Майкл Иннес

Гамлет, отомсти!

Michael Innes

HAMLET, REVENGE!

© Michael Innes Literary Management Ltd, 1937

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Часть первая

Пролог

Актеры прибыли, милорд…

И пьесу мы увидим завтра.

1

Если вам случится провести летний отпуск в окрестностях местечка Хортон, обязательно «совершите восхождение» на небольшую гору Хортон-Хилл. Это не составит особого труда, а оттуда вам откроется прекрасный вид. Гора является одновременно цитаделью и форпостом. К северу от ее вершины простираются невысокие холмы, куда переходит ее подножие, характерные для английского пейзажа. К югу тянется низменность, где на небольшом отдалении видна серебристая лента моря. В семи с небольшим километрах за пологими холмами скрывается торговый городок Кингс-Хортон. За возвышенностью спряталась близлежащая деревенька Скамнум-Дуцис, о существовании которой свидетельствуют голубовато-серые дымки. Прямо под горой, за торжественным великолепием лужаек, сада и оленьего парка располагаются вычурные и в то же время неброские постройки имения Скамнум-Корт. Возможно, это не самая роскошная из английских родовых вотчин. Однако весьма большое поместье: в одном из соседних графств располагается нечто вроде его младшего брата – Бленхеймский дворец.

И все же с вершины Хортон-Хилл Скамнум выглядит почти игрушечным. Аскетичные линии фасадов, яркая зелень газонов, тщательно ухоженные сады, окруженные знаменитыми висячими живыми изгородями, словно перенесенными из Шёнбрунна, – все это одновременно создает впечатление полета фантазии и некой строгости, ограничивающей экстравагантность обитателей. Кажется, что Скамнум говорит: здесь находится средоточие гордости имущих мира сего, но тут и смиренная сдержанность, свойственная умудренным опытом. Мистер Эддисон, проживи он на несколько лет дольше, с одобрением бы отнесся к этой величественной громадине. Мистер Поуп, хоть и отправился сочинять язвительные эпиграммы, тайно приезжал сюда, чтобы насладиться видом. А доктор Джонсон, когда ездил на чай к третьему герцогу, надевал свой лучший сюртук. Ибо что означают эта упорядоченная величественность, строгие пилястры и ухоженные цветники, как не воплощение главного морального постулата восемнадцатого века: величие жизни есть богатство в сочетании с благовоспитанностью.

Вот вкратце история Скамнума и его владельцев.

За тридцать лет до рождения Шекспира Роджер Криппен, едва сводивший концы с концами под соколиным гербом в Чипсайде, сделался сподвижником Томаса Кромвеля. Обладавший острым умом и недюжинным талантом замечать ошибки в гроссбухах – или фабриковать их в случае нужды, – этот человек поднялся одновременно с падением изживших себя религиозных устоев. Его сыновья унаследовали его способности. Его внуки выросли в атмосфере строгости и скрупулезности финансовых операций. Когда Елизавета взошла на трон, Криппены уже владели торговыми домами в Париже и Амстердаме. Когда король Яков отправился на юг, Криппены обладали большим влиянием в унаследованном им королевстве.

Началась Гражданская война, и семейство приняло сторону короля. В поместье Хортон расплавили столового серебра на тысячи фунтов стерлингов, а Хамфри Криппен, третий барон Хортон, сражался бок о бок с принцем Рупертом Пфальцским, когда тот опрокинул кавалерию «круглоголовых» в битве при Нейзби. Однако банкирам нельзя поддаваться восторгам: Криппены также управляли десятками тысяч фунтов, лившимися из Голландии через Ла-Манш в Лондон и в частности в Парламент. И во время конфискаций в период диктатуры Кромвеля они не потеряли ни пенса. Тогда же – нарочито отойдя от дел – они тайно финансировали королевский двор в изгнании, и в период Реставрации глава семейства Криспин получил титул герцога. Со времени посвящения Роджера Криппена в рыцари прошло около ста тридцати лет.

«Криспин» осталось названием банковского дома. И именно на банковские дивиденды в течение всего времени строился и расширялся Скамнум-Корт. Хортон воссиял с присоединением обширных пастбищ на севере и с прибавлением богатых пахотных угодий на юге. «Нельзя, – туманно намекал нынешний герцог, – держать яхту на суше». И яхта, и огромный дом на Пиккадилли, и имение Кинкрей в Морейшире, и вилла в Рапалло стали дополнением к величественной громадине Скамнума. («Управлять Скамнумом с помощью толпы горничных? Ну же, ну же!» – воскликнул герцог, когда закрыл его во время войны.) Однако все это являло собой лишь часть богатств, которыми управляли потомки Роджера. Ибо Криспин стоит за промышленными гигантами Рура. Криспин прокладывает железные дороги в Южной Америке. В Австралии можно целыми днями ехать по овцеводческим фермам Криспина. Продается ли живописное полотно в Париже или соболья шкурка в Сибири – Криспин извлекает свою выгоду. Если в Лондоне вы покупаете автобусный или театральный билет, Криспин прямо или косвенно получает свою долю.

И отсюда, с овеваемой ветрами вершины Хортон-Хилл, путник может наблюдать венец этого могущества и составить мнение о нем соответственно своим философским или политическим взглядам, а также руководствуясь своим воображением. Внизу лежит Скамнум, некая сокровищница, охраняемая лишь мраморными богами и богинями, молчаливо стоящими на широких террасах или, подобно Нарциссу, склонившимися над изящными рукотворными водоемами. Скамнум беспечный и неиспорченный символ порядка, благополучия и главенства закона, возвышающийся над сонным сельским пейзажем. В огромном восточном крыле помещается картинная галерея: там висит знаменитый хортонский Тициан и «Аквариум» Вермеера, за которого отец нынешнего герцога заплатил в Нью-Йорке целое состояние. Там находится скандально известный небольшой пейзаж Рембрандта, который отец нынешней герцогини, еще живя в Дублине, купил за десять шиллингов в захудалой книжной лавке рядом с улицей Лиффи. За него десять лет спустя он послал изумленному книготорговцу тысячу фунтов. В противоположном, западном крыле располагается оранжерея. Иногда летними вечерами там устраиваются балы, и свет льется на темные лужайки из длинной череды распахнутых створчатых окон. И любопытный труженик со своей подругой, увидев длинную вереницу въезжающих в парк автомашин, взберутся на вершину холма, вытянутся на ковре из клевера и станут смотреть на мир, столь же далекий, как на картинах Вермеера: на крохотные фигурки, украшенные драгоценностями, словно по волшебству парящие над террасами. Время от времени ветер доносит до холма отголоски музыки. Иногда это странная музыка, чарующая и волшебная. Но иногда она кажется знакомой, когда-либо услышанной по радио или на пластинке, – и тогда парень с подругой вдруг чувствуют неловкость и смущение. Скамнум уже давно сохранял собственный мир в неприкосновенности и под покровом загадочности. Многие герцоги Хортонские ужинали за столами землепашцев, многие герцогини смеялись и болтали на улицах Скамнум-Дуцис. Однако все они знали, что прежде всего нужно стремиться к тому, чтобы на них взирали издалека, что их сила в том, чтобы оставаться предметом мечтаний и фантазий тысяч людей: далекими, украшенными драгоценностями и окруженными волшебным ореолом. Мы все герцоги или герцогини Хортонские – и в этом парадокс, – пока вокруг нас играет достаточно необычная музыка.

С вершины Хортон-Хилл можно увидеть часть огромного внутреннего двора Скамнума и одно из его архитектурных излишеств. Здесь в девятнадцатом веке один из герцогов, запоздалый ревнитель рыцарских идеалов, возвел причудливый готический памятник в виде зала с накатным потолком. Его постройка окутана какой-то страшной тайной: кроме вершины холма, зал можно видеть только из некоторых внутренних окон дома, и, взирая на него, остается лишь сожалеть об уничтоженном фонтане, некогда стоявшем на его месте. В семействе его иногда называют Причудой Питера, а гораздо чаще – со скрытой иронией, которую Криспины усвоили вместе с аристократизмом, – банкетным залом. Там довольно сыро, пахнет плесенью, и все буквально усеяно витражами. Его никогда ни для чего не использовали. Точнее, не использовали до тех пор, пока герцогине не пришла в голову одна мысль. Мысль, неожиданно привлекшая к Скамнуму внимание всей Англии, после чего к подножию Хортон-Хилл устремились потоки автобусов с любопытными экскурсантами.

Вот и теперь по всему видно, что готовится нечто необычное. Однако безоблачный июньский день пока ничего об этом не знает. Из голубятни над садом доносится самый безмятежный из всех звуков доброй старой Англии. Ему лениво вторят галки, скрывающиеся под сенью вязов на старинной аллее. Где-то вдалеке, там, где расположены конюшни, колокол бьет четыре. Скамнум дремлет. На холме нет туристов с биноклями в руках, гоняющих щиплющих травку овец или размышляющих о том, что происходит в Скамнуме. Никому и в голову не придет узнать герцога в небольшого роста человеке в коротких бриджах, остановившемся поговорить с садовником у пруда с лилиями. Никто бы не узнал в молодом человеке в изящных рейтузах и жокейских сапогах, прогуливающемся у конюшни, Ноэля Айвона Мериона Гилби, наследника титула. Никто бы не догадался, что высокий мужчина, идущий по дорожке, – его давний наставник Джайлз Готт, признанный специалист по елизаветинской драме. Что красивая девушка, задумчиво глядящая на него с террасы, – леди Элизабет Криспин. Никто не знает, что беспокойный человек с черным ящиком не королевский фотограф, а американский филолог. Никому не известно, что в «Роллс-Ройсе», приближающемся к южной сторожке, едет лорд-канцлер Англии, прибывший сюда, чтобы пошутить и развеяться в обществе своей давней подруги Анны Диллон, нынешней герцогини Хортонской.

В настоящий момент Скамнум, безусловно, занимает умы многих людей. В Ливерпуле серьезные молодые люди изучают планы его горизонтальной проекции. В Берлине знаменитый искусствовед читает лекцию о его художественном собрании. Его «жизнь», красочно описанная в вечерних газетах, бойко продается на улицах Бредфорда, Морли и Лидса. Скамнум всегда присутствует в рубрике «Это интересно». Вскоре он переместится в «Новости».

«Роллс-Ройс» ныряет под причудливый мостик, соединяющий сторожки-близнецы, и с тихим урчанием едет по подъездной дорожке.

– И ее светлость, – с достоинством объявил Макдональд, – получит столько роз для банкетного зала, сколько соизволит заказать.

– Хорошо, – ответил герцог, скрывая радость неожиданной победы. – Теперь посмотрим-ка, – он сверился с надписями на конверте, – ага, душистый горошек. Его хватит, чтобы заполнить все вазы эпохи Мин в большой гостиной.

– В большой гостиной! – ужаснулся Макдональд.

– В большой гостиной, Макдональд. Большой прием, знаете ли. Прямо-таки событие.

– Я прослежу за этим, – сказал Макдональд суровым тоном.

– И вот еще что. Ужин подадут в длинной галерее…

– В длинной галерее!

– Ну же, ну же, Макдональд. Большой званый ужин, сами знаете. Нечто необычное. Примерно на сто двадцать персон.

Макдональд задумался.

– С вашего позволения, сэр, это больше похоже на салон лайнера, чем ужин в благородном доме на современный манер.

Макдональд представлял собой одну из достопримечательностей Скамнума. «Вы видели нашего прагматичного шотландца?» – любила спрашивать герцогиня, после чего обласканный вниманием гость удостаивался чести быть представленным старшему садовнику и осторожного разговора с ним. Тем не менее герцог считал, что иногда Макдональд мог утомить кого угодно.

– Как бы там ни было, – произнес герцог, подсознательно прибегнув к коронной фразе своей знаменитой речи, произнесенной им в палате лордов в 1908 году, – как бы там ни было, Макдональд, поставим гвоздики.

– Если вашей светлости угодно, – сурово ответил Макдональд, – я подумал, что можно и гвоздики.

– Гвоздики. В длинной галерее поставят один длинный стол, и из кладовой уже принесли тридцать серебряных ваз…

– Тридцать, – машинально повторил Макдональд, словно лихорадочно что-то вычисляя.

– …которые наполнят красными гвоздиками.

– Хортон, – твердо заявил Макдональд, – так нельзя!

Когда Макдональд прибегал к такому жуткому средневековому обращению – безусловно, совершенно уместному в его родных краях, – значит, дело дошло до критической точки. Да и сам герцог целый день ждал чего-то подобного.

– Так нельзя, – продолжал Макдональд с мрачной убедительностью. – Вы можете подумать, что если у вас в длинной галерее соберется сто двадцать человек гостей, то потом эти сто двадцать душ пойдут гулять по моим теплицам. И вы подумаете, что спрос уже велик: все гостевые комнаты и сорок спален, не говоря уже о дворецких, которые закрутят с моими горничными у меня за спиной! Мое же мнение таково, – закончил Макдональд с напором, оставив аргументы, – что цветам вообще не место в доме. Им расти под чистым небом и ярким солнцем, пуская сильные корни.

– Ну же, ну же, милый Макдональд…

– Я не говорю, что выхода нет. Возможно, вашей светлости знакома книга миссис Хантер «Полевые цветы Шекспира»?

– М-м-м, не знаю…

– И не надо. Она не претендует на ученость. Однако книга есть в библиотеке, и, возможно, она убедит ее светлость…

– Ну же, ну же, Макдональд!

– …что полевые цветы Шекспира на длинном столе будут смотреться куда более к месту, нежели мои гвоздики. Вам стоит лишь распорядиться, ваша светлость, и мои девчонки пойдут в лес от южной сторожки и нарвут сколько надо. В тридцати серебряных вазах, – с жаром добавил Макдональд, – они и вправду украсят стол!

Уклончивый ответ герцога свидетельствовал о том, что он колеблется:

– Честное слово, Макдональд, вот уж не знал, что вы знаток Шекспира.

– Шекспир, ваша светлость, был весьма искушен в садоводстве, и хорошему садовнику надлежит знать Шекспира. В пьесе, которую скоро покажут, садовые предметы упоминаются одиннадцать раз.

– Одиннадцать раз! Боже мой!

– Да, одиннадцать. Трава, фиалка, роза, червоточина дважды, шипы, прививка на стволе, плод с дерева, пальма и подрезанный в цвету – чего делать нельзя. Это все есть в новой книге профессора по фамилии Сперджен.

– Ах да, – неосторожно обронил герцог. – Сперджен… неглупый парень.

– Это очень талантливая дама, – сказал Макдональд.

Механизм империи Криспинов продолжал работать – мощно, точно и вездесуще. Мог ли Макдональд, победоносно завершив этот разговор, ощутить своим склонным к метафизике шотландским умом глубокую иронию, осознавая (несмотря на всем известную инертность герцога) присутствие всевидящего ока Криспинов?

Макдональд вышел на тропинку и направился к южной сторожке.

«Роллс-Ройс» резко затормозил. Лорд Олдирн поднялся во весь рост позади неподвижного шофера и театральным жестом приветствовал приближавшегося Джайлза Готта.

– Похоже, это замок Барклофли, ведь так?

Готт пожал ему руку и поклонился – ровно так, как кланяются малознакомым людям, имеющим влияние на короля. Затем он рассмеялся:

– Вон замок, сразу за деревьями.

– Одних только слуг с три сотни там, я слышал?

– Скоро туда съедутся три сотни гостей, насколько мне известно. В руках герцогини все обретает огромные масштабы.

– Садитесь, – с привычной властностью сказал лорд-канцлер. Когда «Роллс-Ройс» тронулся, он вздохнул: – Я боялся, что именно так все и выйдет. Анне всегда нужен большой холст. Это ошибка, которую никогда не совершал ее отец.

– А разве она не управляла стариком Диллоном?

– Думаю, да – как умная женщина может направлять гения. Она ограничивала его портретами, выбирала нужный момент для «капитуляции» перед Академией художеств и так далее. – Лорд Олдирн умолк. – По-моему, свою роль я знаю. А какая роль у вас?

– Я постановщик. И я построил сцену наподобие елизаветинской.

– Боже праведный! Где?

– В банкетном зале.

– Заплесневелая, сырая дыра. Значит, все очень серьезно: дерзкая постановка и трактовка Шекспира и все такое. Набежит толпа вашей ученой братии, а?

– К ночи слетится целая стая. Американец, кажется, уже там. Герцогиня никогда не серьезна до конца, но работает на удивление много.

– Анна всегда этим отличалась. Неделями работала взаперти, чтобы достичь сиюминутного совершенства – или, возможно, сиюминутного абсурда. Именно так она сюда и попала. Чем она занимается, костюмами?

– Ничего подобного. Она штудирует тексты. Раздобыла второе хортонское кварто и взяла у кого-то первое фолио. Ужасаюсь, если она в азарте начнет делать заметки на полях. Она также изучает сценическую традицию. На нее огромное впечатление произвели рассказы о Гаррике, особенно как он ведет первую сцену с тенью отца. Она чуть ли не наставляет Клэя по этой сцене.

– Наставляет Клэя! – хмыкнул лорд Олдирн. – Это пойдет ему на пользу. Добиться шумного успеха в роли Гамлета в Лондоне и Нью-Йорке – а потом получать наставления от какой-то женщины в любительской постановке. Зачем ему все это?

Этот неожиданный вопрос заставил Готта задуматься.

– Наверное, он поддался величию Скамнума, – наконец предположил он.

– Хм! – недоуменно произнес лорд-канцлер и тут же добавил: – А Элизабет? Как ей все это нравится? Наверное, лестно играть рядом с Клэем?

– Без всякого сомнения, – ответил Готт.

Какое-то время они молчали. Машина мчалась по подъездной дорожке. Им встретился Макдональд, учтиво приложивший руку к шляпе.

– А Тедди? – продолжил «допрос» лорд Олдирн. – Что думает Тедди об этом чрезвычайно разросшемся мероприятии?

Лицо Готта выразило неуверенность.

– Не совсем понимаю, что думает герцог по этому или иному поводу. Я ведь, как вы знаете, дальняя родня Диллонов, так что герцогиню я более или менее могу «просчитать». Но вот герцог ставит меня в тупик. Не хотел бы я вставлять его в роман, даже как второстепенного героя. Он вполне мил на средней дистанции, но весьма утомителен на ближней.

Ответом лорда Олдирна стало молчание. Затем он задал еще один вопрос:

– Вы разве пишете романы?

«Вот черт, – подумал Готт, – недаром ты выдвинулся из всех адвокатов Англии». Ответил он вежливо, но твердо:

– Под псевдонимом.

Однако не так-то легко было отделаться от любопытного лорд-канцлера.

– Под каким же? – не отставал он.

Готт сказал.

– Черт подери, детективы! Ну, полагаю, они вполне соответствуют вашей кропотливой и въедливой работе. Как, впрочем, и моей. И что же пишете сейчас? Вставите в роман описание любительской постановки в Скамнуме?

– Думаю, едва ли это потянет на детектив, – ответил Готт.

Он подумал, что лорд Олдирн был далек от того, чтобы вести себя дерзко. Он просто столкнулся с любопытством, свойственным всем старикам. Однако Готт не любил разговоров о своем хобби. Возможно, стараясь переменить тему, он наклонился и протянул руку к закатившемуся в угол бумажному шарику.

– Что это? – спросил лорд Олдирн.

Готт развернул бумагу и недоуменно уставился на три машинописных строки, красовавшихся на четвертушке листа.

– Опять Шекспир, – ответил он, – вроде наших приветствий пару минут назад. Только это не «Ричард Второй», а «Макбет».

В лорде Олдирне снова проснулось любопытство.

– Читайте, – сказал он.

Готт прочел:

Охрип и ворон,

Тот, что прокаркал с моих стен

О Дункана зловещем появлении.

«Роллс-Ройс» остановился у нависавшей над ним громады Скамнума.

– Любопытно, – произнес лорд Олдирн.

* * *

Половина восьмого вечера. Ноэль Гилби сидел на восточной террасе, поочередно глядя на коктейль, роман «Хендли Кросс» и на своего прежнего наставника, присевшего рядом с кратким «Привет, Ноэль» и с несколько неодобрительной рассеянностью воззрившегося на занимавшийся закат.

– Двенадцатого августа к открытию охотничьего сезона в Кинкрее устраивают небольшое торжество, – нарушил молчание мистер Гилби. – В прошлом году тетя Анна закусила удила, и вересковые пустоши заполнились охотниками, словно туда выехал весь Корпус военной подготовки. Но нынче дядя Тедди настоял на своем.

– Даже так, – отозвался Готт.

– Он вас приглашает, – продолжил Ноэль, повернув книгу, чтобы рассмотреть иллюстрацию. – Поедете?

Готт покачал головой.

– Полагаю, что я буду в Гейдельберге, – мрачно ответил он.

– Хм! – Ноэль явно перенимал манеры лорд-канцлера, подсмотренные за чаем. После паузы он добавил: – Мне подарят новое ружье двенадцатого калибра.

Среди сверстников-технократов Ноэль выделялся своим «эстетизмом». Обычно он только и говорил что о молодых поэтах. Он издавал для них журнал и писал передовицы с обсуждением Андре Бретона и Марианны Мур. Ходили слухи, что он был на чаепитии с мистером Эзрой Паундом. Однако атмосфера Скамнума, казалось, вернула его к «истокам». Он проникся местным колоритом – или тем, что представлялось колоритом его резвому воображению. Он читал Сёртиса и Бекфорда, писал заметки о винтовке Фергюсона. Он говорил со старшим конюхом об уходе за лошадьми. Он часами пропадал в арсенальной, беседуя с ее одноглазым куратором.

– Наверное, какая-нибудь игрушка, – сказал Ноэль и, видя, что эта тема не вызвала интереса, добавил: – Почему вы не взяли коктейль?

– Привычка, – ответил Готт. – Старики в колледже Святого Антония не пьют коктейли перед ужином, и это вошло у меня в привычку. – Он снисходительно улыбнулся своему бывшему студенту. – Я уже в том возрасте, Ноэль, когда привычки берут свое.

Ноэль посмотрел на него с серьезным видом.

– Полагаю, что вы стареете, – сказал он. – Сколько вам лет?

– Тридцать четыре.

– Слушайте! – воскликнул Ноэль. – Вам же скоро сорок.

– Совсем скоро, – холодно ответил Готт.

– Знаете, – начал Ноэль, – по-моему, вам надо…

Он осекся, заметив в дальнем углу террасы фигуру в смокинге.

– Вот идет ваш приятель Банни. Оставляю ученых мужей наедине. Разговор о пунктуации Шекспира пойдет вам на пользу.

– Мой приятель кто?

– Банни. Доктор Банни из Освего, США. Ему не терпится познакомиться с настоящим членом Британской академии. Полагаю, – невинным тоном добавил Ноэль, – что для тридцати четырех лет это неплохо, а? Ну, пока-пока, папуля Готт.

С этими словами мистер Гилби удалился.

Готт подозрительно смотрел на приближавшегося доктора Банни. Тот нес в руках довольно большой черный ящичек, который он поставил на стол перед тем, как обменяться рукопожатием с Готтом.

– Доктор Готт? Рад познакомиться. Меня зовут Банни, Банни из Освего. Мы с вами коллеги в одной большой области. Пусть процветает знание.

– Здравствуйте. Именно так, – ответил Готт, и его лицо приняло улыбчивое, заинтересованное и настороженно-понимающее выражение, являющееся защитой, к которой англичане прибегают в подобных случаях. – Вы приехали из-за пьесы?

– Из-за фонологии пьесы, – поправил доктор Банни. Он повернулся и щелкнул выключателем на черном ящичке. – Скажите «на дворе трава», – тихо произнес он.

– Что-что?

– Ничего. На дворе трава.

– О! На дворе трава.

– А теперь «бежит безвозвратное время».

– Бежит безвозвратное время, – произнес Готт со скрытым негодованием доброго пуританина, принужденного к богохульству.

– Спасибо.

Банни повернулся и щелкнул еще одним выключателем. Черный ящичек тотчас затараторил: «Скажите на дворе трава что что ничего на дворе трава о на дворе трава а теперь бежит безвозвратное время бежит безвозвратное время спасибо».

Банни расплылся в улыбке.

– Это высокоточный диктофон Банни. Позже, разумеется, – вкрадчиво пояснил он, – все переносится на бумагу.

– На бумагу. Конечно же.

– Переносится на бумагу и анализируется. Доктор Готт, примите мою благодарность за дружеское содействие, без которого невозможно развитие науки. Словами окрыляются умы. Напитки подают?

– Херес и коктейли в библиотеке.

Когда доктор Банни исчез из виду, Готт решил попрактиковаться в скороговорках.

– Колпак! – сказал он. – По-колпаковски колпак переколпаковать!

– Джайлз, что это вы кудахчете, яйцо снесли или что?

На террасу выплыла леди Элизабет Криспин, держа сморщенную вишню на коктейльной соломинке.

– Всего лишь пытался сказать кролику, что о нем думают лягушки, – туманно ответил Готт, с трудом подыскивая жалкое академическое объяснение. – Аристофан…

– Аристофан! Вам разве Шекспира мало?

– В самый раз. Аристофан, Шекспир, а между ними Банни.

– Так это Банни, да? Вы говорили ему в черный ящик?

– Да. Банни, выбитый из бани. Как он сюда попал?

– Мама познакомилась с ним на каком-то приеме. Она сказала пару слов в его черный ящик и пришла в совершенный восторг. Он упрячет в свой ящик всю пьесу, а когда вернется домой, прочтет лекцию о гласных, согласных, фонемах и всем прочем. Только мама думает, что в нем есть что-то зловещее.

– Зловещее?

– Шпион в черном или что-то такое. Государственные тайны исчезают в черном ящике. Скушайте вишенку, Джайлз.

Готт разжевал вишню. Леди Элизабет уселась на широкую каменную балюстраду.

– Еще один жуткий закат, – сказала она.

– Да уж! – воскликнул Готт, ободренный подобным единомыслием. Однако Элизабет вернулась к американцу:

– Полагаю, Банни цитировал вам античных классиков и распространялся о развитии науки, так?

– Да.

– А вы смотрели на него с вежливым интересом профессора Святого Антония?

– Да… То есть, конечно, нет.

– Дорогой Джайлз, наверное, вам ужасно скучно разменивать Шекспира на пятаки для устройства праздника варварам. Вы же все это прекрасно знаете.

– Никакой это не размен. Все на удивление серьезны. А мне хочется увидеть Мелвилла Клэя на некоем подобии елизаветинской сцены. И в особенности мне хочется видеть вас.

Элизабет изящно переменила позу, чтобы получше рассмотреть свои золотистые домашние туфли.

– Лучше бы эти триста гостей меня не видели. До чего же у мамы изощренный ум, словно она живет лет двадцать назад! Вам не кажется?

– Время не властно над ней, – ответил Готт.

– Да, знаю. Она просто чудо. Однако только ее современники могут додуматься до того, чтобы отпраздновать совершеннолетие дочери, нарядив ее в белый атлас, чтобы она выслушивала ругань некоего героя-любовника, а потом ее похоронили на радость всей округи и высоколобых снобов.

После этого страстного монолога она едва сдерживалась. Готт искренне удивился:

– Но вы ведь не возражаете, Элизабет?

Она спрыгнула с балюстрады.

– Нисколько. По-моему, мне даже нравится. Клэй просто красавец.

– И чрезвычайно обходительный.

– Да, – согласилась Элизабет. – И, Джайлз… очень надеюсь, что все мои реплики вам понравятся!

– Ироничная особа. – Готт встал. – Пробежимся-ка вокруг пруда перед ужином, Элизабет!

И они ринулись вниз по широкой лестнице. На обратном пути встретили Ноэля, размахивавшего письмом:

– Послушайте, Джайлз, Элизабет! Черная Рука!

Элизабет недоуменно уставилась на него.

– Ты хочешь сказать – черный ящик, дитя мое?

– Вовсе нет. Что-то в духе жутких творений дядюшки Готта. Изготовилась для удара и все такое.

Готт все понял:

– Вы получили напечатанные на машинке строки?

Ноэль вытащил из конверта четвертушку бумаги и протянул ее Готту. Все трое с любопытством посмотрели на нее. Строчки гласили:

И прошепчу им имя страшное свое:

То месть, она заставит всех обидчиков дрожать.

– Это из «Тита Андроника», – сказал Готт.

– Дурацкие шутки, – резюмировал Ноэль.

* * *

Где-то вдалеке закрывался парк Сент-Джеймс. В открытое окно доносился еле слышный перезвон, похожий на зов изгнанного из рая архангела. Личный парламентский секретарь министра, рассеянно глядя на открывавшийся перед ним вид, заметил один из дворцов – свое прежнее место службы. Они с сэром Джеймсом уже давно поднялись по служебной лестнице, однако это повышение стоило больших нервов. Он забарабанил пальцами по подоконнику.

– Доставят через несколько минут, – сухо произнес постоянный заместитель министра.

– В диппочте?

– Вернет Хильферс… Кройдон.

– Вот как. – Парламентский секретарь был откровенно раздосадован, но при этом одновременно и доволен. Наступило молчание, наконец нарушенное звуком шагов в длинном коридоре. Вошел пожилой дежурный референт.

– Капитан Хильферс прибыл, сэр.

– Перейдем к расшифровке, – коротко бросил заместитель министра парламентскому секретарю. – И распорядитесь оторвать все начальство от ужина.

После этих слов секретаря вдруг охватило веселье.

– Разумеется, они должны прибыть незамедлительно, – с важным видом согласился он.

* * *

Премьер-министр подвел итог часовому совещанию.

– Вызовите Олдирна, – приказал он.

– Олдирн в Скамнуме, – ответил парламентский секретарь.

– Вызовите этого… как его… – распорядился премьер.

– Вызовите капитана Хильферса, – сказал в телефонную трубку заместитель министра.

* * *

Над Хортон-Хилл сгущаются летние сумерки. Пасущиеся на его склонах овцы приобретают призрачные очертания. Лежащие к северу пологие холмы обретают резкие контуры, а раскинувшийся внизу Скамнум окутывается таинственным ореолом. С высоты птичьего полета сотни его огней кажутся большим городом. А его бледная громадина похожа на вид Европы с небосвода, как в начале каждой пьесы из трилогии Харди «Династы». То тут, то там появляются призраки. Зловещие и ироничные, призраки взирают на Скамнум-Корт в эти летние вечера.

2

В свое время огромные холсты Анны Диллон приобрели определенную известность. Лионель Диллон, вращаясь в веселых, ничем не примечательных и шумных компаниях, которые его дочь собирала в их гостеприимном доме в Хэмпстеде, склонялся к тому, чтобы она думала главным образом о количестве. Сам же Диллон тогда больше заботился о качестве. Он мог целый год в мрачной задумчивости стоять у одного-единственного холста, тем самым используя все время, не уходившее на выпивку и буйства, за которыми следовали исповедь, месса и вновь обретенная творческая сосредоточенность. Он был из эпохи, предшествовавшей последнему десятилетию девятнадцатого века. «Делать все, чтобы не выделяться» – под таким девизом проходили его «спокойные» периоды. Он писал картины, одеваясь так же неброско, как и его отец, дублинский стряпчий.

Анне, «взявшей шефство» над вдовцом, когда ей еще не исполнилось двадцати, пришлось в корне изменить уклад его жизни. Она знала, что он не соответствует нравам уходящего столетия, и в этом заключалась определенная опасность. Бренди был неким смертельным проклятием старшего поколения. Она решила отказаться от него, вместо этого переключившись на более мягкий и респектабельный кларет. «Диллон, – говаривала она, используя любую мелочь для поддержания культа гения, – родился с пустым стаканом в руке». И она обеспечила ему стакан вина в день, на деле оборачивавшийся без малого бутылкой. Касательно кларета речь о количестве не шла. Она выбирала лучший из того, что можно было купить в Лондоне, и он поставлялся в погреба регулярно дважды в год, даже если приходилось на время откладывать счета за жилье и от портнихи Анны. И это возымело эффект. Неясные мысли исчезли с холстов, уступив место написанным торопливым почерком рукописям, провозглашенным чудесными в Лондоне, Глазго и Париже. И хотя Диллон знал, что его ранние творения когда-нибудь станут высоко цениться, он не возражал. И дело было отнюдь не в усилиях Анны: он чувствовал некий творческий порыв и знал, где уже исчерпал свои возможности и где у него есть будущее. И некий конформизм, обретенный им в Толедо, словно какое-то откровение, в Англии все еще воспринимался как своего рода ересь. И эта неортодоксальность вполне вписывалась в картину, создаваемую Анной.

Время больших приемов стало критической отметкой. Нелегко было составлять компании из непримечательных представителей богемы, принимать, ублажать и развлекать их хотя бы один вечер. И даже при подаче простого игристого вина и печенья это обходилось дорого. Однако это снова возымело эффект. Простой закон больших чисел выделил среди этих разношерстных сборищ звезды первой величины. Отбор наступил потом.

Возможно, поворотной точкой стал академический банкет. Он вполне мог оказаться пустышкой, если бы его описали как безвкусное фиаско: газеты вполне склонялись к тому. Но у Анны все получилось. Много трудов ушло на то, чтобы дюжина тщательно отобранных молодых людей разыграла из себя почтенного главу августейшего английского института и его свиту: двенадцать седых бород, двенадцать аристократических поклонов. Анна сохраняла полное присутствие духа. Она сразу отвергла авантюристическое предложение тайком заманить на банкет настоящего главу академии. Она без колебаний заперла в туалете молодую актрису, блестяще разыгравшую неприметную жену председателя академии. Диллон и его закадычный друг Макс Коуп к этому случаю каждый в своей бравурной манере написали пару травести из наиболее обсуждаемых «картин года». А некий влиятельный лондонский торговец, со свойственным ему чутьем уловив, что в воздухе что-то носится, тотчас же купил оба фарса за куда большую цену, чем просили за оригиналы в Академии художеств. Все происходившее искусно держалось под покровом таинственности, хотя об этом знала половина Лондона, и ознаменовало собой апогей и окончание хэмпстедского периода. Периода притворства и розыгрышей, как его называл Диллон.

Девяностые годы девятнадцатого века прошли спокойно. Сначала была поражавшая великолепием белая столовая Оскара Уайлда. Потом появился Джеймс Уистлер, после чего, под влиянием мощного стимула, Лионель Диллон сделался салонным остряком. Посыпались заказы на портреты, атаки на фешенебельный мир завершились вполне закономерной атакой фешенебельного мира. Затем последовали частые визиты в лучшие дома Лондона. Диллон, обретший известность на манер лорда Теннисона и обеспечивший свое благосостояние, послав пару неплохих картин в Центральную Европу, обыденно посещал многочисленные приемы, где всегда присутствовал кто-то из королевской семьи. Наконец, последовал некий конкордат с Академией художеств, и примерно на это же время пришлась помолвка Анны с маркизом Кинкреем, наследником герцога Хортона.

При всем этом нельзя сказать, что Анну Диллон отличал некий «карьеризм». Она всегда была несколько отстраненным существом, как сказал один остряк, жрицей комического духа, полной тайных насмешек. Она любила говорить, что ее выбор предельно ограничен. Земельная аристократия, любое профессиональное сообщество и европейское дворянство тотчас отвергли бы ее. Принять ее смог бы лишь большой дом с либеральными традициями. И хоть она с течением лет органически вписалась в Скамнум, в ней что-то осталось со времен юности. В гостиной с резными панелями на стенах она любила стоять у рояля, стараясь подражать девушке у рояля на холсте Уистлера, висящем на стене. Она сохранила прежнюю стать, ибо то, что время сгладило во плоти, задолго до этого сгладила и запечатлела на холсте мастерская кисть художника.

И все же жизнь герцогини всегда протекала несколько странно, перемежаясь некими комическими периодами. Возможно, они являлись отголосками «буйств» Диллона, только эти излишества приобретали больший размах. Тому примером являлась нынешняя ее шалость, каприз, принявший такие масштабы, что вызвал бы удивление даже в Скамнуме. Нечто подобное она могла бы устроить в Хэмпстеде, и ее отец хоть и посмеялся бы, но охотно бы в этом поучаствовал. Однако Лионеля Диллона уже десять лет как не было на свете, и из его окружения остались лишь лорд Олдирн и Макс Коуп, полубезумный старик с белоснежной бородой и галантными манерами, приехавший внести свою лепту, написав, возможно, свою последнюю картину для Академии художеств: «Трагедия «Гамлет», поставленная в Скамнум-Корте».

До «премьеры» оставалось всего трое суток. В течение всего дня поочередно прибывали гости, и герцогиня все еще представляла их друг другу в остававшиеся до ужина несколько минут.

– Диана, это Чарлз Пайпер, ужасно интересный человек. Чарлз, Марсель Пруст вставил двоюродного брата мисс Сэндис в «Содом и Гоморру». Или же отказался?.. Диана вам все расскажет. Диана, расспросите для меня мистера Пайпера о его новой книге. Наш бедный доктор Банни!

Банни, после долгих и мучительных раздумий решивший, что его черный ящик будет на церемониальном ужине совершенно неуместен, столбом стоял у камина.

– Доктор Банни, позвольте вам представить Тимоти Такера, потрясающе красивого мужчину. Он, знаете ли, выпустил книгу Пайпера. Мистер Такер, это доктор Банни. Он также страстно увлекается фонологией.

Герцогиня повелительно кивнула в сторону издателя с довольно уродливым лицом, который тотчас же завязал разговор о предмете, совершенно ему неизвестном. Подобная словесная эквилибристика считалась нормой на приемах в Скамнуме.

– А что, – мрачно начал Такер, – вы думаете о младограмматиках?

Этот вопрос обеспечивал удачу на девяносто девять процентов. Банни был очарован. Разговор завязался и пошел своим чередом.

Мелвилла Клэя, настоящего красавца, де-факто и без лишних слов представили лорду Олдирну. Готт стоял у окна, слушая, как Макс Коуп вспоминал пикантные подробности из жизни Одри Бердслея. Джервейс Криспин, пожилой кузен герцога, пытался развлекать несколько странную американку с ее пугающе одинаковыми дочерями-близняшками. Элизабет отослали подготовить маленького темнокожего человека – еще одну недавнюю находку ее матери – к разговору с лорд-канцлером о политике. Ноэль беседовал с русской знакомой Джервейса Анной Меркаловой на безукоризненном французском, необходимом будущему члену дипломатического корпуса. В то же время он бросал совершенно недипломатичные ядовитые взгляды на мистера Пайпера, увлеченного разговором с мисс Сэндис. Герцог с любезной улыбкой обходил общество, прикидывая длину стола. Он терпеть не мог есть без присутствия супруги и светской беседы. Пока что гостей собралось, слава богу, не очень много, но последним поездом прибудет еще целая толпа. Пока что он решил заняться вдовой с двойняшками. Он поспешил к герцогине, чтобы та напомнила ему, как зовут эту даму. Миссис Терборг. И как раз вовремя.

Минутная стрелка голландских настенных часов приняла горизонтальное положение, показывая четверть девятого. В открытых дверях показался Бэгот, пожилой дворецкий. Герцог без труда увел за собой миссис Терборг. Ноэль, немного впопыхах освободившись от Анны Меркаловой, прежде чем ее вверили Банни, поспешил в другой конец комнаты. Однако он опоздал. Хозяйка уже успела движением руки пригласить пройти вперед увлеченных разговором мистера Пайпера и мисс Сэндис. Тимоти Такер и Мелвилл Клэй вели под руку двойняшек. Элизабет не отпускала от себя темнокожего, поскольку ей пришлось опекать восточного гостя, как мрачно сказал Ноэль Готту. Сами же они, вместе с Джервейсом Криспином и Максом Коупом, прошли вперед кучкой оказавшихся без пары холостяков и друзей дома. Шествие замыкали герцогиня с лордом Олдирном.

– Печенье, Йэн, – говорила она, – и шампанское из Раймса вместо Реймса!

Лорд-канцлер хмыкнул:

– И бочку яблок в студию для приближенных.

Перед герцогиней Хортон лорд Олдирн мог предстать таким, каким большинство окружающих его никогда не видели, привыкнув к его повседневному официальному облику. Это был человек, достигший успеха и довольный им, предающийся воспоминаниям, несколько отстраненный, терпимый и вместе с тем критичный. Он достиг того возраста, когда оставившие след в мире готовятся оставить и сам этот мир. А поскольку между ним и Анной Диллон существовали давние и трогательно-сентиментальные отношения, он мог доверить свои мысли ей и больше никому.

– Недолго мне осталось собирать яблоки, – сказал он с тонким намеком на литературную аллюзию. – И недолго мне читать Шекспира. Полагаю, еще год-другой с Горацием и Чосером – и потом в Аид на охоту за добрыми и знакомыми призраками.

– Здесь мы вас призраком не считаем, Йэн. Как видите, мы дали вам роль пронырливого и мудрого старца.

Лорд Олдирн покачал головой:

– Шут в тапочках и объект насмешек. А Полоний становится призраком еще до конца пьесы.

Герцогиня сжала его руку.

– Как и все мы, – ответила она. – Кроме молодого Чарлза Пайпера, который должен остаться в живых и написать много добротных романов.

Пайперу отвели роль Горацио.

– Вы знали, что Готт пишет романы?

– Да. Но он стесняется их, поскольку они не добротные. Он считает, что они суть время, украденное у него как у исследователя старинных текстов. Я искала старинные издания для постановки, и его писательство кажется мне недостойным занятием. Я почти уверена, что такой умной голове место в кабинете министров.

– Дорогая Анна, вы так серьезно относитесь к бремени власти! Как насчет того, чтобы на недельку отвлечь меня от государственных дел? Однако в чрезвычайной ситуации они вызывают таких, как Готт. Весьма странно, но никто, кроме профессионального правдоискателя, не сможет выдумать добротную и правдоподобную ложь. Когда нужна пропаганда, профессора оказываются на высоте.

– Кстати, о лжи, – сказала герцогиня, – вы слышали объяснения Джервейса по поводу его русской знакомой?

С этими словами она отправилась рассаживать гостей.

Готт, ничего не подозревая о своей потенциальной роли и значении обмана в чрезвычайной ситуации, оглядывал общество глазами постановщика. Он все больше и больше убеждался в том, что размах намечавшегося представления приобретает угрожающие масштабы. Все началось с невинной семейной забавы. А теперь, хотя публичного освещения не предвиделось, в Скамнум съезжались театральные критики, словно на какой-то важный фестиваль. Съезжались профессора, чтобы качать учеными лысинами над трактовками своих коллег. Съезжались престарелые члены царствующего дома, чтобы высказать вежливое недоумение. Больше всего тревожило то, что съезжались «все» – с целью, безусловно, быть там, куда съехались «все» остальные. И даже если эти «все» являлись избранными – теми, перед кем лорд-канцлер мог лицедействовать без всякой опаски, – они, тем не менее, представляли собой толпу, чья реакция могла оказаться непредсказуемой.

Труппа, которая ставила «Гамлета», обладала одним изначальным преимуществом. Ее отличало тщательное отношение ко всему. Ее члены унаследовали скрупулезность, сочетающуюся с традициями Скамнума касательно ответственности за проведение досуга. Благодаря этой привычке легкомысленный Ноэль никогда не возьмется за крикетную биту или теннисную ракетку, не взвесив предварительно свои силы и шансы. Эта же привычка заставит Элизабет на следующий год оставить Самервилл-колледж и продолжить образование после того, как она чудесным образом найдет свое призвание в изучении множества скучных старо– и среднеанглийских текстов. Именно эта привычка заставляла Джервейса Криспина вскакивать со своего места в палате общин, чтобы обсуждать длинные колонки цифр, невинно обратив взор к потолку. Все это сделает постановку «Гамлета» как можно более достоверной. Однако Готт все же пребывал в сомнениях. Актерское мастерство – настолько трудное дело, что должным образом его можно освоить только из-за финансовой необходимости. Самый лучший режиссер – это дилемма «играй как следует или выметайся».

– Вам не кажется, что игра на сцене – самое неестественное в мире занятие? – раздался справа от Готта голос одной из одинаковых сестер Терборг – мисс Терборг-первой.

– Я только что думал об этом… – Готт про себя отметил отсутствие чудесного единомыслия, сопровождавшего чуть раньше мнение Элизабет о закате. – Однако некоторые говорят, что мы только и делаем, что играем.

– Да, но ведь это же совсем другое дело, так? Мы всегда разыгрываем внутри себя свой идеальный образ – свою «персону», кажется, так? – чтобы возвыситься в своих или чужих глазах. Или же мы притворяемся, чтобы достичь того, чего хочет наше настоящее «я». Однако вся эта затея с перевоплощением в кого-то и примеркой на себя его образа и желаний – в чистом виде фальсификация – разве это не противоестественно?

Сидевшие по обе стороны от нее Готт и Мелвилл Клэй посмотрели на девушку с некоторым любопытством. Готт как преподаватель оценивал ее интеллектуальный уровень. Клэя же заинтересовала дискуссия о теории актерского мастерства. Он с жаром включился в нее:

– Это самое неестественное в мире занятие. Именно поэтому оно до сих пор считается чем-то недостойным. И поэтому оно увлекательно и интересно. Никто никогда не становится кем-то еще. Некем становиться, и это всего лишь неудачная фигура речи. Говорят о том, как актер «проживает» свою роль и все такое. Но это же ведь все надумано, не так ли? Игра есть игра, и удается она, когда ты в форме. Вот почему так трудно играть любителям – потому что все дело в технике.

– Ну, – сказал Готт, – «Гамлета», к счастью, почти невозможно испортить. А поскольку все лежит на ваших плечах, у нас все получится.

– Да, более чем получится! В процессе постановки для меня стало почти откровением, с какой быстротой умные люди набирают нужные навыки. Леди Элизабет прекрасна, а герцог просто великолепен. Оба постигли главную истину. Если игра – это стопроцентная техника, то техника на семьдесят пять процентов состоит из координации и слаженности. – Клэй повернулся к герцогине, чтобы подробнее остановиться на слаженности.

Да, на самом деле во всех проведенных репетициях Элизабет показала себя прекрасно, а герцог просто великолепно. Было нелегко заполучить хозяина Скамнума на сцену. В назначенный час он то наставлял своего управляющего, то получал наставления от страхового агента, то чопорно играл в крокет с женой викария на дальней, обсаженной кедрами лужайке. Он вообще относился к этой затее с каким-то смутным недоверием. Однако когда он оказался на огромном помосте, сооруженном по указанию Готта в банкетном зале, стало ясно, что его роль подходит ему как нельзя лучше. Являлось ли это делом техники или нет, но шекспировский жестокий узурпатор Клавдий воплотился как живой среди окружавших его придворных.

– Анна, – сказал герцог с другого конца стола, – я насчет цветов в длинную галерею в понедельник. Быть может, поставить шекспировские полевые цветы? Я посмотрел книгу о них в библиотеке, и теперь мы сможем заполучить почти все их виды.

– Маргаритка полевая, – уверенным голосом вставил Банни, – и фиалка голубая, и сердечник луговой.

Он с улыбкой оглядел стол с видом человека, придавшего изящества всему происходящему. Все одобрительно смотрели на него, кроме Терборгов, бросавших на Банни холодные взгляды. Только в Соединенных Штатах, подумал Готт, несогласие проявляется столь открыто.

– Пойдемте и нарвем их, – предложила Диана Сэндис.

– Их надо собирать в понедельник, – возразила герцогиня, – но тогда мы будем очень заняты. Хотя мысль хорошая.

Герцог задумался:

– Можно попытаться уговорить Макдональда, чтобы он послал кого-то из своих ребят в лес за цветами. Или, возможно, ребятишек из сторожек. Я поговорю с ним.

Затем, кивая своим мыслям об этой возможности, он продолжил рассказывать миссис Терборг об интересе Шекспира к садоводству. Та, подхватив разговор о цветах, подробно развила тему глоксиний, львиных зевов, хионодоксов и кольквиций, куда более знакомых скорее Макдональду, нежели его хозяину. Сидевший чуть поодаль Чарлз Пайпер слушал их разговор с нескрываемым интересом человека, привыкшего записывать в дневник, прежде чем лечь спать. В его будущих сочинениях некая дама обязательно станет распространяться о глоксиниях, львиных зевах, хионодоксах и кольквициях.

– Кто этот молодой человек, столь внимательно слушающий мою матушку? – спросила мисс Терборг-первая.

– Чарлз Пайпер, романист, – ответил Готт. – Только что вышла его весьма успешная книга «Скотский ярус».

Казалось, что мисс Терборг-первая перебирает у себя в голове некую обширную картотеку.

– Ну конечно: «страшная тайна скотского яруса». По-моему, это о Христе.

– Нет. Это о детстве Достоевского.

– Достоевский, – твердо заявила мисс Терборг, – очень интересовался Христом.

«Через любую пропасть, – подумал Готт, – всегда можно перебросить мостик».

– А вы пишете романы? – поинтересовалась мисс Терборг.

Герцогиня инстинктивно пришла ему на выручку.

– И я решила, что у нас должны быть пожарные. Джайлз, в елизаветинских театрах были пожарные?

– Там случались пожары, – осторожно ответил Готт.

– Ну, я договорилась, что из Кингс-Хортона прибудут трое пожарных, и обязательно в касках. Они встанут у каждой двери рядом с лакеями.

– Анна, – раздался с другого конца стола визгливый голос Макса Коупа, – а о филере ты договорилась? Тебе не кажется, что филер…

– Филер, Макс!

– То есть все ведь придут при драгоценностях, так? К тому же разношерстная толпа. У нас уже здесь очень странные…

– Рыбы, сэр? – произнес Бэгот, оставив бутылки и нарочито бестактно нарушив молчание.

Все в Скамнуме знали, что за престарелым мистером Коупом нужен глаз да глаз. Он почти что выжил из ума: если в нем что-то и осталось, так это умение рисовать. Его тут же с обеих сторон взяли под опеку миссис Терборг и Джервейс Криспин и не отпускали до конца ужина.

Лорд Олдирн разговаривал с темнокожим с той мрачной почтительностью, с которой английский раджа приветствовал бы восточного гостя в сердце империи. Тимоти Такер развлекал Элизабет забавными случаями из жизни знакомого издателя.

– Но особенно смешно у Спандрела вышло с некой Мачмосс. Слыхали о такой? Эта милая старушка жила в Девоне и много лет назад прислала ему рукопись под названием «Семьи в западных графствах, которые я знала». У Спандрела острый нюх, и он учуял, что тут пахнет романами, а не семейными байками. Разумеется, он сделал ей имя. Эта милая старушка мало что понимала в искусстве извлечения выгоды буквально из пустого места, но при этом очень скоро талант Мачмосс в средних графствах оценили достаточно высоко. Через пару лет Спандрел уже основал платную школу, в которой обучал женщин искусству литературоведения и сочинительства. Его ученицы были отнюдь не старушками, но милая Мачмосс принимала их радушно, и они платили ей искренней благодарностью. Мачмосс помогала им развивать способности, и дела у Спандрела пошли на лад. И все бы хорошо, но в один прекрасный день Мачмосс отдала Богу душу. Причем совершилось это как-то очень уж быстро и, так сказать, не к месту, когда школа еще не набрала сил и не могла функционировать на полную мощь. Это озадачило Спандрела и поначалу буквально поставило в тупик. Но затем на него нашло озарение. По его словам, получилось это вот как. Он прогуливался по парку. И неожиданно ему пришло в голову, что Мачмосс до сих пор продолжает участвовать в жизни школы, но только уже сверху, с небес. Он решил устроить спиритический сеанс, и…

Готт вдруг заметил, что разговор Ноэля с мисс Терборг – второй протекает на удивление туго. Беседа явно достигла той безысходной фазы, когда бросаешь реплику за репликой в глухой и безмолвный колодец. И тут одна из реплик произвела совершенно неожиданный эффект. Мисс Терборг-вторая громко вскрикнула.

Разговоры о литературной деятельности призрака Мачмосс, вежливые расспросы лорда Олдирна о йогах и гуру и прочая болтовня тотчас смолкли. Все недоверчиво посмотрели на Ноэля – особенно Джервейс, который вдруг решил, что тот рассказал невинной девушке анекдот, услышанный им чуть раньше от самого Джервейса в бильярдной.

Ноэль смущенно рассыпался в извинениях перед своей дамой и всеми присутствующими:

– Ужасно извиняюсь, не думал, что кто-то испугается, это просто история…

– История! – мрачно повторил Джервейс.

– Просто история о Черной Руке, знаете ли.

Мисс Терборг-вторая возбужденно прижала руку к плоской груди.

– Так глупо с моей стороны. Прошу прощения, герцогиня, но я с детства пугаюсь, слыша о тайных обществах и прочем… Черная Рука!

Герцог несколько сурово посмотрел на своего юного родича.

– Что за выходки, Ноэль?

– Ничего такого, сэр. Дурацкая шутка… Элизабет видела… какое-то письмо с угрозой. Думал, посмеемся. Ужасно извиняюсь, что расстроил мисс Бертог… то есть Терборг…

Это никак не походило на учтивые шутки, которые Ноэль надеялся в будущем отпускать на ужинах в европейских посольствах. Элизабет взяла на себя труд все объяснить:

– Несколько машинописных строк, которые Ноэль получил по почте. Цитата из Шекспира, что-то о мести.

Раздался недоуменный гул голосов. Готт взглянул на лорда Олдирна, но лорд-канцлер ничего не сказал. Скорее всего он не намеревался объявлять, что с ним сыграли такую же шутку. Чутье политика подсказывало ему молчать даже о глупой выходке. Однако другой политик реагировал совсем по-иному. Джервейс Криспин с жаром откликнулся на слова Элизабет:

– Месть! Вот странно. На днях я получил то же самое.

Все присутствующие с любопытством смотрели на него.

– Да. Перед самым отъездом сюда мне в палату общин пришла телеграмма. Всего два слова.

На сей раз лорд Олдирн заговорил:

– Два слова?

– Гамлет, отомсти!

– Любопытная штука, эти послания, – сказал герцог, когда мужчины остались одни. – Кто бы мог сыграть такую шутку? – Лениво-добродушным взглядом он обвел своих гостей. Прямо-таки антипод Клавдия, короля Датского, подумал Готт. – Очень забавно.

– Очень плохо! – вдруг с жаром воскликнул темнокожий. Это было первое, что он сказал не сглазу на глаз, так что все удивленно посмотрели на него. – Это страшно, когда насылают проклятие!

– Не знаю, как насчет проклятия, – непринужденно ответил Тимоти Такер, – но мне кажется, что мы имеем дело с розыгрышем, причем довольно глупым. Весьма странно, что образованный человек, знающий Шекспира, опустился до такой нелепицы.

– Странно то, что люди по-своему знают Шекспира, – заметил герцог. – Например, нынче утром мне стало известно, что Макдональд, мой старший садовник, знает своего Шекспира вдоль и поперек.

– Макдональд, – вскинулся лорд Олдирн. – Мистер Готт, это Макдональда мы встретили, когда подъезжали?

Готт рассеянно кивнул.

– Здесь дело не только в знании Шекспира, – произнес он.

Тут Макс Коуп, который, казалось, мирно дремал в кресле, вдруг визгливо спросил:

– Это ведь загадка «найди торговку устрицами», так?

После этого, обведя стол хитрым взглядом, он разразился старческим хихиканьем. Насколько мог судить Готт, оно привело в недоумение всех, кроме лорда Олдирна. Однако никто и не думал расспрашивать престарелого живописца. Макс снова задремал.

– Коуп имел в виду, – пояснил Готт, – что слова в телеграмме Криспина «Гамлет, отомсти!» не имеют, как вы помните, к пьесе Шекспира никакого отношения. Это, возможно, строчка из какой-то ранней пьесы, в настоящее время утерянной. Впервые она появилась в 1596 году как шутка в книге Лоджа «Черный юмор». Там есть упоминание о призраке, который жалобно крикнул в театре, наподобие торговки устрицами: «Гамлет, отомсти!» Из этого не следует, что наш шутник – эрудированный субъект, однако похоже на то, что он покопался в антикварных изданиях.

Закончив свои объяснения, Готт с любопытством посмотрел на Мелвилла Клея. Он подумал, что упоминание торговки устрицами не должно было привести Клея в замешательство: в последние несколько дней он продемонстрировал довольно глубокое знание елизаветинской драмы и того, что с ней связано. Но Клэй развеял все его сомнения.

– Конечно! – с жаром воскликнул он. – Совсем забыл. Есть еще и другие упоминания. Это была довольно распространенная шутка.

Готт кивнул:

– Да. Но это не очень-то помогает нам вычислить шутника. А откуда пришли эти послания?

– Мое опустили в ящик нынче утром в Уэст-Энде.

Возникла пауза, во время которой все взоры обратились к Джервейсу Криспину. Однако тот молчал, пока его напрямую не спросил сам герцог. Даже тогда он произнес с большой неохотой:

– Мою телеграмму послали из Скамнум-Дуциса.

Тут всем вдруг стало ясно, что досужие разговоры о посланиях начинают выходить за пределы приличий. Все проявили к ним живейший интерес, кроме Пайпера, который не увидел там ничего, что можно вставить в роман. Казалось, даже Макс Коуп следил за беседой, открыв один глаз. Но все в равной мере знали, что пора переменить тему. Герцог встал и, взяв под руку Макса Коупа, повел всех в гостиную.

Ожидалось прибытие новых гостей, и труппа держалась вместе, чтобы приветствовать их. Герцогиня решила поставить всех в круг и начать общее обсуждение пьесы. Какое-то время оно касалось практической стороны: костюмов, грима, завтрашних репетиций. Затем перешли к историческому аспекту, и говорить пришлось «специалистам»: Готту, чувствовавшему некоторую неловкость, лорду Олдирну, обладавшему поверхностными знаниями обо всем, Мелвиллу Клэю, досконально изучившему всех известных Гамлетов, и герцогине, с головой погрузившейся в изучение предмета. Упоминалось многое: автоматически опрокидывавшийся табурет Гаррика в начале сцены в чулане, постановка на борту «Дракона» в Сьерра-Леоне в 1607 году, госпожа Сиддонс и другие женщины-Гамлеты, традиционное мнение, что сам Шекспир лучше всего играл роль тени отца Гамлета. Миссис Терборг с потрясающей точностью рассказала о знаменитом выступлении Уолтера Хэмпдена в роли Гамлета в 1918 году в Нью-Йорке. Элизабет вспомнила, как Пепис однажды целый день учил наизусть «Быть или не быть». И тут герцогиня воспользовалась выпавшим ей шансом. Она тотчас уговорила Клэя выступить в роли мистера Пеписа и прочесть монолог, обращенный к миссис Пепис. Все, что Анна Диллон когда-то заставляла неизвестных молодых людей проделывать в Хэмпстеде, она без колебаний навязывала знаменитостям в Скамнуме.

Для актера нет ничего более трудного, чем импровизировать в гостиной, даже если там сидят его благосклонные почитатели. Однако Клэй и виду не подал, что это его раздражает: непростая задача тут же увлекла его. С полминуты он стоял, нахмурив брови, и вдруг в комнате оказался Пепис. А Готт, бывший невысокого мнения об актерах, почувствовал, что двухминутная – не больше – яркая вспышка таланта представляла собой одно из прекраснейших зрелищ, когда-либо виденных им. Каждый мог иметь свое представление о Пеписе и о Гамлете, однако столь тонкое и убедительное представление Пеписа в роли Гамлета стало пусть крохотным, но истинным сценическим триумфом. Оглядев комнату, огласившуюся восторженными восклицаниями, Готт заметил, как сузились смотревшие на Клэя глаза лорда Олдирна, словно тот увидел что-то ужасное. Он заметил, что Чарлз Пайпер напряженно размышляет, как размышляет каждый писатель, увидев нечто необыкновенное. Общее настроение передалось даже престарелому Максу Коупу: живописец покрякивал от удовольствия. Только интеллигентный индиец выглядел по-интеллигентски смущенно. Благодаря навязанной его стране странной системе образования, он, безусловно, изучал и «Гамлета» Шекспира, и «Дневники» Пеписа. Но это внезапное преображение лежало за пределами его понимания.

Для герцогини это стало отправной точкой, чтобы перейти к другой теме. Теперь она обратилась к предмету, который часто обсуждала с Клэем: Гамлет в исполнении Дэвида Гаррика, и в особенности его первая встреча с тенью отца. Она процитировала двустишие:

Он в роль входил естественно – все было ловко, точно, споро,

Как будто, лишь сойдя со сцены, он начинал игру актера.

– Да, но в любом случае это было ненатурально. Ясно же, что он проделывал все слишком медленно, театрально, если угодно. Так писала «Сент-Джеймс хроникл», даже Лихтенберг так говорил, а уж он знал свое дело.

Вот человек, подумал Готт, который может без тени смущения говорить о тонкостях своей профессии в любой компании. Все заинтересовались.

– Гаррик же преувеличенно подчеркивал видимый ужас. Такого мнения придерживался Джонсон, да и Филдинг тоже.

– Похоже, что вы воочию видите это, – обронила герцогиня.

А Клэй и впрямь словно видел все воочию. Он все еще стоял, опять нахмурив брови, и смотрел на Дэвида Гаррика на сцене «Друри-Лейн» почти двести лет назад.

– Плащ и большая шляпа, – тихо произнес он. – Вот на чем все строилось.

В то же мгновение Ноэль выскочил из комнаты и сразу вернулся с широким плащом и мягкой черной шляпой. Такие шляпы с чудовищно широкими полями обожают носить студенты – поклонники муз.

– Шляпа уже не та, что раньше, – веселым голосом объяснил он. – В свое время мы с ней искупались в фонтане колледжа Святого Антония. Но может и подойти.

Клэй сразу взял у него плащ и накинул его. Затем он небрежно водрузил на голову шляпу. Готт ощутил некую неловкость и угадал ее в других. Перед ними предстала совершенно гротескная фигура: мужчина в изящном вечернем наряде, оттеняемом черно-алым плащом щеголя двадцатого века, собиравшийся превратить элегантно убранную гостиную с полотнами Уистлера, Диллона и Коупа и с вазами эпохи Мин и Тан в стены замка Эльсинор. Но Клэй, взглянув на освещение, подошел к двери и защелкал выключателями, чтобы достигнуть нужного эффекта: получить приглушенный свет в дальнем углу темной комнаты.

– Горацио! – весело воскликнул он. – Вспомни свои строки!

С этими словами он встал посреди неяркого круга света.

После этого Клэй спокойно, без всякого напускного драматизма, словно декламирующий с кафедры учитель, прочел строки Гамлета, перемежающиеся доносящимся до стен шумом веселья:

Король всю ночь гуляет напролет,

Шумит и пьет, и мчится в быстром танце.

Едва осушит он бокал рейнвейна,

Как слышен гром и пушек, и литавр,

Гремящих в честь победы…[1]

Затем из глубины небольшой аудитории послушно откликнулся голос Пайпера-Горацио:

Обычай это?

Клэй повернулся чуть в сторону и улыбнулся – все тот же Мелвилл Клэй, декламировавший Шекспира в небольшой гостиной Скамнума:

Да, конечно, так.

И я к нему, как здешний уроженец,

Хоть и привык, однако же по мне

Забыть его гораздо благородней, чем сохранить.

С этими словами Клэй незаметно исчез, словно на монтажном стыке кинопленки, а вместо него появился Гамлет Дэвида Гаррика. В круге света будто наступил восемнадцатый век, и все ощутили это благодаря тонкому мастерству актера. Готт, восхищенно наблюдавший игру, услышал, как сидевший рядом с ним Банни изумленно ахнул, услышав гласные и согласные, словно шагнувшие из 1750 года. Сложные и трудные речевые обороты, погружавшие слушателя в некий полумрак, сопровождались сгущавшейся темнотой. Поворот плеча – и нижняя часть лица скрылась из виду. Наклон головы – и поля шляпы спрятали глаза. На какое-то мгновение остались видны лишь нос и рот, затем тьма скрыла все, кроме выразительно двигавшихся рук. А голос продолжал:

Его осудят,

За то, что в нем одно пятно,

Хоть будь оно клеймо слепой природы.

Исчезла одна рука, затем другая: голос смолк во тьме, отвечающей темноте, растворившись в непроглядной мгле последних строк:

Как добродетель

С безмерно благородною душой.

Пылинка зла уничтожает благо.

Плащ зловеще окутывал неподвижную фигуру. Воцарилось молчание. Готт вдруг подумал, что во время этой паузы мисс Терборг-вторая может снова закричать. Затем Пайпер воскликнул:

– Смотрите, принц, он снова к нам идет!

В тот момент никто не сомневался, что явилась тень отца Гамлета. С проворством гимнаста Клэй сделал поворот вокруг себя и замер в чисто театральной, но все же наводящей ужас позе. Шляпа упала на пол, плащ завернулся назад. Клэй стоял, широко расставив ноги, отведя в сторону и вверх левую руку, а правую склонив вниз и широко разведя пальцы. Вся эта дрожащая фигура полностью соответствовала застывшей на лице маске неподдельного ужаса. В воцарившейся тишине медленно текли секунды. Затем на выдохе голос произнес:

– Спасите нас, о неба серафимы!

За этим с потрясающей быстротой последовал мелодичный смех Мелвилла Клэя. Включился свет. Актер с какой-то насмешливой методичностью разглаживал помявшуюся шляпу Ноэля. Он и бровью не повел.

– У Гаррика, – произнес он, – конечно, получалось лучше. Но общий замысел примерно такой.

Готт оглядел комнату. Лорд Олдирн куда-то исчез. Почти все находились в состоянии некоего «сценического шока»: кратковременный натиск великолепного актерского мастерства и внезапное возвращение к реальности повергли публику в некое оцепенение. Герцог разрядил обстановку:

– Знаете, будь я тенью, я бы испугался куда больше!

После этого находившиеся в гостиной окончательно пришли в себя: посыпались поздравления, и началось оживленное обсуждение.

И все же Готт чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Элизабет выглядела чем-то озабоченной. Герцогиня с особым жаром погрузилась в дискуссию. Герцог снова принялся играть столь привычную ему роль шутника. Все почувствовали явное облегчение, когда с подъездной дорожки раздался шум машин, возвещавший о прибытии гостей.

* * *

Половина одиннадцатого вечера – не совсем подходящее время для прибытия на долгие выходные. Объяснения, безусловно, раньше изложенные письменно, теперь повторялись лично. Лорд и леди Траэрн давали один из своих колониальных приемов: в этом году их много как никогда! Сэр Ричард Нейв читал лекцию в Обществе по улучшению отношений полов на тему «Психологический базис материнских сообществ». Профессор Маллох принимал устные экзамены в своем родном Абердине. Супруги Марриэт надеялись, что столь ранний отъезд на неделю из Лондона станет событием, однако обстоятельства сложились так, что они могли вырваться лишь на пять дней. Томми Поттс объяснял, что в Уайтхолле нынче работаешь как негр, будто ты человек второго сорта. Памела Хогг садилась на полуденный поезд, открыв страшную тайну об Армагеддоне – нечто смутное и даже тревожное, пока не узнаешь, что речь там идет о лошади. Миссис Платт-Хантер выступала в Альберт-холле против чего-то дурного и возмутительного. Не вполне благочестиво выглядевший банкир громко жаловался, что пропустил обедню – как выяснилось, на линии Париж—Кройдон – и на то, что не смог прочесть продолжение романа во время чрезвычайно утомительного путешествия сушей и морем. Блестящая дама в полном вечернем туалете объявила, что прибыла прямо с похорон своей престарелой гувернантки. Приземистый и толстый парламентарий, не имевший понятия о пятне губной помады у себя на лысине, бормотал что-то невнятное о комитетах.

Подавали сандвичи, виски и горячие напитки, как после танцев. В небольшой гостиной толпилось с три десятка людей, и все они смеялись, болтали, вскрикивали и беспорядочно двигались.

«Неужели это и есть то, – подумал Готт, – что Элизабет назвала праздником варваров? Или это действительно общество воспитанных людей, имеющих общие вкусы, мнения, суждения и понятия, перед которыми можно уверенно и непринужденно разыграть сложную постановку? Вправду ли лорд-канцлер Англии и Памела Хогг принадлежат к одному кругу, достаточно прочному и однородному, чтобы первый из них сыграл Полония для другой? Или же герцогиня выдумала это общество, привнеся его из романов своего детства, и вся затея обернется наигранным фарсом? Что лорд Олдирн думает об этом хаотически растущем сборище?»

Но лорда Олдирна по-прежнему не было видно.

Готт вежливо отделался от миссис Платт-Хантер, пожелавшей, чтобы он подписал воззвание или петицию к правительству Бразилии. Он увернулся от профессора Маллоха, приближавшегося к нему с явным намерением поговорить о Шекспире. Он увильнул от сэра Ричарда Нейва, пустившегося в банальные рассуждения о вымышленности личности Христа, и выскользнул на террасу. Блеклый лунный свет заливал сады, где-то внизу сверкая на водной глади, высвечивая складки местности и оттеняя неясный силуэт холма Хортон-Хилл. Сквозь открытые окна доносился гомон голосов. Готт в поисках тишины прошел по широким ступеням на нижнюю террасу. Он остановился там, где на длинной балюстраде виднелись смутные очертания огромной мраморной статуи – вероятно, Геркулеса эпохи Генриха Восьмого, – и стал смотреть на лежавшие внизу холмы. Эта пьеса не давала ему покоя.

Да, в воздухе действительно висело какое-то напряжение, и его надо было разрядить, чтобы избежать катастрофы. Теперь он чувствовал, что причина этого напряжения заключалась в этих дурацких таинственных посланиях. Начать хотя бы с того, что вся эта затея с постановкой «Гамлета» являлась несколько надуманной – прихотью, навязанной Скамнуму, нежели чем-то для него естественным. Он сам достаточно часто бывал в Скамнуме, однако это случалось до того, как он стал выступать здесь в роли ученого и знатока средневековых текстов. Разговоры в гостиной герцогини о воссоздании елизаветинского театра вызывали у него беспокойство. Он чувствовал себя неловко, словно член Королевского научного общества, которого попросили подробно рассказать об атомах и электронах. Несколько веков назад подобные вещи сочли бы уместными, когда Фулк Гревилл и Джордано Бруно спорили о теории Коперника в гостиных елизаветинского Лондона. Или когда благородное семейство Бриджуотер обсуждало возвышенный стиль и риторику «Комуса» Мильтона в замке Ладлоу. Однако теперь актерство становилось семейным занятием, а театральность при этом оставалась театральностью, и общее мнение о них современного, кидающегося из крайности в крайность общества выразил сэр Томас Бертрам, когда прекратил подобную несуразицу в романе «Мэнсфилд-Парк».

Досуг как таковой исчез. Из всех собравшихся здесь наиболее способные были поглощены становившимся с каждым днем все труднее делом управления Британской империей и соблюдения равновесия в Европе. Остальные же не столько наслаждались досугом, сколько бездельничали «в поте лица»: рассуждали об Армагеддоне или переживали по поводу демонстраций в Бразилии. В общем и целом, постановка «Гамлета» в Скамнум-Корте, как бы серьезно к ней ни относились главные исполнители, должна была состояться в довольно напряженной атмосфере. Верно, что герцогиня самым тщательным образом отсеяла кандидатов на роли. Такер, Пайпер, американки, столь органично и живо сошедшие со страниц романов Генри Джеймса, – все они весьма неплохо вписывались в Скамнум. Или же в образ Скамнума, который пыталась подчеркнуть герцогиня. И тут Готт пришел к мнению, что дело, в конце концов, обстояло не столько в людях, сколько в месте. За свои сравнительно недолгих двести лет это огромное поместье успело обрасти традициями. Но вовсе не традиции органично сочетаются с эксцентричностью, несмотря на либеральные претензии принимать все интересное и забавное. Как все постройки хмуро смотрели на готический зал Питера Криспина, так и самый дух вотчины неодобрительно взирал на пьесу, которую собрались здесь ставить. Этим и объяснялся эффект, который загадочные послания произвели на гостей: они намекали на скрытое присутствие чего-то недоброго. Оно породило подсознательное ощущение того, что вся затея с постановкой являлась неуместной. И эту неуместность все ощутили вновь, когда Мелвилл Клэй проделывал свои восхитительные трюки в гостиной.

Готт опустил руку в карман смокинга, ища портсигар, и наткнулся на гранку программы, которую раздадут публике в понедельник вечером. «Режиссер-постановщик – Джайлз Готт, магистр гуманитарных наук, член Британской академии, преподаватель елизаветинской драмы, профессор колледжа Святого Антония». Остальных титуловали короче: напротив Клавдия стояло «Эдвард Криспин», а напротив лорд-канцлера Англии в роли Полония – просто «Йэн Стюарт», каким его когда-то давно знали в Хэмпстеде. Однако с режиссером герцогиня – несомненно, памятуя об эффекте – явно переборщила. Тут Готт вспомнил несколько ироничный взгляд профессора Маллоха в гостиной. Он с головой ушел в постановку, и она должна состояться.

Обдумывая детали, он снова поднялся на верхнюю террасу в восточной оконечности главного здания. Там находилась колоннада, вечером и ночью освещаемая длинным рядом прикрепленных к карнизу ламп. В их свете Готт заметил лорд-канцлера. И тут он вдруг понял, что все его размышления и сиюминутные сомнения вмиг утратили свою «вселенскую» значимость.

Лорд Олдирн задумчиво расхаживал взад-вперед какой-то странной шаткой походкой, свидетельствовавшей не только о его преклонных летах. Он и впрямь казался очень старым, словно прибавил десять лет с того момента, как весело болтал за ужином с хозяйкой. В руке он держал бумагу, похожую на официальный документ. Его лицо выражало сосредоточенность и серьезность, свойственные ученым мужам или государственным деятелям в момент напряженных раздумий. Готт долго смотрел на него, после чего повернулся и направился туда, откуда пришел.

