могу сказать в свое оправдание.

– Не волнуйтесь, – тихо произнес Эплби. Он начинал верить в то, что Слотуайнер говорит правду. – Не беспокойтесь. Мне известно, что около половины одиннадцатого ректор был жив: он звонил по телефону. Вы ничего такого не слышали?

Слотуайнер немного расслабился.

– У меня, если можно так выразиться, сэр, от сердца отлегло. Однако мне ничего не известно о телефонном звонке: у ректора имелся параллельный аппарат, и он мог позвонить так, что я об этом понятия не имел. Ректор всегда говорил по телефону очень тихо, и из своей кладовки в конце коридора я бы не услышал ни звука. Когда я там работаю, я часто не обращаю внимания на разговоры в этой комнате. Однако я должен рассказать вам о том, что я действительно слышал. Я вспомнил об этом после нашего предыдущего разговора. По-моему, я слышал стук костей.

– Стук костей?

– Да, сэр. Незадолго до прихода мистера Титлоу я вышел из кладовки в коридор. И помню, что из кабинета раздавался какой-то странный шум. Было непохоже, чтобы ректор перемещал книги или двигал стулья, и я не смог определить, что это за звуки. Вы позволите, сэр?

После утвердительного кивка Эплби величавый и чопорный Слотуайнер словно преобразился. В мгновение ока он пересек комнату и собрал большую часть разбросанных костей. Завернув их в газету, он протянул сверток Эплби.

– А теперь, сэр, не откажите в любезности…

С этими словами Слотуайнер выбежал из комнаты, закрыв дверь. Эплби объял какой-то задорный интерес. Он дождался приглушенного крика и, развернув газету, вывалил кости на пол. Они упали с удивительно громким грохотом. В этот момент в кабинет вернулся Слотуайнер, явно возбужденный.

– Именно так, сэр, все и было! – воскликнул он.

Эплби задал главный вопрос:

– Вы можете сказать, когда именно это произошло?

– С большой долей уверенности, сэр, в пределах пяти минут. Это произошло между десятью сорока пятью и десятью пятьюдесятью.

Эплби на мгновение попытался представить себе следовавшие из этого выводы, насколько это было возможно, после чего вернулся к допросу Слотуайнера. Однако тот больше ничего не слышал и не мог пролить свет на события того трагического вечера. Когда Эплби перешел к более общим вопросам касательно отношений Амплби с другими членами Ученого совета, Слотуайнер отвечал очень сдержанно. Тема была весьма деликатной, однако в подобных делах Эплби никогда не позволял себе роскоши потворствовать этикету и тонким чувствам. И вскоре его настойчивость была вознаграждена. Слотуайнер, признав, что имел довольно точное представление о дрязгах, в последние годы раздиравших колледж Святого Антония, в конце концов поведал о сцене, свидетелем которой он стал совсем недавно. Амплби проводил у себя в кабинете нечто вроде совещания с Титлоу и Поуноллом. Слотуайнер не мог положительно утверждать, изобиловало ли оно какими-либо резкими и нелицеприятными выражениями. Однако во время встречи его вызвал ректор, который всегда старался играть роль радушного хозяина, и попросил принести чай. Атмосфера в кабинете показалась ему напряженной, хотя (и наверняка недаром) в его присутствии не было сказано почти ничего. Но когда чуть позже он открыл дверь, чтобы принести еще гренок с маслом, то услышал, что Поунолл говорил с таким необычным жаром, что дворецкий замер в дверях. Он слышал, как Поунолл сделал весьма примечательное заявление: «Господин ректор, вы должны радоваться, что для совершения убийства нужны два лица, ибо вы являетесь главной жертвой!» После этого Слотуайнер ретировался в кладовку вместе с гренками.

Эплби стало интересно, съел ли он их.

Глава 15

I

Второе и последнее утро Эплби в колледже Святого Антония началось, как и днем раньше, с визита инспектора Додда. Воры и взломщики сидели по камерам, схваченные на рассвете в мастерски устроенной засаде. Вследствие этого Додд находился в некоем радостном и несколько возбужденном состоянии. Он выказал участие и озабоченность касательно безопасности Эплби, осмотрел комнату на предмет исчезновения его вещей, а затем, сменив тему, поинтересовался академическими успехами инспектора: как ему нравились лекции и когда он получит диплом. Наконец, вдоволь пошутив, Додд спросил: «Кто убил доктора Амплби?»

Эплби осторожно ответил:

– Возможно, что и Рэнсом.

– Рэнсом?!

– Да-да. Рэнсом довольно долго слонялся вокруг нас с фальшивыми бакенбардами на лице. Именно он треснул меня по затылку той ночью.

– Вот! – с чувством воскликнул Додд. – Что я говорил об их заявлении, что он в Азии? Вся эта ученая братия одним миром мазана!

– С другой стороны, это мог быть Титлоу, очень даже мог.

Вчерашним вечером Додд достаточно много услышал о деле, чтобы сразу все понять.

– Пистолетный выстрел подстроили?

– Именно так.

Додд стоял лицом к камину. Казалось, он напряженно размышлял.

– Возможно, – произнес он, – мы сможем помочь.

Эплби улыбнулся.

– Вы опять проделали, как вы выражаетесь, грязную работу?

– Не я, а Келлетт. Добросовестный парень этот Келлетт. Нынче утром он еще раз осмотрел все вокруг.

– Ага! И опять когда я крепко спал. И что же Келлетт выяснил на сей раз?

– Келлетт, – серьезным тоном ответил Додд, – решил, что надо взглянуть на водостоки. Вы не поверите, как часто водостоки так или иначе фигурируют в делах. Так вот, он осматривал ливневый сток или что-то вроде того в Садовом сквере, когда обнаружил это.

Додд вынул из кармана перекрученный отрезок толстой проволоки.

– Келлетт обнаружил его закрученным именно вот так?

Додд утвердительно кивнул, после чего Эплби стал размышлять вслух:

– Едва ли что-то можно сделать таким коротким ершиком. Не знаю что…

– Обычно представляют себе разные инструменты вроде банника, вантуза и тому подобное. Так? – осторожно подсказал Додд.

– Обычно представляют себе, – скептически ответил Эплби, – водопроводчика, чистящего трубу или сток.

– И оставившего это в трубе?

– Водопроводчики всегда что-то оставляют, – ответил Эплби, вяло улыбнувшись. Его мысли витали далеко. И добавил: – Я, пожалуй, соглашусь, что водопроводчик не оставил бы ершик в стоке закрученным вот так.

– А как насчет того, чтобы послать его в Скотленд-Ярд для фотографического исследования?

Эплби изумленно уставился на Додда, а затем усмехнулся:

– Интересно, привезет ли ваш печальный сержант какие-либо новости? А пока мы с вами поговорим по душам с молодым обладателем фальшивых бакенбард.

– Который в Азии! – добавил инспектор Додд.

Мистера Рэнсома они нашли в его апартаментах в Суррейском дворике в разгар неприятного телефонного разговора с владельцем «Трех голубей». Да, он гость, уехавший прошлым вечером при странных обстоятельствах. Что он на самом деле мистер Рэнсом из колледжа Святого Антония. Что все в порядке. Что не случилось ничего серьезного. Что все дело в пари. Что он хочет, чтобы багаж выслали туда-то. Это были реплики Рэнсома. Однако упоминание моментально обретшего печальную известность колледжа Святого Антония в связи с этой явно выдуманной историей, очевидно, вызвало тревогу на другом конце провода. К моменту прихода блюстителей закона Рэнсом покраснел и начал фыркать. Однако он сразу же успокоился и принял их с каким-то бесхитростным радушием.

– Садитесь же, прошу вас! Ужасно извиняюсь насчет той ночи, следовало бы, конечно, принести вам извинения вчера вечером. Но в этой корзине было так чертовски неудобно, что я пришел в ярость и к тому же остался без ужина! Я вас сильно ушиб? Ужасно, просто ужасно. Полагаю, вам придется привлечь меня? Действительно ужасно. Тысяча извинений! Но в работе надо идти до конца. Так ведь? Ну, не до конца, не до убийства же, но если надо человека нейтрализовать, то да. Не так ли? На моем-то месте, а?

Словесный поток, казалось, лился из уст Рэнсома вполне искренне. Это был молодой человек с рыжеватыми волосами на узкой, вытянутой голове, склонный к раннему облысению и спонтанно жестикулировавший во время своей речи. Лишь по воле случая этому рассеянному субъекту удалось достаточно сильно ударить Эплби по затылку, и он уж никак не мог в одиночку спланировать увенчавшуюся успехом кражу. Довольно забавный образец темпераментного, не от мира сего ученого, сознательно подчеркивавшего и использовавшего все характерные черты этого «персонажа» – вот что представлял собой Рэнсом. «Или же, – осторожно подумал Эплби, – таковым Рэнсом хочет казаться окружающим». Заметив, что Додд вот-вот разразится грозной речью касательно нападения на своего коллегу, Эплби быстро вмешался:

– Сейчас мы не станем обсуждать этот незначительный инцидент, мистер Рэнсом. Нас куда более занимает смерть доктора Амплби, и я уверен, что вы осознаете незавидность своего положения. По вашему собственному признанию, в момент совершения убийства вы тайно и под чужим обличьем находились в непосредственной близости от колледжа. К тому же с убитым вы были не в самых дружеских отношениях.

Рэнсом пришел в смятение.

– Но разве Готт вам все не рассказал о краже, об алиби и прочем? И разве не все честно и без утайки? Без утайки, так сказать, в вашем деле, а?

– Ситуация очень простая, мистер Рэнсом. Вам надлежит аргументированно разъяснить ваши передвижения во вторник вечером с половины десятого до одиннадцати, если вы хотите снять с себя любые подозрения. То же относится к мистеру Готту и всем остальным.

– Господи! – воскликнул Рэнсом с почти детской непосредственностью. – Я-то думал, что всем ясно, что это окажется бедняга Хэвеленд. Разбросанные кости и все такое. А?

– Вы должны доказательно объяснить нам свои передвижения, по крайней мере, с вашей стороны это будет здравый и благоразумный шаг. Находящийся здесь инспектор Додд запишет любые показания, которые вы сочтете нужным дать. Со своей стороны должен вас уведомить, что любое ваше заявление может использоваться против вас как улика.

– Вот как! Но мне нужно время, чтобы все вспомнить. Так? – Рэнсом растерянно огляделся по сторонам. – А не лучше, если вы или ваш коллега станете задавать вопросы? По сути дела. А?

– Очень хорошо. Надо понимать, что вы приехали из «Трех голубей» во вторник вечером?

– Ну да, что-то в этом роде. После ужина. Автобусом с перекрестка. Прибыл ровно в половине одиннадцатого.

– Что вы делали в течение следующего часа, прежде чем попытались в половине двенадцатого осмотреть территорию колледжа?

Ответ Рэнсома последовал незамедлительно и сбил всех с толку:

– Я пытался рассчитать точный вес эвбейского таланта!

Тяжелое дыхание Додда, казалось, свидетельствовало о том, что совершается поползновение на незыблемый авторитет закона. Однако Эплби был само терпение.

– Эвбейского таланта, мистер Рэнсом?

– Ну да. Конечно, это совсем не моя область, однако эта мысль пришла мне в голову, когда я ехал в автобусе. Филипп Бёк, как вы помните, выводит соотношение позднего аттического таланта как 100 к 72, и тут-то я подумал, что… – Рэнсом растерянно умолк. – Хотя, послушайте… Не знаю, насколько вам это интересно…

– Мне это интересно ровно настолько, чтобы знать, где именно вы предавались подобным размышлениям.

– Где! Послушайте, а это важно? Хотя да, конечно. Ужасно извиняюсь, но я и вправду не помню. Я так увлекся, видите ли, так увлекся, что почти забыл об этой краже. И это, разумеется, было чрезвычайно важно. Помню, что пришлось бежать. Это доказывает вам, что все было очень увлекательно, поскольку мне ужасно хотелось получить назад свои материалы от этого старого урода… Интересно, где же я мог быть?

– Возможно, вы припомните метод, с помощью которого производили свои расчеты. Например, вы присели, чтобы что-то записать?

Рэнсом вдруг подпрыгнул и с каким-то восторгом воскликнул:

– Ну конечно! Меню. Я там набрасывал цифры! Да, я отправился прямиком в чайную, в заведение на Арчер-стрит, что открыто до полуночи. Я был там все время, примерно до одиннадцати двадцати. Чудесно, да? Вот удача!

