Майкл Иннес

Смерть в апартаментах ректора. Гамлет, отомсти! (сборник)

Michael Innes

DEATH AT THE PRESIDENT’S LODGING

HAMLET, REVENGE!

© Michael Innes Literary Management Ltd, 1936, 1937

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Смерть в апартаментах ректора

От автора

Профессора и преподаватели колледжей Оксфордского и Кембриджского университетов, безусловно, люди в высшей степени благородные, порядочные и уравновешенные. Они не делают ничего из ряда вон выходящего, не совершают необдуманных или опрометчивых поступков. Как правило, господ, стоящих на кафедре, воспринимают как людей ученых, немногословных, рассеянных, со множеством милых и невинных слабостей. Они, как сказал бы Бен Джонсон, «так и просятся в комедию». Их гораздо легче описывать с большой долей иронии, нежели в некоем мелодраматическом ключе. Что же касается детектива, то профессора, пожалуй, в наименьшей степени соответствуют тому странному и в некоторой мере извращенному психологическому типу, которым наделено большинство персонажей произведений данного жанра. И это достаточно «прискорбно» хотя бы потому, что сама их «среда обитания» – окружающие их материальные предметы и сооружения, где они существуют: говорят, едят и спят – представляет собой идеальный фон, на котором могло бы развиваться хитросплетение загадочных и интригующих событий.

Правда, в Англии есть одно место, где эти благоразумные и добродетельные мужи, к сожалению, полностью меняются. Там они в полной мере проявляют такие качества, как раздражительность, нетерпение, злоба, тщеславие и жестокосердие, столь необходимые авторам детективов. Общеизвестно, что когда питомец Оксфорда или Кембриджа движется не «вверх» или «вниз», а по «горизонтали», когда он отправляется из Оксфорда в Кембридж или наоборот, ему приходится пересекать местность, по каким-то странным причинам несовместимую с привычной размеренностью и покоем университетской жизни. Загадочный каприз судьбы – местность эта расположена почти на полпути между двумя древними храмами науки, в прелестных, за исключением вышеозначенного обстоятельства, окрестностях городка Блетчли. Некий ученый, отличающийся поверхностностью и привыкший обращать внимание лишь на моментально бросающиеся в глаза реалии и частности, в свое время объяснил сей факт определенными недостатками обустройства железнодорожной станции Блетчли. Ему пришлось так долго ждать поезда (в этом и состояли его доводы) и испытать так много неудобств, что любой бы в его положении разнервничался.

Однако все это в прошлом. Когда я в последний раз проезжал Блетчли, он показался мне райским уголком. В любом случае мой ум, ум литератора, искал более глубоких, даже метафизических объяснений. Я придерживаюсь мнения, что на полпути между антиподами: Афинами и Фивами – эфир бурлит. Для ученого атмосфера там неблагожелательная и неблагоприятная. И я представил, что если оксфордские изгои, несколько столетий назад предпринявшие попытку раскола, добрались до Блетчли, то там вполне мог возникнуть университет (или, по крайней мере, колледж), что понадобился мне для этой книги. Любой, кто удосужится взглянуть на карту, читая главу 10, убедится, что я руководствовался собственной фантазией. Вымышленный колледж Святого Антония является частью такого же придуманного университета. А его преподаватели – всего лишь плод воображения автора. Итак, вот вам призраки и воображаемое место действия и развития событий.

Глава 1

I

Университетская жизнь, как заметил доктор Джонсон, не изобилует чрезвычайными происшествиями. Однако именно нечто из ряда вон выходящее случилось, когда профессора и преподаватели колледжа Святого Антония проснулись промозглым ноябрьским утром и обнаружили, что ректор Джозайя Амплби был убит минувшей ночью. Преступление сразу восприняли как интригующее, очень странное, тщательно подготовленное и вдобавок обставленное чуть ли не с театральностью. Тщательно подготовленным оно являлось потому, что никто не мог даже предположить имени преступника, а театрально показным из-за жуткого и при этом совершенно ненужного антуража, которым, согласно мгновенно распространившимся слухам, убийца сопроводил свое злодеяние.

Колледж гудел словно потревоженный улей. Если бы доктор Амплби застрелился, то в соответствии с приличиями требовалось бы соблюдать максимальную сдержанность и по возможности подавлять нездоровое любопытство. Однако убийство, к тому же загадочное, почти сразу было воспринято как вполне законный повод для громогласных пересудов. К десяти утра даже самому отрешенному от реальности кабинетному ученому, привыкшему неспешно прогуливаться по уютным внутренним дворикам и размышлять о проблемах философии Сократа, стало совершенно ясно, что священная тишина и покой колледжа надолго нарушены самым грубым образом. Огромные ворота колледжа закрыли, все входившие и выходившие подвергались непривычной процедуре досмотра со стороны старшего привратника и сержанта полиции. Из выходившего на север окна библиотеки можно было разглядеть человека в полицейской форме, охранявшего окна кабинета ректора с наглухо задернутыми шторами. Многочисленные лестницы, благодаря которым средневековый университет умудрялся оттягивать введение коридорной системы, сейчас сотрясались от беспрестанного топота ног студентов, взлетавших по ним вверх и вниз, желавших срочно обсудить происшедшее с друзьями. Где-то около одиннадцати появился листок почтовой бумаги, ничем не примечательный, но вопреки обыкновению вывешенный за пределами колледжа, с сообщением для студентов, находившихся вне учебного заведения, что в этот день все лекции отменяются. К полудню местные газеты наклеили на уличные тумбы, и ни в каком другом городе заголовки не звучали бы столь сдержанно, как здесь: «Внезапная смерть ректора колледжа Святого Антония». В самой заметке констатировался факт: доктор Амплби застрелен, как подозревалось, вовсе не случайно, и убийство совершено неизвестным лицом. До самого вечера группа городских зевак, лениво слонявшихся по противоположной стороне переулка Святого Эрнульфа, удовлетворяла любопытство, глазея на длинный ряд окон в стиле Тюдоров с серыми средниками и плоскими арками, за которыми разыгралась загадочная трагедия. Событие, произошедшее в небольшом городке, мгновенно попало в национальные новости. К половине пятого сотни тысяч людей в Пимлико, Бау, Клеркенуэлле, в многочисленных пригородах Большого Лондона и в перенаселенных переулочках Вестминстера добавляли кое-что новое к своим скудным знаниям о весьма отдаленном университетском Блетчли. Вечерние газеты еще раз проинформировали публику о трагедии, на этот раз фотографии вереницы тюдоровских окон уже украшали их первые полосы. К семи часам огромные кипы этих столичных новостных листков лихорадочно разгружали поблизости от самого колледжа. От пасторальной тишины и некоего монастырского покоя уважаемого учебного заведения не осталось и следа.

Однако в двадцатом веке с нарушением спокойствия вынуждены мириться многие университеты. Денно и нощно огромное население Лондона, расположенного в девяноста километрах отсюда, требует припасов, и постоянно большой город вывозит свою продукцию. Без конца на древних улочках, по которым неторопливо и задумчиво прогуливались многие поколения ученых и поэтов, ревут современные автомобили. В дневное время сам город является главным нарушителем спокойствия: автобусы и бесчисленные машины, управляемые студентами, создают водовороты и застревают в пробках на узких улицах. Однако ночью город становится своего рода транспортной магистралью. С регулярной и беспощадной неотвратимостью, с интервалом, которого хватает лишь на тревожные предчувствия, через город с ревом и грохотом проносятся грузовики с товарами и огромные автофургоны. И пока течет этот нескончаемый поток, серые, изъеденные временем камни, изящной дугой тянущиеся от моста к мосту, дышат и содрогаются, словно в такт ударам исполинского молота, бьющего по земле.

Среди всех этих испытаний колледжу Святого Антония досталось не самое худшее место: только в нем есть довольно большой сад, знаменитый Садовый сквер. Под защитой четырехметровой стены, заканчивающейся высокой узорчатой решеткой, расположился роскошный яблоневый сад. Он простирается до первой и самой массивной группы построек колледжа, состоящей из часовни, библиотеки и зала собраний. За этой зеленой завесой в Епископском дворике шум улицы едва слышен. Еще дальше, в самой старой части колледжа, в средневековом Суррейском дворике с готической аркой и главными воротами, выходящими в переулок Святого Эрнульфа, царит почти что пасторальная тишина лугов Альфреда Великого. Древний город все еще хранит тихое пристанище царственного мечтателя.

Однако угодья Садового сквера время от времени становились местом событий куда более ярких, нежели раздумья великого государя. Именно здесь студенты колледжа устраивали свои знаменитые бунты. Тут они каким-то образом отловили самую настоящую лису, а однажды под покровом ночи притащили сюда неизвестно откуда взявшуюся дикую свинью, от ужаса готовую разродиться в любую минуту. Вот почему с давних пор Садовый сквер запирают на ночь. Рядовым преподавателям доступ туда закрыт с четверти одиннадцатого вечера. Старшие преподаватели и профессора могли воспользоваться ключами: для четырех из них, живших в апартаментах на краю сквера, ключи были необходимы… И именно в Садовый сквер, столь тщательно запираемый на ночь, выходили высокие, во всю стену, створчатые окна кабинета, где было обнаружено тело доктора Амплби.

II

Часы показывали четверть третьего дня, когда огромный желтый «Бентли» отъехал от здания Скотленд-Ярда. Он остановился у колледжа Святого Антония в тот самый момент, когда городские колокола начали бить четыре. Инспектор Джон Эплби подумал, что его крайне редко так быстро доставляли для расследования предполагаемого убийства за пределами Лондона. И в самом деле, его прибытие в шикарном казенном лимузине явилось результатом действий в «высоких сферах»: декан Святого Антония в срочном порядке встретился с проректором университета. Тот столь же спешно телефонировал о случившемся лорд-канцлеру, главе судебного ведомства и верховному попечителю университета. Лорд-канцлер, в свою очередь, незамедлительно связался с министром внутренних дел… «И совсем неудивительно, – подумал Эплби, ловко выпрыгивая из машины, – что местное начальство иногда поступает так, что и сама верховная власть внезапно получает подзатыльник». Поэтому после того, как напуганная горничная проводила его в столовую покойного ректора, он испытал некоторое облегчение, увидев воплощение власти местной не в ком ином, как в своем давнем знакомом, инспекторе Додде, господине весьма грозного вида.

Эти два человека являли собой любопытную противоположность: не столько контраст между двумя поколениями (хотя Эплби был на добрых двадцать лет моложе), сколько разницу между двумя эпохами жизни Англии. Додд, тяжеловесный, медлительный, простоватый и столь явственно говоривший на своем родном диалекте, что любой филолог мог точно определить город, где он родился, представлял собой патриархальную Англию, где преступление, если оно совершалось, всегда было явным, ясным и жестоким и для его расследования требовались не столько научные достижения и следовательские навыки, сколько энергичные и быстрые действия. Он отлично постиг общепринятую практику и порядок, но ему не хватало углубленной подготовки и некой специализации. Додд полагался на сильно развитую, хотя и неоднозначную, природную практичность и прозорливость, сохраняя силу и индивидуальность как в своей манере мыслить, так и в манере говорить. Рядом с ним Эплби поначалу смотрелся довольно бледно отчасти благодаря долгой методичной учебе, подобно хирургу, направившему все свои усилия на разработку уникальной операционной методики. Ибо Эплби являлся действенным продуктом более «развитого» века, нежели эпоха Додда, века, когда наша цивилизация, умножающая свои элементы методом их деления, произвела на свет среди бесчисленного множества узкоспециализированных изделий таких же узкоспециализированных преступников и сыщиков. Тем не менее Эплби представлял собой нечто большее, чем напичканный знаниями выпускник современного полицейского колледжа. Созерцательная манера и пытливый ум, уравновешенность в сочетании с натиском, скорее сдержанность и скрытность, чем осторожность – вот, возможно, символы, лежащие в основе более прогрессивного и либерального образования. Именно вооруженный знаниями в сочетании с пытливым умом, Эплби становился грозным противником так же, как следование традициям и обращение к истокам превращали Додда в сильного оппонента.

Вполне возможно, что Эплби и Додд могли схлестнуться друг с другом, однако при наличии доброй воли они с той же вероятностью составили бы прекрасный тандем. И вот Додд, несмотря на свои девяносто с лишним килограммов и сильную усталость (он работал над расследованием с раннего утра), вскочил на ноги и с подобающим радушием приветствовал своего коллегу.

– Прибывает сыщик, – хмыкнул он после того, как они обменялись рукопожатием, – и деревенский полисмен передает ему труп со всеми непонятными уликами и версиями, имеющимися у нас на данный момент.

С этими словами Додд повернулся к столу, на котором возвышалась стопка бумаг, служившая доказательством его стараний и усердия. С одной стороны от нее лежал нарисованный на скорую руку, но вполне понятный план колледжа, с другой – остатки хлеба и сыра, а также пива в массивной оловянной кружке. Очевидно, где-то около трех часов дня слуги доктора Амплби догадались, что инспектор, возможно, захочет немного подкрепиться.

– Здешнее пиво, – заметил Додд, – единственная приятная деталь в этом деле. Если деревенский полисмен и будет окончательно сбит с толку, но кружку свою при этом он обязательно получит.

Эплби улыбнулся.

– Совершенно очевидно, что деревенский полисмен разложил все факты по полочкам, – ответил он. – По крайней мере, если это тот же полисмен, которого я знал пару лет назад. У нас в конторе до сих пор говорят о вашем деле с автоугонщиками… Помните?

Признательность Додда за комплимент о былом успехе выразилась в подчеркнутой деловитости. Придвинув стул для Эплби, он положил стопку бумаг между ними.

– Сегодня я подвигаюсь быстрее, чем обычно, – вдруг произнес он. – И все, что я здесь собрал, ограничено некоторой спешкой. Здесь много чего не хватает, однако у нас есть точки опоры и, возможно, улики. Работы выдалось предостаточно, и в первую очередь, сами понимаете, надо было как можно скорее осмотреть место происшествия. Я на скорую руку записал больше десятка показаний. Любое из них могло прямиком вывести меня на кого-нибудь, кто вот-вот ринется прочь из страны. Но этого не случилось. В этом деле полно загадок, Эплби. Другими словами, похоже на то, что оно по зубам лишь вам, а не мне.

Столь долгий монолог Додда звучал искренне, но отнюдь не безучастно. Подкрепившись университетским пивом, весь последний час он провел в раздумьях, и чем больше он размышлял, тем меньше ему нравились результаты. И действительно, его мысли начали блуждать, отклоняясь от этого дела, где он не смог увидеть начала, к другому делу, которое он надеялся довести до конца. Некоторое время Додд занимался серией квартирных краж в пригородах, и это загадочное дело доктора Амплби, очевидно, срочное, оторвало его от руководства захватом группы преступников, после которого он надеялся на повышение и значительное поощрение. Теперь полисмен изложил свою позицию Эплби, и они договорились, что лондонский сыщик на некоторое время один вплотную займется убийством в колледже Святого Антония. Как только они достигли понимания в этом вопросе, Додд положил перед Эплби план колледжа и приступил к изложению известных ему фактов.

– Доктора Амплби застрелили вчера в одиннадцать вечера. Это первое из серии обстоятельств, делающих его смерть похожей на детективный роман. Представляете себе усадьбу, где убит хозяин, в разгар снежной бури? И все прочие придумки вроде этой: лайнеры в океане, подводные лодки, летящие дирижабли, запертые комнаты без дымохода? Понимаете, Святой Антоний или любой другой колледж превращается в нечто подобное каждый вечер с половины десятого и до утра. Вот вам подводная лодка.

С этими словами Додд взял план и огромным пальцем резко очертил периметр зданий колледжа.

– Но в этом колледже, – продолжил он, – все гораздо сложнее.

На этот раз он обвел пальцем контур меньшего размера.

– Здесь присутствует «подлодка» внутри «подлодки». В половине десятого весь колледж отрезают от внешнего мира. А чуть позже, в десять пятнадцать, одну часть колледжа изолируют от другой. Прямо как в книжке, а? После половины десятого никто не может войти в колледж или выйти из него без ведома привратника – за некоторыми исключениями. Никто, о ком бы мы не знали, не входил и не выходил с половины десятого вечера до настоящего момента – с теми же возможными исключениями. А после десяти пятнадцати никто не может перемещаться между главным зданием колледжа («подлодка») и дополнительно изолированным Садовым сквером («подлодка» внутри «подлодки») – опять же за вычетом исключений. Вот только, – и тут в голосе инспектора Додда зазвучало сильнейшее раздражение, – ни одно из этих исключений ничуть не похоже на полоумного убийцу! И поэтому безумец, совершивший это, – Додд резко ткнул большим пальцем в сторону соседней комнаты, – должен до сих пор находиться на территории колледжа. Я его не нашел, Эплби. Здесь все один невиннее и святее другого.

– А почему обязательно искать безумца? – спросил Эплби.

– Я его не ищу, – мрачно ответил Додд. – Все эти проделки и обманки вон там на какое-то время сбили меня с толку. – Он снова жестом указал в сторону соседней комнаты. – Вы вскоре поймете, что я имел в виду, – продолжил он несколько мрачным тоном, – однако сейчас я хочу остановиться на исключениях. Это, как вы можете догадаться, некоторые профессора колледжа, но никоим образом не все, а те из них, у кого есть ключи, так сказать, двойного назначения. С их помощью профессора могут входить или выходить из колледжа через небольшую дверь, ведущую на Школьную улицу. И вы видите, куда они попадают, если входят: оказываются прямиком в «подлодке» внутри «подлодки», в Садовом сквере. С помощью тех же ключей профессора могут попасть из Садового сквера на остальную территорию колледжа. Когда я изложу факты по делу, вы через минуту убедитесь, что убийца доктора Амплби, скорее всего, является одним из обладателей этих ключей. Вот почему, я уверен, – сухо добавил инспектор, – именно вас направили сюда столь спешно.

– Я представляю себе предлагаемую вами версию, – ответил Эплби, окинув взглядом план. – В то время как в обычном колледже ночью убийство может совершить любой находящийся на его территории, этот колледж устроен так, что это убийство, очевидно, было под силу лишь ограниченному кругу лиц. Тех, у кого имелся ключ или кто мог завладеть таковым. Поскольку ключи – вы меня поддержите, не так ли? – обеспечивают некий особый доступ к апартаментам доктора Амплби, необходимый при обстоятельствах совершенного преступления.

Додд кивнул.

– Именно так, – согласился он. – Теперь вам понятно, какое смятение охватило колледж Святого Антония.

– Общеизвестно, что ключи – вещь весьма ненадежная. Украсть их гораздо легче, чем чековую книжку, а изготовить дубликат куда проще, чем подделать подпись.

Додд покачал головой:

– Да, однако вы вскоре убедитесь, что это далеко не все. Сама топография этого дела, его расклад представляются в высшей степени странными и необычными.

Оба сыщика несколько мгновений молча разглядывали план.

– Итак, – наконец произнес Эплби, – декорации на сцене расставлены. Теперь обратимся к действующим лицам и событиям.

III

– Начну с персонажей, – сказал Додд, – точнее, с того, с чего мне пришлось самому начинать нынче утром: со списка имен и фамилий.

С этими словами инспектор принялся медленно перебирать бумаги. Затем, очевидно, после неких раздумий он расправил плечи, озабоченно наморщил лоб и продолжил, уставившись на свои огромные ботинки:

– Вот профессора и члены Ученого совета, ужинавшие в колледже вчера вечером. Помимо ректора, присутствовал декан, которого называют преподобный и достопочтенный Трейси Дейтон-Кларк. – Когда инспектор произносил этот титул, в его голосе явственно звучали желчные нотки. – Там также были мистер Лэмбрик, профессор Эмпсон, мистер Хэвеленд, мистер Титлоу, доктор Поунолл, доктор Готт, мистер Кэмпбелл, профессор Кёртис, мистер Чалмерс-Патон и доктор Барочо.