3

Оглядываясь на дни, непосредственно предшествовавшие постановке, Готт воспринимал их – несмотря на сопровождавшую их повседневную суету – как некий «разгул» разговоров. Серьезных, несерьезных, праздных, относящихся к «Гамлету» и не относящихся к нему, общих и с глазу на глаз, продолжительных и отрывочных – разговоров по любому поводу и без. Большинство из них забывались на следующий день. Однако вскоре обстоятельства заставили Готта вытаскивать их разрозненные отрывки из глубин забвения, просеивать и анализировать так, как он не делал никогда раньше.

Утро субботы началось со встречи с Чарлзом Пайпером в их общей ванной.

– Обычно, – начал Пайпер, открывая краны, – после горячей ванны у меня получается написать от пятисот до восьмисот слов.

– А у меня, – ответил Готт, неосторожно выступив в роли собрата по перу, – вдохновение случается после бренди и оладий.

– Действительно… оладий? Вот уж не слышал. – Пайпер смотрел на Готта, словно на экспонат в музее Виктории и Альберта. – А что побудило вас писать детективы? – с вежливым интересом спросил он.

– Моральные соображения. Попытка несколькими часами развлечения искупить многие часы скуки.

После секундного размышления Пайпер мысленно положил этот ответ на одну из полочек: «Увиливание», «Неудачная шутка» или «Академическая психология». После этого он продолжил «допрос».

– Не кажется ли вам, – торжественно спросил он, – что собственно беллетристика и повествовательная мелодрама суть абсолютно разные жанры?

– Сомневаюсь, что между ними существует абсолютная грань. Диккенс использовал некий гибрид романа и мелодрамы – и весьма успешно. – Готт прервался, чтобы включить душ. – Разумеется, в беллетристике повсеместно используются кисти потоньше. Там избегают ярлыков, кроме тех случаев, когда они функционально необходимы: горячо, холодно. Мелодрама основывается на больших и заметных ярлыках: коврик у ванны. Никакой аристократической сдержанности.

С этими словами Готт указал на некрашеный пробковый прямоугольник у своих ног. Пайпер, снова взяв паузу для некой маркировки, перешел от вопросов к утверждениям:

– Я думаю, что они происходят из различных отделов мозга. Беллетристика исходит из того, что называется «воображением». Мелодрама исходит из «прихоти». Это некое бурление примитивных инстинктов, праздник подсознательного, фантазия.

– По-моему, вот концепция романа, – сказал Готт, простодушно-восхищенно посмотрев на Пайпера. Однако тот, чуть помешкав, чтобы черкнуть «ирония» в невидимом блокноте, развил свою мысль.

– Я вижу разницу между своей жизнью наяву и во сне. Жизнь наяву посвящена образному «сочинительству», где главную роль играют ценности. Но в моих снах, как и в мелодраме, ценностей очень мало. Там все на уровне выживания. Нападение и бегство, охота, заманивание и хитрость. Постоянное осознание физических действий и материальных объектов как неких элементов поединка. И разумеется, неотступное чувство неизвестности и таинственности, сопровождающее сны. Если бы я писал мелодрамы, я брал бы их из снов.

– А что же «Гамлет», шекспировская драма, основанная на примитивной интриге? Является ли она примером сочетания мелодраматического и образного сочинительства?

Пайпер задумался.

– Возможно, – сказал он, – в данном случае это неприменимо. Взятый Шекспиром мелодраматический материал мог быть не столь впечатляющим…

Но тут началась тема, на которую Готт ежегодно проводил несколько десятков утомительных обсуждений с несколькими десятками более или менее прилежных студентов. Слушая ремарки Пайпера, он вдруг почувствовал себя виноватым – как в похожих обстоятельствах чувствовал себя великий лексикограф Сэмюель Джонсон, – что отвлекся и думал о мальчике-с-пальчик.

– …И я считаю это неотразимым, – произнес Пайпер.

Готт понимающе кивнул:

– Неотразимым.

Однако Пайпер не поддался обману. Он сделал невидимую пометку «профессорская исключительность, не прислушивается к чужому мнению» и терпеливо начал сначала:

– Возможно, я подавляю в себе мелодраматические стремления: начнем с того, что я их не ощущаю. Но они готовы забурлить. И если они не проникнут в мои произведения, они, полагаю, проникнут в мою жизнь. Если мне встретится некое королевство Руритания с приключениями в стиле «плаща и кинжала», я воспользуюсь этой идеей. И, как я уже говорил, в реальной жизни я нахожу ваше творчество – хитроумное избавление от трупа и так далее – просто неотразимым. – Пайпер поправил большие очки в роговой оправе, через которые он обычно наблюдал мир. – Таким же неотразимым, – смущенно добавил он, – как прекрасная и желанная женщина. – Он распахнул окно ванной. – Вы делаете дыхательную гимнастику? Я – каждый день.

* * *

Весьма возможно, как сказал герцог, что его матушка все же явится из дамских апартаментов, чтобы посмотреть постановку. Диана Сэндис, сидевшая возле Анны Меркаловой, заметила, что вдовствующая герцогиня – очень строгая дама. Пайпер сделал пометку «все девушки к двадцати годам начинают активно искать партнера», Ноэль с упреком посмотрел на Диану, Элизабет задумчиво поглядела на Готта. Банни, окруженный блюдами, неизменно подаваемыми к завтраку в Америке, тотчас проявил интерес.

– Сколько ей лет? – спросил он герцога.

– Что?.. Девяносто четыре.

Банни вытаращил глаза:

– Но она еще бодрая?

– Исключительно.

– Не… глухая, случайно?

Миссис Терборг сурово взирала на своего соотечественника поверх чашки с кофе. Герцог ответил, что его матушка, разумеется, не оглохла, однако добавил, что теперь она живет в почти ничем не нарушаемом уединении. Банни как-то загадочно кивнул.

– Вот это самое главное! – заявил он. – Вы думаете, она согласится помочь? Девяносто четыре года и живет вдали от мира. Видите, как это важно?

Он почти умоляюще посмотрел на герцога.

– У вашей матушки, возможно, нет изменений.

– Нет изменений?!

– Поздних языковых изменений.

Банни что-то быстро посчитал в уме.

– Полагаю, – сказал он, задумчиво глядя на Тимоти Такера, – что она наверняка помнит самые старинные слова и выражения. – Он перевел взгляд на мистера Боуза. Его глаза вдруг засверкали. – Возможно, она даже произнесет что-то такое, что мы давно уже позабыли! Будет большой удачей услышать нечто подобное…

Завтрак в Скамнуме был в самом разгаре. За большими столами сидели человек двадцать. Еще трое или четверо опустошали тарелки с горячим. Однако Банни удалось привлечь внимание всех гостей. Увидев, что его заметили, он развил тему.

– Ваш дворецкий, – говорил он герцогу, – интересный, интереснейший человек. Он, как вы знаете, родился в Беркшире, как и его родители. Но почти наверняка его фамильные корни в Кенте. Есть некоторые безударные гласные… – Как только интерес к Банни начал исчерпываться, ему удалось снова подогреть его: – Вчера вечером Бэгот согласился помочь мне. Я попросил его прочитать «Отче наш».

Герцог удивленно воззрился на своего гостя:

– Попросили Бэгота прочитать «Отче наш»! Право же, доктор Банни, вам надо познакомиться с моим садовником, Макдональдом. Это будет интересно вам обоим.

– «Отче наш», – подтвердил Банни, с улыбкой оглядывая стол. – Там есть интересные сочетания речевых элементов. Бэгот любезно согласился помочь, и вот результат.

Нагнувшись под стол, Банни достал черный ящичек и щелкнул выключателем. Все за столом смолкли в напряженном ожидании. Затем черный ящичек заговорил высоким фальцетом.

– Я не крикну: «Гамлет, отомсти», – произнес прибор.

Наступила неловкая пауза, после чего с другого конца стола кто-то сухо заметил:

– Незнакомая версия, сударь мой.

Это оказался сэр Ричард Нейв.

– Кентская или беркширская, доктор Банни?

На сей раз это был профессор Маллох. Оба прибыли после того, как открылись таинственные послания.

Банни уставился на свой прибор так же, как Валаам мог взирать на свою ослицу. Ноэль взял на себя труд просветить вновь прибывших:

– Если мисс Терборг возьмет себя в руки, я объясню. Это Черная Рука. Он поработал вчера, и вот он снова здесь. Только похоже, что он передумал. На самом деле он сменил тактику или начал все заново. Он не крикнет: «Гамлет, отомсти».

– Интересно, а почему это он передумал? – с видом знатока подхватила миссис Терборг. Безусловно, предыдущим вечером она, как и Готт, поняла, что Черная Рука вносила общую сумятицу. Теперь она увидела преимущества того, что этот предмет стоит рассмотреть с точки зрения эксцентричности.

– Полагаю, Черным Рукам следует проводить более последовательную политику, если они хотят произвести впечатление. А доктор Банни, кажется, остался безучастным.

– Как приятно думать, – быстро продолжила мисс Терборг-первая, – что даже если мы не установим личность Черной Руки, доктор Банни сможет определить, откуда родом его дедушка и бабушка.

– А мне кажется, что это просто жутко, – сказала мисс Терборг-вторая.

* * *

Готт, Ноэль, Нейв и Маллох вместе отправились в банкетный зал. Рядом с Маллохом Ноэль чувствовал себя не в своей тарелке. Его журнал под названием «Тигель» обычно не очень интересовался учеными мужами. Он вполне довольствовался тем, что скрывал их за собирательными фигурами некоего профессора Вабба и его ассистентов, доктора Джим-Джима и мистера Джо-Джо. Однако журнал уделил внимание профессору Маллоху, он даже поместил рецензию на его исследование «Гамлета», названное «Демонстрация насилия». И Маллох написал короткий сухой ответ. Теперь, столкнувшись с Маллохом как с гостем Скамнума, Ноэль склонялся к тому, что ответ являлся своего рода комплиментом. В свое время он казался неким стимулом: профессор Маллох и профессор Вабб причудливо и абсурдно переплетались в нескольких абзацах редакционной статьи «Тигля». Ноэль недавно перечитал ее перед сном, и хотя она все еще казалась смешной – редакционные материалы Ноэля были гораздо веселее творений его авторов, – она в то же время поразила его своим явным ребячеством. И вот Маллох предстал перед ним во плоти: сухой, вежливый, невероятно начитанный и скорее всего постоянно и критически читавший «Тигель» от корки до корки. Ноэль чувствовал себя очень неловко.

– А эта история, – говорил Маллох, – о детях-гидроцефалах на похоронах девочки, привыкшей мучить кошек! Интересно, автор с врачом консультировался?

– Полагаю, он немного не в себе, – натянуто ответил Ноэль.

– Да-да. Я имел в виду консультацию касательно правдоподобности истории. Нейв, вы читаете журнал мистера Гилби? Там есть история о детях-гидроцефалах…

После этого Маллох попытался заручиться поддержкой врача в деле научного опровержения медицинской базы последнего шедевра «Тигля». Да уж, он был невероятно начитан. Казалось, он знал об этом больше, чем сам Нейв. Вот так всегда. Накопят огромные запасы информации – и у них всегда наготове факты, чтобы бросить ими в тебя. Тем временем всегдашняя вежливость Криспинов возобладала. Он учтиво перевел разговор на висевшее на стене великолепное полотно Фантен-Латура. После этого Маллох высказал несколько глубокомысленных замечаний о художнике.

Готт начал разговор с Нейвом на другую околомедицинскую тему:

– Вы обратили внимание на близняшек-американок? Их совершенно невозможно отличить друг от друга – пока они не начнут говорить. Ванесса на удивление умна, а Стелла почти пустышка. Вот ведь странно, а?

Нейв кивнул.

– Именно так. Они полностью идентичны, – он подыскал научный термин, – однояйцевые близнецы. Это значит, что у них одинаковая генная структура. Если они разительно отличаются по интеллектуальному развитию, то это чрезвычайно интересно с точки зрения психологии, поскольку разница скорее всего обусловлена воспитанием или окружающей средой. Надо будет с ними поговорить.

Психолог живо заинтересовался этим явлением. Но Готт видел его со своей колокольни.

– Они совершенно неотличимы по виду, но окажутся ли они таковыми, так сказать, микроскопически? Например, по отпечаткам пальцев?

Нейв, который скорее всего не знал о хобби Готта, слегка удивился.

– Не уверен. Но надо думать…

В их разговор вступил Маллох, шедший рядом с Ноэлем:

– Галтон исследовал отпечатки пальцев однояйцевых близнецов. Он обнаружил, что хотя они очень похожи, но все же разнятся.

Готт отказался от интересной гипотезы. Ноэль, трусивший позади непобедимого Маллоха, едва не застонал. У входа в зал он чуть не налетел на мощную фигуру миссис Платт-Хантер.

Готт немного занервничал: специалисты должны были в первый раз осмотреть построенную по его указаниям сцену.

– Ага, – произнес Маллох, – Фортуна.

– Да. Поскольку зал прямоугольный, я подумал, что лучше всего взять за образец Фортуну.

Маллох засомневался:

– Я бы предпочел взять Лебедя. Что бы там ни говорили о достоверности рисунка Де Витта…

Два специалиста занялись вежливой пикировкой о деталях. Тем временем раздался негодующий визг миссис Платт-Хантер:

– Но здесь же нет занавеса!

Ноэль осклабился:

– Занавес есть – маленький, вон там, сзади.

Он с явным удовольствием принял менторский тон своего прежнего наставника и веско продолжил:

– Следует помнить, что в елизаветинские времена театральные труппы играли пьесы во дворах лондонских таверен…

– В паблик-хаусах?! – воскликнула миссис Платт-Хантер. – Совсем неподходящее место!

– Именно так считали пуритане. Они писали по этому поводу протесты и петиции, которые могут показаться вам интересными с точки зрения реалий. Так вот, актеры просто возводили помост на заднем дворе и играли прямо на нем. Состоятельная публика сидела на галереях или же смотрела из окон таверны…

– Или же сидела прямо на помосте, – добавил Нейв, покинувший ученых мужей.

– Или же сидела на помосте на трехногих табуретках рядом с актерами, – согласился Ноэль. – Самые смелые сплевывали жевательный табак и кричали: «Плохо! Плохо!»

– Отвратительно, – заявила миссис Платт-Хантер.

– А простолюдины стояли прямо на земле вокруг помоста. Их называли «земляными».

– Почему? – недоуменно спросила миссис Платт-Хантер.

– Очевидно, потому, что они стояли на земле. Их еще иногда называли «низовыми».

– «Низовыми».

– Наверное, в шутку. Так вот, с трех сторон помост окружали зрители, а с четвертой стороны он, несомненно, соседствовал с помещениями, которые актеры использовали как гримерные и места для входов и выходов. Когда начали строить театры как таковые, их проектировали так, что они очень напоминали помосты в тавернах. Вот, взгляните. – Ноэль прошел вперед и помог миссис Платт-Хантер взобраться на низкий помост, стоявший посреди зала. – Помост представляет собой сцену, где играется бо́льшая часть пьесы. Она должна находиться под открытым небом, как и двор таверны. Как вы сами убедитесь, в понедельник мы попробуем создать подобный эффект, осветив ее с потолка прямыми лучами дуговых ламп. Сидящая в зале публика окажется в той или иной степени в тени. Готт немного опасался, что современным зрителям будет комфортно при полном освещении.

– Это напоминает, – заметил Нейв, – боксерский ринг на стадионе.

– Боксерский ринг! – откликнулась миссис Платт-Хантер таким тоном, словно оглашала петицию против недостойных зрелищ.

Ноэль кивнул:

– Да. Только здесь помост или арена не является островом посреди публики. С одной стороны он примыкает к тому, что представляет собой любопытную часть театра. Вы помните, как я говорил, что во дворе таверны одна сторона помоста соседствовала с некими помещениями? Так вот, актеры также использовали галереи в этой части. Им нравилось, что они могут играть на двух уровнях. Поэтому они использовали первую галерею позади сцены для «верхних» выходов. Это называлось верхней сценой. «Входит из Тауэра лорд Скелс, медленно; затем внизу входят двое или трое горожан».

– Лорд Скелс? – спросила миссис Платт-Хантер, недоуменным взглядом ища в зале одного из многочисленных знатных питомцев Скамнума.

– Это из второй части «Генриха Шестого». А еще одну галерею над ней использовали, наверное, для фанфар. Но самое интересное происходило под верхней сценой, на уровне главной сцены или собственно помоста. Вот тут и появляется занавес. Они просто свешивали занавес с галереи, и в задней части помоста результатом было нечто очень похожее на современный театр в миниатюре. Там находилась глубокая ниша с собственными входами, поперек которой они могли задергивать или отдергивать занавес. Это называется задняя сцена. И если верхняя сцена использовалась для «верхних» выходов – балкон Джульетты, городские сцены, – то на задней сцене игрались «замкнутые» эпизоды: пещера Просперо в «Буре», спальня Дездемоны в «Отелло»…

– Или спальня королевы в «Гамлете»! – вдруг с невероятной прозорливостью воскликнула миссис Платт-Хантер.

– На самом деле это не так, – произнес подошедший Джервейс Криспин. – Спальню королевы поместят на главной сцене, поскольку на задней сцене притаится спрятавшийся за гобеленом Полоний. Гамлет шпагой протыкает полотно, отдергивает его и обнаруживает тело.

– Мне кажется, – сказала миссис Платт-Хантер, – что Шекспир иногда просто ужасен.

Джервейс мрачно рассмеялся:

– Не так уж ужасен, как некоторые другие. Ноэль, расскажи миссис Платт-Хантер о еврейском люке.

– Между верхней и задней сценой есть люк. Об этом мы знаем из «Мальтийского еврея» Марлоу. У себя в галерее – то есть на верхней сцене – еврей ставит нечто вроде ловушки. Он устраивает скрытое отверстие в полу, под которым находится котел с кипятком. Потом он сам туда проваливается, занавес на задней сцене отодвигается – и вот он варится в собственном котле.

К ним присоединился Пайпер.

– Но ведь здесь нет люка, верно? – спросил он. – Он ведь в «Гамлете» не нужен?

– В «Гамлете» нужен лишь люк на главной сцене. Однако Готт настоял, чтобы на верхней сцене тоже сделали люк. Он вон там, – добавил Ноэль, когда к ним снова подошли Маллох и Готт. – Он тешит его самолюбие архивариуса.

Неторопливой походкой к ним приблизился Тимоти Такер.

– Знаете, все это наводит на мысли. – Он взмахнул рукой и обратился к Готту: – Я вот что подумал. Вы помните, что учудил Спандрел, когда выпустил книгу «Смерть смеется над замками»? Там весь сюжет строился на отмычках. Так вот, Спандрел купил три километра медной проволоки и вложил по тридцать сантиметров ее в каждый экземпляр. И скоро все стали пытаться соорудить отмычки, чтобы открывать собственные замки…

– И поощрять преступность, – сурово закончила миссис Платт-Хантер.

– Вовсе нет, – столь же сурово возразил сэр Ричард Нейв. – Напротив, безопасным образом выплескивать подспудные преступные намерения.

– Отмычки скорее всего полная ерунда, – непринужденно сказал Такер. – Но меня вот что поражает. Здесь присутствуют прекрасные декорации для детектива: верхняя сцена, задняя сцена, люки и все такое. Готт, почему бы вам все это не описать, а потом мы выпустим книгу с бумажными моделями всего – банкетного зала, сцены елизаветинского театра, тела и прочего, а? Такие штуки продаются в магазинах игрушек: «Согнуть по пунктирной линии». Думаю, мы смогли бы сделать это из цветного картона с ярким матерчатым занавесом. Каждый соберет свою модельку и начнет свое расследование.

Издатель задумчиво удалился.

– Боже мой! – воскликнул Маллох. – Мистер Такер, кажется, думает, что вы живо интересуетесь детективной прозой.

Ноэль, столько пережив из-за своего «Тигля», утратил всякое сострадание.

– Мистер Готт, – вежливо объяснил он, – написал под псевдонимом известные романы «Убийство среди сталактитов», «Смерть в зоопарке», «Отравленный загон» и «Дело о вспыльчивом дантисте».

Маллох без тени удивления повернулся к Готту:

– Чрезвычайно интересно. Однако касательно «Смерти в зоопарке»: я охотно верю, что животное можно выдрессировать, чтобы оно произвело смертельный выстрел. Но дрессировать его при помощи сладких револьверов, чтобы оно проглотило настоящий револьвер? Я спросил об этом у Мортенталера – вам же знаком его «Разум у высших млекопитающих»? – и он склонен полагать…

Теперь настала очередь Готта стонать. После тщательного осмотра сцены еще и безжалостное исследование его экзотического хобби – многовато для начала дня. Но как только он с опаской заметил, что Маллох вот-вот перейдет от естествознания в «Смерти в зоопарке» к токсикологии в «Отравленном загоне», обстановка разрядилась при появлении герцогини с телеграммой в руках.

– Джайлз, – деловито начала она, – Тони Флетчер, первый могильщик, заболел свинкой. Я послала за Макдональдом, и, если вы одобряете, я попрошу его взять эту роль.

Готт задумался.

– Не знаю, действительно ли Макдональд подходит под амплуа шекспировского шута. Склонен полагать, что он куда больше напоминает Просперо. Однако его говор приятно оживит пьесу и станет настоящим праздником для ящичка Банни. Разумеется, попробуйте его поставить. А вот и он сам.

– Макдональд, – сказала герцогиня, – хочу спросить вас: вы возьметесь сыграть могильщика?

Макдональд подумал.

– Ваша светлость подразумевает первого актера?

– Да. Могильщика.

– Можно попробовать, – ответил Макдональд уверенно, но без энтузиазма.

– Так сыграете?

– Ну, сударыня, я даже не знаю, найдется ли у меня время. Тут эти новые ребята, которые ничего не умеют, а в теплицах столько цветов…

– Но мы так на вас надеемся, Макдональд. Никому другому эта роль не по силам.

В глазах Макдональда мелькнул слабый интерес.

– Ваша светлость, я не Кемпт и не Тарлтон, и боюсь перепутать строки. Однако это интересная роль, без всякого сомнения. К тому же там много есть о садоводстве… а уж про кладбищенское дело я не говорю… Мне надо будет спросить у мистера Готта о странном упоминании…

– Ну же, Макдональд! – воскликнул Готт. – Вы уже знаете роль.

– Я знаю текст как читатель, – с достоинством ответил Макдональд. – И хотя времени у меня мало, ваша светлость, я не скажу вам «нет». Я начну учить роль прямо сейчас и к концу дня буду знать почти все строки.

С этими словами Макдональд чинно удалился.

– Макдональд, – произнес Ноэль, – знает елизаветинских лицедеев и постулаты «шекспирианы». На самом деле он деревенский Готт. Немой, бесславный Маллох. Педант, не ведающий о крови своих учеников.

– Мистер Гилби, – объяснил Банни лорду Олдирну, – перефразирует знаменитую «Элегию» Грея.

4

К пяти часам вечера воскресенья Готт обнаружил, что его страхи по поводу пьесы немного улеглись. Теперь он сосредоточился на каких-то конкретных моментах, а его более серьезные опасения исчезли. Он чувствовал, что постановка удастся. Первое подспудное чувство неловкости, неясное ощущение того, что любительская труппа выставит себя на посмешище, мрачное предчувствие того, что некий дух Скамнума, вроде призрака сэра Томаса Бертрама, вдруг объявится и приведет к позорному краху всего и вся – все это исчезло. Вместо этого около тридцати человек полушутя-полусерьезно согласились принять участие в спектакле и получали от этого удовольствие. Герцогиня работала не покладая рук. Миссис Терборг рассказывала об истории любительских постановок: Элизабет Кенилворт, Вольтера, мадам де Сталь, Доддингтона и российского императорского дома. На самом деле она рассказала все, что знала, а знала она немало. Более того, Черная Рука прекратил свои выходки – или же те, кто удостоился его внимания, предпочитали молчать. А принятие в последний момент в труппу Макдональда, тщательно рассчитанное неглупой хозяйкой, имело огромный успех. В паузах между репетициями за кулисами старший садовник находился в центре внимания. Он повторил малый катехизис и прочел «Субботний вечер поселянина» Бернса специально для Банни и – как он чуть позже обнаружил с легким негодованием – его черного ящичка.

Практические заботы последних дней перед постановкой, когда все актеры собрались, касались, разумеется, окончательной подгонки. Основные герои уже достаточно порепетировали, и Готту казалось, что главная линия постановки успешно установилась. Мелвилл Клэй с огромным тактом довел до совершенства то, что являлось воплощением любительского исполнения Гамлета: тихое, с минимумом жестикуляции и движения, основанное главным образом на внешней красоте стиха и прозы. В своем виртуозном исполнении в гостиной он в шестнадцати рифмованных строках гладко перешел от академической декламации к полному перевоплощению великого актера в великой театральной традиции. На сцене банкетного зала он, казалось, нашел в этой трансформации точку, где нужно остановиться для достижения поставленной цели. С труппой, находившейся под влиянием его актерского мастерства, при полном согласии других с его упрощенными драматическими канонами и при отсутствии неприятных профессиональных ассоциаций, которыми сопровождается новаторская постановка, спектакль должен был пройти неплохо. Все главные исполнители уже обладали любительским опытом: герцог выступал в школьном театре и декламировал что-то по-гречески (насколько он помнил), герцогиня играла Порцию, чем остался доволен мистер Гладстон, Пайпер состоял в Драматическом обществе Оксфордского университета и так далее. И все же, чтобы большой любительский состав гладко сыграл длинную пьесу, требовалось гораздо больше репетиций, чем смогли провести. Неизбежно возникали шероховатости, и Готт с Клэем занимались тем, что устраняли их и старались не допустить нестыковок.

Многое зависело от быстроты и непрерывности действия, которые сделала возможным реконструированная сцена елизаветинской эпохи. Начало назначили на девять вечера. Предусматривался один антракт после второго акта, а кончиться спектакль должен был около полуночи. Декорации не менялись, и много реквизита двигать не пришлось. Действие станет плавно развиваться на трех сценических уровнях: главной сцене, задней и верхней. Когда наверху закончится первая сцена «Стены Эльсинора», Клавдий и его двор появятся на главной площадке для второй сцены, «Парадный зал в замке». Как только после ее окончания выйдут все актеры, отодвинется занавес перед задней сценой, за которым окажутся Лаэрт и Офелия в «Комнате в доме Полония». Занавес внизу не задернут до тех пор, пока Гамлет и его спутники не появятся наверху, чтобы встретиться с призраком в четвертой сцене. Таким образом, пьеса обретет динамику, которой она отличалась триста лет назад. Привыкшая к постоянным падениям занавеса перед авансценой и смене сложных декораций публика некоторое время будет сбита с толку, однако она увидит «Гамлета» таким, каким его ставили в шекспировские времена и где играл сам Шекспир.

Средств, как выразился Банни, не жалели. По принципу золотого сечения зал разделили гобеленной перегородкой, в центре которой, впереди большого пространства, помещались задняя и верхняя сцены, увенчанные крохотной башенкой. Главная сцена простиралась внутрь зала до рядов кресел для зрителей. По другую сторону перегородки имелось достаточно места для всех театральных помещений, включая артистическое фойе и гримерки. Таким образом, зал представлял собой некую самодостаточную структуру, своего рода театр. Когда начнется спектакль, не придется бегать между банкетным залом и главными зданиями Скамнума.

В субботу перед дневной репетицией Готт в последний раз осматривал реквизит. Он удивился, как мало предметов, за исключением костюмов, требовалось для постановки в елизаветинском стиле. Избыток реквизита и его нагромождение приведут к тому, что сцена начнет восприниматься фрагментарно. Более того, на главной сцене необходимо обеспечить как можно больший простор. В елизаветинские времена режиссера почти не заботило непрерывное зрительное восприятие. Он не моргнув глазом мог посреди действия поместить на главную сцену мшистую отмель или даже даму в постели. Однако не следовало без крайней необходимости конфузить современную публику, и поэтому движение реквизита на главной сцене нужно свести к минимуму. В конечном итоге Готт ограничил реквизит главной сцены двумя тронами с добавлением скамей для сцены с актерами и стола в последней сцене. Все это слуги смогут переместить достаточно незаметно. В остальном главная сцена на протяжении всей пьесы должна оставаться голым помостом.

В отношении задней сцены дело обстояло иначе. За занавесом можно двигаться как угодно. Поэтому здесь реквизита прибавится: для каждой сцены свой гобелен и больше изящных предметов мебели первой четверти семнадцатого века. Готт раздумывал над обстановкой сцены молитвы короля, когда вошла герцогиня.

– Джайлз, можно отправлять это нескладное чудовище обратно, – произнесла она, указав на широкую скамеечку для молитвы, занимавшую на сцене довольно много места. – У меня есть прекрасное епископское кресло и замечательное распятие. – Пока она говорила, два лакея принесли ящик. – Я вспомнила, что в Хаттон-Бичингс есть епископское кресло, так что я позвонила Люси Хаттон, и она прислала его вместе с распятием.

– Это не распятие, – сказал Готт, когда ящик открыли. – Это простой железный крест, что гораздо лучше. А кресло и в самом деле замечательное. Они подойдут для сцены молитвы короля, и на них укажет Гамлет, сказав: «Иди в монастырь». Кстати, череп Йорика привезли? Я решил, что кости не нужны, только череп.

– Старый доктор Биддл приедет на ужин и привезет его.

Доктор Биддл, местный врач, обещал предоставить любые нужные останки Йорика.

– Кстати, он очень хочет поучаствовать. Как вы думаете, он сможет?

Готт кивнул:

– Конечно, сможет… У нас много лишних костюмов, и из него получится очень убедительный придворный или почтенный советник. Я хотел задействовать мистера Боуза, нашего темнокожего гостя, но я боюсь, что он будет смотреться немного не к месту, как будто сошел с картины шестнадцатого века «Поклонение волхвов». В любом случае он превосходный суфлер: знает текст наизусть и прекрасно сосредотачивается. Не думаю, что он собьется хоть на долю секунды. Посмотрим, когда он появится.

– Из него получился бы прекрасный призрак отца Гамлета, – заметила герцогиня и, увидев, что приближавшийся индиец что-то услышал, добавила: – Мистер Боуз, вам надо быть призраком отца. У вас прямо-таки неземные движения.

Мистер Боуз улыбнулся, и в его улыбке присутствовало что-то, над чем Чарлз Пайпер мог просидеть всю ночь, отшлифовывая текст. Она одновременно сочетала в себе загадочность Моны Лизы и неожиданную веселость мальчишки-попрошайки с полотна Мурильо. Она была отстраненной и в то же время располагающей, ясной и необъяснимой – в тексте могут содержаться подобные противоречия. Но главное – она была какой-то бестелесной, под стать движениям, которые герцогиня определила как неземные. В фантазиях Готта иногда присутствовал загадочный восточный гость, наделенный – согласно изложенному Пайпером принципу коврика у ванной – кошачьей походкой. Мистер Боуз двигался не по-кошачьи, а скорее как призрак, некий дух, на которого наложили чары и заставили говорить на нервном, трудном английском, чтобы очаровывать, удивлять и тревожить окружающих. Мистер Боуз восторженно захихикал:

– Я ведь не топаю, не топаю в вашем доме, герцогиня? Это потому, что я ем не очень много, мне кажется! – Мистер Боуз прямо-таки лучился веселостью. Готт подумал, что он мог просто оставаться забавным, и это делало бы самую тонкую западную иронию неуклюжей. А когда он становился серьезным, говоря с пугающей внезапностью и душевной простотой, его собеседник чувствовал себя, по выражению Ноэля, неотесанной деревенщиной. И все же мистер Боуз являлся также восточным ковриком у ванной. Он был обворожителен и лукав, несомненно, лукав. И если кого-то окружали миллионы мистеров Боузов, ему бы казалось, что он окружен сплошным лукавством.

– Но зимой, – продолжал мистер Боуз более серьезным тоном, – возможно, я съем яйцо. У меня есть разрешение отца на яйцо – если это нужно для здоровья.

Мистер Боуз неуверенно смотрел в будущее, такая возможность явно его беспокоила. Он стоял на одной ноге, как делал всегда, когда ему было не по себе.

– Я говорил о том, – заметил Готт, – что вы лучше любого профессионального суфлера. Вы знаете в пьесе каждую строчку.

Мистер Боуз забыл о жуткой пище и снова восторженно захихикал:

– В моей стране образование в большой мере основано на запоминании, в очень большой мере. Брамин старой школы не станет учить по книгам: слишком многое считается священным, чтобы это записывать. Наша учеба включает заучивание наизусть многих тысяч строк священных текстов. Так развивается память. Я очень быстро заучиваю английский текст, но понять, что он значит, – куда труднее. В этом я убедился, когда учился на бакалавра искусств в университете Калькутты. Теперь я понимаю почти все – даже Чосера и мистера Джеймса Джуса. – Мистер Боуз скромно улыбнулся герцогине.

Однако Готт опасался, что мистер Боуз, несмотря на свои способности суфлера, все-таки чувствовал себя не в своей тарелке.

– Мне жаль, – сказал он, когда герцогиня куда-то ушла, – что вы не играете в пьесе. Но вы же не вписываетесь в, так сказать, «цветовую схему», да? Интересно, мог ли у Великого Могола или кого-то еще быть посол в Эльсиноре?

Готт знал, что мистер Боуз обрадуется подобной шутке. И тот рассмеялся:

– Когда-нибудь я сыграю Отелло в доме герцогини. Хмурого мавра! А пока что я учусь, учусь очень многому. Хотя если у королевы был бы темнокожий мальчик… но это потом, ведь так? И на этой старой сцене нельзя гримировать людей, да? Черных нельзя сделать белыми, старых молодыми или просто приукрасить?

– Нет. Это одно из возникших условий. На этой сцене нужно использовать как можно меньше грима. И очень важно, чтобы актеры – для начала – походили на своих персонажей.

– Мистер Клэй, – произнес мистер Боуз, – очень похож на печального датчанина.

– Да. Однако сомневаюсь, что Джервейс Криспин вообще похож на Озрика. А Банни, которого нам пришлось поставить, никак не тянет на гвардейца. А викарий, к сожалению, совсем не похож на доктора богословия, хотя он им является. А лорд Олдирн? Неужели Полоний представляет собой странную смесь Шекспира и Калибана?

Он попал почти в точку: лорд-канцлер, с его высоким круглым лбом, тяжелой челюстью и характерной походкой вразвалочку, представлял собой именно это сочетание. Однако мистер Боуз был несколько потрясен.

– Лорд Олдирн, – с жаром возразил он, – очень хороший человек, ученая и просвещенная личность! Он немного дряхл из-за своих почтенных лет. В моей стране почтенные лета считаются признаком большой святости.

«Виновен в варварском отступничестве, – подумал Готт, – за что и получил легкий упрек». Однако мистер Боуз вежливо продолжил разговор, словно не было никакого потрясения:

– Леди Элизабет, кажется, не похожа на свою героиню. Она слишком красивая, не так ли?

А вот это уже телепатия. Мог ли кто-нибудь, проведя полвека в Индии, столь емко и образно отразить весь индийский характер? Он ясно выразил то, над чем Готт бился несколько дней. Офелия, столь безнадежно мятущаяся по ходу всей пьесы, должна быть несчастной красоткой – не более того. А внешность Элизабет никак не увязывалась с этой ролью, она слишком явно говорила о духе, которым бедняжка Офелия не была наделена. В чем состояла красота Элизабет? Она не являлась чем-то, что можно отделить от удивительных черт характера. Однако она также не представляла собой возвышенный и всегда трагичный тип красоты: тяжелый, роковой, странным образом подверженный меланхолии или раздумьям. Это не Розамунда, не Корделия, не Дездемона и не герцогиня Мальфийская. На самом деле Элизабет не нашлось бы места на елизаветинской сцене, она являла собой поздний образ, созданный Филдингом или Мередитом. И это пугающее откровение о скудности елизаветинской драмы, как бы между прочим высказанное мистером Боузом, стало, возможно, главным интеллектуальным потрясением, которое Джайлз Готт испытал за время пребывания в Скамнуме, которое никак нельзя назвать скучным. Он взглянул на часы.

– Пора начинать, – быстро произнес он.

* * *

В «Гамлете» тридцать персонажей с репликами, две-три из которых почти всегда пропускают. Если кто-то играет по две роли, пьесу можно играть с девятнадцатью говорящими актерами. Кроме того, понадобятся несколько статистов: актер-король, актриса-королева, двое слуг, а если возможно – еще один актер, придворный и придворная дама. Толпы нет, но в пятой сцене четвертого акта все не занятые на сцене должны сгрудиться и кричать, представляя собой «датчан».

Такой состав сложился в Скамнуме. Можно было легко обойтись без дублирования: на малые роли находилось много энтузиастов-любителей. Однако отчасти потому, что изначально замышлялась игра живущих в Скамнуме, а в особенности оттого, что Готт опасался скученности на сцене и толкотни в артистическом фойе, решили задействовать как можно меньше людей. В конечном итоге роли распределились следующим образом и были внесены в программу.

Готт полагал, что этой труппой вполне можно управлять на доступном сценическом пространстве. За сценой общее количество присутствующих составит тридцать человек: девятнадцать говорящих актеров, семь статистов (включая самого Готта в роли актера-короля и двух лакеев, одетых в стиле Тюдоров, в роли слуг), суфлер мистера Боуза, слуга герцога и два профессиональных костюмера, мужчина и женщина, выписанные из Лондона. Нерешенным оставался вопрос о присутствии Макса Коупа как тридцать первого члена труппы. Он работал над двумя эскизами: первый представлял собой вид с хоров позади публики, второй – из угла верхней сцены, где он останется более или менее незаметным и получит интересный ракурс главной сцены. Готт хотел, чтобы тот не забирался на хоры, но он едва ли мог на этом настаивать, поскольку именно благодаря кисти Коупа «Гамлет», сыгранный в Скамнум-Корте, навсегда войдет в историю.

Состав, как и почти всегда в любительских спектаклях, получился разношерстным в одной-двух из основных ролей и не совсем надежным в нескольких второстепенных. Лорд Траэрн, игравший дворянина, к сожалению, забыл текст, как только ступил на помост, и превратился в неловкого школьника, хотя и благородной наружности. Питер Марриэт, один из вновь прибывших и еще не притершийся к сцене, выглядел на удивление глупым. Клэй заявил, что тот проявил достаточно рассеянности, чтобы начать реплику норвежского капитана, выйдя как Франциско в первой сцене. Готт добавил, что он упрямо и твердо договорил текст до конца. Стелла Терборг смотрелась более или менее приемлемо в роли без слов, однако она вполне могла сорваться на крик, когда в эпизоде представления ее травит ядом кто-то подозрительно похожий на Черную Руку. Еще больше опасений внушала Ванесса-гонец и Диана Сэндис-актриса, которой предстояло прочесть пролог в сцене представления. Обеим назначили роли явно не по их способностям. У Джервейса Криспина получился перебор: казалось сомнительным, что щегольство Озрика и почти клоунада второго могильщика станут выглядеть одинаково убедительно. Ноэль же выглядел слишком молодо для призрака отца Гамлета. Изначально эту роль определили доктору Крампу, викарию из Скамнум-Дуцис. Однако когда он узнал, что по ходу действия надо акробатически провалиться в люк, после чего довольно долго ползти под сценой, то предпочел более привычное ему дело: совершать панихиду на похоронах Офелии. Тем не менее Ноэль довольно быстро входил в роль. Будучи высокого роста, как и все Криспины, и обладая глубоким басом, снискавшим ему славу на университетских торжествах, он вполне подходил на роль призрака. Готт неустанно повторял себе, что в целом все должно пройти неплохо.

В субботу днем первая генеральная репетиция прошла прекрасно. Питер Марриэт задал ей хороший тон, благодаря неимоверным усилиям произнеся восемь разрозненных однострочных реплик Франциско без ошибок и в нужном месте. Банни, хотя и настаивал, что станет говорить согласно собственному представлению о произношении елизаветинской эпохи, оказался на удивление бравым Бернардо. Сэр Ричард Нейв, в жизни сухой и далекий от поэзии человек – а как же иначе, спрашивала герцогиня, если хочешь улучшить отношения полов? – довольно неплохо придал лиризма Марцеллу. Призрак в исполнении Ноэля, который репетировал с Клеем, взошел на верхнюю сцену и выступал по ней, словно по пятидесяти метрам крепостной стены.

Однако первая сцена мало говорит о том, как пойдет вся пьеса. Главное – взять хороший старт, сразу же вызвать интерес публики и поддерживать его на протяжении всего спектакля. Если начало задастся, то представление пойдет успешно. И теперь оно шло так, как хотел Готт. Создавалась желаемая им атмосфера.

«Гамлет» Готта являлся не тем «Гамлетом», которого Клэй привык играть на профессиональной сцене. Он относился к тому направлению, которое Маллох осторожно называл «новой исторической школой». Это был «Гамлет», в котором, при всей его психологической и поэтической сложности, главный упор делался на проходящий красной линией скрытый конфликт между узурпатором и законным наследником. Требовалось постоянное чувство напряженной борьбы не на жизнь, а на смерть. Поставленный в Скамнуме «Гамлет» делал акцент на битве сильных соперников. С одной стороны – коварный король и его столь же коварный вельможа Полоний. С другой – одинокая фигура принца, еще более устрашающая из-за своей умственной изощренности. В то время как обычный «Гамлет» Клэя в значительной степени являлся порождением эмпирических умов Гёте и Колриджа, главный герой Готта в большой мере вел свое начало от весьма сильных и достойных предшественников Шекспира.

Клэй с энтузиазмом погрузился в новое прочтение пьесы, хотя это требовало больших усилий. И вот во второй сцене начал сказываться результат. Здесь в Клавдии и Гамлете воплотились два антагониста, которым до́лжно сражаться до конца. Здесь начинался поединок, очевидный для любого зрителя эпохи Возрождения. С развитием действия Готт подумал, что он смотрит не просто аккуратно и достоверно поставленного «Гамлета», но «Гамлета» просто замечательного, пока на сцене продолжал воплощаться главный конфликт. Клэй был великим актером, и Готт едва ли это осознавал до своего скамнумского «предприятия», хотя ему было известно о его блестящих успехах. Куда более примечательным являлось то, что герцог Хортон также был великим актером. Чуть раньше он поражал всех во время своих редких и отрывочных появлений на репетициях, а теперь он просто потрясал. В результате этого пьеса принимала заданное Готтом направление. Задумчивый Гамлет стал лишь внешней оболочкой образа. Королева и Офелия отошли на второй план. Пьеса вращалась главным образом вокруг борьбы за власть. Важность обретали именно государственные мужи: лишившийся трона Гамлет, с одной стороны, Клавдий и Полоний – с другой.

Готт смотрел за течением пьесы с неким критическим любопытством, с которым изучают крайне сложный предмет, коим занимаются очень долго. Загадочная сила искусства! Вот Мелвилл Клэй сошелся в схватке с герцогом Хортоном и лордом Олдирном на псевдоелизаветинской сцене в псевдоготическом зале. И невозможно не поверить, что в их поединке решается судьба королевства.

Пусть будет представленье,

И совесть скажется и выдаст преступленье.

Голос Гамлета звенел, торжественно предвкушая исполнение своего замысла. Первая часть генеральной репетиции закончилась.

* * *

В перерыве подошел Нейв с часами в руках.

– Как же быстро это подвигается!

– Со скоростью диалогов, – заметил Клэй.

Готт кивнул:

– Диалоги помогают двигаться вперед. Они устанавливают связь между слухом и зрением. Вы заметили, как все сразу оживились после репетиции? Двигаются быстрее. Взгляните на герцога – он пышет энергией, словно распорядитель.

– Я бы сказал, – начал Нейв, – что это скорее эффект отката. Все они играли, а теперь в большей мере, чем обычно, возвращаются к своему настоящему «я». Переход от возбужденного состояния во время пьесы выявляет то, что обычно называлось главным интересом, или что ваши елизаветинцы называли преобладающим настроением.

Наука, которой занимался Нейв, была молодой и бурно развивалась, так что он всегда охотно говорил о ней, даже во время перерыва на репетициях. После того как Клэй торопливо ушел, он продолжал обращаться к Готту:

– Взгляните на юного Гилби. Он увивается за этой девушкой Сэндис. Полагаю, ему двадцать два года, и она, возможно, первая девушка, на которую он по-настоящему обратил внимание. Таковы, мистер Готт, замечательные традиции нашей образовательной системы! А каков результат? Высокая степень увлеченности, высокая степень нерешительности, обостренные поиски ответов на вопрос «что делать дальше?». Однако перевоплощение в образ суеверия шестнадцатого века придало ему сил. Он с двойной энергией обратился к своей доминирующей цели и достиг поразительно высокого уровня сексуальной активности.

Готт был несколько старомоден, чтобы по достоинству оценить остроумие формулировок психолога. Однако ему пришлось признать его наблюдение справедливым. Ноэль очень серьезно относился к Диане Сэндис. В этот момент, все еще закованный в блестящие доспехи призрака, со шлемом в руке, он предавался ухаживанию со всей прямотой рыцаря Круглого стола явно из эпохи, предшествовавшей Теннисону.

– Вы что-нибудь знаете об этой девушке? – спросил Нейв.

– О мисс Сэндис? Она школьная знакомая Элизабет, довольно старше ее. И подумать только, она тоже психолог. – Он взглянул на Нейва, стараясь выглядеть достаточно экстравагантно, чтобы тот не обиделся на это замечание. – Точнее сказать, прикладной психолог, воздействующий на коллективное бессознательное в интересах продавцов мыла, чулок и консервов. По-моему, это называется копирайтинг.

Нейв холодно кивнул:

– Да, реклама, в конечном счете – одно из наиболее безобидных ложных толкований науки. Кто бы она ни была, она бесчувственная особа.

Весь его тон указывал на то, что для сэра Ричарда Нейва бесчувственность являлась одной из главных девичьих добродетелей. Внезапно он переменил тему:

– Кстати, каковы на самом деле отношения между главными актерами в сцене представления?

Готт не сразу понял вопрос, возможно, оттого, что почувствовал смутное беспокойство. А Нейв, неправильно поняв заминку, добавил:

– Я спрашиваю как старый друг семьи.

– Между Джервейсом Криспином и мадам Меркаловой? Я не сведущ в их личных делах.

Однако сдержанность Готта не удовлетворила Нейва:

– Иными словами, вы разделяете общее мнение, что она его любовница? Но именно это и интересно. Я не вижу привычных любому закономерностей. Русская женщина в подобной ситуации, вращаясь в такого рода обществе, настаивала бы на соблюдении неких правил поведения – чуть большей дистанции и церемонности. Посвященным это сразу все объяснит, а непосвященные также останутся в неведении.

– Боже мой! – ответил Готт, и вправду убедившись, что знает о скрытых пороках меньше, чем надлежит писателю. – Вы посвящаете меня в чужие тайны, сэр Ричард.

– Вместо этого они… Ну, не то чтобы невинные голубки, но неразлейвода.

Готт рассмеялся:

– Если бы Джервейс Криспин решил устроить крупнейшую в Англии поживу, ему пришлось бы взломать свой сейф. Едва ли склонен думать, что дама может стать его соучастницей.

* * *

Под вечер субботы произошло еще одно нашествие гостей. Чай пили на обсаженной кедрами лужайке, по которой ходили актеры в своих костюмах, и это напоминало благотворительный бал. У Готта сложилось впечатление, что лорд Олдирн без особого восторга наблюдал за растущей толпой. И вскоре он, казалось, получил подтверждение. Олдирн, занятый серьезным разговором с герцогом, вдруг развернулся и направился к нему.

– Мистер Готт, мне нужно уехать. Во всем, что предстоит завтра, кто-то должен прочесть мою роль. Я вернусь в понедельник утром – с Божьей помощью.

С этими словами лорд Олдирн исчез в доме. Через двадцать минут он сел в машину и с ревом укатил. Готт подумал, что это как-то взволновало герцогиню, поскольку к веселости, с которой она обходила гостей, добавилась некая решительность. К тому же исчезла необычная легкость, которую он заметил в герцоге сразу после репетиции. Хозяин Скамнума стал рассеяннее обычного.

Ноэль увел свою Диану играть в крокет. Она закалывала полы его костюма призрака, развевавшиеся, как пеньюар, чтобы он не наступил на них. Памела Хогг, толковавшая об Армагеддоне, пленяла Томми Поттса разговорами о коневодстве. Миссис Терборг плыла среди публики, узнавая большинство гостей, находя общих друзей в Париже, Вене и Риме, умело представляя Ванессу благоразумно выбранным интеллектуалам и столь же умело знакомя Стеллу с чуть менее тщательно отобранными состоятельными олухами. Все это вызывало у Готта смутную тревогу.

Ужин в тот вечер выдался просто гигантский. Бэгот, который не смог справиться с подачей первого блюда, придерживался мнения, что это банкет. Его хозяин, наблюдая за сидевшей довольно далеко от него женой, полагал, что это страшная скучища. Макс Коуп, заметив устремленный на герцога взгляд Готта, со значением перевел взор на панели над камином. Готт понял, в чем дело. Там висел портрет первого герцога работы Кнеллера. С него смотрел пожилой мужчина, добросовестно выписанный под вельможу эпохи Реставрации, и его острые черты лица окутывала та же пелена равнодушия, которую напустил на себя сидевший во главе стола восьмой герцог Хортон. Готт оглянулся вокруг, ища ту же черту характера на лицах других членов семьи. У Джервейса она начисто отсутствовала. У Ноэля, Криспина по боковой линии, она когда-нибудь появится. А Элизабет? Элизабет относилась скорее к Криспинам, нежели к Диллонам, но этой чертой она не обладала. Наследственные качества, возможно, не столь ярко проявлялись по женской линии. Весь остаток ужина Готт размышлял над очень простым фактом. Его никогда особо не тревожила постановка «Гамлета» в Скамнум-Корте. Не в его характере было тревожиться по такому поводу, и он чувствовал, что все его волнения являлись опосредованными. Волноваться из-за Икс, готовясь к прыжку на Игрек.

Любопытно, как озабоченный чем-то ум цепляется за нечто незначительное, за чисто практические выводы и следствия, лежащие где-то на периферии. Как бы то ни было, профессор колледжа Святого Антония, например, не мог жениться на дочери герцога и выйти сухим из воды. Готт знал, что ему придется или оставить ученую карьеру, или же неизбежно стать ректором после ухода на пенсию старого Эмпсона. Элизабет, нынче учившаяся в колледже из-за эксцентричного характера своей матери, переместилась бы в ректорские апартаменты, принимая жен профессоров, студенток и периодически наезжающих Банни.

Подспудные страхи… Чуть позже, гуляя с Элизабет по залитым лунным светом садам, он продолжал прокручивать их у себя в голове. Двадцать один и тридцать четыре. Тридцать один и сорок четыре, сорок один и пятьдесят четыре, семьдесят один и восемьдесят четыре. Но – что ужаснее всего – когда-то было шесть и девятнадцать. Тогда Элизабет была знакомым ему существом. Теперь же, когда она шла рядом с ним там, где он давным-давно удерживал ее на толстеньком пони, она была далека, как звезды, и загадочна, как обратная сторона Луны.

Они молча шли по одной из знаменитых скамнумских аллей. Высокие, непреодолимые живые изгороди исчезали вдали, словно во сне. Стоявшие на пьедесталах статуи, целый Олимп мраморных божеств, словно выстроившихся по ранжиру по обе стороны дорожки, отбрасывали молочно-призрачные тени на темные отвесные стены кипарисовика. В конце аллеи стояла ярко освещенная луной одна из небольших прихотей Питера Криспина – колоритный коровник. Коровник обычно не является принадлежностью ухоженного сада, однако Питер Криспин любил располагать диковины так, чтобы они были под рукой. Когда в Скамнум приезжали гости, он обычно приказывал завести туда коров, а его друзья, выйдя на первую прогулку, угодливо восхищались, обнаружив животных в том месте, которое внешне выглядело как развалины монастыря. Нынче коровник по-прежнему отличался живописностью, но по прямому назначению больше не использовался: там хранили минеральные удобрения. Прямо за ним за высокой стеной лежала дорога в Кингс-Хортон.

Элизабет на секунду задержалась у пустого пьедестала.

– Здесь стояла пандемийская Венера, – сказала она. – Бабушка приказала ее убрать, поскольку находила статую вызывающе некрасивой. Как доктор Фоллиот, Джайлз, в замке Кротчет.

Легкая ирония была вполне в духе Криспинов. В конце концов, Джайлз годился ей в наставники.

Еще шесть статуй до коровника. Он вдруг вспомнил жуткие слова Нейва: «Двадцать два года… высокая степень увлеченности, высокая степень нерешительности и обостренные поиски ответов на вопрос «что делать дальше?» Ноэлю двадцать два. Готту тридцать четыре. Тридцать четыре и двадцать один, восемьдесят четыре и семьдесят один.

– Олдирн внезапно уехал, – промямлил Готт.

– Он узнал нечто важное, – последовал рассеянный, но предвещавший бурю ответ.

Две статуи… одна… за угол…

– Элизабет… – начал Готт.

Та схватила его за руку:

– Глядите!

Из-за псевдоразвалин монастыря выскользнула человеческая фигура. Раздался тихий свист, небольшой предмет перелетел через стену, сверкнув в лунном свете, кто-то просвистел в ответ, после чего фигура исчезла. Через секунду послышался приглушенный рокот двигателя мощного автомобиля.

– Слуги развлекаются, – сказал Готт.

– И их ждет «Даймлер»? – В голосе Элизабет Готт, к своему удивлению, услышал далекий отголосок ленивого равнодушия герцога. – Нет. Это то, что иногда случается в Скамнуме с тех пор, как моя предприимчивая мама решила сделать папу государственным деятелем. – Она кисло улыбнулась – Нечто захватывающее, от чего ваше высокое искусство воротит нос, Джайлз. Шпионаж.

* * *

В ночь на понедельник Черная Рука разыграл свой самый яркий и эффектный спектакль. В полной темноте весь Скамнум внезапно огласился зловещим звоном огромного колокола. Он пронесся по коридорам и затопил сотни дальних комнат сперва мрачным перезвоном, перешедшим чуть позже в оглушительное стаккато. Когда пораженные хозяева и гости выскочили из спален и ринулись по коридорам, когда герцог, словно капитан на мостике, стоял у подножия главной лестницы и командным голосом кричал, что не надо бояться пожара, колокол вдруг смолк. Через мгновение его сменил громовой, но странно знакомый голос:

…еще до той поры, когда

Здесь пролетит мышей летучих стая

Как будто бы услышав зов Гекаты,

И жук, гудя, проследует за ней,

Произойдет тут нечто страшное и злое…

Как бы затейливо голос ни отражался, раздаваясь сразу отовсюду, можно было определить, что он доносится откуда-то снизу. Готт, которого словно осенило, ринулся вниз по лестнице. Голос угрожающе продолжал:

Приди сюда, таинственная ночь,

Закрой глаза сегодняшнему дню,

Рукой своей, окровавленной и незримой

Разбей мои оковы…

Тишина. Готт снова поднялся по ступенькам.

– Это проигрыватель, – сказал он. – Поверните регулятор и получите нужную громкость. К тому же он сам меняет пластинки. Первая – перезвон, жуткий звук колокола. Вторая – монолог Макбета в исполнении мистера Клэя. Еще один глупый розыгрыш.

Клэй, невероятно красивый в расшитом блестками халате, непринужденно кивнул.

– То-то голос показался мне знакомым, – ответил он. – Я давно записал этот отрывок и считаю, что это была ошибка. Какая цитата тут годится больше всего?

Ванесса Терборг отвлеклась от увещеваний Стеллы. В ней возобладало стремление оказаться в нужное время в нужном месте.

– Звук ангельских труб и ужас колокольного звона. Мне не кажется, что кто-то испугался. – Она вновь перевела строгий взгляд на сестру.

Готт сомневался, что ее слова убедили еще кого-то, кроме робкой Стеллы. Он сам перепугался. Тот, кто решился устроить этот жуткий спектакль, вряд ли перед чем-то остановится.

5

Акт 3, сцена 4. Комната королевы с гобеленом в виде занавеса на задней сцене.

Входят королева и Полоний.

Полоний

Сейчас придет. Вы будьте с ним построже;

Скажите, что его поступков дерзость

Нельзя терпеть, что вашим заступленьем

Утишен гнев обиженного дяди.

Я спрячусь здесь. Прошу вас, не щадите.

Гамлет (за сценой).

Мама, мама, мама!

Королева

Ручаюсь вам; о мне не беспокойтесь.

Я слышу, он идет – уйдите.

Полоний прячется за занавес на задней сцене. Входит Гамлет.

Гамлет

Ну, матушка, скажите, что угодно?

Королева

Отец твой, Гамлет, оскорблен тобою.

Гамлет

Увы, отец мой вами оскорблен.

Королева

Ну, полно, сын, ты отвечаешь дерзко.

Гамлет

И, полно, матушка: вы говорите зло.

Королева

Что это значит, Гамлет?

Гамлет

Что такое?

Королева

Иль ты забыл меня?

Гамлет

О нет, клянусь вам Богом!

Царица вы, вы – деверя супруга,

И – если бы не так – моя вы мать.

Королева

Так пусть с тобой другие говорят. (Собирается уйти.)

Гамлет (хватает ее за руку).

Постой, садись: ты с места не сойдешь,

Пока я зеркала тебе не покажу,

В котором ты свою увидишь душу.

Королева

Что хочешь делать ты? Убить меня?

Эй, помогите!

Полоний (за занавесом).

Помогите! Эй!

Гамлет (обнажает шпагу).

Как! Мышь? Мертва, мертва, держу червонец! (Прокалывает шпагой занавес.)

Полоний (падает).

О, я убит!

Королева

О горе! Что ты сделал?

Гамлет

Не знаю. Что? Король? (поднимает занавес и видит мертвого Полония.)

Королева

Какой кровавый необдуманный поступок!

Пожилые члены королевской семьи, возможно, движимые неким монаршим чутьем не принимать участия в чем-то хоть немного странном, в конечном итоге решили не приезжать. Парадное убранство свернули, а юные дамы, узнав эту новость на полпути в гостиную, разбежались по своим комнатам, чтобы облачиться в более легкомысленные наряды. Бэготу пришлось с полчаса повозиться, убирая сервиз, который в Скамнуме ставили на стол только для членов царствующего дома. А в зале вдовствующая герцогиня сидела одна в первом ряду. Справа от нее пустовали два стула, предназначенные для «настоящей» герцогини и ее дочери. Старая герцогиня у всех вызывала опасения, и Готт вздохнул с облегчением, узнав от Ноэля, что почтенная дама скорее всего проспит бо́льшую часть пьесы. Так что постановке «Гамлета» ничто не должно помешать.

Питер Марриэт внес некий сумбур. После ужина он заявил, что совсем запутался, и с жалким видом спросил Ноэля, кто же говорит первым: Франциско или норвежский капитан? А Ноэль опрометчиво решил, что ответ можно найти с помощью стаканчика бренди: ведь при изучении первой сцены создавалось впечатление, что стражи Эльсинора частенько прикладывались к фляге. Но поскольку двор Клавдия славился своим разгульным весельем, это могло сойти за оригинальную режиссерскую задумку. Готт прочел в глазах Маллоха явный намек на то, что это будет живо обсуждаться в профессорских кругах. Но серьезных сбоев не произошло. Первая часть спектакля прошла быстро и гладко, закончившись под гром аплодисментов.

Теперь публику, которая в перерыве разбрелась по залу и по сцене и предавалась оглушительной болтовне, характерной для больших светских раутов, вновь определили по местам. Банни включил свой черный ящичек и поставил его на пол рядом с вдовствующей герцогиней. Актеры вернулись в артистическое фойе, и Томми Поттс, проявивший недюжинные способности герольда, объявил начало первой сцены третьего акта под звук фанфар. После второго зова фанфар занавес на задней сцене отодвинулся, открыв «зал для аудиенций». Плотной группой вошли король с королевой в сопровождении Полония, Розенкранца и Гильденстерна, о чем-то беседуя и что-то замышляя. Позади них появилась Офелия. Началась вторая часть спектакля.

Первая сцена третьего акта изобилует техническими трудностями. Готт напряженно следит за развитием действия, стоя у сцены в своем костюме актера-короля. Розенкранц и Гильденстерн ушли, чуть не касаясь друг друга головами, по-прежнему что-то замышляя. Король продолжил тихим и тревожным голосом, который, тем не менее, ясно звучал в зале:

Оставь и ты нас, милая Гертруда;

Мы тайно Гамлета сюда призвали,

Чтоб здесь он встретился, как бы случайно,

С Офелией. Ее отец и я,

Мы станем здесь – законные шпионы,

Невидимо увидим их свиданье

И из поступков заключим…

Королева ушла. У епископского стула появилась Офелия с книгой. Король произнес в сторону горькие слова раскаяния, подводящие его к покаянию в сцене молитвы. Затем они с Полонием спрятались. Появился Гамлет и прошел на самый край главной сцены.

– Быть иль не быть…

Для актера это самый трудный монолог во всей трагедии, трудный потому, что он вошел в сокровищницу английской поэзии, и каждое его слово окутано легендой. Теперь он торжественно звучал из уст Мелвилла Клэя:

Кто снес бы бич и посмеянье века,

Бессилье прав, тиранов притесненье,

Обиды гордого, забытую любовь,

Презренных душ презрение к заслугам…

Гамлет медленно обходил сцену, ступая в такт своим словам. Он приближался к Офелии.

Так всех нас совесть обращает в трусов,

Так блекнет в нас румянец сильной воли,

Когда начнем мы размышлять: слабеет

Живой полет отважных предприятий,

И робкий путь склоняет прочь от цели…

Он увидел Офелию. Дальше шли, по мнению Готта, самые красивые строки во всей трагедии:

Но тише.

Офелия! О нимфа! Помяни

Мои грехи в твоей святой молитве!

Настал момент, когда Клэй должен был проявить все свое мастерство. Без единого слова со сцены публике следовало понять, что Гамлет вдруг осознал, что присутствие Офелии является частью заговора. С этой секунды он станет говорить с ней резко и предвзято, весь его ум сосредоточится на происках врагов. Это осознание чрезвычайно трудно передать, поскольку его предвосхищает одно замечание, сделанное вскользь намного раньше. Все станет ясно, если король или Полоний случайно выдадут свое присутствие, но для этого нет оснований. На это можно не обращать внимания, что часто и делают, однако потом жестокость Гамлета начинает вызывать отвращение. Чтобы довести дело до конца, Гамлет должен сосредоточиться и все вспомнить.

Клэй сосредоточился. Он замер.

– Ты честна… ты хороша собой?

Он произносил слова, как будто в забытьи. И каждая последующая фраза, сама по себе потрясающая, звучала как-то механически. Речь продолжалась, чтобы закончиться банальным утверждением: внешность женщин обманчива. Но силы этого человека были направлены куда-то в другую сторону. Для этого Гамлета реальным оставалось лишь одно: присутствие врагов, скрывающихся где-то рядом, плетущих заговор и ставящих последнюю ловушку. На самом деле здесь довольно устрашающе материализовался Гамлет «исторической школы».

Он исчез. Если бы Готт мог себе позволить несценические жесты, он бы вытер пот со лба. Теперь голос Офелии-Элизабет четко и трагично произносил ее последний монолог:

Какой высокий омрачился дух!

Язык ученого, глаз царедворца,

Героя меч, цвет и надежда царства,

Ума и нравов образец…

Король и Полоний вновь вышли из укрытия, чуть не касаясь головами. Полонию не терпелось снова спрятаться.

Распорядитесь,

Как вашему величеству угодно;

Но, если вы сочтете сообразным,

Пусть государыня, по окончаньи пьесы,

Попросит Гамлета наедине

Открыть ей грусть свою. Пусть откровенно

С ним говорит; а я, когда угодно,

Здесь стану так, чтоб слышать разговор.

Когда и ей он сердце не откроет,

Пусть едет в Англию иль пусть простится

С своей свободою, когда тюрьму

За лучшее сочтете вы лекарство.

Полоний удалился, решив спрятаться в комнате королевы. Король повернулся к публике и грозно поднял руку, чтобы усилить звучавшую в заключительном двустишии угрозу:

Быть так.

Безумству знатного не должно блуждать без стражи.

Затем он отступил на заднюю сцену, и занавес закрылся.

Акт 3, сцена 2 – сыграна.

Акт 3, сцена 3 – сыграна.

Акт 3, сцена 4… И вновь занавес на задней сцене закрылся, на сей раз оставив короля коленопреклоненным у епископского кресла в своих тщетных молитвах. Тотчас же на главной сцене появились королева и Полоний в комнате королевы.

Мистер Боуз, сгорбившись в своей будочке на краю задней сцены, слог за слогом следил за репликами едва видимых ему актеров. Наказ Полония «быть построже», зов Гамлета впустить его, шуршание занавеса на задней сцене, когда Полоний проскользнул с главной сцены, чтобы «спрятаться».

Ссора между Гамлетом и королевой набирала силу. Раздался возглас королевы:

– Эй, помогите!

С задней сцены эхом отозвался голос Полония:

– Помогите, эй!

Мистер Боуз, не отрывая глаз от текста, вздрогнул и замер. В зале раскатисто прогремел пистолетный выстрел.

Часть вторая

Развитие

Сядьте здесь —

И тот, кто знает, пусть нам объяснит,

Зачем так строго бдительная стража

Вассалов Дании лишает сна?

Зачем народ, трудясь и день и ночь

В поту лица, не смеет отдохнуть?

Кто объяснит мне?

1

Мистер Джон Эплби из Скотленд-Ярда сидел в театре. Принадлежа к новому типу полицейского, он пошел на балет и ждал, когда после «Волшебной лавки» начнутся «Предзнаменования». Поскольку платили ему по-старому и он обладал весьма скромными накоплениями, то сидел он там, как во времена его проведенного в провинции детства говорили, «семейным кругом». Но, будучи не женат, он сидел там без семьи, а обладая серьезным и несколько застенчивым характером – то и без дамы сердца. Вследствие этого он мог посвятить антракт размышлениям о балете как о чисто мужском стиле. Эплби живо интересовался литературными новинками на эту тему. Он размышлял о японских акробатах – они, разумеется, не балет, но могут ли они также относиться к чисто мужскому стилю? – когда начал гаснуть свет и зал наполнился музыкой Чайковского, насыщенной размышлениями о загадочной Вселенной.

Театральные завсегдатаи, перенесшиеся из светских гостиных и свысока взиравшие на партер, неторопливо шли по проходам и рассаживались по местам. Сидевшая рядом с Эплби дама закрыла коробку с шоколадными конфетами и поместила ее под кресло. Торжественно поднялся занавес, открыв убранную в стиле импрессионистов сцену. Как бы там ни было, подумал Эплби, для кого-то это новаторское решение, а для кого-то просто «выстиранные декорации».

Красно-коричневые дамы, своими костюмами напоминавшие что-то испанское, зелено-коричневые мужчины, чуть стыдившиеся своего грима (как можно стыдливо и лицемерно предположить), сценическое действо в мелких складках юбок и дивной грациозности поворотов… «Все они снова на сцене», – размышлял Эплби, который почти превратился в закаленного балетомана. Разумеется, это захватывало, а вот Чисто Мужской Стиль – с заглавных букв – едва ли мог вызвать восторг. Беспокоило то, что эти живые фигуры как будто что-то задумывали и замышляли – смертельный образ вскоре появится, – словно глухонемой, пытающийся что-то сказать с помощью изощренной жестикуляции. Мужчины на фоне задника скакали от кулисы к кулисе в три невероятных прыжка, потом они проделывали тот же путь парами, держа дам перед собой с поднятыми, словно тараны, головами. Все, очевидно, с космическим размахом старались передать, как и музыка, Природу Вещей. «Но чем чаще приходишь, – подумал Эплби, – тем хуже это получается, тем больше удовольствия доставляют отдельные движения – например, изящная точность па-де-де, обозначенного в программке как Страсть». И все же больше всего в «Предзнаменованиях» ему нравилось пришествие Судьбы. Жаль, что Судьба появлялась в черном, словно эфиоп, и отступала на пятках, словно в фарсе. Однако в ее появлении органично сочетались драма и хореография.

Эплби вспомнил своего дядю Джорджа, любившего декламировать перед гостями стихотворение Джозефа Кэмпбелла, начинавшееся словами «В Шотландию вождь клана торопился». На слове «торопился» тот буквально выскакивал на середину комнаты. Судьба появлялась вовсе не так. На огромной сцене жизнь шла своим чередом, ровно и размеренно. И вдруг там оказывалась Судьба, прихода которой никто не заметил и которая еще скажет свое грозное слово.

Балет почти закончился. Мужчины появились в новых, еще более футуристических костюмах: они превратились в машины, в пехоту, под огнем пересекавшую поле боя. Человеческое зло, как указывалось в программке, возбуждало изуверскую страсть к войне – и красно-коричневые дамы, также преобразившиеся, сами поддались очарованию войны. Как чистая пантомима это производило впечатление, но символизм действовал на нервы. Теперь финал – неоднозначная победа. Герой живописно прыгает на плечи партнеров, протягивая вперед руки. Возможно, к Будущему, но неминуемо к невидимой трапеции, что опять наводило на мысли об акробатах, и казалось, что кордебалет вот-вот зааплодирует и начнет отвешивать церемонные японские поклоны.

Сидевшая рядом дама стала искать коробку с конфетами.

Эплби вышел из театра и неторопливо шел по ночному Лондону, рассуждая сам с собой о том, как меняются его обывательские представления. Он много работал на ниве сыска, часто делая работу своим отдыхом, и было приятно провести три часа, никак не связанные со службой – монотонными погонями за взломщиками в Эрлс-Корте и опрометчивыми филантропами в Сити. Когда он спускался по лестнице у колонны герцога Йоркского, его взгляд упал на Адмиралтейство и заскользил по разномастной веренице правительственных зданий. Спасибо Пальмерстону, что Казначейство – или это Форин-офис? – не стало воплощением псевдоготики. Где-то вдали, сразу за Даунинг-стрит, горел одинокий огонек. Занимались ли там его менее одаренные современники повседневной работой? Что они там делали?

Эплби занимал весьма скромную квартиру в одном из самых больших домов в Вестминстере. Он подозревал, что три его комнаты первоначально замышлялись как ванная, кухонька и кладовка для обуви в апартаментах более состоятельного жильца. Но расположение дома позволяло ему ходить с работы и на работу через парк Сент-Джеймс, окно его гостиной выходило на дивную скульптуру Джейкоба Эпштейна «Ночь», оставляя за кадром куда менее привлекательный «День», а сидя на кровати, он мог разглядеть верхнюю часть флагштока над Букингемским дворцом. Приближаясь к входу в здание, Эплби ускорил шаг. У подъезда стояла машина, что означало работу. Секундой позже он заметил вторую машину и присвистнул. А когда увидел третью машину, которую должен знать каждый полицейский, то буквально побежал вперед.

Ночной привратник, обычно недосягаемый для обладателей меньше чем шести комнат, торопливо выскочил из своей каморки, чтобы пробормотать что-то, что Эплби не удосужился выслушать. Лифтер, обычно фамильярный и словоохотливый, теперь смотрел на него с благоговейным ужасом. Эплби пронесся по коридору и, задыхаясь, влетел в комнату.

Его глазам предстало потрясающее зрелище. Старший комиссар полиции расхаживал взад-вперед по трехметровому участку пола. Непосредственный начальник Эплби в Управлении уголовных расследований суперинтендант Биллапс с растерянным и униженным видом стоял в углу. В единственном кресле сидел премьер-министр, держа большие карманные часы сантиметрах в десяти от носа.

– Добрый вечер, господа, – сказал Эплби. Он чувствовал, что эти слова знаменуют собой поворотный момент в его карьере.

Премьер-министр взорвался:

– Это он? Хэддон, в следующий раз не упускайте своего лучшего сыщика из виду. У театров, знаете ли, есть названия, а у кресел – номера. Посоветуйтесь с врачом.

Когда премьер-министры подобным тоном говорят с комиссарами полиции, инспекторы скромно смотрят на них свысока, что Эплби и попытался сделать. Однако премьер убрал часы и откинулся на спинку кресла, словно просто заехал поболтать.

– И где же вы были, мистер… м-м-м… Эплби? – добродушно спросил он.

– На «Предзнаменованиях», сэр.

Премьер-министр покачал головой:

– Со времени моей молодости балет осовременился. Когда писал Дега… Дело вот в чем – убит лорд-канцлер. В Скамнуме, очевидно, играя «Гамлета» – странную пьесу, мистер Эплби, создающую вокруг себя загадочную атмосферу. Убит неизвестно кем тридцать пять минут назад. Но как бы то ни было, это дело не имеет никакого политического значения. Вы меня понимаете?

– Никакого политического значения, – повторил Эплби.

Премьер-министр поднялся.

– Однако, знаете ли, «Сильфиды» мне нравятся. А теперь, мистер Эплби, пойдемте. Не надо говорить стоя. Я расскажу вам об этом в машине.

Эплби открыл дверь и почувствовал, что у него немеют кончики пальцев – возможно, под впечатлением от балета.

– О «Сильфидах», сэр? – кротко осведомился он.