– Вы думаете, вас там вспомнят?

– Уверен, что вспомнят. С бакенбардами и всем прочим. Я там еще поскандалил. Они подсунули мне индийский чай. В подобных заведениях так и норовят, знаете ли, – закончил Рэнсом предостерегающим тоном.

– Ну что ж, мистер Рэнсом, кроме подтверждения этого факта, не думаю, что придется вас еще беспокоить. Теперь вот что. С чего вы взяли, что Хэвеленд убийца?

Лицо Рэнсома приняло страдальческое выражение.

– Послушайте! Только не думайте, что я считаю Хэвеленда убийцей. Похоже, что дело тут в слухах, поскольку в свое время он был немного не в себе.

– Но ведь это было давно?

– Ну да, что-то в этом роде. Хотя… У него случился рецидив, когда я в последний раз приехал из командировки. Но скоро он поправился. Хороший парень этот Хэвеленд, знает Аравию как свои пять пальцев.

– Расскажите поподробнее об упомянутом вами рецидиве.

– Ну, это произошло пару лет назад или около того. У него ухудшилось самочувствие, и он отправился куда-то вроде пансионата. Ненадолго. Это довольно далеко, у некоего доктора Гоффина под Бедфордом, так что об этом никто не знал. Так получилось, что не знал никто, кроме меня. Я его тайком навестил. И потом все открылось.

– Понимаю.

– Однако послушайте, мистер Эплби, есть нечто, что меня ужасно беспокоит. Можно мне получить мои материалы, ну, те, что мы вытащили из сейфа у старого урода?

– Мистер Рэнсом, – ответил Эплби ледяным тоном, приведя в смятение сопровождавшего его Додда, – советую вам не обсуждать упомянутые вещественные доказательства с представителями полиции, пока последние не обсудят их с вами. Всего наилучшего.

II

– А ваши комментарии к тексту, – объявил мистер Готт, – полная чушь.

– Да, Готт, – покорно согласился Майк.

– Видите ли, Майк, у вас и мозгов-то нет.

– Нет, конечно нет, – сказал Майк.

– Вам надо лишь молоть языком и изящно писать. Вы очень неплохо пишете.

– Да, – неуверенно произнес Майк.

– Поменьше раздумывайте, и у вас все получится. Мне кажется, вы далеко пойдете.

Майк благодарил, пребывая в облаке табачного дыма. Еженедельный час общения с наставником, венец системы высшего образования, подходил к концу. Работа прочитана и раскритикована. Оставшиеся десять минут – трубки и ленивая беседа на свободные темы.

– Сегодня пятое ноября, ночь Гая Фокса, – начал Майк. Заметив, что его наставник не находит это наблюдение интересным, он добавил: – Вот ослы! Запускают шутихи и прочие игрушки!

– Несомненно.

– Как в Чикаго во время облавы на гангстеров. Везде стрельба.

– Именно.

– Вы помните прошлый год, Готт? Титлоу исполнял обязанности декана, пока тот был в отъезде, а Бузи Томпсон выстрелил в него китайской хлопушкой, после чего Титлоу набросился на него и конфисковал у бедняги Бузи всю пиротехнику.

– Весьма непедагогично, – рассеянно заметил Готт. Вдруг он сурово посмотрел на своего подшефного. – Майк, кто вас на это подбил?

– Подбил на что?

– Майк, дорогой мой, вы чудесный юноша. Однако, как мне только что пришлось отметить, у вас нет мозгов. Кто вам вбил все это в голову?

– Ну, на самом деле это Дэвид Эдвардс, который…

– Предположения Дэвида Эдвардса, – заявил Готт, – будут доведены до сведения соответствующих инстанций.

Воцарилось неловкое молчание. Затем Майк робко произнес:

– Тут вот еще что… Дэвид считает, что напрасно нам подробно не рассказали об обстоятельствах гибели бедного ректора.

– А какое отношение смерть бедного ректора имеет к Дэвиду Эдвардсу?

– Дэвид думает, что располагает некой полезной информацией. Вот если бы он знал, что именно является полезной информацией…

– Едва ли поверю, что его логика является столь нерушимой. Однако давайте-ка выкладывайте все, что он вам наговорил.

– Мне кажется, – тихо и почтительно ответил Майк, – что вы ведете себя довольно грубо. Но дело не в этом. Во вторник вечером Дэвид допоздна работал в библиотеке. Там был доктор Барочо и еще несколько человек. Дэвид сидел на тумбочке у северного окна (вы знаете, как там удобно), а на улице, конечно, было совсем темно. Так вот, когда Дэвид случайно посмотрел в окно, он вдруг заметил луч света и какого-то человека.

Готт положил трубку на стол.

– Вы хотите сказать, что он узнал кого-то?

– Да, узнал. В свете, исходившем из кабинета ректора. Он включился на пару секунд, когда этот человек выходил…

– Выходил!

– Да, выходил через створчатые окна кабинета. И Дэвид едва успел разглядеть, кто это. Потом он немного удивился, поскольку не знал, есть ли у этого человека ключ от Садового сквера и как он станет выходить, если ключа у него нет. Но, разумеется, вполне нормально, что кто-то нанес визит ректору, так что Дэвид не знал, важно ли это вообще. Как он говорит, обстоятельства смерти ректора покрыты мраком…

– В котором часу это произошло?

– Ну, без чего-то одиннадцать.

Готт погрузился в размышления. Затем он спросил:

– Кого именно он видел?

– Дэвид не говорит. Но мы этим занимаемся.

– Вы этим занимаетесь?!

– Да, Готт. Дэвид, инспектор Бакет и я. Понимаете, Дэвид подумал, что это, возможно, очень важно. Так что он начал расследование. И он разузнал кое-что о том, кого он видел. Он узнал, что тот может тихо, спокойно и без шума входить и выходить из колледжа…

Готт вскочил.

– То есть входить и выходить из Садового сквера?

– Да нет же. Входить и выходить из одного из главных зданий.

– Вот недоумки! Почему вы не обратились в полицию? Где сейчас Дэвид Эдвардс?

– Ну, он идет по следу. А теперь прошу прощения…

Не успел Готт и глазом моргнуть, как мистер Мишель де Германт-Креспиньи исчез.

III

Несколькими минутами позже возбужденный библиограф вцепился в находившихся в одном из двориков Эплби и Додда, чтобы доложить им о том, что он узнал от своего подопечного. Додд не собирался отказываться от тезиса о том, что колледж Святого Антония является подводной лодкой. С неторопливой рассудительностью, делавшей ему честь, он признал, что, возможно, что-то могли проглядеть, и предложил тотчас же провести еще один, более тщательный осмотр. Однако Готт настаивал на разрешении животрепещущего вопроса.

– Если какой-то выход и существует, то трудно определить, как он встраивается в систему доказательств. Ведь, по словам этого несравненного Эдвардса, он находится не в Садовом сквере, а где-то в главных зданиях колледжа. И Эдвардс видел, как из створчатых окон выходил кто-то, у кого, по его мнению, вряд ли есть ключ. Однако он должен знать, что все четверо, обитающие в профессорских апартаментах, имеют ключи. В таком случае из Садового сквера должен был выйти некто не из этой четверки, к тому же человек, который обычно посещает ректора. Как он это сделал? Сам факт возможного наличия секретного выхода из главных зданий представляется второстепенным.

– Несомненно, здесь много неясного, – несколько отрывисто ответил Додд. Ему вовсе не хотелось делать дилетанта, пусть даже любимого писателя, своим коллегой. – Я оставлю неясности Эплби, а сам намереваюсь выяснить достоверность истории этого молодого человека.

– А почему бы не подождать, – предложил Эплби, – пока этот ретивый Эдвардс не вернется с хождения по следу?

Однако Додд и слышать об этом не хотел. Он собрался было отправиться за Готтом, которого отозвали для выполнения преподавательских обязанностей, когда появилось еще одно действующее лицо, грустный сержант, казалось, погруженный в воспоминания о проведенном в Лондоне вечере. Он вручил Эплби письмо и после этого чересчур поспешно ушел. Несколько мгновений инспектор задумчиво держал в руке казенного вида конверт, не открывая его.

– Ну-с, Додд, как вы думаете? На рукоятке кресла для мытья отпечатков не было. Возможно, им больше повезло с револьвером?

– Нет, – флегматично ответил Додд, – вряд ли.

Эплби вскрыл конверт. После недолгой паузы он произнес:

– Пальчики Поунолла.

IV

Эплби осуществил свое давешнее намерение и съел бутерброд в баре «Барклай», после чего отправился на прогулку вдоль берега реки, чтобы все обдумать. И начал он с выкладки, которую вывел, когда днем раньше стоял между апартаментами Поунолла и Хэвеленда:

«Он мог доказать, что не совершал этого здесь и сейчас. Он не мог доказать, что не совершал этого там и в течение двадцати минут, если бы оставались улики, указывавшие на его виновность».

Он помнил, что существовало дополнение:

«Изворотливый тип: он перезарядил оружие и оставил револьвер в таком виде, что из него сделали один выстрел».

Был и вопрос:

«Вторая пуля?»

Эплби мысленно удалил вопрос и изменил дополнение:

«Никакой перезарядки, никакого второго выстрела. Банальная петарда».

Однако через секунду к нему вернулось эхо исходного дополнения:

«Изворотливый тип: он… оставил револьвер…»

Все упиралось в стирание. Или, так сказать, в отсутствие этого стирания, в результате которого с орудия убийства исчезли бы последние следы пальчиков. Поунолл был физически неловким человеком. И тут, возможно, после безусловного напряжения случился некий интеллектуальный сбой. Вполне вероятно, что он что-то и сделал, чтобы уничтожить отпечатки пальцев, но недостаточно тщательно. Нынче эксперты творили почти чудеса: Эплби вспомнил правдивую историю, рассказанную им Дейтону-Кларку о немецких криминалистах, могущих получить отпечатки пальцев сквозь перчатки…

Сойдется ли все? Начнем с временных интервалов Хэвеленда. Он находился вместе с Дейтоном-Кларком с десяти сорока до десяти пятидесяти. Этот интервал не подходил (он мог доказать, что не совершал убийство в том месте и в то время). Мог ли Поунолл быть уверен, что Хэвеленд ушел от декана, будучи без алиби (он не мог доказать, что не совершал этого…), к одиннадцати часам? Разумеется, существовал способ, с помощью которого он мог в этом убедиться. Начнем с того, что Поунолл мог легко узнать, что Хэвеленд заходил к декану совсем ненадолго. Предположим, он это знал и убил Амплби в своих апартаментах в десять сорок…

Затем Эплби тщательно обдумал эту гипотезу. Даже если учесть оживленное движение неподалеку, никто, разумеется, не рискнул бы стрелять прямо в здании. В десять сорок Поунолл застрелил Амплби в Садовом сквере, при этом он знал: Хэвеленд сейчас находится у декана. Он вытащил из кладовки кресло для мытья, «посадил» туда труп, украл у Хэвеленда кости и положил их в кресло, после чего прикатил все это к себе в комнаты. Закончил он, возможно, к десяти сорока пяти. Потом он стал ждать. А пока он ждал, вдруг увидел, как из завалившейся набок головы Амплби на ковер капает кровь… Кап-кап… Эплби шел вдоль берега, забыв обо всем. Сойдется ли? Теперь мантия Барочо. Если только удастся доказать, что ее владелец забыл ее у Поунолла! Поунолл мог схватить ее, чтобы замотать кровоточившую рану в голове. Затем, чуть позже десяти пятидесяти, он услышал, как Хэвеленд вернулся в свои комнаты напротив, проскользнул к двери, чтобы убедиться, что его никто не видит – это делало его беззащитным в смысле алиби. Минутой позже он вместе со своим жутким грузом начал опасное путешествие к кабинету Амплби. Там он, не мешкая, выгрузил кости и труп. В нужный момент раздался «пиф-паф» или взрыв какой-нибудь петарды. Затем быстрое возвращение с креслом в кладовку. Револьвер, слишком спешно обтертый, брошен там, где Хэвеленд вполне мог его обронить или бросить в нервном возбуждении или по безрассудству.