Эплби кивнул.

– Дейтон-Кларк, – повторил он, – Лэмбрик, Эмпсон, Хэвеленд, Титлоу, Поунолл, Готт, Кэмпбелл, Кёртис, Чалмерс-Патон и иностранец, который несколько сбивает меня с толку. Продолжайте.

– Барочо, – произнес Додд. – И как выяснилось, отсутствовал лишь один из профессоров. Его фамилия Рэнсом, и в настоящий момент, как говорят, он проводит раскопки чего-то ценного в Азии.

В голосе Додда снова прозвучал намек на то, что, расследуя смерть доктора Амплби, он оказался в весьма странной компании.

– Однако у меня нет никаких доказательств, – продолжил он довольно подозрительным тоном, – где на самом деле находится этот Рэнсом. Все данные о нем – с их слов.

Эплби улыбнулся.

– Похоже, «подлодка» отлично укомплектована офицерским составом, – сказал он. – Если вы вытащите из-за голенища сапога список сотни-другой студентов, думаю, мне придется сбежать в усадьбу какого-нибудь баронета или оказаться на воздушном шаре в стратосфере – гондола обычно вмещает двух-трех человек.

Однако во время своего монолога он пристально смотрел на лежавший перед ним план. Через пару секунд Эплби добавил:

– Как я понимаю, студенты туда не заходят.

– Не уверен, что это так, – ответил Додд. – По крайней мере, они, скорее всего, туда не заходят, как с той же вероятностью туда не заходит, например, обслуживающий персонал колледжа и прочие. Как вы верно заметили, по чисто «топографическим» причинам. Так что список, который я вам представил, может оказаться ценным. А теперь после сцены и персонажей, полагаю, нужно перейти к событиям и времени. Вот примерная временная схема происшествия, как я себе ее представляю.

Ужин закончился в восемь часов, это касаемо трапезы в зале собраний. Однако все принадлежащие к «высокому столу», то есть ректор, декан и профессора, как обычно, все вместе направились в комнаты отдыха. Примерно полчаса они провели в малой профессорской, где их ждало небольшое продолжение: портвейн и десерт. Затем где-то в половине девятого они снова переместились, все еще вместе, на сей раз в большую профессорскую по соседству. Там они пили кофе, курили и беседовали примерно до девяти. Словом, все как обычно. Доктор Амплби удалился первым: он вышел через дверь, ведущую прямиком в его апартаменты. Если верить всему сказанному, то именно тогда все его коллеги и видели доктора живым в последний раз.

Итак, после этого профессорская начинает пустеть, и к половине десятого все расходятся. Лэмбрик, Кэмпбелл и Чалмерс-Патон – люди женатые, так что к половине десятого они сидели по домам. Остальные отправились в свои апартаменты на территории колледжа. Все, за исключением Готта, младшего проктора, ушедшего на обход улиц.

В половине десятого начали запирать двери. Привратник закрыл главные ворота. Можно сказать, что в этот момент «подлодка» погрузилась, поскольку с той самой минуты до настоящего времени никто не мог выйти или войти на территорию колледжа незамеченным, если у него не было ключа.

Эплби покачал головой и мягко возразил:

– С самого начала я не склонен верить версии о ключах. И ваша «подлодка» также вызывает у меня сомнения. В таком беспорядочно построенном здании наверняка найдется с десяток потайных входов и выходов.

Однако Додд стоял на своем.

– Конечно, слово «подлодка» звучит так, словно я начитался романов, но мне кажется, что такое определение недалеко от истины. Есть вещи, которые надо узнавать негласно, после чего мы сможем удивить множество колледжей массой хитроумных трюков. Так вот, сегодня я тщательно осмотрел территорию колледжа. Здесь и мышь не проскочит.

Эплби кивнул в знак того, что он временно принимает эту версию.

– Ну хорошо, – произнес он. – Ректор в своих апартаментах, преподаватели в своих квартирах, студенты в своих комнатах. И все они отрезаны от внешнего мира. Что дальше?

– А дальше – продолжают запирать двери, – подхватил Додд. – Дворецкий ректора закрыл три двери. Главную дверь апартаментов с выходом в Епископский дворик. Заднюю дверь, ведущую в переулок Святого Эрнульфа. И дверь между апартаментами и профессорскими, ту самую, которой ректор пользовался чуть раньше. Это произошло примерно в десять вечера. В десять пятнадцать щелкнул последний замок. Привратник запер ворота в Садовый сквер…

Пока что Додд излагал последовательность событий, не заглядывая в свои записи. Но вот он сделал паузу и протянул Эплби несколько листков.

– На вашем месте я бы просмотрел все заново, – сказал он. – В этом надо хорошенько разобраться.

Эплби медленно прочитал заметки и не без восхищения отметил, что во время устного «доклада» Додд ни разу не отклонился от своих записей. Немного вникнув в вереницу имен и временных интервалов, он поднял глаза, и Додд продолжил, приближаясь к кульминации своего рассказа:

– Покинув профессорскую, доктор Амплби направился прямо в кабинет. В половине одиннадцатого его дворецкий Слотуайнер принес ему что-то выпить (все как обычно), после чего ушел в кладовку, что в дальнем конце коридора. В последующие полчаса коридор находился более-менее в поле зрения Слотуайнера, и, по его словам, оттуда никто не входил в кабинет и не выходил из него. Иначе говоря, остается только один путь, которым в этот промежуток времени можно попасть в кабинет или покинуть его: через створчатое окно во всю стену, выходящее в Садовый сквер.

– В столь тщательно запертый Садовый сквер, – задумчиво пробормотал Эплби.

Додд тотчас понял, что означает эта реплика.

– Именно так. Я считаю, что мы перво-наперво должны уяснить: нам приходится иметь дело с искусственно созданной ситуацией. Однако вернемся к дворецкому Слотуайнеру, находящемуся в это время в кладовке. Кладовка представляет собой тесную клетушку, и в любое другое время он бы спустился вниз к себе в комнату, которая рядом с кухней. Но, очевидно, именно вечером этого дня недели мистер Титлоу – он же председатель Ученого совета – имеет обыкновение заходить к ректору, чтобы немного побеседовать с ним о делах колледжа. Он регулярно приходит ровно в одиннадцать. Мне кажется, поздновато для визита, однако штука тут в том, что каждый мог поработать пару часов после того, как закончится обычное веселое сборище в профессорской. Знаете, мне кажется, что каждый ученый человек работает по-своему. Так вот, Слотуайнер ждал наверху, чтобы впустить Титлоу. Ему пришлось отпереть главную дверь, ведущую в Епископский дворик, поскольку, как вы помните, он закрыл ее вместе с двумя другими дверями в десять вечера. Так уж было заведено в хозяйстве Амплби. Титлоу появился, как обычно, ровно в одиннадцать, и не успели они со Слотуайнером перемолвиться парой слов в коридоре, как услышали выстрел.

– Донесшийся, несомненно, – подсказал Эплби, – из кабинета, где Амплби, по идее, находился в полном одиночестве?

– Совершенно верно. Он и был в полном одиночестве, скорее его труп, когда Титлоу и Слотуайнер ворвались в комнату. Амплби застрелили. Орудие убийства, если верить словам этой парочки, отсутствовало. Однако створчатое окно, выходящее в Садовый сквер, было приоткрыто. Так вот, Титлоу и Слотуайнер, или один из них (не знаю, кто именно), на редкость быстро оценили ситуацию. Они убедились, что произошло убийство, и поняли важность и значение Садового сквера. Если убийца ускользнул через окно, то он все еще находился там, разве что (а это не пришло им на ум) у него не было ключа от калиток и ворот.

На сей раз инспектор вооружился карандашом и стал водить им по плану. Тщательно выговаривая каждое слово, он еще раз изложил свой главный тезис.

– Вы сами убедитесь, насколько это очевидно, – начал он, – когда окажетесь там. С трех сторон Садовый сквер обнесен или очень высокой стеной, или стеной с надстроенной узорчатой решеткой, что делает ее еще выше. На четвертой его стороне расположены апартаменты ректора, вот тут, а напротив них – часовня. Между ними – зал собраний и библиотека. Все эти постройки стоят таким образом, что они отделяют Садовый сквер от Епископского дворика. Существует только два сквозных прохода: первый – между часовней и библиотекой, второй – между залом собраний и апартаментами ректора. Последний, третий выход из Садового сквера – через небольшой турникет, ведущий на Школьную улицу. И все три выхода, разумеется, были заперты. Так что ускользнуть из Садового сквера, не имея ключа, невозможно.

Теперь вы понимаете, что Титлоу и Слотуайнер решили, что убийца у них в кармане. Они считали: ему не уйти, поскольку не предполагали, что у злодея может быть ключ. А не предполагали потому, что им и в голову не пришло, что преступником может оказаться кто-то из профессоров колледжа.

Я склонен полагать, что именно Слотуайнер взял инициативу в свои руки. Он старый служака и всегда готов к «нештатным» ситуациям, в то время как Титлоу, по-моему, витает в облаках. Однако он вовсе не хлюпик. Кабинет выглядел довольно жутко, но он остался сторожить окно, пока Слотуайнер побежал к телефону в коридоре, поднял на ноги всех привратников, вызвал врача и позвонил нам. Я задержался в участке, работая над рапортами по своему делу, и Слотуайнер достаточно четко и ясно описал мне суть происшествия перед тем, как я прибыл сюда со своими людьми, которых мне удалось собрать за десять минут. Титлоу и Слотуайнер все еще находились в кабинете вместе с привратником, тот помогал им охранять место преступления. Мы прочесали каждый кустик с садовой стороны ворот, словно искали черную кошку. Мы прошли цепью из одного конца в другой, облазили все деревья, обыскали часовню и небольшое здание профессорских апартаментов. Кроме трех из четырех профессоров (четвертый – Титлоу), живущих рядом с Садовым сквером и спавших крепким сном, мы не нашли ровным счетом никого. Разумеется, мы повторили поиски при свете дня, и все ворота до сих пор находятся под охраной.

Додд на мгновение умолк, и Эплби спросил:

– И никаких следов ограбления?

– Вообще никаких. Деньги, часы и все прочее при нем. Есть, правда, одна вещица, которая, возможно, окажется важной уликой.

Додд взял со стола небольшой предмет, завернутый в папиросную бумагу, и перебросил его своему коллеге.

– Это ежедневник Амплби, найденный у него в кармане. Вы отыщете там много любопытных записей, пока дойдете до нынешнего числа. Листы за последние два дня, а также на сегодня и завтра вырваны. А теперь пойдемте.

IV

Они вышли из столовой покойного ректора и направились через холл туда, где в конце узкого коридора дюжий констебль охранял дверь кабинета. Он отступил чуть в сторону, отдал честь и с любопытством уставился на «столичную штучку» Эплби. В это время Додд вынул из кармана ключ, открыл замок и распахнул дверь несколько театральным жестом.

Кабинет представлял собой длинную, хорошо спланированную комнату с глубоким открытым камином напротив единственной двери и с окнами по обе стороны. Слева – несколько маленьких окошек, зарешеченных, как и все окна первого этажа в колледже, выходивших в переулок Святого Эрнульфа. Справа – довольно узкие створчатые окна во всю стену, плотно зашторенные и, как уже успел узнать Эплби, выходившие в Садовый сквер. Обставленную темной тяжеловесной мебелью комнату с множеством книжных шкафов и полок освещали скудные ноябрьские сумерки и одинокая электрическая лампочка. Посреди кабинета, между створчатыми окнами и камином, лежал нелепо распластанный на спине труп мужчины, высокого, худощавого, одетого в смокинг. Только это и представало взору наблюдателя, поскольку голова, словно некая карикатура на заупокойный обряд, была обмотана траурно-черной профессорской мантией.

Но отнюдь не вид тела привел Эплби в замешательство, когда он вошел в комнату. Теперь он понял, что имел в виду Додд, говоря о безумце. С темных дубовых панелей над камином скалились наспех нарисованные мелом два черепа. Рядом с причудливо замотанной головой ректора лежал череп человека, на сей раз настоящий. А вокруг трупа были разбросаны небольшие кучки костей.

Эплби довольно долго взирал на это зрелище. Затем он подошел к створчатым окнам и отдернул штору. Снаружи сгущались сумерки, и ухоженный сад казался таинственным лесом. Эту иллюзию рассеивали видневшиеся справа серые очертания зала собраний и библиотеки. Массивные камни громоздились друг на друга и где-то в вышине сливались с темными витражными окнами. Прямо перед сыщиком неясным силуэтом на фоне тусклого закатного неба маячил богато украшенный орнаментом фронтон часовни XVII века. Над старинными постройками начала сгущаться то ли дымка, то ли туман, обвивая деревья и растворяясь в каком-то иллюзорном великолепии блекнущих очертаний шпилей и арок. А над колледжем и всем городом разносилось эхо звавших к вечерней службе колоколов, приглушенное, словно реквием по тому, кто лежал бездыханным в кабинете.

Глава 2

I

Некоторое время Эплби задумчиво смотрел в окно, затем, не оборачиваясь и словно размышляя вслух, начал излагать свою версию дела:

– В десять пятнадцать эта площадка, Садовый сквер, была заперта. После этого любой, находившийся внутри или снаружи, мог выйти или войти только двумя путями или способами. Первый – с помощью ключа, имевшегося у кого-то из профессоров. Он мог пройти из сада на основную территорию колледжа через одну из двух калиток, ведущих в Епископский дворик. Или же мог выскользнуть в «большой мир» через турникет, выходящий на Школьную улицу. Второй путь – через эти створчатые окна, кабинет, а затем наружу через одну из дверей в холле ректорских апартаментов: через главную дверь, ведущую в Епископский дворик, через дверь в профессорскую, кружным путем выводящую туда же, или через заднюю дверь, выходящую в переулок Святого Эрнульфа и опять же в «большой мир».

В десять тридцать Амплби, по словам дворецкого, был еще жив. До одиннадцати часов, если верить тому же дворецкому, никто не проходил от кабинета через холл ни в Епископский дворик, ни в переулок Святого Эрнульфа или в обратном направлении.

В одиннадцать часов, по показаниям дворецкого и Титлоу, в кабинете раздался выстрел. Они тотчас же ринулись туда и обнаружили Амплби мертвым. Затем, как они заявляют, путь через кабинет находился под их постоянным наблюдением, пока не прибыли вы. А вы контролировали его, пока ваши помощники тщательно осматривали сам кабинет, Садовый сквер и все находящиеся там постройки.

Принимая это все во внимание, мы имеем довольно простую ситуацию. Если Амплби застрелили именно там и именно тогда и если он не совершил самоубийство, то получается вот что. Нападавший являлся или одним из трех профессоров, обнаруженных вами во время поисков, или неким четвертым, у кого был ключ. Этот четвертый, в свою очередь, может быть или кем-то из законных обладателей ключей, или же неизвестным, которому удалось как-то ключом завладеть. Отсюда следуют два предварительных вывода. Первый: необходимо проследить перемещения законных владельцев ключей и выяснить их отношения с Амплби. Второй: отследить происхождение существующих ключей, историю каждого из них плюс вероятность того, что в недавнем прошлом они могли попасть в чужие руки, после чего, возможно, с них сделали дубликаты.

Излагая свое краткое и сжатое резюме событий, Эплби, казалось, говорил с какой-то неохотой. Он был гораздо меньше, нежели Додд, готов к расследованию «обычного» преступления. Он склонялся к тому, что не следует доверять выводам, вытекающим из слишком уж явственных обстоятельств, при которых произошло убийство Амплби. Как весьма проницательно отметил Додд, дело выглядело чересчур наигранным, надуманным. Преступник словно из кожи вон лез, чтобы выставить себя и изобретательным, и мрачно-инфернальным, и расчетливым, и эксцентричным. Через полчаса после своего приезда в колледж Святого Антония Эплби почувствовал, что ему словно навязывают некую вполне определенную линию поведения. Она требовала тщательного и скрупулезного изучения поведения, характеров и намерений небольшой, четко обозначенной группы людей. Эплби убедился, что у него есть два варианта ведения расследования. Первый был прост: «Обстоятельства таковы, что я должен сосредоточиться на том-то и том-то». Второй – сложнее: «Обстоятельства представлены таким образом, чтобы внушить мне, что я должен сосредоточиться на том-то и на том-то». Действуя по первому варианту, он должен, по крайней мере, не выпускать второй из поля зрения.

Эплби прервал свои размышления и снова повернулся к Додду, чтобы задать ему несколько вопросов.

– Кто из профессоров живет на территории Садового сквера? – спросил он. – У кого из них есть ключи? До какого момента вы проследили их передвижения после того, как они покинули профессорскую вчера вечером?

– На территории сквера проживают четверо, – ответил Додд. – Это Эмпсон, Поунолл, Титлоу и Хэвеленд. Они живут в доме, стоящем рядом, но не сообщающимся с апартаментами ректора. Это прямо напротив, вон там. – Додд невозмутимо постучал пальцем по одному из скалящихся черепов над камином покойного. – Здание называют профессорскими апартаментами. По обе стороны от лестницы располагаются две квартиры, – четким тоном продолжил он. – Жильцы занимают их следующим образом.

Покопавшись в бумагах, он вытащил лист, очередной результат своего кропотливого труда.

– Мы обнаружили, что Эмпсон, Поунолл и Хэвеленд находились каждый у себя. Поунолл спал, остальные работали. Передвижения Титлоу вам известны. Теперь о ключах. Когда дело дошло до них, тут мы столкнулись с чем-то из ряда вон выходящим. У всех четверых, живущих в Садовом сквере, есть ключи. Вполне естественно, что они должны у них быть, если профессора отрезаны от основной территории колледжа. Следовало бы ожидать, что для удобства общения с ними, а также для того, чтобы входить и выходить из колледжа через турникет, не тревожа привратника, у всех их коллег тоже должны быть ключи. Но это не так. Знаете, они очень непрактичный народ.

Эплби мрачно улыбнулся.

– Среди них, – произнес он, – может оказаться один весьма практичный и толковый субъект.

– Ну, в этом смысле почти все они люди толковые, хотя весьма своеобразно. Например, они не так уж и рассеянны. Наоборот, они скрупулезны и точны. Только точность эта, по-моему, целиком и полностью относится к событиям давним и далеким. Возьмем, к примеру, профессора Кёртиса. Он живет на территории Суррейского дворика. Вот какой у нас с ним вышел разговор.

Я спросил, есть ли у него ключ от калиток. Он повторил: «От калиток, господин инспектор?»

«От калиток между основной территорией и Садовым сквером», – пояснил я. «Да-да, конечно, – ответил он. – Существует поверье, что они сработаны в Кордове. Колледж получил их в дар от третьего графа Блэквудского, который был членом кабинета во время второго премьерства Сидмута». «Так есть у вас ключ?» – снова спросил я. «Я отказался от ключа в конце апреля 1911 года», – тотчас ответил он. «В конце апреля 1911 года», – довольно растерянно повторил я. «Ну да, – сказал он, – в конце апреля 1911 года. Эмпсон в тот год занял первое место на конкурсе научных работ сразу в «двух Корнуоллах»: в колледжах Фалмута и Плимута, и мы сразу избрали его членом Ученого совета. С тех пор у него, однако, не было особых успехов. Безусловно, из него получится превосходный ректор. Так вы сказали, что бедный доктор Амплби все-таки мертв, да?» «Все-таки мертв, – ответил я. – А вы все-таки уверены, что у вас не было ключа с 1911 года?» «Совершенно уверен, – заявил он. – Я передал свой ключ Эмпсону. Помнится, я тогда еще подумал, что иногда разделяющая коллег запертая калитка – это просто чудесно».

Когда Додд изложил свои восхитительные «свидетельские показания», он достал еще одну бумагу.

– Вот таблица, – веско добавил он и положил ее перед Эплби.