– Да. То есть нет! Об Олдирне. – Премьер-министр милостиво повернулся к комиссару. – Прекрасный план приехать сюда, Хэддон. Мы сразу до него добрались. Однако советую вам в следующий раз держать его в поле зрения. – Он бросил взгляд на суперинтенданта Биллапса. – Проследите, чтобы Доллапс при необходимости развернул в городе систему связи. Полагаю, он получит указания напрямую от мистера Эплби в Скамнуме.

Премьер-министр с напускной наивностью вдруг забыл систему подчинения в полиции. Пожертвовав во время разговора сорок секунд на сознательную эксцентричность, которая так нравилась его избирателям, он втолкнул Эплби в лифт и с такой яростью крикнул «Вниз!», что и без того взвинченный лифтер окончательно потерял голову и отправил их прямиком на верхний этаж. Эплби подумал, что это стало великолепной прелюдией к приключениям.

Так же, как и пожарная машина. Биллапсу и в голову бы не пришло задействовать ее, но премьер-министр подумал обо всем. Ее колокола, как он объяснил, вызывали куда больше уважения, чем полицейская сирена. Плюс к этому их звук меньше раздражал людей. Пожарная машина пробиралась сквозь быстро редеющий вечерний поток транспорта к мосту Воксхолл, за ней следовал автомобиль премьер-министра, а замыкала небольшую колонну полицейская машина – огромный желтый «Бентли», при виде которого сердце Эплби каждый раз сжималось, как у школьника.

Эплби осторожно посмотрел на молчаливого премьер-министра, сидевшего в углу салона. Сыщик не мог точно сказать, спит тот или нет. Всего лишь четверть часа назад он шел вдоль казарм королевского конногвардейского полка, мысленно протестуя против рутины и словно издалека глядя на загадочный огонек в здании Форин-офиса, символизировавшего средоточие власти над великой империей. Теперь по обе стороны от него со скоростью шестьдесят километров в час во тьму уносились Эрлс-Корт с его взломщиками и Сити с его обманщиками. Величавая кавалькада резко обогнула стадион для гольфа и разогналась почти до восьмидесяти километров в час на Клапам-роуд. Эплби с неким облегчением подумал о четвертой машине, уехавшей в другом направлении, в которой мрачный комиссар решил подвезти Биллапса домой. Он еще раз осторожно взглянул на сидевшего рядом с ним великого человека. Да, все правда. Это действительно был премьер-министр, и им предстоял путь в один из известнейших домов Англии. «Смерть в Скамнум-Корте» – что за название для романа Джайлза Готта!

Премьер-министр снова вынул свои старомодные часы. Когда в Новом Уимблдоне дорога сузилась и машины сбавили скорость, он тихонько выругался. Это были его единственные слова, пока через километр после Кингстонского обводного канала пожарная машина не свернула в сторону Патни и не исчезла из виду. После того как автомобили выехали за город, он заговорил:

– Лорд Олдирн отправился в Скамнум в пятницу днем. Он намеревался пробыть там пять-шесть дней и поучаствовать в постановке «Гамлета»… Вы не знакомы с герцогиней?

Эплби признался, что незнаком.

– Замечательная женщина, и к тому же любит подобные мероприятия. Она дочь Лионеля Диллона – малого, у которого преуспевающие приказчики выглядели как святые у Эль Греко. Так вот, Олдирн уехал в пятницу, и в тот же вечер, – премьер-министр задумался, – поступили важные сведения. Мы тотчас же отправили их ему.

– Лорд-канцлеру. – Это сделанное вскользь уточнение настолько близко граничило с каверзным вопросом, насколько Эплби считал уместным. Премьер-министр легко понял намек. Он надул губы, явно решив действовать осторожно.

– Смерть Олдирна, – негромко начал он, – стала ужасным ударом. Причем не только лично для многих нас, но и для страны. Он обладал большей политической мудростью и опытом, нежели кто-то другой. И прекрасной головой. Для юриста его карьера сложилась весьма любопытно. Как вы помните, он был министром иностранных дел в очень непростое время.

– Конечно, – ответил Эплби.

Наступило долгое молчание. Они проезжали какой-то южный пригород, одновременно ничем не примечательный и загадочный под ярким лондонским небом. Где-то далеко к востоку прогудел поезд, словно предвещая беду во мраке ночи.

– В субботу днем, – негромко продолжал премьер-министр, – Олдирн решил, что ему нужно вернуться в Лондон. В воскресенье состоялись различные… обсуждения. Однако он подчеркнул, что сегодня ему необходимо вернуться в Скамнум, чтобы играть в постановке – для него это дело чести. Вы, очевидно, понимаете, что он никоим образом не ставил пьесу выше своего долга. Вот только… он взял с собой для изучения некий документ. Мистер Эплби, как же мне жаль, что он так поступил.

Премьер-министр, совсем недавно упрямо демонстрировавший эксцентричность в словах и манерах, сделался серьезным и прямолинейным.

– В одиннадцать пятнадцать вечера мне принесли телефон – срочный звонок. На проводе был герцог Хортон. Он сказал, что Олдирна застрелили прямо на сцене при обстоятельствах, ничего не говорящих о личности преступника. Дело чрезвычайное, однако так вполне могло быть. Хортон знал или догадывался, что тут может быть замешана политика. Он сказал, что никого никуда не выпускает, и умолял меня действовать без промедления. Он особо подчеркнул, что нужен человек, который не испугается множества влиятельных особ. Очевидно, он имел в виду съехавшихся к нему гостей. Когда я вызвал Хэддона, тот указал на вас. – Наступила пауза. – От вас может зависеть очень многое.

Эплби не ответил. Ему не хотелось бы поклясться в том, что он, по крайней мере именно в тот момент, совершенно ничего не испугался. Но когда премьер-министр вдруг протянул ему портсигар, его рука не задрожала под испытующим взглядом собеседника. Это был некий ритуал посвящения в доверие. Эплби тотчас достал спички.

Премьер-министр закутался в плед и снова заговорил:

– Нет никаких оснований предполагать, что это ужасное происшествие является чем-то иным, нежели случайным проявлением безумия или актом личной мести. Этому подвержены все общественные деятели. И по этой причине они не могут себе позволить обратиться прямиком в разведку. Никто не знает, кто там известен и какая на него имеется информация. К тому же огласка того, что посланы люди из разведки, может стать крайне нежелательной. Поэтому, – закончил премьер-министр с грустной улыбкой, – мы посылаем обычного полицейского.

Эплби задал первый вопрос:

– Его охраняли?

– Он и слышать об этом не хотел. Уверен, что мне не удалось бы придерживаться подобного мнения, но Олдирн мог настоять на своем. – Премьер-министр посмотрел на своего охранника, сидевшего рядом с шофером, и вздохнул: – Это был волевой человек.

Машины промчались по Эшеру.

– Хвала Провидению, мистер Эплби, что этот документ теперь надежно помещен в портфель для бумаг Олдирна. Но если вам придется иметь с ним дело, вы сможете какое-то время продержаться без поддержки специалистов. Если что-то разузнают о том, что происходит сейчас в Скамнуме, рапорт будет ждать нас в Гилдфорде, где я вас покину. Вы когда-нибудь занимались подобными делами – шпионажем?

– Да, сэр, – коротко ответил Эплби.

– Тем лучше. Это безумная, поразительная и сложная игра, в которую играют все страны, делая большие ставки и иногда кому-то успешно вредя. Думаю, нужно помнить, что это безрассудство на грани возможного, как плохой роман. Никогда не знаешь, кто вовлечен в эту игру, особенно – как мне говорили – это относится к женщинам. Если исходить из абсурдного, мистер Эплби, то не верьте никому, даже если там окажется архиепископ Кентерберийский. Не верьте ничему, кроме своей интуиции и чутья.

Эплби несколько секунд обдумывал данные ему указания, прежде чем задать вопрос:

– Могу ли я чуть подробнее узнать о сути и важности документа, сэр?

Премьер-министр с готовностью ответил:

– Документ касается организации крупных индустриальных капиталовложений в международном масштабе в условиях определенной международной обстановки. Общую тенденцию к развитию ситуации, содержащуюся в документе, как вы понимаете, нельзя сохранить в тайне. Ничто более или менее объемное не может оставаться в секрете. Однако детали могут. Из этого документа можно извлечь двоякую пользу. Содержащаяся в нем информация может оказаться полезной тем или иным влиятельным кругам. Многочисленные детали, являющиеся косвенным доказательством чего-то известного в общих чертах, могут заинтересовать правительство недружественного государства. Вот почему я столь озабочен: в настоящий момент документ может стать недостающим рычагом, который ищут. Или назовите его выключателем, мистер Эплби. Выключателем, который может заискрить.

Снова воцарилось молчание. Премьер-министр задумчиво смотрел на тлеющий кончик своей сигары. А Эплби в темноте перед собой с новой выразительностью увидел расписанную в агрессивной манере сцену и кроваво-бурые воплощения враждующих сторон, потрясавшие своими абстрактными орудиями войны в такт все более грозно звучавшей музыке.

– Война? – спросил Эплби, помимо воли перейдя к обобщениям. – Но ведь причины войны кроются не в шпионаже и не в похищенных документах?

Его спутник с интересом посмотрел на него. Однако ответил он твердо и быстро:

– Война! Нет-нет, это не более чем дело рук одного человека. Таковым оно должно остаться. – Он постучал по оконному стеклу. – Вы знаете эти места? Где-то там, в паре километров от реки, находится городок под названием Грязь-город. Война – это Грязь-город для всей Европы, мистер Эплби. А знаете, что впереди, чуть к северу от Бизли? Осел-город. Это тоже война. Разумеется, ее причины не в похищенных документах! Они кроются глубоко внутри каждого из нас, в страсти к разрушению, в том самом безумии, что убило Олдирна – да-да, сколь бы тщательно рассчитанным это убийство ни оказалось. Но все эти штуки, документы, планы, – тут он упрямо вернулся к своему сравнению, – могут стать рычагами, ужасными детонаторами.

Он подождал, пока с сигары упадет пепел.

– Ну, мистер Эплби, именно это вы, безусловно, должны знать, если вам придется столкнуться с неожиданностями. Вы также должны знать, как идентифицировать документ. Он озаглавлен «Министерство сельского хозяйства и рыболовства: предполагаемый совместный план Пайка, то есть «щуки», и Перча, то есть «окуня».

Выдавая секрет кабинета министров, он улыбнулся пораженному Эплби.

– Последняя шутка Олдирна, – добавил он. – И не без добавления некоторой порции соли с перцем.

Сразу за окраиной Гилдфорда машина остановилась. Почти тут же у окна выросла чья-то плохо различимая фигура, и дверь открылась. Премьер-министр и Эплби вышли наружу.

– Капитан Хильферс?

– Так точно, сэр. Опередил вас на пять минут. Пока никакого рапорта. После вашего отъезда я поднял людей из Скотленд-Ярда и нашу службу. За последние пять лет в Скамнуме произошло два инцидента. Первый: во время вашего визита обнаружен и выдворен нежелательный гость. Второй: выяснилось, что слуга получал деньги от хорошо известного нам агента. Но теперь пока что ничего не известно.

– Вы человек опытный. Насколько все это серьезно?

– Не слишком, сэр. Но если была стрельба, то, полагаю, произошло что-то невероятное. С другой стороны, я сам раньше частенько сталкивался с невероятным.

Премьер-министр нетерпеливо кивнул:

– Да-да. Ни одно правительство, ни одна разведка не решатся на такое. Однако, несомненно, есть дилетанты, любители… оригиналы. – Он рассмеялся. – Ну-с, у нас здесь свой оригинал. Хильферс, вы знакомы с инспектором Эплби? Мистер Эплби, идемте.

К северу небо все еще светилось красноватым сиянием Лондона. К югу ярко светили звезды и низкая луна. Они молча подошли к полицейской машине. На заднем сиденье сидели лучшие филеры Скотленд-Ярда, мужчина и женщина – свидетельство того, что премьер-министр учел практически все. Эплби, не теряя времени, прыгнул на место рядом с шофером. Премьер-министр бросил ему свой портсигар и захлопнул дверь.

– Возможно, у вас выдастся время еще на одну сигару. Внутри вы найдете номер телефона, по которому сможете меня найти в течение следующих двенадцати часов… Вы видели Войцеховского?

– В «Предзнаменованиях», сэр? Да, в партии Судьбы.

– Судьбы?.. Ну что ж, удачи.

Премьер-министр резко развернулся и исчез во тьме вместе с капитаном Хильферсом, своим таинственным Меркурием.

– Поехали, Томас, – сказал Эплби. «Бентли» с ревом рванулся на юг.

* * *

Примерно в двенадцать сорок, когда до места оставалось километров десять, они поравнялись с первой встречной машиной – большим лимузином, тускло освещенным изнутри, со слугой, сидевшим рядом с шофером.

– Нобс, – сказал Томас, когда они промчались мимо, приветственно мигнув фарами.

– Бразильский посланник, – рассеянно ответил Эплби, заметивший флажок.

В этот момент Томасу пришлось резко заложить руль, чтобы разминуться со спортивным авто, срезавшим в темноте коварный поворот. В нем сидел юноша во фраке, но без шляпы, одной рукой управлявший машиной, а другой обнимавший закутанную в белый мех даму. Сразу за ним следовал огромный ярко-красный седан.

– Граф Липпитт, – произнес Томас, хорошо разбиравшийся в автопарке английской аристократии. – Где-то тут у них вечеринка.

– Томас, а что там дальше?

Тот задумался:

– Ничего особенного, разве что Скамнум, сэр.

Мимо них снова пронеслась машина, затем еще одна. Где-то справа, в низине, цепочка мигающих огней неслась на запад в сторону Гемпшира.

– Сворачивайте в сторону, Томас, – тихо сказал Эплби.

Томас свернул, и «Бентли» внезапно остановился посреди небольшого моста, едва не задев капотом подножку элегантного двухместного авто, неуклюже застрявшего посреди дороги. Его единственным пассажиром был мужчина в накидке на плечах, бессмертным творением мсье Гибу на голове и беспокойством на лице. Он яростно крутил заводную ручку.

– Привет, Счастливчик! – Господин в шапокляке на голове подпрыгнул, услышав раздавшийся из темноты голос. – Томас, это мистер Счастливчик Хаттон. В чисто образовательных целях хорошенько его запомните.

Эплби нагнулся вперед и повернул подвижную фару. Беспокойство на лице мистера Счастливчика Хаттона сменилось неподдельным ужасом. Двигатель его машины взревел, он выжал сцепление, нервно приподнял шапокляк, и его автомобиль с ревом исчез в ночи.

Эплби усмехнулся:

– Счастливчик всегда вежлив, даже если напуган до смерти. Полезная информация, Томас, но не по нашей части. Поехали.

На сей раз Томас беспрепятственно повел машину вперед. Остаток пути пролетел незаметно. «Бентли» въехал в южные ворота Скамнум-Корта.

2

Возьмите револьвер и пройдите в дальний конец сада, чтобы немного попрактиковаться в стрельбе, и соседи (если они не из пугливых) пожалуются лишь на то, что вы «громыхаете». Обрушьтесь на улице с бранью на того, кто вам не нравится, и девять из десяти прохожих расценят это как громкий рев мотоцикла. Но если вы выстрелите из пистолета в зале со сводчатым потолком, это прозвучит как удар грома.

Неизвестность, вскоре оказавшаяся смертью, ворвалась в театральный зал Скамнума, произведя эффект разорвавшейся бомбы. И именно поэтому, возможно, публика восприняла все последующее на удивление спокойно. Выстрел заставил кого-то вскочить на ноги, кто-то вскрикнул. Однако зрители быстро успокоились, они ждали и наблюдали. Они видели, как Мелвилл Клэй замер у занавеса, к которому он приближался с обнаженной шпагой, повинуясь стремлению актера выиграть время, когда что-то идет не так. Затем он быстро шагнул вперед и скрылся за занавесом. Возбужденный голос воскликнул: «Боже мой!» – и через мгновение герцогиня встала и тихонько сошла со сцены.

Прошла минута, после чего из-за задней сцены появился герцог Хортон, сжимая в руке мятый парик короля Клавдия. Он сказал:

– Произошло несчастье. Прошу всех оставаться на своих местах.

В ответ по рядам пробежал ропот согласия и поддержки, после чего герцог исчез. Кое-кто начал шептаться, как в церкви, но большинство людей молчали. Однако все резко повернули головы, когда Джайлз Готт, все еще в костюме актера-короля, быстро прошел через зал, переговорил с пожарным у дальней двери и молча вернулся за кулисы. Пять минут спустя герцог появился снова. С не предвещавшей ничего хорошего медлительностью он пересек главную сцену с явным намерением поговорить со своей матерью. Он спрыгнул с помоста и, взяв ее за руку, сказал ей несколько слов. Затем снова забрался на сцену и обратился к зрителям. В зале стало тихо.

– У меня плохие новости. Пистолетный выстрел, который вы все слышали, был направлен против лорда Олдирна. Он мертв. – Герцог умолк, чтобы дать улечься ужасу, который произвело это известие. Затем он продолжал: – В настоящий момент никто не должен покидать зал. Вам лучше всего не приближаться к сцене и к кулисам. Прошу вас оставаться на своих местах до прибытия полиции.

По залу вновь пронесся ропот, на сей раз далекий от страха или благоговения. Кто-то из влиятельных гостей – возможно, какой-то посол, прибывший в последний момент – произнес:

– Мы сделаем все точно так, как вы сказали.

После этого герцог кивнул и снова удалился.

К этому времени сидевшие в зале поняли, что в чрезвычайных обстоятельствах ведут себя должным образом, что в меру сил помогают справиться со сложившейся ситуацией. Освещение не меняли, и на находившихся в тени пустая сцена, освещенная яркими дуговыми лампами, производила завораживающее впечатление. Медленно текли минуты, и все продолжали сидеть тихо. Получилось так, словно эффект присутствия, вызванный у публики происходившими на сцене событиями, скорее усилился, нежели исчез под влиянием случившейся трагедии. В течение получаса публика вела себя, как один-единственный бесстрастный зритель. Лишь иногда тут и там слышался приглушенный разговор, призванный как-то снять напряжение.

Ничего особенного не происходило. Вернулся герцог, чтобы несколько минут поговорить с матерью. За ним последовали Джервейс и доктор Биддл, которому удалось выступить в роли придворного и который теперь подал вдовствующей герцогине стакан воды в качестве семейного врача. После его ухода публика пришла в некоторое замешательство при появлении на верхней сцене Макса Коупа с палитрой в руках. Он спокойно оглядел зал, словно ничего и не случилось. Вскоре к нему присоединился Мелвилл Клэй в строгом темном халате, будто он возил с собой запас одежды на все случаи жизни, и увел того прочь. Через минуту Клэй появился внизу, пересек главную сцену и сел рядом с вдовствующей герцогиней. Он тихо заговорил с ней своим мелодичным голосом, и отрывки его фраз долетали до сидевших рядом. Затем он снова ушел и вскоре вернулся, ведя за руку Макса Коупа, после чего бережно посадил старика рядом со старухой и опять куда-то пропал. Пару раз из-за кулис раздавались телефонные звонки, оттуда долетали несвязные обрывки разговоров. Затем в одиннадцать тридцать пять открылась задняя дверь зала, и в сопровождении Бэгота вошли сержант полиции и три констебля.

Один из них остался у двери, остальные быстро пересекли зал, глядя прямо перед собой, и скрылись за кулисами.

Вот и все. Вот и все, чем для публики сопровождалась трагическая гибель лорд-канцлера, как заметили некоторые на следующий день, исходя из принципа «утро вечера мудренее». Плюс чашка кофе, поскольку без четверти двенадцать слуги вкатили тележки с приличествующими случаю напитками и закусками. В течение четверти часа зрители передавали друг другу чашки. Раздавали бутерброды, которые отвергались как некая вольность или съедались как часть тризны – в зависимости от характера. В три минуты первого герцог в последний раз появился на сцене. Он говорил коротко и спокойно, как раньше, однако в его голосе слышалось еще кое-что – возможно, облегчение.

– Вам больше нет нужды оставаться здесь. Не могли бы остановившиеся у нас пройти в дом? Вам нет необходимости оставаться дольше, чем вы того пожелаете. За остальными сейчас прибудут машины. Находящиеся на сцене задержатся там на некоторое время.

Герцог снова спустился вниз, чтобы переговорить с матерью. Он подозвал двух дам, чтобы те присмотрели за ней, после чего увел Макса Коупа за кулисы. Гости начали выходить. Так закончилась трагедия «Гамлет», сыгранная в Скамнум-Корте.

Когда последний фрак исчез из виду и двери закрылись, в зал начали поодиночке и парами просачиваться актеры в поисках еды. Один большой кофейник опустел, но второй оказался полным. Вот им-то они и занялись. Актеры бесцеремонно поглощали бутерброды. Они чувствовали себя здесь главными, и поэтому приличия на них не распространялись. Двое слуг в тюдоровских ливреях вместе с камердинером герцога невозмутимо обносили их подносами с закусками. Два костюмера из Лондона сидели в углу, потягивая кофе и жуя бутерброды, напуганные и несколько раздосадованные. Полицейский сержант и один из констеблей ушли, как говорили, для рутинного допроса слуг. Второй констебль скрывался где-то на задней сцене, охраняя тело. Макдональд присматривал за герцогиней, куда более похожий на Просперо, нежели на первого могильщика. Большинство актеров решили поскорее избавиться от театрального облика, но удалось это далеко не всем. Женщины смыли легкий грим и набросили плащи. Джервейс расстался с причудливой шляпой Озрика, но не с его красочным камзолом. Ноэль накинул плащ Лаэрта поверх одеяния призрака. Доктор Крамп торопливо снял ризу, но забыл про тонзуру. На белых рейтузах доктора Биддла алели пятна крови. В общем, все они представляли собой осколки эльсинорского двора короля Клавдия, взорванные куда более мощной миной, чем мог придумать любой из Гамлетов, стоявшие или бродившие по залу, воплощению причуды Питера Криспина. Странное зрелище… Часы во дворе пробили час ночи, когда дверь открылась и быстро вошел молодой человек. Он окинул взглядом сцену и сказал:

– Мне нужен герцог Хортон. Я из Скотленд-Ярда.

Его голос прозвучал ровно, без напора, но в нем чувствовалась та же твердость, с которой герцог два часа контролировал ситуацию. У самого же герцога словно гора с плеч свалилась.

– Тогда, конечно же, мы сможем все прояснить. – Герцог нерешительно оглядел гостей. – Ну, идемте, идемте.

Герцогиня вздохнула. И все вдруг почувствовали, что после безумного вечера жизнь входит в нормальную колею.

* * *

Но вскоре герцог, вышедший вместе с Эплби с задней сцены и ведший его в опустевшее артистическое фойе, подумал, что желательно заново изложить ход событий.

– Лорда Олдирна застрелили во время пьесы именно там, где вы видели тело, то есть в отделенном занавесом пространстве, которое называется задней сценой. Он играл Полония, и по ходу действия настает момент… – Герцог задумчиво посмотрел на Эплби: высшие полицейские чины должны иметь элементарное представление о Шекспире. – Вы, очевидно, помните, что настает момент, когда Полоний прячется за занавеской в комнате королевы. Он зовет на помощь, когда ему кажется, что Гамлет нападает на королеву, после чего Гамлет протыкает шпагой занавеску, вытаскивает шпагу и обнаруживает, что убил Полония. Именно в этот момент все и случилось. Олдирн вскрикнул, и его голос заглушил пистолетный выстрел.

– А почему, – начал Эплби, – кому-то понадобилось убивать лорда Олдирна?

Полчаса назад герцог слушал премьер-министра, который лестно отзывался об этом молодом человеке, говоря с ним из телефонной будки в Гилдфорде. И все же он смотрел на него с некоторым недоверием.

– Я подумал, – ответил он, – что кто-то может стремиться завладеть чем-то, что было у Олдирна. Именно поэтому я запер зал и удерживал всех собравшихся внутри.

– Однако позже вы отпустили зрителей?

Недоверие герцога незаметно сменилось усталостью.

– В некотором смысле мне показалось, что ситуация могла усложниться.

– Что за документом охотятся агенты?

– Да. Но мы его нашли.

– Нашли?

– Ровно в полночь. У него, если можно так выразиться.

С этими словами герцог достал из складок костюма короля Клавдия аккуратно свернутый лист бумаги, после чего снова его спрятал.

Однако Эплби, в свою очередь, достал авторучку.

– Я дам вам расписку, – быстро сказал он.

– Прошу прощения?

– Если вашей светлости угодно, я дам расписку.

Эти слова так напоминали манеру Макдональда, что герцог удивленно заморгал. Произошел обмен расписки на злополучный документ – «Совместный план Пайка и Перча».

– Пожалуйста, продолжайте, сэр, – вежливо произнес Эплби.

– Я не продолжу, а вернусь назад, – несколько раздраженно ответил герцог и на секунду задумался. – Олдирн как раз вскрикнул, и тут раздался выстрел. Я отправился на звук и вышел на заднюю сцену с дальнего края. Мой родственник Джервейс Криспин стоял на коленях, держа в руках голову Олдирна. Клэй… Мелвилл Клэй, который играл Гамлета, стоял чуть дальше со шпагой в руке. Похоже, он только что вошел с главной сцены. А чуть сбоку стоял мистер Боуз. Джервейс сказал: «По-моему, он мертв». Я тут же побежал за кулисы и остановил спешивших на помощь актеров. Затем я позвал доктора Биддла – он наш семейный врач и тоже участвовал в постановке – и сэра Ричарда Нейва. Он тоже доктор, но, по-моему, занимается какими-то экзотическими болезнями. Потом я опять пересек заднюю сцену, прошел за занавес и сказал публике, что произошло несчастье, попросив сохранять спокойствие. Когда я вернулся на заднюю сцену, Нейв и Биддл стояли рядом с телом, и оба сказали, что он мертв. Олдирна, как вы видели, убили выстрелом в сердце с близкого расстояния. Он был одним из старейших наших друзей.

Герцог умолк, и Эплби ничего не ответил. Премьер-министр и пожарная машина, загадочный капитан Хильферс, мрачный разговор о документах, которые могут служить детонаторами войны – все это, казалось, отошло на второй план, а на первый план выдвинулась обычная работа полицейского. Эплби испытал облегчение, поскольку работа сыщика обеспечивала прямой поиск истины, в то время как политические осложнения ставили загадочные препоны, когда до раскрытия было рукой подать. Тем временем герцог продолжал, перейдя от личного аспекта трагедии к некоторым обобщениям:

– Когда кто-то погибает вот таким образом – от пули, первое ощущение не какой-то тайны, а тревоги. Ищешь маньяка с револьвером, угрожающего жизни других. Наверху есть молодой человек, который, вероятно, обратит на это внимание, когда в очередной раз об этом напишет. – Герцог не стал вдаваться в объяснения. – Но маньяка не оказалось. Потом я подумал об ограблении, причем ограблении необычном. Я выбрал наиболее надежного человека из стоявших рядом и послал его следить за дверью позади публики. Вторая дверь только одна – за артистическим фойе, – и я сразу же направился к ней и запер на замок. Мы поставили здесь телефон, чтобы звонить в главное здание. Я пошел к нему и самое большее через пять минут после выстрела соединился с премьер-министром. Это было в одиннадцать. Потом я позвонил в местную полицию Хортона. Кто-то посоветовал поставить охрану у спальни Олдирна, и я согласился: безопасности много не бывает. Я выпустил своего двоюродного брата Джервейса и того, кого я послал к дальней двери – родственника моей жены, – через эту дверь и запер ее за ними. Затем надо было не дать актерам смешаться со зрителями. С находившимися за кулисами я мог справиться, даже если бы пришлось пойти на крайние меры. Но публика представляла собой большое скопление людей, к тому же там находились дипломаты. Нельзя же обыскивать посла!

Эплби односложно согласился. Его в равной мере поразили четкие действия, о которых ему рассказывали, и какая-то отстраненность рассказчика. Он чуть было не поверил в то, что герцогу все это не очень интересно.

– Знаете, если бы что-то пропало и существовала бы возможность передать это сообщнику из публики, на меня бы легла ответственность за разрешение на повальный обыск. Но это скандал. Вы можете себе представить, что творилось бы в кабинете министров?

Эплби не стал представлять совещание министров его величества. Вместо этого он сделал пометку в блокноте.

– Как бы то ни было, – продолжал герцог, – существовала возможность все это предотвратить. Мы были изолированы от зрителей и могли оставаться в таком положении. Я снова вышел на сцену, пересек ее и спрыгнул вниз, чтобы как можно осторожнее сообщить о случившемся моей матери. Она пребывает в очень преклонном возрасте и сидела одна в первом ряду. Потом я опять вскарабкался на сцену и объявил всем, что Олдирн убит. Я добавил, что никто не должен покидать зал или пытаться попасть за кулисы.

– В какой мере вы контролировали ситуацию? – спросил Эплби.

– Как выяснилось – полностью. До публики можно добраться тремя путями: через открытую сцену на глазах у всех или через два занавешенных входа по обе стороны сцены. У каждого из входов стоял пожарный. Актеры и зрители оказались полностью отрезанными друг от друга.

В двенадцать двадцать мой кузен Джервейс вернулся из комнат Олдирна, и я впустил его в зал. Он принес страшную новость. Комнату вскрыли и обыскали. Очевидно, работал профессионал, поскольку взломали сейф.

– Понимаю, – произнес Эплби.

– Что-что?

– Пожалуйста, продолжайте. Кстати, сейфы у вас во всех спальнях?

– Иногда люди приезжают с огромным количеством драгоценностей. В некоторых комнатах мы установили стенные сейфы, чтобы хоть как-то разрешить эту проблему. Так вот, новость, как я сказал, оказалась ужасной – если что-то вообще можно назвать ужасным после убийства. Я прекрасно знал, что у Олдирна с собой этот важный документ.

– Он вам его показывал?

– Нет. Но он упомянул о нем, как и о связанной с ним шутке: документ называется «Согласительная комиссия Пайка и Перча» или что-то в этом роде. Так вот, в комнате Олдирна имелись свидетельства по крайней мере попытки грабежа. И убийца вряд ли предпринял ее после выстрела, поскольку никто не мог выйти из зала. Также невозможно было вскрыть сейф за те семь-восемь минут, что прошли между выстрелом и моментом, когда Джервейс попал в спальню. Я заключил, что, если только тут не орудует банда, стреляли потому, что взлом и вскрытие сейфа оказались неудачными. То, что напрасно искали в спальне, потом искали у самого человека, у того, кого убили, чтобы обыскать. Можно, конечно, возражать, но об этом я подумал в первую очередь.

Если герцог и устал, то говорил он на редкость рассудительно. Не каждый может похвастаться рассудительностью сразу после ужасной трагедии. Теперь она экономила Эплби драгоценные часы.

– Оставалось сделать самое логичное. Мы с доктором Биддлом обыскали тело. Там ничего не оказалось.

– Я так понял, что вы сказали…

– Подождите. Там ничего не оказалось. Потом я подумал, что ситуация еще более усугубляется и я должен держать всех взаперти не только до прибытия местной полиции, но и пока не приедет кто-то из Лондона. Я подумал, чем мне заняться до его приезда, и тут мне пришла мысль об орудии убийства.

Герцог беспокойно обошел артистическое фойе и остановился у длинного стола, усыпанного театральным реквизитом – париками, мечами, короной, шлемом призрака. Он рассеянно взял что-то в руки, и Эплби не без робости заметил, что это череп, череп Йорика.

– Вряд ли кто-то решился бы носить с собой револьвер, ведь от него не так просто избавиться. Поэтому я поискал вокруг. Но не нашел ни следа… Боже мой!

Он тихонько вскрикнул, поскольку из черепа с легким стуком вывалился крохотный револьвер.

– Боже мой! – произнес герцог. – Джайлзу бы это понравилось. Ну, довольно об орудии убийства. Как вы думаете, на нем остались отпечатки?

Эплби удивленно смотрел – не на револьвер, а на герцога. В эту минуту он обнаружил то, что Скамнум уже знал: герцог Хортон был прирожденным актером. Никто не мог бы поразиться такому совпадению слова и дела. Однако герцог – без видимой причины, разве что ради удовольствия – продемонстрировал удивительную бесстрастность. Через мгновение он продолжил свой рассказ. Эплби решил, что герцогом довольно легко очароваться, поскольку перед ним находился человек с подсознательным стремлением быть в центре внимания.

– До половины двенадцатого ничего больше не произошло, разве что здесь ходили и что-то вполголоса обсуждали, а в зале двигали кресла. Потом прибыли ваши местные коллеги. Я привык доверять специалистам, поэтому я их нейтрализовал.

Нейтрализация сельских полицейских, безусловно, являлась одной из привилегий хозяина Скамнума. Однако Эплби, который пока что видел только невозмутимого констебля рядом с телом и нервничавшего констебля, встретившего его у ворот Скамнума, почувствовал, что это в какой-то мере может относиться к нему самому.

– Нейтрализовали их, – вежливо отозвался он.

– Если быть точным, я рассказал им о взломе, после чего они ушли. Там есть сержант, и он что-то говорил о том, что надо опросить слуг. Знаете, слуг там чертовски много.

Эплби сомневался, что его местные коллеги так просты, как их изображали. Похоже, их образ совпадал с явной тягой герцога к банальным шуткам. Но он промолчал.

– Так вот, мы снова поставили время, хотя я как можно подробнее изложил на бумаге все передвижения людей за кулисами в этот период. – Герцог тонко улыбнулся, тем самым вновь демонстрируя Эплби всю действенность организации Криспинов. – Затем я подумал о наших несчастных зрителях. Я посоветовался с женой, и она сказала: «Надо их накормить», – после чего позвонила в дом, чтобы принесли кофе и бутерброды. Она замечательный организатор, и через десять минут провизию передали, так сказать, через решетки. А потом мистер Боуз обнаружил документ.

– Вы упомянули мистера Боуза, который стоял у задней сцены, когда вы вошли. Он один из актеров?

– Он суфлер. Интеллигентный индус. Это все моя жена, знаете ли. Он и нашел документ.

Намек явно состоял в том, что интеллигентные индусы – настолько интеллигентные, что могут находить документы, – соотносились больше с герцогиней, нежели с герцогом. Однако Эплби показалось, что в последней фразе он услышал нечто большее. В ней звучала какая-то бесповоротность. Казалось, она говорила: документ в безопасности, Скамнум больше за него не отвечает, охота за преступниками – дело других.

– Мистер Боуз случайно обнаружил документ. Ровно в полночь я заметил, что он стоит рядом со мной – он всегда подходит так незаметно – и вид у него жалкий. Я подумал, что он хочет помочь, он довольно милый человек. Тогда я попросил его найти мою дочь Элизабет. Я хотел отослать ее к своей матери, о которой я так волновался. Он прошел по занавешенному коридору, который вы увидите за задней сценой, и там он едва не поскользнулся на чем-то, что, очевидно, скатилось с самой задней сцены. Это был небольшой свиток пергамента, который Полоний по ходу пьесы носит с собой. В его роль входило время от времени заглядывать туда. Так вот, мистер Боуз поднял его и обнаружил в нем еще одну цветную бумагу. Он человек неглупый и внимательный, так что он тотчас принес ее мне. Именно это объясняет мои слова, что Олдирн все время носил документ с собой. И после этого я отпустил зрителей. Если и была попытка завладеть документом, то Олдирн ее предотвратил. Возможно, он знал, что такую попытку предпримут. Возможно, эти непонятные послания заставили его быть начеку.

– Послания?

– «Гамлет, отомсти!» – мягко ответил герцог, после чего все объяснил.

* * *

Было без двадцати два, а зал все еще напоминал собой тюремную камеру. К этому времени у невольных узников появилось некое право роптать, однако Эплби не предпринимал в отношении них никаких действий, пока хоть немного не разобрался в деле. Шпионская версия все быстрее отходила в область фантастики. Эмиссары иностранных государств обычно не афишируют свое присутствие призывами к мести, а насчет вскрытия спальни лорда Олдирна у Эплби имелось свое мнение. Однако присутствовал еще один ключевой момент: временной фактор, на который намекнул герцог, ставивший под сомнение шпионскую версию. Ни один расчетливый преступник не стал бы стрелять с целью ограбления, если бы располагал для этого самого ограбления достаточным количеством времени. Так ли это было? Почти наверняка нет. Сам по себе выстрел являлся крайне рискованной затеей, и только особая конфигурация задней сцены давала преступнику половинчатые шансы для того, чтобы суметь скрыться.

Задняя сцена представляла собой большое прямоугольное занавешенное пространство, куда можно проникнуть с любой стороны через щель в драпировке. Однако поскольку одного слоя занавеса оказалось недостаточно, чтобы заглушить шум из артистического фойе, с трех кулисных сторон повесили дополнительные занавесы, создав впечатление коридора с двумя поворотами под прямым углом. Наличие многослойных занавесов, перекрывавших друг друга, давало решительному человеку шанс незаметно спрятаться в некий благоприятный момент и чуть менее вероятную возможность передвигаться после выстрела с целью избежать обнаружения. Казалось, что так, по-видимому, и произошло. Кто-то мог бы еще высказать свои подозрения, но если бы заметили что-то явное, то уже давно бы об этом рассказали. Предстояла тщательная выверка фактов, которую, по его словам, начал герцог, чтобы разъяснить передвижения и местоположение порядка тридцати человек в роковые минуты до и после десяти сорока пяти вечера.

Однако первоочередная задача Эплби представлялась куда более простой. Кто первым оказался на задней сцене после выстрела и как скоро? На сколько секунд мог рассчитывать покушавшийся, чтобы совершить кражу и скрыться? Эплби взял орудие убийства, столь драматично открывшееся миру, обернул его платком и положил в карман, после чего вместе с герцогом вышел в зал. Ему предстояло в более спокойной обстановке взглянуть на основную труппу, которую он заметил при входе.

Открывшееся перед ним зрелище напоминало прерванное веселое действо, с которым он был знаком с профессиональной точки зрения. Как раз в таких случаях в самый разгар веселья наиболее самозабвенно веселящиеся господа избавляются от накладных носов, бумажных шляп, воздушных шаров и лент серпантина, перекрывают все выходы и впускают стаю коллег в форме, чтобы пересчитать бутылки, обнюхать стаканы и записать фамилии и адреса. Еще три констебля прибыли в зал по указанию сержанта, который все еще настойчиво занимался расследованием за пределами зала. Один скромно стоял в углу, явно осматривая стропила в поисках стрелка. Второй неохотно разрешал Бэготу заменить пустой кофейник на полный. Третий, оказавшийся счастливым обладателем рулетки, с серьезным видом обмерял главную сцену. Актеры сидели, разбившись на группы, без особой охоты пили кофе и начинали, как показалось Эплби, смотреть друг на друга с неприязнью. Некоторых из них он сразу узнал. Джервейс Криспин, верховный жрец златого тельца, втихаря играл в крестики-нолики с отдаленно похожим на него молодым человеком. Сразу можно было узнать Мелвилла Клея, разгуливавшего в халате, накинутом поверх черного одеяния Гамлета. Герцогиня Хортон, очень бледная, заботливо опекала молодых женщин. Одна из них, явно ее дочь, столь же заботливо опекала ее. Лорд Траэрн слонялся вокруг с тарелкой бутербродов в руках, словно на одном из своих «домашних» колониальных приемов, но никого ими не угощал. Темнокожий забился в угол и, казалось, предавался медитации; возможно, что нравственному очищению и покаянию. Все посмотрели на Эплби, когда тот появился.

– Мне бы хотелось знать, кто первым оказался на месте гибели лорда Олдирна и как скоро после выстрела?

Услышав эти слова, темнокожий тихо, но явственно произнес из угла, откуда он приближался:

– Это я.

– За мгновение до того, как я проник через занавес между главной и задней сценами, – сказал Клэй.

– Мистер Боуз? Пожалуйста, следуйте за мной.

Эплби направился к задней сцене и через несколько шагов остановился, поскольку ему показалось, что мистер Боуз стоит на месте, в то время как мистер Боуз, шедший позади, налетел на него, и оба начали извиняться. Эплби впервые познакомился с движениями, которые герцогиня назвала «неземными».

– Он… совсем умер? – тихо спросил мистер Боуз.

– Он умер сразу.

Мистер Боуз скорбно взмахнул рукой – Эплби так и не понял этот странный и выразительный жест – и продолжил:

– А теперь… я должен вам рассказать?

– Прошу вас.

– Я сидел вон там. – Мистер Боуз повел его с задней сцены в занавешенный коридор за ней. В самом конце одной из его коротких сторон стояла табуретка.

– Я сидел вот тут, поскольку отсюда я мог видеть и главную, и заднюю сцены.

– Могли видеть заднюю сцену?

Лицо мистера Боуза выразило смутное беспокойство, однако ответил он сразу:

– Ну конечно. Иногда это совершенно необходимо. В эту щель я вижу главную сцену, а вот в эту – и заднюю тоже.

На мгновение Эплби недоуменно задумался.

– Но вы не видели ничего странного?

– Не забывайте, пожалуйста, что я суфлер. Надо все время следить за текстом, хотя я его очень хорошо знаю. Я иногда заглядываю за занавес, но только туда, где происходят страдания.

– Страдания?

– Драма, действие. И в то время я, очевидно, смотрел на главную сцену, где происходило основное действие и шел диалог между Гамлетом и королевой. На задней же сцене был только ждавший чего-то Полоний.

Казалось, что мистер Боуз на что-то намекал, и вскоре стало ясно, что он хотел сказать. И сообщил очень ценные сведения. Любой проскочивший за занавес на заднюю сцену с намерением убить и что-то похитить подвергался существенному и осознанному риску быть замеченным суфлером через его глазок. Подобная вероятность убедила Эплби в еще большей рискованности такой затеи.

– А после выстрела, мистер Боуз, вы разве не сразу посмотрели туда?

– Я очень встревожился и вскочил на ноги. Мгновение я стоял не шевелясь. Потом я схватил край занавеса, чтобы отдернуть его и зайти на сцену. Но в замешательстве я потянул его не в ту сторону. Когда я пробрался на заднюю сцену, то увидел лишь тело и пороховой дым. Но через мгновение с главной сцены появился мистер Клэй.

– А потом?

– Я выбежал, опасаясь за жизнь лорда Олдирна, и позвал герцога. Сначала пришел мистер Джервейс, потом герцог, а затем врачи.

Перед мистером Боузом Эплби чувствовал себя на удивление озадаченным. У него создалось впечатление, что за этими ответами крылись какие-то подспудные процессы – возможно, полные обмана, возможно, просто очень странные. Однако это могло оказаться стандартной реакцией: когда сталкиваешься с восточным менталитетом, всегда существуют готовые предубеждения.

– Мистер Боуз, а теперь очень важный вопрос. Сколько секунд прошло между выстрелом и вашим появлением на задней сцене?

Темнокожий задумался:

– Вам нужна наибольшая точность?

– Если возможно.

Темнокожий достал часы. Потом задумался. Затем он посмотрел на часы и начал бормотать какие-то бессвязные слова. После чего снова взглянул на часы:

– Пять секунд.

Эплби склонялся к тому, что такому отсчету времени можно доверять. Несомненно, чувство времени мистера Боуза привязывалось к чтению канонического текста.

– А затем мистер Клэй?..

На этот раз мистер Боуз просто посмотрел на секундную стрелку своих часов:

– Две секунды.

– Благодарю вас. Вы можете что-либо добавить?

Мистер Боуз смотрел на Эплби с явным смущением на лице. Он столь же смущенно взмахнул рукой.

– Здесь очень много зла! – произнес он.

Возможно, западный мир все еще казался мистеру Боузу – несмотря на растущее понимание работ мистера Джеймса Джуса – непостижимым с моральной точки зрения. Возможно, ему казалось, что он действительно сообщает Эплби нечто важное. Или же этот странный ответ представлял собой отговорку. В тот момент Эплби интересовали не столько слова, сколько сопровождавшие их взгляды. Глядя на очень смуглое лицо, легко говорить о сверкающих глазах. Но в глазах мистера Боуза сверкало нечто большее, чем просто огонек. Он и впрямь представлял собой почти неземное создание, этакий чистый лист, разумеется, обладавший в высшей степени созерцательным и высокодуховным характером. Однако Эплби, даже если и видел перед собой святого, подозревал, что за ним прячется тигр. Он подумал, что неплохо бы узнать, как живет этот мистер Боуз и чем он дышит.

– Вы брамин, мистер Боуз?

– Я воин!

В ответе, сопровождавшемся внезапным вздергиванием головы, присутствовало нечто большее, чем утверждение кастовой принадлежности. В нем содержалось понимание подтекста заданного вопроса, а также, возможно, угроза, какое-то обещание или вызов. Через секунду все это, казалось, уже исчезло, и перед Эплби стоял просто напуганный восточный гость.

Эплби решил, что последующие вопросы надо задавать на людях, поэтому он проследовал на главную сцену, прошел по ней, словно актер, собирающийся произнести монолог, и посмотрел на труппу.

– Мистер Клэй, сколько времени прошло между тем, как вы услышали выстрел и попали на заднюю сцену?

Клэй тотчас ответил:

– Семь секунд.

Это поразительно точно совпадало с оценкой мистера Боуза. Однако Эплби разыграл удивление:

– Вы уверены, что не меньше? Это кажется большим промежутком времени.

– Секунда после выстрела. Чуть меньше четырех секунд, чтобы пересечь сцену. Я отсчитывал время, пока не стало ясно, что игру надо остановить. Чуть меньше двух секунд перед занавесом – я все еще считал время. Доля секунды – проход за него.

– Мистер Клэй, – заметила герцогиня, словно спеша подтвердить достоверность слов ее гостя, – обладает непревзойденным чувством сценического времени. Полагаю, прошло именно столько времени, сколько он говорит.

Как бы то ни было, заявление герцогини стало единственным подтверждением, которое Эплби получил от актеров, поскольку все остальные находились за кулисами. Сурового вида человек, сидевший рядом с герцогиней, приложив руку ко лбу, вдруг высказал предположение:

– А как там прибор доктора Банни? Неужели он ничего не записывал?

– Сэр Ричард Нейв… мистер Эплби, – сказал герцог, торопливо представляя их друг другу.

Эплби ухватился за представившуюся возможность:

– Машинка, которая выдала одно из посланий? Она стояла здесь и записывала?

В это время Банни со смешанным чувством гордости и тревоги достал свой черный ящичек.

– Науке, – напыщенно начал он, – никогда не известно, для каких целей…

Нейв бесцеремонно прервал его:

– Цель одна: найти записанный интервал между выстрелом и последующей репликой мистера Боуза «Боже мой!». Нет сомнений, что он хотел позвать герцога.

Мистер Боуз энергично закивал головой. Он хотел позвать герцога. Эплби быстро завладел черным ящичком, хотя не очень-то верил в его «сыскные способности». Затем он стал размышлять.

Любой пробравшийся на заднюю сцену с целью убить Олдирна располагал пятью секундами, чтобы осуществить первую часть отхода – скрыться за занавесами. Но все это время он вполне мог находиться под неусыпным взором мистера Боуза. Мог ли кто-либо, желавший похитить документ, решиться на такое? Эплби казалось, что нет – по крайней мере, не ради такого документа. Можно, конечно, вообразить документ – например, запечатанное письмо с информацией о тяжком преступлении, – который сто́ит добыть таким кровавым и опасным способом. Однако документ государственной важности похищают не в каком-то импульсивном порыве и не из чувства самосохранения. Им почти наверняка овладевают ради чистой наживы или же, что менее вероятно, из-за тщеславия. К тому же, как заметил премьер-министр, привычные к таким делам субъекты не убивают. Конечно, нет, когда есть огромная вероятность того, что их обнаружат. Эплби все больше склонялся к тому, что убийство Олдирна как с точки зрения драмы на сцене, так и с учетом театральных посланий, представляло собой нечто совершенно иное. Шпионская же версия являлась чистой фантазией, порожденной тем фактом, что многие знали, что у покойного имелся важный документ и он охранял его пусть и необычным, но действенным способом.

Глядя на находившихся в зале потрясенных и измученных людей, Эплби сомневался, что любая попытка получить от них что-нибудь значащее посреди ночи увенчается успехом. Здравый смысл и известные на тот момент обстоятельства дела убедили его без лишних церемоний отправить их спать. Однако оставались сомнения, что ниточка в его руках может оказаться далеко не единственной. К тому же он прекрасно осознавал, что его репутация целиком и полностью зависит от дела, о котором через несколько часов заговорит вся Англия. Поэтому он решил вести себя чрезвычайно осторожно, что означало говорить начистоту. Он перебросился парой фраз с герцогом, после чего обратился к присутствовавшим:

– Я собираюсь попросить вас о том, что кто-то сочтет не столь необходимым. Пожалуйста, запомните, что смерть лорда Олдирна неизбежно станет громкой сенсацией. Все случившееся нынче вечером и ночью, включая поведение герцога Хортона и меня лично, вероятно, станет предметом обсуждения и критики со стороны тысяч людей, не наделенных способностью должным образом разобраться в сложном хитросплетении фактов. Они станут задавать банальные вопросы, многие газеты поднимут шумиху вокруг этой трагедии. Исходя из этого – и по другим причинам, – я полагаю, что в интересах всех и каждого подвергнуться стандартной процедуре личного досмотра, прежде чем вы, как хочется верить, вскоре отправитесь отдыхать. Я мог бы обратиться за санкциями к присутствующим здесь официальным лицам, однако надеюсь, что вы проявите благоразумие и понимание.

Речь Эплби имела успех. Кому-то из присутствовавших показалось, что, исполнив эту неприятную формальность, им каким-то образом удастся избежать скандала. Более проницательные пришли в хорошее расположение духа от осознания своей проницательности и от того, что оценили тонкие методы этого молодого полицейского. Протестовал только Банни, но Маллох уверил его – конфиденциально, как ученый ученого, – что в Англии в хорошем обществе никто не возражает против обыска полицией. Питер Марриэт, занятый тем, что пытался вполголоса и с помощью Томми Поттса наконец-то должным образом прочесть партию норвежского капитана, произнес «Послушайте!» скорее заинтригованным, нежели возмущенным тоном. Герцог быстро и несколько рассеянно согласился. Герцогиня же, зная, что очередь за ней, и понимая, что еще не оправилась от потрясения, чтобы действовать быстро и эффективно, прошептала что-то на ухо миссис Терборг. Та тотчас проявила инициативу: если у полиции есть благовоспитанная дама, то трудностей не возникнет.

Достигнув своего, Эплби мягко перешел к следующему пункту:

– Надеюсь, что после вашего выхода из зала никого не потревожат до утра. В артистическом фойе будет находиться констебль, и я попрошу вас перед выходом зайти туда по одному и сообщить ему свое имя и фамилию. Мне нужен список всех присутствующих. И еще. Возможно, кто-то из вас захочет сказать что-то, что он считает необходимым сообщить, но эти данные столь конфиденциального свойства, что знать их надлежит лишь полиции. Надеюсь, вы меня понимаете. Пока смерть лорда Олдирна остается тайной, могут возникнуть подозрения, основанные на неких стечениях обстоятельств и важных наблюдениях. Какими бы они ни являлись, ваш долг – рассказать о них. Скажите об этом констеблю, и я к вашим услугам.

После того, как он этими словами поставил традиционную, но зачастую действенную ловушку, Эплби дал указания констеблям и обратился к герцогу:

– А теперь, сэр, мне необходимо найти сержанта и отсутствующего гостя – того, кто остался охранять комнату лорда Олдирна.

– Ах да, – ответил герцог. – Да-да, Джайлза Готта.

Реакция Эплби была столь бурной, что Стелла Терборг подпрыгнула:

– Джайлза Готта?!

3

– Ну, здравствуйте, – сказал Готт, ничему не удивлявшийся, когда пребывал в волнении.

– Здравствуйте, – ответил Эплби.

Они смотрели друг на друга молча и с глубоким удовлетворением. Сержант Трампет, сведущий в детективных романах, расценил это «противостояние» как некую пристрелку перед схваткой заклятых врагов.

– Я глаз с него не спускал, – тяжелым голосом произнес сержант.

Эплби мрачно кивнул:

– И правильно делали, сержант. Этот Готт до сегодняшнего вечера спланировал немало убийств.

– Да неужели! – воскликнул польщенный сержант, чуть ближе придвигаясь к подозреваемому.

Готт поудобнее устроился в мягком кресле лорда Олдирна.

– Сержант считает, что я, очевидно, являюсь главной фигурой, поскольку только я отбился от стаи. Он проговорился, что следит за третьим бандитом, но на самом деле он неотступно следовал за мной. – Он лениво посмотрел на Эплби. – Зачем ты, мертвый труп, в воинственных доспехах опять идешь в сиянии луны? Скажи, зачем?

Сержант Трампет нахмурился. Эплби вздохнул – он догадывался, о чем тот думал.

– «Предзнаменования», – рассеянно ответил он. – Сержант, на пару слов.

Он вывел своего коллегу из комнаты и вскоре вернулся один.

– Так лучше? – спросил он.

– Инспектор Бакстон, – ответил Готт, – заболел ветрянкой, а инспектор Лукас уехал в отпуск аж в Бридлингтон, где сестра его покойной жены содержит пансион на берегу моря. Я узнал все это от сержанта, пока он не спускал с меня глаз, но в последние полчаса это чертовски надоело… Н-да, здесь беспорядок… Что происходит внизу?

– Досмотр, который наконец позволил увести вашего сержанта. Теперь говорите. Если сможете, превзойдите герцога – а он был совсем неплох.

– По предложению герцога, я поднялся сюда вместе с Джервейсом Криспином. Комната, разумеется, была не заперта. Все вроде бы оставалось на своих местах. Однако Джервейс знал о сейфе – вон там, под гравюрой Уолкота, – и сейф вскрыли. Джервейс вернулся, а я остался охранять и поразмыслить, если бы смог. Вскоре пришел сержант и уселся, чтобы сторожить стражника. В паузах принужденного разговора я пытался размышлять.

– Это хорошо, – заметил Эплби. – И каковы результаты?

– Выстрел связан с постановкой. Его время рассчитано по контексту пьесы. Вам уже сказали о посланиях? Работа кого-то со страстью к театральным эффектам. Мотив – возможно, просто тот же эффект.

– По крайней мере не документы государственной важности?

– Не знаю.

Эплби осматривал сейф. Что-то в голосе его друга заставило его обернуться.

– Джайлз… – начал он, но его прервал вопрос. Он понял, что Готт, несмотря на показное равнодушие, был столь же серьезен, как и он сам.

– Нашли эту чертову бумагу, Джон? Вы забываете, что я не знаю, что произошло внизу. Мне лишь известно, что что-то случилось и что сейф взломан.

– Да, ее нашли. Олдирн не выпускал ее из виду, пусть даже и несколько странным образом. Он засунул ее в какой-то свиток, который, похоже, должен был таскать с собой по ходу пьесы.

– Понимаю. И вы решили, что шпионы – это все вздор?

– Весьма вероятно, что да.

– Сюжет для детектива, где не участвуют господа Эплби и Готт?

– Надеюсь, все куда прозаичнее. Все указывает на дело совершенно иного рода.

– Все, за исключением того, что Элизабет… Дочь герцога… Кстати, Джон, я хочу жениться на ней… Все, за исключением того, что Элизабет и я видели в саду.

– Желаю удачи… Так что вы видели?

Готт рассказал о промелькнувшей в лунном свете фигуре и переброшенном через стену предмете. Эплби покачал головой:

– Думаю, что леди Элизабет делает поспешные выводы, хотя мне известно о прежней активности шпионов в этих краях. Мне кажется, я кое-что знаю о вскрытии сейфа, что может объяснить виденное вами. Если вкратце, то имеются косвенные свидетельства того, что некий медвежатник и специалист по камушкам по кличке Счастливчик Хаттон работал где-то поблизости. То, что вы видели, вполне могло оказаться сообщением Счастливчика со своим соучастником в доме. Не удивлюсь, если обнаружу другие вскрытые сейфы вроде этого и если это не связано со случившейся внизу трагедией. И почему можно исключить шпионскую версию, как вы выразились, в контексте «Гамлета»?

– Действительно, почему? Но вы же верите в то, что, смешивая различные версии, мы пытаемся что-то нащупать?

– Да. Так же, как и сержант. Но сперва расскажите мне о людях, обо всей этой пестрой толпе.

Готт смерил его недовольным взглядом.

– Но я все еще пытаюсь размышлять. А почему вы не руководите досмотром?

– Потому что я надеюсь, что в компании простых и безобидных сельских полисменов кто-то сможет проговориться и дать нам какие-то ниточки, пусть даже и противоречивые. Я на это довольно прозрачно намекнул. Что же до размышлений, думайте по ходу дела.

– Очень хорошо, я расскажу. Я стану говорить, как Марлоу в «Лорде Джиме» Джозефа Конрада, который без труда выдавал сто тысяч слов – на удивление связно – послеобеденной публике, в то время как одну за одной курил сигары.

Во время этого предисловия Готт сбросил домашние туфли актера-короля и расстегнул крахмальный воротник. Затем он перешел к описанию персонажей:

– Если говорить о Конраде, то, надеюсь, вы читали Вудхауса. Если так, то вы поймете, что герцог выступает в роли лорда Эмсворта, помните? Если это его характеристика, то она тут же напомнит вам о бессмертной свинье, императрице Бландинга. Он играет рассеянного простака, и это в какой-то мере забавляет. Весьма очевидно, что роль ему удается, и его конек – первое, что, безусловно, наводит на мысли о том, что в Скамнуме очень многое скрывают.

Герцогиня, которая приходится мне дальней родней, умна, очаровательна и странным образом стремится заполучить меня в зятья. В этом, полагаю, и состоит главная причина постановки «Гамлета» в Скамнум-Корте, а также смерти старика. – Готт сделал паузу. – Олдирн был ее другом и, как я думаю, частью ее прошлого в хорошем смысле слова. На самом деле Олдирн являлся для герцогини тем же, чем я, если не повезет, могу стать для ее дочери. Но это так, между прочим.

В настоящее время Джервейс, как вы, возможно, знаете, является воплощением семейства Криспин. Он много чего контролирует на планете, слишком много. Полагаю, он замешан в темных делишках. Скамнум же, как и всегда, представляет собой лишь витрину Криспинов, включая герцогский титул и все прочее. А герцог играет роль манекена. Он государственный старейшина. Когда общественность выказывает признаки недовольства чем-то, премьер-министр и прочие приезжают сюда и советуются с ним. Скамнум выносится на первую полосу с врезкой фотографии герцога в бриджах – что вызывает воспоминания об императрице – или за письменным столом, работающим над монографией о ловле форели. Это успокаивает, и Англия прочно стоит на ногах. Подобный образ вызывает уважение. Однако мне неизвестно, пользуется ли герцог доверием наших правителей. Джервейс, разумеется, время от времени занимает второстепенный министерский пост, но на этом поприще особо не усердствует.

Кинкрей, он же наследник, натура эксцентричная. Он отправился управлять королевской колонией. Он пишет монографии по рыболовству, соревнуясь с отцом. Затем идет Элизабет. Ей двадцать один год, она серьезна, романтична, практична, ребячлива, зрелая, страстная, отстраненная, ироничная и взбалмошная.

– Совершенно верно, – согласился Эплби. Слушая Готта, он методично осматривал спальню покойного. – Теперь переходите к толпе, – подсказал он.

– Там слишком много народа. Начать по значимости или по алфавиту? Олдирн – его застрелили. Дальше Банни, который жив. О нем мало что можно сказать. Очень похож на вас: такие же полицейские повадки и такой же аналитический ум. Потом Клэй…

– Будет лучше, – перебил его Эплби, – если вы пойдете не по порядку, а выберете тех, кто больше всего подходит под типаж безрассудного убийцы.

– Вы полагаете, что он или она – кто-то из труппы?

Эплби кивнул:

– Убийца прошел на заднюю сцену, почти в упор застрелил Олдирна чуть ли не на глазах у суфлера. Ему повезло, и за пять секунд он сумел скрыться. После чего ему опять несказанно повезло, и он смог отойти еще дальше, не вызывая подозрений. Если это так, то его можно назвать безрассудным авантюристом.

– Однако мне кажется, – заметил Готт, вдруг снова становясь серьезным, – что ни одно из приведенных вами условий не является необходимым.

Эплби прекратил осмотр и сел.

– Объясните, – попросил он.

– Ну что ж, начнем следующим образом. Вы должны тщательно все рассмотреть исходя из наиболее вероятного предположения, прежде чем перейти к менее вероятному. Наиболее вероятный посыл состоит в следующем: убийца подвергает себя как можно меньшему риску, он не безрассуден. Примем это за основу и зададим вопрос. Почему убийца, решив как можно меньше рисковать, выбрал для преступления именно это место и время?

– Действительно, почему?

– Потому, Джон, что он мог предвидеть, что ваши рассуждения станут двигаться на том же уровне, где они начали движение. На уровне в буквальном смысле слова. Вы смотрели вверх, когда стояли на задней сцене?

– Да, – ответил Эплби. – И я вижу, к чему вы клоните. И мне это в голову не пришло. Надеюсь, потому, что там не все сходится.

– Прямо над задней сценой расположена так называемая верхняя сцена. В ней есть люк. А в полутемном углу верхней сцены сидел пожилой господин, писавший картину. Любой лежавший на верхней сцене становился невидимым со стороны публики…

– Не сходится, – повторил Эплби. – Олдирна, как выяснилось, застрелили на уровне пола. Сейчас я почти уверен в этом, и полагаю, что это подтвердится результатами экспертизы. Сомневаюсь, что расстояние превышало два метра – хотя это тоже дело экспертов. – Он посмотрел на Готта и добавил: – Джайлз, у вас есть что-то еще!

– По-моему, да. Я пришел к этому, потому что ставил пьесу. Полагаю, что Олдирна застрелили на том самом месте, поскольку любой сразу станет рассуждать как тот, кто прошел через занавесы на задней сцене. Как безрассудный убийца, по вашим словам, который уже объявил о своем намерении в зловещих посланиях и так далее. Но мне кажется, что есть еще одно «почему». Почему Олдирна застрелили в тот самый момент? Скорее всего потому, что он только что лег, притворившись мертвым, когда Гамлет проткнет занавес. И выстрел, произведенный сверху, когда он лежал, подтвердит предположение, что его застрелили, когда он стоял. Расстояние как раз будет около двух метров.

Наступило недолгое молчание, после чего Эплби улыбнулся.

– Первый раунд за вами, – сказал он.

Затем он встал и продолжил осмотр комнаты.

– Итак, – продолжал Готт, – у вас есть один подозреваемый «наверху». Плюс к этому у вас максимум – дайте-ка посчитать – двадцать семь потенциальных подозреваемых «внутри».

– Двадцать семь, – повторил Эплби. – Прекрасно. – Он рассматривал шляпу-котелок. – Кстати, вы не знаете, Олдирн привез с собой камердинера?

– Не было у него камердинера – ни здесь, ни, как я понимаю, в Лондоне. Он жил очень скромно в служебной квартире. Где-то в Шотландии у него имелся домик. Однако я начинаю рассказывать вам краткие биографии двадцати семи подозреваемых.

Эплби перешел к осмотру гардероба покойного. Процесс представлялся ему довольно важным, поскольку он прервал Готта, рассеянно пошутив:

– Послушайте, Джайлз… А если вы все заодно? Двадцать семь заговорщиков затеяли эту постановку «Гамлета». Но зачем двадцати семи субъектам убивать лорд-канцлера?

– Затем, – печально ответил Готт, – что лорд-канцлер – матерый шантажист, который прячет двадцать семь микропленок с компроматом под париком и накладным лбом… Ну что, готовы слушать?

– А где он прятал оригиналы компромата? – серьезным тоном спросил Эплби, разглядывая старую и полинявшую охотничью шляпу. – Ладно, не обращайте внимания. Я готов.

– Всего присутствовал тридцать один человек. Минус Олдирн – тридцать. Герцогиня и Клэй на главной сцене – двадцать восемь. Старик Коуп, подозреваемый «наверху», если угодно – двадцать семь. Двадцать семь подозреваемых «внутри». Плюс к тому встает вопрос, кто за кого сможет поручиться. Элизабет, Ноэль Гилби, девушка по имени Стелла Терборг и я сможем поручиться друг за друга: мы стояли группой. Я также смогу поручиться за одного из лакеев: я видел его боковым зрением, когда раздался выстрел. Вы также столкнетесь с другими, более или менее подтвержденными алиби, однако вы также обнаружите, что люди окажутся на удивление растерянными и сконфуженными. Отбросим версию о члене Королевской академии художеств, стреляющем сверху. Я не верю в чью-то абсолютную безрассудность. Убийца знал, на что шел. В подобных обстоятельствах кажется невероятным, до какой степени каждый находящийся за пределами сцены замыкается в себе, поскольку актерское мастерство требует удивительной точности даже от самого спокойного любителя. Можно осмелиться предположить, что убийца в деталях знал психологию толпы, вроде этого Нейва или рекламщицы Сэндис.

– Подозрения множатся и опутывают нас, – произнес Эплби. – Нейва я отметил, а рекламщицу еще не успел.

– Не знаю, много ли пользы от моих рассказов о людях, которых вы видели лишь мельком. Однако я собирался сказать нечто о труппе в целом и о попытках что-то нащупать. О труппе у меня сложились два противоречивых мнения. Первое: она особенно умело и искусно подобрана и представляет собой конгломерат, где каждый элемент дополняет друг друга. Второе – боюсь, полностью противоречащее первому, – состоит в том, что с самого начала все действовали друг другу на нервы. А послания… тоже сделали свое дело. Еще слово, и я перейду к таким тонким материям, что покажусь фантазером. Возможно, лучше всего вернуться к утверждению, что все увязывалось с пьесой – самое первое, что я вам сказал. Убийство каким-то образом вплеталось в пьесу, а пьеса в некотором роде переплеталась с труппой. Дело не в том, что мы играли на сцене, хотя это иногда порождает удивительную застенчивость. Я имею в виду особую атмосферу, создавшуюся вокруг именно этой постановки «Гамлета». Мы переносили заключенные в пьесе конфликты за обеденный стол – что-то в этом духе.

– Понимаю, – сказал Эплби. Он не опасался, что у Готта сложится впечатление, будто он невнимательно отнесся к этому сложному объяснению, даже когда он коротко добавил: – Ну что ж, если обратиться к чему-то более конкретному, то, думаю, нет сомнений в том, что наш друг Счастливчик также поприсутствовал здесь. На самом деле я подозреваю, что это его шляпа.

С этими словами он легко ударил по заинтересовавшему его котелку.

– Шляпа Счастливчика? А почему не Олдирна? Вполне респектабельная шляпа, как говорится.

– О, в таких делах Счастливчик чрезвычайно респектабелен. В последний раз, когда я его видел, он выглядел более чем респектабельно и был при шляпе. Это не шляпа Олдирна, потому что она не подходит по размеру. Взгляните на гардероб. Вероятно, она принадлежит Счастливчику, поскольку я видел, что он делал – пытался улизнуть. Когда я несколько часов назад видел его за этим занятием, у него на голове был цилиндр, однако, похожий на складной. Понимаете, Джайлз?

Джайлз понимал, но не совсем.

– Он специализируется на «очистке» больших домов, когда там устраиваются масштабные приемы. Чтобы проникнуть в спальни, лучше всего сойти за слугу. С полдесятка людей, вероятно, привезли с собой камердинеров и камеристок, и некоторые из них совершенно незнакомы здешней обслуге. Темное пальто, соответствующий шарф, аккуратный котелок в руке, походка дворецкого – и Счастливчик вполне мог проникнуть в эту спальню или какую-то другую. Закончив свои делишки, он избавляется от котелка, достает складной цилиндр, который легко спрятать на себе, прячет шарф в карман, расстегивает пальто, под которым надет изящный фрак, после чего начинает вращаться среди изысканной публики, пока его вежливо не попросят удалиться.

Готт вздохнул:

– Вы хорошо изучили повадки своих друзей. Второй раунд за вами. Однако не слишком ли много внимания вы уделяете этим вещам?

– Возможно, это оттого, что слишком много чему приходится уделять внимание. Но версия касательно Счастливчика на данный момент является для меня основной, дабы окончательно исключить шпионский след. Дело в том, что сейф вскрыт профессионалом по ходу его обычной «работы» и безо всякой мысли о секретных документах.

– Да, полагаю, что шпионские страсти исключаются. – Готт вдруг смущенно замолчал. – Однако насколько я помню, есть еще одно упоминание о шпионах помимо того, что мы с Элизабет видели в саду. – Он потер рукой лоб. – Чуть раньше по этому поводу пошутила то ли она, то ли Ноэль. Что Банни – это шпион в черном, на эту мысль навел его черный ящичек. Мы обсуждали много чего темного: шпион в черном, черный ящичек, Черная Рука, темнокожий…

– Это индус, который нашел документ?

– Мистер Боуз. Так это он нашел документ? Любопытно. Он также первым оказался у тела. – Глаза Готта вдруг сузились. – Джон, когда? Когда он его нашел?

– В полночь, – тихо ответил Эплби. – Не забывайте, что их всех досмотрели.

– Через час после убийства! Н-да, надо было кое-что сказать вам прямо с порога, а додумался я до этого лишь сейчас. Досмотрели! Вы не заставили Нейва или Биддла провести небольшую трепанацию – заглянуть им в головы?

– Не тяните, Джайлз.

– У темнокожего память, как фотографическая пластина. Если бы он ухитрился хоть раз прочитать более или менее длинный документ – даже урывками, – полагаю, он запомнил бы его почти дословно.

– Так, значит – чисто теоретически, – на сцену вновь выходят шпионы. – Хоть голос Эплби и звучал скептически, но действовал он решительно.

Он подошел к стоявшему у изголовья кровати телефону. Не успел он протянуть к нему руку, как тот зазвонил. Эплби снял трубку.

– «Предзнаменования», – сказал он, что вызвало недоуменный взгляд Готта. Через несколько секунд он ровным голосом доложил: – Мне известен возможный путь передачи информации, и с большой вероятностью я смогу взять ситуацию под контроль. – Он повесил трубку и повернулся к Готту: – Джайлз, дом можно изолировать от внешнего мира?

– Да. Он построен по прямоугольному принципу. Четырехугольная конструкция с двумя флигелями и террасами со всех сторон, включая служебные помещения. Их все можно осветить.

Эплби снова схватил телефонную трубку.

– Артистическое фойе, пожалуйста… Сержант?.. Досмотр окончен?.. Все разошлись? Сколько у вас людей?.. Хорошо… Сию же секунду пошлите их всех на террасы, пусть патрулируют и зажгут все огни. Если кто-то попытается скрыться, можно применять силу… Да, конечно. – Он быстро отдал еще какие-то распоряжения. – Живей, – после чего повесил трубку.

– «Предзнаменования»? – поинтересовался Готт, не поняв, о чем речь.

– Нечто вроде пароля, как пишут в детективных романах, если там присутствуют шпионы. А они присутствуют – прямо в эпицентре происходящего. Звонил некто Хильферс, большой знаток шпионов. Кто-то из вашей уважаемой публики отпраздновал свое освобождение, послав телеграмму из здешней телефонной будки. Дело закончено, товары скоро доставят. Двусмысленное послание, однако, по словам Хильферса, перехваченное на пути к адресату, личность которого не оставила никаких сомнений в существе дела. Вокруг этого документа и вправду разворачиваются темные делишки. Однако если ваш театр запирается так же прочно, как он построен, то мы на полпути к успеху. А теперь найдем-ка нашего темнокожего друга.

Он прошел к двери и открыл ее. И тут Готт услышал проклятие, которое он никогда раньше не слышал из уст Эплби. Через мгновение ему все стало ясно. Темнокожего друга не надо было далеко искать. Его тело лежало на пороге.

4

Оглядываясь на эту стадию скамнумского дела, Эплби пришлось, отбросив на время служебный долг, размышлять о превратностях человеческих эмоций. Лорд Олдирн погиб на склоне лет, исполненный достоинства и достижений, являясь одним из последних государственных деятелей академической школы, которого Эплби глубоко уважал. Книги, представлявшие собой литературные и теологические опыты покойного, стояли на полках его крохотной квартиры в Вестминстере. И посреди погружающегося в хаос мира имя Олдирна являлось для него, как и для многих других, символом здравого смысла и противления всеобщему упадку. Если герцог Хортон был показным государственным старейшиной, то Олдирн был истинным оплотом империи.

Олдирна убили, и не прошло и часа, как Эплби услышал разговоры о вытекающем из его смерти натиске растерянности и безумия. Казалось, что постановка «Гамлета» в Скамнуме в полной мере отразила иронию судьбы. Что на псевдоелизаветинской сцене Олдирн погиб в разгар настоящей и тяжкой трагедии, погиб, спасая жалкую бумажку, которую, обладая философским складом ума, он рассматривал не более чем средством организации сумасшествия в борьбе с безумием. И все это – жестокое убийство, сопровождавшееся пересудами (досужими, как в большинстве случаев, и все же, возможно, обоснованными) о невообразимой катастрофе, – почти не тронуло Эплби. Как любой полицейский, он временами волновался и работал, словно машина. Он спорил с неожиданно появившимся на сцене Готтом с нарочитой отстраненностью, которую они давно приняли за основу своих отношений. Однако теперь у двери покойного лежало безжизненное тело неизвестного темнокожего, нежданного восточного гостя, вероятного убийцы и источника неприятностей. Эплби, видевший не одну смерть, испытал глубокое потрясение. Побледнев как полотно, он встал и не совсем твердым голосом произнес:

– Еще один мертвец.