Что еще сходилось? Рассказ самого Поунолла, служивший объяснением манипуляций с ковром, содержал одну важную подробность: он искусно указывал на Хэвеленда, одновременно представляя Поунолла чистеньким. Хэвеленд, предположительно, убил Амплби, понял, что ему не удалось подставить соседа, после чего из-за какого-то странного «заскока» решил не скрываться и фактически расписался в убийстве, оставив на месте преступления кости. Именно Поунолл вместе с Эмпсоном знали, что Хэвеленд пожелал ректору «быть замурованным в жутком склепе». Именно Поунолл в гневе назвал Амплби «главной жертвой».

А теперь что же не сходилось? Здесь Эплби несколько осадил сам себя. Вовсе не обязательно, чтобы все сходилось. В этом была разница между его работой и романами Готта. В добротном детективе все значимые события полностью увязывались в самом конце. Однако в реальной жизни всегда присутствовали противоречия, второстепенные обстоятельства, так и оставшиеся неразъясненными, и детали, которые никуда не вписывались. Как Эплби не раз убеждался, это в особенности относилось к представлениям и мнениям: то, что в какой-то момент казалось важным, в ходе расследования просто исчезало из поля зрения. И все же… Эплби любил, чтобы сходились мельчайшие детали, чтобы его выводы и впечатления на всех этапах дела соответствовали фактам.

Одним из не укладывавшихся в схему элементов являлось заявление Слотуайнера о том, что он слышал грохот костей между десятью сорока пятью и десятью пятьюдесятью. Немного рановато, если Поунолл решил выйти после того, как убедится, что Хэвеленд вернулся от Дейтона-Кларка. Однако не стоило заострять внимание на интервале в две-три минуты. Затем присутствовал невразумительный рассказ подопечного Готта. Еще один отвлекающий маневр? Если он все узнал точно (рассказ дошел до него слишком уж окольным путем, чтобы верить в его достоверность), то история эта чересчур тесно увязывалась с делом, чтобы считать ее побочным или незначительным фактором. Некто, не являющийся обитателем профессорских апартаментов, вышел из кабинета без чего-то одиннадцать. И этот некто мог тайком входить и выходить за территорию Святого Антония. Эти обстоятельства еще более усложняли дело, и чем быстрее допросят молодого мистера Эдвардса, тем лучше.

Настораживал еще один элемент. Тот же студент вспомнил, что именно Титлоу, а не Поунолл ровно год назад конфисковал у некоего Бузи всю пиротехнику. Однако это не имело особого значения: пиротехническая версия не представляла особой ценности, поскольку являлась спонтанной и побочной. Не существовало никаких веских причин, чтобы исключить два действительно имевших место револьверных выстрела, даже два револьвера. Чем больше Эплби анализировал имевшиеся у него факты, тем меньше они противоречили только что выстроенной им реконструкции событий. Кроме того, что все это могло оказаться обычным студенческим розыгрышем, не было никаких фактических опровержений. Имелись лишь предположения, едва ли весомые, которые продолжали внушать назойливые опасения. До тех пор пока они или наиболее доказательные из них не лягут в «обойму», это дело по-прежнему станет вызывать у Эплби тревогу и беспокойство.

Однако инспектор неустанно повторял себе, что зачастую к концу расследования ему приходилось отбрасывать субъективные впечатления: почему же он не хотел расставаться с ними теперь? Вскоре Эплби показалось, что он нашел причину своих сомнений. Люди, с которыми он столкнулся в колледже Святого Антония, произвели на него куда более яркое впечатление, нежели при обычном ведении дела, и ему не хотелось терять их из виду. С этой точки зрения картина того, что Поунолл строит козни против Хэвеленда, не выглядела достаточно полной. При разговоре с Поуноллом Эплби ни разу не почувствовал, что речь идет о сути дела. Он с кинематографической точностью вспомнил долю секунды, когда Эмпсон как-то загадочно замялся между «да» и «нет». Загадочно, поскольку в этом деле у него не было возможности увильнуть. Похожие моменты были в разговоре с Титлоу, даже со Слотуайнером… Слотуайнер, сбитый с толку упоминанием о свечах. Свечной воск. «Пир мудрецов». Скрученная проволока. Что-то, связанное с револьвером… Размышляя об этом, Эплби вернулся к вещественным доказательствам. Доказательствам, которые, не чиня явных препятствий, все же не укладывались в «обойму».

Погруженный в свои мысли, он брел по берегу реки. Но что-то вдруг вывело его из задумчивости. Это оказалась гребная восьмерка, упрямо двигавшаяся против течения. Эплби лениво подумал, что это вполне может быть байдарка колледжа Святого Антония, и радуясь тому, что ненадолго отвлекся от своих раздумий, внимательно рассмотрел гребцов. Похоже, плавали они довольно долго. Лодка качалась с борта на борт. Рулевой, горластый и не в меру пухлый и низкорослый, изо всех сил старался, чтобы гребли в такт:

– Навались, навались, навались! Греби!.. Суши!.. Греби!.. Суши!.. Греби!.. Суши!..

В следующую секунду низкий голос прокричал чуть ли не в уши Эплби. Мимо него на велосипеде пронесся тренер, ревевший:

– В лодку смотреть, второй! Сбиваешь, шестой! Сбиваешь, шестой! Один!.. Два!.. Три!.. Четыре!.. Пять!.. Шесть!.. Семь!.. Восемь!.. Девять!.. Десять!.. Разогни, шестой!

Разогни, шестой! Ярко высветилась еще одна картина. На удивление навязчивое стремление Поунолла начать свой рассказ с подробного изложения сна. Почему он считал это важным, если невиновен? Какую цель он мог преследовать, если виновен? Если виновен… Вот тут-то Эплби столкнулся с главной проблемой. Зачем этому вполне ординарному специалисту по античности убивать Амплби? Зачем ему совершать чудовищное преступление, «повесив» его на невиновного? Психологические тонкости и вероятности, которые Готт наотрез отказался обсуждать, – вот что постоянно сбивало Эплби с толку в этом деле. Могла быть лишь одна достаточно аргументированная разгадка, но факты ее не подтверждали. Если только… Если только ключ к ней, как он язвительно намекнул Готту, не лежал в описанном де Квинси случае с Кантом, странном намеке, данном ему Титлоу…

Чуть позже он ушел от реки и принялся бродить по извилистым деревенским проселкам. Ничто так не располагало к размышлениям, как прогулки в полном одиночестве. При мысли об одиночестве он вспомнил шутливое предостережение Додда, что как бы ему снова не врезали по затылку во время променада по окрестностям. Вряд ли это могло произойти. Взгляд Эплби умиротворенно скользил по пасторальному сельскому пейзажу. И тут он заметил, что вокруг творятся весьма интересные вещи.

Первое, что привлекло его внимание, – ехавший на велосипеде пожилой господин. Он представлялся ему не как вероятный противник, а сделался объектом любопытства, как только Эплби узнал в нем одного из преподавателей колледжа Святого Антония, многоуважаемого профессора Кёртиса. Его лицо выражало такую мечтательность и отрешенность, что Эплби испугался, как бы тот не съехал прямо в кювет. Возможно, профессор размышлял над какими-то любопытными подробностями легенды о костях из Клаттау. С тем же успехом он мог биться над неким интересным фактом, обнаружившимся в процессе исследования костей аборигенов Хэвеленда. От Эплби не укрылось, что вместе с мечтательностью на лице Кёртиса было как бы написано ожидание чего-то приятного, словно у ребенка, собиравшегося на праздник.

Кёртис проехал метров сто вперед, совершенно не обратив внимания на Эплби, когда тот, оглянувшись, заметил выезжавший из-за поворота автомобиль. Прижавшись к живой изгороди, инспектор принялся наблюдать, поскольку для полицейского есть по меньшей мере нечто необычное в мощной машине, едущей со скоростью десять километров в час. Автомобилем оказался блистательный «Де Дион». В нем сидели трое внимательно наблюдавших за происходящим молодых людей, лица которых показались Эплби знакомыми. Машина строго выдерживала дистанцию до ехавшего на велосипеде профессора. Экипаж авто, как выяснилось, состоял из подшефного Готта и его друзей, вышедших «на тропу охоты». Эта тропа лежала у Эплби перед глазами. Позволив «Де Диону» проехать чуть вперед, Эплби быстрым шагом последовал за ним. Стоял прохладный ноябрьский день, и дул легкий, но пронизывающий ветерок. Эплби представилась возможность совместить приятное с полезным: разузнать нечто важное, а заодно и прогуляться.

Однако прогулка оказалась непродолжительной. Примерно через километр Эплби поравнялся с пустой машиной, стоявшей на обочине. Пройдя еще метров пятьдесят, он заметил домик, располагавшийся в некотором удалении от дороги и окруженный довольно большим ухоженным садом с живой изгородью. Подойдя к калитке, Эплби увидел стоявший у входной двери велосипед Кёртиса и его преследователей, согнувшихся в три погибели под одним из окон. Не успел он как следует оценить открывшееся перед ним зрелище, как молодые люди поднялись на ноги и начали отдаляться от дома – не поспешно, словно их заметили, но достаточно быстро, как будто в замешательстве. Дойдя до калитки, они едва не угодили в объятия Эплби. Мистер Бакет растерянно вскрикнул:

– Это сыщик!

Сыщик обвел троицу внимательным взглядом, и его взор уперся в «жертву».

– Мистер Эдвардс? – жестким тоном спросил он.

– Я Эдвардс. – Ответив, молодой человек попятился от садовой калитки.

Эплби задал главный вопрос:

– Мистер Эдвардс, вы подтверждаете, что видели, как профессор Кёртис выходил из кабинета доктора Амплби около одиннадцати часов вечера во вторник?

Мистер Эдвардс ответил сразу, словно принял решение давным-давно.

– Да, видел.

– Вы уверены.

И снова мистер Эдвардс ответил сразу и развернуто:

– Совершенно уверен. Было трудно кого-либо заметить или узнать. Но мне это удалось.

– А что происходит здесь? – Эплби показал рукой на дом.

Но на сей раз на мистера Эдвардса, как и на его спутников, напало смущение.

– Нечто, боюсь, нас никоим образом не касающееся… Сэр, я полагаю, что это можно назвать «искомой дамой».

Эплби, отбросив ненужные околичности, прошел по садовой дорожке к окну. Его глазам предстала семейная идиллия. Профессор Кёртис наслаждался чаем у огромного горящего камина. Сидевшая на подлокотнике его кресла моложавая зрелая дама кормила его кексами. Она оказалась единственной женщиной в этой истории.

V

– Так оно и вышло. – Этой фразой Додд приветствовал Эплби, когда тот вернулся в колледж. – Так оно и вышло. Я его просто проглядел.

– Тайный ход Кёртиса?

Додд удивленно уставился на него.

– Так вы знаете?

– Я знаю, кто владелец, но не то, чем он владеет. Расскажите-ка.

– Так вот, – начал Додд, – там все довольно хитро, однако мне не следовало утверждать, что колледж Святого Антония – подводная лодка. Комнаты Кёртиса выходят в небольшой тупичок, отходящий от переулка Святого Эрнульфа. Окна там зарешечены, как и у остальных. Но если туда пройти, то рядом с окнами увидишь нечто вроде подвала для угля. Изнутри он надежно запирается на щеколду. Если выйти во дворик, то обнаружите, что этот погреб в самом центре здания и что дверь во дворик под замком. У привратника есть ключ. Но когда я подумал, что этим все исчерпывается, я не учел, как странно порой строили эти здания. Что есть у Кёртиса, чьи комнаты расположены рядом, кроме, с позволения сказать, персонального люка в этот погреб? Он ведь может в случае необходимости взять оттуда немного угля. Так? На самом же деле никакого угля сейчас там нет. Это просто чистый и уютный погреб. Старому греховоднику только и надо было, что туда проскользнуть, откинуть щеколду на двери и тихонько выйти на улицу.

Эплби рассмеялся.

– Не знаю, точно ли он старый греховодник, однако подозреваю, что он может рассказать нам нечто очень важное.

– Вы с ним виделись?

– Я встретил его, когда гулял. Он был немного занят, но я устроил так, что вскоре нанесу визит в его апартаменты. Еще новости есть?

Додд кивнул.