– Крестиками помечены те, у кого есть ключи, – сказал Додд. – Системы тут, кажется, никакой нет. Например, Лэмбрик, который женат и живет за пределами колледжа, имеет ключ. Однако Кэмпбелл и Чалмерс-Патон, обладающие таким же статусом, обходятся без ключей. Готт и декан живут на территории колледжа, и ключи у них есть. Кёртис и Барочо квартируют там же, но ключей у них нет. Итак, с распределением ключей разобрались. Теперь обратимся к их истории.

Тут Додд неожиданно усмехнулся:

– Знаете, я тут на днях прочел рассказ, где фигурировали ключи, их отслеживание, как выражаются в вашем ученом Лондоне. Так вот, речь там шла о ключе от сейфа. Его нельзя было украсть, поскольку он в буквальном смысле не мог оказаться в чужих руках. И все-таки с него сняли дубликат. Знаете как?

Эплби рассмеялся:

– Думаю, смог бы догадаться. Однако мы не знаем, каких нам тут ожидать сюрпризов и хитроумных трюков. Ключ могли весьма легко похитить и вернуть на место в недавнем прошлом.

– Да, – ответил Додд. – Главное здесь – «в недавнем прошлом».

Он посмотрел на Эплби, хитро прищурившись, после чего, выдержав сценическую паузу, произнес:

– Все ключи заменили вчера утром!

Эплби присвистнул. Додд же, когда узнал об этом, крепко выругался. Таков был последний мощный аккорд в деле об убийстве в колледже Святого Антония.

Додд вкратце обрисовал ситуацию. Никто особо не следил за своими ключами. Для ученого ключ совсем не то же самое, что для банкира, врача или коммерсанта. Ценности людей образованных чаще всего причастны к сфере их деятельности, и для профессора ключ обретает значение в большинстве случаев, когда он его теряет и обнаруживает, что не может открыть чемодан. И преподаватели Святого Антония, владевшие ключами от калиток, которые вдруг обрели трагическую значимость, очень долго относились к ним с легкомысленной неосмотрительностью. Но вот совсем недавно случился скандал. Один из студентов навлек на себя серьезные неприятности во время недозволенной ночной «вылазки», и загадка того, как ему удалось выйти с территории колледжа и вернуться, так и осталась не разрешенной до конца. Ректор счел, что с ключа сделали дубликат. Он распорядился поставить новые замки на все три главных выхода. Замки поменяли, ключи раздали «заинтересованным лицам», и все это произошло за день до того, как он принял смерть.

Додд высказал мнение, что это обстоятельство, хотя само по себе исключительное и странное, все-таки немного упростило дело. Похоже, оно избавляло их от огромного объема тщательных и тяжелых следственных действий. Поскольку, как он убедился во время предварительных допросов, проведенных утром, ничто так не выматывает, как задавать ученым людям мелочные вопросы касательно их материального имущества. Более того, возможный круг подозреваемых сразу же сузился самым очевидным образом. Если бы именно тогда Додду приказали написать официальный рапорт о ходе расследования, он вряд ли бы удержался от категоричных утверждений и выводов. Доктора Амплби мог убить лишь кто-то из небольшой группы уже известных следствию людей.

Эплби прокручивал в голове сложившуюся ситуацию, беспокойно и в то же время осторожно расхаживая по гротескной камере смерти. Он также пришел к однозначному выводу. Таинственные истории были популярны в университетских городах даже среди полицейских. Додд, сохранивший в душе многие черты патриархальной Англии, читавшей Джона Баньяна и Библию, и к тому же являвшийся монументом результативной, но лишенной воображения полицейской рутине, представлял собой именно такой человеческий тип. Благодаря своей врожденной практичности и смекалке он сразу же заметил некоторую надуманность и искусственность имеющихся обстоятельств. Однако («Такова, – подумал Эплби, – величайшая сила слова!») Додд был почти готов принять нечто до удивления неестественное как вполне нормальное. Как следствие существовала опасность того, что он пропустит самое главное «почему» в этом деле. Почему Амплби убили в литературно-детективной манере? Не оставалось никаких сомнений в том, что его смерть была тщательно «отрежиссирована». Факт смены замков придавал очевидности этого чуть ли не демонстративный характер. Амплби погиб при обстоятельствах, искусственно созданных с недюжинной изобретательностью, чуть ли не изощренностью. Его убили будто бы в литературном контексте. Точнее, на стыке литературных контекстов. Ведь набор неких материальных и временных ограничений, явно указывавших (как Эплби определил для себя) на то-то и то-то, подразумевал хитроумный план в стиле повествований о Шерлоке Холмсе и его последователях. А кости и прочий антураж придавали делу оттенок инфернальной экстравагантности. Казалось, что в деле присутствовал некто, мыслящий одновременно категориями и реалистическими, и мистическими. Можно сказать, некто, копировавший манеру Эдгара Аллана По. А ведь По, если подумать, был нынче в моде среди интеллигенции, в то время как колледж Святого Антония являлся средоточием интеллигентов…

Средоточие интеллигентов. Этот важный фактор всегда следовало иметь в виду, делая следующий шаг: пытаясь ответить на вопрос, который Додд, возможно, недостаточно четко себе представлял: «Почему Амплби погиб, словно баронет в вихрях снежной бури?» На него существовало два умозрительных ответа. Первый: потому что в этом была практическая польза. Второй: потому что эта смерть была умственной забавой. В конце концов, существует масса проявлений интеллекта, в том числе и патологических.

Эплби вдруг поймал себя на том, что невольно старается подойти к решению стоящей перед ним проблемы как психолог. Он знал, что это является одновременно его, сыщика, сильным и слабым качеством, поскольку в этом аспекте он чувствовал себя гораздо увереннее, нежели в отношении дверей, окон и похищенных ключей. Главным материалом для криминалиста, как Эплби любил иногда теоретизировать перед коллегами в Скотленд-Ярде, являются не отпечатки пальцев и окурки, а человеческий ум, подвергнутый изучению с точки зрения анализа поведения. Что же касается поведения преступника, то в данном случае он пока что не увидел ровным счетом ничего. Инспектор имел дело не с людьми-актерами, а лишь с набором обстоятельств. «Опять как в книжке», – подумал он.

Словно читая его мысли, Додд произнес:

– Пора бы вам обратиться к живым.

В то время как Эплби, несколько озадаченный тем, что прозвучала эта фраза рядом с останками Джозайи Амплби, отвернулся от окна, куда он задумчиво смотрел, его коллега в несколько шагов пересек комнату и позвонил в звонок.

– Сейчас нам предоставят свидетеля, – сказал он.

После этих слов оба сыщика снова перешли в столовую.

II

Мистер Гарольд Тэпп уже полчаса дожидался, пока его опросят касательно убийства, однако при этом он ничуть не нервничал. Это был небольшого роста человек с проницательным и уверенным взглядом. Выглядел он вполне благопристойно и, по словам Додда, пользовался репутацией великолепного «замочных дел мастера». Он не нуждался в наводящих вопросах, чтобы более-менее связно рассказать о своих делах с колледжем Святого Антония. Его «колоритные» показания записывал вызванный для этого дюжий, но довольно меланхоличный сержант.

– Покойный доктор Хамплби, – начал мистер Тэпп, – вызвал меня ровно неделю назад. Если точно – а вам ведь надо именно это, – покойный доктор Хамплби мне позвонил.

– А если еще точнее, – прервал его Эплби, – скажите, доктор Амплби звонил вам лично или же позвонил кто-то еще, прежде чем доктор Амплби говорил с вами?

Вопрос не застал Тэппа врасплох: он, очевидно, ждал его. Амплби лично вызвал слесаря, который незамедлительно явился в ректорские апартаменты.

– Понимаете, – продолжал Тэпп, – покойный доктор Хамплби просто места себе не находил. Он так суетился и волновался из-за этих самых замков. Ну, суетился, по-моему, слишком сильно сказано, но что спешил, это точно. Ему хотелось, чтобы замки поменяли чем быстрее, тем лучше. Он растолковал мне, что к чему да почему – скубент какой-то шастал себе туда-сюда. Да, сильно волновался покойный доктор Хамплби.

Эплби разглядывал мистера Тэппа с куда большим интересом, чем пару минут назад.

– Ну так вот, – тем временем говорил «замочных дел мастер», – это был не то чтобы большой заказ, но не очень-то и маленький. Значит, вчера утром я все приготовил к установке, и покойный доктор сказал, что так сгодится. Очень он интересовался, что да как я стану делать, и особенно ключами. Вот ими покойный доктор очень озаботился. Надо было сделать десять ключей и вручить ему в руки. Все десять он и получил сразу же, как я поставил замки и самолично их проверил.

– А как именно он их получил? – спросил Додд. – И насколько надежно они у вас хранились?

– Ну, я неделю самолично работал с ними, сам все собирал и ставил. Чертеж был в сейфе, и замки с ключами тоже. Вынимал я их оттуда только для работы. Так уж, знаете, заведено у высококлассных слесарей по замкам. Не то чтобы у меня все работы высококлассные. Но этот заказ был очень важным, и выполнил я его соответственно. Я поставил замки вчера утром, а потом лично встретился с доктором Хамплби и передал ему десять ключей, как и требовали. С той самой минуты, как я начал работать с заготовками, до того, как я вручил все до единого ключи доктору, я обращался с ними, как с мешочком золотых соверенов. А их нынче не очень-то часто встретишь, – закончил мистер Тэпп, несколько отклонившись от темы.

После нескольких дополнительных вопросов окончательно выяснилось, что новые замки и ключи изготавливались в полной «изоляции» от посторонних глаз. Теперь стоявшая перед Эплби задача отслеживания ключей значительно упрощалась. Он вернулся к той части показаний Тэппа, которая вызвала у него особый интерес.

– Вы говорите, что доктор Амплби волновался по поводу ключей и объяснил вам причину: поведение одного из студентов, так? Насколько сильно он волновался? Можно ли сказать, что он был встревожен и действительно очень переживал из-за этого?

Тэпп ответил сразу же:

– Что встревожен, сэр, я бы так не сказал. Но то, что суетился и волновался, это точно.

Эплби терпеливо продолжил:

– Не встревожен по-настоящему, но волновался. Вы не могли бы пояснить подробнее? Тревога и волнение – понятия очень схожие. Пожалуйста, объясните, что вы подразумеваете под словом «волновался»?

Пару секунд Тэпп раздумывал.

– Ну, как бы вам сказать, сэр… – наконец произнес он. – Волнение для меня не совсем уж суета. А когда человек суетится, он и вправду переживает. По-моему, тут все понятно. И, уж конечно, доктор Хамплби очень спешил.

Вот и все, что удалось выведать у «замочных дел мастера». Его отпустили после того, как он подписал «удобоваримую» версию своих показаний, составленную меланхоличным сержантом.

– Вот ведь интересно, – удивился Эплби, – что Амплби сподобился изложить этому праведнику Тэппу причины замены замков и ключей. Что-то я тут не понимаю, Додд. А вы? Все это кажется мне весьма странным. Эта странность может являться не чем иным, как минутной слабостью характера. Именно этим я объясняю то, что в течение весьма короткого времени поведение Амплби отличалось от вполне обычного поведения весьма ординарного жреца храма науки. Или же за этим может скрываться нечто более значительное. То же самое относится к другому интересному моменту. Амплби, по словам нашего друга, волновался по поводу этого дела. Он, если мерить «суетой» и «спешкой», находился в возбуждении и на грани тревоги.

– Есть нечто, что представляется мне куда более значительным, – бесстрастно произнес Додд. – Имелся один лишний ключ.

Эплби присвистнул второй раз за вечер.

– И снова ваш аргумент! Декан, Эмпсон, Готт, Хэвеленд, Лэмбрик, Поунолл, Титлоу, один ключ старшему привратнику… Так-так! Получается восемь. Значит, было два запасных ключа?

Додд покачал головой:

– Старший привратник повесил один ключ себе на кольцо, а другой спрятал как запасной у себя в сейфе. Необходимо выяснить, где еще один ключ. Наша задача очень усложняется.

– Возможно, сам Амплби оставил себе ключ?

Додд снова не согласился:

– Не думаю. По крайней мере, как говорит декан, у него никогда не было ключа. Да и зачем? Он мог выйти из своих апартаментов или в Садовый сквер, или на основную территорию. Точно так же задняя дверь выводила его на улицу. Разумеется, в его вещах мы никакого ключа не обнаружили.

– Пропавший ключ, – пробормотал Эплби. – Знаете, я даже доволен тем, что он выплыл. Это означает, что в вашей «подлодке» что-то не в порядке. А ведь до этого казалось, что она уж слишком плотно задраена.

Однако говорил он это все рассеянно, бормоча себе под нос, расхаживая из угла в угол. Затем, внезапно нетерпеливо взмахнув рукой, он направился обратно в кабинет.

III

Эплби осторожно приподнял черную мантию, обернутую вокруг головы покойного ректора. Чуть раньше, после того как судебный медик констатировал смерть, ее пока что вернули на место. На ней виднелась запекшаяся кровь, но совсем немного. Эплби положил мантию на ближайший стул. Он с любопытством рассматривал тело ректора. У Амплби, несмотря на его худощавость, была на удивление массивная и тяжелая голова с высоким выступающим лбом, надменно вздернутым носом и тяжелой нижней челюстью. Рот, чуть приоткрывшийся после смерти, при жизни не был уж никак не чувственным, губы складывались в прямую линию, можно даже сказать, жесткую. Холодные серые глаза тоже оставались открытыми. Черты лица были невозмутимы и сдержанны, разительно контрастируя с маленькой жуткой дырочкой посередине лба. Смерть смела бремя лет с мертвенно-белого лица. Прошло несколько мгновений, прежде чем Эплби убедился, что Амплби – довольно старый человек. Инспектор не стал осматривать тело и снова накрыл голову мантией, словно импровизированным саваном. Именно мантия и привлекла его внимание.

– Я так полагаю, что мантия не его? – спросил он Додда.

– Нет, не его. К тому же там нет именной метки. Дело в том, что я не проводил повторных, более тщательных допросов и до мантии не дошел.

– Думаю, не следует тратить на это силы. Мантия принадлежит доктору Барочо.

Немного подумав, Додд осторожно спросил:

– Вы хотите сказать, что мантия иностранного производства, не английского?

– Именно так, и Барочо – наиболее вероятный ее владелец. Однако сомневаюсь, что этого достаточно, чтобы доставать наручники. Кстати, что там с перемещениями всех этих субъектов? До какого момента вы проследили их передвижения после того, как они прошлым вечером разошлись из профессорской?

Эплби снова принялся мерить шагами кабинет. Додд покопался в своих бумагах и ответил:

– В течение дня я снял предварительные показания со всех, кто, вероятно, замешан в этом деле. Точнее сказать, со всех, кто был, скорее всего, замешан, пока не появился этот чертов десятый ключ. В некоторых показаниях содержатся алиби на момент выстрела, в других – нет. Проверка идет настолько быстро, насколько это позволяют силы и навыки трех моих людей. Кстати сказать, теперь их в интересах дела переподчинили вам. Вот вам экземпляры различных показаний. Рекомендую внимательно с ними ознакомиться.

С этими словами Додд положил пред своим коллегой небольшую стопку бумаг, всем своим видом довольно прозрачно намекая на то, что перекладывает ответственность на столичного сыщика. Эплби обратился к первому листку.

«Слотуайнер, Джордж Фредерик (54 года). Начал службу в колледже кладовщиком в 16 лет. Личный слуга доктора Амплби со времени избрания последнего деканом колледжа в 1910 году. Дворецкий со времени занятия доктором Амплби должности ректора в 1921 году.

10.30 вечера. Принес напитки в кабинет, застал ректора одного, работающим за столом. С этого момента отчетливо видел дверь кабинета из кладовки.

11.00 вечера. Прошел через холл и впустил мистера Титлоу через главную дверь. Титлоу говорил с ним в момент выстрела. Вошел в кабинет вместе с Титлоу и обнаружил тело. Вернулся в холл и позвонил врачу, привратнику и в полицию. Вернулся к Титлоу в кабинет и охранял его до прибытия привратников.

11.10 вечера. Передал записку Титлоу декану.

Подтверждение: Титлоу.

Титлоу, Сэмюель Стилл (51 год)…»

В этот момент чтение прервал громкий стук в дверь. В небольшой приоткрывшийся проем просунулась голова меланхоличного сержанта, мрачным тоном объявившего:

– Посланец из долины смерти!

* * *

Долина смертной тени… На какое-то мгновение в полутемной комнате с разбросанными повсюду человеческими костями эти слова прозвучали почти что пугающе. Через секунду все разъяснилось с появлением в дверях неброской фигуры, закутанной в черное одеяние. Негромкий голос запротестовал:

– Констебль, прошу вас пропустить меня, я дворецкий!

Затем последовало продолжение, сопровождавшееся едва заметным поклоном в сторону Додда:

– Сэр, декан выражает вам свое почтение, и если джентльмен из Лондона уже прибыл, он будет рад принять его у себя в удобное для него время.

Эплби с неподдельным интересом разглядывал Джорджа Фредерика Слотуайнера, поскольку перед ним предстал первый непосредственный участник недавно разыгравшейся драмы. По нему не было заметно, что он хоть какое-то время служил в армии. Худощавый, с несколько землистым лицом, он двигался и держался как типичный «привилегированный» слуга. Его близорукие глаза взирали на мир сквозь стекла пенсне надменно и в то же время смущенно. Надменно потому, что при внимательном рассмотрении в его взгляде можно было прочитать стремление пробиться из дворецких в экономы, а из экономов – в мажордомы и камердинеры. Смущенно же оттого, что у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что неестественно прямая осанка их обладателя являлась не столько признаком свойственного подобного рода прислуге собственного достоинства, сколько результатом постоянных попыток удержать пенсне на носу. В то время как Эплби старался развить свою мысль, Слотуайнер, очевидно, пытался сообразить, позволяет ли этикет явственно признать присутствие джентльмена из Лондона. Он слегка поклонился в сторону Эплби и, достигнув наконец разумного компромисса, в бесстрастном молчании ждал ответа.

Эплби разрешил все его трудности.

– Передайте декану уверения в моем глубочайшем почтении, – произнес он, – и скажите, что я посещу его через полчаса. Когда инспектор Додд позвонит, не откажите в любезности проводить меня к декану.

Дворецкий было развернулся, чтобы выйти, как Эплби внезапно добавил:

– Одну минуту. Когда ректор в последний раз зажигал здесь свечи?

Этот вопрос произвел поистине поразительный эффект. Слотуайнер резко повернулся, позабыв о присущих его статусу размеренности и высокопарности, и уставился на Эплби. Его лицо выражало изумление и растерянность куда большие, нежели те, что оправдывали бы пусть даже и несколько странный и внезапный вопрос, прозвучавший ему вслед над телом покойного «шефа». Однако через мгновение конфуз на его лице сменился недоумением, еще секунда – и он полностью овладел собой.

– Ректор никогда не пользовался свечами, сэр. Извольте убедиться, комната очень хорошо освещена.

С этими словами Слотуайнер сделал быстрое движение рукой и щелкнул выключателем у двери. Одинокую лампочку тотчас же поглотило сияние полудюжины настенных светильников, бросавших яркий свет на потолок.

Эплби продолжал:

– Где и как ректор обычно сидел, будучи здесь вечерами? Включал ли он весь свет или только одну лампочку?

На сей раз дворецкий ответил сразу. Работая за столом или сидя в кресле у камина, доктор Амплби обычно довольствовался одной лампочкой. Однако если он подходил к книжным полкам или принимал посетителей, он включал весь свет. Выключателей два: один – у камина, а второй – у двери.

Эплби задал следующий вопрос:

– Каково было освещение вчера в десять тридцать вечера?

– Горели все светильники, сэр. Когда я находился в кабинете, ректор выбирал книги на полках в дальнем углу.

– А после, когда вы вбежали вместе с мистером Титлоу?