Готт отреагировал спокойнее, однако его реакция выразилась в одном-единственном слове: «Кошмар». И тут Эплби понял, что Готт, как бы сдержанно тот себя ни вел, уже многие часы находился в состоянии кошмара. Помимо охватившего всех ужаса у него были свои причины для страданий. Его несчастья случились в доме и, возможно, тем вечером, когда он решил сделать предложение леди Элизабет Криспин.

Через секунду Эплби совладал с собой и решительным тоном произнес:

– На задней сцене стоит сержант. Он должен оставаться там до приезда «Скорой помощи». Остальные внутри. Я хочу, чтобы вы пошли со мной. Джайлз, приведите надежного человека, который мог бы побыть здесь. И врача тоже.

Готт осторожно переступил через тело, распластанное, словно стражник, уснувший у покоев какого-то восточного властителя, и молча пошел по тускло освещенному коридору. Эплби снова наклонился над телом. Не было сомнений, что мистер Боуз мертв: тонкие губы, застывшие в гримасе ужаса, обнажали ровные белые зубы. Блестящая смуглая кожа кое-где пошла серыми пятнами, словно актер начал торопливо смывать грим. Смерть наступила от удара кинжалом под левую лопатку. Орудие убийства все еще угрожающе торчало из раны. Эплби спокойно осмотрел его и быстро обыскал тело. Затем встал и озадаченно пробормотал:

– Я был почти уверен… – Затем он покачал головой: – Нет, слишком расплывчато!

Через минуту вернулся Готт вместе с Ноэлем и Нейвом. Хотя модных психоаналитиков нечасто по два раза за ночь вызывают на осмотр трупов, раздражение Нейва выражалось лишь в видимой непосвященным наблюдателям озабоченности. Он долго осматривал тело, чуть ли не минуту. Выпрямившись, он сказал:

– Он мертв. Убит сразу ударом сзади.

– Удар профессиональный?

Нейв снова перевел взгляд на кинжал.

– Возможно, что и профессиональный, – мрачно ответил он, – или убийце просто повезло. – После недолгого молчания он добавил: – Мне побыть здесь… или что-то передать?

Эплби покачал головой:

– Нет никакой пользы от того, что вы останетесь. Какое-то время здесь побудет мистер Гилби.

Нейв осторожно – возможно, со скрытым сочувствием – взглянул на Ноэля, выглядевшего по-мальчишески напуганным. Затем он кивнул и ушел. Ноэль твердым взглядом посмотрел на тело. Ему было жаль мистера Боуза, и он хотел выразить свое сожаление. Однако робкая попытка сделать это оказалась несостоятельной, и он решил, что лучше всего быть деловитым:

– Мистер Эплби, ему обязательно здесь лежать? Может, лучше перенести его в спальню? Комнаты рядом заняты… и могут появиться дамы.

Эплби кивнул:

– Тело можно перенести. Убили его не здесь.

Вместе с Готтом они подхватили тело, оказавшееся на редкость легким, и внесли его в комнату лорда Олдирна. На мгновение они замялись.

– На кровать, – сказал Ноэль, в голосе которого вдруг прозвучала вескость, свойственная обитателям Скамнума. Он отбросил покрывало, после чего труп положили лицом вниз. Ноэль приподнял уголок покрывала.

– Оно ничего… не сотрет с ножа?

Эплби помотал головой, после чего тело накрыли. Какое-то мгновение они смотрели на жутковатую пирамидку, возвышавшуюся над рукояткой. Затем Ноэль высказал еще одну здравую мысль:

– Этот кинжал… не знаю, известно ли вам… он висел вместе с другим оружием на стене рядом с… комнатой темнокожего. По-моему, французский средневековой работы.

– А его комната по соседству? – спросил Эплби.

– Да нет же. Она далеко, надо пару раз свернуть за угол.

– А эти комнаты почти все заняты?

– Да. После досмотра большинство людей сразу отправились спать. По крайней мере, разошлись по комнатам. Однако кое-кто остался, чтобы поболтать.

Эплби недоуменно покачал головой, чего, как вдруг подумал Ноэль, никогда не позволяли себе сыщики в романах Готта. Затем, словно прочитав мысли Ноэля, он улыбнулся:

– Действительно, веками освященная сцена, в которой ничего не сходится!

Его голос тут же сделался твердым:

– Мы не можем тратить время на досужие рассуждения, Джайлз. Вокруг нас разворачиваются события, подчиняясь некой безумной логике. Пойдемте. – Он подошел к двери и обернулся к Ноэлю: – Мистер Гилби, если вы не возражаете, побудьте здесь с часок.

– Я не засну, – сухо ответил Ноэль. – Не хлопайте дверью.

В коридоре Эплби остановился.

– Его убили не там, где он лежал. Мы бы услышали вскрик или стук падающего тела. – Пройдя метров десять, он тихо продолжил: – Мы вскоре выясним, где же его убили. Вот досюда тянется кровавый след, по которому мы пойдем. Но тут он прерывается, и я уверен, что здесь тело просто подняли, пронесли последние метров шесть и положили у порога комнаты Олдирна – и нашей тоже. Теперь идемте по следу, который, возможно, приведет нас в его комнату.

– Какой здесь устрашающий размах, – рассеянно ответил Готт.

Они шли по коридору шириной метров пять с половиной, по центру которого на темном паркете лежал однотонный кремовый ковер метра два в ширину.

– А вот кто-то не устрашился и не побоялся устроить беспорядок.

Эплби не отрываясь смотрел на ковер, на две хорошо заметные бороздки, оставшиеся в толстом ворсе от пяток убитого, и на цепочку из сворачивавшихся сгустков крови.

– Видите, Джайлз, как улики указывают на разные факторы. Демонстрация силы…

Готт вздрогнул, обведя рукой простиравшееся по обе стороны от них величие Скамнума: вереницы покрытых лаком темных панелей, смотревшихся элегантно, но немного суховато, сиявших отблеском богатой и тонкой отделки. Все свидетельствовало о спокойствии и основательности, о величии властей предержащих.

– Мы оскорбили королевский призрак,

Мы удержать его хотели силой.

Вы тоже попадаете под влияние пьесы, Джон. Вот комната Боуза.

В комнате мистера Боуза господствующее положение занимало полотно Гогена, что было поразительно и в то же время уместно. На нем темные фигуры людей склонялись в плывущем мареве, горячие, густые краски, казалось, обдавали тропическим жаром холодное серо-зеленое убранство комнаты. Ярко-зеленый ковер был забрызган кровью, словно туда с картины вывалились огненно-красные плоды манго, которые потом растоптали ногами. Готт вдруг сел, словно его ударили под дых.

– Это комната Элизабет, – произнес он. – Она переселилась в другое место, когда приехала вся эта толпа. Иногда даже в Скамнуме не хватает места. – Затем он с горечью сказал примерно то же, что Эплби подумал в машине премьер-министра: – «Смерть в Скамнум-Корте!»

Эплби, успевший начать беглый осмотр, остановился.

– Что-что?

– Это какая-то изощренная шутка. Возможно, кто-то изощренно шутит… Скамнум.

– Скамнум? – недоуменно нахмурился Эплби. – По-латыни «скамья» или «лавка»?

– Да. Его так дерзко назвали в честь ростовщического прилавка старого Роджера Криппена. Но это такое же слово, как все остальные.

Эплби покачал головой.

– Неразбериха, Джон. Бога ради, давайте хоть что-нибудь делать!

Эплби чуть было не осадил его, но вместо этого тихо произнес:

– Давайте-ка взглянем на письменный стол.

Стол изящной работы восемнадцатого века стоял почти вплотную к стене под зашторенным окном. Рядом с ним на полу валялся перевернутый стул красного дерева с низкой спинкой. Эплби посмотрел на дверь, через которую они вошли, а затем на другую дверь в боковой стене. Готт следил за его взглядом.

– По-моему, там ванная, переделанная из гардеробной, где есть еще одна дверь, выходящая прямо в коридор. – Он быстро пересек комнату, исчез и тотчас вернулся. – Да, именно так.

– Так, значит, вот как он вошел. Прошел через дверь в ванной, после чего ему оставалось сделать пару шагов – и ударить. А нанес он удар, когда темнокожий…

– Что-то писал! – тихо закончил Готт.

Они уставились на узкую столешницу письменного стола. В углу лежала авторучка, рядом с которой расплылось чернильное пятно, говорившее о том, что ручка внезапно выпала из руки. Бумага с гербом Скамнума лежала нетронутой. Значит, мистер Боуз писал на обычной бумаге. Из небольшой стопки было впопыхах вырвано несколько страниц. Верхний лист сиял чистотой, но все же Эплби взял стопку в руки и внимательно ее изучил.

– Если все так, как представляется, – сказал он, – то нас обоих переиграли. Меня обвели вокруг пальца как полицейского, а вас одурачили как беллетриста. Джайлз, поищите на полу окурок экзотической сигареты или случайно оброненного жука-скарабея.

С этими словами Эплби начал ползать по полу в поисках чего-то вполне конкретного. Готт же воззрился на потолок.

– Маленький Боуз, он же агент А, убивает Олдирна, хватает проклятую бумагу, пытается запомнить ее содержание, а затем «обнаруживает» ее. Как только заканчивается досмотр, он идет к себе в комнату и переносит ее содержание на бумагу. Затем неизвестный, он же противодействующий агент Б, убивает Боуза… – Он закрыл лицо руками. – Джон, это не так уж невозможно, это даже вполне вероятно просто потому, что это все абсурдно. Этот документ абсурден сам по себе. И тем не менее он существует, и трезвые головы в Лондоне ломают над ним голову. Полагаю, что в игру вовлечено великое множество мерзавцев, и если Боуз один из них, то вполне возможно, что его убил и ограбил другой такой же негодяй.

– И все же, – заметил Эплби, – что-то вам подсказывает, что смерть Олдирна является главным образом частью театрального эффекта и таинственно связана с «Гамлетом». Что вы все-таки думаете об этом Боузе? Он сейчас центральная фигура. Опишите его.

Готт заходил по комнате, огибая участок между письменным столом и дверьми.

– Он был очарователен, как большинство находок герцогини. Полагаю, нет ничего проще, чем найти очаровательного и неземного темнокожего. И сам процесс, возможно, состоит в том, что сам очаровываешься. Если бы мне выпало говорить о нем на Страшном суде, я бы сразу же причислил его к святым, хотя он нашел бы их веру и ритуалы абсурдными. Однако каждый судит в меру своих способностей. Этот маленький человек был слишком далек от нас…

– Именно так, – ответил Эплби.

Он отодвинул штору, открыл окно в летнюю ночь и высунулся наружу. Прямо под ним простиралась ярко освещенная терраса, которую патрулировали два констебля. Эплби отошел от окна, запер дверь ванной, взял в руки стопку писчей бумаги и направился к входной двери. Затем он остановился, чтобы поделиться своими мыслями:

– Если содержание документа действительно стало известно от Боуза некоему иному лицу, то я почти что на лопатках, и никакая армия констеблей мне не поможет.

Он открыл дверь и вставил ключ с другой стороны.

– Идемте, Джайлз. Еще есть надежда. У нас есть результаты осмотра тела Боуза, и у нас есть герцогиня. Я обещал людям больше не тревожить их нынче ночью, но вы все равно должны меня к ней проводить. Сейчас же.

Тем не менее Эплби задержался в дверях, пристально глядя на дальнюю стену. Готт с изумлением понял, что даже сейчас, в переломный для своей карьеры момент, его друг достаточно ненавязчиво решил должным образом оценить великий шедевр живописи. И поэтому он воодушевился.

Эплби осторожно запер дверь комнаты, некогда принадлежавшей леди Элизабет Криспин. Теперь там оставался призрак, темная тень, которая станет парить перед этим зыбким вместилищем экваториальной листвы, перед наполовину сочувственными взглядами сверкающих глаз, перед ветвями, чем-то напоминающими смуглые блестящие руки.

5

Эплби показалось, что передвижения по ночному Скамнуму чем-то напоминали прогулки во сне по чудовищно разросшемуся номеру иллюстрированного журнала для богатых землевладельцев. Огромные кубические пространства, почему-то лишившиеся функции – это комнаты или проходы? – проплывали мимо в полутьме в сопровождении доносившихся откуда-то прерывистых музыкальных отрывков, то принимавших стройную форму, то исчезавших, тем самым давая свободу воображению. Тут и там в неясном свете виднелись картины. На этом этаже стены украшали пастельные копии фамильных портретов: мужчины, чересчур крепкие для хрупкой фактуры, куда их перенесли, дамы, произвольно наделенные несколько тяжеловесными чертами Анны, в платьях с глубокими вырезами над едва обозначенной грудью. Объекты меняли свои очертания и размеры, словно в гипнотическом трансе. Стоявший вдали низенький стул превращался в бесцельно брошенный рояль. Протянутая к дверной ручке рука проходила сквозь воздух. Сама же дверь оказывалась огромным порталом в десяти шагах. Эплби попытался вообразить себя дома в этом громадном строении, но это ему никак не удавалось. Его преследовало навязчивое впечатление, что он находится в картинной галерее или в музее, где экспонаты размещены таким образом, что каждый из них обладал своим собственным пространством, дабы заявить о своей целостности и неповторимости. Он вспомнил величественные дворцы, теперь в большинстве своем пустовавшие, которые, словно по мановению руки, выросли по всей Европе в восемнадцатом веке. Он знал, что Скамнум окажется иным. Утром он предстанет как жилище – пусть и помпезное – английского джентльмена, знакомое ему. Однако теперь он представлял собой не столько жилую постройку, сколько воображаемый символ долгих веков властвования, фантазию, созданную из десятка тысяч домиков, давно исчезнувших с лица земли.

Так размышлял Эплби, ведомый Готтом по Скамнуму в поисках герцогини Хортон. В результате ночного путешествия он стал воспринимать окружающее таким образом, что не удивился бы, если бы герцогиня – за которой он достаточно внимательно наблюдал в зале – оказалась дамой, сидевшей в палатке герцога Мальборо или пившей шоколад с Болингброком в уединенном уголке имения Шантелу в Турени.

Герцогиня еще не ложилась. Она писала письма в своих небольших апартаментах, которые обставила по своему вкусу как мастерскую в стиле Ванбру, бережно украсив ее разнокалиберными фотографиями, которые среди наиболее утонченных представителей среднего класса, как вдруг подумал Готт, уже не считались комильфо. Герцогиня указала на два не очень удобных низких креслица, внимательно посмотрела на Эплби и отложила ручку.

– Я написала двенадцать из двадцати писем, – сказала она, быстро посчитав их. – Мы не станем больше принимать до отъезда в Шотландию, и людям надо об этом сообщить. Я уже двенадцать раз использовала однотипную формулировку, и на двадцатом, вероятно, расплачусь. Было бы легче, если бы можно было внушением превратить себя в плаксу. Однако это хорошо, когда есть чем заняться.

– А что Элизабет? – спросил Готт.

– Надеюсь, она спит. Когда она вернулась к себе, с ее горничной случилась истерика. Элизабет успокоила ее, уложила в кровать, а потом сама легла спать. – Герцогиня повернулась к Эплби: – Вы виделись с герцогом еще раз?

– Нет, сударыня.

Герцогиня улыбнулась ему ласковой улыбкой, как бы банально это ни звучало.

– Боюсь, он не очень активно станет участвовать в охоте, куда менее деятельно в поисках убийцы Йэна, чем если бы жертвой оказался просто какой-то его знакомый. Все было иначе, когда он думал, что на карту поставлена государственная тайна – эта бумага. Я не могу этого объяснить, тому причиной его особенное представление о добре и зле. Полагаю, дело в том, что есть люди, которые при виде злодейства замкнутся в себе и станут равнодушно и безучастно взирать на разверзающуюся перед ними бездну. Это своего рода фатализм перед лицом угрожающей тебе опасности. – Герцогиня вздохнула. – Тедди – это Гамлет. Вот почему ему так удался Клавдий на сцене: маска и образ.

В ее словах мелькнуло то, что когда-то сделало Анну Диллон не просто сиявшей в эдвардианских салонах красавицей. Это завораживало и брало за душу, однако зачем это было высказано? Эплби не стал об этом размышлять, однако ответ, возможно, заключался в том, что герцогиня обладала природным даром устанавливать доверительные отношения с людьми. Она сразу определила, что Эплби по складу характера является таким человеком, с которым лучше всего вести себя естественно и оставаться самим собой.

– Очень надеюсь, – закончила она, – что я смогу вам помочь. Я не принц Гамлет.

Она вздрогнула. Ей удалось, как полагал Готт, представить последнюю иносказательную фразу как прием, которым она овладела в результате долгого знакомства с лордом Олдирном.

Эплби узнал цитату, но остался в неведении о причине дрожи. Он сразу перешел к делу. И подобный переход, возможно, указывал на то, что герцогиня установила между ними нужную ей дистанцию.

– Вы можете помочь немедленно, рассказав мне о мистере Боузе. Должен вас огорчить, но он тоже убит.

Несколько мгновений герцогиня сидела молча и неподвижно. Затем стало ясно, что если она не плакала, то это вовсе не значило, что она не переживала. Глаза ее сверкнули.

– Это ужасно! – воскликнула она. – Просто ужасно! – Затем взяла себя в руки и тихо добавила: – Но, мистер Эплби, это значит… маньяк? Опасность еще не миновала? У вас компетентные люди? И где это произошло… и когда?

Эплби ответил, тщательно подбирая слова:

– Не думаю, что мистера Боуза убили в порыве безумия и без всякой причины. Его убили ударом кинжала в его спальне не более получаса назад.

Герцогиня подумала то же, что и Готт.

– В комнате Элизабет!

– Мне настоятельно необходимо – чрезвычайно необходимо, вот почему я вас потревожил, – чтобы вы рассказали о своем знакомстве с мистером Боузом. В деталях и с самого начала. Вас не очень затруднит сделать это сейчас? С вашего разрешения, я до поры воздержусь от объяснения касательно важности этой информации.

– Вы просите чуть ли не повесть вам изложить. – Вероятно, несмотря на душевные страдания, в голосе герцогини слышался энтузиазм, поскольку она обожала всякие истории. – Однако я стану говорить как можно короче. Скажите мне, если я упущу что-нибудь важное.

Впервые я встретила его в Британском музее. Понимаете, Невиль – это мой сын, который сейчас за границей, – интересуется рыбами. – Герцогиня сделала довольно красноречивую паузу, словно заявляя, что рыбы – прекрасный объект для увлечения. – И я часто разыскиваю там кое-что для него. Но пару лет назад он ввязался в дискуссию в каком-то журнале «Вопросы ихтиологии и тропической океанографии». Джайлз, вам это, очевидно, знакомо.

Герцогиня безгранично верила в энциклопедические познания окружавших ее людей науки.

– Так вот, когда мы приезжали в Лондон, я иногда ходила в Британский музей и искала что-то для сына. С самого начала я заметила мистера Боуза. В читальном зале много странных людей: знаете ли, в сандалиях, бородатых старцев в похожих на сутаны халатах и взбалмошных женщин, ищущих высшее знание. Так что любой, кто скорее примечателен, нежели странен, сразу бросается мне в глаза. А мистер Боуз, конечно же, был примечателен. Он то и дело ходил по залу, смущенный и какой-то потерянный. Не знаю точно, над чем он работал, но мне кажется, что его труд представлялся ему весьма таинственным – чем-то вроде ритуала, который наконец раскроет ему секрет удивительного и полного тревог западного мира. Когда на него смотришь, читальный зал представляется неким храмом. И, как вы узнаете, он сам считал его храмом.

Герцогиня нерешительно умолкла, словно сомневаясь в уместности подобных экскурсов в прошлое в три часа ночи.

– Но вам ведь это не нужно?

– Пожалуйста, продолжайте, как можете, ничего не упуская.

– Он большей частью работал в небольшой комнате за читальным залом, где выдают старинные книги. Там не очень просторно, почти как в обычной библиотеке вроде той, что здесь у нас.

Готт, который сам часто работал в огромном архивном зале «за читальным залом» и в библиотеке Скамнума, улыбнулся этому замечанию, но герцогиня продолжила, не обратив на это внимания:

– Иногда я сама туда заходила, чтобы взглянуть на большие монографии, для которых нужен отдельный стол, чтобы их открыть. Там была огромная и прекрасно изданная книга некоего Блоха с дивными гравюрами, изображавшими совершенно невероятные существа. И вот однажды я, как дура, попыталась сама отнести ее от стола к конторке библиотекаря. И, разумеется, я ее уронила – два огромных тома! Просто ужас какой-то! Там есть хранитель, который сидит на возвышении за чем-то вроде кафедры. Так вот, он перестал писать, надел еще одни очки и уставился на меня. А старый господин с бутоньерками в петлице встал и начал тихо расхаживать из угла в угол, горестно воздевая руки к небу. Полагаю, я сбила его с очень важной мысли. Мне никогда не было так плохо с тех пор, когда я совершила глупейшую ошибку, навещая Элизабет в Челтенхеме.

Она с явным усилием подавила желание рассказать об этом случае и продолжала:

– Там сидел профессор Маллох, и он стал осторожно приближаться ко мне. Но этот маленький темнокожий человек опередил его, поднял Блоха – хотя я уверена, что тот весил для него слишком много – и отнес его к конторке. После этого я считала себя вправе познакомиться с ним, если возможно. Мне он показался интересным человеком.

Герцогиня улыбнулась, упомянув об этой слабой струнке своего характера.

– К сожалению, другие подумали то же самое. Как я узнала позже, одна из искательниц высшего знания пригласила его на чай и приготовила комнату с убранством в лиловых тонах – кажется, с ароматическими палочками – и позвала своих друзей, дабы приобщиться к таинствам. Так что естественно, что он довольно сильно стеснялся. Потом я как-то раз прихватила с собой бутерброды, подумав, что так приятно съесть их, сидя на ступенях, как в прежние времена, когда мы с отцом на целый день отправлялись смотреть скульптуры и статуи. Вы знаете, как люди сидят на ступенях, под портиком и колоннадой и кормят голубей. Так вот, я заметила мистера Боуза, и мне показалось, что ему очень хотелось покормить голубей. У него был с собой небольшой пакет с бутербродами, и несколько раз он было решался бросить что-то голубям, но потом раздумывал. Я подошла к нему и, боюсь, слишком примитивно истолковала его действия. На самом деле я подумала, что он взял с собой слишком мало еды и колебался, съесть ли ее самому или поделиться с птицами. Тогда я сказала, почти как дура: «У меня с собой слишком много, давайте покормим голубей». Он ужасно расстроился, что ему пришлось возражать, и пустился в пространные объяснения. Он рассматривал музей как священное место и считал голубей священными птицами. И он верил, что искательницы высшего знания, сидевшие рядом и бросавшие крошки, исполняют некий обряд, заботясь о них. Поскольку этот ритуал не относился к его собственным, он сильно сомневался в уместности участия в нем, хотя ему и хотелось покормить голубей. Он сказал, что ему придется посоветоваться с отцом, который время от времени давал ему наставления, необходимые для жизни в западном мире.

– Как с яйцом! – откликнулся Готт. – Помните? Когда наступит зима, у него есть разрешение отца съесть яйцо, если это нужно для здоровья.

Герцогиня кивнула.

– А потом он мне очень просто рассказал о кастовой системе и о своей семье – как оказалось, очень древнем роде землевладельцев, – и, наконец, он сказал, что я напоминаю ему мать. И тогда я ощутила жуткий триумф коллекционера, несомненно, почти как миссис Лео Хантер, когда та завладела экзотическим графом Смориторком. Но я ошиблась. После этого мистер Боуз доставил мне много хлопот.

– Вы хотите сказать, – предположил Эплби, – что вам было трудно… поддерживать знакомство?

Герцогиня капризно приподняла бровь.

– Не то чтобы я ему докучала, мистер Эплби, я и не пыталась этого делать. Полагаю, он был расположен ко мне и всегда радовался, когда мы встречались, и он очень много говорил, словно я действительно его мать. Но после он как-то замыкался в себе, и мне приходилось начинать все сначала. Он узнал, что я, по его словам, супруга раджи, и, возможно, считал, что инициатива должна принадлежать мне. Так что знакомство развивалось медленно и трудно. Понимаете, я не хотела запирать его в комнате с лиловыми занавесками и всякими благовониями.

Но как-то днем мы наконец укрепили нашу дружбу в кондитерской Румпельмайера. В то время мне казалось трагичным, что его, так сказать, ахиллесовой пятой являлся его желудок. Это произошло, когда я познакомила его с раем сладостей, особенно, Джайлз, с обсахаренными орехами, которые Элизабет так полюбила в Вене. Тогда-то он наконец открыл мне свое сердце. – Герцогиня умолкла. – Но сейчас речь не о его сердце. Так вот, даже потом мне стоило огромного труда уговорить его приехать сюда и немного погостить. И приехал он навстречу своей смерти. Сейчас мне кажется, что я слишком назойливо лезла ему в душу. По-моему, ему здесь нравилось, и я пригласила его потому, что знала, что ему здесь понравится. Но теперь…

Герцогиня, несмотря на свой оживленный рассказ, явно утомилась и огромными усилиями сдерживала смятение чувств. Эплби поднялся.

– Вы сказали мне все, что я хотел услышать. Теперь позвольте откланяться. Счет, возможно, идет на минуты.

– Тогда ступайте немедленно. Слуги будут в вашем распоряжении всю ночь, они принесут кофе и все, что прикажете. Кто-то останется дежурить на телефонном коммутаторе, без малейших колебаний будите любого. А теперь я закончу письма.

Герцогиня, видя, что Эплби не хочет больше тратить на нее время, дала понять, что аудиенция окончена.

– Теперь… на террасу.

Эплби, казалось, глубоко задумался, когда они с Готтом спускались по широкой лестнице. Вскоре он встрепенулся:

– Это никак не улучшает положение. Как вы думаете, Джайлз?

– Еще раз повторю, что шпионы – это миф. Боуз никакой не шпион. Это не та история, где шпион втирается в доверие и проникает в дом.

– Совершенно верно. Именно это я и хотел услышать: что герцогиня набивалась в друзья к Боузу, а не наоборот. И знаете, мы чувствовали, что Боуз ни при чем, когда осторожно переносили его тело на кровать Олдирна.

Готт вздохнул, как показалось, облегченно.

– Не восточный коврик у ванной, – и, не потрудившись объясниться, закончил: – Я рад.

– И мы узнали, почему его убили.

– Да. – Готт не обладал талантом сыграть роль доктора Ватсона. – Он собирался послать отцу – за тысячи километров отсюда – подробное изложение обстоятельств убийства и попросить его совета. Но ведь это на грани бреда.

Эплби покачал головой:

– Не бреда. Всего лишь, как мы сказали, на грани возможного. Мне казалось, что он уклонился от ответа на мой вопрос. По-моему, он вряд ли соврал бы мне в глаза. Подозреваю, что мы для него так и остались странными людьми, несмотря на все его труды в Британском музее. Он не был уверен, что я осознал, что главное в свершившемся факте – некое злодейство. Теперь, Джайлз, вообразите себя во дворце раджи в мире, управляемом раджами. Вы смотрите сквозь занавес в разгар некоего безумного действа и видите, как А убивает Б. Мне кажется, вы засомневаетесь. И мистер Боуз, возможно, столкнулся с фундаментальным философским конфликтом наподобие того, что герцогиня приписывает герцогу, но куда более масштабным. Чем и как нужно реагировать на какое-то конкретное зло, если ты в гостях? И так далее. Если его кодекс поведения требовал спрашивать разрешения отца, чтобы покормить голубей или съесть яйцо, то можно себе вообразить, что он ринется за советом, став свидетелем кровопролития. Поэтому убийца, знавший, что Боуз его видел, воспользовался этой возможностью.

– И Боуз ничего не запоминал. Это все мои фантазии литератора. А шпионы – это миф.

Они вышли на террасу и наткнулись на констебля. Тот узнал Эплби и отдал ему честь:

– Ваши фотографы в театре, сэр, на маленькой сцене с сержантом. Приехала «Скорая помощь», и мы отослали ее во двор. Кроме этого – никаких происшествий, сэр.

Они прошли по широкой верхней террасе и обернулись, чтобы взглянуть на дом. Он возвышался перед ними каменной громадой, окруженный огнями, словно океанский лайнер, выплывающий из мрака ночи. Круговое освещение делало террасы похожими на погруженные в пену. Однако Готт, глядевший на мерную поступь патрульных полицейских, представил себе совсем другой образ.

– Площадка перед замком, – сказал он. – Неслышная стража… кругом тишина… Пьеса все никак нас не отпустит.

Эплби внезапно рассмеялся:

– «Гамлет»? Банальный шпионский роман. Воплощенный на сцене бог знает с какой изощренностью.

Они обошли почти весь Скамнум, проверяя посты, прежде чем он заговорил снова.

– Возможно, я опоздал с постановкой охраны, – произнес он, – и все уже кончено. Или же я, вероятно, проигрываю игру прямо сейчас из-за недостаточной гибкости ума. Джайлз, вы разбираетесь в радио?

Готт воскликнул:

– Оно сюда не вписывается… это чушь! Мы столкнулись с чьим-то личным безумным порывом.

Эплби покачал головой:

– Вы забываете…

Он осекся, внимательно посмотрел в темноту, а затем снова на дом, переводя взгляд с возвышенности Хортон-Хилл на громаду Скамнума.

– Вы видите какой-нибудь свет или мерцание на холме?

Он подозвал сержанта – усадьба к тому времени, казалось, кишела полицией – и быстро о чем-то его спросил.

– Мы подумали об этом, сэр, – спокойно, но не без гордости ответил тот. – По всему периметру здания наши люди, которые наблюдают за домом, а сидящие на крыше осматривают окрестности. Если они заметят какие-то мигающие огни, они сразу доложат.

Эплби отвел Готта на несколько шагов в сторону и издал вздох облегчения.

– И после этого герцог считает, что полицию графства нужно нейтрализовать? Возможно, она не так энергично ловит браконьеров. Однако может статься, что мы опоздали. Теперь вернемся-ка на вашу площадку.

– Не слишком ли вы увлекаетесь версией об этом вашем телефонном друге? Его рапорт стоит особняком среди остальных показаний, и я подозреваю, что подобного рода субъекты чаще ошибаются, нежели попадают в цель.

– Несомненно. Почитайте непредвзятые свидетельства о шпионаже, и вы увидите, что ключевое слово там – путаница. И я не сомневаюсь, что если Олдирна выслеживали с целью ограбления, а потом произошло убийство, сидевший среди публики шпион мог прийти к выводу, что его друзья действовали чересчур решительно, и поторопился доложить об успехе из первой попавшейся телефонной будки. В действительности смерть Олдирна могла быть, как вы говорите, частным делом, и документ там ни при чем. Однако я не могу рисковать. Поэтому вернемся в театр. – Он посмотрел на часы. – Уже три.

6

Через ведущую в зал дверь, распахнутую смущенным и бесстрастным констеблем, доносилась сердитая перебранка.

– Гамлет и Лаэрт, – сказал Готт, – ссорящиеся у могилы Офелии.

Открывшееся перед ними зрелище и впрямь напоминало ссору в пьесе. Доктор Биддл и сэр Ричард Нейв, не обращая внимания на нерешительные взгляды находившегося в дальнем углу другого констебля, стояли прямо посреди главной сцены в ярком свете все еще горевших дуговых ламп и выказывали друг другу взаимную неприязнь.

– Явно локализованная форма! – горланил Нейв. Столь спокойный недавно рядом с мертвыми телами, он дрожал, словно бегун на старте. – Леонтиаз костный…

– Леонтиаз раскосый! – Доктор Биддл, всегда казавшийся приятным пожилым господином, едва не пританцовывал от охватившего его негодования. – Простая, генерализованная болезнь Педжета! Это же ясно как божий день! Если мечтатели с Харли-стрит…

– Сэр! – грохотал Нейв. – Вы переходите всякие границы!

Эплби легонько подтолкнул Готта вперед.

– Это у них называется консультацией, вне всякого сомнения, – пробормотал он. – Однако из-за кого столь живой интерес к диагностическим деталям?

Когда Эплби прибегал к сарказму, это всегда являлось признаком гнева. Зрелище и вправду было скорее вульгарным, нежели смешным. Всего в нескольких метрах от них, за занавесом на задней сцене, откуда доносился приглушенный гул голосов, лежало тело лорда Олдирна с пулей в сердце, окруженное полицейскими фотографами. В подобной ситуации высокие слова являлись ярким доказательством хорошо знакомого Эплби явления, когда потрясение от смерти самым причудливым образом размывало и трансформировало реакцию людей на нее. Однако теперь обе конфликтующие стороны попытались взять себя в руки, и Нейв обратился к Эплби более или менее спокойным голосом:

– Доктор Биддл, являющийся судебно-медицинским экспертом, оказал мне честь, позволив поставить мою подпись под предварительным заключением, которое, по-видимому, необходимо подписать до переноса тела. Вот зачем мы здесь. Однако доктор Биддл, как я понимаю, предложил также внести вклад в медицинскую науку.

Его тон явно намекал на то, что провинциальные врачи – пусть даже лечившие герцогов – обычно не привносят вклада в науку, и это замечание снова чуть не вывело Биддла из себя. Он всего лишь нахмурился, но гнев не проходил, и, очевидно, он собирался выместить его на полиции.

– Я хочу сказать, – воинственно заявил Биддл, – что вам следовало бы сразу же справиться у меня касательно причин смерти.

– Причина смерти! – ответил Эплби с искренним недоумением. – Вот так да! Разновидность смерти, если угодно. Самоубийство. Я убежден, что лорд Олдирн совершил самоубийство и что данное интенсивное полицейское расследование излишне и… весьма неуместно.

– Самоубийство… излишне… неуместно! – растерянно отозвался Нейв, и на какое-то мгновение он показался даже злее, чем раньше. Было ли это, подумал Эплби, достаточно обычным проявлением раздражения одаренного человека в присутствии осла-коллеги? И был ли Биддл ослом?

Биддл продолжил решительным тоном:

– Самоубийство, говорю вам. Лорд Олдирн был больным человеком, на самом деле он умирал. Он страдал от не очень распространенной, но, тем не менее, безошибочно… – Он бросил ядовитый взгляд на Нейва. – Безошибочно диагностируемой болезни, которая неизбежно ведет к смерти. И он выбрал быстрый исход.

Эплби посмотрел на Нейва:

– Вы не согласны с тем, что он был смертельно болен?

– Разумеется, согласен. Однако ясно…

Эплби мягко прервал его:

– Как я понимаю, вы обсуждали медицинские тонкости, когда мы вошли. Но скажите, доктор Биддл, у вас есть какие-либо причины полагать, почему лорд Олдирн выбрал для своего деяния столь… необычный антураж?

– Он обладал чертовски странным характером, – огрызнулся Биддл.

И тут Эплби на мгновение показалось, что за компетентным и доброжелательным, пусть и расстроенным, старым врачом скрывается зеленый студент, которому непонятны сложные суждения.

Нейв сухо произнес:

– И поэтому… если это самоубийство… другие, очевидно, тоже… чертовски странно. Кто-то, например, взял револьвер и смеха ради спрятал его в череп Йорика…

Эплби резко повернулся к нему:

– А вы откуда это знаете?

Нейв слегка удивился:

– Мне герцог сказал… сударь мой!

Он повернулся к Биддлу:

– В ваш череп, между прочим, доктор Биддл. А затем этот кто-то или некто еще проникся духом трагедии и вонзил нож в несчастного индуса.

Он учтиво перевел взгляд с изумленного Биддла на Эплби.

– Доктор Биддл и я столь увлеклись научной полемикой, что я совсем забыл ему сказать. Кто-то убил мистера Боуза ударом кинжала в сердце. И я пришел к заключению, хоть и являюсь специалистом по душевным болезням, что в результате этого наступила смерть.

Биддл, явно потрясенный услышанным и заново подстегнутый иронией Нейва, снова обрушился на полицию:

– Если произошла еще одна смерть, следовало немедленно послать за мной. Я поговорю об этом со старшим констеблем. И я хочу знать, задержат ли меня до утра: меня уведомили, что мне приготовлена спальня. Мне не нужна спальня! Я хочу отправиться домой! Я требую! Меня ждут больные. Я даже не знаю, какие могли быть срочные вызовы.

Вот и первый скандал, подумал Готт, а вслух сказал:

– Не лучше ли вам остаться? Тогда вы сможете устанавливать смерти в порядке их поступления.

Биддл подпрыгнул на месте:

– Смерти?

– В этом помещении находится неизвестный субъект, ни во что не ценящий человеческую жизнь и, по всей видимости, полностью безответственный. Я не знаю, что может произойти дальше, однако твердо знаю одно: в подобной ситуации в высшей степени неуместно подвергать полицию нападкам. К сожалению, все мы совершенно вымотались, и нервы у нас на пределе.

– Мистер Готт прав, – согласился Нейв. – Э-э… мистер Биддл… мы оба погорячились. Примите мои извинения.

Эплби сразу ухватился за представившуюся возможность:

– Боюсь, доктор Биддл, что понадобится задержать всех присутствующих еще на некоторое время. Мне очень жаль. Все срочные сообщения станут поступать по телефону, и их тотчас же передадут вам. Если вы захотите послать сообщение, обратитесь к полицейским.

Сделанная им уступка не была очень щедрой, однако Эплби извлек из нее максимум пользы. И вскоре, разумеется, Биддл вновь обрел свое прежнее добродушие. Но в то же время он продолжал настаивать на самоубийстве. Решение Олдирна застрелиться в разгар театральной постановки в Скамнуме было чрезвычайно странным. Однако больные люди часто совершают странные поступки. В то время как убийство являлось чем-то сенсационным и ужасным, а подобным вещам просто не место в Скамнуме. Что же касается жуткой гибели мистера Боуза, Биддл был явно не готов поверить в нее, пока лично в этом не убедится. С этой целью, а также для того, чтобы составить официальное заключение, его вскоре успешно спровадили в сопровождении ставшего любезным и немного развеселившегося Нейва.

Со слегка озадаченным видом Эплби двинулся к задней сцене.

– Полагаю, – сказал он, – что мечтатели с Харли-стрит и терапевты из графства Суссекс всегда недолюбливали друг друга. Но эта перебранка была явно неуместной.

– Сдается мне, что Нейв забыл многое из того, что лежит за пределами психиатрии, которая приносит ему доход. К тому же если он вел себя высокомерно и увиливал от ответа, то это привело бы Биддла в ярость.

– А кого Биддл играл в пьесе?

– Он напросился на сцену в последний момент. Мы сделали его одним из свиты.

– Да, он и так кажется второстепенной фигурой. Вот только, возможно, не обладает терпением и выдержкой придворного. А теперь, Джайлз, гвоздь программы: полицейское расследование по всем правилам науки. Однако боюсь, что вы не найдете там ничего нового.

Задняя сцена представляла собой обычное в таких случаях зрелище. В одном углу флегматичный молодой человек стоял посреди разложенных на полу фотовспышек, которыми пользуются репортеры. Со скучающим видом он протягивал их двум что-то бормотавшим и выкрикивавшим людям с огромными фотоаппаратами. Посмотрев вверх, Готт увидел третий фотоаппарат, нацеленный вниз из люка, из-за которого торчала голова третьего бормотавшего и вскрикивавшего фотографа. Строгий лысый человечек с очками на носу, очень похожий на именитого ученого, расхваливающего крем для бритья в одном из рекламных объявлений Дианы Сэндис, тщательно и бесстрастно водил портативным пылесосом вокруг тела. У самого задника его коллега-ученый опылял каким-то порошком епископское кресло. Сбоку стояли сержант Трампет и два местных констебля, со сдержанным любопытством и скрытой неприязнью наблюдавшие за происходящим. Для них это было всего лишь ярким зрелищем. Готт возбужденно провел рукой по волосам и вежливо указал мизинцем на человека с пылесосом.

– Джон, послушайте, это доктор Торндайк?

– Скорее всего, – ответил Эплби.

Доктор Торндайк выключил свой агрегат и обратился к Готту в вызывающей раздражение манере, представлявшей собой смесь американской фамильярности и лондонского акцента:

– Жила-была одна старушка, которая подумала, что ее муженек немного запылился. Она уложила его на коврик, вроде как этого… – Доктор Торндайк без тени смущения ткнул большим пальцем в сторону тела. – И как следует пропылесосила его. У него внутри все сосуды полопались, так что ему пришлось отправиться в больницу. Чуть концы не отдал. Вот так-то.

Это, очевидно, была любимая профессиональная шутка доктора Торндайка, и все его коллеги явно слышали ее не один раз.

– Видите ли, – пробормотал Эплби извиняющимся тоном, – в Нью-Йорке они изучают подобные вещи.

Но Готт тем временем повернулся к человеку, опылявшему епископское кресло.

– А это, как я понимаю, – сказал он, – и есть устройство, которое называется инжектор.

Эплби посмотрел на своего друга со скрытой иронией:

– Да, выглядит жутковато. В Готте, так сказать, проснулся литератор.

– Как будто в зазеркалье оказался, – мрачно ответил Готт. До этого он ни разу не видел Эплби в его профессиональном «всеоружии».

Эплби громко спросил:

– Почти закончили?

В ответ раздались утвердительные возгласы. Молодой человек со вспышками обмотался кабелями и ушел. Епископское кресло унесли, чтобы сфотографировать его где-то еще. Армия криминалистов скрылась из виду.

– Неужели от этого есть толк? – спросил Готт.

– От инжектора есть: отпечатки пальцев – главная улика против преступников. И от знающего оружейника есть толк. А хорошие фотографии иногда привлекают внимание уставших присяжных. Все остальное в той или иной степени ерунда. Однако надо подумать о том, какой шум поднимется, если мы затянем дело. Вопросы в парламенте: предприняли ли то-то и то-то, знает ли министр внутренних дел о передовых методах камчатской полиции? Мне раньше уже попадало за несоблюдение формальностей. Сейчас я с ними переговорю, а потом мы все тут осмотрим.

Эплби вернулся, неся в руках тяжелый железный крест, который герцогиня получила из Хаттон-Бичингс вместе с епископским креслом.

– Найден на полу, – пояснил он. – Он часть декораций задней сцены?

Готт кивнул:

– Да. Он стоял на небольшом выступе на епископском кресле.

– Тогда он наводит на мысль о небольшой потасовке. Или же его уронили во время бегства. Эксперты подумали, что Олдирн мог схватить его, чтобы защищаться. Но пальчиков на нем нет. – Эплби умолк и стал вымерять шагами заднюю сцену. – Насчет выстрела они со мной согласны. Сделан с близкого расстояния, но слишком большого для самоубийцы. Так что с теорией Биддла он не стыкуется. И конечно, стреляли не из укрытия между занавесами. Весьма вероятно, что с расстояния, на котором находится люк.

Оба посмотрели на оставленный открытым люк.

– Выходит, это наиболее вероятная точка, – заметил Готт, – откуда достопочтенный член Королевской академии художеств мог совершить первое из двух глупых и ужасных убийств. Поднимемся наверх?

Они прошли за кулисы и вскарабкались на верхнюю сцену. Мольберт Коупа с холстом все еще стоял в углу, а его палитра и деревянный ящик с полудюжиной огромных тюбиков с краской лежали на полу. Эплби встал за мольберт и оглядел зал.

– Освещение было такое же? Его, разумеется, видели из публики?

– Да, именно такое. Приглушенное, чтобы представить стены замка ночью. Полагаю, что настоящая елизаветинская верхняя сцена была довольно темной. Но даже в этом случае его, как вы сказали, видели из публики. Он хотел писать именно с этой точки, и мне показалось, что его присутствие, пусть едва заметное, не помешает ходу пьесы.

– Тогда встает вопрос, мог ли он незамеченным пробраться к люку в центре сцены. Я дам знак своему человеку в дальнем конце зала. Его могли видеть именно оттуда, если вообще видели. Джайлз, вставайте за мольберт, немного подвигайтесь, а потом как можно быстрее попытайтесь добраться до люка.

Эплби подошел к низкому ограждению задней сцены и позвал констебля в дальнем углу зала:

– Пожалуйста, посмотрите сюда и скажите, что вы здесь увидите в ближайшие две минуты, кроме меня.

Констебль посмотрел – разинув рот, но, тем не менее, внимательно. Готт встал за мольберт, пару раз качнулся вправо-влево. Затем он вышел, осторожно опустился на колени, потом лег на живот и пополз к люку. Достигнув его, он секунду выждал, развернулся, таким же образом пробрался назад и через мгновение снова высовывал голову из-за мольберта, словно изучая композицию.

– Ну что? – спросил Эплби.

Констебль пересек зал и запрыгнул на главную сцену.

– Я видел, как тот джентльмен качался туда-сюда за картиной, – доложил он. – Потом он ненадолго пропал, а затем снова появился и качался, как раньше.

– Что значит: ненадолго пропал?

– Ну, сэр, похоже на то, что он неподвижно стоял за картиной. Очень темно, так что трудно сказать.

Эплби кивнул:

– Спасибо, можете идти. Все это весьма вероятно. А теперь расскажите-ка мне о Коупе.

Готт замялся:

– Он выжил из ума или на грани этого. Однако слабоумие не исключает способности к совершению ужасного преступления. Дело просто в том, что лет ему много, а ума осталось мало. И в каком-то смысле он может совершить любой безумный поступок. Нельзя стать известным художником, не испытав многочисленных стрессов. А когда человек плохо себя контролирует, стрессовая разрядка может выразиться в самых жутких проявлениях.

Эплби беспокойно посмотрел на него:

– Эта новейшая теория составит прекрасную психологическую базу для ваших романов, Джайлз. Звучит неплохо, однако я что-то не слышал, что на многих известных художников надели смирительную рубашку после того, как они совершили массовые убийства.

Однако Готт здраво развивал свою мысль:

– Нет, но среди них много самоубийств. И эти два механизма в какой-то степени взаимосвязаны. Однако фактор Боуза имеет решающее значение.

– Именно так. Коуп мог выстрелить отсюда в лежавшего Олдирна, вот и все. Но мог ли об этом знать Боуз? Джайлз, вам придется заново проделать вашу реконструкцию. Начинайте по команде «Вперед!».

Эплби спустился с верхней сцены и занял место Боуза на суфлерской табуретке между двумя плотными занавесами. Приникнув к глазку, в который он видел заднюю сцену, он крикнул «Вперед!». И через несколько секунд заметил нечто важное: сверху доносились негромкие шуршащие звуки – это Готт осторожно полз по доскам. Пока все сходилось. Боуз, который как суфлер прислушивался к звукам, мог также обратить внимание на верхнюю сцену. Вполне естественно, что он посмотрел вверх. Эплби тоже посмотрел вверх. Через секунду он заметил в полумраке какое-то движение: это отодвигался люк. Затем – протянутую вниз руку. Это была рука Готта с вытянутым пальцем, словно он прицеливался. Значит, Боуз вполне мог все знать. Куда важнее, как будто это объясняло его нежелание говорить, было то, что он мог что-то подозревать, не зная этого наверняка. Револьвер, просунутый через люк с верхней сцены, явно находился в руках Коупа. Боуз вполне мог все знать. Но как Коупу могло стать известно, что Боуз мог все знать?

– Как Коупу могло стать известно, что Боуз все знал? При условии, конечно, что все произошло именно так, – сказал Готт, спускаясь вниз.

– Вот именно. Но ответ достаточно прост, если взглянуть с психологической точки зрения. Чуть позже один взгляд мог все рассказать.

– Да. Взгляд, безусловно, мог сказать все. Однако не забывайте, что версия с Коупом делает шпионскую версию еще более зыбкой. Я не знаю о дальнейших передвижениях Коупа, приближался ли он к телу Олдирна и так далее, но если стреляли с целью ограбления, то вряд ли бы стали стрелять с верхнего этажа.

– А если ограбление – совсем другая история, очень мало связанная с выстрелом? И хотя версия с Коупом кажется соблазнительной, сейчас я прежде всего должен заняться ограблением. И в этом деле самое главное – все здесь плотно запечатать.

Именно этим Эплби и занялся. Он учел все: геометрию зала, пол, стены, окна. Возможность выбросить что-то в окно, просунуть что-то через вентиляционную решетку, перебросить что-то в темноте в дальний конец зала. Самое главное – чтобы никто не смог ускользнуть. Из зала было только два выхода. По стечению обстоятельств выход позади артистического фойе оказался под наблюдением Готта, Ноэля, Элизабет и Стеллы Терборг в тот момент, когда раздался выстрел, и Готт оставался там, пока не подошел герцог, который запер дверь и отослал Готта проследить за вторым выходом – позади публики. У второго же выхода стоял пожарный, который утверждал, что никто не входил и не выходил. Поэтому до того момента, как герцог отпустил зрителей, из зала не выходил никто, кроме Готта и Джервейса Криспина, отправившихся в комнату Олдирна.

– Кажется, шансы сто к одному, – сказал Эплби, в голосе которого Готту послышалась тревога, – что все так, как вы говорите. Или этот Хильферс основательно напутал, или действительно за документом охотились, и один из охотников, сидевший в публике и видевший, что происходит, поспешил с выводами и отправил чересчур оптимистичное послание своим сообщникам. И все же…

– Но опасность, разумеется, миновала. Бумага у вас в кармане, Боуз оказался совершенно не похож на шпиона, и уже не важно, что он обладал фотографической памятью.

– Поэтому, – ответил Эплби, – можно заключить следующее: чутье не подвело сержанта Трампета.

Готт нахмурился – и сразу содрогнулся:

– Заняться теми, кто вышел из зала! Джон, вы в чем-то меня подозреваете?

– Нет. Но был еще…

Он умолк, увидев изумление на лице Готта, и резко повернулся, глядя на приближавшуюся фигуру герцога. А тот, столь бесстрастно рассказывавший об обстоятельствах убийства, двигался словно в полусне. Он подошел прямо к Эплби и заговорил глухим ровным голосом, как загипнотизированный:

– Мистер Эплби, я только что побывал в комнате моего кузена Джервейса Криспина. Так получилось, что я тихо зашел через гардеробную, и он меня не заметил. Я сразу ушел. Он не заметил меня, потому что сидел за столом и вертел в руках… механизм.

В какой-то момент показалось, что у герцога подогнулись колени.

– Это был маленький фотоаппарат, – закончил он.

* * *

Оставалось ответить на один-единственный вопрос. И ответ на него звучал однозначно: именно Джервейс предложил, что комнату Олдирна нужно осмотреть и охранять. Эплби сразу же поспешил за кулисы и отдал распоряжения. Через полминуты они с Готтом уже бежали вверх по лестнице. Никто не произнес ни слова, но Эплби заметил, что Готт находился почти в таком же состоянии, что и герцог. В ночь, когда произошли два убийства и пополз слух, что каждому грозит смерть, это стало самым мрачным событием. Одно дело – предположить, что загадочный индус обладал фотографической памятью и использовал ее во зло. Совсем другое – что Джервейс Криспин, возможно, участвовал в злодействе, используя вполне реальный фотоаппарат. Это было деяние совсем другого рода. И быстрому воображению Эплби вновь пролетавшие мимо полутемные анфилады Скамнума представились нестройными по иной причине, словно фундаменты содрогнулись от взрыва заложенной где-то глубоко под землей бомбы. Однако Готт, взбегая по широкой лестнице, вновь слышал жуткий колокольный звон, прозвучавший всего лишь сутки назад, и раздавшийся вслед за ним голос:

– Произойдет тут нечто страшное и злое…

Это слова из «Макбета». Там имелась в виду измена.

– Лучше постучать, – сказал Эплби, остановившись у двери Джервейса.

Он постучал – ответа не последовало. Он повернул дверную ручку и вошел. Темнота. Он включил свет. В спальне Джервейса Криспина не оказалось, гардеробная и ванная также были пусты. Не теряя ни секунды, он начал методично обследовать комнату.

– Возможно, у герцога что-то случилось с головой, – вскоре произнес он.

Однако искал он тщательно, и это замечание, которое он произнес то ли капризно, то ли заранее извиняясь за свои намерения, прозвучало довольно резко. Потом он объяснил простыми словами:

– Джервейс Криспин убивает Олдирна, завладевает документом, предлагает осмотреть комнату Олдирна, оставляет вас здесь и спешит к себе. Он делает снимок, возможно, передает фотопластинку сообщнику, а затем возвращается в зал и каким-то образом засовывает документ в свиток. Вроде бы сходится.

Готт моментально проанализировал его слова.

– Нет, не сходится. Если где-то здесь его поджидал сообщник, он бы наверняка отдал ему фотоаппарат: слишком быстро от него не избавишься. Тем более он не стал бы возиться с камерой потом, когда Скамнум кишел полицией. А если сообщника не было, то спрятать камеру означало подвергнуться страшному риску. Если за досмотром в зале последовал бы обыск в его комнате – что представлялось вполне возможным, поскольку он выходил, – то тогда бы он попался.

– Это представлялось более чем возможным, Джайлз. И – горе мне! – эту возможность я упустил. Что же до страшного риска, то в Скамнуме нынче ночью достаточно рисковали: подумайте о том, как тело Боуза тащили мимо всех этих спален! Расскажите-ка мне о Джервейсе все без утайки, пока я тут ищу. Потом, если он не вернется, нам надо его разыскать.

– Если мои слова что-то значат, то когда говорил о кошмаре, я поторопился. Он Криспин. Более того, как я сказал, он Криспин до мозга костей. И все они в самом сердце Англии. Просто фантастика.

Машинально продолжая обыск, Эплби вдруг страстно произнес:

– Йорк – самое сердце Англии. И Стратфорд, и Престон, и, возможно, Хаддерсфилд. Скамнум!.. Разве не вы сказали, что это все показуха: герцог, его рыбы и свиньи? А кто же настоящий Криспин, Криспин этого Джервейса? Мы говорили об ограблении – разве это не он? Славная история захватов. Первые сто лет – захваты в Англии и Голландии. Вторые сто лет – захваты в Европе, Индии и Леванте. Третьи сто лет – захваты по всему миру! Джервейс играет по-крупному – действительно по-крупному, уверяю вас, – и вот тут начинается нечто невероятное. А сердце Англии – это лишь сантименты. Джервейс – это деньги, он гений чистогана. Насколько мне известно, его сердце и помыслы могут находиться там, где в настоящий момент деньги делать легче всего. У меня нет причин верить ему больше, чем поденщику на его полях. На самом деле даже меньше.

– Я не знал, что вы якобинец, Джон.

– Никоим образом. Я, вероятно, просто консервативный реакционер. Даже когда писался «Гамлет», Криспин был еще Криппином и занимался тем, что не в чести у честных людей. Но это так, к слову. Я вот о чем. Мне почти ничего не известно о лежащем у меня в кармане документе, и я вряд ли узнаю больше, если сейчас же стану изучать его. Насколько я понимаю, он об организации международных капиталовложений и касается скорее захвата в чистом виде, нежели интересов империи. Мне рассказали о нем с точки зрения нашей страны и других государств, намекнув на возможность конфликта. Однако мне известно, что как только кто-то ввязывается в подобные дела, ему приходится действовать по наитию. Насколько я понимаю, речь может идти о махинациях, которые разорят Джервейса в Германии или в Северной Африке, или чем-то в этом роде. К тому же нельзя отрицать, что герцог, будучи достаточно проницательным, чтобы осознать важность появления камеры, проявил достаточно мужества, чтобы все рассказать. Он может знать, что документ каким-то образом связан с интересами Джервейса, и это сразу же вызовет у него крайнее беспокойство. И я уверен, что мне тонко намекнули не доверять… м-м-м… семейству.

Эплби вспомнил слова премьер-министра о том, что не надо верить даже архиепископу Кентерберийскому.

– А если Джервейс все-таки замешан в этом деле с документом?

– Не обязательно. Он, к примеру, не член кабинета министров. Расскажите-ка мне о нем как о человеке, пока я ощупываю этот роскошный пружинный матрас.

Готт погрузился в мрачные раздумья:

– Джервейс испытывает свойственное этому семейству желание играть важную роль, – начал он. – В пьесе он вызвался играть Озрика и второго могильщика. И это в той или иной мере выражает то, что мисс Терборг называет «персоной» или вторым «я»: нечто среднее между фантастическим и шутовским. Его шутки нарочито бессмысленны, вы ведь встречали таких людей? Однако все время знаешь, что он успешный банкир и все такое. В чем-то подобном убеждаешься с первого взгляда, не зная о нем больше ничего. Что касается остального, то эта русская дама – его любовница…

– А-а, опять сердце Англии. Продолжайте.

Готт улыбнулся:

– Разумеется, это изящный штрих к портрету дельца-космополита. Роман у них недавний, однако мне кажется, что достаточно благопристойный, иначе бы ее здесь не было. Герцогиня над ним подшучивает, но на деле одобряет. Как я понимаю, они не могут пожениться, потому что ее муж в сумасшедшем доме.

– Похоже на то, что и любовник тоже. Расскажите о них поподробнее, если можете.

– В их отношениях есть что-то непонятное. Нейв, к примеру, на днях меня об этом расспрашивал. У него какая-то страсть вынюхивать психическую патологию, которую ему лучше поберечь для своего кабинета. И хотя я знал эту историю, я не стал ее с ним обсуждать. Как я понимаю, штука в том, что Джервейс никоим образом не удерживает эту Меркалову. Она независимая особа, как-то ухитряющаяся зарабатывать на жизнь статьями в журналах мод, а с точки зрения темперамента она довольно холодная особа. Так что роман у них в изрядной степени платонический. Именно это, возможно, и поставило Нейва в тупик.

Пару секунд Эплби удивленно смотрел на Готта.

– Весьма возможно… – Он умолк, словно смутно о чем-то догадался. – Но информация о Нейве интересна. В конце концов, он профессиональный наблюдатель. А что он конкретно думает о них?

Готт замялся:

– Возможно, ему принадлежит мысль о том, что они ведут себя, скорее, как коллеги, нежели как любовники. Однако…

– Однако вы считаете, будучи сами исполнены реакционных предрассудков, что Нейва ставит в тупик все, что выходит за рамки пасторальных отношений. Может, и так. А вот это, очевидно, возвращается наш друг Джервейс. – Эплби стукнул по матрасу и спокойно оглядел перевернутую вверх дном комнату. – Боюсь, что он, как путешественник Уилки Коллинза, обнаружит разворошенную постель.

В коридоре послышались шаги. Вскоре они смолкли, и раздался нерешительный, еле слышный стук в дверь. Эплби недовольно сморщил нос. Дверь открылась, и вошел Макс Коуп.

– Я ищу Джервейса, – спокойно сказал он. – Джервейса ищу. Вы его видели, Готт? Он здесь?

Коуп прошел в комнату и замер, разглядывая красовавшуюся на полу кучу постельного белья.

– Как мило, очень мило! – произнес он, после чего сел и закивал своей волнистой седой бородой.

На какое-то мгновение показалось, что появление еще одной достопримечательности Скамнума переполнило чашу терпения Эплби. Он быстро сказал:

– Я рад, что вам нравится. Безусловно, главное тут в освещении. Вы знали, что мистер Боуз мертв?

Коуп выглядел ужасно расстроенным.

– Боуз… это тот низенький темнокожий, который так легко двигался? Боже мой, какая ужасная неожиданность!

– Боуза тоже убили.

– Хуже и хуже, – ответил Макс Коуп. – Хуже и хуже. Все становится куда ужаснее. Интересно, могла ли девушка… могла ли девушка, спрашиваешь себя… – Он неуверенно умолк и с серьезным видом посмотрел на Эплби. – Видите ли, прежде чем я что-то скажу полиции, мне кажется, я должен посоветоваться с Джервейсом. По-моему, мне надо спросить Джервейса, прежде чем говорить с полицией. Вам не кажется, мистер…

– Эплби, – подсказал тот.

– Эплби, – отозвался Коуп. – Эплби, конечно же. – Он перевел взгляд на Готта, и глаза его вспыхнули. Он хитро погрозил ему пальцем. – Торговка устрицами, понимаете ли. Я не забыл ее. И вон там-то она и была! – Его лицо выразило что-то похожее на вожделение, поскольку Макс Коуп, как это ни странно, все еще не чурался красоты, после чего он издал идиотский смешок. Он вдруг умолк и вытаращил глаза на Эплби. – Но ведь это вы учинили этот обыск? Обыск… разве не вы?..

– Да, – ответил Эплби.

– Понимаю. – Коуп повернулся к Готту: – Готт, это полицейский. А маленький Боуз умер… где Джервейс?

– Куда-то пропал, но, надеюсь, он где-то поблизости.

В разговоре с Коупом Готт испытывал такое же недоумение, какое испытывал Нейв, глядя на странную влюбленную пару. Он подумал, что этот полубезумный лепет, очевидно, вызывал у Эплби такое же подспудное раздражение, как и у него. Тем не менее он вежливо продолжал:

– Вы очень хотели его видеть?

– Лучше его никого нет. Лучше Джервейса. Нынче надо быть таким осторожным. В том смысле, что сперва тебя подозревают, а потом это распишут. Простое подозрение может погубить девушку. Погубят девушку…

– Какую девушку? – строго спросил Готт.

Коуп изумленно уставился на него:

– Диану Сэндис, конечно. Лучше Джервейса…

Эплби решительно перевел разговор в нужное ему русло:

– Диана Сэндис… это одна из труппы? Мистер Коуп, пожалуйста, скажите мне, что там с Дианой Сэндис? Что с ней произошло?

На какое-то мгновение Коуп, казалось, испугался напора, с которым прозвучал вопрос. Или, возможно, просто растерялся.

– С Дианой Сэндис? Да ничего в ней такого, а вы не заметили? Кости вроде не торчат. Довольно симпатичная… к тому же решительная. Слишком сжимает губы…

Эплби уже собрался махнуть на него рукой, как у Коупа вдруг наступило просветление. Простыми словами он сказал:

– Видите ли, она что-то сожгла.

Наступило недолгое молчание, и Эплби заметил, что после своего заявления этот лепечущий старик внимательно смотрит на него. Как будто стараясь избежать ответного испытующего взгляда, Коуп перебрался в темный угол комнаты, сел и заерзал на стуле у стола Джервейса с выдвинутыми ящиками.

– Что-то сожгла, – повторил он, скорчив старческую хитрую гримасу. – Девочка что-то сожгла. А что, интересно, она сожгла?

Готт вдруг подумал: сколько очаровательных людей, собравшихся в Скамнуме, вскоре растеряют свое очарование? Полдня назад Макс Коуп казался забавным психом. Теперь он действительно оказался психом, к тому же скверным. Возможно, скверна содержалась не в самом Коупе. Вероятно, воздух пропитался каким-то ядом, зловредным газом, под воздействием которого эти величественные залы вскоре наполнятся негодяями, разрушительным элементом, который повергнет в прах взаимное доверие и заставит честных людей смотреть друг на друга со страхом и подозрительностью. Он чуть было не вскрикнул, когда Эплби опередил его, задав свой любимый вопрос:

– Расскажите-ка мне об этом, а?

И Коуп рассказал – сбивчиво и то и дело повторяясь. Незадолго до приезда Эплби, когда актеры ждали в зале, одна из близняшек Терборг – он не помнил, какая именно, поскольку различить их было решительно невозможно – заметила, что последует тщательный полицейский досмотр. После чего Диана Сэндис сказала: «Мне просто необходимо выкурить сигарету» – и, хотя никто не курил, направилась в одну из уборных за своим портсигаром. А Коуп последовал за ней, по его словам, только затем, что считал уместным намекнуть, что, по общему мнению, курить в данной ситуации не следует. Однако, просунув голову за занавес, он заметил, что она подносит спичку не к сигарете, а к маленьким листочкам бумаги. И тут, очевидно, Коупу пришло в голову, что мисс Сэндис и есть та самая торговка устрицами, которая рассылала все эти послания «Гамлет, отомсти!». Он предположил, что упоминание о полицейском досмотре заставило ее в спешке избавиться от заготовленных на будущее посланий. Какое отношение это имело к смерти Олдирна, он не знал. Вот как все было.

– Так вы подумали, что это послания? – спросил Эплби и ровным тоном продолжил: – Вам не пришло в голову, что она, возможно, жгла то, что списала с документа?

Ему показалось, что Коуп опять смотрит на него с прищуром. И тут из полумрака раздался беспомощный и растерянный голос Коупа:

– С документа, мистер…

Эплби вздохнул:

– И вы решили, что вам нужно об этом переговорить с мистером Джервейсом Криспином? Вы, случайно, не договаривались с ним о встрече?

Второй вопрос прозвучал как выстрел.

– О встрече с Джервейсом? Бог мой, нет… Я подумал, что было бы неплохо с ним поговорить. Если бы бедняжка оказалась замешанной в этом розыгрыше… и если бы это произошло…

Коуп, продолжавший ерзать на стуле у письменного стола, сконфуженно умолк.

– Понятно. Однако мистер Криспин, кажется, вернется не скоро. Думаю, мистер Коуп, вам лучше успокоиться, отправиться к себе и немного поспать. Вы сможете посоветоваться с ним утром.

С этими словами он бережно, словно усталого ребенка, вывел престарелого живописца из комнаты. Но когда вернулся, он воскликнул:

– Вот это интересно! – Он огляделся вокруг. – Свежий след? Обманный маневр? Какая-то тонкая игра? Джайлз, этот старый плут столь же глуп, каким кажется?

– По-моему, он действительно того. И, тем не менее, он вполне может вести тонкую игру. Что с того? Он что, врет насчет этой девушки?

– И заодно с Джервейсом? Знаете, пока он тут лепетал, мне показалось, что он бросал на меня на редкость сосредоточенные взгляды.

Готт вздрогнул.

– Так вот оно что… – Он быстро подошел к столу и вернулся с листком бумаги. – Это его привычка, – сказал он, – и объяснение пристальных взглядов. Кстати, это стоит тридцать гиней, так что осторожнее.

Эплби изумленно смотрел на портрет Джона Эплби, выполненный энергичными карандашными штрихами. Подпись гласила: «С наилучшими пожеланиями удачной охоты. М. К.».

– Вот черт! – вскричал Эплби, выругавшись во второй раз на памяти Готта. – Ну и ночка выдалась!

Готт подошел к окну и отдернул штору.

– Уже светает, – произнес он. – Заря, заря, как быстро ты приходишь.

7

Эплби ухватился за содержавшийся в стихотворной строчке намек.

– Полагаю, что Джервейс именно там, – сказал он. – У дамы.

– Вероятно. Но как я говорил…

– Именно так. Возможно, они просто коллеги. Однако в любом случае мы должны попытаться переговорить с ним. Он все еще главный подозреваемый, несмотря на рассказ Коупа. Но вот вопрос: кого за ним послать?

Готт задумался:

– Вы можете позвонить по телефону. «Мадам Меркалова? Могу я поговорить с мистером Джервейсом Криспином?» Однако это кажется бестактным. Очевидно, лучше всего послать за ним герцога, однако мне кажется, что в настоящий момент ему лучше воздержаться от контактов с Джервейсом. В конце концов, герцог практически предложил заключить его в тюрьму. Следующая наиболее очевидная кандидатура – другой член семьи, Ноэль.

Приличия нужно соблюдать даже во время кошмара.

– Тогда, – попросил Эплби, – сможете его найти еще раз? Его давно сменили со скорбного бдения.

Готт привел Ноэля, который вытаращил сонные глаза, увидев перевернутую вверх дном комнату Джервейса.

– Послушайте, – удивился он, – это что, своего рода детективный марафон, мистер Эплби? Нам теперь на цыпочках ходить, пока вы тут вынюхиваете?

Это был милый молодой человек, высокий, стройный, светящийся здоровьем, разодетый в дивный зеленый шелк. Казалось, убийство подействовало на него, как таблетка аспирина: примерно на час он успокоился.

– Я хочу поручить вам довольно трудное задание, – ответил Эплби. – Его цель – сейчас же привести сюда мистера Джервейса Криспина.

– Конечно же. Думаю, не затем, чтобы уложить его спать. Вы подозреваете старину Джервейса в двух убийствах?

– Он подозревается, – осадил его Эплби, – в незаконном завладении официальным документом.

– Сударь мой! – почти рефлекторно возмутился Ноэль.

– И первым, кто его заподозрил, был герцог.

Ноэль вскинул брови:

– Джайлз, вам не кажется, что мистер Эплби переутомился?

– Нет, не кажется.

Ноэль сел на кровать.

– Друзья, – глухо произнес он, – дайте указания, что я должен сделать.

Эплби на пару секунд задумался.

– Мы считаем, что мистер Криспин может сейчас о чем-то говорить с мадам Меркаловой. Ступайте к ней в комнату…

– О господи!

– Ступайте к ней в комнату, постучите и позовите его. Если окажется, что он там… или же его там нет… скажите следующее. – Эплби задумался, как бы это выразил Ноэль. – Скажете: Джервейс, вы можете пойти и разобраться с этим сыщиком? Он вверх дном перевернул вашу комнату и хочет обвинить вас в похищении секретного договора с Руританией. И…

Готт робко попытался возразить:

– Не слишком ли опасно выдавать?..

– И убедитесь, – продолжал Эплби, – что дама слышит каждое ваше слово. Затем возвращайтесь сюда: члену семьи следует быть на виду. А теперь не мешкайте. Ночь прошла, а мы все еще топчемся на месте.

Ноэль ушел. Эплби продолжал расхаживать по комнате. Готт сел у огромного камина Джервейса и стал задумчиво смотреть на сажу, что было единственным, что Эплби там нашел. Внутренним взором он вернулся на заднюю сцену зала, разместив там казавшийся неправдоподобным отряд детективов, фотографировавших и пылесосивших вокруг тела лорд-канцлера Англии. Они являлись символом вопиющего факта: пистолетный выстрел, все еще окутанный тайной, выбросил Скамнум в мир столь же фантастический, как и любое место действия елизаветинской драмы. Он представил себе окровавленный ковер в комнате Элизабет. Это, как ему казалось, был не символ, а скорее угроза, предвестие опасности, затаившейся неизвестно где. Он вдруг отдаленно, но весьма явственно ощутил, что, возможно, он испытает то, о чем никогда раньше и не думал, – чувство паники.

– Джон, – сказал он, – по-моему, я вот-вот запаникую.

– Вы хотите сказать, что переживаете за леди Элизабет. Надеюсь, вскоре у нас будет столько дел, что не останется времени на раздумья о призрачной опасности.

Его слова прозвучали не очень благожелательно, поскольку он произнес их весьма рассеянно. Эплби тоже представлял себе заднюю сцену, которая казалась ему как-то странно наложенной на другую сцену, где он видел аллегорическую борьбу стихий. Причудливый перекрестный монтаж «Гамлета» с «Предзнаменованиями»… Он отогнал картинку как плод утомленного воображения.

Вернулся Ноэль.

– Идет, – сообщил он. – Он вздрогнул, как провинившийся школьник при вызове к директору… Нет, не думаю. – Он умолк, чтобы насладиться сравнением, и добавил: – По-моему, он очень раздражен. – После этого Ноэль уселся на кровать с видом нетерпеливого завсегдатая Национального спортивного клуба.

Прошло с полминуты. В коридоре послышались быстрые, но уверенные шаги. Дверь открылась, и вошел Джервейс. Он обвел комнату неторопливым взглядом и произнес:

– Могу я получить объяснения по поводу творящегося здесь? – Он и впрямь не выглядел виноватым. Но он и не казался разгневанным, пока тихо не добавил: – Вы, тупой павиан?

Ноэль с наслаждением заворочался на кровати. Готт издал неодобрительный возглас, тотчас показавшийся ему менторским и в какой-то степени жалким. Эплби же ответил:

– Садитесь.

Джервейс вскинул брови так же, как Ноэль чуть раньше. Он нарочито медленно опустился в самое удобное кресло.

– Господин инспектор, – начал он, – я не возражаю против того, что вы немного порылись в моих вещах. Это сравнительно невинное времяпрепровождение, пока мы не сможем вас отсюда вывести. Но я категорически протестую против того, что за мной охотятся по всему дому подобным образом. И мое негодование в куда меньшей степени относится к вам, нежели к присутствующему здесь моему кузену, который ведет себя как посыльный, стараясь выглядеть джентльменом. А теперь, что вы хотите?

– Фотоаппарат, – ответил Эплби.

Глаза Джервейса сузились.

– Дорогой мой, – протянул он, – вы напрасно тратите время.

Эплби было безразлично, кто он – «тупой павиан» или «дорогой мой». Он сказал:

– Как вам, возможно, известно, дом полностью оцеплен. Пожалуйста, вернитесь и принесите фотоаппарат.

Готт вдруг подумал: а что, если герцог ошибся? Нельзя подобным образом обращаться с самими Джервейсами Криспинами мира сего, не избежав неприятных последствий, если не чувствуешь чьей-то сильной поддержки. Однако Эплби казался полностью уверенным в себе.

– Я уже сказал, что вы напрасно тратите время. – Джервейс сделал паузу и немного смягчился. – Вы можете объяснить, в чем меня подозревают?

– В том, что вы вынесли документ из зала, сфотографировали его после того, как оставили мистера Готта в комнате лорда Олдирна, а потом поместили его туда, где он был обнаружен на сцене.

Эти слова явно ошарашили Джервейса. И он, разумеется, разозлился: Эплби едва ли мог припомнить более разъяренного субъекта. Тот повернулся к Ноэлю:

– Так вот, значит, что ты имел в виду под руританскими договорами!

Он снова посмотрел на Эплби.

– Кроме этих фантазий на мой счет есть ли у вас хоть какие-то причины полагать, что документ вообще побывал в чьих-то руках?