– Готт исключается, – с неким сожалением произнес он, словно процесс о соучастии знаменитого Пентрейта в реальном убийстве с треском провалился. – Он отсеялся в результате совершенно рутинной работы. Некая миссис Престон убирается в кабинете проктора между семью и девятью утра. Однако в среду ее дочь выходила замуж, так что она прибирала там во вторник поздно вечером, да так, чтобы господа ее не видели. Но она их видела. Она заметила, как Готт выходил и приходил с того времени, как он прибыл в кабинет, до того, как он снова ушел после возвращения старшего проктора.

– Не интригует, но убедительно, – согласился Эплби. – А Рэнсом?

– Рэнсом весь вечер просидел в кондитерской. Похоже, сильно поскандалил из-за чая. И забыл о нем, когда ему принесли то, что надо. Он там что-то писал примерно до четверти двенадцатого, а потом вдруг выскочил, как будто о чем-то вспомнил. Все сходится. И что же делать дальше?

– Дальше, Додд? Ровным счетом ничего, кроме как побеседовать с Кёртисом и хорошенько подумать. Знаете, по-моему, больше улик мы не получим.

– Не получим?

– Думаю, нет. Как мне представляется, даже не знаю, какие еще свидетельства, кроме показаний Кёртиса, мы сможем получить.

– Ну что ж, – нерешительно произнес Додд, – коль скоро, разумеется, вам так представляется…

В этот момент раздался стук в дверь, и младший привратник принес телеграмму. Эплби прочитал ее, и его лицо, как показалось Додду, выразило приятную задумчивость.

– На револьвере, – сказал он, – есть также пальчики Эмпсона.

Глава 16

I

– Мне всегда представлялось, – начал профессор Кёртис, – что после того, как я оставлю преподавательскую деятельность, лучше всего будет обзавестись семьей и начать спокойную жизнь. На самом деле, как вы убедились, женитьба, хоть и недавняя, предшествовала моему отходу от дел.

Профессор Кёртис неторопливо погладил бороду и добродушно взглянул на своего гостя. Именно подобными преамбулами он, скорее всего, начинал объяснять своим студентам перипетии папского господства.

– Вы, возможно, сочтете в некоторой мере странным, мистер Эплби, что я не поставил коллег в известность об этой перемене в моей жизни. Однако начать бы я хотел (вы позволите?) с некоего прецедента. Вы, конечно же, помните старину Летаби, настоятеля Пламчестерского собора? Он был здесь почетным членом Ученого совета и посещал наши еженедельные собрания в профессорской в течение десяти или двенадцати лет. Но только после его смерти, когда Амплби отправился на его похороны, нам стало известно, что он был женатым человеком. Он никогда об этом словом не обмолвился.

Что касается меня, то я видел явные неудобства, о которых не стану распространяться, что могли возникнуть после объявления о моей женитьбе. Касательно же моей последующей жизни, от которой меня отделяют несколько семестров, то я решил прожить ее уединенно.

– Миссис Кёртис, – мягко прервал его Эплби, – разумеется, с этим согласна.

– Моя жена, как вы выразились, с этим согласна. Она в высшей степени добродетельная дама, мистер Эплби, и я счастлив, что нынче она имела удовольствие познакомиться с вами. Но все эти события, особенно одно из них, не имеют отношения к ужасным и прискорбным обстоятельствам, к изложению которых я должен перейти. Позвольте сразу же упомянуть этот факт: позже вы увидите, каким образом он сделался важным. Из-за моего намерения сохранить мой брак в тайне возникли определенные сложности, которые вы, безусловно, поймете. Однако они сделались не столь значительными благодаря тому, что я оказался владельцем расположенного за стеной удобного и скрытого выхода с территории колледжа.

– Да, – сказал Эплби, – я знаю: погреб для угля.

– Именно так. Несомненно, для этого он изначально и обустраивался. Долгое время, как я уже, по-моему, говорил вашему коллеге, у меня не было ключей для входа в колледж. И этот аварийный выход, – Кёртис улыбнулся своей шутке, – оказался очень кстати. Оставляя на ночь открытой дверь, лучше сказать щель, выходящую в тупичок, я мог при случае проскользнуть к себе. А теперь, – весьма самодовольно продолжил профессор, – я перейду к самой интересной части своего рассказа.

Эплби достал блокнот и карандаш.

– Я попрошу вас подписать ваши показания, – произнес он. – К тому же должен вас предупредить…

Кёртис дружелюбно кивнул:

– Да, мистер Эплби, да. Полагаю, что у меня, как говорится, возникли трения с законом. Однако все было так запутанно, чрезмерно запутанно, что эти два дня я молчал, чтобы подождать дальнейшего развития событий. Думаю, именно так: подождать развития событий.

– События могли бы развиваться куда быстрее, если бы вы сразу же изложили все, что вам известно.

– Безусловно, справедливое замечание, мистер Эплби. Ну-с, я вам все выложу.

Сделав паузу, чтобы насладиться дерзким полужаргонным словечком, профессор Кёртис продолжил, то и дело вставляя пояснительные замечания:

– Сам факт того, что я знаю, если знанием можно назвать разрозненную последовательность образов, о событиях вечера вторника, является случайным стечением обстоятельств. Оно стало результатом того, что я, по-моему, чуть позже десяти решил навестить Титлоу. Это был не только светский визит. Я довольно долго занимался трудным отрывком из рукописи эпохи каролингов, и тут мне внезапно пришло в голову, что Титлоу сможет мне помочь. Он, разумеется, никоим образом не палеограф, однако специалист по рукописям (не так ли?), и я подумал, что он сможет помочь. Я буквально загорелся этой идеей, положил документ в карман и направился прямо к нему. Точнее сказать, не совсем прямо к нему. И это, безусловно, и положило начало всем неприятностям.

Я уже вошел в Садовый сквер, когда мне вдруг пришла мысль проконсультироваться с Амплби. Я не одобрял линию поведения нашего покойного ректора, – довольно резким тоном продолжил профессор. – Вот уже несколько лет, как мне представлялось, он превращал противоречия во вражду, что никоим образом, мистер Эплби, не подобает ученому. Однако Амплби был удивительно образованным человеком. Положительно увлеченный своей научной проблемой, я заметил свет в его кабинете и постучал в створчатое окно. Довольно фамильярно, должен признаться, учитывая наши с ним не очень теплые отношения. Короче говоря, я вошел и проконсультировался с ним. Он встретил меня весьма учтиво и тотчас же заинтересовался моей работой. Справедливости ради нужно сказать, что наш покойный ректор всегда проявлял живейший интерес к научной работе и всецело ей содействовал. Полагаю, мы обсуждали документ около десяти минут.

– И закончили, – вставил Эплби, – примерно в десять двадцать пять?

– Да, примерно так. Амплби сделал пару интересных замечаний, а затем я отправился к Титлоу, как изначально и предполагал. Я вышел, как и вошел, через створчатое окно. Именно тогда, – добавил Кёртис, словно цитируя фразу из романа Пентрейта, соответствующую подобному обстоятельству, – я в последний раз видел Амплби живым.

Так вот, я пошел прямо к Титлоу. Точнее сказать (прошу простить мне некоторую непоследовательность), не совсем к Титлоу. На полпути к профессорским апартаментам я вдруг подумал, что в дополнение к первому документу неплохо бы захватить еще несколько рукописей с аналогичными трудностями. Поэтому я в темноте пробирался через сад, намереваясь вернуться к себе через восточную калитку и взять необходимые бумаги. Я, разумеется, забыл то досадное обстоятельство, что калитки запирают в десять пятнадцать, и столь неожиданно наткнулся на запертую калитку, что чуть не ушибся. После этого я повернул назад к профессорским апартаментам: если понадобятся еще какие-то документы, Титлоу, у которого был ключ, пройдет ко мне вместе со мной. И когда я снова приближался к профессорским апартаментам, то испытал первое сильное потрясение.

– Вы не припомните время своего первого сильного потрясения? – глухо спросил Эплби.

– Думаю, что припомню. Дальнейшие события запечатлелись в моем сознании с удивительной ясностью, и эта ясность, если мысленно вернуться чуть назад, включает и предшествующие факты. Помню, что пробило полчаса, когда я наткнулся на восточную калитку. А в темноте мне бы понадобилось минуты три (не так ли?), чтобы дойти до профессорских апартаментов.

И тут, мистер Эплби, я заметил Хэвеленда. Он стоял прямо у входа в профессорские квартиры, и на его фигуру падал свет из вестибюля, достаточно яркий, чтобы его узнать. Полагаю, я хорошо разглядел его, и выражение его лица поразило меня. Иначе не объяснить тот факт, что я тотчас остановился. Секундой позже я увидел, что находится у него в руках. Он держал пистолет, причем обеими руками и довольно осторожно. И разглядывал его, как мне показалось, с какой-то радостью. Однако у входа он задержался на какое-то мгновение, а в следующую секунду исчез в темноте, после чего почти сразу же вернулся и скрылся в здании.

Хэвеленд, как вам известно, в свое время страдал психическим недугом, и моей первой мыслью было, что он пытается покончить с собой. Уверенный в этом, я хотел было ринуться за ним, как вдруг мне показалось, что произошло нечто ужасное. У меня создалось стойкое впечатление, что я слышал выстрел. Поначалу, ничего не заподозрив, я отнес этот звук на счет жуткого уличного шума, который отравляет жизнь нашему университету. Однако теперь я понял, что это действительно был выстрел. Я не мог определить, когда именно я его слышал: это могло произойти в любой момент после моего ухода от ректора.

Затем, мистер Эплби, я совершил поступок, ставший, полагаю, проявлением слабости. Я знаю, что мне следовало бы тотчас догнать Хэвеленда или же прибегнуть к помощи кого-то еще. Однако возобладала моя природная нерешительность, и я отступил в темный сад, чтобы все обдумать. Я оказался в затруднительном положении, а сколько еще сложностей и дилемм ждали меня впереди!

Профессор Кёртис ненадолго умолк и дружелюбно улыбнулся Эплби. Затем он продолжил:

– Не находя себе места, я где-то минут пять ходил взад-вперед.

– Было десять тридцать девять или десять сорок, – добавил Эплби.

– В конце концов я решил посоветоваться с Титлоу по поводу этого неприятного происшествия. Он глава нашего Ученого совета, обладает блестящим умом, хотя и несколько переменчивым характером. Он сразу же показался мне именно тем, к кому следует обратиться. Поэтому я снова повернул к профессорским апартаментам и во второй раз стал свидетелем жуткого зрелища. Теперь из здания показался сам Титлоу, тащивший человеческое тело. Он выволок его из освещенного вестибюля, бросил наземь, прошу прощения, как мешок угля, после чего скрылся в здании. Я был потрясен до глубины души.

Мне стыдно признаться, – с деланым добродушием в голосе продолжил профессор Кёртис, – что я вновь понял, что мне должно сделать, и не сделал этого. Бесспорно, мне следовало ринуться к жертве и постараться оказать ей посильную помощь. Однако, к своему ужасу, я уверился в том, что тело, которое я видел какое-то мгновение, являлось трупом. К тому же я был несказанно взволнован. Я снова отступил в сад, и мне понадобилось несколько минут, чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями. Затем я понял, что в столь тяжелых обстоятельствах я должен незамедлительно обратиться к ректору. Из сада я кое-как добрался до его кабинета… Должен вам напомнить, мистер Эплби, что ужас всего происходившего еще более усугублялся непроглядной тьмой, под покровом которой развивались эти трагические события.

Кабинет доктора Амплби оказался пуст. Только обнаружив это, я вспомнил, находясь в смятении, что он обмолвился о своем намерении почти сразу же повидаться с Эмпсоном. Через несколько мгновений после моего ухода он, очевидно, повторил мой путь через окно. Тогда я никоим образом не догадывался о постигшей его участи, однако понял, что единственное, что мне оставалось, – немедленно вернуться в профессорские апартаменты. Я снова вышел через окно и сделал буквально несколько шагов, как вдруг заметил, как в темноте ко мне приближается некий странный объект. К этому моменту я почти что лишился самообладания, тотчас же свернул с дорожки и затаился. Вскоре объект приобрел очертания какого-то средства передвижения. Через пару секунд он остановился под окнами кабинета Амплби, и я услышал звуки, свидетельствовавшие о напряженной физической работе. Затем на какое-то мгновение штора отодвинулась, и моим глазам предстало еще одно ужасное зрелище. Поунолл вытаскивал из кресла для мытья тело, совершенно явно представлявшее собой труп Амплби. Через секунду он скрылся в кабинете со своей жуткой ношей.