– Горела лишь одна лампочка.

– Возможно, доктор Амплби выключил светильники, вернувшись к столу?

– Не могу сказать точно, сэр. Вполне вероятно.

– Скажите, что происходило с освещением потом?

– Прошу прощения, сэр?

– Я хочу сказать, включили ли вы или мистер Титлоу все светильники тотчас же, как обнаружили тело?

Слотуайнер замялся.

– Не знаю, сэр, – наконец произнес он. – То есть я не уверен. Полагаю, что я сам включил весь свет, но в подобной ситуации я бы сделал это машинально. Нет, с полной уверенностью не могу этого утверждать. Позже, разумеется, горел весь свет.

Слотуайнер, почувствовав, что его допрашивают по всей форме, говорил осторожно и тщательно подбирая слова. Однако Эплби решил пока не напирать.

– Я дослушаю вас до конца немного позднее, – сказал он. – А теперь всего один вопрос.

Он было повернулся, якобы давая понять, что разговор окончен, но тут же снова развернулся к дворецкому лицом и посмотрел ему прямо в глаза испытующим взглядом.

– Интересно, почему вас так ошарашил мой вопрос о свечах?

На сей раз Слотуайнер оказался начеку.

– Сам того не знаю, сэр, – ответил он. – Если можно так выразиться, вопрос – все вопросы, сэр, – был несколько неожиданным. Я никак не могу объяснить свою реакцию. Вы, очевидно, заметили, как я смутился. Если попытаться выразить мои чувства словами, то «замешательство» подойдет более всего. И я сам удивляюсь, почему я растерялся.

Слотуайнер умолк, очевидно, раздумывая. Затем продолжил:

– Меня удивило не внешнее содержание вопроса, поскольку я совершенно уверен, что в этих апартаментах свечами никогда не пользуются. Доктору Амплби они были не нужны, а при наличии такого количества деревянной облицовки я бы, разумеется, запретил остальной прислуге использовать их. Чтобы быть понятым до конца, сэр, я выражусь несколько научно, сказав, что в вашем вопросе содержался скрытый подтекст. Интонация была весьма специфической.

Триумфально закончив свою научную речь, Слотуайнер снова едва заметно поклонился и почти выплыл прочь из кабинета.

Додд сдержанно хмыкнул. Он бы расхохотался, если бы его взгляд не упал на лежавшее возле камина тело.

– Вот видите, что значит оказаться среди ученого люда, – произнес он. – Если вы получили такую тираду от дворецкого, что же вас ждет у декана, а?

Однако Эплби улыбнулся в ответ скорее задумчиво, нежели весело.

– Интонация была весьма специфической, – повторил он. – Знаете, Додд, это довольно занятный субъект, и он сказал кое-что интересное. Кстати, – Эплби простодушно взглянул на своего коллегу, – а что вы думаете обо всех этих свечах?

Додд непонимающе посмотрел на Эплби.

– О каких свечах? – переспросил он. – Не пойму, куда вы клоните.

Вместо ответа Эплби взял своего коллегу под руку и провел в противоположный конец кабинета, где он уже успел побывать раньше, словно осматриваясь. Здесь книжные шкафы не только стояли вплотную к стенам, но и небольшими башенками возвышались на полу. В одном из таких поворотных шкафов размещался «Национальный биографический словарь», в другом «Новый английский словарь» – многотомные академические издания в тяжелых, добротных переплетах. Однако Эплби подвел Додда к третьей из четырех башенок. Она представляла собой еще один поворотный шкаф, и Додд обнаружил, что взирает на четырнадцать пухлых томов Афинея Навкратийского.

– «Пир мудрецов», – бормотал Эплби. – Издание Швейггейзера… Занимает много места. Карманный Диндорф… А вот и он.

Эплби указал на угол нижней полки, где стояло то же самое огромное собрание сочинений, на сей раз втиснутое в три компактных томика, изданных в Лейпциге. Додд, пришедший в некоторое замешательство при виде всей этой академической абракадабры, проворчал подозрительным тоном:

– Вон те три крайние книжки стоят вверх ногами. Вы это имели в виду?

– Да, именно это. Сколько тут, по-вашему, книг? Тысяч восемь-девять, а? Приглядитесь, стоят ли остальные вверх ногами. Ученые нечасто так обращаются с книгами.

Додд деликатно отклонил приглашение.

– По-моему, вы что-то говорили насчет свечей. Это что, очередная академическая шутка?

Эплби прервал осмотр нижней полки, выпрямился и показал на полированную крышку шкафа, который они изучали, находившуюся на высоте груди. В нескольких сантиметрах от края виднелось пятнышко миллиметров десять в диаметре, похожее на свечной воск.

– Какое-нибудь моющее средство, – предположил Додд. – Возможно, восковая натирка. Слуга не очень аккуратный попался.

– А может, взломщик? Взломщик-любитель со свечой? – Эплби выдвинул встречное предложение.

Реакция Додда была мгновенной: он пулей вылетел из кабинета. Когда он вернулся, Эплби стоял на коленях возле трупа.

– Вы были правы, Эплби, – нетерпеливо объявил он. – Эти шкафы натирают только одним видом эмульсии. И натирали их вчера утром. Горничная клянется, что там не было ни пятнышка. Сама же она весьма почтенная и уважаемая пожилая особа.

Он умолк. Увидев, что Эплби закончил осмотр тела, Додд продолжал:

– У меня тоже есть что вам показать в этой нише. Я тут же связал это с вашим предположением о взломщике. Извольте видеть, мы также не обошли вниманием девять тысяч книг.

Он провел коллегу в угол комнаты и остановился, но на сей раз не у поворотного шкафа, а у книжных полок с плотно стоявшими там томами. Засунув руку за вполне обычный на вид ряд полок, он резко дернул, и вся «постройка» легко повернулась на петлях.

– Таким способом иногда украшают двери в библиотеках, так? А теперь посмотрите, что за муляжами.

За муляжами оказался встроенный в стену несколько необычный сейф в форме выдвижного ящика.

– Взломщик, шаривший тут со свечой в руках, – заметил Эплби, – вряд ли бы с ним справился. К тому же сейф очень трудно найти, если он не знал о его существовании и расположении. Вы, я полагаю, также не знали?

Додд понятия о нем не имел до недавнего времени. Он обнаружил сейф во время тщательного осмотра. Тысячи книг с полок не снимали, но на каждую нажимали до упора в поисках оружия, которое могли спрятать между книгами и стеной. Додд ручался, что это не его люди перевернули вверх ногами карманного Афинея. Он лично осматривал именно этот поворотный шкаф и решил, что вынимать книги нет необходимости. Он также лично обследовал всю нишу и в процессе осмотра наткнулся на замаскированный сейф.

Взгляд Эплби снова заскользил по бесконечным рядам книг, попутно подмечая, чем интересовался покойный. Но именно габариты сотен тяжелых фолиантов на нижних полках подвигли его на следующее замечание:

– Нам повезло, что его убили выстрелом в голову. Видите, от каких трудов это нас избавило?

Заметив недоуменный взгляд коллеги, Эплби продолжал:

– Представьте себе следующее. Амплби хочет покончить с собой. По той или иной причине, возможно, чтобы просто добавить чертовщины, он решает скрыть сам факт самоубийства. Так вот, он берет любую книгу, побольше или поменьше, – с этими словами Эплби похлопал по небольшому, но пухлому тому, – и прорубает там некое «дупло», где можно спрятать маленький автоматический пистолет. Он открывает книгу левой рукой, стоя у полки, затем приставляет пистолет к месту, определенному после тщательного изучения анатомии, стреляет, сует пистолет в книгу, а книгу на место. Потом он ковыляет через кабинет и падает бездыханным именно там, где вы его видите!

Следуя за «указующим перстом» Эплби, Додд прошел туда, где лежало тело. Небольшое круглое отверстие посреди лба придало ему уверенности. Однако он с обостренным любопытством посмотрел на пергамент, холст и сафьян. Ряды блестящих, позолоченных, выцветших, сверкающих и покрытых пятнами корешков словно являли собой воплощенную четырехсотлетнюю историю переплетного искусства. Между тем Эплби сердито взмахнул рукой, словно впустую потерял массу времени, и вновь обратился к замаскированному сейфу.

– Отпечатки есть? – спросил он.

Додд отрицательно покачал головой.

– Вообще никаких? – удивился Эплби, явно заинтригованный.

На сей раз Додд утвердительно кивнул.

– Да, боюсь, что так, – ответил он. – Никаких, кроме пальцев самого Амплби. Никому не потребовалось затирать после себя отпечатки. Похоже, что сейф не трогали. Но вот ведь что интересно. Кажется, о сейфе не знает ни одна живая душа. Я задавал всем подряд наводящие вопросы вроде «Вы случайно не знаете, где ректор хранит ценные вещи?» Потом я начал спрашивать напрямую. Слотуайнер, прочая прислуга, декан и все остальные ученые – никто из них не сказал, что знает о существовании сейфа. Плюс к нему нет ключа. Там только цифровой замок, и больше ничего. Причем замок не из тех, где комбинация цифр открывает доступ к замочной скважине. На дальнейшее изучение у меня просто не хватило времени.

Услышав о времени, Эплби взглянул на часы.

– Мне пора к декану, – сказал он. – А вам пора бы поужинать и отдохнуть. Думаю, тело можно уносить.

Додд кивнул:

– Тело увезут в морг. Комнату закроют и опечатают, а вы оставьте себе ключ. Вам решать, когда надо собирать в мешок эти чертовы кости.

Эплби хмыкнул:

– Я вижу, что урна с мощами не дает вам покоя. Думаю, это вам поможет.

Он поднял малоберцовую кость и помахал ею в сторону Додда с неким цинизмом, простительным с профессиональной точки зрения. Затем, проводя параллель, понятную лишь тому, кто знаком с творчеством сэра Томаса Брауна, Эплби пробормотал:

– Что за песню пели сирены, или каким именем назывался Ахилл, скрываясь среди женщин…

Кость с сухим стуком упала поверх кучки, Эплби на мгновение умолк, а затем добавил:

– Надеюсь, еще один вопрос также не останется загадкой.

– Еще один вопрос?

Эплби обернулся, стоя у самой двери:

– Кто, мой дорогой Додд, владельцы этих костей? Это надо выяснить у здешних либералов-вольнодумцев.

Глава 3

I

Декан колледжа Святого Антония преподобный и достопочтенный Трейси Дейтон-Кларк хотя и пребывал в среднем возрасте, однако умудрялся выглядеть как непоколебимые столпы великой Викторианской эпохи. Выражение его лица было почти суровым и в то же время снисходительно-доброжелательным. А небольшие бакенбарды сразу же вызывали в памяти помпезные холсты Джорджа Фредерика Уоттса. Его манеры совмещали в себе изысканную учтивость вкупе с довольно смелым сочетанием отчужденности и шарма, вошедшими в моду два поколения тому назад благодаря трудам Мэтью Арнольда. Декан любил представлять себя в роли этакого «последнего римского принцепса» из уходящих в прошлое высокодуховных и благопристойных университетов, где научное сообщество обладало не только академическими знаниями, но и утонченными манерами.

Склонный к психологизму Слотуайнер, который, как говорили, во многом копировал манеры мистера Дейтона-Кларка, отметил бы, что в последнее время деканом овладели епископальные и некие пассионарные идеи. И в самом деле, эти идеи как бы витали над ним теперь, своим мягким полусветом несколько сглаживая весьма неприятные обстоятельства, которые он обдумывал, стоя в своем кабинете у камина, облаченный в элегантную церковную мантию.

Эта комната представляла собой разительный контраст с мрачными и давящими своей тяжеловесной основательностью апартаментами покойного ректора. Вокруг обюссонского ковра тонкой работы, по которому студенты инстинктивно ступали на цыпочках, словно школьники, располагались невысокие белые книжные шкафы с трудами Отцов Церкви и иерархов в кремовых пергаментных переплетах. Стены были обшиты панелями такого же кремового цвета с раскрашенной под золото резьбой в стиле XVII века. Отделка потолка представляла собой дубовые поперечные брусья, в промежутках между которыми несколько странно, но гармонично сверкали двенадцать серебряных знаков зодиака на синем фоне. Над камином в своей строгой красоте парила одна из безупречных мадонн работы Пьеро делла Франческо. Цвет ее одеяния полностью сочетался с синим зодиакальным фоном на потолке. Все это составляло прекрасную картину. Остальная часть обстановки не представляла никакого интереса. Мистер Дейтон-Кларк и Пресвятая Дева занимали в кабинете главенствующее положение.

Однако в тот момент помыслы и чувства декана были далеки от этого. Он сомневался в собственной правоте, чего он очень не любил и всячески избегал, однако не был уверен в правильности, обоснованности и взвешенности решения, которое принял нынче утром. Настаивать на прибытии инспектора уголовной полиции, безусловно, небезызвестного, из Скотленд-Ярда из-за этого ужасного происшествия! Сказать, что это станет поводом для широкой огласки, значит не сказать ничего!

Взгляд мистера Дейтона-Кларка медленно устремился к потолку, словно ища утешения на своих личных астрологических небесах. Он несколько успокоился, переведя взор с Рака на застывшую в напряжении фигуру Стрельца. Он предпринял решительные действия. Но разве (эта мысль теплилась где-то на периферии сознания декана) в данном случае не способность к таким действиям сможет сыграть главную роль, когда встанет вопрос о его возможном повышении? В этот момент глаза декана, блуждавшие среди созвездий, остановились на Водолее, «что хладну воду из сосуда льет». Словно по ассоциации «холодный – душ», он вдруг куда явственнее, чем раньше, представил себе все пагубные последствия сложившейся ситуации. Оказаться замешанным в скандале при этих жутких обстоятельствах и в условиях общенациональной огласки! «Это едва ли пойдет на пользу, – мрачно подумал он, – каковы бы ни были результаты следствия». Ему лишь оставалось надеяться, что расследование не даст сенсационных результатов внутри самого колледжа, и молиться об этом. В течение дня декану почти что удалось себя убедить, что в конечном итоге не останется никаких сомнений в том, что преступление (преступление в Святом Антонии!) пришло «извне», что оно плод чудовищных деяний сумасшедшего.

Однако тут на сцену выступили Весы. Следовало соотнести надежды с реальным положением дел. Пусть этот сыщик окажется образцом прозорливости, пусть он потешит почтеннейшую публику, после чего придется довольно сильно понервничать, когда одна за другой станут появляться и тут же лопаться поразительные, невероятные и недоказуемые версии. Дейтон-Кларк с самого начала осознал, что донельзя скверные «топографические» обстоятельства дела наводили на такие подозрения, о последствиях которых было даже страшно подумать. Он нахмурился при мысли о своих коллегах, подозреваемых в убийстве. Как они выдержат натиск полицейских, следователей и юристов? Как он сам выдержит эту травлю? Хвала Провидению, он и его коллеги были людьми разумными и уравновешенными.

А эти кости! Это просто помешательство какое-то. Вчера вечером, когда он их впервые увидел, они напрочь вывели его из равновесия. В первые мгновения он оказался куда более раздражен видом костей (припомнил он с некоторой неловкостью), нежели удручен случившейся трагедией. Однако позже он почувствовал, что, возможно, это и к лучшему. Сама иррациональность их наличия там переводила преступление из разряда зловещих и тщательно продуманных в область фантастических и гротескных. Кости служили неким бастионом между размеренностью и здравомыслием жизни колледжа и этим жутким происшествием.

И тут, словно хором возопили Лев, Телец и Овен, мистер Дейтон-Кларк осознал, насколько зыбки его умозаключения. Начать хотя бы с того, что этот сыщик сразу заподозрит, что кости – явный блеф или обманный маневр. Это же очевидно, все лежит на поверхности! Если сыщик хоть немного образован, он может логически прийти к выводу, что здесь явлена фантазия, некая иррациональность, которая может тешить интеллектуально развитый ум при подготовке тщательно продуманного преступления. «Сочетание вполне в стиле Эдгара По», – подумал Дейтон-Кларк.

Кости ему решительно не нравились. И вдруг декан понял, что подспудно они тревожили его с самого начала. Зловещие, вызывающие ужас останки, несомненно, должны были навести на мысли о чем-то… забытом, задавленном, втиснутом в самые дальние уголки его сознания… Он занервничал. И правосудия скамья (он услышал воскликнувший невпопад свой внутренний голос) нас всех, зевая, ждет…

Мистер Дейтон-Кларк резко осадил себя. Он определенно устал. Даже не устал, а лихорадочно искал решение. Разумеется, произошло нечто жуткое. Убийство – загубленная душа, неготовая предстать перед Всевышним – одинаково ужасное деяние в колледже или в коттедже. Он редко когда находил общий язык с Амплби. Но что значили теперь их былые разногласия! Декан взглянул на часы. Полчаса до общей трапезы, а потом профессорская. И там, и там ему предстоят суровые испытания. В этот момент раздался стук в дверь и короткий доклад: «К вам мистер Эплби».

II

Происходящие рядом загадочные события, как убедился декан, служат источником раздражения по поводу и без такового. Вот и теперь он чувствовал себя раздосадованным по двум самым пустяковым причинам. Незнакомец, которого только что проводили к нему, оказался на удивление молодым человеком, и выглядел он – на самом деле таковым и являлся – воплощением всего того, что мистер Дейтон-Кларк вкладывал в понятие «аристократичный». Хотя эти два обстоятельства и сбивали с толку, их вполне можно было обратить себе на пользу. Помедлив самую малость, декан шагнул к гостю и пожал ему руку.

– Рад видеть вас, мистер Эплби, – сказал он. – Весьма отрадно, что представилось возможным… э-э… ввести вас в курс… – декан замялся, – этого расследования. Прошу садиться.

Эплби с подобающей учтивостью ответил на приветствие и сел в кресло, на которое ему указал хозяин кабинета, стоявшее прямо напротив стола декана, где все предметы занимали строго определенное положение. Стало ясно, по крайней мере, из «вступительной части», что мистер Дейтон-Кларк намерен играть ведущую роль в их разговоре. Постукивая по подлокотнику кресла скорее намеренно, нежели нервничая, он начал говорить ровным, даже холодным, однако хорошо поставленным голосом.

– Вам известны чрезвычайные обстоятельства, при которых наш ректор покинул сей мир, – начал он. – Стоит ли говорить, что весь университет потрясен до основания. Долг и святая обязанность колледжа состоят в том, что мы обязаны всецело содействовать расследованию и свершению правосудия. Как только я осознал всю серьезность происшедшего, то счел, что колледж сам, по собственной инициативе должен предпринять… решительные действия. – Мистер Дейтон-Кларк сделал паузу и задумался. – И дабы упредить возможную медлительность местных властей, я предпринял некоторые шаги, чтобы не медля получить помощь из Лондона. Быстрота, с которой последовал ответ на мой запрос, выше всяких похвал. К тому же это укрепило наш дух и придало нам уверенности. Мы надеемся, что вы, мистер Эплби, раскроете это ужасное дело.

Декан снова сделал паузу, и не успел Эплби рта открыть в ответ, как мистер Дейтон-Кларк снова продолжил в том же напыщенном стиле. Очевидно, он только что завершил вступление или преамбулу и намеревался произнести что-то вроде речи. Возможно, это просто академическая привычка к высокопарному многословию. Весьма вероятно, это его отличительная черта, за которой что-то скрывается. Как бы то ни было, инспектор сидел смирно с видом благоговейного внимания.