– Да.

– И у вас нет другой работы, кроме как выдвигать инсинуации против меня?

– В настоящий момент ничего существенного.

– И вы пробыли здесь четыре часа?

– Около того.

Негодующая реакция Эплби на эти инквизиторские вопросы была явно напускной. Пусть другая сторона возьмет инициативу в свои руки, и тогда появится возможность повернуть разговор в нужном направлении.

– Около того, – недовольно повторил он.

– И документ – очевидно, очень важный – попал в чужие руки. И чистый результат вашей работы состоит в том, что вы перевернули вверх дном мою спальню и задаете мне дурацкие вопросы о… фотоаппарате, вы сказали?

– Да, – ответил Эплби. – О фотоаппарате. Вы не могли бы пойти и принести его?

Ноэль громко хмыкнул. Джервейс в каком-то отчаянии воздел руки к голове.

– И вам в голову не пришло, что вы строите ваши дикие обвинения практически на песке? Что вашей версии с камерой, за которую вы цепляетесь, противостоит совершенно полная невероятность того, что я застрелил гостя и старого друга семьи, чтобы обшарить его карманы? Не лучше ли вам, по крайней мере, начать с чего-то более правдоподобного, а потом, знаете ли, вернуться ко мне, если все остальное отпадет?

– Мне приходится начинать с того, что представляется наиболее значительным. А насчет невероятности вы слегка преувеличиваете. Убийство лорда Олдирна и перехват документа – или попытка его – могут оказаться совершенно не связанными друг с другом.

Джервейс замер.

– Несомненно. И вы хотите обвинить меня в перехвате?

– Я хочу увидеть фотоаппарат. Если вы его не принесете, мне придется сделать это самому.

Джервейс так порывисто вскочил на ноги, что Эплби непроизвольно стиснул кулаки. Однако нападения не последовало. Джервейс выпрямился, издав звук, который Ноэль сравнил с нырком морского льва. Он прошел в дальний конец комнаты, повернулся, сделал шаг назад и произнес:

– Мистер Эплби, войдя сюда, я оскорбительно отозвался о вас. Вы не дурак.

Джервейс говорил таким тоном, что это признание прозвучало почти как извинение за слова «тупой павиан».

– Вы, несомненно, знаете свою работу, и чем вам должно заниматься. И вы, конечно же, понимаете, что… м-м-м… дело, которое вы хотите обсудить, вероятно, является несущественным? Вы поверите моему слову джентльмена, что это именно так?

– Мистер Криспин, вы напрасно тратите мое время. Я представляю себе степень вероятности, однако пока не могу ею заниматься. Если бы я расследовал пропажу своей собственной чековой книжки, я бы тотчас поверил вашему слову. Но в данном случае…

Договорить он не успел. Дверь без стука распахнулась, и в комнату влетела Анна Меркалова.

– Джервейс, – трагическим тоном произнесла она, – они узнали?

С этими словами она бросила на кровать небольшой металлический предмет.

Готт подумал, что слишком большая увлеченность постановкой «Гамлета» могла заставить его невольно воспринимать окружающее с точки зрения сценических эффектов. Появление Меркаловой было в высшей степени театральным. Ноэль, очевидно, решивший пока что рассматривать ужасные и запутанные события ночи с эстетской отстраненностью редактора «Тигля», явно обрадовался подобному повороту. Он вытянул шею, чтобы рассмотреть предмет, брошенный Меркаловой на кровать, а затем обратился к куда более интересному предмету, который представляла собой сама Меркалова. Одета она была неподобающе. Возможно, она довольствовалась нарядом эмоциональной холодности, благочестиво приписанным ей Готтом. Однако она никоим образом не походила на Артемиду или Афродиту. Это была зрелая и, несомненно, привлекательная дама. Ее загадочные славянские глаза, выразительно подведенные, зажглись дивным страстным огнем. «Эта дама, – подумал он, – еще проявит свой характер».

– Это какой-то фотоаппарат, – спокойно произнес Ноэль, нарушив воцарившееся в комнате молчание.

Случившееся позже привело всех в легкое недоумение. Слова Меркаловой, обращенные к Эплби, оказались, по счастью, непонятными. Или не понятными никому, кроме Эплби. С фотоаппаратом тоже получилось неловко. Эплби сделал шаг к кровати, посмотрел на него и как-то криво улыбнулся. Он повернулся к Джервейсу:

– Мистер Криспин, я почти догадывался, что так и выйдет, пока не понял, что ни один человек не станет так сильно упрямиться, чтобы скрывать нечто столь тривиальное. Если я попусту потерял время, то потерял его из-за вас. Вы сваляли дурака, сэр.

Ноэль облегченно вздохнул. Готт с легким удивлением слушал, как обычно учтивый Эплби ввязался в «обмен любезностями». Однако через мгновение он заметил, что тот исподволь изучает характер Джервейса. После одного негодующего восклицания тот больше не сердился. Он хохотнул и попытался отшутиться.

– На самом деле речь тут об осле, о павиане и… – Он бросил взгляд на все еще не умолкавшую даму. – О колибри… Анна, бога ради, успокойся.

Возможно, Джервейс чуть раньше вел себя бесцеремонно потому, что его застали за не совсем подобающим ему действием. Или же причина состояла в намеке, который, скрываясь за эксцентричным юмором, он пытался сделать. Готт, оставив размышления об этом на потом и подумав, так ли поступит Эплби, посмотрел на крохотный фотоаппарат и принялся слушать соответствующую историю. Они с фотоаппаратом превосходно дополняли друг друга. Камерой вполне можно было фотографировать документы, однако изначально она предназначалась не для этого. Герцог назвал ее «маленькой». В действительности же она, хотя и представляла собой высокоточный инструмент, была размером со спичечную коробку. На самом деле она являлась шпионской камерой в весьма специфическом смысле: с помощью таких устройств наглые субъекты снимают на потеху публики фотографии событий слишком личных, ужасных или значительных, чтобы их можно было выставить на открытое обозрение. Готт вспомнил, как недавно видел нечто подобное в каком-то журнале: удивительные картины того, что называлось «веселой холостяцкой вечеринкой». И шустрая журналистка Меркалова, желающая с, несомненно, заслуживающей похвалы самостоятельностью заработать себе на жизнь, очевидно, разработала не столь похвальный план с помощью этого устройства профанировать в высшей степени пристойное, но интригующее таинство постановки «Гамлета» в Скамнуме. В перспективе вырисовывался чек на кругленькую сумму и никаких особых неприятностей, разве что злоупотребление гостеприимством. Так что выходило все довольно складно. Таким же складным представлялся рассказ Джервейса о последующих событиях. Меркалова, страшно перепугавшись после выстрела, сунула ему этот компрометирующий предмет и стала умолять куда-нибудь его спрятать. Он понял ее намерения, предвидел возможность досмотра и воспользовался случаем, представившимся после его предложения направиться в комнату Олдирна, чтобы забросить этот компрометирующий предмет к себе. Затем – и именно это, очевидно, увидел незадачливый герцог – он счел за лучшее вытащить из камеры кассету с пластинами, разбить ее на куски и спустить их в канализацию.

Вот такую историю рассказал Джервейс, закончивший ее энергичным жестом, символизировавшим дерганье за цепочку. И историю эту, конечно же, нужно было принять, что Эплби априори и сделал до того, как ее услышал. Она объясняла все факты. К тому же, как подчеркнул Джервейс, она объясняла их самым вероятным и прозаичным образом.

– Боюсь, мистер Эплби, – сказал он, несколько странно проводя рукой по лицу, – что мой рассказ срывает фальшивые бакенбарды и ужасный взгляд с беспринципного магната. Полагаю, вы так и подумали – «беспринципный магнат»? Ну что ж, мелодрама превратилась в дешевую комедию. Жаль… из этого бы получился чертовски захватывающий сюжет, да, Джайлз? Однако старые заднескамеечники, пришедшие из скучного Сити, на такую роль не годятся. Бакенбарды криво сидят на прямом и честном лице, а ужасный взгляд оказывается плодом воображения. И хотя Анна вполне себе злобная русская…

– Она тем не менее, – подхватил Эплби, вежливо намекая на даму, – такая же англичанка, как и вы. Ведь так?

Очевидно, это было не так. Джервейс протестовал недолго, Меркалова же почти непрерывно, но негодовали они одинаково сильно. Эплби начал бормотать извинения. Он ошибся, все разъяснилось, дело оказалось несущественным, извинения принимаются. Он слегка засуетился, делая вид, что пытается подхватить Готта и Ноэля под руки и выйти из комнаты. Однако Меркалова оказалась задетой за живое – Готту показалось, что за кошелек, – и ей потребовалось на ком-то выместить злость. Она сделала это с помощью целого букета европейских языков. Однако вовсе не филологический интерес к виртуозной демонстрации космополитизма заставил Эплби обратить внимание на долгую тираду. Это был ее смысл. Состоял он вот в чем: какой позор, что полиция тратит силы, необоснованно обвиняя Джервейса в завладении документом и его фотографировании, когда в результате небольшого расспроса можно убедиться в виновности кого-то еще? Кого именно? Ну, кого же, как не Сэндис – этой грязнули!.. Быдло!

Этот всплеск эмоций вызвал самую разнообразную реакцию. В голосе Джервейса слышалось стеснение и нетерпение, словно к изящной пьесе прицепили неблагозвучную коду. Ноэль разозлился так же, как Джервейс незадолго до этого. Готт немного огорчился, сочтя причиной тому безнадежно романтические взгляды на то, что Банни, как он подозревал, назвал бы Оскорбленным Женским Самолюбием. Однако реакция Эплби выразилась в осторожно задаваемых наводящих вопросах.

– Ах да, – сказал он, – мы подходим к важному моменту. Пожалуйста, припомните, что именно говорил мистер Коуп?

Тут Меркалова замялась:

– Коуп? Этот пустомеля! Я ничего не знаю о Коупе.

– Значит, вы сами видели, как она что-то жгла?

– Ах! Боже мой! Жгла? Но… не может быть. Она писала… да, она. Писала впопыхах… нет? Как это говорится… тайком… разве нет? Тайком писала, батюшки мои! Вот это выдержка, зараза, мерзавка! – Вся дрожа, Меркалова повернулась к Джервейсу: – Голубчик… прошу… Прощай, – неожиданно выдала она по-русски, не зная о том, что Эплби немного понимал этот язык.

Выдав эту страстную тираду, Меркалова с заключительным «ух!» вылетела из комнаты. За ней последовали озадаченный Джервейс и полный решимости Ноэль. Остались те же – Готт и Эплби, хозяева перевернутых вверх дном апартаментов Джервейса.

Готт взглянул на часы.

– Хоть одно утешает, – проговорил он, – неотвратимо приближается завтрак. Однако что вы обо всем этом думаете? Почему дама так разозлилась, когда вы подвергли сомнению ее аристократическое происхождение?

Эплби поднялся.

– Завтрак, говорите… А вот интересно… – Он скрылся в ванной и через минуту вышел оттуда, двумя пальцами намыливая лицо и помахивая бритвой Джервейса. – Перед вашими друзьями, Джайлз, надо выглядеть безупречно. Так вот, к нашему разговору… вы смотрели на ноги этой дамы?

Готт сурово поднял бровь.

– На них можно было посмотреть, – ответил он.

– Они не навели вас ни на какие мысли?

– Сударь мой!

– Вспомните Дега, Джайлз. И лунный свет, и муслин.

– Балет!

– Да. В прошлом Меркаловой фигурирует балет. Вы помните единственного присяжного, который в деле «Барделл против Пиквика» рассмеялся шутке сержанта Бузфуза о том, что он смазал колеса ответчика? – Эплби мог вести себя подобным образом, когда волновался или был в недоумении. – Он рассмеялся потому, что сам в то утро смазал свою коляску. Я обратил внимание на Меркалову, точнее, на ее прежнюю ипостась, потому что совсем недавно вернулся с балета. И я достаточно знаю русский, чтобы заметить, что ее русский, может быть, чуть лучше моего. Полагаю, что до войны она какое-то время посещала Российскую Императорскую балетную школу. И с точки зрения умеренного интереса к психологии, думаю, ее прежняя профессия объясняет замешательство сэра Ричарда, как там его, по поводу любовной жизни счастливой четы. Люди из мира балета сами по себе стоят особняком, делая обычные отношения несколько странными. – Эплби осторожно добрился, поскольку чужие бритвы – вещь коварная. – Однако где мы, Джайлз? Где мы теперь?

Готт снова взглянул на часы:

– Во-первых, мы в начале шестого утра. И наши дальнейшие действия зависят от вас. Я бы сказал, что мы сейчас окружены загадками. Загадками Джервейса, Сэндис, Коупа, Счастливчика Хаттона и Тимоти Такера…

– А кто такой Тимоти Такер?

– Входит в десятку еще не показанных достопримечательностей.

Взмахом руки Эплби отложил Тимоти Такера на потом.

– Порядок! – провозгласил он. – Методичность! Серое вещество! Иными словами, сейчас мы там, где есть, и начинать нужно отсюда. Теперь Джервейс…

– Разве мы не переключились – или нас переключили – на Сэндис? Разве вы тотчас не побежите к ней?

– По-моему, этим как раз сейчас занимается ваш друг Ноэль, и он ненадолго займет ее, насколько я полагаю. Вернитесь на секунду к Джервейсу и выскажите свое суждение. Представьте, что вы редактируете текст. Существуют два спорных прочтения. Первое: «Рассказ Джервейса о том, что Меркалова тайно фотографирует скамнумских знаменитостей для бульварных газет, есть правда». Второе: «Джервейс охотился за документом с этой или какой-то другой камерой, и его рассказ является или заготовкой, или блестящей импровизацией». Теперь призовите на помощь свои знания и попытайтесь дать количественную оценку имеющихся вероятностей.

Эплби, хотя и излагал суть дела несколько странно, был серьезен, как никогда. Готт задумался.

– Учитывая довольно веские аргументы против Джервейса – например, чересчур «своевременное» появление Меркаловой, которое вполне могло оказаться совпадением, – мне все же представляется соотношение сорок к одному в пользу того, что рассказ Джервейса является правдой.

– Я хотел сказать пятнадцать. В любом случае соотношение впечатляющее, особенно если вспомнить, как мы прореагировали на признание герцога касательно фотоаппарата. Как бы то ни было, как только я увидел эту репортерскую игрушку, я понял, что в этом направлении напирать нет смысла: версия окажется непробиваемой. Однако какие-то шансы остаются, и нам следует их учитывать и искать в другом месте. Однако если снова отбросить шпионскую версию, насколько вероятно то, что Джервейс просто убийца?

– Вопрос на засыпку. Почти любой способен на убийство. Если судить по ощущениям, то грубо – один из десяти. Но если, как вы сказали, мы пока что откажемся от версии, что Джервейс шпионит и станет искать шпиона где-то еще, то мне кажется, что Сэндис – наш последний шанс, так? Однако тут все в порядке. Из показаний следует, что она попыталась переписать фрагмент документа – а это, полагаю, чрезвычайно сложная задача, – но затем ей пришлось уничтожить копию под угрозой досмотра.

– Это пока лишь версия. Однако, не зная эту Сэндис, я склонен рассматривать ее не столько как вероятного главного виновника, сколько как вероятный источник вдохновения.

– Вероятный что?

– Источник вдохновения, – невинным голосом повторил Эплби. – И из-за него, разумеется, нам придется заново прикидывать соотношение.

Готт вздохнул.

– Пойду-ка я приму ванну, – сказал он.

– Надеюсь, она освежит ваш ум, – весело ответил Эплби.

8

Исполненный решимости, но встревоженный, Ноэль остановился передохнуть на первом марше лестницы. Он открыл окно и обозрел окружающий мир. Перед ним простирался, безусловно, знакомый мир, тот мир, навстречу которому он распахнул окно своей спальни всего лишь сутки назад, чтобы промчаться галопом по Хортон-Дауну. На самом краю парка перемещались сероватые пятна: слоился, клубился и исчезал туман, и овцы расхаживали по росистой траве. День уже заявил о себе. Из сада доносился густой аромат жасмина. Рассветный птичий гам стихал, и становились слышны его отдельные ноты. Где-то внизу монотонно пели пеночки, зяблики весело взлетали вверх, малиновки издавали тревожные трели. Над всем этим настойчиво звучал доносившийся из дубовой рощи голос кукушки, словно знавшей о том, что через пару недель ей придется замолчать. Для Ноэля, связывавшего птиц, кроме нескольких вересковых, с щеголеватыми натуралистами и девичьими грезами, эти звуки слились в разноголосый гомон. Однако то, что этот гомон был ему знаком, беспокоило его, и он взволнованно огляделся, выискивая взглядом то, что изменилось.

Да, кое-что изменилось. Чуть вдали на час раньше обычного заклубился дымок: у южной сторожки миссис Мэнли, увидев, что уже рассвело, решила начать новый день. Куда более явственно на перемену указывали прогуливавшиеся вокруг полицейские. Перемены вносила небольшая группа людей, карабкавшихся по склону Хортон-Хилл. Кто-от размахивал руками впереди и позади хроникеров, нагруженных аппаратурой: на сей раз кинокамерами и фотоаппаратами с телеобъективами. Перемену несли с собой, хотя Ноэль этого и не знал, две машины, проскочившие подъем на дороге к Хортону: в Скамнум-Корт слетались репортеры. Перемены также нес с собой, хотя Ноэль и этого не знал, белый дымок на горизонте. Это лондонский экспресс вез на юг и на запад свежие газеты, полные репортажей из Скамнума с алыми аршинными заголовками. Исключение составлял лишь «Диспетч рекорд», где редактор новостей, в последнюю минуту придержав печать тиража, отдал всю первую полосу под кричащий заголовок, который на ближайшие дни станет предметом пересудов всей журналистской братии.

Ноэль еще немного высунулся из окна, машинально прикинул, стоит ли плюнуть на каску стоявшего внизу полисмена, после чего посмотрел направо вдоль восточного фасада. Где-то вдалеке он смутно разглядел узкую синюю полоску.

– Море, – пропел он, – смеется вдали…

Он помахал стоявшему внизу удивленному констеблю.

– А луга и долины сияют в лучах зари.

Настроив себя на оптимистический лад, Ноэль закрыл окно, взбежал по ступенькам и торопливо постучал в дверь Дианы Сэндис.

– Да, – отозвалась она. Девушка сидела на кровати, заложив за ухо золотой карандаш, и ела шоколадные конфеты. – Входите. – Она несколько неуверенно смотрела на гостя. – Можете сесть на кровать, – добавила она.

Ноэль забрался на кровать. Возникла пауза, которую можно было бы назвать неловкой, если бы Диана и Ноэль не знали, что никакой неловкости нет.

– Ну и ночь выдалась, – наконец сказал Ноэль.

– Да, чертовски неприятная. – Диана иногда давала волю чувствам. Семейство Терборг этого бы не одобрило.

– Однако вас она не обесцветила, – вежливо заметил Ноэль.

– Не что? Возьмите конфетку.

– Не испортила цвет лица. – Ноэль выбрал конфету побольше и впился в нее зубами. – Послушайте, Диана… – Он вдруг передумал и вернулся к конфетам. – Мне всегда говорили, что женщины поглощают такие сладости тайком, особенно утонченные создания, которых бросает в дрожь от трехразового питания. Однако склонные к пышности дамы…

– Они просто тошнотворны! – капризно воскликнула Диана. Правую руку она протянула за конфетой, а левой выбивала дробь по подошвам изящных зеленых домашних туфель Ноэля. – Дело все в том, что мне надо их продать.

– Продать?

– Они появятся в августе, и мне просто необходимо их продать. У меня тут три коробки, и до того, как началась суматоха, я хотела заманить кого-нибудь из сестричек Терборг в укромный уголок и все их съесть вместе с ней. Чтобы все прочувствовать.

Ноэль беспомощно уставился на нее:

– Прочувствовать… а разве я не гожусь?

– Нет, не годитесь, – ответила Диана, оживляясь. – Не в том смысле, как я все это раскладываю. Вы знаете главное отличие между шоколадными конфетами и табаком?

– Если это загадка, то заранее сдаюсь. Однако послушайте, Диана. Нечто ужасно…

– Тут вот как. Табак, кроме снобистских штучек, почти всегда продается, так сказать, однополо: друзья и все такое. Или иногда продажа строится на компенсированном эдиповом комплексе: папаша советует сынку. Но шоколадные конфеты совершенно однозначно продаются, так сказать, разнополо: парень приносит коробку девушке. Однако здесь я попытаюсь опереться на принцип «женщины вместе». Женщины едят их после чая с глазу на глаз, женщины приносят их на дневные спектакли. И я собираюсь назвать их «линия Сапфо». По-моему, хорошее название. Броско, с намеком на щедрость, слово экзотическое, но его трудно исказить…

– Первоклассно, – заметил Ноэль с сомнением, но в то же время искренне. Он считал Диану просто чудесной. С одной стороны, он считал, что чудо это заключается в приверженности принципам Новой Женственности. С другой стороны – и это, возможно, являлось результатом опеки Готта, – ему иногда казалось, что оно, напротив, состоит в некой колкости. Найдя деловитый подход несколько суховатым, он к минимуму свел свои сомнения и добавил: – Но вот насчет произношения не знаю. Думаю, появятся преподавательницы – такие чопорные, ходящие под ручку, как угодно, – что зайдут в свою любимую кондитерскую и попросят «Сап-фо».

Диана сделала пометку.

– Я подумаю над этим. Но название должно апеллировать и к высшим слоям. «Парень приносит коробку девушке» по доходам куда ниже, чем «женщины вместе съедают коробку». Надо нацелиться на состоятельную публику, а это значит, что продавать станут по более высокой цене, чем намеревались. Возьмите конфетку подороже.

– А если запросят больше, то качество повысят? – Помимо своей воли Ноэль заинтересовался малозначительными деталями продвижения «линии Сапфо».

– Возможно, даже снизят.

– Вот как! – удивился Ноэль и добавил: – Не очень-то честно, а?

– Совсем наоборот. И это не очень хорошая политика. Половина наших бед – от правоверных, отягощенных викторианскими предрассудками производителей, которые считают, что можно снизить качество продукта, если они вкладываются в качественную рекламу. Но их становится все меньше. Они неэффективны.

– Это хорошо, – сказал Ноэль. Его слова прозвучали как слабая поддержка. Повисла неловкая пауза, в течение которой Диана прекратила барабанить по его домашним туфлям. – Как спали после переполоха? – спросил он.

– Глаз не сомкнула. Все время пытаюсь что-то вспомнить и записать. К чему вы клоните?

– Клоню? Не знаю. Пьеса жутко кончилась, да?

– Просто страх. Даже думать об этом не могу. И еще не могу сосредоточиться, чтобы расписать эти проклятые конфеты.

Ноэль вдруг подумал, что в ее нынешнем состоянии Диана являлась чрезвычайно целеустремленной особой. Внезапно ему показалось, что где-то вдалеке он увидел тусклый свет. Под одеялом он осторожно нащупал большой палец на ноге Дианы и сжал его указательным и большим пальцем руки.

– Послушайте, – начал он, – а как вам все это на самом деле?

– Да никак – это марципан. Я же сказала, что они просто тошнотворны. Но нужно прочувствовать, что значит съесть коробку «Сапфо».

– Я не об этом. Я о бизнесе и карьере одинокой девушки.

– Ах, вот вы о чем! – Диана по-детски, но решительно вздернула подбородок. – Это вам не вздохи на скамейке. И это совсем не похоже на жизнь герцога, аристократа или, скажем, обычного черного таракана: на этой работе нельзя уютно устроиться и пустить корни. И разговоры там далеки от нравоучительных стишков о прекрасном и истинном. Вообще-то там было бы скучно, если бы все не менялось каждую минуту. В этом-то и соль. Идет драка, и побеждаешь только тогда, когда выдаешь первоклассные материалы шесть дней в неделю. В масштабной рекламе нет места снисходительности – она слишком дорого стоит. Если ты скисаешь и твои материалы не идут, то сразу вылетаешь. – Диана внимательно посмотрела на Ноэля и торопливо добавила: – Я еще не вылетела. И не забудьте, что до двадцати лет меня нянчили в пеленках в дорогих частных школах. А теперь мне двадцать два, и я зарабатываю двенадцать фунтов в неделю. А вы – двадцатитрехлетний кровопийца на теле общества. Вот так.

После некоторых поисков Ноэль разыскал большой палец на второй ноге.

– А вас когда-нибудь что-то одолевало? – осторожно спросил он. – Всепоглощающая страсть, идея фикс, что-то такое?

Диана нерешительно посмотрела на него.

– Перестаньте щипаться, говорю вам, – сказала она. – Подозреваю, что это издержки врачебного такта. И к чему вообще этот предосудительный визит?

Ноэль с несчастным видом отпустил пальцы ног.

– Ну, знаете ли, мне казалось, что лучше будет вам сказать. Вы же знаете, что что-то исчезло – или сочли исчезнувшим – или украли, или что-то такое? И что именно поэтому устроили досмотр? Так вот, поговаривают… в смысле, полиция… что вы…

– Ноэль, – вдруг попросила Диана, – отдерните шторы и впустите солнце.

Ноэль сделал, как ему сказали, и вернулся, с необыкновенной легкостью декламируя:

– О солнце, старое и глупое светило…

Ты вечно занято и в этом нету спору,

Зовешь ты нас сквозь окна и сквозь шторы

Твое движение влюбленных окрыляет…

Диана, что с вами?!

Диана плакала. Ноэль же так разволновался, словно увидел женщину, хотевшую перерезать себе горло или собравшуюся рожать.

– О, послушайте… – промямлил он.

Между рыданиями Диана бормотала:

– Все так чертовски ужасно… Уж лучше умереть!

– Диана… Диана, дорогая…

Но ее внезапный взрыв эмоций должен был иссякнуть. Очень скоро она немного успокоилась и, не потянувшись за платком или за пудреницей, спросила:

– Ноэль, эти ужасные полицейские узнают о моей работе… ведь узнают?

– Ну, наверное. Понимаете, Эплби – это тот, из Лондона – расспрашивает о присутствующих у дедули Готта.

– И они захотят узнать… что это было?

– Возможно… в общем смысле. Вы же знаете, все было подозрительно. Писать, а потом сжечь в ожидании обыска. Весьма в стиле Черной Руки. А полиция думает… – Он смущенно замялся. – Позвольте вытереть вам глаза… Вероятно, если бы вы мне сказали… то есть намекнули… я бы тихо это вынес. Этот Эплби – хороший парень… джентльмен… и, похоже, неплохо знаком с Готтом. И поэтому он скорее всего догадался. Превосходный ум.

Диана не утешилась знанием о манерах или уме Эплби. Однако она сказала:

– Ну хорошо, я расскажу, Ноэль… Прямо тошнит… Может, это и к лучшему. Принесите со стола лист бумаги.

Диана стала быстро писать. Чем больше становилось строчек, тем выше Ноэль вставал на цыпочки.

– Понимаю, – произнес он наконец. – Чрезвычайно изобретательно… Диана, вы ужасно умны! Однако получится не очень удобно, если меня здесь обнаружат, когда все друзья скорбят… Ну да ладно.

– Видите ли, – жалким тоном проговорила Диана, – ты учишься выжимать идеи буквально из всего. Это закон – нужно использовать все, что происходит вокруг… Конечно, к бедному старику это не относится. Просто само понятие насильственной смерти натолкнуло меня на мысль… на новую увязку… с детективными журналами, боевиками… это ведь тоже целевая группа для продукта! И я поняла, что мне просто необходимо это записать. Но если бы это у меня обнаружили… – Она умолкла, услышав шаги в коридоре. – Ноэль, это фараоны?

– По-моему, да.

– Заприте дверь.

Ноэль повиновался. Через секунду раздался стук, и Диана спросила:

– Это полицейский?

– Да, сударыня.

– Входить нельзя. Это неприлично. К тому же… – Диана почувствовала, как Ноэль обнял ее, и еще больше воодушевилась. – У меня здесь гость.

– Сударыня, я бы не осмелился. Всего один вопрос: прошлой ночью… вам помешали заниматься профессиональной деятельностью?

Диана скрипнула зубами.

– Да, – ответила она, – конечно.

– Благодарю вас.

Шаги стали удаляться и вскоре смолкли.

– Он ушел! – воскликнула Диана.

Ноэль спрыгнул на пол и смял бумагу.

– Бесцеремонный субъект. Боюсь, на лошади нынче не покатаешься. Похоже, мы пленники в осажденной крепости. Но в сквош всегда можно поиграть.

* * *

В коридоре за залом долгие часы неподвижно и бдительно сидел Мурдо Макдональд. И вот он встрепенулся. Изнутри открылась дверь, охранявший ее констебль шагнул в сторону, и из зала под надзором сержанта вынесли носилки с телом лорда Олдирна. Макдональд встал, скрылся в небольшой нише и наклонил голову, когда носильщики медленно проходили мимо. Он внимательно следил за происходящим из-под густых бровей. Пройдя несколько метров по коридору, сержант остановился и окликнул констебля у двери. Тот направился к сержанту, словно желая получить указания. Макдональд быстро и бесшумно двинулся вперед. Несмотря на годы, он был подтянут и подвижен. В какое-то мгновение он тенью проскочил к двери и проник в зал. Там он быстро огляделся. Никого. Внутрь мог заглянуть лишь находившийся снаружи констебль, когда вернется и закроет дверь. Макдональд добежал до главной сцены, запрыгнул на нее и спустился в люк, через который исчезал призрак отца Гамлета, прежде чем услышал звук закрываемой двери. Он остался один в пустом зале. Пока что все шло хорошо.

Почти минуту Макдональд, не шевелясь, сидел под сценой в полной темноте. Затем он начал потихоньку двигаться в сторону кулис. Он вылез наверх у занавеса за задней сценой, снова оставшись незамеченным, и скрылся между двумя слоями плотной ткани.

– Если повезет, – еле слышно пробормотал он, – то скоро можно будет тихо исчезнуть.

Макдональд на цыпочках прокрался к тому месту, где смыкались две части занавеса, и осторожно выглянул на заднюю сцену. Там стоял констебль, усталый, но не потерявший бдительности. Макдональд окинул взглядом небольшую сцену. Потом он отступил чуть назад и поглядел в другую сторону. Перед ним открылся свободный путь к стоявшему шагах в десяти артистическому фойе – прямоугольной коробке, отделанной шпунтовой доской. Он вылез из-за занавеса, сделал несколько шагов к нему и вскоре рассматривал фойе из очень ненадежного укрытия в зашторенном проходе. Артистическое фойе также охранял констебль. Макдональд осторожно посмотрел на него, а затем снова начал что-то искать, вглядываясь в разбросанные по комнате вещи и реквизит. Вскоре его взгляд уперся в угол, после чего он снова с каким-то отчаянием поглядел на полицейского.

– Десять к одному, – растерянно пробормотал он, – что он или здесь, или…

И тут кто-то хлопнул его по плечу.

– Та-а-ак, что это вы здесь делаете и как вы сюда попали?

Макдональд обернулся и увидел чрезвычайно подозрительного сержанта Трампета. Однако он, казалось, нисколько не растерялся.

– Попал сюда? Я вошел через дальнюю дверь.

– Через дальнюю дверь… чушь! Она охраняется.

Макдональд выразительно покачал головой:

– Один из ваших о чем-то говорил в коридоре с сержантом. Но дверь была открыта, и я вошел. Я ищу свою трубочку.

– Какую еще трубочку?

– Для нюханья табака. Кто-то уронил чашку с кофе, когда я держал ее в руках, и я положил ее на стол рядом с оброненной чашкой, а потом забыл.

Сержант Трампет пришел в ярость:

– И вы думаете, что вам можно красться сюда за какой-то понюшкой, словно не случилось никакого убийства? Вы разве не знаете, что убийство…

– Дружище, – ответил Макдональд, – Мурдо Макдональду не нужны ваши проповеди о значении шестой заповеди. Но две унции превосходного нюхательного табака что-то значат. И дедушкина трубочка в придачу! Посмотрим-ка вместе.

Стали искать вместе. Но не нашли никакой трубочки.

Чарлз Пайпер, вытиравшийся после «рассветного» душа, торопливо ретировался из ванной, услышав приближавшиеся шаги Джайлза Готта. Теперь он делал упражнения под надежной защитой стен своей комнаты и ощущал – как это часто бывает с молодыми и пытливыми романистами – желание нескольких голов одновременно заняться мыслями, сражавшимися за его единственную голову. Если сосредоточиться на одной мысли, то раз и навсегда лишишься остальных – сотен возможных слов, вполне годившихся для воплощения в элегантном шрифте издателя Тимоти Такера, которые неизбежно канут в забвение.

Сначала ему пришла мысль – довольно часто, надо сказать, посещавшая его, – что во время гимнастики нужно думать. Если не сосредоточиться (как он подумал) на упражнениях, то от них нет пользы. Рабочие, хотя и тренирующие мышцы целый день, не обладают красивыми телами, поскольку не концентрируют свой ум на гармоничном развитии мышц. Тогда надо прекратить думать (подумал Пайпер) во время дыхательных упражнений. Надо сосредоточиться на дыхании как таковом. Возможно, представить себе загадочные легочные полости – рыхлые, покрытые пленкой, то раздувающиеся, то опадающие. Возможно, их и вправду можно увидеть, если очень постараться. Экзальтированные люди могут видеть свои внутренности… и сюрреалисты тоже. Но нужно дать мозгу отдохнуть. Просто смотреть на плавные очертания Хортон-Хилла – сами по себе ритмичные, как хорошая зарядка – и считать: один, два, три.

Там собралась толпа, которая внезапно напомнила о трагическом окончании скамнумского «Гамлета»… «Гамлета» Готта. Упоминание о Готте увело его мысли в другом направлении. Как он мог объяснить самому себе, почему он ретировался из ванной? Возможно, он чувствовал неловкость оттого, что ему пришлось обсуждать с Готтом его странное хобби. Если задуматься, то он, вероятно, оказался в неудобном положении, когда пустился в рассуждения о своих собственных фантазиях. Похоже на удивленного Пигмалиона, столкнувшегося с нежелательными ухаживаниями своей Галатеи… Неплохой образ. Или, возможно, он ускользнул из ванной потому, что немного стеснялся своих слов? Разве он не высказывал довольно наивные замечания касательно своего деятельного участия в каком-то кровавом происшествии, если таковое случится в реальной жизни? То есть получить случайное объятие чужой Галатеи. Что-то о готовности переложить ответственность на другого, если появится настоящий труп, и что-то о желании поучаствовать в захватывающей международной интриге – вот что он сказал. И все получилось очень глупо. Оглядываясь назад, этот разговор выглядел удивительно глупо, поскольку напоминал об ужасных замечаниях, которые, в свою очередь, всем пришлось сделать, безусловно, в начале романа «Убийство в зоопарке». Пайпер начал выполнять наклоны, касаясь пальцами стоп, а иногда прижимая ладони к полу – и Хортон-Хилл качался вверх и вниз, словно зеленое море в иллюминаторе.

Раздался стук в дверь.

У Мелвилла Клэя уже вошло в привычку полуодетым неспешно пересечь коридор и под праздную болтовню поглощать забытый и остывший утренний чай Пайпера. Но теперь до утреннего чая оставался целый час, и Клэй, как и Пайпер, был только что из ванной. Его одеяние представляло собой прекрасную черно-белую гамму: белые домашние туфли, черная пижама, черный халат с несколько широковатым белым поясом, а его лицо почти скрывала пышная белая пена.

– Ну что, Горацио! – со странной четкостью произнес он из-за белых хлопьев. – Ты дрожишь и побледнел. Что ж, эта тень не больше, чем фантазия?

– Побледнел? – раздраженно, но взволнованно спросил Пайпер, поворачивая к нему покрасневшее от наклонов лицо. – Ерунда! Хотя ночь выдалась ужасная.

– Да ладно вам. Прекрасный материал. Берите сюжеты для писанины Готта прямо из жизни. Как говорится, больше, чем фантазия.

Это замечание, высказанное в стиле, напоминающем покойного коллегу Клэя мистера Джингла, хаотично наложилось на одну из мыслей. В ближайшем будущем реакция всех собравшихся людей на сенсационное и загадочное убийство станет прекрасным материалом для наблюдений. Однако Пайпер чувствовал, что слово «материал» упомянули несколько не к месту. Он упрямо продолжал размахивать руками у окна, и прошла целая минута, прежде чем он отрывисто бросил:

– Ужасное происшествие.

– Ужасное.

Клэй подошел к другому окну и начал бриться. Пайпер подумал, что он красив, но его физические данные скорее дарованы небом, нежели достигнуты тренировкой. Возможно, в нем было что-то женственное: небольшое серебряное зеркальце, которое Клэй достал из кармана, выглядело слишком элегантно. Искусные движения, которыми он ловил свет под подбородком и ноздрями, говорили об уверенности в своей красоте. Пайпер с некоторой завистью отметил, что сам он не обладал женственностью, что стало для него своего рода откровением.

– Знаете, а вы просто красавец, – сказал Пайпер, ставя небольшой опыт.

Опыт пришелся не ко времени: Клэй мог покраснеть, как девушка, а мог и не покраснеть: его лицо все еще скрывала пена.

– Ах да, – равнодушно бросил он. – Следишь за собой, когда этим зарабатываешь на жизнь. К тому же это эффектно. Публика видит то, что хочет видеть. Но мне недолго осталось.

Пайпер с любопытством посмотрел на него:

– Вы ведь не так давно начали. Вы взлетели, как ракета.

– И скоро растаю, как падающая звезда. Возможно, во мне тоже есть какой-то «материал».

Пайпер пропустил эту остроту мимо ушей.

– Что вы об этом думаете?

– Я думаю, – Клэй закончил бриться и выглянул в окно, – что это уже стало первоклассной сенсацией, если судить по собравшейся на горе толпе.

– Просто отвратительно, что они вот так таращатся, а? И ведь быстро они сбежались.

– О, это только начало, их много еще набежит. По-моему, это репортеры, которые нас сейчас рассматривают в свои объективы. Прекрасная реклама: мистер Чарлз Пайпер делает у окна оздоровительную гимнастику вскоре после трагедии.

Пайпер быстро отпрянул.

– Отвратительно! – воскликнул он, почему-то вспомнив миссис Платт-Хантер. – Но я что-то до сих пор не пойму, что же произошло. Зачем учинили этот досмотр? Разве кто-то прятал револьвер?

– По-моему, что-то похитили – прямо с тела.

– Ограбление!

– Из того, что обронил в разговоре герцог, я заключил, что это необычное ограбление. Исчез секретный документ или нечто вроде.

– Шпионы!

– Именно. – Клэй лениво поглядел на Пайпера. – Похоже, снова не по вашей части? Нечто вроде современной версии рыцарей плаща и кинжала, знаете ли.

Пайпер чуть не подпрыгнул. Эти слова едва ли не дословно повторяли сказанную им Готту глупость. Слегка засуетившись, он начал доставать свои бритвенные принадлежности.

– Интересно, – рассеянно произнес он, – чьих же это рук дело?

– Не моих, – ответил Клэй.

* * *

Дэвид Маллох опустил затекшие ноги с низкой табуретки на пол, когда рядом с ним поставили небольшой поднос. Слуга безо всякого любопытства поглядел на нетронутую постель: не было ничего удивительного в том, что в ту ночь никто не сомкнул глаз. Затем он подошел к окну, отдернул шторы и поднял жалюзи. Он вышел через другую дверь, и вскоре послышался шум воды. В спальню медленно вплыло облачко пара. Маллох не шевелился. Его руки лежали, как у фараона, на подлокотниках кресла. Его рот казался вытесанным из базальта. Его глаза смотрели прямо перед собой, как у статуй, взирающих на Карнак или Мемфис.

Слуга вышел из ванной и направился к двери.

– Завтрак в обычное время, сэр.

Маллох наклонил голову, и слуга ушел. Долгое время в комнате не раздавалось ни звука – лишь рядом журчала вода. Вскоре Маллох, неподвижно смотревшие в окно, как на пустынный горизонт, перевел с него взгляд. Он с некоторым трудом поднялся на ноги, затекшие после многочасового сидения, и медленно пересек комнату. Из центра белой жалюзи, четко очерчиваясь на свету, свисал тонкий шнур и шелковая кисточка. Он взял шнур в руки, закрутил его и вставил головку кисточки в образовавшуюся петлю. Головка жутковато изогнулась: это был человечек, которого он держал подвешенным в крохотной шелковой петле. На какое-то мгновение его губы чуть сжались. Затем он слегка подбросил кисточку вверх, и она приняла свое обычное положение, повиснув вертикально. Он развернулся и торопливо прошел в ванную.

Часть третья

Разгадка

И примечай, как на приманку лжи

Ты рыбку истины поймаешь. Так

Мы, люди с толком и умом, умеем

Обходами за скрытым переулком,

Проселками пройти в село.

1

Эплби снова стоял на задней сцене. Он знал, что здесь таится ключ к разгадке тайны. Как только он уходил с этого места, он всегда ощущал опасность заблудиться в лабиринте незначительных и второстепенных деталей. Здесь в четвертой сцене третьего акта любительской постановки «Гамлета» погиб лорд Олдирн. Это являлось единственным фактом, все остальное представляло собой предположения и догадки. И этот факт обладал чрезвычайной притягательностью. Начать хотя бы с того, что он представлял собой аномалию – такую же аномалию, как почти любое преступное деяние на памяти Эплби. А место преступления и жертва – Скамнум и лорд-канцлер Англии – придавали ему оттенок, несвойственный полицейским сводкам, и создавали вокруг него ореол значительности, дававший пищу воображению.

Но в первую очередь внимание привлекала «техника исполнения». Что можно заключить из необычного способа совершения преступления? Необычное место действия, драматический момент – являлись ли они, так сказать, некими структурными элементами убийства Олдирна или же просто декорацией? Готт говорил об ощущении того, что за трагедией скрывается некто одержимый страстью к театральности, настолько поглощенный стремлением к созданию броских эффектов, что оно преобладало над любыми рациональными мотивами убийства. Разумеется, трудно отрицать, что во всех обстоятельствах, сопутствовавших трагедии, присутствовал некий показной элемент. Угрожающие послания предшествовавших спектаклю дней можно интерпретировать лишь как прелюдию к мелодраме, пролог к мелодраме, затевавшейся внутри скамнумской постановки «Гамлета». И постановка эта, очевидно, сама по себе была более мелодраматична, нежели современные прочтения «Гамлета» в большинстве своем. Демонстрация насилия… а затем демонстрация насилия во время демонстрации на сцене.

Демонстрация насилия… Глубокой ночью Готт обозначил ее контекст – реплики Марцелла в тот момент, когда стража пыталась остановить призрак отца Гамлета:

Мы оскорбили королевский призрак.

Мы удержать его хотели силой,

А он мечу, как воздух, недоступен,

И наш удар – лишь злое оскорбленье.

С Шекспиром трудно спорить, вдруг подумал Эплби, и на мгновение припомнил когда-то виденную им потрясающую вступительную сцену, в которой исполненный скепсиса молодой Горацио сталкивается с жутким привидением, разгуливающим ночью по стенам Эльсинора:

Ну что, Горацио? Ты дрожишь и побледнел.

Что ж, эта тень не больше, чем фантазия?

Больше, чем фантазия… Вот следующая загвоздка. Скрывалось ли за способом, которым был убит Олдирн, нечто большее, нежели стремление к театральности? Произошло ли убийство именно так, как по какой-то причине должно было произойти? Согласно всем вероятным версиям, кроме одной – версии с Коупом «наверху», – преступление сопровождалось чрезвычайным риском. Являлась ли эта рискованность избыточной, принимаемой, можно сказать, ради потехи? Или же, исходя из тщательного расчета, риск принимался как необходимый для достижения некой особой цели? Свидетельством этому стало убийство Боуза. Ведь убийца Боуза с безумной бравадой тащил тело своей жертвы по длинному коридору, зная, что его в любой момент могут обнаружить, с целью напоказ бросить его у порога комнаты Олдирна, где в тот момент находился Эплби. Боуза почти наверняка убили потому, что он знал все или почти все. Это было тщательно рассчитанное убийство. Но к быстрым и решительным действиям добавился штришок сенсационности: тело с большим риском волокли, по-видимому, ради того, чтобы насладиться сиюминутным эффектом. В таком случае мог ли в убийстве Олдирна присутствовать похожий смешанный мотив? Являлось ли само преступное деяние осознанным, направленным на достижение некой практической цели, а риски, сопровождавшие специфическую «манеру исполнения», принимались для создания дополнительного мелодраматического колорита? Или же мелодрама являлась целью сама по себе, являлась ли театральность единственным мотивом? Стало ли преступление результатом некоего жуткого эстетического эксцесса?

Третья и последняя наиболее вероятная мотивация состояла в том, являлось ли убийство Олдирна продуманным от начала до конца? Объяснялись ли все риски холодным расчетом? Эплби считал, что именно эти вопросы составляли существо дела. В таком случае как быть с документом?

Представлялось очень трудным связать рассматриваемые им факты с какими-либо «поползновениями» на бумагу Пайка и Перча. Шпионы, как он согласился с Готтом, не делают свою работу под аккомпанемент посланий с угрозами. Они редко стреляют, они еще реже стреляют в известных политиков. Разумеется, они не стреляют в обстоятельствах, когда их шансы на успешное похищение чрезвычайно невелики. Если даже шпионы вскрыли сейф в комнате Олдирна и, ничего там не обнаружив, решили, что нужную им бумагу он носит с собой – даже тогда, если предположить, что они решатся на крайние меры, они едва ли бы стали стрелять в то время и в том месте, где убили Олдирна. Это означало обречь себя на страшный риск в зале, который могли сразу же изолировать, как банковское хранилище. И не существовало никаких причин предположить, что именно шпионы взломали сейф Олдирна. Как выяснилось, взломанными оказались три сейфа, и, по всей вероятности, это было делом рук Счастливчика Хаттона. И в самом деле – Эплби вновь вернулся к этому – не было никаких причин предположить присутствие шпионов, кроме перехваченного сообщения, о котором доложил Хильферс. За исключением этого, шпионская версия основывалась только на первых подозрениях герцога. Эти подозрения имели под собой почву, но не подтверждались никакими четкими доказательствами, кроме вскрытого сейфа и безрезультатного осмотра тела Олдирна. А когда документ обнаружился, будучи надежно спрятанным, подозрения эти сошли на нет. Готт вновь сделал их состоятельными своей потрясающей гипотезой о фотографической памяти Боуза. Затем герцогиня своим рассказом отвергла подобную возможность: Боуз не был шпионом, такие шпионами не становятся. После этого возникли другие подозрения: подозрения герцога по поводу Джервейса и подозрения Коупа и Меркаловой по поводу Дианы Сэндис. Но если мисс Сэндис – а это казалось почти невозможным – ухитрилась скопировать документ прежде, чем его обнаружил Боуз, ей впоследствии пришлось уничтожить свои заметки, так что ничего страшного не случилось. Кроме того, существовало в высшей степени здравое объяснение ее поведения, которое Эплби, кое-что знавший о рекламщиках, сразу принял как правдивое. Что касается Джервейса и Меркаловой, то их история являлась вполне правдоподобной, хотя и предосудительной с моральной точки зрения. Единственное, что здесь заставляло Эплби призадуматься, – это то, что он туманным полунамеком упомянул об этом в разговоре с Готтом.

Между рассказами Меркаловой и Дианы существовало вызывающее легкое беспокойство совпадение. Обе дамы занимались вполне допустимой, но, тем не менее, предосудительной профессиональной деятельностью. Меркалова тайком фотографировала, а Диана записывала нечто полезное с коммерческой точки зрения, подсказанное ей, очевидно, произошедшим в зале убийством. Совпадение не было пугающим, однако над ним стоило подумать. Если предположить, что Джервейс или Меркалова заметили, как Диана, так сказать, ковала железо на страшном горниле убийства Олдирна, не могло ли это навести их на мысли о своей собственной версии, когда они догадались, что что-то придется говорить? Но это бы в лучшем случае означало, что Джервейс и Меркалова все же остаются под подозрением: в конце концов, документ могли сфотографировать камерой Меркаловой или чьей-то еще. И Эплби показалось, что в то время как один вероятный канал передачи информации продолжал существовать, он должен поддерживать «блокаду» Скамнума, или, по крайней мере, удерживать всех взаперти, пока не получит четкого приказа премьер-министра «снять осаду». И снова не было никаких улик, только подозрения, а его подозрения, что Джервейс Криспин шпион, продолжали оставаться зыбкими. Если временами казалось, что Меркалова разыгрывает роль – а это представлялось ему единственным важным моментом, – то это вполне могло объясняться тем, что она, как и Мелвилл Клэй, была человеком сцены.

Все это отнюдь не исключало присутствия в деле шпионов. Эплби куда меньше, чем Готт, склонялся к тому, чтобы считать донесение Хильферса не заслуживающим доверия. Он верил, что шпионы находились где-то поблизости – ведь один из них отправил чересчур оптимистичное послание. Однако шпионы представляли собой иную версию убийства, так же как третьей версией являлся Счастливчик Хаттон. Эти три версии могли вообще никак не увязываться между собой. Вполне возможно, они существовали без значительных переплетений. И в самом деле, Хаттон представлялся второстепенным персонажем. Он проник в Скамнум, взломал три сейфа, оставил котелок и иначе никак в деле не отметился. Однако шпионы, хотя их присутствие могло в конечном итоге не оказать влияния на ход расследования, усложнили все дело, придав ему весьма необычный поворот.

Эплби ясно понимал, что для премьер-министра безопасность документа имела главенствующее значение, по сравнению с которым даже обнаружение убийцы Олдирна являлось второстепенным. Эплби сам ставил ее на первое место и намеревался принять в отношении документа все меры предосторожности. Однако с точки зрения убийства бумага представляла собой отвлекающий фактор в процессе расследования, обманный маневр. Теперь скамнумские шпионы быстро отходили на второй план, и прошло уже шесть часов с тех пор, как Эплби прибыл на место преступления. Что касается документа, то он, как намекнул Готт, сделал все возможное, и было трудно сказать, что он упустил из того, чего не должен был упустить, если бы сосредоточился только на убийстве. Теперь, установив блокаду дома и тщательное наблюдение за Джервейсом и Меркаловой, он мог полностью сконцентрироваться на расследовании убийства. И первым шагом в поисках убийцы Олдирна и Боуза станет кропотливый анализ перемещений среди огромной толпы подозреваемых на задней сцене – названных Готтом двадцати семи подозреваемых вместе с престарелым Максом Коупом «наверху».

Эплби ходил взад-вперед по небольшой сцене, мысленно обозревая разношерстную толпу и прикидывая, кем заняться в первую очередь. Его размышления прервал сержант Трампет, доложивший, что возникли трудности с просыпавшейся скамнумской прислугой. В ночные часы можно без особых неудобств изолировать порядка двухсот человек, но как быть утром с маслом, молоком и яйцами? Как быть с живущими за пределами здания слугами, приходящими столоваться в помещения для прислуги? Как быть с целой стаей шоферов в Скамнум-Армз, которые станут ждать завтрака в комнатах эконома? Как быть с гостями, не занятыми в пьесе, которые вскоре захотят собирать вещи? Последний вопрос, очевидно, относился к герцогу, когда тот освободится, остальные же Эплби взялся решить сам. Если возможно, он станет удерживать плотную блокаду до полудня, когда сможет подробно доложить в Лондон и получить оттуда дальнейшие указания. Пока что все упиралось в организацию: масло, яйца и шоферов нужно впустить, а выпускать нельзя никого и ничего. Эплби отправился на поиски Бэгота, у которого он рассчитывал получить авторитетную консультацию касательно хозяйственной деятельности Скамнума.

Бэгот уже приступил к выполнению своих обязанностей: он руководил раскладкой небольшого океана столового серебра на накрытом к завтраку столе. Это был седой и невыразительный старик, больше похожий на домашнего священника, как подумал Эплби, чем на дворецкого, и к тому же совершенно сбитый с толку. И свою растерянность он стремился скрыть скрупулезным соблюдением традиций и обычаев Скамнума. Конечно, он мог бы пройти с Эплби и организовать эффективное наблюдение полиции за всеми передвижениями в служебных помещениях. Однако он склонялся к мысли, что это в большей степени епархия мистера Раута. Угодно ли инспектору видеть мистера Раута? Мистер Раут уже встал. На самом деле Бэгот только что видел его у себя. Мистер Раут, конечно же, так и не выходил из своей комнаты, и он очень расстроен, чрезвычайно. Инспектору, вероятно, лучше помнить о том, что мистер Раут чрезвычайно расстроен.

Разумеется, согласился Эплби и попросил, чтобы его провели к мистеру Рауту, который, по его предположению, занимал высокий пост управляющего или мажордома. Его сопровождал слуга. По его словам, нет ничего проще, чем найти старого мистера Раута, поскольку мистер Раут никогда не выходит – и никогда от себя не выходил, насколько известно. Однако каждый живет своей жизнью, предположил он и почтительно постучал в дверь.

Мистер Раут являл собой колоритное воплощение затворника. Это был худощавый, бледный человек, чуть сгорбленный и смотревший снизу вверх, с тихим голосом, свойственным тем, кто много лет размышляет об отвлеченных понятиях. Однако своими изящными манерами он, возможно, напоминал библиотекаря или книжного антиквара. Каким-то образом он наводил на мысли о том, что именно здесь находятся ось и приводные ремни Скамнума, и окружавшие мистера Раута тщательно разложенные конторские принадлежности символизировали скрупулезный расчет и компетентность, которые, помимо всего прочего, делали Скамнум огромным, безупречно работающим механизмом. За мистером Раутом – вокруг мистера Раута – чувствовался аккумулированный опыт многих поколений управителей.

– Да? – произнес мистер Раут. – Да?..

Он прошел вперед, шаркая ногами, и воззрился на гостя. Затем покачал головой:

– Нет, сэр, нет. Сегодня не могу. Наука наукой, сэр, а сотрудничество сотрудничеством, но нынче утром – нет. Я слишком расстроен.

Обладавший аналитическим умом Эплби вскоре понял, что его принимают за энтузиаста-филолога доктора Банни, безусловно, приобретшего печальную известность среди обслуги после того, как он обошелся с Бэготом. Эплби терпеливо все объяснил, и мистер Раут наконец понял, кто перед ним. Но это проявилось лишь в том, что мистер Раут снял очки, протер их и повторил:

– Я очень расстроен. – Его голос звучал тихо, но очень весомо. По какой-то загадочной причине мистер Раут заканчивал каждое предложение величественно и торжественно.

– Какое тяжелое потрясение, – сказал Эплби, отдавая должное приличиям, прежде чем перейти к делу.

Мистер Раут наконец одобрительно посмотрел на гостя:

– Вы верно сказали – огромное потрясение. Такого здесь не случалось, если мне не изменяет память, уже многие годы.

Он снова водрузил очки на нос, точнее, подхватил их носом, как-то странно вздернув голову.

– Конечно же, – продолжал он, – я знаю, что так часто делается. Я знаю, что подобные вещи происходят. В общем и целом, этого нельзя отрицать.

Эплби смотрел на мистера Раута немного озадаченно. Казалось, от него едва ли дождешься помощи. Можно было заподозрить, что старик в своей причуде не выходить из комнаты зашел столь далеко, что его рассудок оказался в опасности.

– Конечно, – заявил мистер Раут, – это молодежь делает подобные вещи. Слышишь разные истории. В Хаттон-Бичингс была оленья охота. У бедного сэра Губерта Типледи при этом подавали пудинг. Надо признавать факт.

– Факт? – переспросил Эплби. Казалось, в Скамнуме всегда было чему удивиться. Однако этот сюрприз действовал на нервы куда больше, чем Макс Коуп.

– Но здесь, – продолжал мистер Раут, чей голос звучал тем тише, чем значительнее становились его слова, – провизии всегда в достатке. Два сорта батского печенья, два сорта чая и два средства для пищеварения в каждой комнате. Их ежедневно пополняют, а освежают трижды в неделю. Печенье забирает мистер Бэгот – он к нему неравнодушен, – а все остальное отправляется прислуге. Я ошеломлен. В тот момент, когда случилась смерть, можно сказать, в семье! Я более чем ошеломлен. Я в ужасе.

– И все несмотря на тот факт, – серьезным тоном произнес узнавший много нового Эплби, – что достаточное количество бутербродов подали вскоре после смерти… кончины покойного лорда Олдирна.

Мистер Раут посмотрел на Эплби так, словно наконец увидел воплощение полного понимания. Мистер Раут пришел в ужас оттого, что неизвестный плут – разумеется, гость – до такой степени злоупотребил гостеприимством Скамнума, что ночью проник в кладовку и похитил полбанки печенья. Однако было нечто успокаивающее, даже утешающее в сочувствии и понимании появившегося незнакомца.

– Но пусть это пройдет, – заявил мистер Раут, дружелюбно воззрившись на Эплби и вернувшись к своей вопросительной манере вести разговор. – Да?..

И всего через пару минут он сделался почти незаменимым помощником. Он разложил план Скамнума, позвонил в сторожки, управляющему, на ферму при усадьбе, на кухню и в Кингс-Армз, после чего распорядился об открытии и закрытии дверей. Через десять минут сложное хозяйство Скамнума находилось под ненавязчивым, но тщательным наблюдением полиции. Возможно, мистер Раут тешил себя надеждой, что все эти меры приведут к поимке взломщика кладовки – в любом случае он работал с огоньком. Эплби ушел от него минут через двадцать, ставших последним временным отрезком утра, которым он пожертвовал ради призрачного подозрения в шпионаже, которое все еще висело над Джервейсом и Меркаловой.

Очень скоро многочисленные домочадцы и гости начнут собираться к завтраку. Эплби хотелось посмотреть, как они станут реагировать друг на друга, однако не видел способа, как это можно сделать незаметно. Безусловно, Джайлз все расскажет. Поэтому он отправился в артистическое фойе и начал превращать его в нечто вроде штаба. Он отдал несколько рутинных распоряжений местным полицейским. Послал несколько телеграмм, одну из которых с особым удовольствием вручил сержанту Трампету, поскольку она несколько загадочно гласила: «сообщите размер шляпы сч хаттона». Если удастся доказать, что Счастливчик, эта мелкая рыбешка, незаконно плавал в водах Скамнума, то его вполне можно поймать. Затем Эплби снова вернулся на заднюю сцену. Он неустанно повторял, что именно здесь кроется ключ к разгадке тайны. Он должен сосредоточить свои усилия на этом месте, на всем, что сцена представляла собой как место совершения убийства. И вдруг Эплби почувствовал, что страшно проголодался.

Тринадцать часов назад он съел не очень плотный ужин. С тех пор произошло множество событий: балет, поездка за пожарной машиной с премьер-министром, убийство, охота за шпионами и масса разговоров. И все эти события требовали затрат энергии. За это время он не смог перехватить бутерброд и не вламывался в кладовку за печеньем. С некоторым беспокойством он было подумал о том, как в Скамнуме обращаются с инспекторами полиции, как из артистического фойе раздалось характерное дребезжание, которое нельзя было спутать ни с чем иным. Он поспешил на звук. На нескольких тележках вкатывали обильный завтрак, и руководил всем не Бэгот, а шумный и веселый субъект в твидовом костюме. Сержант Трампет подозрительно посмотрел на шумного и веселого субъекта и одобрительно – на завтрак. А сам шумный и веселый субъект дружески помахал рукой приближавшемуся Эплби.

– Я Тимоти Такер, покойный Гильденстерн, такой же лгун, как и Розенкранц, – дружелюбным тоном представился он. – Я тут подумал, что вы, возможно, оторвались от стаи, и намекнул Бэготу – и вот я здесь. Я сам страшно голоден, и хотел бы спросить, можно ли к вам присоединиться. Может прийти Готт, но он связан семейными узами, пусть и формально, знаете ли… Очевидно, здесь есть его родня.

Готт, как следовало из сказанного, позавтракает со своей леди Элизабет. Эплби же никоим образом не хотел отказываться от общества столь кстати появившегося мистера Такера.

– Буду очень рад, – ответил он. – Моя фамилия Эплби. Я ужасно проголодался.

На длинных столах, уже очищенных от вещдоков, которые полицейские убрали, осмотрели и переписали, стоял великолепный завтрак. Поставили стол для небольшой сменной группы констеблей, стол для людей Эплби, возвращавшихся с осмотра комнаты Олдирна, стол для сержантов и стол для самого Эплби, Такера и Готта, если тот появится. Эплби покосился на открывшееся ему зрелище: казалось, здесь скорее усмиряли бунт, нежели расследовали убийство. Когда он избавится от этой толпы, ему представится возможность продолжить свои изыскания.

Тимоти Такер проглотил большой стакан томатного сока, от души намазал маслом теплую булочку, подхватил сползавший с нее ломтик рыбы и указал на группу из крепких полисменов.

– Это те, – невинным тоном осведомился он, – кого называют «Летучим отрядом»?

– Это полиция графства, мистер Такер. У меня масса людей, которые в настоящий момент патрулируют периметр здания. Знаете, когда происходит убийство, всегда существует возможность того, что кто-то надумает потихоньку улизнуть.

– Ну же, ну же! – добродушно улыбнулся Такер, пародируя герцога.

Эплби улыбнулся в ответ:

– Вы пришли, чтобы что-то выудить у полиции?

Такер покачал головой.

– О нет, – сказал он. – Совсем не это. Яйцо? – Он взмахнул рукой в сторону сержантов. – Они не дали мне продиктовать телеграмму по телефону. Точнее, подвергли ее цензуре. Уверен, что это превышение полномочий, мистер Эплби. Не то чтобы я жалуюсь, и мне не интересен этот аспект – слухи о пропавших бумагах и так далее. Однако полагаю, что вы сами отсылали телеграммы и звонили?

– Да, – ответил Эплби, прикидывая, к чему он клонит.

– Биографии, связи, подробности и все такое?

– Именно так, – подтвердил Эплби. Он заметил, что Такер больше не излучал веселость. Он отодвинул в сторону рыбу и лениво ковырял вилкой знаменитые скамнумские свиные зразы с сыром, словно его что-то очень тревожило.

– Прошлой ночью, – начал Такер, – вы что-то сказали о разговоре по душам. Я расценил это как приглашение к исповеди, чтобы преступник стал перекладывать ответственность на другого.

– Возможно, что так, – ответил Эплби.

– Но, разумеется, высказаться все равно нужно. Не то чтобы я ночью видел что-то особенное, совсем не это. Вы знаете Спандрела?

– Издателя? – Эплби отрицательно покачал головой.

– Да, издателя. Я тоже издатель. Мы со Спандрелом публикуем довольно много мемуаров, множество из которых являются биографическим враньем, но сейчас не до подробностей. Сами знаете: «Воспоминания политического чернорабочего» и «Моя долгая любовная жизнь». – Мистер Такер скорбно покачал головой, очевидно, горюя по поводу деградации читающей публики. – Так вот, где-то год назад один пожилой господин по фамилии Андерсон прислал мне рукопись, озаглавленную «Дымок из старой коптилки». Прекрасное название для очень колоритной книги о жизни Эдинбурга. Не знаю, содержалось ли в ней что-либо ценное, когда она попала ко мне, но вранья там было через край. Поэтому я отослал ее назад.

Такер умолк, чтобы прочувствовать глубину своего взгляда на добродетель, после чего несколько самодовольно добавил:

– После этого, разумеется, Андерсон решил попытать счастья у Спандрела.

Он снова умолк, на сей раз для того, чтобы потянуться за косточкой и обозреть острый соус. Разговорившись, он, казалось, вернул себе прежнее расположение духа:

– Спандрел, как вы, наверное, знаете, довольно неосторожный молодой человек. Он согласился напечатать книгу. Тем временем старый мистер Андерсон умер и поменял Эдинбург на, несомненно, более печальную разновидность ада. От этого Спандрел оказался не в самом лучшем положении. Он был связан договорами с наследниками Андерсона, его администраторами, правопреемниками и так далее, и поэтому, конечно, вся ответственность ложилась на него. Так что он кое-что вырезал и задержал основной тираж, в результате чего книга выходит на следующей неделе. Другими словами, сейчас по Англии бродит множество сигнальных экземпляров. – Такер налил себе еще кофе. – Поэтому вы поймете мое положение. Если бы я отказался от книги и она так бы и осталась ненапечатанной, я бы стал обладателем некой конфиденциальной информации и попал бы в неловкую ситуацию. Теперь же я рассказываю вам то, что вы сами сможете прочитать через пару дней. Поскольку что бы там Спандрел ни вырезал, мне кажется очень маловероятным, что он бы выбросил все перипетии отношений Олдирна и нашего доброго профессора Маллоха.

– Ах вот как! – произнес Эплби с подобающей таинственностью. Он потянулся за дивным домашним сливовым джемом с кожицей.

– Не следует полагать, – продолжал Такер, – что Маллох уже знает о книге. А если не знает, то она станет для него встряской, так же, как могла бы стать для Олдирна. Этот Андерсон обладал нюхом на смешное, и ему удалось сделать занимательное чтиво из отношений этих людей, которые тянутся уже полвека.

Эплби с любопытством посмотрел на Такера.

– История полувековой давности? И лишь смешная и занимательная?

– По большей части да. Однако в конце чувствуется намек на более темное дело, способное тлеть до конца дней. Именно это мне не понравилось в старине Андерсоне – его двусмысленные намеки. Знаете ли, суды такого не любят.

– Именно так. Однако за отсутствием экземпляра «Дымка из старой коптилки» не могли бы вы изложить мне некоторые подробности?

– Конечно. Олдирн – тогда еще Йэн Стюарт – и Маллох вместе учились в Эдинбургском университете. Олдирн был на несколько лет постарше. По-моему, он три-четыре года проработал в конторе у стряпчего. В любом случае они начали в одно и то же время по старой доброй классической программе. Не знаю точно, – добавил он с тихим высокомерием выпускника Кембриджа, – как обстоят дела в этих каледонских академиях. Однако полагаю, что там в большой мере присутствует соревновательный дух. Не надо ждать три-четыре года, чтобы узнать, кто лучше, однако огромное значение придается результатам двухнедельных испытаний профессора Макгонигала.

– Боже мой! – воскликнул Эплби.

– Да. Так вот, Йэн Стюарт и Дэвид Маллох с самого начала выбились в отличники и все время оставались ими. И – что вовсе не обязательно из этого следовало – они были соперниками, даже врагами. Не настоящими врагами с самого начала, как мне кажется, иначе бы они просто не обращали друг на друга внимания. Сперва их соперничество носило дружеский характер, однако за этим скрывалась настоящая и усиливавшаяся неприязнь, которую они некоторое время скрывали самыми разнообразными способами. Так получилось, что оба достигли успехов в популярных тогда видах спорта, и в спорте они тоже соперничали. Это и помогло сделать их соперничество предметом общей заинтересованности со стороны всех студентов. Существовали две группировки: якобиты, поддерживавшие Стюарта, и маллеты.

– Маллеты?

– Да. Это была шутка, очевидно, придуманная Стюартом. Жил в восемнадцатом веке человек по имени Дэвид Маллох, занимавший незначительную должность в одной из эдинбургских школ. Он переехал в Лондон, стал там литератором и сменил фамилию на Маллет. Кажется, доктор Джонсон, не любивший скрытых шотландцев, высмеял его самого и его новую фамилию в «Жизни поэтов» и где-то еще. Именно эта маленькая литературная шутка так раздражала Дэвида Маллоха-младшего. В любом разе якобиты и маллеты в свое время прогремели. Случались дикие выходки – как в отношениях обеих группировок, так и в отношениях между вожаками. Маллох подкараулил Стюарта и подвесил его на цепях – к счастью, не за шею – на Пресвитерском мосту. Чуть позже Стюарт подстерег Маллоха и провез его, привязанного к ослу, почти по всей Принцесс-стрит. Еще позже ходили слухи о дуэли. Потом они закончили учебу, и Стюарт занялся адвокатской деятельностью. На том все и кончилось.

Такер набивал трубку. Эплби с любопытством посмотрел на него.

– И вы выдвигаете эти события, произошедшие почти полвека назад, в качестве возможного мотива убийства?

– Я выдвигаю их, – спокойно ответил Такер, – в качестве предмета, могущего вызвать интерес полиции. Но когда я говорю, что на том все и кончилось, я подразумеваю, что на этом закончился – или не закончился – рассказ старины Андерсона. Андерсон все это пишет, а в конце намекает: хватит о безумных проделках шаловливых юнцов, как печально, что впоследствии дело приняло мрачный поворот и все такое. Так вот, я сам кое-что раскопал, и отчасти именно это заставило меня отказаться от книги Андерсона. Все эти разговоры о взбалмошных юнцах, достигших ныне немалых высот, могли сойти ему с рук. Но если там было что-то серьезное, нечто такое, что могли разворошить все эти сплетни и намеки, тогда книга приобрела бы оскорбительный характер, после чего хлопот не оберешься. Так вот, я разыскал почтенного эдинбуржца весьма преклонного возраста, который принимал участие в тех забавах, и он мне много чего рассказал, не ручаясь за полную достоверность своих слов. Рассказ Андерсона более или менее соответствовал истине, разве что был немного приукрашен. Но кроме этого ходили слухи о куда более серьезных делах. Там оказалась замешана девушка, и это усложнило отношения. Или, скорее, она упростила их, сделав наполовину реальную, наполовину вымышленную вражду целиком смертельной. Они сошлись на дуэли лунной ночью на песчаной отмели – это было время Стивенсона, подумать только! – и Маллох получил пулю, а Стюарт получил девушку. После этого Стюарт впопыхах отправился на юг. Вот почему он закончил свои дни лорд-канцлером, а не лордом верховным судьей. Вот так. И если бы Спандрел знал, что за выпускаемой им книгой таится зловещая легенда, он бы не обрадовался, – с довольной улыбкой закончил Такер.

С минуту Эплби молчал, размышляя над удивительным мотивом, который Такер, затратив совсем немного времени, выдвинул для рассмотрения полицией. Месть, отложенная почти на жизнь, – штука фантастическая, но оставившая след в криминалистике. Однако запоздалая месть обычно откладывалась из-за каких-то субъективных обстоятельств. Люди сводили старые счеты после десяти лет в тюрьме. Эмигранты, проведя за границей куда больше времени, возвращались домой и вновь разжигали былую вражду, жаждая крови полузабытого врага. Но в данном случае предполагаемая задержка выглядела необъяснимой, немотивированной…

– Мистер Такер… – Такер чуть не подпрыгнул, услышав чуть изменившийся голос молодого полицейского. – Мистер Такер, а каково ваше мнение об отношениях этих двух людей? Они ведь, полагаю, вместе репетировали? И что, по-вашему, за человек этот Маллох?

Такер решил начать с подробного ответа на последний вопрос:

– Маллох тот, кого называют методичным ученым. Он, полагаю, очень известен в своей области. Ясный, цепкий ум – очень цепкий – и шестьдесят лет работает не покладая рук. Исследует текст до запятой и в процессе этого достигает удивительно интересных результатов.

– Почти как Готт.

– Да. Но Маллох куда лучше Готта. Крепче схватывает.

– Понимаю, – нерешительно ответил Эплби. Он знал, как Джайлза иногда «заносило».

– Но это еще не все. Говорят, что за узкую специализацию ученые платят узколобостью. После 1870 года все неграмотные, я никогда не покупаю новых книг. – Такер печально покачал головой. – Однако Маллох эрудирован во всех областях и живет в реальном мире. Его ученость не то чтобы важнее его характера, о котором я не очень-то много знаю. Он корректный, язвительно вежливый человек, но иногда его в хорошем смысле «прорывает», что наводит на мысли о былых эдинбургских днях. И это выражается в его работах – иногда просто замечательных, – особенно когда он на кого-то обрушивается. Я хотел бы видеть его среди моих авторов. – Последняя фраза мистера Такера прозвучала как высшая форма похвалы.

– А его отношения с лордом Олдирном?

– Я не очень много знаю о них. Маллох приехал только в пятницу вечером, и я почти не видел их в обществе друг друга. Но и впечатления того, что они друг друга избегали, у меня тоже не сложилось. Раньше я никогда не останавливался в одном доме с ними, хотя, кажется, припоминаю, что они иногда встречались на приемах. Герцогиня знает об этом гораздо лучше меня.

– Да, – сказал Эплби. – Да… – Он поднялся с вежливой чопорностью и учтивостью премьер-министра, провожающего депутацию. – Премного вам благодарен. Теперь мне нужно раздобыть первоисточник.

– Книгу Андерсона?

Эплби с невинным видом вытаращил на него глаза:

– Бог мой, нет. Пьесу Шекспира.

2

– Я вот что подумал… – сказал Пайпер Готту через голову Элизабет не совсем дружелюбным тоном, поскольку он, как и большинство сидевших за завтраком, чувствовал себя уставшим и измотанным. – Так вот, я подумал, что в этом деле вы, должно быть, чувствуете себя как Пигмалион в тот момент, когда его статуя ожила. Вы придумываете подобные штуки, и вот вам, пожалуйста.

– Очень неуместное сравнение. А как насчет истории Франкенштейна? Там тоже есть над чем подумать. Может весьма неплохо получиться.

Элизабет, показав пример тем, что спокойно и плотно поела, услышав эту пикировку, хмуро посмотрела в тарелку. Миссис Платт-Хантер, объяснявшая герцогу, насколько было необходимо, чтобы ей позволили уехать из Скамнума, когда ей захочется, не улучшила царившую за столом атмосферу, начав дискуссию об опасном влиянии кинематографа на низшие классы. Столько фильмов, в которых все буквально провоцирует преступления!