Я не стану, – произнес профессор Кёртис после паузы, последовавшей за описанием этой зловещей картины, – распространяться о своих чувствах. Скажу лишь, что я пустился бежать и снова провел несколько минут в темноте, стараясь взять себя в руки. Наконец я снова поспешил к профессорским апартаментам в поисках совета и в некотором роде защиты у Эмпсона. В той адской мышеловке, где я оказался (думаю, что не преувеличиваю), он казался мне единственным, кто оставался в твердом уме. Я быстро поднялся к его комнатам. Там его не было. Последняя возможность казалась упущенной. Я отверг мысль отправиться в кабинет Амплби, но перспектива оставаться в профессорских апартаментах внушала мне еще большие опасения. Я снова поспешно укрылся в саду, и там мне в голову пришел план, представлявшийся наиболее рациональным: я подожду несколько минут, пока Поунолл уйдет из кабинета, затем войду туда и позову на помощь прислугу ректора. Взглянув на часы, я дал себе пять минут. Затем я, с позволения сказать, смело направился к кабинету…

– Который был час? – В голосе Эплби слышалось нетерпение.

– Где-то без трех или без двух минут одиннадцать. Я вошел прямо через окно и наткнулся на лежавшее в окружении разбросанных костей тело Амплби. Однако мне предстояло увидеть нечто, подобное кошмару. В дальнем конце комнаты, рядом с одним из вращающихся книжных шкафов, поглощенный своим занятием и не обращавший на меня никакого внимания, стоял Эмпсон!

Я хотел было тайком выскользнуть из комнаты, но тут, как говорится, окончательно потерял самообладание. Я оказался, как говорил ранее, в мышеловке: единственный путь наружу из Садового дворика проходил через ректорские апартаменты, но выходу этим путем препятствовало присутствие, зловещее присутствие, иначе я его не могу назвать, Эмпсона. Для пожилого ученого, мистер Эплби, в высшей степени неприятно оказаться во дворике колледжа в окружении множества душевнобольных преступников.

Несколько секунд профессор Кёртис безмятежно наслаждался изысками своего красноречия. Затем он продолжил:

– Я едва ли смогу связно рассказать о своих передвижениях в течение следующего получаса. Вскоре после моего ухода из кабинета я услышал второй выстрел. Помню, что бродил по саду в полной прострации. Я немного приободрился, услышав голоса, которые принял за общую тревогу. Я стоял в дальнем углу сада рядом с выходящим на улицу турникетом, как вдруг заметил, что турникет открывается. В свете уличного фонаря я разглядел незнакомого мне субъекта с бородой. Он осторожно прокрался в сад и замер, услышав крики. Тут я понял, что судьба дает мне шанс, ринулся к турникету и успел ухватить дверцу прежде, чем она защелкнется, после чего выскользнул на улицу. Я испытал такое нервное потрясение, что на несколько мгновений силы оставили меня. Спустя несколько минут, совершенно изможденный, я проскользнул к себе посредством, как вы правильно заметили, погреба для угля. После этого стал ждать, как я выразился, развития событий. Ждать, пока откроется этот зловещий сговор.

– Не было никакого сговора, – произнес Эплби.

II

После Кёртиса – Барочо. И он многое подтвердил.

Да, он наконец вспомнил, где забыл свою мантию: он оставил ее у Поунолла… Да, его бестактные вопросы должны были задеть Титлоу. Было интересно посмотреть на реакцию остальных, в особенности Титлоу, в поведении которого проскальзывало нечто, так и подталкивавшее к некоему опыту.

– Однако вы слышали, что, по общему мнению, Титлоу просто физически не мог убить ректора?

– Нет. Подробности мне неизвестны. Но дело не в этом. Титлоу не смог бы спланировать убийство.

Затем Эплби задал главный вопрос:

– Эти Титлоу, они смогли бы сфальсифицировать текст?

Барочо задумался и все понял.

– Эти Титлоу, – наконец ответил он, указав рукой на весь ученый мир, который Эплби имел в виду, – не смогли бы подделать текст, поскольку текст относится к области чистого знания, которое они никогда не откроют. В этой сфере вопрос о целесообразности не ставится. Но в мире реальных дел знание не светит ярко. Оно зачастую скрыто иногда из-за злобы человеческой, иногда по недомыслию. В реальном мире для отстаивания истины может потребоваться оружие, и необходимость оправдает его применение. Эти Титлоу не считают мир (возможно, ваш мир, сеньор) восприимчивым к истине и жаждущим ее. Они живут далеко от мира, слишком далеко, по сегодняшним меркам. И когда мир бросает им вызов и навязывает свои решения, они реагируют неуверенно и нелогично, словно дети. Однако с точки зрения интеллекта и пытливости ума они относятся к реальному миру как к ребенку. Поэтому, хотя они и не станут фальсифицировать текст для передачи друг другу, они вполне могут, дабы направлять мир, выпустить упрощенное издание.

Глава 17

I

И вновь длинный стол красного дерева в тусклых отблесках свечей в серебряных канделябрах. И вновь пылающий камин, портреты давно ушедших ученых мужей, украшающие стены профессорской. И вновь багрянец и золото портвейна и хереса, сверкание хрусталя, фруктов чуть ли не всех цветов радуги в вазах, к ним никто не притронулся. За окнами, в двориках колледжа Святого Антония, царила тишина, однако с улицы и из соседних колледжей доносились беспорядочные хлопки петард и треск фейерверков: город праздновал Ночь Гая Фокса… И снова Эплби сидел во главе стола в окружении собравшихся профессоров. И вот инспектор заговорил:

– Уважаемый декан, уважаемые господа! Должен уведомить вас, что стали известны обстоятельства гибели вашего ректора. Доктор Амплби был убит одним из своих коллег.

Официальное заявление возымело эффект. Воцарилась мертвая тишина. Все застыли и обратились в слух, кроме Барочо, переводившего взгляд с одного лица на другое, и профессора Кёртиса, мрачно размышлявшего то ли над богемскими легендами, то ли над рукописями каролингов.

– Через некоторое время, – продолжал Эплби, – я попрошу сделать заявления, которые прояснят факты. Однако полагаю, что эти факты вызовут у вас гораздо меньшее беспокойство, если мне позволят высказать предварительные замечания.

Мы говорим об убийстве как о тягчайшем преступлении. Это так. По личному опыту мне известно, какое удивительное воздействие на поведение человека может оказать потрясение, вызванное убийством. Внезапно столкнувшись с фактом умышленного убийства, с необходимостью действия и принятия решений, человек способен сделать то, что никогда бы ему и в голову не пришло, если бы он представил себя в подобных обстоятельствах. Ибо убийство идет рука об руку со страхом, а когда мы подчинены страху, нами правят примитивные инстинкты. В подобных условиях наш разум может на некоторое время сделаться рабом страха, иногда лишь с целью приукрасить нечто безрассудное. И если убийство вдруг происходит в тихом и хорошо организованном сообществе наподобие вашего, потрясение может оказаться весьма сильным. Оно может подчинить себе чувствительную и темпераментную натуру не на несколько минут, а на несколько часов или даже дней. Это особенно верно в тех случаях, когда страх является обоснованным и реальным, порожденным опасностью, которую должен осознать трезвый ум. И во вторник вечером, как вы узнаете, это весьма причудливо проявилось в колледже Святого Антония… И хотя потрясение и опасность могут на некоторое время вывести нас из себя, рано или поздно возобладает здравый смысл. Мы поверяем свои действия мерками нормы и иногда обнаруживаем, что, возможно, нам приходится признаваться в недолгом помутнении рассудка. По этому предмету мне нечего добавить, и я попрошу изложить первое заявление. Мистер Титлоу.

II

– С самого начала я был убежден, – начал Титлоу, – что Амплби убил Поунолл. И очень скоро я пришел к выводу, что дабы избежать наказания, он попытался свалить вину на меня. Но если бы не охвативший меня ужас и, как верно заметил мистер Эплби, паника, вызванная вторым обстоятельством, я бы куда скорее убедился в истинности первого предположения. Дело в том, что я располагал почти убедительными доказательствами вины Поунолла, но лишь почти. Как только я в этом убедился (а это произошло во время разговора с мистером Эплби вчера рано утром), я понял, что должен рассказать о том, что я сделал. Когда я это изложил ему нынче днем, то начал, как он бы выразился, снова поверять свое поведение мерками нормы.

Вот моя история. Во вторник вечером я вернулся из профессорской около половины десятого и решил почитать, пока не настанет время моего обычного визита к ректору. Книга настолько захватила меня, что я забыл о двух вещах: камин почти погас и я потерял чувство времени. В результате я немного замерз и встал, чтобы закрыть выходящее в сад окно. Кроме того, мне показалось, что за пару минут до этого пробило десять, хотя в действительности – половину одиннадцатого. Я высунулся в окно, чтобы узнать, идет ли дождь и понадобится ли мне зонт, когда пойду к ректору. В этот момент я заметил самого ректора в круге света, лившегося из вестибюля. Он собирался войти в профессорские апартаменты, когда его кто-то окликнул из темного сада, и он остановился. Я узнал голос Поунолла, говорившего возбужденно, но довольно тихо.

– Ректор, – позвал он, – это вы?

Амплби ответил:

– Да, я собираюсь зайти к Эмпсону.

Ответ поразил меня.

– Эмпсон здесь, ректор, – сказал Поунолл. – Он упал. Вы мне не поможете?

Услышав это, Амплби тотчас развернулся и скрылся в темноте. Я совсем было собрался окликнуть их и поспешить на помощь, когда понял, что ректор с Поуноллом справятся без меня и Эмпсон меньше всего захочет раздувать это происшествие. Я вернулся к книге, однако не мог отделаться от ощущения, что все это как-то странно. Странно, что Эмпсон гулял по темному саду. Потом я забеспокоился, что никто не поднялся по лестнице. Я боялся, что Эмпсон получил слишком серьезную травму, чтобы его можно было перенести в его комнаты. Поэтому решил пойти и посмотреть сам.

Я вышел на площадку и поразился. Эмпсон расхаживал по комнате. Я знал, что наверх никто не поднимался, но ошибиться я не мог. У Эмпсона покрытые лаком полы с коврами, и вы понимаете, что его шаги и стук трости создают звуковой узор, который хорошо мне знаком. Какое-то мгновение я стоял в нерешительности, а потом понял, что Поунолл, очевидно, ошибся, поспешив сказать, что травму получил именно Эмпсон. Я побежал вниз, и совершенно естественно было бы постучать к Поуноллу. Не знаю, но какое-то растущее чувство тревоги побудило меня спуститься прямиком в сад, где я наткнулся на тело Амплби, рядом с которым лежал револьвер.

Потрясение, как верно заметил мистер Эплби, было очень велико. После того как я обнаружил не оставлявшую никаких сомнений рану, я несколько мгновений стоял, охваченный дрожью. Затем посмотрел на часы. Они показывали десять сорок. На самом деле с момента совершения преступления прошло примерно минут восемь. Но я этого не осознавал: мне казалось, что я встал закрыть окно в самом начале одиннадцатого, после чего чувство времени сделалось у меня довольно смутным. Так вот, с самого начала я был убежден в одном, точнее сказать, твердо это знал. Поунолл, позвав Амплби, чтобы помочь Эмпсону, заманил его в сад и совершил злодеяние. И тут я с ужасающей ясностью вспомнил сцену, свидетелем которой стал несколькими днями раньше, когда Поунолл сказал Амплби, что тот является «прирожденной жертвой» или что-то в этом роде. И я уже осознал главное. Я был единственным свидетелем произошедшего как в саду той ночью, так и сцены, когда Поунолл произнес те самые слова…

Почти не отдавая себе отчета в том, что делаю, я начал то ли тащить, то ли нести тело Амплби к профессорским апартаментам. И там, полагаю, повинуясь некой мысли столкнуть преступника с преступлением, я протащил труп прямо в гостиную Поунолла. Было темно, я включил свет и прошел к спальне. Если Поунолл там, я его выманю. Он оказался там. Он спал. Весь ужас увиденного мной, полагаю, окончательно определил мои дальнейшие действия: меньше чем через час после злодеяния преступник безмятежно спал!

Я стоял и довольно долго размышлял, наверное, с минуту. Поунолл убил Амплби, и это сошло ему с рук. На револьвере, я знал, не найдут ничего. Единственным доказательством станут мои рассказы о дерзких словах, о том, что я неясно увидел в темноте… В этот момент мой взгляд упал на тело, и я понял, что вижу нечто чрезвычайно важное. Из раны на ковер капала кровь. А кровь была уликой.