– Мне бы не хотелось, – продолжал декан, – говорить о том, что эта трагедия произошла в самый неподходящий момент. Это было бы кощунственно. Тем не менее вы поймете меня, когда я скажу, что всего через два месяца колледж отметит пятисотлетнюю годовщину своего основания. Торжества предстоят… э-э… самые разнообразные. Известно, например, что доктор Амплби должен был быть посвящен в рыцарское звание. Факт, что колледжу придется начать шестое столетие своей истории со смерти ректора, ужасен сам по себе. Но куда прискорбнее то, что нам придется страдать от долгой, мучительной неизвестности и скандальных пересудов. И чем дольше дело о смерти доктора Амплби останется неразрешенным, тем сильнее – как это ни печально – станет разрастаться скандал. Мне это слишком хорошо известно, мистер Эплби. И мой долг как исполняющего обязанности главы учебного заведения состоит в том, чтобы ныне живущие никоим образом не пострадали от злословия или подозрений. Это в равной мере относится как к их душевному спокойствию, так и к их положению в обществе и материальным интересам.

Тут мистер Дейтон-Кларк, кажется, умолк надолго. Возможно, оттого, что в своем выступлении несколько отклонился от темы и сказал то, что не следовало бы говорить. Эплби ответил коротко. Ему в полной мере известна природа самых невероятных и несостоятельных слухов. Расследования по различным направлениям, очевидно, не избежать, однако все свои следственные действия он станет проводить в высшей степени осмотрительно. Он надеется, что ему удастся пресечь любопытство прессы… Тактичный ответ Эплби, увенчанный многозначительной паузой, произвел ожидаемый эффект. Мистер Дейтон-Кларк заговорил снова. На сей раз он перешел от общих положений к частностям.

– Доктор Амплби, – заметил он с некой доверительностью в голосе, – погиб при весьма запутанных обстоятельствах, которые полиция начнет трактовать в различных аспектах. Однако при полноценной трактовке должно принимать во внимание не только реалии чисто физические и временные, но также и психологические факторы. Совершенно очевидно, что убийство в Святом Антонии совершено не по «внутренним» причинам, связанным с жизнью колледжа.

Эплби частично принял это предположение, высказанное в весьма витиеватой форме.

– Я согласен, – ответил он, – что чисто материальные обстоятельства ни в коей мере не убедительны окончательно. Они могут оказаться обманчивыми, намеренно вводящими в заблуждение. Должен признать, что они никоим образом не указывают ни на конкретного человека, ни на некую группу людей. Они лишь факторы в сложившейся многогранной ситуации, о которой на данный момент мне известно очень и очень мало.

Эплби сделал паузу, чтобы его слова отложились в сознании декана, и продолжил:

– С костями все в высшей степени странно. Они вполне могут указывать на чисто иррациональный аспект дела. Я припоминаю нечто очень похожее, сэр, относящееся к убийству в Камберленде. Болезненная одержимость насилием в сочетании, если мне не изменяет память, с навязчивым маниакально-депрессивным психозом. Человек ворвался в первое попавшееся здание – как выяснилось, в паб – и совершил убийство. После этого он учинил там форменный погром, мелом написал на стене свое имя и отправился домой. Позднее в психиатрической лечебнице так и не удалось выяснить, помнил ли он что-либо о том происшествии.

Доподлинно не известно, проникся ли мистер Дейтон-Кларк этим ободряющим рассказом после своего выступления по поводу желаемой официальной версии о костях. Однако в сочетании с потакающей манерой Эплби эта история побудила его продолжить ход своих мыслей, которые он явно хотел развить.

– Смерть доктора Амплби, – согласился он, – вполне могла быть делом рук психопата.

И в самом деле, другого объяснения декан не видел и считал в высшей степени вероятным, что наличие костей указывает именно на это, однако не является безусловным доказательством. Кости могли играть роль отвлекающего маневра – этот вариант мистер Эплби, безусловно, рассматривал, – хотя сама очевидность их наличия в большой мере позволяла не принимать эту версию в расчет. Но в одном декан был твердо уверен: в пределах самого колледжа Святого Антония не существовало ни обстоятельств, ни отношений, ни отдельных людей, которые в какой-либо мере могли бы хоть как-то быть связаны с покушением на жизнь ректора. Мотивы действий и сами действия мистера Дейтона-Кларка и его коллег могли вполне законно быть подвергнуты тщательному расследованию. С его стороны не последует никаких возражений. Однако в интересах скорейшего раскрытия преступления он с полной ответственностью заявляет, что убежден: сколь бы обстоятельства ни внушали вероятности обратного, суть проблемы и глубинные причины происшедшего находятся за пределами колледжа Святого Антония.

«Вот интересно, – подумал Эплби, – почему этот господин рассыпается в клятвенных заверениях? Или же он, прикрываясь вычурным красноречием, изо всех сил пытается убедить в чем-то самого себя?»

Однако декан еще не закончил. Стоя спиной к камину, он посмотрел Эплби прямо в глаза и снова заговорил.

– Мистер Эплби, – начал Дейтон-Кларк, и фразы были коротки, чего он не позволял себе раньше, – существует еще одно обстоятельство. Вы можете найти виновного, безумца или человека в здравом уме, хоть завтра. Или же, как я уже сказал, вам потребуется провести тщательное расследование, затрагивающее всех нас. В этом случае вполне возможно, что вы столкнетесь, скорее всего, наверняка с некими весьма необычными и даже досадными фактами. Именно эти факты, заявляю вам с полной ответственностью, способны ввести вас в заблуждение. В нашем колледже свои нормы поведения, и я надеюсь, что они соответствуют моральному кодексу людей высокообразованных и настоящих джентльменов. Но с чисто внешней стороны – я намеренно употребляю это словосочетание – в достаточной мере присутствуют профессиональная зависть, конфликты и даже некие антипатии. Если вам случится столкнуться с таковыми, я хотел бы попросить вас о двух вещах. Во-первых, соотносить всю серьезность этих ученых споров с той ролью, которую они могут сыграть в процессе расследования тягчайшего преступления. Во-вторых, тщательно взвесить их возможную важность, прежде чем решиться предать их огласке.

Это была одна из лучших речей мистера Дейтона-Кларка, и теперь он вполне мог почить на лаврах. Однако он хотел кое-что добавить и сделал это весьма красноречиво:

– Приведу вам пример. Всего лишь несколько дней назад доктор Амплби и я чуть было не поссорились, причем прилюдно. Если вдуматься, то вывод напрашивается сам собой: это не причина и даже не повод совершать убийство. Если вникнуть глубже, учитывая данный фактор, то выяснится, что имели место незначительные личные разногласия. Мое мнение таково, что в интересах репутации колледжа их не следовало бы предавать огласке. Поскольку… Ну и так далее. Вам не хуже моего известно, мистер Эплби, что в компании ученых мужей самое незначительное расхождение во взглядах может иметь самые печальные последствия… Однако я в вашем полном распоряжении касательно подобных недоразумений, если вы сочтете нужным прибегнуть к моей помощи, как, впрочем, и мои коллеги, в чем я не сомневаюсь. Мистер Эплби, как вы намерены продолжать расследование?

Однако Эплби, про себя поздравлявший декана со столь изящным по форме признанием недавней ссоры с покойным, лишился возможности ответить. Действительно, все походило на то, что время беседы было с филигранной точностью рассчитано буквально до секунды. Как только мистер Дейтон-Кларк закончил свою речь, раздались мерные удары колокола.

– Это звонят к ужину, мистер Эплби, – объяснил декан. – Боюсь, нам придется перенести разговор на завтра или продолжить его чуть позже нынче вечером, как вам будет угодно. – Сделав выразительную паузу, он заговорил вновь: – Позвольте полюбопытствовать: как вы устроились? Вам ведь необходим постоянный доступ на территорию колледжа. Возможно, вы пожелаете, если можно так выразиться, избрать Святого Антония «местом своей дислокации»? Мы будем рады принять вас, если вы сочтете это удобным, и я обещаю отвести вам удобные комнаты, пребывая в которых вы сможете… э-э… вести дела.

Эплби быстро обдумал это неожиданное предложение. Он с уверенностью решил, что не последует никаких официальных возражений относительно его «дислокации» в колледже, если он сочтет ее целесообразной. К тому же он получал очевидные преимущества. Одно из них заключалось в том, что ему обеспечивался свободный доступ во все помещения колледжа в любое время дня и ночи. Инспектор с благодарностью принял предложение, объяснив, что приехал прямиком в колледж, оставил свой чемодан у привратника и будет рад переночевать в колледже, а в случае необходимости остаться подольше.

Мистер Дейтон-Кларк был явно доволен собой. Он вновь предпринял решительные действия. Возможно, их результатом станет нарушение каких-то ничего не значащих норм этикета. Однако чрезвычайные обстоятельства, в которых оказался колледж, полностью оправдывали все его решения. Декан снова украдкой посмотрел на Эплби (безусловно, перед ним был настоящий джентльмен) и изящно завершил аудиенцию.

– Прекрасно, – произнес он. – Все разрешилось как нельзя лучше. Вы, разумеется, окажете нам честь, отужинав с нами в общей трапезной. Остается лишь сожалеть, что встреча за «высоким столом» состоится при столь грустных обстоятельствах.

Подобного приглашения Эплби явно не ожидал, и его служебный долг обязывал к возражениям. Однако мистер Дейтон-Кларк набрал номер на телефоне цвета слоновой кости и что-то бормотал в трубку, поправляя мантию.

– Ничего страшного, ничего страшного, – повторил он, очевидно, на возражения Эплби. – Вам никоим образом нет необходимости переодеваться. Некоторые члены Ученого совета вообще не снисходят до этого. Мистер Хэвеленд, например, придет в чем был. Он никогда не переодевается к трапезам. Это раздражает, боже мой, раздражало несчастного доктора Амплби. На самом же деле эконом ежедневно приносил ему уведомление, и если Хэвеленд оказывался в зале собраний в своей твидовой паре, ректор очень часто вообще там не появлялся. Боюсь, они друг друга терпеть не могли. Мистер Эплби, позвольте мне проводить вас вниз.

Эплби послушно последовал за ним, чувствуя, что выиграл очко. Преподобный и достопочтенный декан, последние полчаса произносивший высокопарные и благонравные речи, вдруг унизился до банальной мелочной сплетни.

Глава 4

I

Одним из замечательных литературных произведений на университетскую тему является «Зулейка Добсон», довольно милая книга Макса Бирбома, в которой все до единого студенты, отчаявшись завоевать симпатию героини, бросаются в роковые воды реки Айсис. Так называют отрезок Темзы, протекающей в районе Оксфорда. Самое интересное, как известно, происходит в конце. Жизнь идет своим чередом, и вечером преподаватели, как обычно, приходят в залы собраний нескольких колледжей. Они ужинают за «высокими столами», совершенно не замечая опустевшие скамьи, где некогда сидели поголовно сгинувшие студенты.

Инспектор Эплби тотчас же вспомнил эту историю, входя в зал собраний колледжа Святого Антония вскоре после происшествия, унесшего не множество жизней, а всего одну. Весь колледж уже был в сборе, когда Эплби в сопровождении мистера Дейтона-Кларка поднимался на невысокий помост. Вокруг «высокого стола» стояли члены Ученого совета, в большинстве своем в мантиях или в смокингах. Выглядели они серьезно и мрачно, однако не мрачнее, чем того обычно требовал предшествовавший трапезе церемониал. Чуть ниже во всю длину зала тянулись столы, расставленные «по статутам». Два стола для студентов, не получавших стипендию и плативших за пансион, одетых в короткие мантии. Такой же стол для более состоятельных, в одеяниях подлиннее. И, наконец, короткий стол для бакалавров, облаченных в мантии до пят. У кафедры рядом с «высоким столом», готовый вознести молитву, стоял псаломщик, голубоглазый студент с личиком херувима, изо всех сил старавшийся выглядеть солидным. Негромкий шепот в зале тотчас смолк, когда декан снял шапочку и церемонно поклонился «херувиму». Тот ответил глубоким поклоном, хотя и не столь церемонным, и принялся с невероятной быстротой тараторить что-то на средневековой латыни. Закончив, псаломщик поклонился, декан поклонился в ответ. Затем мистер Дейтон-Кларк сел, и все, включая Эплби, последовали его примеру. Ритуал соблюдался неукоснительно. Однако вслед за этим зал не наполнился гулом голосов, как это обычно бывает. В колледже Святого Антония разговаривали, но очень мало и тихо. Тон задавал «высокий стол», и псаломщик, обмениваясь короткими репликами со своим соседом, ученым мужем, старался следовать ему. Со стен, обшитых уходящими под высокий сводчатый потолок темными деревянными панелями, давно ушедшие государственные деятели, богословы, поэты и философы, за многие века вышедшие из стен Святого Антония, взирали на тщательно соблюдаемый церемониал.

Эплби оглядел своих соседей. Быстро пересчитав их, он пришел к выводу: все члены Ученого совета сочли своим долгом явиться к общей трапезе. «И снова этикет», – подумал Эплби. Благопристойность также проявлялась в том, что никто не смотрел на него с любопытством. И те же приличия, понял он, требовали от него осторожности и нарочитой внешней безразличности. Он сидел справа от декана, а рядом с ним, как выяснилось из произнесенных вполголоса представлений, расположился мистер Титлоу. Это был мужчина средних лет, довольно привлекательной наружности, немного вялый и нервозный.

«Нынешнее состояние Титлоу, – быстро решил Эплби, – плод постоянной раздражительности или какого-то внутреннего волнения».

Из всех сидевших в тот вечер за столом лишь Титлоу выглядел как человек, обладающий воображением или, как говорится, быстрым умом. У него были длинные, несколько приплюснутые пальцы, словно сошедшие со старинного портрета, что гармонировало с подвижным ртом и острым взглядом. Однако нос у Титлоу был, как говорят, «упрямый».

«Если верить физиономистам, – заключил Эплби, – то Титлоу человек с блестящими способностями, однако весьма ненадежный».

Прямо напротив Эплби сидел доктор Барочо, тучный мужчина со сверкающими глазами и ослепительной доброжелательной улыбкой, евший досыта и от души. Он представлял собой классический образец этакого «сценического» иностранца, который упрямо остается верен в чужой стране традициям своего отечества. Он был классическим представителем одной из древнейших мировых культур – латинско-средиземноморской. Доктор Барочо, как подсказывал Эплби его аналитический ум, по праву рождения являлся обладателем чего-то такого, чему его коллеги все еще усердно учились. И мыслил он не так, как остальные… Но вот чем Барочо действительно не владел – так это языком своих коллег. Он с трудом пытался объяснить, что где-то потерял или забыл свою мантию.

«Интересно, – подумал Эплби, – оторвался бы он от большого куска жареной камбалы, если бы узнал, для чего сейчас используется его мантия? Скорее всего, нет».

– Вы не заметили ее, скажите, Титлоу, Эмпсон, Поунолл, прошу вас? Вы не видели, куда я положил мантию, Поунолл, совсем не видели? Титлоу, вы тоже нет?

Эту мольбу о помощи встретили не очень-то учтиво. Желчный циник, оказавшийся профессором Эмпсоном, пробормотал, что Барочо вдобавок оставил где-то свою голову. Эта ремарка навела испанца на мысль, которую он тотчас же принялся развивать.

– Ах да! Вы помянули нашего покойного главу! – воскликнул он и перекрестился с печальным видом, который соответствовал упоминанию имени доктора Амплби. Затем его, очевидно, осенило, и он повернулся к Титлоу: – Хочу спросить вас вот о чем. Вы говорите о главах учебных заведений, и это университетские заведения, колледжи. Нет? Потом вы говорите о домах, где надежно, как за каменной стеной. И это тоже наши университетские заведения. Так ведь? Скажите, а здесь заведения надежные?

Казалось, что Барочо мыслил вполне ординарно, только вот иногда его заносило в какие-то дебри. Или по какой-то прихоти он хотел представить, что это именно так. Некоторые смотрели на него с едва скрываемым раздражением и с терпеливой снисходительностью, характеризующей отношение ко всем известным чудакам и оригиналам. Однако один из сидевших за «высоким столом», бесстрастный и довольно бесцветный субъект, оказавшийся Хэвелендом, слушал Барочо весьма внимательно. Так, по крайней мере, показалось Эплби. Испанец тем временем пустился в никак не связанные с происходящим филологические парадигмы и аналогии. На минуту его голос смешался с негромкими разговорами, позволительными за «высоким столом», и Барочо никто не слышал, кроме его ближайших соседей. И вот после небольшой паузы он громко спросил:

– Так все-таки, как правильно сказать: вас повесят или вас подвесят?

Титлоу вдруг резко опустил свой бокал. Хэвеленд столь же внезапно поднес свой ко рту. Было невозможно определить, кому именно адресован этот на первый взгляд нелепый вопрос. Эплби подумал, не с его ли взглядом в этот, выбивший всех из колеи момент хотели встретиться круглые, наивные глаза Барочо?

«Этот испанец, – предположил он, – обладает острым умом. И в то же время он не намеревался никого задеть. Он просто провел эксперимент. Зачем?»

В ту же секунду мистер Дейтон-Кларк подчинил весь «высокий стол» своей воле ненавязчиво, но твердо. Все остававшееся до конца ужина время он, казалось, «дирижировал» негромкими разговорами и возникавшими паузами. Он твердо решил, что больше не возникнет никаких неловкостей, и их не было. Через полчаса после начала ужина, не допуская ни малейшего подозрения в желании поскорее его завершить, декан поднялся со своего места и вполголоса прочитал благодарственную молитву. Послышались звуки отодвигаемых от стола стульев, шапочки раздали их владельцам, и сидевшие за «высоким столом» друг за другом степенно вышли из зала между рядами вскочивших на ноги студентов. Трапеза закончилась.

II

Небольшая группа профессоров двигалась по узкому проходу в Епископском дворике, отделявшему зал собраний от профессорских квартир. Эплби, как наблюдатель, замыкал шествие. Слева, четко освещенная яркой лампой, виднелась огромная арка между Епископским и Суррейским двориками. Справа, совсем рядом, находились те самые воротца, которые оставались закрытыми со вчерашнего вечера. На них падал лишь тусклый свет из открытой двери профессорской. За изящным узором ограды царила бархатистая тьма, под покровом которой легкий ветерок играл полосами тумана, обвивавшего невидимые стволы и ветви деревьев в Садовом сквере. Эплби отметил, что никто из шедших впереди не взглянул в ту сторону. Однако кто-то из затаившихся в сквере людей Додда вскоре увидит Эмпсона, Титлоу, Поунолла и Хэвеленда, если те отправятся ночевать в свои апартаменты… Это еженощное разделение колледжа на две части с помощью замков и решеток в лучшем случае создавало значительные неудобства и, возможно, было его отличительной чертой. Использовали ли эти неудобства со столь же «отличительным» интеллектуальным блеском? Размышляя над этим вопросом, Эплби вслед за гостеприимным хозяином прошел в малую профессорскую колледжа Святого Антония.

В комнате царила атмосфера какой-то «выхолощенной» роскоши, весьма характерная для подобных мест, однако она не лишала профессорскую некоего очарования. На длинном столе красного дерева свечи в тяжелых серебряных канделябрах подсвечивали рубиновые и золотистые графины с портвейном и хересом, блики от которых слепящими брызгами отражались в хрустальных бокалах и столовом серебре, образуя полукружья радуг над вазами с фруктами. Другим источником света был огромный, ярко горевший камин. Стены, на которых красовались многочисленные портреты давно ушедших ученых мужей, то уходили в тень, то вновь выплывали из нее. Находившихся в комнате живых будто бы окружали сонмы призраков. Высокомерных викторианских мужей, похожих на мистера Дейтона-Кларка, сменяли тени из XVIII века, некогда сидевшие в тиши библиотек, гулявшие в парках и принимавшие величавые позы рядом с копиями античных статуй. За ними следовали видения из семнадцатого столетия с молитвословами в руках. Комната словно подтверждала величие колледжа Святого Антония. А ученые мужи, увековеченные на старинных полотнах, были тому немыми свидетелями.