Нейв неосторожно пошутил:

– А как, сударыня моя, насчет пьесы, которую вы приехали посмотреть? Разве она, согласно вашему утверждению, не подстрекает нас к супружеской измене, кровосмешению, отцеубийству, братоубийству, просто убийству и революции, не говоря уже о том, что от нее голова кругом идет? Нет, нет, все это – криминальные фильмы, рассказы об изощренных убийствах – служит своего рода предохранительными клапанами, сударыня, клапанами для выпуска пара.

Готт нарушил тягостное молчание, разбив яйцо.

– Но Шекспир… – ответила миссис Платт-Хантер с явным намерением продолжить спор. – Шекспир же был поэт. – И, не услышав комментариев, добавила: – По-моему, герцогу нужно пригласить детектива.

– Детектива? – вежливо спросил Ноэль. – Вы хотите сказать, настоящего детектива, не из полиции?

– Именно что – настоящего детектива. Есть очень хороший человек – забыла, как его зовут, – иностранец, очень самоуверенный, но, говорят, весьма заслуживающий доверия.

Готт быстро провел рукой по волосам, что делал всегда, когда мир казался ему особенно безумным. Неожиданно Элизабет пробормотала:

– Джайлз, а вы не могли бы это все прояснить… разрешить?

Готт бросил на нее встревоженный взгляд.

– Я хочу сказать, что в какой-то степени они правы. Они клонят к тому, что это по вашей части.

– В том смысле, что убийство совершено под влиянием детективов?

Элизабет задумалась:

– Нет. Убийство, очевидно, совершено под влиянием чего-то более существенного. Но способ совершения, обстоятельства, техника – все это кажется творением такого же человека, который пишет запутанные романы. Вам, возможно, удастся докопаться до сути.

– Но не так, как это делает Эплби. Не думаю, что в реальной жизни из меня получился бы хороший сыщик. Я не иностранец и не… однако позвольте познакомить вас с Эплби.

Они успели дойти до двери, но тут их внимание привлек Клэй, выразительно щелкнувший пальцами и обратившийся к герцогу и ко всем присутствующим:

– Послушайте, мне тут пришло в голову, что кое о чем надо бы рассказать полиции. Это о вашем аппарате, доктор Банни. Кто-нибудь объяснил полиции его чрезвычайную точность? Я говорю о возможности определить голос, произнесший одно из посланий. «Я не крикну: Гамлет, отомсти» – так, кажется? Вы полагаете, что смогли бы это сделать? Помню, мисс Терборг предложила тогда нечто подобное.

Банни, неприметно притаившийся за столом, тотчас просиял.

– Уверен, что смог бы, – с жаром произнес он. – Видите ли, невозможно скрыть искажения человеческого голоса от современных фонометрических тестов – моих фонометрических тестов. Даже вам, мистер Клэй, это не удастся. Мне понадобятся лишь голосовые образцы.

В Скамнуме стало привычным относиться к доктору Банни и его черному ящичку с легкой иронией. Безусловно, именно поэтому никто прежде не рассматривал эту возможность. Но теперь уверенность Банни произвела на собравшихся должное впечатление. Даже герцог заинтересовался.

– И вы сохранили валик, запись, что угодно, этого послания?

– Это у меня в комнате.

– А аппарат? – спросил Маллох.

– Забрали полицейские.

Тут в разговор вмешался Готт. Ему казалось, что все это лучше рассказать Эплби, нежели собравшимся.

– Тогда, быть может, пойдемте? Полагаю, это нужно немедленно изложить мистеру Эплби.

Банни не был в центре внимания с того памятного случая, когда он предложил включить запись «Отче наш». Он с готовностью присоединился к Готту и Элизабет. В дверях они столкнулись с герцогиней, которая всегда опаздывала к завтраку.

– Что-нибудь обнаружили, Джайлз? И каковы их планы?

Готт уже стал «официальным» посредником между Скамнумом и пришлым представителем власти.

– Полагаю, ничего из ряда вон выходящего. Всех находившихся за кулисами допросят нынче утром, а пока что мы и все остальные находимся в заточении. Не знаю, что случится, если кто-то поднимет бунт, но пока слышны лишь жалобы миссис Платт-Хантер.

– И мои тоже, – подал голос Нейв. – Но если мистер Эплби отправит за меня телеграмму высокопоставленному пациенту, которого надо тактично перенести на другой день, я буду вести себя смирно. Если позволят, я бы сейчас же пошел и поговорил с мистером Эплби. – Нейв явно любил похвастаться своими высокопоставленными пациентами.

Они нашли Эплби, который ушел из шумного артистического фойе, сидевшим, свесив ноги, на главной сцене и погруженным в изучение суфлерского экземпляра «Гамлета». Элизабет подумала: «А произвел бы он впечатление на миссис Платт-Хантер?» Ведь он отдаленно напоминал заслуживающего доверия иностранца. Но Готт внезапно прервал раздумья Эплби, желая опередить Нейва с его недовольством по поводу телеграммы:

– Доктор Банни считает, что может определить голос человека, воспользовавшегося его диктофоном для записи одного из посланий о мести.

Эплби удивленно взглянул на Банни.

– Я надеялся, что мы сможем ограничить вероятный доступ к вашему аппарату и к другим средствам, с помощью которых передавались послания. Однако как я понял, герцог говорит, что голос был изменен. И разумеется, тщательно измененный голос, записанный на диктофон…

Банни нетерпеливо перебил его:

– Вы не понимаете. Это не просто диктофон. Это высокоточный инструмент для научного изучения деталей и оттенков речи. Я хотел бы все вам объяснить, если вы распорядитесь принести его сюда. Я показал нескольким людям, как он работает: понять там очень просто. Он измеряет, именно измеряет относительные интервалы и ударения, которые никто не может скрыть или изменить. Конечно, в суде его предъявлять нельзя: вас поднимут на смех. Но нам – вам – он сможет указать на обладателя голоса. Все, что мне нужно, – это образцы голосов всех причастных людей. Подумать только, но они у меня уже есть. Нужно лишь тщательно сравнить каждый образец с валиком, на котором записано послание, – и дело сделано. Понимаете? Это довольно долгая и скрупулезная работа. Но все валики у меня в комнате. Могу я принести их? Аппарат у вас?

Глаза Банни сияли. В своей сфере он тоже был своего рода сыщиком, и в нем проснулся азарт. Его несколько комичная напыщенность исчезла, слова лились лихорадочной скороговоркой. А Эплби был готов на время поверить ему.

– Конечно же, принесите, – ответил он. – Это нечто совершенно новое в криминалистике – по крайней мере в Англии.

После этого благосклонного напутствия Банни убежал прочь, словно школьник.

– Кажется, доктор Банни поработает на славу, – откровенно заметил Эплби, – пока идет скрупулезный процесс выверки передвижений касательно как посланий, так и убийств. Боюсь, нам предстоит долгая работа, и всем надо запастись терпением.

Джайлз с любопытством глядел на своего друга, пока тот произносил эти слова и вел переговоры о телеграмме. Готт сказал герцогине, что не обнаружили ничего из ряда вон выходящего. Теперь он не был столь уверен в своих словах. Он подозревал, что обнаружилось нечто достаточно необычное, чтобы дать пищу воображению Эплби. А следующие слова Эплби едва ли имели отношение к обещанному им тщательному расследованию:

– Джайлз, какова, по-вашему, главная загвоздка в «Гамлете», над которой бьешься, когда начинаешь анализировать пьесу?

– Полагаю, что больше всего мучаются над вопросом, почему Гамлет так медлил с тем, чтобы отомстить королю Клавдию. Эту проблему почти сразу подметили самые первые критики пьесы, и с тех пор ее постоянно обсуждают.

– Запоздалая месть. – Эплби повернулся к Нейву: – А что, если лорда Олдирна убили именно так – прямо посреди постановки «Гамлета», – чтобы заявить: «Вот так умрет лорд Олдирн – посредством запоздалой мести»?

Нейв опустил глаза, чтобы скрыть любопытный взгляд.

– Вы тут проводите профессиональные консультации? Мы с мистером Готтом должны объединить свои познания, чтобы вместе разрешить дело?

– Возможно, нечто в этом роде. Мне кажется, что смерть лорда Олдирна и «Гамлет» каким-то образом взаимосвязаны, и способ совершения убийства содержит заявление, ясное и понятное убийце, но полностью неведомое нам. Вполне вероятно, что это заявление звучит как «Наконец свершилась долгожданная месть!».

– Вот это гораздо лучше, чем по ночам выворачивать наши карманы. Здесь вы продвинетесь куда дальше! – В Нейве явно проснулся интерес. Он прислонился к краю сцены, засунув руки в карманы, и, нахмурив брови, уставился в пол. – Да, заявление: почти в каждом убийстве присутствует некое заявление, своего рода манифест. И здесь оно кажется ясным. Одновременно явное и таинственное, своего рода «вопиющая» загадка. В этом деле действительно нужен психологический подход. – Он бросил на Эплби испытующий взгляд, словно оценивая способность полицейского заниматься чем-то подобным. – Загадка, решение которой лежит в глубинах неизвестного нам ума, – интересно, интересно. Не то что в ваших романах, Готт: никаких отпечатков пальцев, никаких следов глины, характерной лишь для Восточного Ломшира.

Эплби улыбнулся:

– Вы несколько отстали в этой области, сэр. Теперь в детективных романах всегда присутствует элемент психологизма. – Он бросил на Готта озорной взгляд и нарочито серьезно добавил: – Например, тщательный анализ мотиваций гориллы в «Убийстве в зоопарке»…

Нейв повернулся к Готту:

– Бог мой, я и понятия не имел! Похоже, психологии нашлось еще одно применение, так же, как и в рекламе. – Это прозвучало достойной отповедью на отпущенную несколько дней назад остроту, что, казалось, привело Нейва в хорошее настроение. – Однако какова в этом случае задача для психолога? Полагаю, мистер Эплби, что она кроется в вероятности существования предложенного вами заявления. «Наконец свершилась долгожданная месть!» Не знаю, есть ли у вас какие-то конкретные подозрения, но считаю, что в общем смысле такое заявление вероятно. Предположим, есть кто-то с жаждой убийства. Предположим, он направляет ее на определенную жертву и оправдывает себя мотивом, который он называет «местью». Он одержим местью и лелеет эту идею. Он представляет себя оттягивающим возмездие и получает от этого удовольствие. Он играет в кошки-мышки…

– Что является одним из объяснений поведения Гамлета, – вставила Элизабет.

– Совершенно справедливо, моя дорогая леди Элизабет. Вероятно, это важный момент. В любом случае оттягивание являлось частью его удовольствия. Оно тесно связано с его ощущением своей власти: он мог нанести удар, но промедлил. А теперь вспомните, что, как я говорил, почти каждое убийство является манифестом – и почти всегда, так сказать, манифестацией самого себя, неким проявлением эксгибиционизма. Преступник предвкушает свое появление на скамье подсудимых так же, как мученик свое мученичество – и по одной и той же причине: там центр внимания, это высшая форма манифестации самого себя, и ничего больше. – На какое-то мгновение глаза Нейва сверкнули, как у фанатика, но он достаточно быстро вернулся к своей аргументации: – Он гордится своей властью, своей способностью управлять отсрочкой. И поэтому отсрочка должна стать частью заявления. Ею можно упиваться на скамье подсудимых или, что гораздо лучше, о ней можно вдвойне заявить в самом способе совершения убийства. Гамлет, отомсти! И Гамлет медлит, а затем наконец убивает.

– Однако, – возразил Готт, – в данном случае убили Полония, в то время как в пьесе Гамлет жаждет крови короля. В этом-то и состоит месть, а убийство Полония – всего лишь случайность.

– Да! – страстно воскликнул Нейв. – Да! Однако помните, что в подобных деяниях не всегда доминирует рациональное начало. Там действует примитивное начало. И это примитивное пользуется – как и в снах – грубыми яркими образами, и пользуется ими алогично. В данном случае для достижения заявления или манифестации вполне достаточно того, что убийство совершится в контексте некой «отложенности», в середине пьесы, главной проблемой которой является промедление. – Нейв возбужденно взмахнул рукой: он явно чувствовал удовольствие от того интеллектуального натиска, с которым он провел этот анализ. – Да, мне кажется, что вы на верном пути, мистер Эплби!

Эплби барабанил пальцами по своему экземпляру пьесы.

– Но не могли бы мы перейти к психологическим типам, сэр Ричард? Какого сорта люди лелеют мысли об убийстве, как долго и по каким причинам? Лорда Олдирна застрелил некто, о ком все мы знаем лишь одно: что он или она из тех, кого обычные люди называют «нормальными». В зале не было никого, кого обычно рассматривают как субъекта с отклонениями. Очень хорошо…

– А как насчет, – сухо перебил Нейв, – почтенного мистера Коупа?

– Это, безусловно, старик с причудами. Однако я вот что хочу сказать. Здесь находится так много людей, которых мы можем подозревать, и все они – разумеется, в допустимых пределах – нормальные люди, живущие нормальной жизнью. Как наш постулат о мрачном объявлении лелеемой мести и прочем соотносится с очень грубым разграничением психологических типов, которое мы можем установить? Ожидаете ли вы увидеть это лишь в явно психически неуравновешенных личностях?

– Разумеется, нет. Полагаю, что на такое способен выглядящий вполне нормально субъект. Самые странные вещи рождаются в головах очень даже благочестивых людей.

– Безусловно. Однако представьте себе следующее. Кажущийся нормальным человек, более того, человек интеллектуально развитый, очень долгое время лелеет мысль о мести за некое глубокое оскорбление. Он замышляет убийство и наконец совершает его после более чем сорока лет ожидания. Возможно ли такое?

Нейв удивленно посмотрел на него, так же, как Готт и Элизабет. Эплби явно не намеревался использовать просто фигуру речи. А искать мотив убийства Олдирна в событиях более чем сорокалетней давности означало резко сузить область поиска. Нейв выпрямился.

– У вас на уме нечто особенное, – сказал он, – поэтому не следует высказывать опрометчивые научные суждения. Я не знаю. Однако я склонен полагать, что убийство, произвольно отложенное на сорок лет, к тому же описанным вами субъектом, способно сбить с толку даже опытного психолога. А нас, уж поверьте, не так-то легко озадачить. Однако поймите меня правильно. Я говорю об убийстве, мотив которого целиком лежит в далеком прошлом. Можно представить себе давний, но все еще актуальный мотив: некую украденную вещь, все еще имеющую значение, даже непримиримые идеологические разногласия, которые могут тянуться долгие годы. Но подобные размышления ничего не стоят: у нас нет достаточно точных данных. А вот и Банни.

Однако приближавшиеся шаги принадлежали сержанту Трампету. На проводе был премьер-министр.

Эплби уже доложил, что документ находился в безопасности. Теперь, извинившись, он без особого энтузиазма поспешил в артистическое фойе. За последние полчаса он все больше утверждался во мнении, что началась охота за преступником, и эта охота не имела отношения ни к Пайку, ни к Перчу, ни к премьер-министру. Несмотря на продолжавшуюся «блокаду» дома, шпионская версия становилась все более маловероятной.

– Итак, – раздался в трубке голос премьер-министра, – документ у вас, и это прекрасно. Хильферс уже выезжает, чтобы его забрать. Можем ли мы вздохнуть спокойно? Судя по второму перехваченному сообщению, думаю, что можем.

– У меня нет никакого второго перехваченного сообщения, – ответил Эплби.

– Нет? Тогда, полагаю, Хильферс его вам привезет. Звучит оно примерно так: «Сожалею преждевременном извещении должен доложить неудаче и отсутствии иной возможности». Понимаете, какой-то идиот подумал, что если прозвучал выстрел, его сообщник, разумеется, получил то, за чем охотился. Эти шпионы иногда на удивление глупы. Не то что полиция.

– Благодарю вас, сэр, – мрачно ответил Эплби.

– Однако из второго перехвата следует, что за документом охотились, и охотились активно. Какой-то отъявленный негодяй все еще там, рядом с вами. Не дайте ему нанести удар, прежде чем вы не передадите бумагу Хильферсу.

– Слушаюсь, сэр. – Эплби отвечал, как сержант Трампет.

– И они все у вас до сих пор еще взаперти? Полагаю, нет никаких шансов на то, что в суматохе кто-то мог завладеть бумагой?

Эплби понял, что премьер-министр не упускал ничего. Он ответил:

– По этой версии отработали пару ложных следов, и на это ушло время. Но сейчас в этом направлении имеется лишь одна несущественная вероятность, в остальном же все под контролем.

– Одна вероятность?

– Да, сэр. Один человек оказался в обстоятельствах, когда он мог завладеть какой-то информацией.

– Понимаю. – В голосе премьер-министра вновь послышалось волнение. – Кто?

Эплби замялся, хотя знал, что линия защищена от прослушивания.

– Мистер Джервейс Криспин.

И тут ни с того ни с сего с другого конца провода на Даунинг-стрит раздался взрыв хохота.

– Если это все, мистер Эплби, можете снимать осаду. Джервейс! Ну, ну! Лучше бы вы заподозрили герцога: я так до конца и не узнал, что это за человек. Но Джервейс… понимаете ли… хотя это большая тайна… он… он составлял документ для меня. Вы поняли? Составлял документ.

– Вот как! – удивился Эплби.

– В конце концов… подумать только… кто бы еще мог… кто бы еще? Так вот, найдите мерзавца, убившего Олдирна. Всего хорошего.

И премьер-министр повесил трубку.

Эплби проклял премьер-министра, проклял бестолковых скамнумских шпионов и особенно Джервейса Криспина. Вся его версия о Джервейсе как о беспринципном магнате, как сам Джервейс издевательски назвал себя, оказалась, по словам того же Джервейса, напрасной тратой времени. И Джервейс в высшей степени безответственно позволил ему потерять время на безумные фантазии. Он явно или неявно отрицал любое знание документа. Однако вполне возможно, что он был связан некими обязательствами. Разумеется, даже герцог не знал, что его родственник имеет отношение к документу. И что-то во всем этом особенно раздражало. Особенно раздражало то, что весь мир должен строить догадки, стараться разгадать смысл и трепетать от планов Пайка и Перча. Возможно, о них не знала ни одна живая душа, и вот – пожалуйста. И любого со складом ума Эплби в равной мере раздражало то, что никто из заинтересованных лиц не действовал целенаправленно – все, как выяснилось, разводили путаницу.

Однако теперь, по крайней мере, можно было вплотную заняться убийствами. Эплби приказал снять наблюдение с террас, а затем направился к зрительному залу. Пока что перед ним открывались три возможные линии расследования. Предстояло тщательное изучение передвижений многих людей – в связи с убийствами и с посланиями. Была ниточка, указанная ему Такером, которая вела к Маллоху и стала причиной его недавнего разговора с Нейвом. Еще оставался Банни.

И тут в голову Эплби пришла еще одна мысль. Устройство Банни, хотя и окруженное неким ироническим ореолом, было известно в Скамнуме как научный инструмент, пусть и не приносящий ощутимых результатов. Банни демонстрировал и охотно показывал его работу всем желающим. К тому же его прибор делал точные записи человеческого голоса. Несведущие и честные люди – за исключением проницательной мисс Терборг – едва ли видели все его возможности, однако он вряд ли бы ускользнул от внимания осмотрительного отправителя зловещих посланий. Как бы искусно человек ни изменял свой голос, записывать его на аппарат Банни было рискованно. И тут, разумеется, снова всплывала знакомая тема риска. Снова – как при выстреле в Олдирна и в перетаскивании тела Боуза – просматривалось намеренное заигрывание с опасностью. И оба раза оно сходило преступнику с рук. Возможно ли, что на третьей, а на самом деле первой, попытке он оступится? Вполне возможно. Банни должен тотчас же приступить к работе.

Эплби вернулся в зал и увидел Нейва, Готта и Элизабет там же, где и прежде. Мужчины были поглощены словесной перепалкой, а Элизабет смотрела на них с легким изумлением. Но Банни еще не вернулся.

Дальняя дверь с треском распахнулась, и в зал влетел Ноэль.

– Мистер Эплби, Нейв, – задыхаясь, прохрипел он, – пойдемте! На Банни напали рядом с его комнатой. По-моему, он мертв.

* * *

Банни ударили сзади по голове в темном коридоре. Он не умер, но находился на грани смерти. Нейв и Биддл склонялись к мнению, что он, возможно, выживет, но несколько часов его состояние будет оставаться критическим. Как мрачно заметил Нейв, пока неизвестно, сколько еще убийств случится в Скамнуме. И было трудно поверить, что это подлое убийство не было непреднамеренным, поскольку куда менее сильный удар обеспечил бы похищение, явно являвшееся главной целью преступника. А похищение было налицо. В углу комнаты Банни стоял большой чемодан с секционными отделениями. В каждой секции лежал полый металлический валик с восковым покрытием и маленькая карточка. Не хватало лишь одного валика, но соответствовавшая ему карточка осталась на месте. На ней были дата и важная пометка: «Любопытное послание».

Банни перенесли в другую спальню. Эплби, оставшийся с Готтом, сжав губы, ходил из угла в угол. Он вдруг остановился.

– Какой быстрый и изворотливый дьявол! Скажите, Джайлз, как обо всем этом узнали? В том смысле, прежде чем вы с Банни пришли в зал. Обсуждалась ли возможность определения голоса?

Готт кивнул:

– Да. Клэй говорил об этом за завтраком. Ему вдруг пришла в голову мысль, и он поделился ею. И Банни сказал, что да, он скорее всего смог бы сличить валик с посланием с образцами наших голосов и таким образом определить злоумышленника. После этого я привел его к вам.

Озадаченный, Эплби машинально взмахнул рукой.

– Это встревожило преступника, и он решил действовать без промедления! Я должен был предусмотреть это. Мне следовало знать, что с того самого момента Банни находился в опасности. Бедняга! Кто был там, Джайлз? Кто был за завтраком?

– Тогда, полагаю, примерно половина гостей. Я мог бы привести вам много имен, не полный список. Это будет еще одно тщательное расследование.

– Да. Но оно позволит нам сверять все остальные алиби, которые мы обнаружим. Возможность отправлять послания, выстрелить в Олдирна, зарезать Боуза, подслушать план Банни и напасть на него. Когда я сведу всех в таблицу по этим критериям, возможно, начну продвигаться вперед. И это кажется самым коротким путем, когда Банни не может нам помочь.

Эплби быстро зашагал к двери. И Готту показалось, что он начинает злиться.

3

Гости, не имевшие непосредственного отношения к расследованию, прибывшие в Скамнум лишь для того, чтобы посмотреть пьесу, уже разъехались. Молча или тихо бормоча заранее заготовленные любезности или бормоча то, что придет в голову, они попрощались с герцогом и герцогиней и укатили навстречу свободе и известности. Ведь по возвращении в Лондон они на многие недели окажутся в центре внимания. Памела Хогг уехала в слезах, поскольку утренняя почта принесла ужасающие известия о надвигающемся Армагеддоне. Миссис Платт-Хантер предложила все рассказать министру внутренних дел или заслуживающему доверия детективу-иностранцу – на усмотрение герцога. А вдовствующая герцогиня вернулась в Хортон-Ледиз, не ведая о том, что американский филолог, этажом выше находившийся между жизнью и смертью, когда-то хотел сравнить ее произношение с артикуляцией леди Люси Лампкин, описанной ученым Оджером. Все они разъехались, и Скамнум, в котором еще оставались немногочисленные гости, какое-то время напоминал большую школу, где остались только каникулярные пансионеры.

В артистической уборной Эплби, лишившийся ниточки, связанной с Банни, пребывал в напряженных раздумьях. У него все еще не было свидетельских показаний, относительно убийств никто не говорил, что видел нечто подозрительное. И за исключением обычного револьвера, вещественные доказательства также отсутствовали: не обнаружились ни отпечатки пальцев, ни уникальные образцы ломширской глины. Он располагал лишь обособленным мотивом, внезапно подброшенным ему Тимоти Такером, и значимыми пространственными отрезками и временными интервалами. На основе интервалов, как он предложил Готту, он смог бы составить таблицу исключений, чтобы доказать, что тот или иной человек не мог сделать всего, что совершил преступник. Конечно, теоретически представлялось возможным, что преступник действовал не один. Помимо этого следовало учитывать почти наверняка имевшую место деятельность шпиона или шпионов. Два убийства могли быть не связаны. Разославший послания мог быть непричастен к убийствам. Каждое из пяти известных посланий могло отправляться из независящих друг от друга источников. Но все это было фантастическими гипотезами, которые следовало отвергнуть, пока не исследована вероятная гипотеза. А она состояла в том, что послания и убийства – дело рук одного человека. Он один застрелил Олдирна, зарезал Боуза, оглушил Банни и составил пять посланий.

В сложившихся обстоятельствах Эплби показалось, что он заметил характерную особенность: почти безрассудную дерзость. Убийца преднамеренно увеличивал степень опасности, с которой он действовал каждый раз для достижения драматического эффекта.

Первое. Он застрелил Олдирна, весьма возможно, будучи увиденным Боузом. Даже если бы убийцей оказался престарелый Макс Коуп, он все равно это сделал. Ведь Боузу, как показал простой опыт, в решающий момент пришлось бы лишь посмотреть в сторону люка, чтобы убедиться, что выстрел раздался с верхней сцены, находившейся в распоряжении Коупа.

Второе. Он рискнул вынести револьвер, орудие убийства, с собой с задней сцены. И рисковал очень крупно. Без револьвера его могли обнаружить выходящим из-за занавеса после выстрела, и все же – из-за отсутствия прямых улик – он вполне мог улизнуть. Однако с револьвером ему оставалось лишь столкнуться с решительным свидетелем, быть задержанным, подвергнуться досмотру – и тогда его судьба была бы решена. И он снова рисковал ради небольшого, но броского эффекта: спрятать маленький револьвер в самом жутком месте – черепе Йорика.

Третье. Он волочил тело Боуза мимо десятка комнат, откуда могли появиться люди. И снова ради эффекта – своего рода дерзкого жеста.

Четвертое. Он различными способами изготовил и передал пять угрожающих или просто страшных посланий. И вот в них, казалось Эплби, появился новый фактор. Снова риск: пять возрастающих рисков. Каждое послание можно проследить, и даже сомнительное или неубедительное соотнесение с конкретным лицом наведет на серьезнейшие опасения в случае с тремя или даже двумя посланиями. Возрастающий риск присутствовал, но имел ли место усиливающийся эффект? Ведь убийца рассчитывал эффекты самым тщательным образом, в нем жил мастер ошеломлять и вселять страх. Однако не присутствовал ли в приеме с посланиями некий элемент избыточности? В свете последовавших событий чрезвычайно эффектным оказалось послание, найденное Готтом в машине Олдирна. Слова грозного Дункана, явившегося под стены замка Макбета, обнаруженные в момент прибытия Олдирна в Скамнум. Потрясающий эффект произвел другой отрывок из «Макбета», прогремевший в спящем доме и предрекавший, что свершится ужасное. Не менее эффектным благодаря необычному и изощренному способу передачи стало послание, прозвучавшее из прибора, получившего в Скамнуме ироничное название «черный ящичек» Банни. После этого, однако, последовал возврат к обыденности. Ноэлю сообщение отправили по почте, а Джервейсу отправили телеграмму. И за обоими этими посланиями не ощущалось ни какой-то особенной нарочитости, ни нажима. С точки зрения художника – а убийцу следовало рассматривать именно как такового, – эти два послания несколько сбивали пафос замышляемой сенсации.

«Однако, – размышлял Эплби, – можно посмотреть на это с другой стороны: приглядеться к способу передачи каждого послания». Он набросал список:

а) вручную;

б) с помощью радиограммофона;

в) с помощью диктофона;

г) почтой;

д) телеграммой.

Не являлось ли это тем, что Нейв назвал бы манифестом? Не напоминало ли это действия боксера, который, будучи уверен в своей непобедимости, развлекается, нанося удары то тут, то там? Можно было сказать, что не хватало радио – Черная Рука едва ли мог получить доступ к эфиру – и телефона. И тут Эплби подумал: а что, если кто-то получил по телефону шестое послание, но предпочел о нем промолчать? Или же – что телефонное послание еще впереди.

Выходит, послания преследовали двоякую цель. Они создавали нервозную обстановку и бросали вызов. Посмотрите, как бы говорил Черная Рука, сколькими каналами я могу пользоваться и оставаться в тени. За несколько посланных по почте машинописных строк и впрямь довольно трудно зацепиться. Но как быть с телеграммой, с запиской, подброшенной в машину известного государственного деятеля, манипуляциями с чужими граммофонами и черными ящичками? Эплби чувствовал, что даже если прослеживание происхождения посланий ничего не даст, сам факт того, что они являются вызовом в чистом виде, проливает на расследование определенный свет.

Он решил сделать эту линию главной. Его помощник сержант Мэйсон, прибывший из Лондона с капитаном Хильферсом вскоре после нападения на Банни, в это время сможет заняться разбором передвижений людей на моменты обоих убийств. Это ключевой момент, к которому Эплби подключится, как только соберет предварительные данные. Тем самым он надеялся сэкономить время, избавившись от пустых разговоров с людьми, которые смогут предъявить четкие алиби.

Первым пунктом касательно посланий, отметил он, являлось то, что из пяти «физически» сохранились только два. Записка, подброшенная в машину Олдирна, письмо, отправленное Ноэлю Гилби, полученная Джервейсом телеграмма – все они были уничтожены. На время получения они рассматривались как глупые анонимные шутки и отправились в мусорные корзины. Диктофонный валик, с которого поразительным образом исчез «Отче наш», был успешно похищен – и это, увы, пришлось признать – из-под самого носа полиции. Оставались лишь две граммофонные пластинки и, возможно, оригинал телеграммы, посланной Джервейсу. Даже если телеграмму продиктовали по телефону на почту в Скамнум-Дуцисе, то есть если не существовало рукописного оригинала, то дата и время передачи должны присутствовать в учетных книгах почты.

Можно также начать с послания Олдирна. Эплби взял Готта, одного из имевшихся свидетелей, и отправился с ним искать другого свидетеля, шофера Олдирна. Тот с мрачным видом мыл машину своего покойного хозяина. Он был растерян, зол и горел желанием помочь.

Послание, как сказал Готт, представляло собой машинописные строки на четвертушке обычной бумаги. Он заметил его, скомканное в шарик, в углу машины через несколько минут после того, как сел в нее, и буквально перед подъездом к Скамнуму. Вильямс, водитель, по приезде посмотревший на часы на приборной доске, чтобы засечь хронометраж поездки, назвал время с точностью до минуты: четыре двадцать две. Значит, около четырех двадцати дня в пятницу послание уже находилось в машине. Каков же нижний временной предел? Когда послания точно не было в машине? Вильямс мог поклясться, что его там не было, когда лорд Олдирн садился в машину во дворе своего лондонского дома. Будь оно там, Вильямс бы его заметил, когда поправлял коврики в два ноль пять. Однако его могли подбросить в пределах следующих пяти минут, когда он занял свое место у руля, и ждали, пока вынесут какой-то чемодан. Мог ли лорд Олдирн сам его заметить, если оно находилось в машине в течение всего пути? Не мог ли он заметить, как его подбрасывали? Нет, ответил Вильямс, его светлость был довольно близорук и часто не замечал куда более объемные предметы, нежели бумажный шарик. Если бы они не подвезли мистера Готта, шофер, разумеется, сам бы рано или поздно обнаружил его. Возможно, тогда, когда передавал машину слугам. И разумеется, он бы передал послание его светлости, поскольку не решился бы уничтожить то, что могло представлять ценность. Когда служишь у лорд-канцлера… Да-да, конечно, сказал Эплби и перешел к следующему пункту. После выезда из города какие возможности могли существовать для подбрасывания послания? Вильямс в нерешительности задумался. Вероятно, в любом месте до выезда из Лондона, когда ехали медленно или стояли в пробке. Но как кто-то мог знать, где именно. Могли подбросить из другой машины, если хорошенько изловчиться. Но как только они выехали из Лондона, шофер сомневался, возможно ли это было вообще.

– А когда вы прибыли в Скамнум?

– Ну, по дорожке я ехал очень медленно, как это известно мистеру Готту. Джентльмены, разводящие оленей, иногда очень нервничают, когда быстро ездят по паркам.

– Понимаю. А на дорожке вы никого не встретили?

– Макдональда, старшего садовника, – вступил в разговор Готт. – Я помню, что когда мы проезжали, он поприветствовал нас.

– Макдональда? – Эплби хотел было упомянуть странное поведение Макдональда, о котором доложил Трампет, но не стал этого делать в присутствии шофера. – Джайлз, вы бы заметили, как кто-нибудь подбросил послание, пока вы находились в машине?

– Возможно. Но точно сказать не могу, – осторожно ответил Готт. Потом ему в голову пришла интересная мысль. – Вы въехали через южную сторожку? – спросил он Вильямса.

– Да, сэр.

– Вот тут-то и кроется возможность. – Готт повернулся к Эплби: – Там две одинаковые будки, соединенные декоративным стеновым мостиком, под которым и проезжают. Любой может забраться по внешней лестнице наверх, откуда все видно.

– Там я ехал очень медленно, – сказал Вильямс.

Вот и все, что удалось выяснить. С двух ноль пяти до двух десяти в городе – подходящее время. С двух десяти до четырех десяти в дороге – время вероятное, но вряд ли возможное. Четыре десять у южной сторожки – снова подходящее время. Подозреваемого нужно проверять по этим временным интервалам. Вернувшись в дом, Эплби попытался зайти с другого конца. Готт не запомнил ничего особенного касательно текста послания – скажем, признака того, что текст взяли из какого-то конкретного издания? Готт улыбнулся проницательно заданному вопросу, но ничего подобного не припомнил. Послание было написано по правилам современной орфографии, по которой, к великому сожалению, выпускается большинство изданий Шекспира. Его могли взять, скажем, из стандартного кембриджского собрания сочинений, которое стояло в каждом пятом английском доме.

Вот и все. Зафиксировали вероятное время, и все же Эплби казалось, что в целом здесь счет был в пользу Черной Руки. Существовали возможности в Лондоне и у Скамнума – и все на руку неизвестному.

Затем письмо Ноэля. Не было ни необходимости, ни возможности тратить на него время, поскольку нельзя было поделать ровным счетом ничего. Письмо отправили из Уэст-Энда в пятницу утром – Ноэль это запомнил. Но письмо можно бросить в ящик где угодно, на это не требуется особой изобретательности. Эта ветвь оказалась тупиковой.

Эплби занялся граммофонными пластинками и возможностями доступа к радиограммофону примерно в два тридцать предыдущей ночью. Если пластинки были новыми, то существовала возможность получить информацию на их основе. Ни колокольный перезвон, ни избранное из «Макбета» в исполнении Клэя не пользовались особой популярностью, так что архивы фирмы-производителя могли указать, к каким розничным продавцам можно обратиться с вопросами. Эплби распорядился принести пластинки. Это оказались сильно поцарапанные и старые диски. Если Черная Рука купил их новыми, то покупка состоялась так давно, что проследить ее не представлялось возможным. Если же он купил их недавно и подержанными, то для отслеживания понадобились бы титанические усилия с очень малыми шансами на успех. Тем не менее Эплби тотчас же связался с Лондоном. Затем он занялся вопросом доступа к проигрывателю, но не достиг никаких результатов. Он стоял у входа в малую гостиную рядом со служебной дверью. Любой мог посреди ночи спуститься вниз, включить аппарат, проскользнуть в дверь и по одной из служебных лестниц вернуться в коридор наверху. Скамнум словно был создан для подобных трюков. И в тревожном замешательстве, вызванном колокольным звоном, никто не удосужился обратить внимание на чьи-то подозрительные передвижения. Из всего этого следовал только один вывод: Черная Рука довольно неплохо ориентировался в доме, что само по себе ничего не значило. Пока что, подумал Эплби, противник побеждает на всех направлениях.

Следующие задачи состояли в том, чтобы разобраться в приборе Банни и в том, кто мог тайком получить к нему доступ в субботу утром до завтрака. Ключевой свидетель ничем помочь не мог: пройдет еще какое-то время, прежде чем Банни снова сможет говорить. Однако следовало тщательно проанализировать ключевые факты. Банни приехал в пятницу после обеда и, не теряя время, привел свой аппарат в действие, в чем Готт убедился на террасе незадолго до ужина. Если отбросить непонятные фонетические тонкости, аппарат не представлял собой ничего особенного, разве что блоки записи и воспроизведения умещались в необычно компактном корпусе. Но Банни, очень гордившийся своим прибором, совал его под нос всем и каждому. В пятницу поздно вечером он демонстрировал его всем пришедшим в библиотеку. Там же почти в полночь Бэгот с некоторой неохотой прочел «Отче наш». И именно в библиотеке аппарат оставили до утра. Черной Руке оставалось лишь зайти туда. Легче от этого не стало, подумал Эплби и решил воспользоваться своим последним шансом.

Отслеживание телеграммы Джервейса оказалось более продуктивным. Это послание отправили раньше всех, и получено оно было в палате общин в понедельник днем – за неделю до постановки. Пункт отправки – Скамнум-Дуцис. Иными словами, телеграмму послали из деревушки в километре с небольшим от Скамнум-Корта, и послали за несколько дней до того, как съехалась бо́льшая часть гостей. Эплби сомневался, что ее обязательно продиктовали по телефону. Можно начитать телеграмму только из специально оборудованных телефонных будок. Он выяснил, что такая будка находилась в нескольких километрах по Хортон-роуд. Но оттуда, как оказалось, попадаешь на почту не в Скамнум-Дуцис, а в Кингс-Хортон. Также представлялось вероятным, что телеграмму тайно передали по телефону из самого Скамнума. Это зависело от возможностей тамошнего коммутатора, и какое-то мгновение Эплби колебался, стоит ли снова беседовать с в высшей степени эксцентричным, но, тем не менее, компетентным мистером Раутом. И тут он подумал, что в любом случае придется наведаться в местное почтовое отделение. К тому же получасовая прогулка туда и обратно освежит после бессонной ночи. Так что он разузнал дорогу и быстро зашагал через парк, то и дело встречая своих местных помощников. Он убрал людей с террас, но все же хотел быть уверен, что никто не уедет из Скамнума, должным образом не попрощавшись с хозяевами дома.

Эплби полной грудью вдыхал июньский воздух, быстро шагая по подъездной дорожке. В этих краях лето выдалось раннее. Откуда-то уже доносился запах свежескошенного сена, и дубовые листья наливались темной зеленью. Через левое плечо он взглянул на Хортон-Хилл. На вершине, очевидно, проходила какая-то дорога, поскольку никто не пытался разогнать собравшихся людей. Там стояла довольно большая толпа: бездельники из соседних городков, прочитав в утренних газетах сенсационные новости, второпях завели машины и покатили сюда, чтобы увидеть собственными глазами все, что можно. Скоро съедется подобная публика из Лондона, чтобы «скоротать денек». И вот вам общество, подумал Эплби, которое «коротает жизнь». Оно по собственной воле засорило себя людьми, которые, будучи свободными от каких-то ежедневных забот или жизненных устремлений, не станут ни думать, ни читать, ни заниматься чем-то полезным, а будут лишь изумляться, широко разинув рот. Они-то и делают нестабильным мир, готовый в ужасе зашататься от документов Пайков и Перчей.

Но вскоре он отвлекся от этого мимолетного отступления. Взгляд Эплби, скользивший по склону холма, задержался на красно-белом предмете, двигавшемся к собравшейся наверху толпе. На какое-то мгновение он удивился, а затем разглядел тележку мороженщика. Коммерция всегда следует за сенсацией.

Скамнум-Дуцис – небольшая деревенька. По объему все ее здания могли несколько раз уместиться в одном из крыльев Скамнум-Корта. Странное соотношение, подумал Эплби, все еще мысливший социологическими категориями, и в то же время не такое разительное, как резкий контраст огромных особняков и крохотных домиков, столь характерный для нынешней Англии. Он огляделся. Разумеется, тут присутствовал герб Криспинов: в одной из четвертей он заметил три шара, говорившие о том, что кто-то из первых Криспинов женился на представительнице угасавшей ветви рода Медичи. Церкви там не было, поскольку она стояла в парке для удобства семьи. Также присутствовало некое сооружение, возведенное герцогом-романтиком, с барельефом, на котором Шекспир, Мильтон, Вордсворт и лорд Маколей о чем-то беседовали. Имелась почта, причем такая, которая заодно являлась сельской лавкой. В витрине красовались открытки с видами Скамнума и коробки с таявшими от жары конфетами. Все выглядело так уютно и пасторально, что Эплби, вспомнивший детство, едва ли удивился, если бы за прилавком восседали Рыжик и Перчик или же миссис Табита Твитчит. Но этого не случилось. За прилавком восседала молодая девушка, поразительно похожая на герцога Хортона.

Законы генетики безо всякой щепетильности сталкивают людей с нелицеприятным напоминанием об их предках, подумал Эплби, после чего представился. Однако девушка, узнав, что перед ней человек из Скотленд-Ярда, испуганно ахнула, что недостойно Криспинов, и исчезла в недрах заведения. Ее место вскоре заняла почтенная пожилая особа с острым взглядом, принявшаяся внимательно рассматривать Эплби. Тот, в свою очередь, взирал на нее с надеждой. Чрезвычайно любопытная старуха с орлиным взором вполне могла положить начало разоблачению Черной Руки.

– Я отслеживаю отправление телеграммы, – обратился он к ней, – посланной отсюда не так давно. Я стану задавать вопросы. Но я не хочу, чтобы кому-то показалось, что они вспомнили то, чего на самом деле не помнят. Я зашел сюда так, на всякий случай, понимаете?

Чуть раньше Эплби оценил пользу подобного приема: память людей работает лучше, если они не чувствуют, что от них срочно ждут чего-то определенного. Но старуха с орлиным взором ответила ему с негодованием.

– Не так уж много телеграмм отсюда отправляют, чтобы я их не запомнила, – твердым голосом заявила она.

Вот и прекрасно, хотя подобное заявление вряд ли бы одобрил министр почт.

– Это довольно необычная телеграмма, – продолжил Эплби. – В ней содержалось всего два слова: «Гамлет, отомсти».

– А-а, – отозвалась старуха, – но таких было много.

Эти слова ошеломили Эплби. Он очень надеялся на содержание послания Джервейсу: при передаче оно должно было привлечь внимание. Но он забыл нечто, о чем помнил Черная Рука: за последние несколько недель из Скамнума разослали огромное количество телеграмм о пьесе, как и подобает большому аристократическому дому. И почти в каждой из них фигурировало слово «Гамлет». По словам старухи, «таких было много», и фраза «Гамлет, отомсти» сама по себе не привлекла бы особого внимания.

– Много таких было, – повторила старуха. – Завтра две недели, как сам мистер Раут принес две. Одна была «Джолсу и Бурнету» на Сент-Мартин-лейн: «Касательно Гамлета дуэльные реквизиты не получены прошу проверить отправку – Готт». А вторая Майлзу на Оксфорд-стрит: «Отправьте десять экземпляров нового кембриджского Гамлета обратной почтой – Хортон». И тогда же днем зашел незнакомец – высокий джентльмен в сером костюме и зеленом галстуке, ростом с нашего Тима, в котором ровно метр восемьдесят, сероглазый, с парой веснушек на лице, как у девушки. Стоял он вон там, сочинял телеграмму и все волосы ерошил. Потом принес бланк. Телеграмма Маллоху, Рэнкин-Лодж, Абердин: «Гамлет на сцене в новой редакции тчк наш лозунг назад к Киду воскл жду обсуждения – Готт». А на следующее утро…

Эплби смотрел на старуху с орлиным взором, методично перебиравшую телеграммы двухнедельной давности, с какой-то профессиональной завистью. Ее подробное описание Готта едва ли уступало ее цепкой памяти, благодаря которой она дословно воспроизвела академическое подшучивание, наверняка непонятное ей. В нем снова проснулась надежда. Даже если «таких было много», старуха, похоже, обладала недюжинной памятью сплетницы, от которой ничего не могло ускользнуть.

– Тогда, – произнес он, – вы, наверное, помните эту телеграмму: «Гамлет, отомсти» и ее отправителя.

Однако лицо старухи приняло озадаченное, почти оскорбленное выражение. Она хмуро покачала головой.

– Это было не так давно, – ободряющим тоном подсказал он. – Всего восемь дней назад. Вчера неделя как была.

– В понедельник! – Старуха возмутилась до глубины души. – И вы хотите, чтобы я помнила что-то о телеграмме, которую посылали отсюда в понедельник? Вы никогда не слышали о Хортонских скачках?

Так вот оно что. Вот почему Джервейс получил свое послание именно тогда. Был один день в году, когда любой мог послать телеграмму с почты в Скамнум-Дуцисе, даже не думая, что его запомнят. В тот день проходили скачки, и машины шли через деревню сплошным потоком. И каждый час перед началом заездов владельцы автомобилей забегали на почту, чтобы объявить ставки по телефону или телеграфировать их. Любой мог приехать из Лондона или откуда-то еще и совершенно спокойно отправить телеграмму. С тем же успехом это мог сделать любой обитатель Скамнума. Ведь тогда в поте лица трудились два помощника со стороны, и сам герцог мог подать телеграмму одному из них, не рискуя попасть под подозрение. И наконец, послание передали через конторку, а не продиктовали по телефону. Старуха без труда нашла его, должным образом помеченное как отправленное в два пятнадцать дня. На обычном телеграфном бланке стояли слова, написанные карандашом четкими заглавными печатными буквами. Что-то с этим поделать было по силам разве что волшебнику из сказки.

Эплби возвращался в Скамнум с чувством, что в деле с посланиями он проиграл. Все, что ему удалось добыть, – незначительные факты касательно места и времени. Отложив в сторону версию с агентами и соучастниками, получалось следующее. Черная Рука был на почте в Скамнум-Дуцисе в два пятнадцать в понедельник, предшествовавший убийствам, и что несколькими днями позже – в пятницу – он находился или рядом с лондонским домом Олдирна сразу после двух часов дня, или по соседству со скамнумской южной сторожкой сразу после четырех. Или же – что менее вероятно – где-то на маршруте между этими двумя точками во время проезда машины Олдирна. Однако эта информация, пусть скудная, все же представляла собой ценность. Она могла помочь исключить – по крайней мере, предварительно – того или иного человека из чрезмерно большого количества подозреваемых. И в сочетании с другими подобными методами можно добиться значительного продвижения в деле. Взять, например, Маллоха в качестве подозреваемого. Можно спросить, мог ли он, согласно своим поддающимся проверке передвижениям, сделать следующее:

а) подбросить послание в машину;

б) послать телеграмму;

в) застрелить Олдирна;

г) зарезать Боуза и

д) напасть на Банни.

С помощью такой методики, если тщательно применять ее к большому количеству людей, обязательно продвинешься вперед. И это был факт, на который, очевидно, рассчитывал убийца, и здесь снова проявлялась его безрассудность. И тут Эплби вдруг остановился: он подумал, что, скорее всего, он уже куда-то продвинулся, но не туда, куда хотел.

Он взял в качестве примера Маллоха – причем непроизвольно. Такер рассказал ему потрясающую историю. Достаточно потрясающую, чтобы заставить его, почти в полной неясности, которая все еще окутывала дело, рассматривать ее суть, как ночной путник высматривает проблески света на востоке. В настоящий момент ему будет жаль, если Маллох отпадет. А Маллох, вдруг подумал он, живет в Абердине. Говорили, что он приехал из Абердина вечером в пятницу, когда послание подбросили в машину. Если он не сфальсифицировал свои передвижения – а это очень трудно, учитывая вероятность быть обнаруженным, – он должен был мчаться в скором поезде по центральным графствам Англии как раз в тот момент, когда Готт разглаживал смятое послание в машине Олдирна. А как быть с позапрошлым понедельником, когда Джервейсу отправили телеграмму? Докажет ли Маллох, что находился к югу от реки Твид? Эплби сомневался в этом – отчасти с сожалением, отчасти вопреки логике. Вот здесь начинал действовать метод исключения, и он рассеял надежду на забрезживший свет.

Существовал еще один насущный вопрос, который требовал разъяснения в связи с посланиями. Эплби сделал небольшой крюк и вышел к южной сторожке. Она представляла собой, как и говорил Готт, причудливое двухбашенное сооружение с соединительным мостиком наверху. Построили его, очевидно, по чрезвычайно неудобному плану, дабы потворствовать грустному стремлению к симметрии. Так, присутствовали две пары одинаковых лестниц. Одна пара вела вверх из-за стен парка, а вторая – с дороги. Любой мог подняться и попрыгать на крыше над головой смотрителя сторожки. Эплби, которого неудачи настраивали на радикальный лад, воспринял это как символ того, как Криспины относятся к миру. Но вместо этого он взбежал по ступеням и чуть было сам не попрыгал по крыше. По крайней мере, он прошелся по ней и лег на нее ничком. Мостик с обеих сторон ограждал метровый парапет. Сев и притворившись загорающим, можно было ждать, при этом оставаясь невидимым с дороги. Это место представлялось идеальным для того, чтобы подбросить послание в машину Олдирна.

Эплби спустился в сторожку и расспросил, не случилось ли что-то необычное в пятницу днем. Но никто ничего не заметил. Ворота простояли открытыми весь день, и когда проезжала машина, в обязанности смотрителя, казалось, не входило встречать ее. Шаги разгуливавших по крыше людей можно было слышать, если находишься на втором этаже. Но никто ничего особенного не помнил: может, в пятницу днем там кто-то был, а может – и нет. Так что Эплби ушел, ничего конкретно не разузнав. Здесь, по крайней мере на время, линия с посланиями заканчивалась.

Теперь следовало продолжить то, что начал Мэйсон: снимать показания людей о своих и чужих местонахождениях и передвижениях во время убийств. В этом деле существовали значительные различия. В Олдирна стреляли в точно зафиксированный момент. Касательно убийства Боуза такой временной точности не существовало. Олдирна застрелили тогда, когда все вероятные подозреваемые находились в ограниченном пространстве в задней части зала. Боуза зарезали, когда те же люди успели разойтись по своим комнатам. Таким образом, важнейшим моментом являлось время выстрела. Кто там находился, с кем и что видел? И тут, подумал Эплби, обстановка сулила многообещающие перспективы. Однако он сомневался. И пока он разбирался в своих сомнениях, подходя к дому, заметил Нейва, задумчиво разгуливавшего по верхней террасе. Осененный внезапной мыслью, он взбежал по низким ступенькам и приблизился к нему.

– Простите, вы не могли бы дать мне еще одну профессиональную консультацию?

Какое-то мгновение Нейв непонимающе глядел на Эплби, словно вопрос оторвал его от каких-то важных размышлений. И в это самое мгновение Эплби показалось, что во взгляде Нейва он заметил нечто большее, чем непонимание: еле заметное выражение невыносимого напряжения. Однако Нейв тотчас пришел в себя.

– Я помогу вам, если сумею, – тихо ответил он.

– Я только что размышлял о моменте убийства лорда Олдирна. В относительно замкнутом пространстве находилось почти тридцать человек. И убийца, если даже какое-то время до выстрела он скрывался между занавесами, должен был тут же выскользнуть оттуда после выстрела. Очевидно, он выскочил оттуда сразу после совершения убийства. И, тем не менее, никто, похоже, не заметил никаких подозрительных движений. По крайней мере, никто об этот ничего не сказал. Это мне кажется странным. Ведь, разумеется, убийца очень рисковал. Рисковал вдвойне: во-первых, быть сразу обнаруженным, и, во-вторых, тем, что другие с готовностью смогут подтвердить местонахождение друг друга, после чего его легко можно вычислить методом исключения. Видите ли, меня интересует степень внимания людей и запоминания ими событий. Произошла ужасная трагедия. Неужели ее «моментальная фотография» не останется запечатленной в сознании всех присутствовавших?

Нейв задумался.

– Интересный вопрос. И ответ целиком зависит от глубины потрясения. Если происходит что-то интересное, удивительное и даже совершенно непонятное, люди обычно запоминают обстановку и сопутствующие обстоятельства более или менее подробно и явственно. Это относится практически ко всем без исключения. Но дело обстоит иначе в случае глубокой душевной травмы, события, сопряженного со значительной степенью потрясения. В этом случае мы разбиваемся на две группы. Положим, кого-то на улице сбивает автобус. Одни после этого сохранят полную картину происшествия вплоть до положения, взглядов и жестов прохожих и так далее. Другие же выйдут из подобного переживания или в состоянии полной амнезии, то есть вообще ничего об этом не помня, или же, что куда более распространено, со спутанными и разрозненными воспоминаниями. Весьма рискованно рассматривать количественные соотношения, поскольку не проводились никакие достоверные статистические исследования. Те, кто помнит подробности, конечно же, составляют меньшинство.

– Этот неожиданный и жуткий выстрел в зале: классифицировали бы вы, сэр Ричард, это событие как глубокую душевную травму, после которой сознание большинства людей сделалось бы спутанным?

Нейв, казалось, соображал почти лихорадочно.

– А это тоже интересно, чрезвычайно интересно. И вот почему. Если бы выстрел был произведен в какой-то другой обстановке – скажем, когда все мы сидели бы за обедом, – эффект, разумеется, был бы ошеломляющим, однако, полагаю, не шокирующим с формальной точки зрения. В разгар пьесы все было по-иному. Не знаю, знакома ли вам атмосфера любительских постановок: она совершенно особенная. Каждый, как это ни странно, поглощен собой и своей ролью. Кажется, что общаешься с людьми поверхностно, не вникая в суть общения. Когда станете расспрашивать о том, что случилось до выстрела, вы, полагаю, удивитесь тому, насколько смутно каждый представлял себе поведение других.

Эплби кивнул. Это в значительной степени совпадало с тем, что говорил Готт. Нейв продолжал:

– И именно рядом с этими погруженными в себя людьми прогремел пистолетный выстрел. Его воздействие на большинство из нас, находившихся за кулисами, вполне сравнимо с попаданием под машину. Я бы, разумеется, ожидал большое количество фрагментарных и спутанных впечатлений, отложившихся в памяти.

– Мог ли убийца рассчитывать на это?

– Если он имеет склонность к психологизму – то да.

– Он имеет склонность к театральности, – сказал Эплби.

– Это более чем ясно, – подтвердил Нейв.

* * *

Ноэль Гилби и Диана Сэндис гуляли вокруг пруда с кувшинками. Разговор их явно не входил в нужное русло: он словно кружил вокруг одной темы, как тропинка вокруг пруда. Отчасти это происходило оттого, что сады лишились своей обычной уединенности. Полицейские все еще патрулировали подступы к дому с ненавязчивой оперативностью и бдительностью. Одни из них созерцали красоты Скамнума, другие стеснялись окружавшего их великолепия. Разговор молодых людей не клеился еще и потому, что Ноэль и Диана думали каждый о своем. Ноэль пытался выяснить мнение Дианы о чем-то вселенском, но как-то очень стеснительно. Диана хотела, чтобы Ноэль объяснил ей суть скамнумских убийств, и делала это слишком настойчиво. До всплеска раздражения оставался один шаг.

– Это просто абсурд какой-то, – говорила Диана. – Прошел почти целый день, а похоже, что вообще ничего не случилось. Не верится, что они вообще что-то знают. Как вы думаете, кто это сделал?

– Какой-то тупой осел, – расплывчато ответил Ноэль, едва скрывая раздражение. – Только осел способен на такое.

– Мне все это кажется чрезвычайно ловким и дерзким. Все сбиты с толку.

– Да, так же как и вы были бы сбиты с толку какой-то детской выходкой, которую вы не можете понять, потому что она слишком глупа. Убийства совершаются людьми с детскими мозгами. Задержка в развитии. Питер Пэн – вы когда-нибудь задумывались, какой это ужасный персонаж? Если бы мне пришлось выбирать убийцу из собравшихся здесь, я бы выбрал первостатейного осла – Питера Марриэта. Но я не знаю, насколько это интересно. Бедняги мертвы, и пусть полиция делает все возможное, чтобы поймать этого безумца.

– Именно так ведет себя герцог, – заметила Диана. – По-моему, это криспинское высокомерие.

– Ну-ну, Диана…

– Вот именно. «Ну же, ну же». Что же до осла Марриэта, не знаю, настолько ли он остановился в своем развитии, как все остальные, хотя его ментальный возраст – где-то лет восемь. Если бы вы следили по этому критерию, вам бы пришлось свалить в кучу почти всю честную компанию.

– Вы хотите сказать, что они все недоумки?

– Нет. Просто дети. Все – или почти все – с детской мотивацией под блестящей оболочкой. Питеру Марриэту просто не хватает защитного панциря взрослости – вот и все.

– Не слишком ли радикальный подход, что средний возраст рода человеческого – восемь лет?

– Не знаю. Но нельзя продать мыло или зубную пасту без знания того, что люди в большинстве своем дети. Возможно, что в наше время это просто прогрессирующее слабоумие. Именно так я думала, когда делала дамскую страницу, прежде чем занялась рекламой. Казалось, что средний ментальный возраст падал каждую неделю. На самом деле у нас было правило. Если цена оказывалась слишком высокой, чтобы обеспечить успех товара, а проект чрезмерно детским и глупым, мы просто откладывали его в резерв на месяц-полтора. А потом публика дозревала. По-моему, это и есть то, что называется историей.

– Да, – нерешительно ответил Ноэль. Он наконец-то добился обсуждения чего-то вселенского, и оно встревожило его. – Тогда что же делать? Позволить восьмилетним детям и одержимым страстью к убийствам юношам повзрослеть и самим отвечать за себя?

– А разве не этого вы добивались? Смерть Олдирна и темнокожего неинтересны: давайте говорить о жизни, женщине, искусстве и…

– Я хотел сказать… – обиженно начал Ноэль.

– Да ладно вам. Но когда продаешь мыло, делаешь дамскую страницу и видишь загнанных в угол людей, как беспомощных щенков, чувствуешь, что если встретишь честного, надежного, не трепача, то он выслушает тебя до конца.

– Да, – ответил Ноэль более оптимистично. Вообще-то он был серьезным юношей и очень хотел убедиться в серьезности Дианы.

– Или, возможно, просто хорошенько разузнаем, кто чем дышит. Например, вычислим этого злодея-убийцу.

– Да, – сказал Ноэль с едва заметным сомнением в голосе. Этот упорный интерес к убийству лорда Олдирна, основанный на благородном и в то же время зыбком принципе высокой морали, не очень-то соответствовал первой реакции Дианы на то же событие, проявленное ею в зале. Но для рассуждений об этом Ноэлю не хватало зрелости. – О да, – согласился он. – Разумеется, его надо вычислить. Хотя это работа Эплби.

– Именно так думает герцог, – возразила Диана.

– Вы же не думаете, что мы сами это раскрутим? У нас нет информации, которой обладает полиция, и я не вижу, чтобы у нас было хоть какое-то преимущество перед ней.

– Не уверена. Например, Ноэль, можно разделить людей по самым общим категориям, какие придут вам в голову. А потом так же определять тип преступника.

Ноэль в нерешительности задумался.

– Ну да… Начнем с того, что я думаю, что это чисто мужское преступление…

– Именно так! – воскликнула Диана, восторженно и в то же время негодующе.

– Послушайте, я что, бестактен? Права женщин и все такое?

– Нет. Просто самонадеянны, как и этот полицейский. Там слишком много дерзости и риска, чтобы подумать о женщине.

– Сомневаюсь, что Эплби примет как должное…

– Ему кажется, что не примет, но на самом деле он примет, – твердо заявила Диана. – А мы с вами в любом случае пройдемся по дамам. – Она взглянула на Ноэля, поняла, что добилась своего, и тут же добавила: – Ну пожалуйста, Ноэль. – Изучение мужского характера было, в конце концов, частью ее работы.

4

День клонился к закату. Эплби и сержант Мэйсон сидели в артистическом фойе и что-то вычерчивали карандашами на бумаге, словно играли в шарады. Вскоре к ним присоединился Готт.

– Не думал, что мы так далеко продвинемся, – рассудительно сказал Мэйсон.

– Не так уж и далеко, – ответил Эплби, глядя на удлинявшиеся тени на полу.

Готт окинул их беспокойным взглядом.

– Вы на верном пути? – спросил он. – Полагаю, что если вы станете работать только методом исключения, улики наверняка иссякнут прежде, чем окажутся полезными. Сколько, по-вашему, еще осталось?

– Четыре, – ответил Мэйсон. Он без особого энтузиазма относился к детективам-любителям. – Довольно впечатляюще. Но даже так…

– Возможно, мы получим что-то еще, – сказал Эплби. – В любом случае, Джайлз, видите ли вы любой иной доступный нам метод, хоть какой-нибудь способ приблизиться к истине?

– По-моему, он у нас есть.

Мэйсон вздохнул.

– То есть вы знаете способ, сэр? – тихо спросил он.

Готт нерешительно посмотрел на обоих профессионалов.

– Да, – ответил он, – это похоже на то, что ты знаешь, где лежит ключ, а находится он на дне моря. – Он хмуро посмотрел на кончики пальцев. – Безусловно, звучит абсурдно. Но я чувствую, что он кроется где-то в глубине моего мозга, и надо лишь вытащить его на поверхность.

– Понимаю, сэр, – кивнул Мэйсон.

Однако у Эплби слова Готта вызвали живой интерес:

– Другими словами, у нас есть достаточно свидетельств и улик – нам нужно лишь разглядеть их. Возможно, что и так. Но, конечно же, Джайлз, в вас присутствует не только интуиция, какие-то смутные ощущения? Вы наверняка знаете, что ваши чувства основываются на чем-то конкретном.

Готт кивнул:

– Да, конечно. Первое и главное – это сильное впечатление, что дело окружено ореолом театральности. Только лишь в свете этого мы должны смотреть гораздо дальше, нежели проверка алиби.

Мэйсон, человек здравый, отреагировал на эти слова несколько неожиданно:

– Полагаю, что у вас есть своя линия расследования, сэр. Думаю, что вы, возможно, раскроете преступление лишь путем копания в своей голове. Я не хотел бы критиковать ваш метод просто потому, что он не совпадает с моим. Однако как насчет того, чтобы сначала суммировать наши факты – алиби и все остальное? Это может послужить вам необходимой отправной точкой.

Готт кивнул:

– Конечно же. А мои измышления, возможно, оставим на потом.

Эплби внимательно смотрел на своего друга. Он чувствовал, что тот выдаст действительно что-то достойное. Он заметил в нем то же волнение, которое чуть раньше ощутил сам, когда нащупал важную связь между рассказом Такера об Олдирне и Маллохе и темой затянувшейся мести в «Гамлете». Подобные «озарения» могут оказаться пустышками, а могут попадать прямо в десятку. Но теперь он повернулся к Мэйсону.

– Продолжайте, – коротко произнес он.

– Да, сэр. Начну с первого убийства, хотя существуют предшествующие события, которые следует рассмотреть. Лорд Олдирн был убит выстрелом в сердце прошлым вечером ровно в одиннадцать часов. Из-за особенностей конструкции так называемой задней сцены никто не мог видеть, что произошло, за возможным исключением суфлера – индийского господина, – который, похоже, заплатил за увиденное им своей жизнью. Тем не менее мы обладаем неким количеством свидетельств того, что произошло. Поразительный факт состоит в том, что выстрел не был произведен из укрытия между двойными занавесами. Эксперты подтверждают это разбросом и размерами следов пороха. Предположительно, могли стрелять сверху, когда лорд Олдирн находился в лежащем положении. Иными словами, стрелять мог художник, мистер Коуп. Однако представляется более вероятным, что стрелял человек, пересекший заднюю сцену для произведения выстрела, тем самым рискуя быть замеченным суфлером. Могли иметь место кратковременная борьба или неловкое движение, поскольку железный крест упал с так называемого епископского кресла. Или же это могло произойти, когда убийца торопился снова спрятаться между занавесами. Следует особо отметить, что револьвер – компактное оружие иностранного производства, историю которого проследить будет нелегко – вынесли с места преступления и спрятали в весьма странном месте в этом самом артистическом фойе. И вот в этом месте мы с вами немного расходимся, сэр. Вы считаете это свидетельством преднамеренной дерзости – одним из подобных свидетельств. Но что бы мы ни думали о сокрытии пистолета в черепе, мне кажется, что убийца унес его с собой чисто машинально. Расчет, безусловно, подсказал бы убийце бросить оружие, прежде чем пытаться ускользнуть между занавесами. С этим я согласен. Однако расчет может и не присутствовать. Человеку не свойственно бросать оружие после выстрела: он скрывается вместе с ним.

– Прекрасное замечание, – тихо согласился Эплби. – Возможно, я не учел этот фактор.

– Итак, сэр, теперь следующий момент. Никаких отпечатков, никаких вещественных улик. И никто ничего не видел: по крайней мере, никто ничего не сообщил. И на этой стадии – за исключением того, что относится к делу мистера Боуза, – мы, похоже, имеем дело с тщательно спланированным и совершенным убийством. Мы знаем, что оно является делом рук одного из членов известной, но многочисленной группы людей, находившейся за кулисами. Больше нам ничего не известно.

Мэйсон на мгновение умолк, чтобы немного передохнуть.

– Следующий момент… точнее, нет, не следующий… это присутствие шпионов, преследующих цель похитить документ у лорда Олдирна. Я считаю, что они не являются частью нашего дела. Они действуют отдельно от него, параллельно, и, схватив их, мы не приблизимся к поимке убийцы лорда Олдирна. Какое-то время казалось, что они могли извлечь выгоду из убийства. Но теперь эта версия отпала. Один из шпионов – мы полагаем, что действовала небольшая группа, – сначала отправил своим руководителям обнадеживающее донесение. Он считал, что выстрел стал или успешным действием его сообщника, или же сообщник успешно воспользовался этим обстоятельством. Однако позже он внес коррективу, доложив, что смерть Олдирна не имела к их заданию никакого отношения и что их возможность оказалась упущенной. Таким образом, мы признаем, что шпионы присутствовали, но сработали неэффективно. Теперь они лишь уводят нас в сторону от главного дела.

– Несомненно, это верно, – заметил Готт, с уважением следивший за методическими выкладками Мэйсона. – Однако, тем не менее, представляется вероятным, что шпион до сих пор находится среди нас. Было бы неплохо узнать, кто же он или она.

– Да, сэр. Однако мы должны сосредоточиться на главном деле, прежде чем удовлетворять не относящееся к расследованию любопытство.

Это прозвучало резкой отповедью, и Готт принял ее, сделав примирительный жест. Мэйсон тем временем продолжал:

– Далее в соблюдение стандартной процедуры мы искали криминальные элементы. И у нас появились основания полагать, что медвежатник по кличке Счастливчик Хаттон находился на территории поместья и взломал три сейфа. Вероятно, он чуть позже мог смешаться с публикой во время антракта. Однако после перерыва он оказался бы отрезанным от кулис, как и все остальные. Поэтому, как и шпионы, он не имеет отношения к делу. Похоже, нам в руки попала его шляпа. Но этого мало, чтобы засадить его за решетку. Счастливчик отпадает.

Эплби прервал его:

– Прошу прощения, пришла телеграмма, которую вы еще не видели. – Он покопался в лежавших на столе бумагах. – Шляпа оказалась не его – не тот размер. Так что у нас на него нет вообще ничего, кроме того, что я видел его мчавшимся в Лондон, как напуганный кролик, где-то километрах в десяти от Скамнума, и того, что его специальность – сейфы. Так что шляпа принадлежит кому-то из гостей.

Готт хмыкнул:

– А как красноречиво вы об этом распространялись, Джон! Как вы красочно расписывали слабость Счастливчика Хаттона к цилиндрам… Ну, ну!

Мэйсон, возможно, скрывая усмешку, невозмутимо рассматривал свои огромные пальцы.

– Счастливчик отпадает, – повторил он. – И тут мы подходим ко второму убийству, смерти мистера Боуза. Можно почти с уверенностью утверждать, что мистер Боуз как суфлер видел достаточно из того, что произошло, чтобы представлять собой смертельную угрозу убийце. Но вместо того, чтобы сразу все рассказать, он последовал своему заморскому обычаю написать об этом домой, как он всегда, похоже, и делал. Так что его тоже убили. Его смерть высвечивает нам два важных момента. Первый: указывает на другое место и время действия убийцы, хотя и с меньшей точностью. Второй: дает еще одно подтверждение – на сей раз неоспоримое – некоего авантюрного поведения преступника: он тащил тело по дому просто ради показухи. А показное поведение, как мы пришли к выводу, является главной отличительной чертой всего дела.

Готт снова испытал легкое нетерпение. Его ум не привык к таким размеренным рассуждениям, ему хотелось стремительного рывка. Но Мэйсон, чувствовавший, что не стоит хаотично разбрасываться по сторонам, размеренно продолжал:

– Это убийство намеренно и с очевидным риском планировалось таким образом, чтобы совершить его в середине постановки шекспировского «Гамлета». Ему предшествовали несколько в разной степени угрожающих посланий, смысл которых сводился к мести. Суть их, таким образом, ясна. Возмездие, осуществленное в прямом смысле в театральной обстановке и при сенсационных обстоятельствах, является или подлинным, или ложным мотивом убийства Олдирна. В данном случае существует вероятность, что вся эта затея с призывом «Гамлет, отомсти» представляет собой отвлекающий маневр, а истинным мотивом является нечто другое. Когда мы дойдем до имеющих отношение к делу людей, определенному количеству людей, которые могли убить Олдирна, мы станем искать оба мотива. К субъектам мы перейдем позже, сразу после посланий.

Послания, хотя и отправленные с чрезвычайной изощренностью, дают нам вполне определенные пространственные и временные ограничения. И одно из посланий оказалось опасным для «отправителя». Опасным потому, что аппарат Банни, как выяснилось, представляет собой столь высокоточный инструмент, что записанный на нем голос можно идентифицировать, как бы его ни искажали. Отсюда нападение на Банни и похищение именно этой записи из его коллекции.

Теперь мы переходим к тридцати одному человеку, так или иначе задействованному в пьесе. Нам необходимо исследовать их передвижения и, по возможности, их помыслы и прошлое. Другими словами, нам следует искать ключевые моменты в расследовании убийства: возможность его совершения и мотив. Однако нам не следует выискивать мотив там, где отсутствовала какая-либо возможность совершения преступления.

Мэйсон, подумал Готт, не боялся очевидного. И все же он, скорее, являл собой тип успешного полицейского. Рядом с ним Джон Эплби казался обладателем неторопливого и созерцательного ума, чье истинное предназначение состояло, возможно, совсем в ином. Однако тут Эплби резко перебил коллегу:

– Это полностью зависит от вида мотива, присутствующего здесь.

Мэйсон удивленно посмотрел на него:

– Я не совсем понимаю…

– Сказанное мной относится и к выстрелу, и к отправке посланий. Возьмем момент, на котором мы сейчас остановились – собственно выстреле. Вы утверждаете, что нам не следует выискивать мотив там, где отсутствовала какая-либо возможность совершения преступления. Я же говорю, что это верно лишь в том случае, если имеет место особый тип мотива, такой, который практически исключает сговор. Будь мы уверены в том, что в данном случае мотив именно тот, каковым он представляется – личная неприязнь и давно вынашиваемая месть, – мы бы вполне обоснованно искали только среди тех, кто имел возможность совершить преступление. Однако вообразим себе такой мотив, который совместим со сговором с целью убийства: убийства ради огромной выгоды, политического убийства, убийства из анархических или террористических побуждений и так далее. Тогда ваши выкладки не верны. Мы вполне можем найти такой мотив в помыслах или прошлом кого-то, кто не обладал возможностью убить, и оттолкнуться от этого, чтобы установить факт сговора с тем, у кого такая возможность была. И опять же, есть вероятность того, что настоящий убийца – не столько сообщник, сколько некий посредник или креатура, который, возможно, и сам не знает об истинном мотиве преступления. Очевидно, те же соображения относятся и к посланиям. Допустите вероятность подобного убийства и эффекта, достигаемого совместными усилиями – и тогда весь метод исключения принимает совсем иной поворот. Исключить кого-то как убийцу Олдирна в таком случае окажется вовсе не достаточным, чтобы показать, что он не мог убить Боуза или напасть на Банни, или же быть замешанным в деле с каким-то из посланий. Этим мог заняться его сообщник.

Готт было возмутился и хотел вступиться за Мэйсона, но Эплби опередил его кивком головы:

– Да, да, знаю. Я сейчас критикую не выкладки Мэйсона, а свои прежние рассуждения. И даже в этом случае может статься, что я говорю академично. Если слово «академично» вам не нравится, считайте меня педантом. – Он улыбнулся Готту. – Я не вижу никаких оснований для заговора. Однако давайте уясним две вещи. Мы ищем возможность и мотив там, где мы можем их найти. Мы также чисто теоретически имеем в виду, что в этом деле мог участвовать более чем один субъект. А теперь, Мэйсон, продолжайте.

– Мы переходим, – терпеливо проговорил Мэйсон, – к тридцати одному человеку и приступаем к исключению. Предлагаю начать с лорда Олдирна.

Готт подумал, что он может оказаться не меньшим педантом, чем Эплби.

– Совершенно ясно, что он не застрелился?

– Если бы он застрелился, – язвительно ответил Мэйсон, – то совершенно невозможно обнаружить смысл или сообразность в предшествовавших и последующих событиях, вот и все.