Сидевшие за длинным столом слушали, пребывая в каком-то испуге, переходящем в ужас. Дейтон-Кларк сказал то, что начали понимать все присутствовавшие:

– Вы решили обвинить Поунолла?

Титлоу продолжал, не обратив внимания на эту реплику:

– Я намекнул мистеру Эплби на постулат Канта. Тот считал, что ни при каких обстоятельствах ложь нельзя оправдать, даже с целью ввести вероятного убийцу в заблуждение касательно местопребывания его жертвы. Стоя над телом Амплби, я, казалось, увидел совершенно иной императив. Если жестокость убийцы можно победить лишь ложью, тогда необходимо солгать или совершить ложные действия. Я столкнулся с моральной дилеммой…

На какое-то мгновение профессорская огласилась горячим возражением декана. Наступившую затем тишину нарушали лишь доносившиеся снаружи беспорядочные хлопки и треск, словно отзвуки далекой битвы. Титлоу продолжал так же спокойно:

– Дейтон-Кларк прав. И мистер Эплби тоже прав: у меня, безусловно, случилось временное помутнение рассудка. Я понял, что оказался в совершенно невообразимой ситуации, требовавшей принятия срочного решения. Мной правила вот какая мысль: если бы я бездействовал, то тем бы все и кончилось; в соседней комнате находился убийца, которого никто не тронет. Но если бы я действовал по плану, который как бы подсказал мне испачканный кровью ковер, то я не совершил бы ничего непоправимого. Если позже у меня возникнет хоть тень сомнения, если это подскажет здравый смысл, то я смог бы свести последствия или само действие к нулю одним своим словом. Я не думал, что побоялся бы это сделать, как не думаю и теперь. Но это не важно. Я начал действовать. Я вырвал пару листков из ежедневника Амплби, сжег их в пепельнице, оставив кусочек с его почерком, а пепельницу выставил на видное место. Затем вытащил тело в сад, это было необходимо. А потом я вернулся с револьвером.

Титлоу умолк. В возникшей паузе было нечто театральное, словно внезапная вспышка воображения на какой-то момент немного облегчила положение, в котором он оказался.

– Я вспомнил один важный факт. Несколько лет назад во время пожарной тревоги выяснилось, что Поунолл очень крепко спит. Это давало моему плану довольно существенные шансы на осуществление. Я вернулся с револьвером, держа его за ствол, обернутый платком, и направился в спальню. Эмпсон крепко спал, высунув руки из-под покрывала. Я осторожно взял его правое запястье и слегка прижал рукоятку к большому пальцу. Он чуть шевельнулся во сне, но я выскользнул из комнаты, как мне казалось, не разбудив его, бросил револьвер в кладовке, где его обязательно бы нашли, и потом вернулся наверх к себе. Однако это лишь половина моей истории. Если мне нужно было подтверждение вины Поунолла, то оно появилось во второй части и вызвало шок. Поскольку Поунолл «перевел стрелки» на меня.

Эти слова вызвали в профессорской легкий переполох. Присутствующие задвигались, кто-то закашлялся. Доктор Барочо осторожно сворачивал сигару. Лэмбрик решил разрядить атмосферу: повернулся и с напускным усердием подбросил дров в камин. Кёртис с легким интересом смотрел на Эплби, словно пытаясь вспомнить, знакомы ли они. Титлоу продолжал:

– Я решил, что лучше всего вести себя как обычно, то есть в одиннадцать часов отправиться к Амплби. Когда обнаружится, что его в кабинете нет, я смогу поднять тревогу и, возможно, направить поиски в сторону комнат Поунолла. Ровно в назначенное время я появился у главного входа в апартаменты Амплби. Не успел я переброситься с дворецким парой фраз, как мы услышали раздавшийся в кабинете выстрел и оба ринулись туда. Мне ничего больше не оставалось. Однако я сразу понял, что творится какая-то чертовщина.

– Что творится какая-то чертовщина?! – воскликнул декан, с удивлением глядя на своего коллегу.

– Там лежало тело в окружении разбросанных костей. Я тотчас понял, что, очевидно, разбудил Поунолла, который осуществил какой-то замысел. На первый взгляд казалось, что он хотел представить злодеем Хэвеленда. Однако у меня хватило осмотрительности, чтобы отослать Слотуайнера к телефону и лихорадочно все осмотреть. Разумеется, в комнате пахло порохом, однако там был еще один запах, запах плохо затушенной свечи. Затем я убедился, что Поунолл замыслил что-то против меня… План был дьявольски изощренный, и если бы я не проник в дальний угол комнаты, то наверняка бы попался в ловушку. Он устроил все так, чтобы продемонстрировать, что я убил Амплби и попытался свалить вину на кого-то другого, дабы обеспечить себе несокрушимое алиби. Он рассуждал следующим образом: если Амплби был убит выстрелом, который слышали Слотуайнер и я, то ни я, ни Слотуайнер не могли убить его. Из этого следовало, что если слышанный нами выстрел окажется ложным, то его произвели, чтобы обеспечить алиби Слотуайнеру или мне. Если что-то в инсценировке этого выстрела укажет на меня, то я, безусловно, окажусь виноватым или же мне придется изрядно понервничать. Вот что он задумал. На вращающемся книжном шкафу, стоявшем в закутке в дальнем углу кабинета, он поместил заставленное книгами самодельное устройство, которое мог бы собрать и я, чтобы имитировать выстрел. Оно состояло из огарка свечи и горелой петарды, именно такой, какие сейчас взрываются на улице и какую я, как известно, конфисковал у распоясавшегося студента год назад. Немного тренировки, и вполне можно точно рассчитать время, раз таким образом хочешь обеспечить себе алиби. Если бы я не обнаружил это устройство, вы знаете, что могли бы сказать: вам не представилась возможность замести за собой следы. Так вот, мне удалось спрятать петарду и свечу в карман, а книги поставить на место, прежде чем вернулся Слотуайнер. Я едва успел это сделать.

Титлоу закончил свой поразительный рассказ. Эплби решил действовать без пауз.

– Профессор Эмпсон, – сухо произнес он.

III

– Я знал, – начал Эмпсон, – что Амплби убил Титлоу.

Профессорская по-разному реагировала на это сенсационное заявление. Дейтон-Кларк был воплощением негодования. Рэнсом откровенно демонстрировал свое равнодушие, погрузившись в расчеты эвбейского таланта. Кёртис спал. Титлоу окаменел, услышав брошенное ему обвинение.

– Я знал, – сказал Эмпсон, – что Титлоу убил Амплби и разработал дьявольский план, чтобы обвинить невиновного. Также я знал, что сам нахожусь в опасности. Простая уверенность в том, что Титлоу виновен, не подвигла бы меня поступить так, как я поступил, так же, как и осознание собственной уязвимости. Однако когда я увидел, какая выгода извлекается из страданий других с целью послать невинного на виселицу, я действовал без колебаний. Титлоу всегда казался мне неуравновешенным, и именно это позволило мне куда быстрее воспользоваться ситуацией, нежели при иных обстоятельствах. Ибо я не видел, как не вижу и теперь, какого-либо рационального мотива, по которому Титлоу мог убить Амплби и попытаться свалить вину на Хэвеленда или на меня… Но я убедился, что он задумал именно это.

Вы даже не представляете, что человек может заметить, при этом не раздумывая и не тревожась, если он находится в привычной и безопасной обстановке. Во вторник вечером я действительно видел, как Титлоу тащил тело Амплби по Садовому скверу, и ничего не заподозрил. Это кажется невероятным. Но это так, и именно так все и происходило. Примерно в десять сорок я решил пойти в привратницкую, чтобы поискать там посылку с типографскими гранками моей новой книги. Тем временем я поразмыслил над некоторыми местами, вызывавшими у меня опасения. Эти мысли, безусловно, занимали меня целиком, когда я вышел из профессорских апартаментов. Однако я не был поглощен ими настолько, чтобы не заметить Титлоу и того, что он делал. Он находился немного в глубине сада, не очень далеко, поскольку падавшего сзади меня света хватало, чтобы разглядеть, чем он занимался. Он тащил неподвижное тело к профессорским апартаментам. И, как я уже сказал, я не придал этому особого значения. Если точнее, мне представилась искаженная картина виденного мной, и у меня создалось несколько превратное впечатление об этом. Мне показалось, что Титлоу наткнулся в саду на кого-то мертвецки пьяного и милосердно помогал ему добраться до постели. После недолгого размышления станет ясно, что это было удивительно само по себе. Сам факт, что я выдумал и принял подобную интерпретацию вместо того, чтобы обратить внимание на нечто из ряда вон выходящее, представляет собой интересное, но никоим образом не выдающееся научное наблюдение. Я нехотя решил посмотреть, смогу ли я чем-то помочь на обратном пути. Потом я пошел к привратницкой, погрузившись в мысли о сомнительных для меня частях книги.

Случившееся позже, полагаю, представляет собой научный интерес. Привратник, известный своей точностью и аккуратностью, почему-то утверждал, что я недавно звонил ректору, чего на самом деле не было. В обычной обстановке я бы просто решил, что он ошибся. Я мог бы взять на себя труд определить причину этой ошибки. С куда большей вероятностью, погруженный в свои мысли, я просто не придал бы этому значения. Но тогда я тотчас встревожился, причем не на шутку. Подобная реакция являлась необычной. Недолгая (полагаю, профессиональная) интроспекция позволила мне связать мою тревогу с тем, что я только что увидел в Садовом сквере. Два слабо раздражающих фактора сошлись воедино и вызвали не беспокойство, а крайнее возбуждение. Превратная картина тотчас приняла реальные очертания. Я увидел, что Титлоу делал то, что он делал на самом деле: торопливо тащил труп по саду. И тут же ощущение чего-то зловещего связалось со странным происшествием с телефоном. Слепой инстинкт самосохранения подсказал мне, что не надо ничего отрицать в разговоре с привратником. Я торопливо выскочил из привратницкой, голова у меня пошла кругом. С невообразимой ясностью я осознал, что где-то здесь, в колледже, где я провел большую часть своей размеренной жизни, вдруг затаилась опасность. Это представлялось фантастичным. Однако фантастичность этого я понимал рассудком. Реальность же оказалась подавляющей и неотвратимой. У меня словно кровь застыла в жилах.

Трудно сказать, что заставило меня сделать то, что я сделал. Полагаю, я узнал, кого именно тащил Титлоу, и это сразу осело у меня в подсознании. Как бы то ни было, на обратном пути в профессорские апартаменты я постучал в сводчатое окно кабинета ректора и заглянул внутрь. Передо мной предстало жуткое зрелище. Амплби лежал на полу, и голова его была причудливо обмотана мантией. Я ринулся к нему и пощупал пульс – он был мертв. Когда я выпрямился, то заметил жуткие рисунки мелом и кости…

В подобной ситуации любой начал бы судорожно думать. Я все решил, наверное, за полминуты. Титлоу с телом Амплби. Никакой тревоги. Вся эта декорация с принадлежавшими Хэвеленду костями. Это могло означать только одно: Титлоу пытался свалить вину на Хэвеленда. Он превращал недуг Хэвеленда, давний, но не забытый, в подлейшее орудие, гнусно обращенное против этого человека. Однако он действовал, понятия не имея о психологии. В качестве научного факта мне известно, что Хэвеленд никогда не смог бы убить Амплби и намеренно выдать себя подобным образом. Даже если я и не застал Титлоу с поличным, обмануть меня было бы невозможно… Однако научные факты далеко не всегда являются фактами юридическими.

Затем я мысленно вернулся к ложному телефонному звонку, каковым он и оказался. Это также могло означать только одно: меня каким-то образом хотят оклеветать. Тогда я понял, насколько велика опасность. Если человек, обладающий способностями Титлоу, затеял подобное безумие, он все досконально продумал. Я понятия не имел, какие потайные ходы содержатся в его плане и какие обличающие улики он подбросит. Я лишь знал, что через несколько минут меня могут обнаружить. В эти минуты нужно действовать. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что оставался единственный выход. Преступление должно однозначно указывать на злодея, его совершившего.