В какой-то момент случилось легкое замешательство. Как только мистер Дейтон-Кларк переступил порог профессорской, он, согласно какому-то непререкаемому правилу, утратил свою власть. Точнее сказать, полномочия покойного ректора, перешедшие к нему. Теперь распоряжался мистер Титлоу, который принялся рассаживать вошедших за столом. Однако он все еще находился в каком-то возбужденном состоянии, так что это получалось у него довольно неуклюже. Жесты его были неловки и не совсем понятны. Все стали беспорядочно шаркать ногами и двигать стулья, прежде чем окончательно расселись по местам. Эплби с удивлением обнаружил, что оказался во главе стола, на другом конце которого он увидел одинокую фигуру Хэвеленда. Между ними в два ряда восседали члены Ученого совета.

Минутное замешательство, которое мистеру Дейтону-Кларку пришлось пережить во имя традиций, сошло на нет, и когда все расселись, он вновь взял бразды правления в свои руки. Он что-то шепнул Титлоу, затем каждый из них шепнул что-то слугам. После этого сервировка, графины, фрукты и чаши для омовения пальцев нетронутыми исчезли со стола. Во всем чувствовался некий зловещий смысл, требовавший, в свою очередь, гробового молчания. Ритуал десерта преобразился в собрание узкого круга посвященных. Слуги вышли, и слово взял декан. Эплби заметил, что он говорил без официальности в голосе, звучавшей чуть ранее в первом разговоре с незнакомым полицейским.

– Сегодня среди нас находится мистер Эплби из лондонской полиции. Мистер Эплби прибыл сюда по нашему прямому обращению в Министерство внутренних дел, и мы окажем ему всяческое содействие. Он остановился в колледже, в апартаментах напротив моих, до разрешения дела. Я полагаю, все мы понимаем, что ему понадобится некоторое время. Бессмысленно скрывать от самих себя тот факт, что обстоятельства, сопутствовавшие смерти ректора, столь же ужасны, сколь и запутаны. Мистер Эплби, безусловно, захочет поговорить с каждым из нас в отдельности и выяснить, что мы знаем по поводу этого происшествия.

Мистер Эплби, позвольте представить вам моих коллег. Слева от вас мистер Титлоу. Доктор Готт, профессор Эмпсон, профессор Кёртис, мистер Чалмерс-Патон…

Декан последовательно обошел весь стол. Процедура была несколько неловкой, но совершенно оправданной и необходимой, и декан отнесся к ней с подобающей серьезностью. Эплби подумал, что все это не было представлением в полном смысле слова, и завершилось оно без единого поклона и слов. Большинство «представленных» смотрели прямо на Эплби, некоторые, потупив глаза, разглядывали пустой стол. Лишь Барочо следил за взглядом Эплби, при этом он дружелюбно улыбался каждому из коллег. Создавалось впечатление, что доктор расценивал эту своеобразную перекличку как некую прелюдию к увлекательной игре.

На несколько мгновений воцарилось молчание, а потом с дальнего конца стола вдруг раздался голос Хэвеленда. Бледное, бесцветное лицо профессора не выражало практически ничего, однако его черты отличала твердость и решительность, свидетельствовавшие о внутренней напряженности и сосредоточенности. Одет он был, как и предугадал декан, в повседневную твидовую пару. Ее неброский, но со вкусом подобранный цвет и несколько небрежная манера, с которой хозяин ее носил, подчеркивали его слегка напускную эстетскую утонченность. Однако его руки неподвижно лежали на столе, а голос звучал холодно и безжизненно, что полностью «гармонировало» с чертами лица. Он обратился к декану:

– Полагаю, речь не идет о том, что мистер Эплби начнет с проведения некой конференции. Всю информацию, который обладает каждый из нас, и все впечатления, которые, несомненно, у каждого из нас есть, – все это мистер Эплби наилучшим образом получит в приватных беседах.

За этими тщательно подобранными словами и за ровным тоном, которым Хэвеленд их произнес, скрывалось какое-то подспудное напряжение, которое вот-вот должно было вырваться наружу. «Информация», «впечатления», «приватные беседы» – во всех этих словах сквозили скепсис, насмешка и отвращение, которые явственно слышались в его интонации. Хэвеленд продолжал:

– Однако есть нечто, о чем бы я хотел сказать всем присутствующим, поэтому и пользуюсь представившейся возможностью. Вероятно, это лишит кого-то из вас удовольствия внезапно осознать, что дважды два – четыре, и побудит вас быть менее откровенными с мистером Эплби. Поэтому заранее прошу меня извинить.

Вам всем известно, что в кабинете Амплби обнаружились рассыпанные кости. Интересно, откуда они могли взяться… Эмпсон, у вас есть мнение на этот счет?

В этом вопросе заключался скрытый подвох. Эмпсон тотчас же стушевался. Однако Хэвеленд продолжил:

– Уверен, что есть. В то же время мне неизвестно, понимает ли мистер Эплби значимость этих костей для всех нас? Я убежден, что именно этот фактор едва ли в полной мере осознает и оценит его здешний коллега, с которым, боюсь, я был непозволительно скрытен нынче утром. Предлагаю вам, Дейтон-Кларк, «просветить» мистера Эплби по этому вопросу.

На лице услышавшего эти слова Дейтона-Кларка изумление сменилось легким испугом.

– Мистер Хэвеленд, безусловно, имеет в виду, – начал он, – что антропология – одно из ведущих направлений науки в Святом Антонии. Он сам является антропологом. Классическая археология Титлоу смешалась (прошу простить мне это выражение, Титлоу!) с современной антропологией. Древнейшая история Поунолла и этнология Кэмпбелла также связаны с этой отраслью. Исследования на стыке двух дисциплин всячески поощрялись покойным ректором. Доктор Амплби сам пришел в антропологию из сравнительной филологии так же, как и его ученик, Рэнсон, в данный момент находящийся за границей. Дело в том, что колледж Святого Антония уже более полувека является одним из лидеров в сфере коллективных работ по древним культурам. Как специалист по сравнительному богословию, я сам весьма интересуюсь этой областью. Полагаю, что именно это Хэвеленд имеет в виду, говоря о значимости этих костей для всех нас, хотя мне лично подобная мысль никогда бы не пришла в голову… А теперь, Хэвеленд, если хотите продолжить, прошу вас.

Хэвеленд посмотрел на него, словно наездник, пришпоривающий лошадь перед второй попыткой взять трудный барьер.

– Эмпсон знал, что у меня в колледже имеется коллекция костей. Интересно, знал ли кто-нибудь еще? – Задав этот вопрос, он обвел глазами стол, прежде чем продолжил: – Это мои кости.

В профессорской воцарилась гнетущая тишина. Никто из коллег Хэвеленда не вымолвил ни слова. Эплби тоже промолчал.

– По крайней мере, я предполагаю, что это мои кости, потому как моя коллекция исчезла. А поскольку мои кости принадлежали австралийскому аборигену, их довольно легко идентифицировать. Интересно знать, есть ли у кого-нибудь из вас какие-либо соображения по поводу того, каким образом эти экспонаты были использованы со столь экзотической целью?

Ответом ему стало гробовое молчание.

– Возможно, надобно спросить, не каким образом они оказались там, где их нашли, а зачем? Что вы думаете… Эмпсон? Не хотите ли развить мою теорию?

– Мне нечего развивать… Спросите Титлоу.

«А зачем, – подумал Эплби, – спрашивать Титлоу?» Титлоу, похоже, считал так же. Он с таким же негодованием смотрел на Эмпсона, с каким тот уставился на Хэвеленда. Еще немного, и все «подводные течения», существовавшие в этом небольшом кругу людей, хлынут на поверхность.

– Осмелюсь предположить, что их поместили туда для того, чтобы навести подозрения на вас, Хэвеленд, – вставил Титлоу. – Поунолл, а вам такой вариант не кажется возможным?

Поунолл, тем самым втянутый в пикировку (а зачем было его втягивать?), ответил:

– Я нахожу объяснение куда более простое и одновременно куда более необычное. Разве нет, Хэвеленд?

Похоже, Барочо оказался прав, и в профессорской началась игра. Игра, где каждый из игроков знал лишь часть правил. Но тут в разговор вступил бородатый человек весьма почтенного вида, сидевший напротив камина.

– А известна ли кому-нибудь из вас любопытная богемская легенда о костях из Клаттау?

Это был профессор Кёртис, и его совсем не относящееся к разговору замечание произвело на Эплби весьма любопытное впечатление. Произнесенное невпопад и при этих обстоятельствах даже абсурдное, оно со всей ясностью обозначило накал страстей, сопровождавший пикировку. Фраза Поунолла «Разве нет, Хэвеленд?» довела его до высшей точки. И вот Хэвеленд, не обращая внимания на Кёртиса и богемскую легенду, сделал ответный выстрел.

– Разумеется, я могу представить себе иное объяснение. Это последовательность событий, которая тотчас приходит мне на ум. Эмпсон, полагаю, вам следует изложить суть разговора между мной и Амплби, имевшего место в вашем присутствии месяц или два назад. Вы знаете, что я имею в виду. И я не думаю, что кому-либо еще известно об этом.

– Поунолл знает: я все рассказал ему на следующий день, – запальчиво парировал Эмпсон и тут же пожалел об этом. – Совершенно не вижу, – продолжал он, – почему я должен здесь что-то излагать. Если вы хотите все это рассказать, сделайте это сами.

Декан выпрямился в кресле беспокойно и в то же время как человек, власть имеющий.

– Хэвеленд, – произнес он, – все это имеет отношение к нашему делу? Если вы настаиваете на том, чтобы что-то нам рассказать, расскажите это сейчас же.

– Я вам сейчас же расскажу кое-что.

Его ответный выпад прозвучал в форме точной и язвительной имитации повелительного тона декана. Хэвеленд наверняка не стремился снискать сочувствие: вся профессорская, казалось, содрогнулась от его дерзости. Однако он сразу взял себя в руки и продолжил ровным голосом:

– Я расскажу вам, поскольку Эмпсону явно не хочется это делать, об одном случае, когда я повздорил с Амплби. Причем довольно сильно.

Над столом пронесся негодующий шепот. Декан, явно растерявшись, повернулся вполоборота к Эплби. Однако тот, казалось, был полностью поглощен изучением резьбы на торце столешницы. Хэвеленд продолжил:

– Дело касалось, разумеется, одной из привычных для Амплби кражи идей.

Эплби решил, что если что-то и можно было прочесть на лицах собравшихся здесь коллег покойного ректора, то скорее понимание, нежели изумление или растерянность. Декан, однако, сделал робкую попытку возразить. Хэвеленд пресек ее весьма несдержанно и даже грубо:

– Дейтон-Кларк, не будьте идиотом. Вдумайтесь в то, с чем мы столкнулись. Я заявляю, что Амплби снова присваивал себе чужие достижения. Не стану вдаваться в подробности. Эмпсон при этом присутствовал, и если бы он не чувствовал себя столь неловко, он бы изложил все более взвешенно. Однако я запомнил одно недвусмысленное выражение, которое я произнес.

Эплби почувствовал, что Хэвеленд уже вплотную приблизился к барьеру. В профессорской повисло напряженное ожидание.

– Когда я упрекнул его в этом, он просто внимания не обратил на мои слова. Он заговорил о своих собственных исследованиях захоронений в районе Персидского залива. Тогда я сказал, что хотел бы видеть его навечно замурованным в одном из его жутких склепов. Ведь так, Эмпсон?

Тот ничего не ответил. В профессорской наступила полная тишина. Хэвеленд оставался столь же бесстрастным, однако даже в тусклом мерцании свечей Эплби, взглянув на противоположный конец стола, заметил, как на лбу у Хэвеленда выступили крупные капли пота. Наконец молчание взорвал возглас:

– Хэвеленд, на какие безумные деяния вы намекаете?

Голос принадлежал Поуноллу. И если раньше в комнате царила тишина, то теперь все погрузились в оцепенение. Эплби почувствовал, что над столом внезапно пронеслась какая-то мысль, что на всех снизошло некое жуткое просветление. Но тут Хэвеленд вдруг вскочил на ноги. Он смотрел прямо в глаза Эплби и обратился скорее к нему одному, нежели к присутствующим:

– Вот вам материал для двух версий. Титлоу сказал что-то о том, чтобы «навести подозрения». Можете над этим поразмыслить. А Поунолл высказался о «более простом и более необычном». Вот вам еще пища для размышлений. Всего наилучшего.

После этого Хэвеленд быстрым размашистым шагом вышел из профессорской. Несколько мгновений все оставшиеся изумленно смотрели на опустевшее кресло. Однако Дейтон-Кларк что-то шепнул Титлоу, и тот нажал на кнопку звонка. Самое верное средство – прибегнуть к спасительному ритуалу.

Дверь в смежную профессорскую распахнулась, и слуга равнодушно объявил:

– Кофе подан!

III

Декан сделал знак Эплби, и они в сопровождении Титлоу, Барочо и еще одного молчаливого господина, оказавшегося доктором Готтом, перешли в соседнюю комнату. Дейтон-Кларк по праву декана, Эплби по праву гостя декана, Титлоу по праву главы Ученого совета, Готт по праву исполняющего обязанности проктора, а Барочо, очевидно, потому, что он просто забыл, что надо остаться с коллегами. Декан лично наливал кофе Эплби, остальные наливали себе сами. Дейтон-Кларк не скрывал от Эплби своего подавленного состояния.

– Мистер Эплби, все это ужасно, просто ужасно! Дай бог, чтобы вы поскорее раскрыли это дело. Я почти физически чувствую, как среди нас распространяется атмосфера недоверия и вражды.

Чуть менее часа назад Дейтон-Кларк красноречиво и многословно внушал Эплби нечто прямо противоположное. В полном противоречии с реальными фактами он настаивал, что смерть Амплби – дело рук некоего неизвестного, который не имеет ни малейшего отношения к колледжу Святого Антония. По правде сказать, он и теперь никоим образом не разуверился в своей убежденности, если эта убежденность, конечно, была искренней. Он отвел Эплби в угол и продолжал с болью в голосе:

– Слова Поунолла заслуживают всяческого порицания. Если Хэвеленд и намеревался выдвинуть какие-то обвинения, не следовало отвечать ему в такой резкой и оскорбительной форме. Мы все потрясены до глубины души.

Эплби пытался разгадать скрытый смысл этих слов, однако через пару секунд декан «просветил» его:

– Боюсь, что на мне лежит тяжкая обязанность все вам объяснить, мистер Эплби, и делаю я это с болью в сердце. Я совсем забыл… Разве я не отметил чуть ранее, говоря о костях, что они – деяние безумца, в то время как мы в колледже все совершенно в своем уме? В любом случае мне кажется, что я подразумевал именно это. И, конечно, я кое-что позабыл, хотя у меня было смутное чувство чего-то ужасного… Речь идет о неприятной истории, приключившейся с бедным Хэвелендом… Несколько лет назад, мистер Эплби, с ним случилось… э-э… сильное нервное расстройство, и довольно долгое время он вел себя очень странно. Его не совсем обычное поведение было замечено в зале саркофагов и мумий Британского музея. На какие выводы это нас наводит?

«Это может навести, – подумал Эплби, – на массу самых неожиданных выводов». Однако в данный момент ему вовсе не казалось, что этот факт вынесет расследование за пределы колледжа Святого Антония.

– Рецидивов не последовало, – тем временем продолжал декан. – Все это давным-давно, как говорится, поросло травой и, казалось, было забыто, пока Хэвеленд и Поунолл столь намеренно не вытащили это воспоминание на свет божий. Вы поймете, что дело обстояло именно так, когда я скажу вам, что Хэвеленда считали весьма вероятным преемником Амплби. И это несмотря на то, что, как вам известно, он отличается бескомпромиссностью суждений касательно некоторых социальных проблем. В свое время «выходку» Хэвеленда рассматривали как последствия «окопного синдрома» во время войны, а так он в высшей мере уравновешенный человек.

Тут Эплби мысленно вернулся к самому первому впечатлению, которое на него произвел Хэвеленд. Он вел себя ровно, да. Но не являлось ли это спокойствие результатом некоего постоянного внутреннего сдерживания? В душе декана явно что-то «кипело», а если так, то подобное «кипение» подразумевало хроническую латентную психическую нестабильность.

Прошло всего несколько минут после окончания собрания в профессорской, и остальные члены Ученого совета, выдержав предписанную ритуалом паузу, стали собираться, чтобы выпить кофе. Оставшись без начальства, они нынче вечером лишились компенсации в виде дополнительного общения с графинами портвейна. Вся компания разбилась на небольшие группы, и Эплби вскоре всецело завладел профессор Кёртис. Казалось, что ему выпала привилегия полностью выслушать любопытную легенду о костях из Клаттау. Однако у ученого мужа на уме было нечто иное.

– Могу ли я спросить вас, сударь мой, – начал он мягким, вкрадчивым голосом, – интересовались ли вы когда-нибудь беллетристикой о вашей профессии?

Эплби подумал, что Кёртису следовало задать этот вопрос Додду. Тем не менее он ответил, что отчасти сведущ в этой области.

– Тогда, – продолжал Кёртис, дружелюбно мигая поверх чуть сдвинутых на нос очков в тонкой металлической оправе, – вы, возможно, знакомы с опусами Готта? Надеюсь, я не разглашу никакой тайны, сказав вам, что Пентрейт – это его псевдоним, знаете ли. Полагаю, его рассказы весьма известны читающей публике?

Эплби согласился с этим и с интересом огляделся, ища глазами знаменитого литератора. Но Готт, будучи проктором, отбыл на ежевечерний «обход» города.

– Это довольно любопытный литературный жанр, – продолжал Кёртис, – и должен вам признаться, что, боюсь, я к нему весьма равнодушен. Склонны ли вы полагать, что кто-либо превзошел Уилки Коллинза? Или По? Не то чтобы По, как мне кажется, фигура малозначительная, однако заметьте, что он стал столь известен у нас благодаря французам! Нынешнее поколение, полагаю, уже давно миновало символистов? Но если взять «Украденное письмо»… Вам не кажется, что там все немного… как говорится, накручено?

Эплби согласился, что и ему тоже все кажется именно так. Кёртис пришел в восторг.

– Рад слышать, что мое, так сказать, дилетантское мнение подтверждает профессионал. Да, думаю, что я бы и сам обнаружил письмо, причем почти сразу. Однако интересно, была ли это задумка самого По? Я ничуть бы не удивился, узнав, что в ее основе лежит нечто такое, что старо как мир. Как вы считаете? В Стране Басков существует любопытное поверье… Однако, с вашего позволения, я расскажу его в другой раз. Почему я вспомнил По? Только оттого, что хотел сказать, что все эти кости, о которых столько разговоров, вполне возможно, не являются ни средством навести на кого-то подозрения, ни свидетельством некоего психического расстройства. Я не подразумеваю психическое расстройство в строгом смысле. Они могут быть (как бы лучше сформулировать?) воплощением понятия совершенно нормального субъекта о черном юморе… Вам знакомы офорты Гойи? В цикле… Боже мой, как же он называется? Барочо, цикл военных офортов Гойи…

Профессор Кёртис поспешил к испанцу и оставил своего собеседника одного.

Оглядевшись, Эплби заметил, что оказался рядом с тремя профессорами, о которых он пока еще ничего не знал: с Лэмбриком, Кэмпбеллом и Чалмерс-Патоном. Особый интерес у него вызывал Лэмбрик, женатый член Ученого совета и владелец ключа от злополучных калиток. А Кэмпбелл показался ему вроде бы знакомым. Чувствуя, что может пополнить свои впечатления, прежде чем проанализирует их в спокойной обстановке, Эплби подошел к этой группе и вскоре сидел в кресле, курил и беседовал с ними. В любом другом случае это являлось бы вопиющим нарушением этикета. Однако в колледже Святого Антония существовали свои правила, согласно которым «пришельцы» из внешнего мира интересовали его обитателей довольно мало. Они считали само собой разумеющимся относиться к прибывшему для расследования убийства офицеру полиции так же, как к архитектору, приглашенному для проектирования здания столовой, или к члену Академии художеств, рисующему акварели очаровательных внутренних двориков. Подобный настрой мог существенно ускорить расследование, и Эплби не счел себя обиженным.