– Это, к счастью, не все, – заметил Эплби. – Вот мистер Готт смог бы сочинить историю, в которой Олдирн застрелился, и, тем не менее, все остальные события – Боуз, послания, Банни – имели бы некую сообразность и выглядели бы вполне правдоподобно. Смогли бы, Джайлз?

– Боюсь, что смог бы, – хмуро буркнул Готт.

– Ну, здесь у нас больше уверенности. Имеется лишь одна рана. Пуля была выпущена из находящегося у нас оружия, и, по заключению экспертов, выстрел был произведен с расстояния от двух до пяти шагов. Не говоря уж о том, что оружие переместили в другое место. Доказательства против самоубийства однозначны. Олдирн исключается.

– Исключив Олдирна, – продолжил Мэйсон, – полагаю, надо перейти к следующей жертве и исключить Боуза.

– Предположим, – начал Эплби, – что Боуз разослал послания и убил Олдирна: политическое убийство. И предположим, что герцог узнал об этом и убил Боуза. Герцог, в конце концов, любопытный субъект. Касаемо документа, когда он предположил, что затронуты вопросы национальной безопасности, он реагировал совершенно нормально и логично. Однако его отношение к убийству весьма непонятно, кроме одного момента. Он явно не отличается энтузиазмом по отношению к полиции и формальному правосудию. – Эплби сконфуженно посмотрел на Готта. – Вы, возможно, сочтете это фантастичным и неуместным. Мы оба убеждены, что Боуз не из тех, кто убивает, и, несомненно, вы совершенно справедливо придерживаетесь того же мнения о герцоге. Просто мы не должны думать, что запираем двери, когда в действительности мы этого не делаем. Теоретическая возможность остается.

– Что герцог ударил Боуза ножом в спину в комнате своей же дочери, а потом протащил труп по Скамнум-Корту во имя торжества справедливости? – спросил Готт. – Это несовместимо с моим понятием о теоретической возможности. Это тщательно состряпанный абсурд. К тому же у вас остается Банни. Если Боуз разослал эти послания, то только он был заинтересован в том, чтобы напасть на Банни и завладеть компрометирующим валиком. А Боуз был мертв задолго до того, как Банни получил по затылку.

– Очень хорошо, – быстро сказал Эплби и кивнул Мэйсону.

– Если Боуз не в счет, – начал Мэйсон, – у нас остается двадцать девять человек. Следующими мы исключаем герцогиню и мистера Клэя. Они находились на главной сцене на виду у публики и за несколько метров от задней сцены. В романе, конечно же, виновным окажется один из этой пары, просто потому, что они стояли там, где стояли. Мистер Готт, – с дружелюбной иронией добавил Мэйсон, – знает, как это закрутить.

– Для этого понадобился бы, – предположил Эплби, – заранее зафиксированный и нацеленный револьвер, приводимый в действие на расстоянии. Нечто вроде адской машины. Но версия неубедительная.

Готт на секунду задумался.

– Нет, не понадобился бы. Вы кое-что забыли. Точнее – не догадались о том, о чем еще не было упомянуто. Когда в зале раздался выстрел, он многократно отразился эхом от стены и потолка, как батарейный салют. Положим, Клэю понадобился бы всего один громкий фейерверк с часовым механизмом. Он взорвался бы, когда Клэй приближался к занавесам задней сцены. Он бы выждал секунду, потом рванулся вперед и застрелил бы Олдирна из маленького пистолета. Сам выстрел публика восприняла бы как один из последних раскатов эха. А то, что она приняла бы за настоящий выстрел, оказалось бы просто хлопушкой, остатки которой Клэй быстро бы спрятал в карман.

Бесстрастный Мэйсон наконец не выдержал. Он смотрел на Готта, выпучив глаза:

– Неужели все это могло произойти?

Тут вмешался Эплби:

– Нет. Это очень замысловато, но в данном случае не годится. Клэй слишком долго «преодолевал занавес», и отголоски сделались бы очень тихими. На самом деле они вообще бы стихли. Он отсчитывал время, потому что не хотел прерывать сцену.

Мэйсон достал большой носовой платок и громко высморкался.

– Я не сталкивался с такой замысловатостью с тех пор, когда читал жуткий роман «Убийство в зоопарке»…

– Клэй и герцогиня отпадают, – торопливо выпалил Готт. – Остаются двадцать семь.

– И, полагаю, еще двадцать семь пикировок, – заметил Мэйсон. – При таком темпе мы просидим здесь до полуночи.

– В пикировках рождается истина, – сказал Эплби. – Надеюсь, их будет немного. Итак, двадцать семь. Продолжайте.

– Так вот, сэр, на этом этапе – учитывая ваши слова о возможных сообщниках – мы должны провести разграничение. Нам следует разделить людей на три «класса». Первый: те, за кого могут поручиться другие в момент выстрела (хотя здесь снова может возникнуть версия сговора). Второй: те, кто не мог зарезать Боуза, напасть на Банни или быть связанными с одним или более посланиями. Третий: те, у кого нет алиби ни на одно из значимых событий.

Сначала возьмем людей, за которых могут поручиться другие. И тут, по-видимому, возникает упрощающий элемент, который, похоже, исключает сговор в этом смысле. Люди находились в группах. Если за человека ручаются, то в данном случае у него двое или больше поручителей в лице членов группы. Здесь нам необычайно повезло, однако я склонен полагать, что только здесь нам и повезло. Это означает, что эти люди – если отбросить почти нулевую вероятность многочисленного сговора – наверняка исключаются. Вот эти люди.

Два костюмера и камердинер герцога стояли у костюмерных кабинок и позвали одного из двух слуг. Это группа из четырех человек. Другой слуга находился в поле зрения мистера Готта и одной из дам-американок, мисс Стеллы Терборг: за него поручаются двое. Сам мистер Готт, мисс Стелла Терборг, мистер Ноэль Гилби и леди Элизабет Криспин стояли вместе вчетвером. Мистер Пайпер, мистер Поттс и лорд Траэрн стояли вместе втроем. Лорд Траэрн говорит, что он видел священника, доктора Крампа, и мисс Сэндис чуть поодаль. И поскольку эти двое ручаются друг за друга, за каждого из них могут поручиться еще двое. Наконец, мистер Такер, доктор Банни и еще одна мисс Терборг – мисс Ванесса. Эта группа несколько отличается от других, поскольку нет возможности взять показания у доктора Банни. Однако мне кажется, что ее можно принять. Вот пока все, что мы смогли узнать. Как я уже говорил, нам повезло, что мы так далеко продвинулись. У нас могли возникнуть ошибочные мнения и сомнения, однако этого не случилось. Если сделать скидку на замешательство и шок, мы считаем это неплохим результатом. Двадцать один человек исключается сразу же. Десять распределяются по остальным категориям.

– Не думаю, – усомнился Готт, – что это такой уж неплохой результат. Я был готов к замешательству и неразберихе, и все же мне кажется чрезвычайным, что в момент выстрела за кулисами оказались десять человек, невидимых друг для друга или для кого-то еще. И каждый из них, похоже, может предоставить вполне правдоподобное объяснение своих передвижений.

Мэйсон упрямо покачал головой:

– Причиной этому, сэр, стало отчасти освещение, а отчасти то, что эта зона была весьма замысловато огорожена и перегорожена: все эти кабинки и прочее. Добавьте сюда суету и неразбериху. И все они действительно вполне обоснованно объяснили свои передвижения. Я не смог подловить хоть одного из десяти. – Он повернулся к Эплби. – Продолжать по этому пункту?

Эплби кивнул.

– Герцог, спустившись со сцены после эпизода с молитвой, направился прямиком в небольшую каморку с телефоном за артистическим фойе. Он вспомнил, что хотел отдать распоряжения касательно вызова машин гостей после спектакля. По его словам, не успел он поднять трубку, как услышал выстрел и побежал на заднюю сцену. Здесь все в порядке. Миссис Терборг находилась одна в своей кабинке, Макдональд и доктор Биддл тоже. Мистер Марриэт был один в мужской туалетной комнате, куда выходят все кабинки джентльменов. Пока что можно сделать два заключения. Все эти люди вполне естественно объясняют свое местоположение, и все они утверждают, что находились на значительном расстоянии от сцены. Но последний пункт не столь убедителен: проворный и хитрый субъект мог, полагаю, вполне свободно проскользнуть из одного места в другое. И все же местоположение этих людей представляет куда меньший интерес, чем остающихся пяти, к которым я перехожу.

Мэйсон показался Готту человеком, исполненным решимости двигаться вперед и уверенным в том, что приближается к своей цели с каждой минутой. Стоявший рядом с ним погруженный в свои мысли Эплби представлялся воплощением осторожности и сомнения. Они, безусловно, прекрасно дополняли друг друга. Готт начал ощущать, что его эмпирические замечания по ходу расследования являлись весьма неэффективным способом высказывать свои возражения.

Мэйсон продолжал:

– Вот эти пятеро: мистер Коуп, сэр Ричард Нейв, профессор Маллох, мистер Джервейс Криспин и мадам Меркалова. Коуп, как мы знаем, находился на так называемой верхней сцене, прямо над местом преступления. Он был там один, и если это он убил Олдирна, то стрелял он через маленький люк. С ним пока все – он в любом случае находился близко. То же относится и к Маллоху. Маллох утверждает, что в момент выстрела поднимался по небольшой лесенке на верхнюю сцену. По его словам, ему пришло в голову посмотреть, как там Коуп. И опять, по-моему, все вполне логично. Он легко мог оказаться там незамеченным, поскольку лестница почти полностью скрыта за отделкой из шпунтовой доски. Но таким образом он оказывался очень близко от места преступления. Далее Нейв. Нейв стоял рядом с задними занавесами задней сцены, слушая эпизод с молитвой. По окончании его он постоял с минуту, после чего повернулся и пошел к артистическому фойе. Он успел пройти чуть больше полпути, когда услышал выстрел. Так что он тоже был рядом. И наконец, Джервейс Криспин и русская дама. Они вместе находились в артистическом фойе, когда им вздумалось взглянуть на публику. И снова все вполне логично, особенно в свете истории с портативным фотоаппаратом: несомненно, дама хотела увидеть, кто где сидел. Так вот, они вышли из артистического фойе и направились к сцене. Но у края задней сцены они разделились: Криспин пошел налево, а дама направо, так что задняя сцена скрывала их друг от друга. То есть каждый собирался тайком посмотреть через один из входов на главную сцену, расположенных по обе стороны задней сцены. И снова это вполне приемлемо, однако можно расценивать эти передвижения как начало скоординированного нападения. Оба сделались незаметными со стороны, а во «фланговом мешке» между ними находился лорд Олдирн, отделенный от каждого из них лишь двойными занавесами, образующими заднюю сцену.

Эплби вздрогнул.

– Боуз, – сказал он. – Между двойными занавесами, рядом с местом, где остановился Джервейс Криспин, находился Боуз – тот, кто мог видеть заднюю сцену.

Мэйсон кивнул:

– В этом и состоит версия о скоординированном нападении. Мадам Меркалова, скажем, должна была стрелять в лорда Олдирна, в то время как Джервейс Криспин каким-то образом отвлекал внимание Боуза. Только Джервейсу Криспину это не удалось.

– Это все теория, – заметил Эплби, – или ее часть. А теперь давайте выслушаем последнюю порцию фактов.

– Да, сэр. Эти факты касаются передвижений в иные важные временные отрезки тех десяти человек, чье местоположение не подтверждается на момент убийства Олдирна. Эти факты относятся к посланиям, убийству Боуза и нападению на Банни. И они являются фактами, как мы согласились, которые можно рассматривать как позитивно способствующие дальнейшему процессу исключения только в том случае, если мы отбросим возможность сговора. Вот они, так сказать, в сыром виде, поскольку мы еще не закончили проверку. Думаю, нет необходимости вдаваться в подробности. Изложу их сжато. Герцог не мог подбросить послание в машину Олдирна ни в Лондоне, ни позднее. Он не мог напасть на Боуза, он не мог напасть на Банни, он не мог быть на почте в Скамнум-Дуцисе в течение двух часов, в которые попадает время отправки телеграммы Джервейсу Криспину. То же относится к мистеру Марриэту: ничего из перечисленного он сделать не мог. Мадам Меркалова не обладает таким набором алиби, однако одно алиби у нее есть. Она не может аргументировать свои передвижения в те отрезки времени, когда произошли нападения на Боуза и Банни. Она заявляет, что в обоих случаях находилась одна в своей комнате. Нельзя, однако, утверждать, что у нее не было возможности послать телеграмму. В понедельник она уже находилась здесь и долго гуляла одна в парке. Но она не могла подбросить письмо в машину Олдирна. У доктора Биддла похожее частичное алиби, также убедительное по одному пункту. Он не мог убить Боуза: мы выяснили это у наших местных коллег. Он находился здесь и все время крутился вокруг них. Однако, похоже, он не может предоставить доказательств, что не залезал на крышу южной сторожки, не посылал телеграмму и не поднимался наверх после завтрака, чтобы ударить Банни по затылку. Нейв в том же положении, что и Биддл. Он чист только по одному пункту – нападению на Банни. В течение всего времени, когда оно могло произойти, он находился в зале вместе с вами и леди Элизабет. И наконец, у Джервейса Криспина есть алиби по всем пунктам, кроме одного. Он не мог побежать в деревню и послать телеграмму самому себе. Он не мог напасть ни на Боуза, ни на Банни. Однако он мог залезть на мостик над южной сторожкой и подбросить послание в машину Олдирна. Вот пока все, что у нас есть: остающихся четверых еще не допросили до конца. В настоящий момент положение таково: если мы допускаем возможность сговора, у нас десять подозреваемых в убийстве Олдирна и никаких явных способов двигаться дальше. Если мы отбрасываем сговор, то у нас остаются четверо, которых надо допросить. Есть возможность исключить кого-то из них. Заметьте, что нет никого, кому бы не удалось предоставить алиби – твердое алиби, даю гарантию – хотя бы по одному событию. Четверо остающихся – это Макдональд, миссис Терборг, Коуп и Маллох.

* * *

Воцарилось недолгое молчание. Мэйсон откинулся на спинку стула с видом человека, добросовестно выполнившего свой долг. Первым заговорил Готт:

– Весьма опрометчиво отвергать версию о сговоре, когда она явно бросается в глаза.

– Нам бросаются в глаза две версии, – ответил Эплби. – Первая из них включает сговор, а вторая фактически его исключает. Мы вновь вернулись к прежней ситуации с Джервейсом и Меркаловой, Джайлз. И конечно же, они снова довольно странно взаимодействуют. В критический момент они обходят заднюю сцену с обеих сторон, что наводит на мысли о чем-то большем, чем спланированный маневр. А когда мы начинаем изучать передвижения людей относительно других событий, мы обнаруживаем, что их алиби сходятся, словно частички головоломки. То, что не смогла бы сделать Меркалова – подбросить послание в машину Олдирна, – вполне мог бы сделать Джервейс. Вот вы сказали, что эта версия бросается в глаза. А как насчет мотива, заговорщического мотива? Их целью не являлся документ, составленный самим Джервейсом. Тогда какую цель они преследовали? В настоящий момент нет ни малейшего намека на мотив. Единственный мотив, который можно где-то отыскать, – это мотив, применимый к Маллоху. Но это, разумеется, другая версия, которая бросается в глаза. И она уводит нас от сговора. Полагаю, все мы согласимся, что если мотивом является месть за нечто случившееся давным-давно, то наличие сообщников представляется маловероятным.

– Тогда получается вот что, – сказал Мэйсон. – Если сговора не было, то у нас четверо подозреваемых: Макдональд, миссис Терборг, Коуп и Маллох, причем с сильным «упором» на Маллоха. Если сговор присутствовал, то к этим четверым мы должны добавить следующих вероятных убийц Олдирна: герцога, Марриэта, Биддла, Нейва, Джервейса Криспина и мадам Меркалову. В этом случае с «упором» на последних двоих. Однако подчеркну, что без сильного «упора». Должен признать, что взаимоувязанные алиби и передвижения на момент убийства сначала поражают. Однако впечатление об их блеске меркнет после того, как повнимательней к ним присмотришься. Вы подпали под это впечатление, мистер Готт, поскольку неразрывно связывали этих людей раньше, когда документ лежал на ковре.

Это здравое и логичное наблюдение Мэйсон, очевидно, припас в качестве последнего предварительного аргумента. Он начал набивать трубку и выжидающе смотрел на Готта, словно ждал обещанных мячей в свою сторону. Логика привела их к этой фазе расследования, если воображение позволит продвинуться дальше – тем лучше. Однако Готт тоже набивал трубку. Раскурив ее, он молча попыхивал, пока не раздался голос Эплби:

– Как вы думаете, Джайлз, мы куда-нибудь продвинулись?

– Полагаю, что у вас есть сдвиги. Я не рассматриваю смерть Олдирна как результат заговора. Исходя из этого и считая ваши пошаговые исключения верными, я признаю, что у вас четверо подозреваемых: Макдональд, миссис Терборг, Коуп и Маллох. Однако они не производят на меня того впечатления, которое должны были бы произвести. – Он сконфуженно посмотрел на бесстрастного Мэйсона. – На самом деле как подозреваемые они мне кажутся довольно бледными фигурами.

Однако Мэйсон никак не отреагировал на это. А Эплби, как и всегда в таких случаях, сказал:

– Продолжайте.

– Давайте приглядимся к ним поближе. Макдональд проработал здесь садовником где-то около сорока лет: сызмальства, как он сам бы сказал. Вы составили представление о нем: это строгий, спокойный, исполненный достоинства человек, несколько своенравный – своего рода квинтэссенция бескомпромиссного шотландского характера. Просто уму непостижимо, что он способен на убийство, причем не одно. К тому же против него вообще ничего нет, кроме рапорта местного сержанта, что нынче рано утром Макдональд зачем-то рыскал по залу. Почему-то я не придаю этому особого значения.

– Именно так, – кивнул Эплби.

– И все равно это нужно как-то объяснить, – возразил Мэйсон.

– Затем миссис Терборг. Разве она не представляет собой другой известный типаж? Рафинированная особа из Новой Англии с европейским образованием и привычками. И мы должны полагать ее виновной в двух убийствах, покушении на убийство и прочих бесчинствах, включая таскание трупа по особняку в предрассветные часы? Не понимаю.

– Именно так, – согласился Эплби. – Она и Макдональд на самом деле представляют собой два столпа добродетели, порожденных западным миром. Они, возможно, способны пойти на преступление, оказавшись в безвыходном положении, но они не решатся совершить одно убийство за другим ради спасения своей шкуры. Великолепный психологический довод. Продолжайте.

– Макс Коуп. Можно, конечно, предположить, что полубезумный старик решил убить Олдирна из-за какой-то давней смертельной обиды. Можно предположить, что Коуп рассылал послания. Он знал, откуда происходит послание Джервейса «Гамлет, отомсти!». И я помню, как он спрашивал, будет ли в зале детектив: это можно счесть подозрительным. Он довольно хитрый старикашка, возможно, зловредный. Но я не представляю, что у него хватило бы духу совершить все, что произошло. Я достаточно долго наблюдал за ним, и если он долгие годы не симулирует слабоумие, он просто не обладает остротой ума и решительностью, чтобы шаг за шагом проделать то же, что и преступник. Думаю, вы согласитесь, что одной хитростью здесь не обойтись. Здесь нужен ясный аналитический ум.

– Совершенно верно, – сказал Эплби. – Теперь Маллох, последний из четверки.

– Не забывайте, – вмешался Мэйсон, – что даже эти четверо оказались вместе только потому, что по ним нет достаточного количества данных. Именно их вскоре должен допросить инспектор Эплби. Кого-то из них можно будет исключить.

– Вполне вероятно, – сказал Готт, – что исключить можно будет их всех.

– Маллох, – вмешался Эплби, переменив тему, – известный ученый. Вот тут, Джайлз, вы не можете утверждать, что ученые иногда не ведут себя на редкость странно.

– Нет. Я не могу выдвинуть психологических доводов против Маллоха. И если Такер рассказал вам правду, то его рассказ производит яркое впечатление.

– Чистую правду, – подтвердил Эплби. – По крайней мере то, что описано в книге Андерсона. Это все здесь – подробный рассказ о якобитах и маллетах.

С этими словами он похлопал по лежавшей на столе книге.

– Я вижу, вы не теряли времени даром. Однако я считаю, что Маллох, возможно, автоматически исключится, по нашей версии об отсутствии сговора. Он прибыл в пятницу прямиком из Абердина.

Эплби кивнул:

– Да, знаю. И мы в этом скоро убедимся. Однако я оставляю его напоследок, так сказать, на закуску. – Он посморел на часы. – И это напоминает мне, что спокойной жизни нам осталось совсем немного. Начальник полиции графства уже направляется сюда. Он во весь опор примчался из Ирландии.

– Что он за человек? – поинтересовался Мэйсон.

– Очень смелый офицер. И совсем новичок в нашей работе.

– Ах вот как, – мрачно заметил Мэйсон и через мгновение добавил: – Однако мистер Готт еще не изложил нам все свои соображения.

Готт покачал головой:

– Это не то чтобы соображения. Я просто считаю, что существуют другие вероятные версии: у нас есть материал, который может прямиком привести нас к решению. Полагаю, нам нужно выяснить, почему Олдирна убили в то самое время и на том самом месте. То, что целью являлось просто «вписать» его смерть в контекст «Гамлета» и тем самым загадочным образом объявить о долгожданной мести – короче, «версия Маллоха», – кажется мне хитроумной, не вполне логичной. Обстоятельства совершения убийства были не просто театрально эффектными, но и имели структурную основу, понимаете? Вот мое первое ощущение.

– Да, – согласился Эплби. – Я тоже думал в этом направлении. Это случилось так, потому что должно было так случиться. Я вполне принимаю это в качестве общего посыла. То есть мне кажется, что преступник – такой субъект, который хотел, чтобы это произошло именно так. Однако в настоящий момент я не готов развивать эту мысль.

– Это первый момент, – продолжал Готт. – А второй заключается вот в чем: что-то пошло не так.

Мэйсон заворочался на стуле.

– Не так, сэр?

– С театральностью, с режиссурой. Даже если весь показной драматизм преследовал практическую цель, которая нам пока не известна, даже в этом случае драматизм как таковой доставлял убийце удовольствие. А потом произошла заминка. Что-то пошло не так.

Эплби приводил в порядок разбросанные по столу бумаги. Мэйсон глядел на Готта с каким-то ошеломленным уважением.

– Как вам это удалось, сэр? То есть откуда вы знаете?

– Я вполне готов поверить, что выгляжу ослом. Или, возможно, собакой, полагаю, что могу почуять след. Но мне кажется, я знаю, что внутреннее чувство драматизма – как и у убийцы – обостряется в процессе постановки пьесы. Однако вы не должны слишком серьезно относиться к моим словам. Я знаю, насколько это все витает в воздухе.

Эплби закончил прибирать бумаги.

– Начальник полиции, – сказал он, – увидит наши протоколы и описи на столе, даже если наши идеи витают в воздухе. Честное слово, по этому делу у меня тоже немало эфемерных измышлений. Во-первых, хотел бы я знать, почему меня постоянно манит образ Судьбы из «Предзнаменований»… – Он вдруг умолк и удивленно уставился на Готта. – Джайлз, какого?..

Взгляд Готта упал на верхний листок в одной из стопок. Он вскочил на ноги, схватил стопку бумаг и начал размахивать ею, как безумный.

– Джайлз, ради всего святого! Это лишь телеграммы, посланные по просьбам людей нынче утром. Что на вас нашло?

Но Готт выплясывал в таком возбуждении, что даже Мэйсон выпучил глаза.

– Да! – вскричал он. – Да! Да-да-да!

Он резко повернулся к Эплби:

– Я не закричу: Гамлет, отомсти!

Он обежал комнату и остановился.

– Была заминка! Конечно же, была заминка!

Он выбросил вперед руку и щелкнул пальцами, словно бился над решением трудной задачи. Вот уж действительно, подумал Эплби, Готт никогда так себя не вел.

– Произошла заминка, ужасная заминка. Но вот она, вот же она!

И он закружился по артистическому фойе, распевая:

– Приди сюда, таинственная ночь,

Закрой глаза сегодняшнему дню,

Рукой своей, окровавленной и незримой

Разбей мои оковы…

Из-за двери артистического фойе раздалось деликатное, но настойчивое покашливание.

– Начальник полиции графства, – объявил сержант Трампет.

5

– Прибыл Сэндфорд, – объявил герцог. Сэндфорд и был начальником полиции графства, но голос герцога прозвучал так, словно прибыла Последняя Надежда. – По собственному почину прервал свой отпуск в Ирландии и поспешил сюда. И как раз тогда, когда мы прекрасно поладили с этим скромным и ненавязчивым молодым человеком.

Герцогиня взглянула на часы.

– Как, однако, все неловко получилось! Он останется к ужину?

– И бегло обследует подозреваемых за супом? – намекнул Ноэль.

– Нельзя расследовать убийство без возникающих то и дело неловкостей, – спокойным тоном ответила миссис Терборг. – Возможно, Анна, он захочет поужинать с детективом. И, так сказать, обсудить… Как ты думаешь? Детектив кажется вполне…

– Да, – согласилась герцогиня. – Но я не знаю, как это все предложить.

– В последний раз, когда Сэндфорд у нас ужинал, – сказал герцог, – он начал с чепухи про сухую наживку, продолжил занудным описанием футбольного матча в Хэрроу и закончил нелицеприятными замечаниями по поводу портвейна. И все же, Анна, ты должна его пригласить, и пусть он взглянет на нас, как говорит Ноэль. Ступай же.

Герцогиня со вздохом поднялась со своего места.

– Тедди, – спросила она, – они, случайно, тебя не подозревают? Или тебя, Ноэль? Не могут же они подозревать Элизабет?

Герцог покачал головой:

– Не думаю, что у них есть основания подозревать кого-то из нас. – Он с удивлением взглянул на озабоченное лицо жены. – И мне не кажется, что мы обязательно должны чувствовать самоуничижение по этому поводу. У меня нет ни малейшего желания, чтобы обо мне сплетничали как о вероятном убийце Йэна.

– Ну, конечно же, нет. – Герцогиня затушила сигарету. – Но мне бы не хотелось сидеть сложа руки на виду у всех. И мне бы не хотелось, чтобы семья осталась от этого в стороне. Мы приглашаем массу людей, а потом убивают Йэна и мистера Боуза. Мы остаемся как бы ни при чем и зовем полковника Сэндфорда, чтобы тот подозревал бедняг, сидящих за столом. По-моему, это низко.

– Остается еще Джервейс, – весело произнес Ноэль. – Не уверен, что он у них все еще не на мушке. Так что шанс у семьи пока есть. Бодритесь, тетя Анна.

Тут в разговор решительно вмешалась миссис Терборг:

– Все это полная чепуха. Для начала все эти бедняги принимают полицию и все прочее как должное. Произошло нечто ужасное, и мы должны быть готовы к тому, что нас станут изводить допросами. И во-вторых, Анна, тебя совершенно не заботят все эти бедняги. Тебя заботит лишь то, что случилось, а переживания по поводу чувств твоих гостей – всего лишь защитная реакция светской дамы. И наконец, я уверена, что они просто не могут подозревать мистера Криспина. У них куда больше оснований подозревать его…

– Подругу, – твердым голосом закончила герцогиня. – Возможно, ты права, Люси. И спасибо за поддержку. А теперь пора встречать полковника Сэндфорда.

Герцог поднялся:

– Я тоже пойду. Бэгот должен спуститься в погреб и найти бордо похуже. Я дал себе слово никогда больше не угощать этого субъекта скамнумским портвейном.

Ноэль остался на террасе с миссис Терборг. Он с опаской смотрел на нее, без энтузиазма намереваясь приступить к своей работе. Однако мысленно он ощущал рядом с собой присутствие Дианы, непреклонной, словно гомеровская богиня, посылающая героя на подвиг. Несколько минут они непринужденно болтали. Затем миссис Терборг приготовилась уходить.

– Пора все же идти к себе, – сказала она.

Ноэль гнал от себя мысль о том, что произойдет, если он не воспользуется своим шансом.

– Послушайте, – начал он, – а вы никогда не гуляли у готического павильона Питера, миссис Терборг?

– У готического павильона?

– Да. – Ноэль тщательно скрывал свое рвение. – О нем никто не знает: он спрятан за садами с декоративными каменными горками. Я хотел бы показать его вам.

Миссис Терборг, возможно, сильно удивилась оказанному ей вниманию, однако внешне выразила лишь легкую благодарность.

– Как интересно… Этот Питер наверняка был чрезвычайно интересным человеком! Если у нас есть время…

– О да! – воскликнул Ноэль. – Идемте же.

И тут же искусно подбросил миссис Терборг приманку светской учености:

– Готический павильон, превращаемый в теплицу. Полагаю, идея взята из книги Хамфри Рептона «Теория и практика ландшафтного садоводства». Конечно, гораздо позже, поскольку Рептон умер – ведь так? – в самом начале восемнадцатого века. Обойдемте-ка вот тут. – И он повел миссис Терборг через сады.

Диана приготовила анкету. По ее словам, если умело получить ответы на все вопросы, то это пойдет на пользу будущему дипломату. Ноэль предпочел бы иметь анкету с собой на бумаге. Когда они репетировали с Дианой, все шло гладко и представляло собой невинную дружескую забаву. Однако теперь все пошло настолько не так, что Ноэлю показалось, что он все перепутал, как Питер Марриэт с репликами норвежского капитана. Или, возможно, причиной этому стало то, что ответы миссис Терборг кончались не там, где надо, так что было очень трудно перейти к следующему пункту. Миссис Терборг, казалось, еще не успела заподозрить подвоха, и когда он подошел к шестому вопросу, Ноэль начал ощущать уверенность в том, что обладает способностью к импровизации.

– Какая дивная вьющаяся роза! – воскликнула миссис Терборг.

Ноэль тотчас воспользовался возможностью задать седьмой вопрос. Он не понимал его, но Диана считала его особенно важным.

– Однако ужасно колючая, – ответил он. – Без садовых перчаток нечего и думать прикасаться к ней. Кстати, вы, случайно, не оставляли прошлой ночью в зале пару лайковых перчаток?

– Уверена, что нет, – твердо заявила миссис Терборг и смерила Ноэля долгим испытующим взглядом.

Ноэль почувствовал, как у него на спине выступает ледяной пот. Все это напоминало жуткую салонную игру, когда надо незаметно вплетать в разговор нелепые слова. И последняя попытка оказалась почти фатально неуклюжей и безрассудной. Нужно сбавить пыл и действовать с присущей Криспинам тонкостью.

Поэтому во время осмотра готического павильона он на время оставил вопросник и многословно рассуждал о Рептоне и Ланселоте Брауне.

– И в Скамнуме, Кавершеме Природа

Познала гениев Сальва́тора и Клода,

Пруды столь дивные, крутые водопады

Писал Рисдейл, покой ему отрада…

«Зарождение и развитие современного паркового искусства». Вам знакома эта книга? Чрезвычайно занимательно, не так ли?

Это действительно понравилось миссис Терборг. Экскурсия в павильон-теплицу на какое-то время имела огромный успех.

– Мэйсон, – непринужденно продолжал Ноэль, – в своих «Английских садах», романтической трагедии, чье действие разворачивается в английском парке… Так вот, полагают, что Мэйсон описал одну из скамнумских теплиц. Не эту, а классический зимний сад за оранжереей.

Возвысил он ее на ионических колоннах

Ротонду гордую, по обе стороны которой

Амфитеатром изгибались две больших веранды,

Оканчивавшиеся портиками дивными.

И все венчал большой стеклянный купол.

Весьма странно – привезти конструкцию теплицы из путешествия по европейским столицам. Вы часто бывали в Греции?

Миссис Терборг побывала и в Греции, и в Турции. Да, она несколько раз путешествовала по России. С другой стороны, это, возможно, представляло собой слишком изощренный подход к вопросам, касающимся Передвижений и Интересов, но проделано все было в высшей степени тонко. Ноэль снова сделался доволен собой, и все шло хорошо, пока они опять не оказались в садах с декоративными горками и он не перешел к пятнадцатому, почти последнему вопросу. Но именно на этом вопросе, хотя Ноэль считал его особенно искусно поданным, миссис Терборг запнулась.

– Прошу подальше руки, – сказала она.

Ноэль похолодел.

– О, послушайте, я ужасно извиня…

Но тут миссис Терборг нагнулась к бордюру.

– Видите вот этот побег с крохотными плоскими листьями? – спросила она. – Какое чудное название: «прошу-подальше-руки». Это льнянка. Когда кто-то к кому-то льнет, иногда говорят: прошу подальше руки. Да тут, я вижу, все: и девясил, и кирказон, и любисток, и розмарин, и мускатный шалфей…

Она продолжала упражняться в своей любимой сфере учености, пока они не дошли до дома. Ноэль не пытался отвлечь ее. Он заключил, как он позже объяснил Диане, что ему был сделан Намек.

* * *

И все же Диана не чувствовала себя обескураженной.

– Мы действуем, и весьма успешно, – заявила она.

– Действуем! Я успешно действовал на нервы мамаше Терборг, но что толку. И я вообще не вижу, представляют ли женщины какое-то поле для расследования. Разве что Меркалова внушает подозрения…

– Она та еще штучка, – злобно прошипела Диана.

– На самом деле мы видим в ней темную лошадку потому, что она наговорила о вас массу гадостей. И вот тут, мне кажется, нам надо остановиться.

– Затем, – продолжала Диана, – нам надо проникнуть в зал. Как думаете, удастся нам это сделать? Я хочу там пошарить.

– Пошарить?

– Ну да. Посмотреть, что да как. Ноэль, ну пожалуйста, протащите меня туда!

– Ну что ж, – ответил Ноэль, смягчившись, но все еще достаточно строго. – Поскольку за Терборг увиваться больше не надо, и при условии, что ни полицейские, ни старшие не станут слоняться там после ужина, полагаю, мы вполне сможем совершить рекогносцировку.

– Вот здорово! Однако, Ноэль, с Терборгами еще не все. Подумайте о двойняшках.

– Это все в прошлом. В настоящий момент я начинаю отвергать промискуитет.

– Спасибо. Но все же подумайте о них.

Ноэль послушно взмахнул рукой:

– Полагаю, именно так моя непреклонная тетушка Анна обращалась с молодым Тедди. Ну хорошо, я думаю о них. Что дальше?

– Разве не понятно… – Диана запнулась, увидев вышедшего на террасу Готта, который воззрился на них мечтательным взором. – Однако появился специалист. Мистер Готт, скажите, пожалуйста, если бы вы писали детектив, где Икс находится здесь, а Игрек находится там, вам бы не показалось, что два человека, могущие сойти друг за друга, – это ценная задумка?

Готт добрых десять секунд удивленно смотрел на нее.

– Просто бесценная, мисс Сэндис, бесценная, – ответил он.

Полковник Сэндфорд с грохотом повесил телефонную трубку.

– Это был министр внутренних дел, – объявил он. – Инспектор! Министр собственной персоной. Мы должны действовать.

– Он сказал, что мы должны действовать? – тихо спросил Эплби.

– Нет, нет. Совсем не это. Но он озабочен, чрезвычайно озабочен.

– Мы все озабочены, сэр, – мрачно произнес Мэйсон.

– Именно так. Однако мы должны быть готовы ускорить это дело. Ускорить, понимаете? Итак, инспектор, на какой стадии сейчас расследование? Я в огромной мере полагаюсь на вас, полагаюсь. Итак, что вы выяснили? Доложите, что вы разузнали.

Эплби не считал горевшего служебным рвением начальника полиции слишком зловредным человеком. Он ответил, тщательно подбирая слова:

– В настоящий момент ситуация обстоит следующим образом, сэр. Мы пытаемся разделить людей на три группы. В первую группу входят те, кто не мог застрелить лорда Олдирна. Во вторую группу входят те, кто мог застрелить лорда Олдирна, но не мог совершить одно или более из сопутствующих действий: разослать послания, зарезать Боуза и напасть на Банни. В третью группу, которую мы сейчас пытаемся определить, входят те, кто мог застрелить Олдирна и совершить все остальное. Незадолго до вашего прибытия нам оставалось допросить четырех человек. Только эти четверо могли совершить все вышеуказанные действия. Так что вы понимаете, где мы оказались. У нас, так сказать, осталось четыре возможности доказать вероятность того, что преступление совершил один человек. Если эти четверо смогли бы доказать, что они принадлежат ко второй группе – к тем, кто мог застрелить Олдирна, но не мог совершить всего остального, – тогда мы бы столкнулись с несомненным фактом наличия сговора. Фактом того, что у преступника был один или несколько сообщников.

– Понимаю, понимаю. На самом деле, если эти четверо окажутся во второй группе, вы вернетесь в изначальную точку отсчета.

– Вовсе нет, сэр, – терпеливым тоном возразил Эплби. – Мы просто вернемся к более обширной группе людей. К десяти, если быть точным, которые могли застрелить Олдирна, но не могли совершить одно или более из последовавших действий. Для них, на самом деле, нам придется искать сообщника или сообщников.

– Понимаю, понимаю. Прошу прощения, что схватываю все не так быстро, как вы. Однако если эти четверо как-то окажутся во второй группе, то это по крайней мере сильно затруднит работу?

– Именно так, сэр. Поэтому сейчас мы используем свой последний шанс. Четверо оставшихся людей – это старший садовник Макдональд, престарелый мистер Коуп, дама из Америки миссис Терборг и профессор Маллох.

– Коуп – это тот самый? Он писал портрет моего деда. Чертовски хорошо получилось.

– Да, сэр, – вежливо ответил Эплби. – Так вот, мы заинтересовались Макдональдом, поскольку сегодня рано утром он вел себя подозрительно. Его обнаружили что-то ищущим в зале, и он придумал историю о поиске трубочки для нюханья табака. Однако я не возлагал на него больших надежд из-за послания, подброшенного в машину лорда Олдирна. Для этого у него была единственная возможность, когда он поравнялся с ехавшей по южной дорожке машиной, и подбросить что-то было чрезвычайно трудно. На самом же деле Макдональд повел нас по ложному следу. Он не мог убить Боуза, он даже не мог отослать телеграмму из Скамнум-Дуциса. Так что он совершенно явно попадает во вторую группу.

– Но все же в чем-то подозревается? Что он там искал в зале?

– Я получил от него объяснения на этот счет, хотя и не без труда. Они звучат странно, почти фантастически, но я склонен им верить. Несколько дней назад Макдональда уговорили прочесть малый Катехизис и одно из стихотворений Бернса для американского филолога доктора Банни. Чуть позже, к своему величайшему раздражению, Макдональд узнал, что все его «декламации» записывались аппаратом Банни, с помощью которого, как вам известно, сэр, было передано одно из посланий. И когда Макдональд услышал о том, что аппарат Банни связан с посланиями, он буквально вышел из себя. Ведь он считал, что мы постараемся вычислить злоумышленника с помощью записей Банни – что мы и собирались предпринять, когда на Банни напали, – и все связанное с этой машиной неизбежно всплывет в суде. Так вот, он и мысли допустить не мог о том, что его «декламации» Бернса и Катехизиса будут заслушаны в суде присяжных. Поэтому он решил завладеть нужным роликом, который, по его убеждению, все еще был в аппарате. Сам же аппарат находился в артистическом фойе, и именно его-то он и искал. Как я уже сказал, все это странно. Однако мне кажется, что это вполне сочетается с характером Макдональда, и я склонен верить ему.

– Вот так конфуз, – произнес Сэндфорд. – Полагаю, его все-таки стоит привлечь. Однако, если все так и окажется, думаю, можно посмотреть на это сквозь пальцы. Я не очень-то его виню.

– Нет, сэр. Главный же момент состоит в том, что Макдональд отпадает как преступник-одиночка. И если быть кратким, Коуп и миссис Терборг также явно попадают во вторую группу. В таком случае у нас остается единственная, так сказать, бутылка.

Начальник полиции поразмыслил о подобающем обстановке поведении и решил рассмеяться. Рассмеялся он громогласно.

– И если эта бутылка вдруг разобьется, тогда в деле окажется замешанным более чем один субъект. Маллох, вы сказали? Он что, подозрительнее остальных?

– Да, сэр, в некотором роде. Я решил заняться с ним последним на случай того, что это может привести его в замешательство. Он в особом положении: единственный, кому пока что можно предъявить хоть какой-то мотив.

– Ах да, мотив! – нетерпеливо воскликнул Сэндфорд. – Мотив. Да, конечно, что чрезвычайно важно. Рад, что вы искали мотив. Я как-то о нем позабыл. Просто потрясающе – я совсем не подумал о мотиве.

– Да, сэр. Существует история, очевидно, имеющая под собой существенные основания, о чем-то вроде смертельной вражды между Маллохом и Олдирном. Что-то уходящее корнями в их студенчество.

– Вот как! – откликнулся Сэндфорд. – Тогда следует привести Маллоха сюда. Конечно, неудобно докучать почтенному джентльмену – но это необходимо. Я просто молча посижу рядом, и все. Пригласите-ка его.

– Слушаюсь, сэр.

* * *

Нейв вошел к себе в спальню и закрыл дверь. Солнечный луч, скользнув по горизонтали, упал на разложенный на стульях вечерний наряд. Человек пришел и ушел.

Нейв приблизился к окну и рассеянно выглянул наружу. Затем его взгляд остановился на вершине Хортон-Хилл. Толпа, тележки мороженщиков – все оставалось на своих местах. Он мрачно улыбнулся собравшейся вдали публике, как может улыбнуться ученый, получив желаемый результат. Затем повернулся и возбужденно зашагал взад-вперед по комнате, движимый то ли нетерпением, то ли сомнением, то ли еще каким-то неконтролируемым внутренним импульсом. Он внезапно остановился, словно пытаясь взять себя в руки, неторопливо разделся, отправился в ванную и открыл воду. Затем он вернулся.

Стоя посреди спальни, он неохотно, словно в трансе, перевел взгляд в дальний угол комнаты. Затем усилием воли он заставил его вернуться к запонкам. Однако его взгляд упрямо стремился в сторону.

Нейв подошел к книжной полке. Затем осторожно, словно совершая что-то запретное, снял оттуда книгу.

* * *

Мэйсон с казенной вежливостью поставил еще один стул.

– Профессор Маллет? – спросил Эплби.

– Маллох.

Маллох выглядел не более строго, чем обычный известный ученый муж. К тому же он не казался взволнованным.

– Маллох, прошу прощения. Хотел бы извиниться перед вами, что вызвал вас последним и почти прямо перед ужином. Боюсь, мы несколько бессистемно приглашали людей и беседовали с ними.

– Несомненно, – ответил Маллох. Он спокойно смотрел на Эплби через стол. Предстоял настоящий поединок, и в этом Эплби убедился сразу, как только осознал, что Маллох намеренно дал ему это понять. Это была объявленная дуэль с глубоко скрытым в ней непонятным наслаждением, свойственным участникам подобных поединков.

– Мистер Маллох, вы весьма интересуетесь «Гамлетом» и по этой причине прибыли в Скамнум, чтобы принять участие в постановке?

Маллох осторожно размышлял над этой линией нападения. Эплби вдруг подумал: а если он сразу запротестует, что вполне могло быть? Этот вопрос больше подходил адвокату в суде, нежели полицейскому, бравшему показания у возможных свидетелей. Но Маллох ответил на него подробно и не торопясь:

– Да, я опубликовал работу об этой пьесе под названием «Демонстрация насилия», по большей части относившуюся к литературной критике. – Литературная критика, как подразумевал тон ответа, являлась «отдохновением» ученого от более серьезных вещей. – И когда меня пригласили приехать, я с радостью согласился. Мистер Готт, хотя в большей степени является специалистом по текстам, высказал интереснейшие мысли касательно драмы в целом. Я с интересом ждал разговоров с ним.

Воцарилось недолгое молчание. Сэндфорд подумал, что все это напоминало начало ответственного матча – медленную и осторожную «пристрелку». И забыв о том, что министр внутренних дел ожидал незамедлительных действий, он принялся слушать.

– И как и большинство остальных, вы фактически согласились принять участие в постановке до своего прибытия сюда?

Маллох ответил на явный и скрытый вопросы:

– Да, я не думал, что окажусь тут не к месту. Подбиралась весьма представительная труппа.

И это было правдой. Не существовало бы никаких оснований утверждать, что он проявил подозрительно непрофессиональное легкомыслие, оказавшись там, где находился убийца Олдирна, – в постановке.

– Кстати, вы знакомы с семьей?

– Я немного знал герцогиню. Однако я приехал, как уже говорил, по большей части благодаря содействию мистера Готта.

– Вы знали лорда Олдирна?

– Мы когда-то вместе учились в Эдинбурге. Потом мы довольно часто встречались.

– И вы хорошо знакомы с мистером Коупом?

– С Коупом? Только понаслышке и по его работам. Не припомню, чтобы мы с ним встречались раньше.

– Понимаю. Мне казалось, что вы, возможно, друзья, поскольку вы собирались навестить его на верхней сцене, кажется, почти в момент смерти лорда Олдирна. Разве ваш визит не помешал бы ходу пьесы?

– Я просто собирался несколько мгновений постоять в тени и взглянуть на холст Коупа. Он приглашал меня туда чуть ранее, когда мы с ним обсуждали, насколько он может продвинуться в написании картины за время представления.

Эплби знал, что это правда и что это один из самых сильных козырей Маллоха. Однако тот выложил его на стол, не придав ему никакого значения.

– Но вы ведь на самом деле так и не поднялись на верхнюю сцену?

– Нет. Я добрался до середины небольшой лестницы – полагаю, одолев с десяток ступеней, – когда услышал выстрел. На несколько секунд я застыл, гадая, что же могло случиться. Потом я почувствовал запах пороха и понял, что произошло нечто серьезное. Я повернул назад и спустился вниз как раз тогда, когда начали сбегаться люди. Как я понимаю, никто из них не видел, как я спускался по лестнице. Там стояла ужасная неразбериха.

– Совершенно верно, – сказал Эплби. – Однако вы, сэр, находились в исключительной близости от места преступления. Возможно, ближе всех, за исключением мистера Боуза. Можете ли вы каким-то образом нам помочь? Возможно, у вас есть какая-то информация или предположения?

Маллох не спешил с ответом.

– У меня нет никакой особой информации, иначе бы вы давным-давно получили ее вне зависимости от нашей запоздалой беседы. – Он мрачно улыбнулся Эплби. – Мое же мнение касательно этого дела вряд ли чем-то отличается от вашего. Прежде всего я бы предположил, что количество разнесенных в пространстве действий, совершенных преступником, является едва ли не ключевым фактором в его поимке.

Это звучало как уверенное заявление, но это могло быть блефом.

– Да, мы вскоре должны к этому вернуться. Но меня не оставляет мысль о «Гамлете», о том факте, что лорд Олдирн погиб в середине постановки. Я подумал, не могли бы вы, с вашим знанием пьесы, помочь нам в этом аспекте?

– Не думаю, что смогу, – ответил Маллох.

– Я особо думал о мотиве. Существует наделенный богатым воображением преступник…

– Неуместный посыл, инспектор. Лучше скажите «прихотливый преступник». – Эплби спокойно воспринял эту академическую поправку. – Существует преступник с причудливым или вовсе фантастическим складом ума. Он убивает лорда Олдирна при причудливых или фантастических обстоятельствах и для достижения цели идет на огромный риск. Почему?

– Предположительно потому, что преступник, как и Гамлет, представляет себя стремящимся к возмездию. Убить свою жертву посреди пьесы означает заявить об этом – пусть грубо, бесцеремонно и фантастично.

Наступила пауза. Затем Эплби продолжил:

– Размышляя подобным образом – признаюсь, так я и думал, – можно ли продвинуться дальше? Можно ли, например, определить вид возмездия, которым одержим Гамлет и наш предполагаемый преступник?

Маллох ответил медленно, но без заминки:

– Возможно, это довольно тонкая ниточка, однако по ней можно, разумеется, продвинуться вперед, причем более чем в одном направлении. Есть, например, мотив для мести Гамлета: тема наказания за братоубийство, кровосмешение и узурпацию власти. В нашем преступнике нужно искать что-то равнозначное этому. Или можно отказаться от мотива мести Гамлета и рассмотреть ее характер. В большинстве случаев это отложенная месть. Именно об этом всегда спорят касательно «Гамлета»: почему он медлит?

На сей раз молчание затянулось. Маллох стоял непоколебимо, как скала. Было ясно, что он заранее прокрутил в голове дело против себя и намеренно сделал его обсуждение неизбежным. Обладал ли он мощным резервом? Эплби очень опасался, что да: непоколебимым алиби в Абердине. Он решил зайти с другого конца.

– Мистер Маллох, самый безопасный способ совершить убийство – это не привлекать к себе внимание: выстрел в безлюдном месте, удар ножом в толпе. Когда убийство происходит при необычных обстоятельствах – как убийство лорда Олдирна, – существуют два вероятных объяснения. Первого мы уже коснулись. Преступник, возможно, страдающий психическими отклонениями, желает воплотить в жизнь некую фантазию, убить странно или напоказ. Второе объяснение убийства, сопровождающегося странными или необычными обстоятельствами, состоит в том, что предпринимается попытка вовлечь в него невинного человека, подставить его. Отмеченные особенности обстоятельств имеют место, поскольку они на кого-то указывают. Вы следите за моими мыслями?

– Подозреваю, – ответил Маллох, – что я их предваряю.

Полковник Сэндфорд заморгал, услышав этот едкий ироничный ответ. Мэйсон невозмутимо записывал. Эплби произнес:

– Похоже, что так.

После чего снова наступило молчание.

– Если вы хотите выслушать мое мнение, – продолжил Маллох, – о вероятности моделирования обстоятельств с целью обвинить невинного человека, я его выскажу. Я считаю эту вероятность малой.

Это прозвучало слишком хладнокровно. Эплби вдруг решил играть в открытую:

– Я выдвигаю версию, что некий неизвестный субъект, прочитавший книгу Андерсона или обладавший другой информацией, застрелил Олдирна после того, как состряпал всю эту интермедию «Гамлет, отомсти» с целью обвинить в убийстве вас, профессор Маллох. Вы считаете это маловероятным?

Маллох мрачно кивнул головой:

– Вы, несомненно, хотите выдвинуть предположение, что эта версия должна обладать для меня определенной привлекательностью. Возможно, что и так. Однако с точки зрения человека, привыкшего взвешивать свидетельства и доводы, я не могу ее принять.

– Соблаговолите объяснить – почему?

– Разумеется. Во-первых, это полная чушь. Не существует никого, знавшего или не знавшего о выходе писанины Андерсона, кто хотел бы навести на меня обвинение в убийстве. Это факт, с которым человек, возможно, знаком. Во-вторых – и это произведет на вас большее впечатление, подобная версия не выдержит логического разбора и анализа. Подбрасывая послания и убивая Олдирна таким образом, как это проделал преступник, он подвергался смертельному риску. Прежде чем решиться на это, можете не сомневаться, он хотел бы быть более или менее уверенным в достижении своей цели – то есть в обвинении меня. Мог ли он с точки зрения здравого смысла рассчитывать на такую ситуацию, в которой он оказался бы чист, а я – скомпрометирован? Думаю, нет. И в конечном итоге его метод подставить меня, предлагаемый вами, почти наверняка окажется способом оправдать меня. Эти послания, которые, в конце концов, лишь косвенно указывают на меня, на самом деле станут фатальной угрозой провала плана. Уму непостижимо, что он должен подробнейшим образом знать обо всех моих передвижениях с точностью буквально до минуты, чтобы быть уверенным, что на одно или больше посланий у меня нет твердого алиби. А при наличии единственного твердого алиби весь рискованный и тщательно продуманный план тотчас рухнет. Любезно выдвинутая вами версия рассыпается.

– Я склонен согласиться с вами, – кивнул Эплби.

Перед его внутренним взором предстала стена без бутылок и далекие, вымощенные брусчаткой улицы Абердина. Маллох достаточно гладко подошел к последнему козырю Эплби – алиби на ранние послания.

Маллох тихо продолжил:

– И факт того, что я, вероятно, не обладаю «прикрытием» для любого из значимых отрезков времени, является поразительным обстоятельством, на которое, вероятно, не рассчитывал ваш предполагаемый преступник.

На какое-то мгновение Эплби не придал значения этим словам, но затем он понял заключавшийся в них смысл.

– Ах да, – так же спокойно ответил он. – Сейчас мы к этому подойдем. Вы должны понять, что вопросы, направленные на установление алиби, являются стандартной процедурой и задаются всем.

– Несомненно, – согласился Маллох.

– И что информация, которую вы по своей воле предоставляете нам в помощь, может быть по вашему желанию предана временному умолчанию до тех пор, пока вы не получите юридическую консультацию.

– Именно так, – сказал Маллох.

– И что все сказанное вами будет занесено в протокол и может быть использовано как против вас, так и в вашу пользу.

– Несомненно, – произнес Маллох.

– А теперь, с вашего позволения, мы пойдем от позднего к раннему. Нападение на доктора Банни нынче утром между девятью тридцатью и десятью часами. Никто не упомянул, что находился в вашем обществе, так что я полагаю…

– Сразу после завтрака я отправился в библиотеку и находился там один.

– Благодарю вас. Вы никого не встретили по пути туда или обратно?

– Нет, никого.

– Убийство мистера Боуза между часом сорока и двумя часами ночи.

– Вскоре после досмотра в зале я направился к себе в комнату и оставался там.

– Благодарю вас. Большинство людей, конечно же, поступило так же. Время убийства лорда Олдирна мы уже обсуждали. Теперь обратимся к посланиям. Я понимаю, что вы прибыли из Абердина…

Маллох спокойно вынул карманные часы и посмотрел на них.

– Весьма жаль, что я не успею переодеться к ужину, – произнес он. – Возможно, это ускорит дело, если я объясню, что больше недели находился в Лондоне, прежде чем приехал в Скамнум.

Эплби смерил Маллоха суровым взглядом.

– Но у всех создалось впечатление…

– Именно что. Дело тут в так называемом общественном увиливании. Меня очень звали приехать пораньше, однако, хотя я и с нетерпением ждал постановки, мне не особо хотелось участвовать в долгих приготовлениях. Так что я отговорился большим объемом работы в Абердине и условился приехать сюда в пятницу после ужина. На самом деле я ожидал именно такого развития событий. Однако выяснилось, что я смог освободиться на неделю раньше. Поэтому я воспользовался возможностью поехать в Лондон и поработать в библиотеке Британского музея. Затем я прибыл сюда в пятницу вечером, как и было условлено. И я решил, что нет необходимости объяснять мои предшествовавшие передвижения.

– На самом деле вы дали понять, что прибыли прямиком из Абердина?

– Косвенно – возможно, что так, – невозмутимо ответил Маллох.

– Поступило пять посланий, о которых нам известно. Если снова двинуться назад, то одно из них прозвучало по радиограммофону в ночь на воскресенье. Не думаю, что у вас более чем у кого-либо из остальных, спавших в доме в ту ночь, есть алиби на этот предмет?

– Уверен, что его нет.

– Так же, как и касательно послания, прозвучавшего за завтраком в субботу из аппарата доктора Банни? Думаю, вам объяснили принцип действия этого устройства вскоре после вашего приезда в пятницу вечером?

– Да. Алиби нет.

– Так же – снова, как у остальных – касательно письма, отправленного в пятницу мистеру Гилби из Уэст-Энда?

– Алиби нет. Отправку письма мог устроить любой.

– Совершенно верно. А теперь вы не могли бы подробно описать все ваши передвижения в пятницу до прибытия сюда?

– Я приехал в Британский музей к десяти и работал в библиотеке, иногда перебрасываясь взглядами со знакомыми мне людьми, до половины первого. Затем я взял такси до клуба «Атенеум», где мы договорились пообедать с проректором Кадвортского университета. Он посредственный ученый, но заслуживающий доверия свидетель. В его распоряжении был лишь час, и мы расстались с ним без четверти два. Стоял прекрасный день, и я решил прогуляться по Сент-Джеймскому парку. Я взял такси и вернулся в музей в самом начале четвертого.

– Во время прогулки вы не встретили никого из знакомых?

– Никого.

– Вы могли находиться рядом с квартирой лорда Олдирна у Пиккадилли около двух часов и подбросить послание в его машину?

– Если бы я знал, что машина Олдирна стояла у Пиккадилли, я бы, несомненно, оказался рядом с ней в нужное время.

– Благодарю вас. Остается лишь один важный временной отрезок, относящийся к телеграмме, посланной мистеру Джервейсу Криспину из Скамнум-Дуциса. Вы можете припомнить события восьмидневной давности, то есть прошлого понедельника?

– Да, – ответил Маллох. – В тот день я отправился на Хортонские скачки.

Мэйсон с хрустом сломал карандаш. В мертвой тишине это прозвучало как выстрел. Затем Эплби спросил:

– И вы все еще отвергаете мысль о том, что вас подставили?

– Да. Я бы не ухватился за нее, даже как за соломинку. Убежден, что здесь имеет место совпадение, и ничего больше.

– Вы можете рассказать о ваших посещениях скачек?

Однако сарказм вопроса не произвел на Маллоха ни малейшего впечатления.

– Разумеется. Возможно, оттого, что я – человек из народа, я люблю вращаться среди простых людей. Причиной тому отнюдь не любопытство и наблюдательность: я просто люблю смешаться с толпой. Это моя маленькая слабость – просто иногда исчезнуть на несколько часов. И в понедельник я просто отправился туда экскурсионным поездом, побродил в толпе у беговых дорожек и вернулся тем же путем.

– И вы, конечно, не встретили никого из знакомых?

– К счастью, нет. Или, возможно, к несчастью. Поскольку я полагаю, что являюсь единственным, кто подходит под все ваши желаемые условия. Кто мог на самом деле совершить все деяния, не так ли? – Лицо Маллоха побледнело, но по-прежнему сохраняло спокойствие.

– Профессор Маллох, при условии, что все деяния совершены одним человеком, вы единственный, кто может быть ответственен за них. – Эплби умолк. В наступившей мертвой тишине он начал перечислять: – Два убийства, нападение на Банни, пять посланий…

Вдруг пронзительно зазвонил телефон. Эплби взял трубку.

– Алло… – Он вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул, потом нажал на рычаг, отпустил его и резким тоном произнес: – Коммутатор? Откуда поступил этот звонок? Откуда?..

Он положил трубку и обвел взглядом находившихся рядом с ним.

– Шестое послание, – объявил он. – Снова строка из «Гамлета» и снова о мести: «И ворон, каркая, ко мщению зовет». Похоже, что злодейства еще не закончились.

Мэйсон спрятал блокнот в карман. Сэндфорд выругался.

– Откуда?! – взревел он. – Черт подери, они определили?!

Эплби замялся.

– Ну, сэр, – ответил он, – явно не от профессора Маллоха.

С этими словами он выбежал из комнаты.

* * *

Десятью минутами позже Эплби сбегал по лестнице и налетел на облаченного в изящный смокинг Готта.

– Когда прибыл Сэндфорд, я не посмел даже приблизиться, – сказал Готт. – Как дела?

– К худшему. Бутылок на стене не осталось. Маллох был последним и только что случайно упал. Так что все, как вы предсказывали. Что касается версии убийцы-одиночки, то исключены все до единого. Теперь ключевое слово – «сговор».

Готт покачал головой:

– Если я это предрекал, то я ошибался. И кажется, что я ничего не предрекал. Я говорил лишь о том, что в методе исключения слишком много случайных элементов. Можно запутаться. И кто-то запутался. Я все еще могу найти вам убийцу-одиночку.

Эплби уставился на своего друга.

– Черт возьми, можете! И, полагаю, расскажете мне все о шестом послании?

– Было шестое послание? Возможно, я вам его процитирую. «И ворон, каркая, ко мщению зовет».

Эплби буквально подпрыгнул:

– Джайлз! Как вы узнали?

– С помощью вашего любимого метода, Джон. Исключением.

Эплби взял его под руку.

– А вот тут, – произнес он, – настало время неторопливой беседы скромного ученого с полицией.

6

– Уверен, – начал полковник Сэндфорд, стоя у камина и говоря несколько застенчивым и в то же время отеческим тоном, – что все вы пережили очень непростое время, очень непростое.

Уже был произведен арест, известия о нем облетели весь дом, первое потрясение улеглось и начало сменяться огромным облегчением: безумный кошмар неизвестности и напряженного ожидания закончился. И вот теперь, в половине десятого вечера, начальник полиции собрал небольшую группу людей в малой гостиной. Он явно был доволен, ликуя от осознания того, что предпринял энергичные действия и что в Уайтхолле воцарилось спокойствие. Однако держался он скромно и полуофициально, что делает солдата, выступающего в роли полицейского, еще более привлекательным в глазах обитателей Скамнум-Корта. И эта линия поведения являлась совершенно правильной. Герцог мог бы взять обратно свои замечания по поводу портвейна.

– Время смятения и тревоги, – подчеркнул полковник Сэндфорд. – И поэтому я считаю, что вы вправе получить объяснения по поводу того, как разрешилось это дело. – Он на мгновение задумался. – Возможно, это не совсем верное выражение. Точнее сказать, вправе получить объяснения, каким образом мы достигли теперешнего положения дела. И поскольку все вы, согласно статус-кво, будете привлечены в качестве свидетелей, я не думаю, что мне следует посвящать вас во все оперативные подробности. Это будет выглядеть некорректно, весьма некорректно. Однако я намерен попросить мистера Готта, который систематизировал и свел воедино все факты, изложить вам краткое описание дела. Будьте любезны, мистер Готт.

Мистер Готт выглядел так, словно у него полностью отсутствовало желание быть любезным. Однако он отовсюду ощущал на себе выжидательные взгляды, от которых не было спасения. Отказаться значило выставить себя фокусником, сходящим со сцены, так и не продемонстрировав широко разрекламированного трюка. Готт поглубже вжался в глубокое и просторное кресло и начал осторожным и вместе с тем непринужденным тоном:

– Дело изобиловало противоречиями, и даже теперь трудно разобраться в них. Например, существовали все признаки преднамеренного убийства, к тому же убийства, в буквальном смысле объявленного под звук фанфар. Однако я не знаю, что убийство замышлялось. И я совершенно уверен, что не существовало намерения стрелять в лорда Олдирна. Когда появились первые подозрения в этом, действительно можно было увидеть некоторые признаки определенности.

По малой гостиной пробежал шепот, приглушенный и какой-то хрупкий, словно стоявшие вдоль стен китайские вазы. Он напоминал нетерпеливое бормотание публики перед волшебным появлением Исчезающей Дамы.

– И вновь загадка казалась непостижимой. Но в каком-то смысле она не задумывалась таковой. И когда понимаешь, что она таковой не задумывалась, появляется шанс, что она таковой не окажется. Если это не совсем понятно, я изложу иначе. Дело отличалось театральностью. Как все мы с самого начала ощутили, в нем присутствовал элемент показной демонстративности. Что же именно выставлялось напоказ? Я стал свидетелем интересного разговора по этому вопросу между мистером Эплби и сэром Ричардом Нейвом. Мы подробно остановились на точке зрения о том, что демонстрировался мотив, что особые обстоятельства гибели лорда Олдирна содержали в себе таинственную и вместе с тем очень реальную манифестацию мотива. Так вот, мотив, уже объявленный в посланиях, присутствовал – месть. Учитывая главную проблематику «Гамлета», мы сошлись на концепции отсроченной мести. В данном случае мы оказались недалеки от истины, поскольку подобная точка зрения, мне кажется, неоднократно высказывалась. Тем не менее разработка выставленного напоказ мотива оказалась своего рода отвлекающим фактором. Она отвлекала от вопроса: демонстрировалось ли что-нибудь еще?

Отсутствие ответа на этот вопрос, как мне кажется, откладывало решение на очень долгий срок. Мистер Эплби, проанализировав все события, ставшие ему известными и с которыми он столкнулся, пришел к заключению, что главным в деле стал элемент сговора. В конечном итоге ему пришлось иметь дело со значительным числом людей – по-моему, с десятью, – любой из которых мог быть убийцей Олдирна. Однако каждому из них потребовался бы сообщник для совершения одного или более действий, предположительно связанных с делом. Так вот, расследование только лишь по этим направлениям в конце концов закончилось бы ничем: по той простой причине, что сговора не было. После этого было бы вполне естественно выяснить, каким образом преступнику удалось проделать все самому, создав видимость того, что было невозможно совершить все им содеянное, не имея сообщника. Но это расследование также оказалось бы безуспешным, поскольку оно основывалось бы на неверном посыле. Факты таковы: мистеру Эплби представлялось, что ни один из причастных людей не мог совершить всех действий. На самом деле один из них мог совершить все. Однако внешние признаки противоположного явились не чем-то подстроенным преступником, а цепью случайностей.

Таким образом, я говорю, что решение откладывалось на долгий срок при отсутствии ответа на вопрос: демонстрировалось ли что-нибудь еще, кроме мотива? И этот вопрос должным образом не рассматривался. Так получилось, что в определенный момент ответ на него оказался у меня под самым носом. Вы поймете излагаемую мной точку зрения, хотя изложить ее – это на самом деле предугадать. В этом деле присутствовал элемент тщательно спланированного поединка. Преступник выставлял напоказ некоторые вещи, которые можно было заметить или не заметить. На самом деле он вводил извращенный соревновательный элемент. И во время совершения всех своих действий преступник не сделал ни одной ошибки: улика находилась лишь там, где она подбрасывалась.

Однако теперь позвольте мне задать некоторые вопросы в том порядке, в каком они возникали.

Почему лорда Олдирна убили посреди постановки «Гамлета»? Это первый вопрос, и не понадобилось много времени, чтобы понять, что он недостаточно точно поставлен. Лучше сформулировать его так: почему лорда Олдирна убили в третьем акте, четвертой сцене, на двадцать третьей строке «Гамлета», поставленного в Скамнуме? Вот тогда появлялся очевидный ответ: потому что лорд Олдирн находился один в небольшом замкнутом пространстве и потому что в тот момент все в пределах слышимости ожидали, что он станет действовать определенным образом. Он должен был позвать на помощь.

Теперь из заключения экспертов – полагаю, из наличия микрочастиц пороха – нам известно, что лорда Олдирна застрелили с довольно близкого расстояния. Отбросив вероятность того, что в него стреляли сверху, становится ясно, что убийца вышел на середину задней сцены. Здесь возникает второй вопрос. Зачем убийца сделал это? Зачем отказываться от безопасного прикрытия занавесов, откуда тоже можно выстрелить, и выходить, весьма вероятно при этом попадая в поле зрения суфлера? Три вещи предлагают ответ: послания, ответ на первый вопрос и некоторое навязчивое воспоминание о балете «Предзнаменования», о котором мне поведал мистер Эплби. Мистер Эплби вспомнил Судьбу или Участь, чью угрожающую фигуру внезапно замечаешь стоящей на краю сцены. Судьба, воздаяние, месть – вы видите, какую цепочку выстроил мистер Эплби. Вы также видите, что должно было произойти на задней сцене. Мститель, уже столь явно угрожавший Олдирну посланием, подброшенным в его машину, должен был выступить вперед, несмотря на огромный риск быть замеченным мистером Боузом, и лицом к лицу сойтись со своей жертвой. И вы представляете особое наслаждение, которое сулило это действие. В те предсмертные секунды, когда Олдирн узнает напавшего на него и его намерения, он окажется беззащитным. Он мог бы позвать на помощь словами, машинально пришедшими ему в голову, – и никто в зале не усомнился бы в том, что это слова зовущего на помощь Полония: «Помогите! Эй!» И это со структурной точки зрения объясняет, почему убийство произошло именно в этом месте «Гамлета», и относительно этого любое декоративное представление о манифестации присутствующего в пьесе мотива являлось вторичным. Все это было задумано с дьявольской изощренностью.

Готт умолк – и умолк посреди гробовой тишины. На какое-то мгновение кошмар сгустился снова, даже несмотря на то что он начал рассеиваться. Но вскоре Готт продолжил – тихим, почти неохотным тоном:

– Полагаю, что мистер Эплби, хотя он об этом ничего не скажет, додумался до всего этого гораздо раньше меня. Однако следующий пункт удалось раскрыть мне. Так же, как он ощущал смутные параллели с «Предзнаменованиями», так и меня не покидало навязчивое ощущение по поводу постановки, что что-то пошло не так. Эффект получился не таким, каким задумывался. Я долго ломал над этим голову и не мог найти какого-либо объяснения. По направленности против лорда Олдирна все было продумано досконально. Затем я заметил, что чего-то не хватало в другом аспекте – в аспекте преподнесения публике. Публике наверняка что-то представлялось: мы все разделяли уверенность в наличии показного элемента. Работал человек с артистическим складом ума, и я чувствовал, полагаю, сосредоточившись на театральных эффектах, что из идеальной схемы выпало что-то, чего не смог устроить этот дьявольски изощренный ум. И наконец я нашел это недостающее звено. Состояло оно в том, что убийство заявило о себе пистолетным выстрелом. Выстрел потрясает сам по себе. Однако все выглядело бы куда более эффектно, если бы Гамлет отодвинул занавес, как это предусмотрено ходом пьесы, и обнаружил бы, что Полоний-Олдирн действительно мертв! Почему Олдирна убили так «шумно»? Не лучше ли, например, тихо ударить его ножом и оставить лежать, чтобы Гамлет открыл его публике? Некоторое время я размышлял над этим вопросом и нашел его, как, возможно, сделаете и вы, довольно странным: утонченной игрой воображения. Так что я на время отложил его в сторону. Я не осознавал, что, размышляя над ним, я размышлял над сутью дела.

Готт снова умолк.

– Я не осознавал, – продолжил он, погруженный в свои мысли, и не заметив произведенного его словами непонятного эффекта, – чрезвычайно важной связи между убийством Олдирна и тем, что «друг» мистера Эплби Счастливчик Хаттон все-таки не забыл в Скамнуме свою шляпу.

Снова воцарилось молчание. Где-то в глубине комнаты растерянно вздохнул Питер Марриэт, проскользнувший туда без приглашения. Все сказанное как-то не укладывалось у него в голове.

– Не знаю, можно ли было в тот момент догадаться, где скрывается истина. Однако этой ночью я стал свидетелем разговора, который на самом деле мог дать ключ к разгадке. Если бы я или мистер Эплби ухватились за эту ниточку, мы, очевидно, разгадали бы тайну неким драматическим способом. А вовсе не так, как раскрыли ее: по свидетельствам и уликам, которые убийца, движимый извращенным стремлением к соревнованию, намеренно предоставлял нам.

Теперь позвольте мне на секунду обратиться к мотиву. Поиски мотива, как я уже сказал, в некотором смысле отвлекали от ответа на вопрос: что же еще убийца мог вкладывать в свой манифест, в демонстрацию? Тем не менее поиски мотива дали определенные результаты. Преступление – убийство Олдирна, сделавшее произошедшее позже убийство Боуза лишь следствием, – казалось совершенным на почве страсти и эмоций, вполне вероятно, основанным на идее мести или воздаяния, как это на первый взгляд следовало из посланий. Месть или воздаяние за что? Или, если учитывать основную проблематику «Гамлета», запоздалая или отложенная месть за что?

Полагаю, что мистер Эплби уделял должное внимание тому, что можно назвать «манифестационным» фактором. При этом он не забывал о ситуативной причине смерти Олдирна, произошедшей именно там, где она случилась: о постановке жертвы в ситуацию, когда она напрасно станет звать на помощь. Он взял за основную доминанту пьесы идею отсрочки, а затем попытался интерпретировать преступление как акт отмщения за некое личное оскорбление, имевшее место давным-давно. Однако на меня произвело впечатление нечто, сказанное сэром Ричардом Нейвом, в разговоре, о котором я упомянул. Полагаю, он хотел сказать, что очень запоздалая месть произведет – по крайней мере, на некоем интеллектуальном уровне – ошеломляющее впечатление, если только причина предполагаемого оскорбления все еще присутствует. В качестве примера он привел украденную вещь, до сих пор выставляемую напоказ. Теперь в умозрительно выстраиваемом мистером Эплби деле, в детали которого мне нет нужды вдаваться, появилась так называемая украденная вещь, о которой ему рассказал мистер Такер. Однако имелись все основания полагать, что эта украденная вещь давным-давно исчезла со сцены. Поэтому я склонялся поразмыслить над другим предположением, выдвинутым Нейвом. Запоздалая месть, предположил он, могла стать следствием ожесточенного и непримиримого идеологического конфликта, тянувшегося долгие годы. Это меня заинтересовало. Ведь тогда как в версии мистера Эплби фигурировал молодой и несдержанный Йэн Стюарт из далекого прошлого – слишком далекого, как мне представлялось, – то другая версия относилась к современному лорду Олдирну, государственному деятелю и философу, к человеку, иногда использовавшему свою власть для обращения своих философских воззрений в практическую плоскость. На самом деле я чувствовал, ища подобный мотив, что приближался – и если бы только приближался – к психологической вероятности в отношении интеллектуально развитых и просто широко мыслящих людей, собравшихся в этом доме. Вы скажете, что люди не совершают убийств с целью защитить свои идеологические воззрения, и уж тем более ради доказательств их верности. Они убивают из-за страха, алчности или из-за отклонений на сексуальной почве. Однако это, вероятно, не в полной мере относится к нашему времени.

Готт умолк, словно ища способ сжато и ясно выразить свои мысли.