Эмпсон, перешедший на донельзя сухой тон, ненадолго умолк. Дейтон-Кларк с трудом выдавил из себя:

– Эмпсон, вы тоже собираетесь нам сказать…

– Что я поступил так, как вы бы поступили на моем месте, – продолжил Эмпсон, – если бы до этого додумались. Вот в каком положении я оказался. По чистой случайности я сделался вовлеченным в тщательно продуманный план, по которому Хэвеленд и я в той или иной мере выставлялись виновными. У меня не было причин полагать, что, просто подняв тревогу, я мог бы помешать исполнению замыслов Титлоу. Я едва ли тешил себя надеждой, что полиция сможет распутать клубок, столь искусно закрученный подобным субъектом. Никто, по-моему, и помыслить не мог, что к нам прибудет блюститель закона, сравнимый по своей проницательности с мистером Эплби.

Так вот, у меня созрел план, такой же, какой Титлоу составил против Поунолла в своем увлекательном рассказе, который он только что нам поведал. Необходимо немедленно сделать совершенно ясным, что Титлоу убил Амплби. С этого постулата я и начал. Если я не мог явно представить Титлоу убийцей Амплби, мне было по силам, как я думал, представить его избегающим любой связи с убийством. Я мог «высветить» его фальсифицирующим свое алиби. Если бы я смог «сдвинуть» убийство Амплби на тот момент, когда Титлоу будет в коридоре вместе с дворецким, и устроить все так, что подлог наверняка бы открылся, я бы достиг своей цели.

Затем я вспомнил случай, произошедший ровно год назад. Титлоу исполнял обязанности декана и имел возможность конфисковать пиротехнику у одного из студентов. И эта пиротехника, как мне казалось, все еще лежала в ящике его стола… Через пару секунд я понял, что мой план сложился.

Я выскользнул из кабинета, затем прошел через калитку и прямо в профессорскую, взял огарок свечи из стоявшего на столе канделябра. С ним я быстро вернулся к себе и стал ждать, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать передвижения Титлоу. Как я и надеялся, вскоре он вышел: собирался инсценировать свой обычный визит к Амплби. Как только он спустился по лестнице и исчез из виду, я вошел к нему и через мгновение обнаружил то, что искал: обычную петарду. Затем поспешил за Титлоу и вернулся в кабинет, прежде чем он успел дойти до западной калитки. Это давало мне минуты полторы. Я быстро прошел в дальний угол комнаты, зажег свечу, закрепил ее на вращающемся книжном шкафу, предварительно прикрыв томами, снятыми с полки. Потом просто ждал, пока не услышал, как дворецкий открыл входную дверь, поджег от свечи фитиль петарды, который впоследствии наведет на мысль о примитивном, но надежном запале, спрятал петарду за книгами и как можно быстрее выскочил из комнаты… Не знаю, совершил я ошибку или нет.

– Мистер Поунолл, – произнес Эплби.

IV

– Все мои действия во вторник вечером, – начал Поунолл, – мотивировались только одним: моим твердым знанием того, что Амплби убил Хэвеленд и попытался переложить вину за преступление на меня.

Дейтон-Кларк чуть не застонал. Барочо одобрительно кивнул. Кёртис проснулся и понюхал табаку. Неторопливо, на удивление тихим голосом, чуть склонив голову набок и сцепив пальцы рук, Поунолл рассказал свою историю.

– Эмпсон в своей хаотично перемешанной версии событий упомянул о том, как можно столкнуться с чем-то странным и, если ничего не подозреваешь, не очень-то об этом задумываться. Именно таким образом начались мои приключения во вторник вечером. Как всем вам известно, я привык ложиться спать очень рано, часто около половины десятого. Во вторник это произошло чуть позже: примерно в десять часов я вышел из комнаты, чтобы принести из кладовки горячей воды. В это время я услышал, как кто-то звонил по телефону из комнат Хэвеленда, расположенных напротив моих. Я лишь разобрал, как чей-то голос спросил: «Это вы, ректор?» – после чего отправился дальше. Однако голос принадлежал Эмпсону, и я слегка удивился, что он звонит от Хэвеленда. Я пробыл в кладовке с полминуты, и вестибюль все это время находился у меня в поле зрения. По возвращении к себе я ничего не слышал, поскольку дверь у Хэвеленда была закрыта. Однако я заметил нечто, что сразу же озадачило меня и должно было показаться мне весьма любопытным. Входя к себе, я взглянул наверх и увидел Эмпсона собственной персоной. Он спускался вниз к небольшой лестничной площадке, скорее всего, затем, чтобы взять угля из бункера. Я удивился, как это он смог вернуться наверх, а я не заметил, однако не удосужился вникнуть, что для него это было физически невозможно.

Я сразу отправился спать и, как обычно, тотчас же уснул, однако не переставал думать об этом странном инциденте, и, полагаю, он мне приснился. Мне снилось, что кто-то говорил странным, неестественным голосом, и в этот сон вплелся звук, который, как я сейчас полагаю, был звуком выстрела, убившего Амплби. Потом мне снилось, как кто-то или что-то хватает меня за запястья. Тут я проснулся с чувством, как я уже объяснял мистеру Эплби, что у меня кто-то побывал.

Я не стану пытаться объяснить историю, рассказанную нам Титлоу, однако вскоре я обнаружил в гостиной то, что он упомянул: пятна крови и сожженные странички из ежедневника. Затем, выбежав на улицу, обнаружил тело ректора… Вам известно, с какой ясностью иногда можно вспомнить голос? В тот самый момент я точно припомнил то, что слышал чуть раньше, и с полной уверенностью осознал, что слышал голос не Эмпсона, а Хэвеленда, пытавшегося сымитировать голос Эмпсона. Стало ясно, что с помощью этой уловки Хэвеленд выманил ректора из кабинета в Садовый сквер. После этого он застрелил его и попытался с помощью неизвестных мне средств свалить вину на меня.

Убийцей был Хэвеленд. И тут я вспомнил одну примечательную вещь, которую рассказал мне Эмпсон. Вчера вечером мы все это слышали. В каком-то сумасбродном порыве Хэвеленд заявил Амплби, что хотел бы, чтобы того замуровали в жутком склепе. И тут я понял, как смогу избежать обвинений и в то же время содействовать свершению правосудия.

Я побежал к Хэвеленду. Его у себя не было. Я схватил кости, бегом спустился в кладовку и положил их в кресло для мытья. Затем я выкатил кресло в сад, втащил на него тело, обернул мантию Барочо вокруг головы трупа и вернулся со всем этим к себе в гостиную. Я едва успел. Через несколько секунд я услышал, как возвращался Хэвеленд. Как только он закрыл за собой дверь, я снова выскочил и поспешил с креслом и всем остальным к кабинету ректора. Вы догадываетесь, что было дальше. Через шесть минут после обнаружения тела Амплби и открытия злого умысла против себя я соорудил в кабинете ректора весьма убедительную версию воплощенного желания его реального убийцы, когда тот говорил о жутких склепах. Мне она казалась вполне сносной.

В профессорской снова воцарилось молчание, которое нарушил декан:

– Мистер Эплби, вы можете пролить какой-нибудь свет на это нагромождение противоречий? И где Хэвеленд? Я его здесь не вижу.

Все машинально посмотрели на другой конец стола, где позавчера напротив Эплби сидел Хэвеленд. Однако теперь там восседал Рэнсом, отозвавшийся на пытливые взоры встревоженным «Послушайте же!». Эплби спокойно выслушал вопросы Дейтона-Кларка.

– Господин декан, никаких противоречий нет. Из уст всех говоривших мы услышали правду и ничего, кроме нее. Обстоятельства сложились таким образом, что некий член колледжа, волею случая оказавшийся в Садовом сквере, стал свидетелем действий, полностью совпадающих со всем сказанным здесь. Именно сведения, предоставленные этим господином, и позволили мне потребовать сделать заявления, которые вы только что слышали.

Господин декан, таковы факты. Повторяю, что все правдиво излагали то, что им известно. Однако все действовали на основании противоречивых взглядов на то, что произошло на самом деле. Противоречивых мнений, во-первых, касательно умысла убийцы и, во-вторых, по поводу первого рокового предположения мистера Титлоу… Вы спрашиваете о мистере Хэвеленде. Хэвеленд, убийца вашего ректора, сегодня вечером покончил с собой во время попытки его задержания.

V

– Хэвеленд убил Амплби, – продолжал Эплби, – однако он вовсе не намеревался подписываться под этим деянием. Профессор Эмпсон был готов это заявить, опираясь на свои научные данные. Однако профессор Эмпсон, сокрушаясь по поводу того, что он считал подлым сговором против Хэвеленда, не был готов обсуждать «нормальность» Хэвеленда с точки зрения общепринятой практики. Он ясно осознавал, что подобная дискуссия скроет от непрофессионала один научный постулат, который он считал существенным: Хэвеленд был не из тех, кто мог бы намеренно выдать себя. Но это, в конце концов, не главное. Главное состояло вот в чем: Хэвеленд страдал таким психическим расстройством, при котором сохраняется тонкая грань, отделяющая его от здравого смысла. Возьмем его мотив. Он являлся, как я узнал от вас, господин декан, вероятным кандидатом на пост ректора. Так же, как я заключил из переданного мне инспектором Доддом замечания профессора Кёртиса, как и профессор Эмпсон. Когда Хэвеленд задумал убить Амплби и обвинить в этом Эмпсона (в этот состоял изначальный замысел), он был движим моральной нечистоплотностью в сочетании с четкой логикой, что характерно для подобных расстройств.

Он обладал поразительной способностью к мимикрии: позавчера вечером прямо здесь он шокировал вас неожиданной имитацией голоса мистера Дейтона-Кларка. Этого оказалось достаточно, чтобы навести заинтересованное лицо на определенные мысли… Так вот, в десять вечера он, прикинувшись Эмпсоном, позвонил Амплби через коммутатор в привратницкой, чтобы звонок отложился в памяти у привратника. Амплби пришел в профессорские апартаменты (как он думал, на встречу с Эмпсоном) сразу после половины одиннадцатого. План Хэвеленда был предельно прост. Он скрывался в саду до появления ректора, а потом воспользовался той же уловкой. Изменив голос (на сей раз прикинувшись Поуноллом), заманил Амплби в темноту. Под рев машин на Школьной улице он застрелил его, оставив револьвер рядом с трупом. На револьвере, что я могу вам продемонстрировать, были тайно взятые им отпечатки пальцев Эмпсона. После этого Хэвеленд направился прямо к декану, чтобы нанести ему свой обычный визит, длившийся примерно десять минут, а затем вернулся к себе. Преимущества его плана, как я уже говорил, заключались в его предельной простоте.

В десять сорок мистер Титлоу обнаружил труп и, к несчастью, заключил, что убийца – мистер Поунолл. Поэтому он предпринял нечто из ряда вон выходящее, дабы гарантировать, что Поунолл не избежит наказания. Однако этими действиями он разбудил Поунолла. А тот, убедившись, что произошло убийство, пришел к двум выводам. Первый и правильный состоял в том, что убийца – Хэвеленд. Второй и ошибочный – Хэвеленд пытается свалить вину на него, Поунолла. Он верно угадал, так сказать, подоплеку услышанного им телефонного звонка, однако и не подозревал о вмешательстве Титлоу в это дело. Быстро действуя в соответствии со сложившимся у него планом, он до десяти пятидесяти успел подложить в кабинет тело и кости. И в этот момент его заметил профессор Эмпсон. А Эмпсон, видевший, как Титлоу втаскивал тело в профессорские апартаменты, встревожился, узнав о ложном телефонном звонке. Он заключил, что Титлоу убил Амплби и пытается свалить вину на Хэвеленда и, возможно, на него. Поэтому он решил разоблачить Титлоу, который, тем не менее ворвавшись в кабинет ректора, обнаружил устройство для имитации выстрела и успел уничтожить почти все следы, свидетельствовавшие о его существовании.

В результате всех этих перипетий, – сухо закончил Эплби, – следствие столкнулось с некоторыми сложностями. Перекрестное дознание и экспертизы подтвердят, что причиной смерти доктора Амплби стали действия невменяемого субъекта… Считаю, что вышесказанное не нуждается в дополнении.

Воцарилось тягостное молчание, самое долгое на памяти всех присутствовавших. Затем Дейтон-Кларк кивнул Титлоу, а тот нажал кнопку звонка. Открылась дверь в малую профессорскую.

– Кофе подан!