Разговор шел о прокторских обязанностях Готта. Короткая прогулка из зала собраний в профессорскую происходила холодным и ненастным вечером, когда от поднимавшегося тумана першило в горле. Собеседники Эплби удобно устроились с сигаретами в больших кожаных креслах рядом с пылающим камином, горевшим даже жарче, чем в соседней комнате. По их ногам струилось приятное тепло, и мысль о коллеге, шедшем по улицам во главе университетского «патруля», очевидно, доставляла им особое удовольствие.

– Подумать только! – говорил Лэмбрик, грузный математик с лицом мечтателя и с примитивным чувством юмора. – Вот он заходит в «Пересмотренное дело». Там двое пьют глинтвейн. Он их проверяет, после чего выходит в промозглую мглу, думая о глинтвейне. Потом идет через улицу в «Крякающую утку», неплохой, кстати, паб. Там двое играют в шаффлборд за стаканчиками рома с лимоном. Проверяет. И вот он опять на улице, помышляя о роме с лимоном и шаффлборде. Он, между прочим, неплохо в него играет. Затем направляется в шикарное заведение в Беркли: с полдесятка щеголей потягивают шампанское. Старина Готт надеется на скандал. «Представьтесь, из какого вы колледжа?» Все четко рапортуют. Он опять идет патрулировать мимо моего портного (все забываю, как его зовут), и так до тех пор, пока не закроется клуб «Серп и молот» и все не улягутся спать. Ну и жизнь!

– А вы слышали, – вступил Кэмпбелл, темноволосый худощавый шотландец, – как Кёртис в его бытность старшим проктором проверил архиепископа Йоркского?

Это был прелестный анекдот, однако слишком тонкий для понимания Лэмбрика, который вдруг углубился в сумбурные математические дебри. Но Чалмерс-Патон продолжил разговор, вспомнив один из подвигов Кэмпбелла.

– Послушайте, Кэмпбелл, вы помните свое восхождение на башню Святого Бальдреда после возлияний?

Несмотря на явное неодобрение со стороны Кэмпбелла, Чалмерс-Патон рассказал эту историю. В ней Кэмпбелл предстал бесстрашным, даже безрассудным человеком, к тому же опытным верхолазом. И тут Эплби вспомнил.

– Вы действительно забрались очень высоко, не так ли? – тихо спросил он шотландца. – В Гималаях в двадцать шестом году.

Кэмпбелл смущенно покраснел и на какое-то мгновение растерялся.

– Я был там, – ответил он, помедлив. – А мы с вами не восходили на Столбовой пик, когда я наткнулся на вашу партию в Уэсдейле?

Эплби, в свою очередь, признал это, причем таким тоном, словно в разговоре с одноклассником вспомнил, как они вместе играли в лапту после пикника в воскресной школе. В любом случае они нашли общую тему, и несколько минут разговор шел об альпинизме. Затем Эплби спросил как бы между прочим:

– А в Святом Антонии нынче верхолазным спортом занимаются?

– По-моему, нет, – вступил в разговор Чалмерс-Патон. – Несколько лет назад был клуб, но студенты приходят и уходят, знаете ли. Так что я думаю, что все это заглохло.

Эплби заметил, что его собеседники поняли, что наконец-то прозвучало нечто, имеющее отношение к смерти ректора. Поэтому, обращаясь к Кэмпбеллу, он задал более конкретный вопрос:

– А как вообще колледж с точки зрения верхолазного спорта? Можно в него влезть, вылезти или просто побродить по крышам?

Кэмпбелл издал короткий смешок.

– Как вам известно, я альпинист-любитель. Однако уверяю вас, что я не взломщик и не высотник, так что не думаю, что смогу высказать авторитетное мнение. Любой может попасть на крышу через какой-то люк или чердачное окошко и немного там побегать. Однако замечу, не ручаясь за достоверность своих суждений, что на этом все и кончится. Полагаю, что залезть или вылезти по стенам почти невозможно.

– Даже опытному верхолазу?

Кэмпбелл ответил ровным, лишенным каких-либо эмоций тоном:

– Даже опытному верхолазу.

Глава 5

I

Эплби сидел в своей спальне и подводил итоги дня. Сначала, по давней привычке, он решил разобраться в окружавшей его обстановке, а затем проанализировать увиденное и услышанное. Комната ненадолго заняла его внимание. Размерами она была два с половиной на два с половиной метра с потолком тоже в два с половиной метра, а окнами служил замысловатый витражный узор, готическим полукружием проходивший с пола одного угла комнаты до потолка противоположного. Устроители колледжа, желая втиснуть в свои древние стены на десяток студентов больше, провели весьма затейливую внутреннюю перепланировку. О постоянном обитателе комнаты напоминали пустая банка с этикеткой «Мазь для уключин», молитвослов с изящным цветным узором по краям страниц, черно-белая фотография актрисы Мэй Уэст и десять одинаковых фотографий в одинаковых рамках. С них смотрели десять на удивление похожих молодых людей, сфотографированных, очевидно, сразу после школьных выпускных экзаменов. Эплби не объяснили, почему отсутствует сам владелец этих «артефактов». Возможно, он разошелся во мнениях с руководством колледжа или же (как подумал Эплби) заболел корью или свинкой.

Эплби вернулся к своим наблюдениям. В общем и целом он чувствовал себя куда увереннее, чем в тот момент, когда расстался с Доддом. Разбор фактов, собранных Доддом, позволил ему составить общее представление о ситуации, наметить некие опорные точки, позволявшие на что-то обратить внимание, что-то лишь запомнить, а что-то вовсе исключить. Однако вокруг них Эплби ощущал полную пустоту, какие-то неясные штрихи и наметки. Но чуть позже, вечером, он заметил свет в конце тоннеля. Точнее сказать, робкие проблески, напоминавшие угли, догоравшие в камине профессорской. От картины тщательно сооруженной сцены и зловещих декораций Эплби перешел к рассмотрению действующих лиц. Весьма возможно, главных героев…

По большей части Эплби приходилось иметь дело с людьми довольно хитрыми и коварными. Иногда ему доставляло удовольствие скрестить шпаги с хорошо развитым или даже блестящим интеллектом. Однако в большинстве случаев инспектор сталкивался с субъектами, обладавшими посредственными или чуть более развитыми умственными способностями и весьма узким кругозором. Теперь же ему предстояло дело, которое в интеллектуальном смысле могло стать вершиной его карьеры. Он оказался среди людей, наделенных блистательным интеллектом, постоянно его тренировавших и находившихся во всеоружии академических познаний. Они хранили ключ к разгадке тайны, и чтобы его найти, требовался блестящий и быстрый ум.

В тот вечер он все больше убеждался в одном. Его первоначальный осторожный скепсис касательно решающей роли фактов, приведших Додда к мысли о «подводной лодке», был преждевременным. Сам по себе исключительный факт того, что буквально накануне поставили новые замки и раздали новые ключи, уже играл решающую роль. Прямо или косвенно убийство было связано с одним или несколькими обладателями ключей. Единственно возможная альтернатива: злоумышленник мог вскарабкаться по стене запертого сада, – не заслуживала даже того, чтобы стать самой маловероятной версией в расследовании. Ключ к разгадке содержался в самих ключах. Раскладка представлялась вот какой:

Дейтон-Кларк, Эмпсон, Готт, Хэвеленд, Лэмбрик, Поунолл, Титлоу, привратник колледжа, некто гипотетический Икс (обладатель недостающего десятого ключа). Один из них или несколько, или все они убили Амплби. После чего, возможно, избавились от ключа как от улики, способной пролить свет на обстоятельства убийства.

Эплби проанализировал эту схему и понял, что что-то упустил. Взяв карандаш и бумагу, он набросал более подробную раскладку:

Слотуайнер, Дейтон-Кларк, Эмпсон, Готт, Хэвеленд, Лэмбрик, Поунолл, Титлоу, привратник колледжа, некто гипотетический Икс (обладатель десятого ключа). Один из них или несколько, или все они убили Амплби. Или же один из последних девяти, после чего избавившийся от ключа как от улики. Пока что никого нельзя исключить. Но если Слотуайнер и Титлоу говорят правду, они подтверждают взаимные алиби… Додд продолжает проверку показаний на предмет других алиби.

Вот что он узнал днем, находясь в апартаментах ректора. И именно это подтвердилось его дальнейшими наблюдениями. Но что же ему удалось выяснить позже? Что он узнал из разговора с деканом? Прежде всего кое-что о самом декане. Тот изо всех сил навязывал ему версию, что убийство – дело рук кого-то со стороны. И это вполне естественно. Версию эту он развил дальше, и суть его аргументов выражалась очень просто: «Подобное не мог совершить кто-то из нас. И само наше осознание того, что это невозможно, есть куда более веское доказательство, нежели некие осязаемые улики, говорящие об обратном». Эплби рассматривал эту версию, однако теперь он ее отвергал, как, похоже, и сам декан. Что еще выяснилось? Декан опасался, что обычное расследование предаст огласке интриги и дрязги в самом сердце колледжа. Более того, он сам недавно повздорил с Амплби. Вот, пожалуй, и все. Что же до более общих заключений, то Эплби пока не мог их ясно сформулировать. Декан был озадачен, более того, выбит из колеи. Иначе бы он не исходил потоками красноречия и не распространялся бы о не имеющих никакого отношения к делу предстоящих торжествах. Однако лукавил ли он или же скрывал нечто важное, пока было неясно.

Затем Эплби перешел к анализу того, что произошло в зале собраний. Точнее сказать, к странному поведению Барочо. Возможно, испанец имел весьма смутное представление об обстоятельствах смерти Амплби и по известным ему одному причинам действовал наугад. Кого он хотел зацепить? Титлоу? Или же Хэвеленда? А если он вообще не преследовал никакой определенной цели? Просто пустил «пробный шар» и решил посмотреть на общую реакцию? По крайней мере, сейчас Эплби не мог сделать из этого инцидента никаких внятных выводов.

Однако произошедшее в профессорской стало для Эплби настоящей загадкой. Он вскочил на ноги и прошел в пустовавшую гостиную, большую, довольно грязную комнату, отделанную деревянными панелями до самого потолка, в свою очередь, покрашенных в темно-коричневый цвет. Включив настольную лампу, Эплби принялся ходить из угла в угол.

Поразительным фактом было признание Хэвеленда, причем признание почему-то публичное, что кости принадлежат именно ему. Следовало сказать об этом Додду гораздо раньше. Хэвеленд вполне мог предположить, что тщательное изучение костей приведет к нему. Тогда зачем он тянул с признанием? Очевидно, для того, чтобы сделать его при вполне известных обстоятельствах: в профессорской в присутствии всех своих коллег. Хэвеленд хотел объявить всем о том, что ему известно: против него могут возбудить дело. Он обратился к Эмпсону, чтобы предать гласности самую шокирующую историю, которую, как ему казалось, знал только тот. А именно: ссора с Амплби, в результате которой его тайное, зловещее желание исполнилось почти буквально: «Я сказал, что хотел бы видеть его замурованным в одном из его жутких склепов».

Признание было ужасным само по себе, и Хэвеленд прекрасно знал, что Эплби вскоре добудет информацию, делающую его ужасным вдвойне, если не более. С Хэвелендом когда-то случился серьезный нервный срыв, а обстоятельства явно намекали на то, что он обладает неким болезненным влечением к символам смерти.

Тогда выходит, что случилось следующее. Столкнувшись с беспокоившими его фактами, Хэвеленд выступил и сказал: «Вы вольны думать, что прошлым вечером в припадке нервной болезни я убил ректора, тем самым исполнив свое желание, чтобы он лежал среди костей. Или же вы можете заподозрить, что некто, знавший все это, просто подставил меня».

Кто-то обо всем этом знает… «Эмпсон знал, что у меня в колледже имеется коллекция костей. Интересно, знал ли кто-нибудь еще?» «Эмпсон, вы знаете, что я имею в виду. И я не думаю, что кому-либо еще известно об этом». «Ведь так, Эмпсон?» Хэвеленд, по сути дела, прямо указал на Эмпсона. И что же сделал Эмпсон? «Возможно, самое поразительное, – подумал Эплби, – состояло в том, что Эмпсон, видя явную инсинуацию, не огрызнулся в ответ. Он в каком-то смысле «перевел стрелки» в сторону. «Спросите Титлоу». Сами по себе эти слова ничего не значили, однако они, несомненно, намекали на что-то важное». Атмосфера за столом была накалена до предела, и сейчас Эплби старался воссоздать ее, чтобы заново в ней разобраться.

Факты указывали на Хэвеленда. Хэвеленд указал на Эмпсона. Эмпсон (как и Барочо?) указал на Титлоу. А что же сам Титлоу? «Осмелюсь предположить, что их поместили туда для того, чтобы навести подозрения на вас, Хэвеленд. Поунолл, а вам такой вариант не кажется возможным?» Крылось ли что-нибудь за этим? Эплби полагал, что да. Но не наткнулся ли он в этой обвинительной пикировке на обычную реплику, лишенную всяких обвинений? Поунолл, в свою очередь, тоже «перевел стрелки». Именно он в конце концов вновь указал на Хэвеленда. «Я вижу объяснение куда более простое и одновременно куда более необычное». «Хэвеленд, на какие безумные деяния вы намекаете?» Эплби знал, каким образом на уровне интеллектуального спора подобные люди могут гонять мяч по кругу с целью сбить друг друга с толку. Безусловно, это являлось нормой среди научного сообщества. Столь же несомненным было то, что подобный процесс имеет свои прелести на уровне скандала и сплетен. А когда речь идет об убийстве?..

Эплби понял, что разобрался со всеми лежащими на поверхности фактами. Теперь надо обратиться к фактам, не столь очевидным. Ведь именно они, как он хорошо знал, в конечном итоге оказывались решающими. Оставить на время без внимания некое мимолетное наблюдение, отвергнуть какую-то малозначащую деталь – вот что зачастую приводило к краху самого кропотливого расследования.

Свечной воск. Слотуайнер и свечи. «Пир мудрецов» вверх ногами. Сейф. Мантия Барочо. Декан, пытающийся упредить скандал вокруг колледжа и рассказывающий о давнем нервном срыве Хэвеленда. Кёртис, как бы невзначай, с помощью полунамеков убедившийся, что Эплби известно, что у Готта есть псевдоним Пентрейт… И, наконец, Кэмпбелл. Человек, забиравшийся очень высоко. Самое главное – влезавший на башню Святого Бальдреда. Женат, живет за пределами колледжа. Ключа не имел. Однако он этнолог, а значит, связан с группой Амплби. И хотя Эплби не верил в возможность того, что Кэмпбелл начнет штурмовать стены колледжа Святого Антония с альпенштоком в руке, его предположений было недостаточно. Скорее всего, Кэмпбелл не представляет опасности, однако надо держать его в поле зрения.

Эплби переключился с размышлений о деле на осмотр гостиной. Он обнаружил, что невидящим взглядом уставился на разношерстную подборку книг, стоявших на полке: «Избранное» Стабба, «Современная поэзия», «Сага о Форсайтах», «Последнее дело Трента»…

Инспектор резко повернулся и бегло осмотрел комнату. Чайник, «пансионерская» мантия, футбольная вратарская кепка, блестящий верх которой уже успел потускнеть от влажных испарений тумана, даже теперь окутывавшего дворики. Упершись коленом в подоконник, Эплби распахнул окно и выглянул наружу. Там царила мгла, промозглая и холодная. Но в комнате тоже было нежарко, и ему совсем не хотелось спать. Повинуясь какому-то минутному порыву, он выключил свет, на ощупь вылез наружу и мягко спрыгнул вниз. Из-под двери пробивалась полоска света и слышались приглушенные голоса. Взволнованные студенты, безусловно, обсуждали происшествие и внутри колледжа на законных основаниях взбадривались возлияниями, которых был лишен несчастный «патрульный» Готт. Однако к этому времени Готт должен был спать сном праведника у себя в Суррейском дворике. Эплби глотнул свежего воздуха, и тут до него донесся глухой удар далекого колокола, тотчас же отозвавшийся эхом перезвона с других колоколен. Час ночи.

Лестница в апартаменты декана, по соседству с которыми располагались комнаты Эплби, находилась по диагонали от профессорской через Епископский дворик. Слева, под аркой, ведущей в Суррейский дворик, все еще горела лампочка. Однако ее приглушили, и свет едва доставал до посыпанной гравием дорожки, ведшей к краю лужайки, простиравшейся перед Эплби. Ночь выдалась пасмурная и туманная. В темноте едва различалась размытая линия, разделявшая тьму на две части, на заре они окажутся камнем стен и небом. И все же Эплби впервые в жизни так остро чувствовал все, что его окружало, словно подпал под чары тишины и ночи. Он принялся ходить взад-вперед вдоль ближней границы дворика, прокладывая себе путь сквозь тьму, в глубокой задумчивости.

II

В два часа ночи Эплби все еще разгуливал. Однако перезвон колоколов заставил его остановиться. За стоявшей перед ним чередой зданий простирался Садовый сквер, а в кармане у него лежал ключ. Сейчас это был единственный ключ, за исключением загадочного десятого, не находившийся в руках прежних владельцев. Ключи у них изъяли утром после убийства (Додд напрямую использовал свои полномочия). Один ключ выдали констеблю, весь день караулившему входы и выходы, после чего ключ перешел к сменившему его полисмену, в тот момент сидевшему в привратницкой. Таким образом, Эмпсон, Хэвеленд, Поунолл и Титлоу, когда их поздним вечером впустили в Садовый сквер, оказались в своеобразном «плену» у полиции. В настоящий момент – а это едва ли могло продолжаться долго – никто не мог войти в Садовый сквер или выйти оттуда, не столкнувшись с констеблем или Эплби. Охватившее инспектора желание воспользоваться ключом прямо сейчас было совершенно иррационально, поскольку почти что в полной темноте он вряд смог бы что-нибудь увидеть или сделать. Однако Эплби считал, что подобные порывы вовсе не обязательно подавлять, и осторожно двинулся к ближайшей из двух калиток – между часовней и библиотекой. Затем, вдруг передумав, он быстро пересек лужайку, оставив на время библиотеку и часовню, и вместо этого направился к западной калитке – между залом собраний и ректорскими апартаментами. Именно эту калитку он видел, идя после ужина в профессорскую, и именно через нее констебль, очевидно, впускал четырех живших на территории Садового сквера в их квартиры.

Наконец инспектор обогнул огромный южный выступ зала собраний и ощутил под ногами гравий. Он стоял на дорожке, ведшей сквозь калитку мимо апартаментов ректора в Садовый сквер. Осторожно пошел по ней. Справа находился зал собраний, а слева, очевидно, профессорские. Он нащупал в кармане ключ, не спуская глаз со смутных контуров дорожки у себя под ногами. В темноте было очень трудно определить расстояние, так что он вытянул руку, чтобы со всего размаха не налететь на калитку, и мерно зашагал вперед. Вдруг он заметил, что справа от него что-то мелькнуло. Стена зала, вдоль которой он шел, исчезла и сменилась черной пустотой. В тот же момент он заметил, что дорожка у него под ногами расходится вправо и влево. Он был уже в Садовом сквере. Калитка осталась позади.

Несколькими мгновениями ранее Эплби представлял собой некую бестелесную интеллектуальную машину, его занимали только размышления. Теперь же он превратился в натянутую струну, чувства были включены на полную мощность. Примерно с полминуты он стоял не шевелясь и напряженно прислушивался. Бесшумно опустившись на колени, он приложил ухо к земле, но не услышал никаких звуков, кроме приглушенного гула машин, проезжавших по Школьной улице.