– Разве сегодня по всему миру мы не сталкиваемся с угрожающим ростом идеологической нетерпимости, и разве террор и насилие не занимают умы все большего числа людей? И все это вбивание беззакония и примитивных инстинктов в рамки «суровой, но справедливой» философии, «мироустройства» или идеологии, которые должны и станут главенствовать, – разве это не то, что влечет и манит нестойких от природы людей, несмотря на личные убеждения каждого из них? Современный мир полон безумных толп жертв и палачей. Мы сплачиваемся миллион за миллионом, и шестьдесят миллионов готовы ненавидеть и убивать. Убивать, как мы убеждаем себя, во имя идеи. И нам ли удивляться, когда то тут, то там кто-то убивает просто потому, что ненавидит? И просто потому, что ненавидит идею?

На этой стадии, полагаю, можно было бы раскрыть преступление, обладая достаточно острым умом. Однако я не обладаю подобной проницательностью, а мистер Эплби в это время был занят совершенно иным, но очень серьезным делом, о котором я вскоре упомяну. Так что решение пришло не драматическим, а случайным путем. Я говорю «случайным» без малейшего преувеличения. Вышло так, что у преступника есть некий родственник. Он не имеет к делу ни малейшего отношения. Но если бы этот родственник не существовал, мы бы, к своему стыду, никогда бы не обнаружили, что преступник дерзко подписывался под убийством, причем не однажды, а раз за разом.

Малую гостиную начал медленно окутывать вечерний мрак. Последний луч заката скользнул по плечам Анны Диллон на портрете работы Уистлера, висевшем на стене, и погас. Голубые и серебристые ночные пейзажи, ранние работы Коупа в стиле пуантилизма, броские и яркие картины Диллона словно бы плыли по стенам. В открытое окно ворвался порыв холодного ветерка, прошуршал сквозь стоявшие в огромной вазе цветы и заставил кого-то робко пересесть подальше от окна. А голос Готта продолжал, отдаляясь и становясь все холоднее:

– Смею заметить, что если бы у сэра Ричарда Нейва не было брата, также занимающегося медициной, то он так бы и остался вне подозрений.

Он навлекал на себя подозрения. Полагаю, он знал о своем безумии, что создаваемый им состязательный элемент представлял его здравую половину, с научной беспристрастностью взиравшую на его растущее безумие и пытавшуюся не допустить, чтобы безумец не вырвался на свободу. Возможно, это слишком сложно, что это одна из тонкостей его профессии. Мы никогда этого не узнаем. И я не забываю, что в юридическом смысле Нейв не безумен, далеко не безумен. Я не отрицаю, что в последнем случае он не невменяемый преступник, а просто преступник.

Он навлекал на себя подозрения серией показных действий, не скрытно намекая на свой мотив, а почти в открытую заявляя о себе. Эти показные действия – я имею в виду, конечно же, послания – подверглись тщательному изучению. Но именно эта тщательность скрывала содержавшийся в них ключевой момент. Касательно посланий мистер Эплби задавался двумя вопросами: когда и как? Когда их послали? Каким способом? Какой из возможных подозреваемых мог составить и отправить то или иное послание? Существовал, конечно же, другой вопрос: зачем эти послания? Однако ответ казался столь очевидным, что над этим аспектом долго не раздумывали. Послания являлись просто способом актерствующего преступника объявить о своих намерениях. «Гамлет, отомсти!» Это первое послание, отправленное мистеру Криспину в палату общин, и на нем не стоит долго останавливаться. Там все просто и по существу: сочетание угрозы и предстоящей постановки пьесы. Второе послание – лорду Олдирну – в свете последовавших событий видится прибавляющим мрачного драматизма. В машине, провезшей лорд-канцлера под стенами Скамнума, найдены слова леди Макбет о еще одной предопределенной жертве.

Охрип и ворон,

Тот, что прокаркал с моих стен

О Дункана зловещем появлении.

Следующее послание, адресованное мистеру Гилби, содержало пару строк из «Тита Андроника», которые лишь повторяли мысль о мести.

И прошепчу им имя страшное свое:

То месть, она заставит всех обидчиков дрожать.

Слово «обидчик», сделало послание чуть более конкретным. Тем не менее именно на этом послании мистер Эплби задержался, чтобы задаться очень важным вопросом: зачем все эти послания? Они производили неодинаковый эффект. Зачем преступник, столь аккуратный в своих «демонстрациях», отправил целых пять посланий с различной степенью воздействия? Ответ мистера Эплби, разумеется, оказался точным: разнообразие посланий представляло собой вызов. Преступник как бы заявлял: «Смотрите, сколько посланий я могу отправить, и всякий раз по-иному, и все мне сходит с рук». Но кроме вопроса «Зачем столько много посланий?» существовал еще один вопрос: зачем именно эти послания?

И именно этому вопросу следовало стать главенствующим после следующего послания, прозвучавшего из диктофонного аппарата доктора Банни: «Я не крикну: Гамлет, отомсти!» Способ доставки этого послания был эффектным, однако само послание кажется бессмысленным. В свете последовавших событий какую цель могло преследовать подобное «отречение»? И тут я должен сказать, что мне стыдно за себя. Мне не удалось сразу же определить источник этого послания. И с каким-то упрямством, которое, возможно, вызовет сочувствие у профессора Маллоха, я отказался от поиска источника. Я не придал этому делу особого значения и не собирался терпеть поражение по поводу того, что я знал наверняка. На самом же деле фраза «Я не крикну: Гамлет, отомсти!» происходит из стихотворения Сэмюеля Роулендса «Ночной ворон». Я вспомнил об этом в тот момент, когда случайно взглянул на телеграмму Нейва, отправленную им сегодня утром под наблюдением полиции и отменявшей прием пациента. Обычно телеграммы подписываются только фамилией, но поскольку у Нейва есть брат, тоже занимающийся медициной, он расписывается иначе. Я взглянул на подпись «Р. Нейв» и сразу же почувствовал, что тут кроется нечто, похожее на анаграмму.

Воцарилось недолгое молчание. Питер Марриэт, слишком зачарованный происходящим, преодолел свою застенчивость и спросил:

– Скажите, пожалуйста, а что такое анаграмма?

– Когда вы из букв одного слова или нескольких слов, путем их перемещения, получаете другое слово. Здесь же я обратил внимание на согласные «р», «н» и «в» в подписи «Р. Нейв», – нравоучительно ответил Готт, – и, меняя их местами, получается «в», «р» и «н», то есть те, из которых складывается слово «ворон». Другими словами, Нейв – хотя и весьма изощренным способом, что характерно для нынешних психоаналитиков – поставил свою подпись под двумя из пяти изначальных посланий. На самом деле под тремя. Ворон охрип, цитата из «Ночного ворона». И второй отрывок из «Макбета», который прозвучал ночью из радиограммофона и который я выключил перед словами не о вороне, а о карканье и «грачином лесе». Когда нынче вечером мистер Эплби сообщил мне, что получено шестое послание, я смог дословно разгадать его. Поскольку было одно послание, самое меткое из всех, которое не поступило: послание, где ворон, месть и «Гамлет» связаны воедино. Большинство из вас помнит, что я имею в виду: восклицание Гамлета в пьесе «И ворон, каркая, ко мщению зовет». Мистер Эплби почти ждал дальнейших посланий. И эти слова Гамлета были сказаны ему по телефону несколько часов назад. Звонок, как смог сообщить ему телефонист из коммутатора, был сделан из комнаты Нейва. Когда мистер Эплби ринулся туда, он обнаружил рядом с телефоном принадлежавший Нейву томик Шекспира, открытый на той самой странице. На полсантиметра ниже этой строки экспресс-анализ выявил свежий отпечаток указательного пальца правой руки Нейва. Это стало концом – или совсем не концом – дела. Повторяю, в Нейве присутствовало нечто, что не позволило убийце скрыться. Он дал полиции ниточку, и когда расследование, казалось, застопорилось, снова подбросил улику. «И ворон, каркая, ко мщению зовет».

* * *

Готт слегка переменил позу.

– Я сказал – совсем не концом дела. Даже на этой стадии существовала загвоздка. Но прежде чем перейти к ней, позвольте мне вкратце изложить то, что, по моему мнению, произошло, и рассказать о некоторых важных моментах, которые я еще не упомянул, например, о железном кресте.

Не будь железного креста, я полагаю, не было бы и убийств. И именно из-за железного креста возникла та заминка в деле в том аспекте, как оно видится публике. Однако начну с самого начала.

Вот лорд Олдирн, подлинный символ некоего старого миропорядка. Он, повторяю, государственный деятель, философ и теолог. Его творения широко известны, они стоят на полках большинства думающих людей, включая, как мне известно, мистера Эплби. И вот снова сэр Ричард Нейв, другая типичная фигура: ученый, закоренелый номиналист, воинствующий атеист – в чем многие из вас сумели убедиться из разговоров с ним – и ярый обличитель суеверий, духовенства, обрядничества и всего прочего. Что же происходит потом? Решает ли Нейв покончить с символом всего, что противостоит ему? Думаю, что нет. Но он совершает нечто другое. Частично из-за некой потребности своего характера и частично, как я предположил, подвергнувшись влиянию нынешнего идеологического терроризма, он начинает плести паутину разрушительных фантазий вокруг фигуры Олдирна. У меня в голове засели две его фразы, по-моему, сказанные им относительно детективных романов и фильмов-боевиков: «здоровая трансформация подавляемых преступных наклонностей в фантазии» и «предохранительные клапаны». Сейчас вполне возможно, что придумывание воображаемых преступлений есть «здоровая трансформация» и все такое. Я не знаю. Но то, что сделал Нейв, представляло собой нечто иное: он начал обдумывать и представлять себе преступление против реального человека, которого он по-настоящему ненавидел. Вообразить, что это являлось предохранительным клапаном, – психологический дилетантизм. И настал момент, когда влечение перешло границы фантазии и стало мало-помалу воплощаться в реальность.

Именно это я имел в виду, когда говорил, что убийство в некотором смысле не являлось предумышленным. Даже когда появились послания, ситуация складывалась лишь таким образом, что фантазии угрожающе вышли из-под контроля. Я не знаю, когда Нейв обзавелся револьвером, но именно на это действие я бы указал, если бы мне пришлось определять момент, когда безумие возобладало. Он вооружался на случай всяких неожиданностей.

Однако, как я уже сказал, он не намеревался стрелять в Олдирна: револьвер служил для обороны. Его захватывала и неумолимо влекла вперед уникальная драматическая возможность, возможность противостоять Олдирну в истинном образе Возмездия и убить его в тот момент, когда он напрасно зовет на помощь. Мне кажется, он планировал зарезать Олдирна, так же, как зарезали Боуза, и оставить тело, чтобы его обнаружил Гамлет. Это была навязчивая фантазия, и можно сказать, что стечение обстоятельств окончательно лишило его разума. Но даже тогда все могло остаться чистой фантазией, а послания – невинной причудой, которой так и не нашли бы объяснения. Фатальной поворотной точкой стало появление железного креста.

И вот, почти прямо под рукой, над епископским креслом должен был стоять тяжелый железный крест. Какое жутко символическое и ритуальное значение приобрели бы его действия, если бы он смог схватить этот символ и вышибить мозги своей жертве! Так что он отказался от кинжала, который намеревался использовать, однако на крайний случай оставил револьвер.

Тогда почему его план не сработал? Зачем он стрелял? В идеале можно было бы найти ответ – и, соответственно, вплотную приблизиться к поимке преступника – на основании двух моментов, которые я упомянул: подслушанный разговор и шляпа, не принадлежавшая Счастливчику Хаттону. Короче говоря, мистер Эплби нашел шляпу в комнате лорда Олдирна и заключил, что это шляпа не его, поскольку по размеру была больше остальных шляп лорд-канцлера. Однако есть определенное условие, что чья-то новая шляпа будет по размеру больше, чем его же старая: если тот страдает от болезни Педжета.

Если Готт наслаждался странным поворотом, который принимал его рассказ, то он и виду не подал. Его голос звучал почти бесстрастно.

– Лорд Олдирн был смертельно болен. Однако откуда вдруг такие страсти вокруг обсуждения медицинских тонкостей диагностики между Нейвом и доктором Биддлом в разговоре, подслушанном в зале мной и мистером Эплби? Я припоминаю, что они говорили. Нейв сказал: «Явно локализованная форма. Леонтиаз костный». А доктор Биддл ответил: «Леонтиаз раскосый! Простая, генерализованная болезнь Педжета». И по поводу этого Нейв жутко разозлился. Почему? Ну, я не хочу и не могу вдаваться в медицинские тонкости. Скажем, было так. Нейв, по существу, говорил следующее: «В тот момент, когда я собирался нанести удар, я вдруг вспомнил полузабытую общую медпрактику. Я увидел, что хочу пробить патологически толстый и плотный череп, напоминающий слоновую кость. Поскольку я не мог рисковать, я отбросил крест и вместо этого выстрелил». А доктор Биддл, в сущности, ответил вот что: «Вы ошиблись. Череп, конечно, аномально толстый, но отнюдь не аномально плотный – скорее, наоборот». Другими словами, Нейв использовал револьвер и тем самым свел на нет предполагаемый эффект, поскольку, внезапно убедившись в смертельной болезни Олдирна, из-за недостатка знаний не смог поставить, так сказать, «молниеносный» диагноз. Он предполагал, что ударит по чему-то вроде бильярдного шара. На самом деле это было не так. Его удар вполне мог достичь цели. И эта ошибка уязвила его тщеславие. Доктор Биддл говорит мне, что если бы Нейв основательно не подзабыл общую медпрактику, он бы давным-давно определил недуг Олдирна по характерной сгорбленной походке и другим симптомам.

Именно вопрос о внезапном изменении плана является наиболее яркой отличительной чертой дела. Именно там преступник столкнулся с непредвиденным. И именно там он мог быть схвачен, так сказать, случайно, нежели по уликам и намекам, которые он добровольно предоставлял. Компетентный человек – проницательный судмедэксперт, – послушав профессиональные разговоры в зале, полагаю, мог бы сделать на основании этого далеко идущие выводы. В любом случае именно здесь становится очевидной вся причудливость и извращенность дела. Рассказывая о нем ради красивости и интриги, здесь вполне можно бы и закончить. Тем не менее существует еще один немаловажный фактор, который я должен разъяснить.

Даже с учетом всего этого в деле против Нейва существовала загвоздка, некая нестыковка. Мистер Эплби, как вы помните, в своем расследовании достиг определенного этапа, на котором он исключил возможность совершения преступления одним человеком. Анализируя события, связанные со смертью Олдирна, с точки зрения того, что было известно и доказано касательно передвижений людей, он выяснил, что никто не мог совершить всех действий один. У убийцы должен был быть сообщник. Был ли он у Нейва? Преступление, которое ему вменяется – воплощение своей фантазии в реальность, – не из тех преступных деяний, где можно ожидать наличие сговора. Тогда что же представляло собой истинное положение вещей? Нельзя было доказать, что Нейв не мог отправить любое из посланий. Нельзя было доказать, что он не мог убить Олдирна. Нельзя было доказать, что он не мог убить Боуза. Однако можно было убедительно доказать, что он не мог напасть на доктора Банни. В момент нападения Нейв разговаривал в зале с леди Элизабет, мистером Эплби и мной. Казалось бы, что логично в первую очередь искать вероятного сообщника Нейва. Но сообщника у него не было.

Рассмотрим взаимоотношения всех этих событий, на которые опирался мистер Эплби при использовании метода исключения. Послания явно согласуются между собой и связаны с убийством Олдирна. Вне всякого сомнения, отправлявший их субъект прямым образом замешан в этом убийстве. Затем возьмем смерть мистера Боуза. Ей существует лишь одно разумное объяснение: его убили потому, что он что-то знал о смерти Олдирна. Вот теперь мы подходим к нападению на доктора Банни.

Было ли это нападение наряду с другими событиями связано с убийством лорд-канцлера? По существующей версии выходит, что да. Нынче утром за завтраком мистер Клэй высказал предположение, что аппарат Банни, являющийся высокоточным диктофоном, может содержать некую улику или ниточку. С его помощью можно определить голос, пусть даже изощренно измененный, который продиктовал послание «Я не крикну: Гамлет, отомсти!». В связи с этим, предположительно, преступник всполошился и вскоре напал на доктора Банни с целью завладеть потенциально инкриминирующим его валиком. Эта версия подкрепляется тем фактом, что искомый валик, подписанный «Любопытное послание», действительно исчез. Однако остается вопрос, является ли это единственным возможным объяснением нападения на Банни, является ли это убедительным или даже вероятным объяснением. Зачем, к примеру, едва не убив человека, красть из его комнаты нечто, что вполне можно похитить без применения насилия? Для подобного похищения была масса времени между замечанием мистера Клэя за завтраком и тем моментом, когда Банни отправился к себе. Так вот, я считаю, что вполне доказуемо, что нападение на Банни не являлось ни делом рук убийцы, ни его сообщника. Оно относится к совершенно другому делу.

Общеизвестно, что события, свидетелями которых мы стали, осложнились версией о возможном шпионаже. У лорда Олдирна был с собой важный документ, и его безопасность вызывала тревогу. На самом деле бумага находилась вне опасности, но, тем не менее, тревога была вполне обоснованной. Шпионы, охотившиеся за этой бумагой, находились среди нас. Их возможные действия в огромной мере вызывали беспокойство и озабоченность мистера Эплби, о чем я уже говорил. Однако их работа не увенчалась успехом. Они не имели к убийствам никакого отношения, и предполагалось, что они исчезли со сцены. Однако они в конце концов заявили о своем присутствии весьма небезуспешными действиями, поскольку нападение на Банни представляет собой их последнюю попытку завладеть документом.

Позвольте мне задать два вопроса. Как именно напали на Банни? Его ударили сзади по голове в темном коридоре неподалеку от его комнаты. Где находился документ в момент нападения? В кармане у мистера Эплби. Пожалуйста, взгляните на мистера Эплби.

Ярко вспыхнул свет. Все недоуменно уставились на Эплби. Это произвело яркий, хотя и немного банальный эффект, который Готт позволил себе в конце своего рассказа.

– Вы тотчас же увидите, что я имел в виду. Первое, о чем я вскользь упомянул в разговоре с мистером Эплби о Банни, это то, что они с ним похожи. И то же самое мистер Эплби говорит мне. Раут, здешний эконом, спутал его с Банни. Так вот, шпионы, догадавшись, что документ перешел в руки мистера Эплби, предприняли последнюю отчаянную попытку. Однако человек, которого они приняли за мистера Эплби, направляющегося в комнату Банни для проведения расследования, на самом деле оказался самим Банни. И когда они поняли, что их план провалился, они очень ловко похитили «Любопытное послание», тем самым отведя от себя подозрение в нападении и искусно «переведя стрелки» на убийцу. С осознанием этой простой последовательности событий последние аргументы в защиту Нейва теряют всякий смысл.

Долгое молчание, воцарившееся в малой гостиной, вскоре нарушило все сильнее доносившееся снаружи звяканье стекла.

– Ага, – произнес герцог. – Виски? Ну что ж, идемте же, идемте.

Часть четвертая

Эпилог

Что, привидение опять сюда являлось?

1

– Да, они вправду все ушли, – сказал Ноэль, осторожно заглянув внутрь. – И все это вполне естественно. Все разрешилось, и только священнику осталось пробормотать поминальную молитву по падшему неверному.

– Вперед! – свирепо рявкнула Диана, втолкнув Ноэля в зал.

* * *

Готт недоуменно смотрел на Эплби.

– Вы хотите сказать, что воздержались бы? Вы не нашли все это убедительным?

Эплби беспокойно расхаживал по комнате, словно чего-то ожидая.

– Я не воздерживался, когда вы все это вывалили Сэндфорду. И разумеется, все было убедительно, даже очень. Вот только, мой дорогой Джайлз, вы излагали все это со своих позиций. Знаете, чего не хватало?

– Чего же?

– Опытного адвоката по уголовным делам, чтобы высмеять вас в суде. – Голос Эплби звучал сухо, но без злобы или сарказма.

– Что, все так плохо?

– Ну, взять хотя бы эпизод с черепом Олдирна. Прозвучит ли это убедительно, убедительно в суде, если его станет опровергать ловкий юрист?

– Но все же сходится.

– Именно так. И я думаю, что это триумф. Однако не кажется ли вам, что суд упустит тот факт, что это триумф вашего ремесла – захватывающей беллетристики? Все могло произойти именно так. Звучит прекрасно. Но не существует ровным счетом никаких доказательств того, что Нейв вообще брал в руки этот крест, прикидывал плотность черепных костей Олдирна или смазал весь драматический эффект, использовав револьвер. Адвокат минут за десять докажет, что все это – прекрасный вымысел.

– Вы не верите?..

– Да при чем здесь я! Моя работа – думать о судье и присяжных. И когда я смотрю на дело с их точки зрения, мне становится страшно. Скажем, мне нужны доказательства.

– Послания.

– Подброшены.

– Свежий отпечаток пальца Нейва на строчке про ворона. Вы обнаружили его через три минуты после того, как из его комнаты поступило послание. Это и есть доказательство. Вы же сами говорили, что отпечатки пальцев помогают ловить преступников пачками. Нейв знал, что нельзя оставлять никаких следов на револьвере или на кресте. Однако, проведя пальцем по странице «Гамлета», он как-то об этом не подумал.

– Да, этот отпечаток… – Эплби рассеянно пинал по ковру какой-то воображаемый предмет. – Именно на основании этого отпечатка я некоторым образом дал согласие на действия Сэндфорда. Сказать по правде, если Нейв пойдет под суд и его признают виновным, то этот отпечаток спасет меня от позора. – Эплби застыл как вкопанный. – Он говорит, что принимал ванну.

– Во время шестого послания? А что он говорит об отпечатке?

Эплби почти снисходительно покачал головой:

– Слава богу, он пока еще об этом не знает. Пока придержим этот отпечаток. И обещаю вам, что к нему потребуется прибавить что-то еще. Нужны доказательства – вот в чем штука. Кстати, Джайлз, о мотиве. Вам не кажется, что вы немного увлеклись?

– Возможно, я его немного утрировал.

– Именно так. В каком же нестабильном мире мы нынче живем. И поэтому некий Ричард Нейв, возведенный в рыцарское звание, обладающий одними убеждениями, злодейски убил некоего Йэна Стюарта, барона Олдирна, обладавшего другими…

– Право же, Джон.

– Хорошо, хорошо. Но я говорю лишь то, что будет представлено в суде. Они сведут все к тому, что дело станет выглядеть именно так. А какие у нас доказательства? В случае с Маллохом у нас, по крайней мере, имелась реальная смертельная вражда, и мы могли предоставить ее свидетелей. Однако с Нейвом у нас нет ни единого свидетельства того, что он вынашивал хоть какие-то планы мести Олдирну – с момента рождения и по сей день включительно. Все сказанное вами о силе безличной идеологической ненависти может действительно оказаться сущей правдой. Однако среди присяжных не будет тех, кого вы называете «интеллектуалами и широко мыслящими людьми». Там будут мясники и пекари – что, возможно, и к лучшему. И они окажутся основательно сбитыми с толку, когда им скажут, что в деле нет личного или частного элемента и что Нейв – убийца, поскольку он является закоренелым номиналистом, отвергающим мотивированность субъективно понимаемой эпистемологической проблемы…

– Я не…

– Но именно это они и скажут! И я сам вам говорил, что мотив слаб. Он частично исходит из вашего образа мыслей, Джайлз. Если говорить о ненависти, то никто не ненавидит открытого и воинствующего атеиста вроде Нейва столь сильно, как запутавшийся и апологетический агностик вроде вас, сознательно увязший в постулатах христианской традиции.

Готт быстро провел рукой по волосам.

– Все верно, – ответил он. – Полагаю, что вскоре вы сможете убедить меня, что я свалял страшного дурака.

– Дело в нас, а не в вас. Однако главный вопрос – доказательства. Согласитесь – нам не хватает доказательств.

– Да, но я хочу услышать ваше мнение, Джон. Если взять дело против Нейва в моей трактовке, есть ли там что-то, чему вы откровенно не верите?

– Да, есть. И именно это заставляет меня думать, что дело еще не закончено. Разумеется, без большего количества доказательств мы проиграем в суде. Не думаю, что вы действительно разъяснили загвоздку, то есть происшествие с Банни и не подлежащее сомнению алиби Нейва на этот счет. Я согласен с сильной стороной вашей аргументации: зачем нападать, если можно просто украсть? Но дальше этого я пойти не могу. Я не представляю себе шпионов, ведущих меня по всему Скамнуму. И что бы там ни говорили вы и ваш драгоценный близорукий Раут, я не могу представить себя в качестве двойника Банни. Если бы речь шла о настоящих двойниках, например, о близняшках Терборг, я бы принял эту версию. Но дело в том, что сходство не такое уж близкое. Прежде чем вот так ударить человека по голове, неплохо бы удостовериться, кого бьешь. И это адвокат распознает в вашей версии как еще один элемент беллетристики. Мне нужно более правдоподобное объяснение случившегося с Банни. Пока что я знаю, что это станет слабым местом в версии.

Готт задумчиво взглянул на Эплби.

– Кажется, вы вообще не верите моей версии.

– Нет, – очень осторожно ответил Эплби. – Если бы я вообще не верил вашей версии, я бы выступил против ареста – по принципиальным, если не прагматическим соображениям. Существует дело против Нейва, и оно слишком серьезно, чтобы вообще ему не верить. Его арест был оправдан. Однако у меня есть кое-какие сомнения. И в основе их – по крайней мере, в некотором роде – лежит факт, что это ваше дело, Джайлз. Столь блистательно ваше. Поймите меня правильно. Мне просто страшно от ваших умопомрачительных способностей в подобных вещах. Вы создали великолепное дело или, по крайней мере, великолепный эффект. Однако кто-то скажет, что вы могли проделать то же самое с полудюжиной других подозреваемых.

– На самом деле я безответственный сочинитель. Знаете, все было совсем не так.

– Я не говорю, что это было так. Уверен, что вы тщательно взвесили все вероятностные варианты, прежде чем позволили мне проводить вас к Сэндфорду. Однако вы знаете, что я на самом деле имею в виду.

– Вы имеете в виду, что моя извращенная фантазия готова ухватиться за что угодно. Подтолкните ее, и она полетит. И это отчасти верно. Но я отверг очень много фальстартов, поскольку они представляли собой лишь сюжеты для пустого фантазирования. Я прошелся по всему, что произошло за последнюю неделю, и в процессе этого проанализировал все события, мнения и точки зрения. Вещи, сказанные тем или иным человеком, от которых, полагаю, может оттолкнуться сочинитель.

Эплби все никак не мог успокоиться, расхаживая по комнате и нещадно пыхтя трубкой.

– Да… да. Например?

– Хотя бы Пайпер. Я уже вам об этом говорил. Пайпер демонстрировал неотступную тягу к чему-то злодейскому и порочному. От этого можно оттолкнуться.

– Что-нибудь еще?

Готт раздраженно взмахнул рукой.

– Пустые фантазии, – ответил он. – Например, герцогиня. Проезжая по подъездной дорожке в своей машине, Олдирн сказал о герцогине что-то такое, что можно расценить как едкую иронию. Она неделями работала взаперти, чтобы достичь сиюминутного совершенства – или, возможно, сиюминутного абсурда. А чуть позже Элизабет сказала нечто мрачное о Банни: что он шпион в черном, что он прячет государственные тайны в черном ящике.

Что-то хрустнуло. Эплби подхватил падающую трубку, вытащил изо рта откусанный мундштук и посмотрел на него. Затем он взглянул на Готта и направился к двери.

– Джон, что это все значит? И куда это вы собрались?

– Это значит, что забрезжил первый огонек истины. Я собрался по-дружески поболтать с Нейвом. С глазу на глаз, не привлекая внимания.

Не успел он дойти до двери, как она открылась. В образовавшемся проеме показалась голова мистера Гилби.

– Слушайте, можно нам войти? Диане кажется, что она сорвала аутодафе.

– Она что?

– Прекратила преследования еретика Нейва. Видите ли…

– Вперед! – раздался из коридора голос Дианы. Через мгновение она влетела в комнату и резким движением протянула Эплби мягкий белый предмет. – Вот! – воскликнула она.

Эплби осмотрел его.

– Да. Но там, знаете ли, все обыскали…

– Обыскали! – хмыкнула Диана. – Похоже, у ваших сыщиков нет носов. Понюхайте-ка.

Эплби принюхался.

– Да, – сказал он и протянул предмет Готту. Тот втянул носом воздух и покачал головой. Эплби повернулся к Ноэлю: – А вы?

Ноэль также покачал головой. Эплби бросил предмет на стол.

– Как и следовало ожидать, – произнес он, – запах еле уловимый. Однако, хотя мы с мисс Сэндис чувствуем его, это не доказательство. Но это ниточка. – Он повернулся к Диане: – Это мадам Меркаловой?

– Ее, – довольным голосом ответила Диана.

– А сообщник… – Эплби напряг память. – Один из пяти: герцог, Джервейс Криспин, доктор Биддл, Клэй и Коуп.

Готт недоуменно уставился на него:

– Боже мой, почему именно они?

– Потому что эти пятеро находились на задней сцене, а потом разговаривали с вдовствующей герцогиней Хортон.

* * *

Клэй и Элизабет шли по длинному коридору к своим спальням.

– Как же хорошо, что все кончилось, – сказал Клэй. – Однако на самом деле, разумеется, еще ничего не кончилось. Полицейский суд, потом суд присяжных и так далее – все это ужасно.

– Все-таки жаль, что его нельзя по-тихому отправить в сумасшедший дом. Это представляется самым разумным решением.

Клэй покачал головой:

– Возможно, что и так – но только после суда. Безумен он или нет, но ему надо дать последний шанс. Однако он все равно опасен и, как мне кажется, страшно мучается. Лучше уж ему умереть. Лично я был бы рад, если бы его повесили.

Элизабет чуть вздрогнула. Они остановились у двери Клэя.

– Боюсь, – произнес Клэй, – что вы все еще испытываете потрясение. Пока есть тайна, напряжение заставляет двигаться. Но потом обычно понимаешь, что ощущаешь лишь сильное потрясение.

– Нет, – твердо ответила Элизабет, сделавшись в чем-то похожей на Диану, поскольку его слова явно намекали на ее принадлежность к слабому полу. – Потрясения я не ощущаю. Только сильный голод.

– Боже мой! Тогда съешьте печенье. – С этими словами Клэй скрылся за дверью и вскоре появился с небольшой серебряной коробочкой в руках.

Элизабет взяла печенье, а затем удивленно уставилась на коробочку. Там оставалось не меньше дюжины печений.

– Вот оно что! – весело воскликнула она. – Так это вы пробрались в кладовку и расстроили Раута!

– Мне ничего об этом не известно, – ответил Клэй.

– Но ведь больше шести никогда не кладут… – Элизабет посмотрела на Клэя. Их взгляды встретились, и она умолкла. Он совершил ошибку – возможно, первую за все время, – и знал это. Теперь это знала и она. И он об этом тоже знал.

Элизабет героически надкусила печенье.

– Как глупо с моей стороны, – пробормотала она, едва отдавая отчет своим словам. – Спасибо вам. Спокойной ночи. – Она неторопливо направилась к себе, хотя мысли вихрем неслись у нее в голове.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней, ожидая, пока буря уляжется и голова сделается ясной. Она поняла, что не узнала ничего нового. Все время или с того момента, когда Клэй показывал изумительные фокусы в малой гостиной, она знала… что-то знала. Теперь она просто увидела, что именно.

– Глупо! – сказала она вслух, стараясь не впасть в истерику. Затем, не обращая внимания на пораженную камеристку, она открыла дверь и снова вышла в коридор. Возможно, на нее просто нашло какое-то затмение. В любом случае она собиралась довести дело до конца.

По коридору и за угол – и вот она снова у двери Клэя. Она вдруг ощутила мимолетный порыв постучать в дверь напротив, к Чарлзу Пайперу. Однако она подавила его и подняла руку, чтобы постучаться к Клэю. За дверью она услышала голос, и что-то – возможно, что-то в интонации доносившегося сквозь толстое дерево бормотания – снова заставило ее остановиться. Она вдруг поняла, что находится на грани опасности, что все приличия не имеют значения и что она хочет осуществить задуманное. Ее поднятая рука скользнула к дверной ручке, повернула ее и осторожно приоткрыла дверь на полсантиметра. Она явственно услышала голос Клэя, тихо, но возбужденно говорившего по внутреннему телефону:

– Анна, ты одна? Слушай. Через пятнадцать минут, возможно, через десять, они все узнают. Можешь прямо сейчас подойти к коровнику? Знаешь, где это? Не бери ничего… нет… сперва туда… это спрятано там. Через стену… там станут ждать… Живей…

Элизабет неслышно закрыла дверь. Прямо сейчас к коровнику… спрятано там… станут ждать. Она повернулась, побежала к себе и буквально влетела в комнату.

– Джин, найди полицейских, мистера Готта, мистера Гилби. Скажи им сейчас же идти к коровнику. Сейчас же, понимаешь. Ступай живо!

Нынче в Скамнуме могло случиться что угодно. Сама же Джин была из Кинкрея. Эти странные события попортили ей немало нервов, и она решила, что это не должно повториться.

– Да, миледи, – ответила она и выбежала из комнаты.

Элизабет сбросила вечерние туфли и надела уличные. Затем она выскочила из комнаты и побежала налево по коридору, чтобы не пройти мимо комнаты Клэя. Через минуту она оказалась внизу и выскользнула на улицу через боковую дверь.

– Бежим, девочки, бежим! – подгоняла она себя. Ее взгляды на женский спорт были диллоновскими и ироничными. Однако ее дух сочетал в себе Диллонов и Криспинов, когда она неслась вниз по ступенькам террас. Последние ступени она преодолела одним прыжком. Ее сердце стучало в такт бегу: спрятано там… спрятано там.

* * *

Чарлз Пайпер сидел у себя в комнате и записывал события уходящего дня. Будучи особого мнения о том, что интересно, а что нет, он был далек от того, чтобы посвятить свое внимание исключительно загадочному и печальному делу сэра Ричарда Нейва. Он имел дивную беседу с Ванессой Терборг – интересным типажом – и записывал свои впечатления о ней. Он придумал небольшой рассказ, действие которого происходит в Венеции, для круга читателей вроде герцогини. Потом он изменил Венецию на Пьенцу как на менее банальное место действия. А затем его мысли обратились к Мелвиллу Клэю.

Из всех находившихся в Скамнуме Клэй интересовал его больше всего. Дело заключалось не в его головокружительной карьере, когда он появился из ниоткуда и за несколько лет достиг огромной известности. Дело было в нем самом. Взять, например, его женственность… Как он тем самым утром стоял спиной к окну, вертя зеркальцем для бритья вокруг лица то так, то сяк.

Пайпер нахмурился. Потом хмурый взгляд сменился удивлением. В зале после убийства, когда он мельком из-за занавеса увидел Клэя, говорившего с вдовствующей герцогиней… Конечно, там присутствовало похожее выражение… связанное с чем? С напускной легкостью – вот с чем! Легкость осанки и движений, которые на самом деле представлялись пристальному взору результатом огромной сосредоточенности и внутреннего напряжения. Зачем? Почему? И еще одно мимолетное видение в зале, попавшее в самый край поля зрения Пайпера… Что-то удивительное… Странная картина… Ну конечно же – старая дама спала.

А зеркальце?.. Пайпер вскочил на ноги, слегка вскрикнув, оглянулся, словно в поисках оружия, а потом выбежал в коридор к двери Клэя. На мгновение он замер. Затем открыл дверь и вошел внутрь – прямо в мир мелодрамы. Клэй исчез. Однако на полу лежала камеристка – камеристка Элизабет, – связанная и с кляпом во рту.

Пайпер тотчас принялся действовать. Он развязал девушку, выслушал ее, позвонил и отправил ее к полицейским. Затем он подскочил к окну и вскочил на подоконник. Затем спрыгнул на внешний бордюр, потом на козырек крыши, на колоннаду и, наконец, на землю. Пайпер побежал изо всех сил. Он порвал тапочки и в кровь расцарапал ноги – но, безусловно, подобным образом он выиграл тридцать секунд.

Он бежал быстро и ровно, как бегают те, кто занимается дыхательной гимнастикой.

2

Элизабет осторожно остановилась на пороге живописного коровника герцога Питера. Оттуда не доносилось ни звука. Она успела опередить их. И если повезет, полиция тоже успеет опередить их и поймать в ловушку. Если только – и от этой мысли она вздрогнула – они сами уже не были здесь и не устроили ловушку. Тут Элизабет поняла, что совершенно по-дурацки стоит под арочным входом. Она быстро скользнула в тень.

Коровник, обычно воспринимавшийся как милая нелепость, теперь выглядел зловеще. Низкая полоска луны мелькала среди сгущавшихся туч. Мерцающий свет плясал среди декоративных развалин, играя на ступенях, так искусно стертых, словно по ним прошли целые поколения праведников, скользя по тщательно вытесанным одеяниям святых, расставленных по прихоти хозяина без голов или рук. Полуразвалившаяся башня, изначально построенная таковой, взмывала вверх, вызывая беспокойство и страх. Обвивавший башню плющ тускло вспыхивал под ночным ветерком мириадами зеленых огоньков, вокруг мелькали летучие мыши, из какой-то бойницы доносилось глухое уханье совы. Элизабет подумала, что все это очень бы понравилось Питеру, но сейчас обстановка еще больше действовала на нервы. На мгновение выглянула луна. Элизабет проскользнула внутрь. Там царила полная темнота. Внезапно запаниковав, она резко обернулась, словно кто-то хотел ее зарезать, как Боуза. Никого и ничего. Она прижалась спиной к стене и замерла, чувствуя, как покалывает ладони. Плющ зашуршал от легкого порыва ветра. Снова выглянула луна. Элизабет вглядывалась в образовавшийся полумрак, но увидела лишь неясные тени. И вдруг она едва не вскрикнула. На бледном каменном полу она заметила россыпь красных капель.

Однако красное отдавало каким-то странным свечением. Элизабет издала осторожный вздох облегчения, взглянув на намеренно разбитый ажурный узор окна-розетки и на рубиновые осколки намеренно расколотых витражей.

– Ах, Питер, – выдохнула она, – как же ты меня напугал!

После этого она смело двинулась вперед. В этом мире романов ужасов надо просто взять себя в руки, и все будет хорошо: любую ужасную тайну легко разгадать. Но стоит расслабиться, и сразу перекричишь Стеллу Терборг.

Это спрятано здесь. Если бы она знала, что именно спрятано, она бы догадалась, где лучше всего это искать. И она хотела это найти. Кто-то, что-то – возможно, машина – ждал Клэя и женщину за стеной. Если бы Клэй оказался здесь, скажем, в течение пары минут, он бы, вероятно, успел опередить полицию. И скрыться, скрыться с этим.

Коровник использовался как склад садового инвентаря. На полках, поставленных вокруг старых стойл, громоздились цветочные горшки, мешки с известью и минеральными удобрениями, инструменты и прочее. Она быстро прошла к дальнему стойлу, и ее взгляд, словно обретя поразительную зоркость, на мгновение задержался на верхней полке. Там рядком стояли небольшие мешки. Они казались одинаковыми, но из одного из них на пол высыпалась горка какого-то беловатого вещества. Элизабет потянулась к мешку. Верховина его была завернута, но не зашита. Она засунула руку внутрь.

– Есть! – ликующе прошептала она, воодушевленная своим успехом.

И в тот же миг она услышала снаружи какой-то звук, не похожий ни на шелест плюща, ни на хлопанье крыльев летучей мыши, ни на уханье совы.

В мгновение ока она прошмыгнула в соседнее стойло и спряталась там, согнувшись в три погибели. Луна скрылась за тучами. Когда она снова показалась, Элизабет увидела поднятую руку – нет, тень поднятой руки, – тянувшуюся к открытому мешку. Секундой позже Клэй тихонько выругался. Элизабет сидела смирно почти в метре от него. Стук ее сердца, казалось, заставит каменные руины герцога Питера скрипеть и дрожать, как мельницу. Она вспомнила – не столько вспомнила, сколько вновь остро ощутила – само присутствие около нее этого человека, его каждодневную непринужденную настороженность, его тщательно выверенные движения и взгляды. Теперь он тоже застыл, напряженно прислушиваясь. Она представила его таким же, как в сцене в женском монастыре, – Гамлетом, напряженным до предела в ожидании скрытых врагов. Стоило ему хорошенько поискать, и ей конец. Где же Джайлз, Ноэль, полиция? Джин наверняка успела им давно все рассказать.

Клэй обшаривал стойла. И пока он это делал, он находился между ней и дверью. Тогда ей конец. В надежде найти хоть какое-то орудие защиты, она пальцами шарила в темноте. Коснувшись чего-то, она нащупала лишь пустую жестянку из-под краски, однако это навело ее на мысли. Над дверью располагалось незастекленное оконце в форме трилистника. Если бы она могла просунуть сквозь нее жестянку, у нее появился бы хоть какой-то шанс. Если это не удастся, ей надо только оставаться неподвижной.

Снова наступила темнота. Она подождала, пока зашелестит плющ, что скроет звук от легкого движения, после чего неуклюже двинулась к своей едва различимой цели. И жестянка пролезла в оконце. Снаружи раздался раскатистый грохот, явно намекавший, как она злорадно подумала, на появление настоящего готического привидения, закованного в цепи. В одно мгновение Клэй вылетел наружу, и в ту же секунду Элизабет рванулась за ним и прижалась к гребневидному выступу наружной стены.

Поднимался ветер. Луна то появлялась, то исчезала в разрывах тяжелых туч. Всполохи лунного света проносились над садами, словно мертвенно-бледные молнии. Элизабет увидела Клэя, стоявшего метрах в десяти от нее с револьвером в руке. Он осмотрелся, не заметив ее, повернулся и снова вбежал в коровник. Однако она еще не была в безопасности. Прямо перед ней лежала длинная дорожка к дому – триста метров пути между возвышавшимися живыми изгородями и бездушными статуями. По этой дорожке ей предстоит идти. Со стороны дома вскоре должна прийти помощь, однако на нее пока что не было ни малейшего намека. И через несколько секунд Клэй снова выйдет. А у нее не появится шанса ускользнуть незамеченной, пока она не одолеет сто с лишним метров дорожки.

Слева от нее виднелась едва заметная тропинка, петлявшая среди кустарника. Сможет ли она снова провести его так же, как ей это удалось в первый раз? Элизабет не стала терять время на расчеты. Она выбрала пару камней потяжелее из аккуратно сложенной груды булыжника герцога Питера. Элизабет испуганно вскрикнула и быстро бросила камни как можно дальше в заросли кустарника. Вполне могло показаться, что кто-то наугад пробирается через кусты, однако Элизабет услышала лишь звуки двух упавших камней. Она едва поверила своим глазам, когда Клэй выбежал наружу и промчался мимо нее на подозрительные звуки. Он двигался грациозно, как пантера. Тем не менее, отметила Элизабет, попавшись на подобную удочку, он наверняка испугается – даже сильнее, чем она. Она снова приподняла юбки волочившегося по земле платья и побежала. Мимо нее проносились похожие на утесы живые изгороди и бледные силуэты статуй, мелькавшие на их фоне.

Она одолела полпути, даже больше, чем полпути. И тут вдруг позади нее раздался голос Клэя, взорвавший ночь протяжным сигналом тревоги:

– Ан-на! О-на и-дет!

Почти в то же мгновение проблеск лунного света выхватил из мрака конец дорожки, по которой она бежала, и на секунду Элизабет заметила там выжидавшую что-то человеческую фигуру. Скорее всего это была женщина – Меркалова. Она наверняка вооружена. А позади себя Элизабет слышала, как приближался Клэй, что-то выискивая на своем пути. По обе стороны от нее стояли высокие непроходимые живые изгороди. А помощи и в помине не было.

Она оказалась в ловушке.

* * *

Эплби рванулся назад от стоявшего в гараже «Бентли». Слегка поскользнувшись на бегу, он снял с предохранителя массивный револьвер, который вытащил из машины. До остальных оставалось пятьдесят метров… сорок… тридцать пять.

* * *

Клэй набросился на Меркалову:

– Ты упустила ее!

– Нет! Но разве это важно? Это у тебя? – Она схватила его за руку. – Быстро назад и через стену.

Клэй выругался, всматриваясь в тени.

– Это у нее… и ты ее упустила… кто же еще… – Он вдруг умолк. Откуда-то из темноты доносился топот бегущих ног. – Ну ладно, назад. – Он резко развернулся, и в ту же секунду показалась луна. – Боже! – Он поднял руку и прицелился куда-то вверх. И тотчас же из корней живой изгороди выросла человеческая фигура, словно восставший из земли краснокожий, и ударила его в челюсть.

Клэй пошатнулся. Чарлз Пайпер в прыжке ринулся на него. Меркалова рванулась к Пайперу, чтобы застрелить его в упор, и на бегу попала под пулю, выпущенную Клэем.

В каком-то оцепенении они долю секунды смотрели друг на друга поверх бездыханного тела. Затем Клэй снова прицелился.

– Развернулся, – приказал он, – и пошел назад.

И тут Пайпер снова прыгнул на него. Сверкнула вспышка, раздался грохот, и Пайпер пошатнулся, слегка оглушенный касательным ранением в голову.

– Да чтоб тебя! – серьезным тоном прошипел Пайпер и снова двинулся на противника. На сей раз Клэй не спешил. Его револьвер опустился на уровень сердца Пайпера. Его лицо, холодное и сосредоточенное, белело в луче лунного света, похожего на огни рампы. И тут в сорока метрах от них раздался глухой, но мощный хлопок. Крупнокалиберная пуля попала Клэю прямо в лоб, отчего он подпрыгнул на пару сантиметров, а потом рухнул на спину, словно срубленное дерево.

Эплби выпрямился.

– Оба мертвы.

Наступило молчание. Луна почти скрылась. Ноэль включил электрический фонарик и на глаз прикинул расстояние.

– Господи, мистер Эплби, вот это выстрел!

Луч фонарика, хаотично плясавший по земле, выхватил из темноты то, что некогда было лицом Мелвилла Клэя. Как-то очень поспешно Ноэль прислонился к пьедесталу статуи какой-то слабо различимой богини и снова посмотрел на тела.

– Даже у подножия помпейской скульптуры, – произнес он с легким оттенком истерики в голосе.

Снова молчание. И тут из темноты раздался голос статуи.

– Неплохо бы мне сейчас одеться, – твердо изрекла она.

Все подпрыгнули от изумления. Ноэль вскрикнул:

– Какого дья!.

– Пандемийская Венера, – мягко отозвалась Элизабет со своего пьедестала.

3

Банни с обмотанной бинтами головой сел на постели. Его глаза возбужденно сверкали.

– Науке неизвестно, – начал он, – для каких целей…

Он умолк, словно поняв, что ему надо беречь силы, и взял в руки валик.

– А леди Элизабет удалось сохранить его, несмотря на все злоключения!

Он вставил валик в свой черный ящичек и щелкнул выключателем. Из диктофона донеслось:

«Что хочешь делать ты убить меня эй помогите помогите эй боже мой произошло несчастье прошу всех оставаться на своих местах очень плохие новости, матушка с йэном я собираюсь объявить что его застрелили у меня плохие новости пистолетный выстрел который вы все слышали был направлен против лорда олдирна он мертв в настоящий момент никто не должен покидать зал…

…сидите смирно тетя элизабет сейчас подойдет биддл спасибо Джервейс у меня нет желания бегать туда-сюда биддл возможно подойдет если захочет это так печально так печально мы не должны поддаваться панике тогда выпейте это сударыня вскоре мы сможем уйти надеюсь с вами все будет в порядке если сейчас я вернусь какое потрясение меморандум кабинета министров об организации основных химических производств в чрезвычайной ситуации дата второго шестого тридцать…»

– Благодарю вас, – сказал Эплби.

Со счастливой улыбкой на лице Банни выключил диктофон.

* * *

– Итак, – обратилась к Эплби герцогиня, – в конечном итоге это все-таки оказалась шпионская версия – от начала до конца.

– От начала до конца, но закамуфлированная таким образом, чтобы выглядеть совсем по-иному.

Герцогиня положила изящные руки на каменную балюстраду, уже теплую от утреннего солнца. Она посмотрела на Эплби, затем на герцога, а потом вновь перевела взгляд на Эплби. После этого она устремила свой взор на вершину Хортон-Хилл.

– Йэн погиб, и бедняга Боуз тоже. Элизабет же осталась жива лишь благодаря мужеству Пайпера, а Пайпер – лишь благодаря вашей меткости, мистер Эплби. Возможно, я никогда больше не захочу и слова услышать об этом. Однако я любопытна и хотела бы, чтобы вы рассказали мне обо всем этом в форме истории. Возможно, в знак благодарности за историю о Боузе, рассказанную мной ночью.

– Да-да, – подхватил герцог, – было бы интересно услышать все целиком еще раз. Однако боюсь, что не смогу остаться. Надо повидать Макдональда – венки и все такое, знаете ли. Прекрасный у вас получился выстрел, мистер Эплби, просто прекрасный. Вам обязательно надо как-нибудь приехать в Кинкрей. Всего доброго, всего наилучшего.

Герцогиня смотрела вслед удалявшейся фигуре мужа.

– Он никогда об этом больше не заговорит, – произнесла она. – Но я, боюсь, сделана из другого теста. Итак, мистер Эплби. – Она похлопала ладонью по балюстраде.

Эплби послушно сел.

– История начинается с Меркаловой. Она-то и была настоящей шпионкой. Она сблизилась с мистером Криспином, боюсь, просто оттого, чтобы совсем близко подобраться к источникам власти и информации. Примечательно, что Нейв заметил в их отношениях нечто странное и что некоторые дамы – не столь терпимые, как вы – думали о ней, скажем, нелицеприятно.

– Джервейс вел себя так, как будто состоял с ней в браке, – коротко бросила герцогиня.

– Что делает еще более поразительным тот факт, что она предпочла продолжать заниматься своей «профессией», если это можно так назвать. Однако дело обстояло именно так, и она, как я подозреваю, вовлекла в него Клэя. А Клэй был беспринципен, смел, решителен и к тому же артист. Более всего артист: скорее всего он ввязался в эту игру просто потому, что она открывала новые и несравненно восхитительные возможности для его артистического таланта. Разумеется, дело тут было не в деньгах, поскольку на сцене он зарабатывал гораздо больше. И это все хорошее – если это действительно так, – что можно о нем сказать.

Эта парочка направилась в Скамнум, возможно, без какого-то конкретного злого умысла. Меркалова потому, что ее взял с собой мистер Криспин, а Клэй потому, что здесь, по крайней мере, открывались многообещающие возможности и обширное поле для самой захватывающей из всех игр – шпионажа.

Герцогиня огорченно всплеснула руками.

– А я-то думала, что проявила недюжинную смекалку, заполучив его!

– Но вскоре замаячила вполне определенная перспектива. Собирался приехать Олдирн. Именно Олдирну поручались самые сложные дела и вопросы. К тому же – весьма возможно – им стало известно о несколько странной привычке Олдирна возить с собой важные документы. Именно тогда Клэю показалось, что стоит набросать предварительный план. Он был изобретательным, безжалостным и безрассудным субъектом, а шпионы, вопреки расхожему мнению, обычно редко обладают подобными качествами. И все эти качества вошли в его план, что, к моему огромному стыду, сбило нас с толку на раннем этапе расследования. Должен признаться, что мы попались на удочку, говоря: «Шпионы так не действуют», а Клэй подстроил все именно так, чтобы подвести нас к этой мысли.

Все должно было выглядеть жестоко, безысходно и – как в самом начале метко выразился Джайлз – театрально. Это преследовало две цели. Во-первых, придать делу окраску, как можно более далекую от шпионажа, встречающуюся разве что в дешевых авантюрных романах. Во-вторых, удовлетворить неуемную страсть Клэя к театральности – к драматическим эффектам. Задолго до того, как появилась реальная перспектива серьезного дела, связанного с Олдирном, он забавлялся тем, что тщательно обдумывал предполагаемые убийства. И тут они с Меркаловой начали рассылать послания.

– Чтобы тем самым переложить вину на Нейва.

– Да. Однако попытка втянуть Нейва в любое преступление, которое могло совершиться, на том этапе столь серьезно не разрабатывалась. Все, что планировал Клэй, – это определенное стечение обстоятельств и развитие событий, которые бы заставили полицию, по крайней мере, в течение некоторого времени расследовать убийство на почве какой-то личной непримиримой вражды. Его забавляла мысль о том, что мы в конце концов случайно раскроем анаграмму и вцепимся в Нейва. К тому же я думаю, что идею посланий о мести также подсказало знакомство с книгой Андерсона. То есть он думал, что нас можно заставить потратить время еще и на Маллоха. Однако, как заметил сам Маллох, вероятность того, что это сфабрикованное дело окажется полностью убедительным, представлялась очень малой. Клэй не мог рассчитывать на то, что Маллох окажется столь «уязвимым» касательно временных интервалов и пространственных перемещений, как это выяснилось в ходе разговора с ним. Еще меньше он мог рассчитывать на ошеломляющее дело, выстроенное против Нейва Джайлзом Готтом – костный леонтиаз и все остальное. – Эплби усмехнулся.

– Это было прекрасное дело, – с живостью возразила герцогиня. – И по словам доктора Биддла, этот самый леонтиаз являлся совершенно приемлемой версией. И если вы не поверили в нее сами, мистер Эплби, вы действовали очень безответственно. – Она взглянула на Эплби. – Или же полковник Сэндфорд, – добавила она.

– Моральная ответственность за арест Нейва, – серьезным тоном произнес Эплби, – лежала на мне, даже если официально она ложится на начальника полиции. Я склонялся к тому, чтобы верить этой версии, за исключением одной детали, что я вскоре разъясню. И в любом случае… – Тут он осекся.

– И в любом случае, – с внезапной проницательностью подсказала герцогиня, – вы считали, что это, возможно, разрядит обстановку.

Эплби посмотрел на нее с неподдельным восхищением.

– Иногда так случается, – ответил он. – Преступник постоянно находится в напряжении, и вдруг ему кажется, что опасность наконец миновала. После чего он на какое-то мгновение теряет бдительность. Именно так и произошло. Клэй на секунду расслабился, и тут-то леди Элизабет и «срезала» его.

Герцогиня не сказала «Он ее едва не зарезал»: нельзя все время опекать своих питомцев. Вместо этого она воскликнула:

– Бедный Джайлз!

– Да. Вы, очевидно, полагаете, что я не думал, что Сэндфорд официально потребует от него изложения его версии. По крайней мере, она скорее всего позабавила Клэя. Однако вернемся чуть назад. Мы должны снять с Клэя обвинение в попытке – на той ранней стадии – отправить другого человека на виселицу. Он просто старался создать атмосферу безумного преступления на почве личной неприязни и указать одного-двух подозреваемых, чтобы мы ими занимались. И все это, заметьте, являлось временной мерой на тот случай, если в игре появится более крупная ставка.

И она появилась. Нам неизвестно, как и когда он все узнал. Хотя если мы выйдем на шпионскую сеть, частью которой он был, мы еще сможем это выяснить. Подозреваю, что до начала пьесы он не только знал, что документ находился у Олдирна, но и имел представление о его содержании и о том, как он выглядит. Мне кажется, что на самом деле изначальный план основывался на подмене документа. Однако все предполагалось осуществить с изуверской жестокостью, план обязательно включал убийство – в этом-то отчасти и заключалось удовольствие. К этому времени, как я подозреваю, Меркалова превратилась в простую подручную. Она делала то, что приказывали, какими бы страшными эти приказы ни были. Вот таков был план…

– Совершенно очевидно, – прервала его герцогиня, – насколько прав был Джайлз, когда увидел, что все это как-то увязано с главной темой пьесы.

Эплби улыбнулся. Герцогиня явно была полна решимости убедиться, что несчастному Готту воздано должное.

– Совершенно верно. Вот только главным аспектом пьесы являлся не мотив личной мести, а вопрос о государственной власти. Там действительно шла борьба не на жизнь, а на смерть между Гамлетом и, скажем, правителями Эльсинора – или Скамнума.

Таков, повторяю, был план. Документ находился у Олдирна. Очень хорошо. Когда Олдирн останется один на задней сцене, Меркаловой просто оставалось выстрелить в него из своего укрытия между занавесами, выстрелить и тут же ускользнуть. Клэю, задержавшемуся на главной сцене ровно настолько, чтобы продемонстрировать, что он никоим образом не причастен к случившемуся, предстояло проскользнуть на заднюю сцену и завладеть документом. Он рассчитывал, что перед ним окажется только Боуз, и именно Боуза он мог послать за помощью. Преимущества подобного плана очевидны. Он сразу же отметал любую мысль о краже. Поскольку если бы кто-то заподозрил кражу, он бы тотчас заметил, что Олдирна застрелили при таких обстоятельствах, что покушавшийся просто не располагал временем, чтобы что-то похитить, прежде чем появятся Клэй или Боуз.

После завладения документом его планы целиком зависели от того, что подозревали, а что нет. Если бы тело Олдирна не обыскивали, он мог рассчитывать на то, что подозрений по поводу похищения не существует, что убийство расценивается таким, каким кажется на первый взгляд: безумным преступлением, совершенным автором посланий. В этом случае он считал, что сможет выйти из зала при отсутствии общего досмотра. Или, по крайней мере, ухитрится передать документ сообщнику из публики, который этому досмотру не подвергнется. Но если бы тело Олдирна обыскали, тем самым выказав подозрение, он предполагал, как мне кажется, прибегнуть к помощи поддельного документа, который он заранее заготовил. Он спрячет его в свиток, который подальше отшвырнет ногой, чтобы его не осматривали, а потом сделает так, что свиток вдруг найдется. Если поддельный документ на какое-то время примут за подлинный, и поэтому тревога немного уляжется, тогда у него снова появится неплохой шанс ускользнуть без общего досмотра. И наконец, в запасе у него оставался портативный фотоаппарат Меркаловой. В самом худшем случае он надеялся скрыться в своей уборной и там сфотографировать документ, что технически довольно непросто, а позже благополучно вынести крохотную камеру за пределы зала. Возможно, у него и был план, предусматривавший довольно большую вероятность этого. Я не могу его себе представить, однако уверен, что Джайлз смог бы.

Так вот, именно так – с небольшим отклонением от плана, к которому я подойду, – обстояли дела, когда сразу после выстрела Клэю пришел в голову более изощренный способ. И если вы думаете, что он действовал на грани фантастики, вы должны помнить, что сам по себе документ его нисколько не заботил. Все, чего он хотел, – это выглядеть гениальным в глазах Мелвилла Клэя.

Первое, что он сделал, когда придумал новый способ, – это освободился от средств, обеспечивавших старый план. Он избавился от ставшего ненужным фотоаппарата Меркаловой, и избавился от него при содействии мистера Криспина. Это был великолепный ход.

Эплби умолк, как показалось герцогине, словно Лионель Диллон, умолкавший при упоминании плотна Эль Греко «Погребение графа Оргаса». Он умолк, словно воздавая Клэю дань профессионального восхищения.

– Это был ход гениального ума, которым я хотел бы обладать. Ведь тем самым он подготовил ловкий трюк, когда подослал Меркалову, чтобы та набросилась на нас в комнате мистера Криспина и пафосно воскликнула: «Джервейс, они узнали?!» – после чего швырнула фотоаппарат на кровать. Эта сцена, разумеется, почти неразрывно связала мистера Криспина и Меркалову у меня в голове. И когда я выяснил, что мистер Криспин не может подозреваться в шпионаже, я автоматически оправдал и ее в этом аспекте.

Эплби сочувственно посмотрел на герцогиню. Она была ему симпатична.

– На самом деле, – продолжил он, – мне кажется, что есть вероятность того, что это дело станет известно у нас в конторе под названием «Полный крах Эплби».

Герцогиня рассмеялась:

– Весьма надеюсь на это: нынче утром мое сочувствие не распространяется дальше Джайлза и Нейва. Однако я в это не верю. Вы так складно все излагаете и, несомненно, напишете великолепно аргументированный отчет. А теперь, как вы неустанно повторяли всем вчера, продолжайте, пожалуйста.

– Так вот, Клэй избавился от фотоаппарата и, вне всякого сомнения, сжег поддельный документ, как и мисс… но это не важно. Затем он начал ждать момента, чтобы сыграть лучшую роль в своей жизни. В первом ряду, вдали от остальной публики, совершенно одна сидела вдовствующая герцогиня, престарелая дама, постоянно клевавшая носом и засыпавшая. А рядом с ней стоял аппарат Банни, тихонько урчавший и готовый записать все, что в него скажут. Несколько человек подходили поговорить с пожилой дамой. Это, похоже, не считалось общением со зрителями. Так что Клэй дождался, пока она снова заснула после микстуры Биддла, сошел с главной сцены, участливо сел рядом с ней, изобразил отрывки утешительного разговора, чтобы сидевшие рядом слышали это. А тем временем он мало-помалу прочитал весь документ в устройство Банни. Бумагу он держал, полагаю, спрятанной в программке, так что с виду сидевшим сзади казалось, что он две-три минуты учтиво беседовал с пожилой дамой. Вскоре он ушел и вернулся со старым мистером Коупом – великолепное завершение сценического эффекта. Затем он просто вложил документ в свиток, где его впоследствии и нашли. Если бы его не обнаружил Боуз, Клэй, несомненно, придумал бы что-нибудь сам.

Однако он ни в коей мере не был в безопасности. Ведь герцог, несмотря на запоздалое обнаружение документа, все же принял меры предосторожности. Он отпустил зрителей, воспрепятствовав любому общение между ними и актерами. А затем он продержал актеров в зале до моего приезда из Лондона. К этому времени Клэй уже вытащил валик из аппарата – проделать это незаметно при его недюжинных способностях было нетрудно – и разгуливал с ним в кармане. Теперь-то он догадался, что предстоит досмотр. Мне чрезвычайно стыдно признаться в том, что он легко и непринужденно переправил валик за пределы зала прямо у меня перед носом. Он просто опустил его в пустой кофейник, который Бэгот машинально унес перед тем, как принести полный, и который стоявший у двери констебль так же машинально позволил вынести. Все это было довольно фантастично – слишком фантастично, разумеется, для меня, поскольку я стоял на сцене и внимательно следил, как Бэгот выходит. Но опять же вспомните, что Клэй не был заурядным шпионом, стремящимся что-то похитить, благополучно улизнуть и получить «гонорар». Это был безрассудный и полный вдохновения человек, игравший главную роль своей жизни.

Вот таким образом закончился первый акт. В нем, с точки зрения Клэя, произошли два непредвиденных поворота. Первое. Меркалова стреляла в Олдирна не из укрытия между занавесами, а прямо с задней сцены. Второе. Содержимое документа теперь находилось, как это ни странно, на восковом валике в кофейнике, находившемся где-то в подсобных помещениях Скамнума. Первый их этих непредвиденных поворотов дал шанс мисс Сэндис, а второй – леди Элизабет.

Меркалова недотягивала до первоклассной шпионки и не являлась достойным Клэя партнером. У нее все шло чуть-чуть не так. Например, когда она набросилась на нас в комнате мистера Криспина, она дважды совершила ошибку. Она появилась как-то слишком вовремя, поэтому у меня сложилось смутное ощущение, что все это подстроено. Вреда это особого не принесло, это просто чуть дольше отвлекло мое внимание на несуществующий сговор Криспина и Меркаловой. Куда более серьезной ошибкой стала сплетня, которую она распустила о мисс Сэндис, серьезной потому, что она «подпитывала» шпионскую версию. У нее все шло слегка не так, поэтому неудивительно, что Клэй обвинил ее в том, что она прошлой ночью позволила леди Элизабет выскользнуть из ловушки, когда на самом деле леди Элизабет находилась совсем недалеко.

– Я рада за Элизабет, – сказала герцогиня. – Это было умно с ее стороны.

– Это было гениально. Но главное в том, что Меркалова боялась промахнуться. И именно за это зацепилась мисс Сэндис. И пока мы с Джайлзом обсуждали тонкие материи, почему убийца вышел из укрытия прямо под взгляд Боуза, железный крест, зловещего мстителя, версию Судьбы в «Предзнаменованиях» и все остальное, пока наши головы работали в этом направлении, голова мисс Сэндис работала следующим образом. Она искала ответ на вопрос: «Зачем выходить из укрытия, чтобы подойти поближе?» «Потому что боишься промахнуться». Затем она задалась другим вопросом: «Почему ты боишься промахнуться с такого сравнительно близкого расстояния?» И она нашла ответ – с несравненным блеском и объективностью, если принять во внимание ее феминистские взгляды: «Потому что ты женщина». Затем она пошла дальше в том, что в данном деле оказалось чисто сыскной работой. Револьвер нашли. Отпечатков пальцев там не было. Как не оставить отпечатков? Или протереть предмет после чего-то, или действовать в перчатках. В перчатках надежнее, поскольку вряд ли удастся тщательно стереть пальчики, особенно если мало времени. Мужчины были без перчаток, а женщины в перчатках: они пришли в зал переодеваться прямо с торжественного ужина. После досмотра они в большинстве своем ушли в актерских костюмах. Перчатки остались в зале. Так что мисс Сэндис проникла в зал вместе с мистером Гилби, нашла перчатки Меркаловой и убедила себя и меня – вряд ли кого-то еще, – что правая перчатка чуть-чуть пахнет порохом, чего в сложившихся обстоятельствах было бы вполне достаточно. В данном случае мисс Сэндис обскакала нас, и это придется изложить в, как вы сказали, великолепно аргументированном отчете.

Теперь другой момент – валик в кофейнике. Клэй знал, как все заведено в больших домах, и знал, что ни один слуга не станет мыть кофейник в два часа ночи. Его оставят на утро для посудомойки или мальчишки-подручного. И он примерно представлял себе, где искать кофейник глубокой ночью. Не знал он лишь о суровом и педантичном характере мистера Раута, которому нравится все запирать. Вследствие этого Клэю пришлось взломать замок в кладовке и тем самым оставить следы. Чтобы отвести подозрения от того, что он действительно там искал, он вскрыл жестянку с печеньем, набил им карманы, а потом переложил его в коробочку в своей спальне. Это-то его и сгубило. Ведь леди Элизабет, прекрасно знакомая с порядками, заведенными великолепным Раутом, знала, что и в каком количестве ставят в комнатах, и сразу догадалась, что скорее всего именно Клэй проник в кладовку. А сам Клэй совершил ошибку, став это отрицать.

Теперь рассмотрим ситуацию, сложившуюся на вчерашнее утро. Валик находился у Клэя, днем ему удалось спрятать его в коровнике. Опасности, возникшей оттого, что Боуз видел, как Меркалова стреляла, больше не существовало по той простой причине, что Клэй убил Боуза. Что же делать дальше? Да ничего, кроме как по возможности поддерживать представление о том, что все дело основывалось на личной мести. Были ли у полиции какие-то другие версии? Он получил ответ на этот вопрос, когда утром выглянул из окна и увидел, что дом охраняется и оцеплен по периметру. Тогда он понял, что у нас возникли серьезные подозрения. Возможно, он догадался, что мы перехватили сообщение, которое действительно перехватили: сообщение, обещавшее доставку товаров. В таком случае, если мы знали о присутствии шпионов, в данной ситуации лучше всего было убедить нас, что их операция не удалась. С этой целью он составил еще одно перехваченное послание. Я принял все меры для того, чтобы ночью из Скамнума нельзя было послать ни одного более или менее длинного сообщения с помощью световых сигналов. Но для этой цели требовалось лишь три-четыре слова. И он их отправил с помощью нескольких солнечных зайчиков, пущенных зеркальцем для бритья из окна спальни Пайпера в сторону Хортон-Хилл. Таким образом, второе сообщение априори предназначалось полиции и попало к ней: операция провалилась, убийства не имеют к ней отношения, шансов больше не осталось. Ему пришлось посылать сообщение из комнаты Пайпера: она являлась единственной, куда он мог войти и которая выходила окнами на холм. Однако он сильно рисковал, но риск он любил. Ведь Пайпер, хоть по натуре и медлительный, обладает острым аналитическим умом. И в самом деле – через несколько часов Пайпер обо всем догадался.

Чтобы подкрепить версию преступления, которую он старался навязать, Клэй пошел на риск протащить тело Боуза через полдома. Теперь лишь одно внушало ему серьезные опасения. Когда он передал послание с помощью аппарата Боуза, он не учел, какую роль этот аппарат сыграет чуть позже. В любой момент кому-нибудь могло прийти в голову исследовать голос, запись которого хранилась у Банни. Сомневаюсь, что сам этот факт его хоть как-то волновал. Однако опасность таилась в другом. Ведь как только Банни получит аппарат, чтобы осуществить свою идею на практике, он обнаружит, что последний валик с записью прерванного спектакля исчез. Отсюда и нападение на Банни. Клэй напрямую заговорил об этом за завтраком, а затем сделал так, чтобы Банни молчал, по крайней мере, в течение суток. Разумеется, он похитил валик с пометкой «Любопытное послание». Тем самым он убил двух зайцев. Во-первых, ликвидировалась любая потенциальная опасность, что его голос опознают. Во-вторых, появлялся мотив для нападения на Банни, который отвергал любой намек на связь со шпионской версией. Кстати сказать, был один момент, который положительно заинтересовал меня в версии Джайлза, – что Банни приняли за меня. Я пытался прикинуть, что бы это могло значить: что все-таки присутствовал сговор, что в конечном итоге здесь замешаны шпионы, когда меня целиком захватили последние бурные события.

Клэй сделал еще один ход для укрепления версии о мести. У него была привычка заходить в комнаты к людям, и вчера вечером он заглянул к Нейву. Тот принимал ванну. А на столе лежал томик Шекспира, открытый на второй сцене третьего акта «Гамлета». Видите ли, Нейв раньше всех догадался об анаграммах – на то он и психолог. Он знал, что кто-то хочет свалить вину на него, и прикидывал, что же еще может последовать. Вскоре он, словно зачарованный, стал просматривать Шекспира в поисках «воронов», «отмщений» и так далее. Он только что натолкнулся на самую подходящую строку, и почти убийственно для себя приложил к ней указательный палец. После этого вошел Клэй и увидел раскрытую книгу. Искушение оказалось непреодолимым, и он отправил шестое послание по телефону из комнаты самого «ворона». – Эплби ненадолго умолк. – Это был решающий ход, чтобы отправить Нейва на виселицу. Другими словами, Клэй был трусливым негодяем и вместе с тем весьма и весьма способным человеком.

А теперь мне надо пойти попрощаться с Джайлзом. «Смерть в Скамнум-Корте» не увенчалась для нас с ним удачной охотой. Это был «дамский день». Мисс Сэндис вычислила Меркалову, а леди Элизабет – Клэя.

Эплби поднялся.

– А герцогиня Хортон посреди ужасной ночи вспомнила, что надо рассказать историю так, как может только она.

* * *

Джин укладывала чемоданы в багажник машины Элизабет. Сама же Элизабет размещала собачек на заднем сиденье. А талантливый автор «Смерти в зоопарке» и «Отравленного загона» весьма нерешительно спускался по ступенькам.

– Уже уезжаете, Элизабет?

– Уезжаю. По-моему, они отправятся в Кинкрей раньше обычного, так что я выступаю в «авангарде». По отцовскому наказу. Это дело должно выветриться из девичьей головы.

– Хорошо бы оно выветрилось. Я совершил абсолютно ужасную…

– Скажите, Джайзл, Нейв злится?

– Нет. Вот что самое странное. Для него это дело представляет научный интерес. Я не верю в то, что, хотя он и бравирует своими радикальными убеждениями, он способен хоть на каплю ненависти к любому живому существу. Мы собираемся прогуляться после чая и все это обсудить. Подумать только! – Готт нервно провел пальцами по волосам и робко посмотрел на Элизабет. Как сказал Нейв: обостренные поиски ответов на вопрос «что делать дальше?». – Отрадно видеть вас целой и невредимой, Элизабет, – благодарение Богу и Пайперу.

– О да, – ответила Элизабет. – Пайпер действовал решительно. Кстати, я обязана ему одной идеей.

– Идеей?

– Да. Если бы вчера за завтраком он не попытался высмеять вас – помните, по поводу Пигмалиона и его статуи? – я никогда бы не подумала о пандемийской Венере.

Элизабет села в машину, затем вздохнула – почти как ее мать.

– Джайлз, как же все-таки жаль. Я о том, что все было совсем не так. А какая прекрасная вышла история.

– Послушайте, не надо преувеличивать.

– И все-таки прекрасная. Все должно было быть так. Можете передать Нейву мое мнение во время вашей прогулки.

Элизабет обернулась, чтобы убедиться, что Джин удобно устроилась, после чего нажала на стартер.

– До свидания, Элизабет. Надеюсь, что вы действительно выбросите это из головы – нашу пьесу и все, что случилось потом.

– Возможно, мы снова сыграем эту пьесу, Джайлз. – Элизабет включила передачу.

– И вы снова сыграете Офелию, даже если ставить буду я?

– Даже если вы сыграете Гамлета – безумного, сумасшедшего Гамлета.

Элизабет отпустила сцепление, и машина плавно покатилась вперед. А Готт отступил чуть назад.

– О, нимфа! Помяни, – произнес он вслед, – мои грехи в своих молитвах.

Примечания

1

Здесь и далее цитаты из «Гамлета» приводятся в переводе А. Кронеберга.

Content

Майкл Иннес
Гамлет, отомсти!

Часть первая

Пролог

1

2

3

4

5

Часть вторая

Развитие

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть третья

Разгадка

1

2

3

4

5

6

Часть четвертая

Эпилог

1

2

3

Примечания