Глава 18

Было уже поздно. Желтый «Бентли», присланный в знак признания заслуг после недавнего рапорта об успешном раскрытии дела, ждал у ворот. Эплби, уже накинувший пальто, Додд, все еще смущенный, и Готт, благодарный за оказанную честь, пили бренди из больших бокалов в гостиной наставника. Эплби подводил итоги.

– Амплби убили сразу после замены ключей от входов в Садовый сквер. Другими словами, в таких условиях, когда доступ к нему ограничился небольшой группой лиц. У этого обстоятельства несколько возможных объяснений. Первое – условия доступа были не такими, как казались на первый взгляд: убийца обладал тайными средствами доступа и использовал явные средства как отвлекающий момент. Второе – он все устроил, словно для развлечения: он являлся одним из членов группы, подпадавшей под условия доступа, и тем самым давал нам нечто вроде «честного старта». Третье – он был членом группы, желавшим переложить это преступление на другого члена и сделавшим первый шаг, чтобы ограничить число подозреваемых этой самой группой. Разумеется, ключом к раскрытию дела оказалась теория «подстроенного» убийства. Все всплывшие факты укладывались в нее – вот только всплыло слишком много.

Сначала возникли веские доводы, что все подстроено против Хэвеленда. Вскоре я стал связывать эту версию с именем Поунолла. Поунолл все время указывал на Хэвеленда. Он указал на него во время сцены, которая впоследствии высветила модель всего дела. Он указал на Хэвеленда чуть позже, когда сочинил историю, чтобы объяснить свое странное поведение. Вполне разумно было заподозрить, что во всей этой истории Поунолл изощренно переворачивал факты с ног на голову. Согласно его версии, Хэвеленд убил Амплби и попытался обвинить в преступлении Поунолла, в припадке сумасшествия поставив под содеянным свою подпись в виде костей лишь после того, как его план провалился. На самом же деле (как я тогда предполагал) Поунолл убил Амплби и свалил вину на Хэвеленда. Когда стало очевидно, что время и место убийства сфальсифицированы, я смог разгадать вероятный мотив обеих фальсификаций. «Сдвинув» время, Поунолл обеспечивал отсутствие у Хэвеленда алиби. «Сдвинув» место, он пытался обставить все так, чтобы это выглядело наглядным исполнением безумного желания, которое Хэвеленд когда-то высказал.

Я позволил себе разрабатывать эту более-менее простую версию против Поунолла. Однако она рассыпалась. Начнем с того, что появилась веская улика – револьвер. Я приготовился к тому, что над ним каким-то образом «потрудились», дабы предоставить еще одно звено в цепи аргументов против Хэвеленда. Напротив, на нем оказались отпечатки пальцев Поунолла. Если Поунолл застрелил Амплби из этого оружия, то он, казалось, проявил просто невероятную беспечность. И вновь у меня создалось стойкое впечатление после разговора с Поуноллом, что вся его история представляет собой сложную смесь правды и лжи. Эта запутанность и многое другое, казавшееся мне имеющим отношение к произошедшему, до сих пор не вписываются в мою теорию.

Например, я был убежден, что так или иначе в деле замешаны Титлоу и Эмпсон. С ними обоими я провел довольно содержательные беседы. Титлоу, довольно эксцентричный тип, навязчиво цеплялся за мысль о вине некоего конкретного субъекта. Он довольно любопытно связал это с историей философии. Очевидно, он находился в необычайном смятении мыслей, но суть его высказываний сводилась вот к чему. Если было что-то невероятное в посыле о том, что Икс убил Амплби, то он, Титлоу, облечен неким долгом… Затем он дал мне странную отсылку к Канту: мне предстояло опровергнуть тезис, что верность правде превалирует над обязанностью оградить общество от убийцы.

Здесь заключалось нечто, что теория криминалистики должна объяснить и тем обогатить свою базу. И это соображение подтвердилось результатами моей беседы с Эмпсоном. Он тоже рассматривал некоего Икс и был потрясен тем, что Икс, вопреки научным прогнозам и практическому опыту, убил Амплби. По крайней мере, именно это я заключил из его рассуждений. И этот его Икс был, конечно, не Хэвеленд. Он чуть ли не страстно отстаивал свою уверенность в невиновности Хэвеленда. Следует отметить еще два момента. Узнав, что выстрел, раздавшийся в кабинете, мог быть подстроен, он с жаром принялся расспрашивать, обнаружены ли этому какие-либо доказательства. Таким образом, он пытался узнать, каковы свидетельства против Титлоу. Второе – его замешательство по поводу телефонного звонка. Это оставалось загадкой, пока не обнаружился револьвер с отпечатками Эмпсона и Поунолла, что, разумеется, позволило предположить: Эмпсона стараются опорочить, и ложный телефонный звонок вписывался в версию как еще одна ложная улика против него. Почему Эмпсон почти отрицал, что сделал звонок, если знал, что привратник подтвердит этот факт? Ответ: потому что он знал, что звонок был сделан, чтобы представить Эмпсона как злодея, и он чуть было это не сказал… Тогда же я понял, каким образом пальчики Эмпсона могли оказаться на револьвере. Я вспомнил, что как только увидел револьвер, мне показалось, что тот пытался мне что-то «сказать», если можно так выразиться. Это был небольшой пистолет с изящной рукояткой из слоновой кости, поразительно похожей на рукоятку трости Эмпсона. И я представил себе, что револьвер могли привязать к рукоятке какой-то другой трости и на мгновение подсунуть ее Эмпсону в одном из темных вестибюлей, сразу же ее убрать, а потом извиниться за ошибку. В результате, скорее всего, останутся смазанные и плохо различимые отпечатки, гораздо хуже тех, что Титлоу тайком взял у спавшего Поунолла. Однако очень нечеткие отпечатки, след сухого пальца на гладкой поверхности, в наше время поддаются идентификации. Кстати, пример того, как достижения современной криминалистики использовались в одном деле целых два раза, что являет собой прогресс в области так называемого «научного» сыска.

Затем появилась перекрученная проволока, которую Келлетт обнаружил в водостоке. Вы могли бы и догадаться, Додд. Она оказалась подобием того приспособления, которое я на ваших глазах соорудил для защиты отпечатков пальцев на револьвере. Помещенный в такую клетушку револьвер можно переносить и стрелять из него, не смазывая старые отпечатки.

К тому времени накопилась масса противоречивых улик в пользу возможных или вероятных фальсификаций. Против Хэвеленда: кости. Против Эмпсона: пальчики и ложный телефонный звонок. Против Поунолла (если отчасти верить его рассказу): пятна крови, страницы из ежедневника и снова пальчики. Из всех обитателей профессорских апартаментов только против Титлоу не было никаких подлогов. Поэтому я рассматривал его в качестве единственного подозреваемого. Я выдвинул рабочую версию: он пытался подставить под удар всех своих соседей по профессорским апартаментам. Затем, зайдя с другой стороны, я постарался рассмотреть, как Титлоу обеспечил собственное алиби. Сопоставил слова Эдвардса о пиротехнике и виденную мной каплю воска на книжном шкафу. Однако версия не пришлась мне по душе, и вскоре (полагаю, ради завершенности схемы) я подумал, что воск, возможно, единственное свидетельство фальсификации против Титлоу. Я продвинулся до того, что счел ложный выстрел одним из средств компрометации Титлоу. И тут понял всю зыбкость аргументации.

В результате у меня получилось, что четверо обитателей профессорских апартаментов вовлечены в некую странную цепь событий. Я начал выяснять, в каком направлении тянется эта цепь. Несколько раньше я сказал, что в самом начале Поунолл указал на Хэвеленда. Это случилось в профессорской в первый вечер после убийства. Однако тогда произошло кое-что еще. Не будет преувеличением сказать, что воздух сотрясался от инсинуаций. Анализ сказанного вслух и прозрачных намеков дал следующее: Поунолл указывал на Хэвеленда, Хэвеленд указывал на Эмпсона, Эмпсон указывал на Титлоу, а Титлоу указывал на Поунолла. Нагляднее некуда: вырисовывалась явная цепочка и направление, в котором она тянется. Где искать отправную точку? Существовала ли связь между тем, куда направлены обвинения, и тем, что известно или можно вычислить касательно того, на что указывают фальшивые улики? Я видел лишь одну связь: обвинения Хэвеленда были направлены против Эмпсона. Я вполне резонно рассматривал Хэвеленда и как вероятного имитатора голоса Эмпсона (у него был к этому талант), и как субъекта, «поместившего» пальчики Эмпсона на револьвер (он живо интересовался, нашли ли орудие убийства).

Умозрительно я начал оттуда. Хэвеленд убил Амплби и попытался свалить вину на Эмпсона. Это подтвердилось. Однако из этого я сделал вывод, оказавшийся ложным. Титлоу подозревал, что Хэвеленд виновен, и подбросил кости с целью окончательно уличить его. Он вполне обоснованно переживал по поводу морального аспекта своих действий и изо всех сил искал доказательства своей правоты. Но вскоре мне пришлось отказаться от этой версии, поскольку инсинуации Титлоу были направлены не на Хэвеленда, а на Поунолла…

Но от чего я не был готов отказаться сразу же, коль скоро я так далеко продвинулся, так это от вероятной виновности Хэвеленда. Поскольку, как это ни парадоксально, постулат о том, что кто-то фальсифицирует дело против Хэвеленда, являлся главным аргументом в пользу того, что Хэвеленд на самом деле виновен. Сфальсифицированное против Хэвеленда дело в действительности защищало его, поскольку фальсификация была неубедительной: Хэвеленд, по заявлениям Эмпсона, был не из тех, кто подобным образом расписывается в своих деяниях.

Хэвеленд же всегда представлялся вероятным убийцей. Каждому сыщику известно, что при поиске убийцы внутри любой группы лиц следует помнить о важности фактора психической нестабильности. В реальной жизни убийцы в большинстве своем встречаются отнюдь не среди начальников отделений полиции или членов кабинета министров. Они встречаются среди менее психически устойчивых групп населения. Столкнувшись с убийством, любой поведет себя более или менее аномально, но совершение убийства является… м-м-м… особым разделом психиатрии. Полагаю, Дейтон-Кларк распознал в Хэвеленде убийцу и тотчас же преподнес сам себе этот факт, как сказал бы Эмпсон, как представляющий научный интерес. Первое высказанное мне Дейтоном-Кларком спонтанное замечание «высветило» подсознательный ход его мыслей. Между Амплби и Хэвелендом существовала неприязнь…

Отсюда до разгадки было рукой подать. Идя по цепочке Хэвеленд – Эмпсон – Титлоу – Поунолл – Хэвеленд, я мог яснее представлять себе факты, вполне мог выведать у людей неприглядные подробности. Однако в одном я был почти убежден. Я не должен допустить того, чтобы Хэвеленд или кто-то еще из этой публики оказался на скамье подсудимых. К чему бы ни стремились эти четверо, они заварили между собой такую кашу, которую не расхлебает ни один защитник.

Эплби поднялся и поставил бокал на стол.

– Я частично рассчитывал на показания Титлоу, однако мой неназванный наблюдатель в Садовом сквере оказался тем «счастливым билетом», сведения, полученные от него, позволили мне потребовать подробных объяснений у других актеров. А выбранный Хэвелендом выход из создавшегося положения оказался во благо всем нам. Здесь не разгорится скандал. Казначейство получит значительную экономию, а на долю занятого по горло полицейского выпадет меньше бессонных ночей.

Эплби хлопнул Додда по плечу и направился к двери. На полпути он обернулся и улыбнулся Готту.

– Надеюсь, мы еще встретимся. А пока что хочу сделать вам подарок на прощание.

– Какой подарок?

– Название книги, которую вы никогда не сможете написать: «Семь подозреваемых».

Content

Майкл Иннес
Смерть в апартаментах ректора. Гамлет, отомсти! (сборник)

От автора

Глава 1

I

II

III

IV

Глава 2

I

II

III

Глава 3

I

II

Глава 4

I

II

III

Глава 5

I

II

Глава 6

I

II

III

Глава 7

I

II

III

Глава 8

I

II

Глава 9

I

II

Глава 10

I

II

Глава 11

I

II

III

Глава 12

Глава 13

I

II

III

Глава 14

I

II

III

Глава 15

I

II

III

IV

V

Глава 16

I

II

Глава 17

I

II

III

IV

V

Глава 18