Эплби выпрямился и повернул назад. В нескольких метрах от себя он заметил северный угол зала собраний и медленно двинулся вперед, все время касаясь левой рукой стены, пока не оказался у калитки. Одна створка была открыта. Значит, в темноте он прошел сквозь узкий проем, ничего не заметив. Остановившись, инспектор стал раздумывать, что делать дальше. Оставить калитку без присмотра именно сейчас – совершенно непозволительно. Существовала вероятность обнаружить нечто важное, для чего стоило в случае необходимости ждать до утра. Он, конечно, мог крикнуть и позвать на подмогу. Он мог даже, сделав всего несколько шагов, взять под контроль ведшую в Суррейский дворик арку. Оттуда фонариком можно подать сигнал констеблю в привратницкой, если тот не спит, и в обоих случаях вспугнуть кого-то, кто, не подозревая ни о какой опасности, мог угодить в расставленную Эплби ловушку. Инспектор прижался к стене и приготовился ждать не смыкая глаз до самого рассвета.

Он вытянул левую руку и коснулся холодного металла открытой створки. Водя рукой вверх и вниз, наткнулся на замок. Эплби напрягся. В замке торчал ключ. Тот самый злосчастный десятый ключ!

Он принялся тщательно, насколько это позволяла темнота, изучать калитку. Открытая створка крепилась таким образом, что закрывалась благодаря своему весу, после чего автоматически защелкивалась. Однако в стену была вделана щеколда, которая придерживала дверь в дневное время, и сейчас она была опущена. Эплби достал из кармана небольшие щипчики. Не касаясь пальцами ключа, он вытащил его из замка и положил в свой блокнот, затем отодвинул щеколду, вошел в Епископский дворик и подождал, пока не раздался негромкий скрип закрывшейся калитки. Теперь все ключи находились в руках полиции.

И тогда Эплби побежал. Он бесшумно пронесся по траве, затем под арку к привратницкой. Взмахнув рукой, он приказал констеблю, выполнявшему обязанности привратника, следовать за ним, и меньше чем через минуту они оказались у калитки. Эплби открыл замок и шепотом приказал:

– Если кто-то появится – взять его и ждать моего возвращения.

Потом инспектор снова скрылся во тьме Садового дворика. Сначала он направился к восточной калитке между библиотекой и часовней. Пройдя прямо по траве, Эплби обнаружил, что калитка надежно заперта на замок. Затем он пошел по едва заметной тропинке, ведшей к Школьной улице и упиравшейся в турникет, отделявший колледж Святого Антония от внешнего мира. Однако в темноте он сбился с пути и начал блуждать среди яблонь, но все же решил, что фонарик лучше не включать. Через несколько минут Эплби нащупал рукой стену восточной стороны сада. Трава подступала к ней, так что инспектор бесшумно двинулся вперед. Вскоре он достиг турникета. Тот также оказался запертым на замок.

Эплби развернулся и отправился назад, пытаясь вспомнить нарисованные на схеме Додда дорожки. Однако ему это не удалось, так что пришлось положиться на интуицию. Переходящие одна в другую тропы уходили вправо. Он двинулся вперед, держась левой стороны, пока не оказался на крохотном перекрестке и, кажется, догадался, где находится. Справа от него располагались профессорские апартаменты, слева – западная калитка, где он оставил констебля, прямо перед ним – створчатые окна ректорского кабинета. Эплби пошел прямо и вскоре убедился, что что-то не так.

Он знал, что эти окна закрывались сверху и снизу на шпингалеты и на замок посередине рам. Однако теперь одно окно оказалось открытым, как и западная калитка. Внутри кабинета царила тьма. Эплби снова напряженно прислушался и проскользнул внутрь. Шторы были отдернуты совсем немного. Он как можно тише задернул их поплотнее и включил фонарик.

Тело унесли еще вечером. Однако кости оставались на своих местах, как и нарисованные мелом черепа на стене. Эплби подкрался к двери. Она оказалась запертой, и он не сомневался, что поставленная снаружи Доддом печать осталась нетронутой. Кому-то удалось силой открыть створчатые окна снаружи, после чего этот кто-то обшарил комнату. Эплби включил свет и направился в дальний конец кабинета, заранее предчувствуя, что он там увидит. Рядом с «Пиром мудрецов» красовался отодвинутый стеллаж с муляжами. Потайной сейф был открыт. Внутри виднелись беспорядочно перемешанные документы. Безусловно, что-то пропало.

Сторонний наблюдатель заметил бы, как сильно побледнел Эплби. Эту партию он проиграл. Возможно, решающую партию. Надо было настоять, чтобы Додд выделил больше людей для наблюдения, а не только констебля в привратницкой. Надо было вызвать бригаду специалистов из Лондона, чтобы они всю ночь вскрывали сейф…

Он заставил себя приступить к осмотру. Насколько он мог видеть, все оставалось на своих местах. Письменный стол не тронули. И сейф не взламывали. Некто, проникший в кабинет, прекрасно знал, что искать, где это спрятано и как получить туда доступ. Сейф, о самом существовании которого, похоже, в колледже никто и не подозревал, не являлся загадкой для незваного гостя. Ему не составило труда открыть его, несмотря на мудреный цифровой замок. Так кто же этот незваный гость? Эплби прикинул возможные версии. Один из четырех, спавших по соседству в профессорских апартаментах, мог легко сюда проникнуть.

Эплби снова скрылся за шторами и осмотрел окна. Теперь все прояснилось. Взломщик алмазом прорезал три круга, к которым приложил куски мешковины, обработанные клейким веществом. Сквозь эти гасящие звук прокладки он пробил отверстия и добрался до шпингалетов и до замка. Этот прием относился скорее к беллетристике, нежели к криминалистике, однако он сработал на удивление удачно. Обычно в результате стекло с громким звоном разбивалось об огромный подоконник. Однако здесь куски стекла находились почти рядом с линиями надрезов, и шум едва ли мог достигнуть комнат прислуги покойного ректора или же находящихся за углом профессорских апартаментов.

Взломщиком мог оказаться один из обитателей этих апартаментов. Но тогда что означала открытая западная калитка? Ключ в ней торчал со стороны сада. Если взлом и открытая калитка как-то связаны и если в этом замешан кто-то из четверых (Эмпсон, Хэвеленд, Поунолл, Титлоу), то он прошел через калитку в какой-то из двориков. И все еще остается там. Или же некто извне проник на территорию колледжа с десятым ключом через турникет, совершил ограбление и таким же образом оказался во внутренних двориках.

Однако все это могло быть подстроено с целью сбить сыщиков с толку. Зачем оставили ключ в замке? Как ложный след? А если взломщик проник в кабинет не со стороны сада, а из Епископского дворика? Тогда он мог вставить ключ со стороны сада, чтобы навести на выводы об обратном. Однако что же логически следует из этих выводов? Из них следует, что кто-то прошел из Садового сквера (или, возможно, со Школьной улицы) во внутренние дворики колледжа, а затем (поскольку этого вымышленного субъекта там обнаружить не удалось) вернулся тем же путем, оставив калитку открытой, а ключ в замке. Эта версия была настолько лапидарна, что не заслуживала даже поверхностного рассмотрения. Почти наверняка кто-то прошел из Садового сквера в Епископский дворик, и почти наверняка этот кто-то все еще находился там. Ведь если (вспомним скрип!) калитку оставили открытой, чтобы не шуметь перед возвращением, то о ключе просто могли забыть, когда принималось решение, что действовать нужно именно так. Но если бы этот некто вернулся в Садовый дворик, он бы инстинктивно стал заметать следы и почти наверняка захлопнул бы калитку и взял ключ с собой.

Если бы дело действительно обстояло подобным образом и злоумышленник находился где-то в главных зданиях и намеревался улизнуть через калитки, то он был практически в руках Эплби. Оставить калитку открытой при том, что вокруг рыщет полиция, было грубейшей ошибкой. Оставить ключ в замке – еще более неосмотрительно. Оба эти факта наводили на мысль о человеке, которого Эплби до последнего момента никак не связывал с образом убийцы Амплби. И если он сейчас поджидал именно убийцу, то «загадка колледжа Святого Антония» вполне может стать достоянием истории в течение получаса. Именно эта мысль приводила Эплби в некоторое замешательство.

Эплби снова спрыгнул в темноту, направился к западной калитке и обнаружил, что смотрит на наставленное на него тускло поблескивающее дуло револьвера. Здоровяк констебль нечасто держал в руках подобного рода оружие, так что Эплби испытал облегчение, узнав, кто перед ним. По крайней мере, констебль оказался бдительным служакой, и его можно было задержать на посту чуть дольше. Инспектор шепотом дал ему указания. Сам он решил вернуться, чтобы осмотреть профессорские апартаменты. Констеблю надлежало продолжать наблюдение и задерживать всех проходящих. Если не поднимать шума, то был шанс тихо взять взломщика с неопровержимыми уликами. Общая тревога и обыск могли бы выявить кого-то, кто вряд ли смог бы объяснить свое присутствие, однако ему вряд ли удалось бы что-то инкриминировать за отсутствием улик. Тем временем осмотр профессорских апартаментов мог выявить отсутствие одного из их обитателей. Это само по себе станет свидетельством того, что при запланированной поимке злоумышленника у западной калитки что-то может пойти не так.

Эплби уже собрался вернуться в сад, когда вдруг понял, что во время своей долгой ночной «охоты» основательно замерз. А ведь после осмотра профессорских апартаментов ему почти наверняка предстояла долгая «вахта» рядом с коллегой. На той стороне лужайки, у подножия лестницы, ведшей в апартаменты декана, висело его пальто. И поскольку Эплби мог незамеченным миновать фонарь над аркой, ведущей в Суррейский дворик, он решил быстро взять пальто без особого риска кого-то спугнуть.

Сказав об этом констеблю, инспектор быстро завернул за угол зала собраний и уверенно зашагал к лестнице. У самой двери он перешел посыпанную гравием дорожку, после чего проскользнул внутрь. Потом Эплби на ощупь двинулся туда, где висело пальто. Он уже протянул к нему руку, когда вдруг услышал шорох: позади него в темноте что-то шевельнулось. Не успел он обернуться, как почувствовал сокрушительный удар. В ту же секунду Эплби рухнул на пол.

Глава 6

I

В сознание наш герой пришел примерно через полчаса. Голова гудела, его тошнило. Тем не менее не успел он это осознать, как понял, что мозг его вновь начал работать четко и ясно. Эплби почти сразу сообразил, что его никоим образом не пытались убить: его просто аккуратно и довольно «милосердно» обездвижили. Оставалось понять: зачем. Ощупав себя, он убедился, что злоумышленник обшарил его карманы и что ключ от Садового сквера исчез. Однако найденный им в замке ключ оказался на месте. Он по-прежнему лежал в блокноте, храня возможные отпечатки пальцев. Нападавший хотел завладеть ключом: чуть дальше просчитать ситуацию он не удосужился. И Эплби во второй раз за ночь убедился, что имеет дело с субъектом, весьма ограниченным.

Неизвестный пытался завладеть ключом с вполне определенной целью. Западная калитка охранялась, а восточная нет. Пока все ключи находились в руках у полиции, в этом не было нужды, поскольку любой скрывавшийся в двориках мог выбраться лишь через открытую западную калитку, где стоял констебль. Однако сейчас напавший на Эплби был почти свободным человеком. Ему оставалось лишь пробежать вдоль восточной стены Епископского дворика и проскочить между библиотекой и часовней – чего не мог видеть или слышать находившийся на другом конце дворика констебль – и проникнуть в Садовый сквер другим путем. Затем, если бы это был Эмпсон, Поунолл, Хэвеленд или Титлоу, он мог бы отправиться спать. Если это кто-то посторонний, «аутсайдер», он смог бы пройти через турникет и исчезнуть.

Эплби медленно поднялся на ноги. От этого движения из раны на голове выступила кровь. Когда он нагнулся, струйка крови стекла по лбу и несколько капель попали в глаза. Эплби наскоро свернул из носового платка импровизированную повязку и, вздрагивая от холода, накинул пальто, ставшее причиной его крушения. Да, крушения во всех смыслах. За ночь его перехитрили дважды. Сначала не позволили ему предотвратить кражу в кабинете ректора, а теперь одержали над ним верх в поединке один на один. Во втором случае он испытал крушение надежд. Ведь если бы он направился в профессорские апартаменты прежде, чем озаботиться личным комфортом, чего бы он только не узнал! Эплби упустил шанс, который, возможно, вряд ли представится в будущем.

По крайней мере, сейчас-то инспектор мог отправиться в профессорские апартаменты. Борясь с головокружением и тошнотой, он вышел во дворик. В небольшом, отделанном камнем вестибюле было довольно прохладно, однако на улице – еще холоднее. Глотнув морозного воздуха, Эплби окончательно пришел в себя и уверенным шагом пошел через лужайку.

Констебль сделал все правильно: пока Эплби отсутствовал, он неотлучно находился на посту, однако с течением времени забеспокоился и даже несколько растерялся и поэтому теперь одолевал Эплби вопросами, не совершил ли он, констебль, какой-либо ошибки. Эплби заверил его, что все в порядке и отправил на менее ответственный пост в кабинет ректора. Охранять калитку больше не имело смысла: птичка улетела. Эплби снова прошел в Садовый сквер. Он посмотрел на светящийся циферблат часов: без четверти четыре. Вокруг царила непроглядная тьма.

Инспектор почти не надеялся что-то разузнать в результате этой «вылазки». Однако она представлялась более предпочтительной, нежели вернуться к себе в комнаты и поразмыслить, когда его мозг едва ли мог работать в полную силу. Если бы он все-таки вернулся к себе, без размышлений бы не обошлось: заснуть после поражения казалось ему невозможным. Поэтому Эплби завернул за угол ректорских апартаментов и вскоре увидел перед собой профессорский дом. Он сам прибегнет к легкому взлому. Если один из обитателей профессорских апартаментов и есть напавший на него, то существует вероятность, что он обнаружит там некие доказательства или свидетельства. А если его заметят во время осмотра комнат профессоров Святого Антония в четыре утра, это тоже можно обратить себе на пользу. Само ощущение того, что полиция неустанно «роет землю», зачастую очень положительно влияет на ход расследования.

Войдя в отделанный каменными плитами вестибюль профессорских апартаментов, Эплби не увидел ни единого лучика света. Здание построили сравнительно недавно, однако по старому типовому проекту. Справа и слева от Эплби располагались внешние двери апартаментов: Поунолла – слева, Хэвеленда – справа. Обе они были приоткрыты, и Эплби осторожно высветил фонариком находившиеся за ними маленькие прихожие. В них была лишь одна дверь. Она, очевидно, вела в гостиную, через которую, в свою очередь, можно через внутреннюю дверь попасть в спальню. Прямо перед Эплби, напротив стены справа, в темноту уходила лестница, ведшая в такой же вестибюль на втором этаже, где располагались апартаменты Титлоу и Эмпсона. У левой стены виднелись ступеньки вниз, очевидно, в подвальные служебные помещения. Искать здесь было особо нечего, однако Эплби быстро осмотрел сначала каменный пол внешнего вестибюля, а затем деревянные полы. На улице было довольно влажно, и свежий след ноги мог указать на того, кто разгуливал по саду и дворикам глубокой ночью.

Однако тщательный осмотр ничего не дал, и Эплби обратился к лестнице. Он осторожно поднимался по голым деревянным ступеням, внимательно разглядывая каждую из них. Первый марш упирался в небольшую площадку с ящиком для угля. Эплби поднялся в верхний вестибюль. И опять ничего. Он подумал, что все это говорит само за себя: и в нижнем вестибюле, и на ступенях лестницы его ботинки оставили четкие отпечатки. Если кто-то входил внутрь за последние два часа, наверняка остались бы следы. Хотя с какой стороны посмотреть… Сам Эплби довольно много ходил по траве. Если напавший на него держался дорожек, то его обувь могла остаться сравнительно сухой. Вполне вероятно, что осторожный и осмотрительный субъект мог снять ботинки перед входом в здание.

Теперь Эплби решил убедиться, что все обитатели профессорских апартаментов находятся в здании. Он осторожно приоткрыл дверь в гостиную Эмпсона и проскользнул внутрь. Фонарик осветил большую комнату с книжными шкафами вдоль стен, ковры тонкой работы на блестящем паркетном полу, глубокие кожаные кресла и бронзовый бюст на пьедестале у самой двери, где стоял Эплби. Движимый вполне естественным любопытством, он направил луч фонарика на бюст. Голова, несомненно, какого-то ученого мужа. Он заметил на пьедестале табличку с надписью «Шарко». Возможно, духовный наставник Эмпсона. И Фрейда тоже.

Затем – и снова вполне естественно – фонарик скользнул по книгам. Библиотека оказалась тщательно подобранной, без каких-либо отклонений, предпочтений и прочих вольностей… Античные философы в полном составе. Современные философы по ранжиру. «Всемирная библиотека психологии, философии и методологии» – полное собрание без единого пропуска. Классическая психология – первоклассная коллекция. Клиническая психология – великолепная подборка. Внутренние болезни и терапия – вполне достаточно, чтобы открыть свою практику. Судебная психиатрия и психология. Криминалистика… Пожалуй, все. Теперь спальня.

Осторожно ступая с ковра на ковер, словно ребенок, играющий в классики, Эплби дошел до внутренней двери и, затаив дыхание, услышал раздававшееся оттуда ровное посапывание. Он повернул ручку и приоткрыл дверь примерно на полметра, пока не увидел кровать, затем направил луч фонарика на потолок гостиной: его света оказалось достаточно, чтобы хорошо разглядеть Эмпсона. Тот крепко спал и во сне выглядел хрупким и изможденным. Сжатый рот наводил на мысли о болезни. Бледная кожа плотно обтягивала скулы и нижнюю челюсть. Эплби припомнил некоторые заминки, почти заикание в речи Эмпсона. Он также вспомнил, что Эмпсон хромал и ходил, опираясь на трость, даже теперь стоявшую у кровати. Эти два физических недостатка, возможно, указывали на внутреннюю ранимость, а резкие манеры Эмпсона играли роль своего рода защиты, скрывали страдания или даже смертельный недуг. Эплби мысленно вернулся к книжным полкам в гостиной. Главный побудительный мотив личности вроде Эмпсона можно описать как постоянное стремление к власти человека физически ущербного. Он тихонько закрыл дверь, оставив за ней немощного, почти жалкого человека. Его вдруг охватило совершенно противоречащее его профессии чувство стыда за то, что он вторгается в жизнь людей без их ведома: ведь во сне человек так беззащитен. Эплби вернулся на площадку и зашел в апартаменты Титлоу.

На этот раз он не задержался в гостиной для ее осмотра, поскольку хотел как можно быстрее спуститься вниз. Подкравшись на цыпочках к двери спальни, он наклонился и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Даже чрезвычайно острый слух Эплби не смог ничего уловить. Или Титлоу спал очень тихо, или… Эплби резко распахнул дверь. Спальня была пуста. Постельное белье в беспорядке лежало на кровати, а со стула свисала фрачная пара Титлоу. Сам же Титлоу куда-то исчез.

* * *

Сквозь обращенные на восток окна не было видно ни единого проблеска света, так что Эплби не стал выключать фонарик, когда осторожно спускался вниз. Он подождет Титлоу, а пока что взглянет на двух обитателей, живущих на первом этаже. Угрызения совести больше его не мучили: если во сне человек уязвим, то этим надо воспользоваться. Повернувшись вправо у подножия лестницы, он было положил руку на ручку двери Поунолла, как вдруг тотчас отдернул ее. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света. Внутри кто-то щелкнул выключателем.

Эплби тут же подумал, что это Титлоу: пока он был у Эмпсона, тот мог проскользнуть вниз к Поуноллу с какой-то своей целью. Голосов Эплби не слышал, только звуки, сопровождавшие какое-то движение. Спал ли Поунолл крепким сном, не ведая о постороннем, как и Эмпсон несколько минут назад? Эплби присел и с неохотой заглянул в замочную скважину. Ничто так не раздражает шпиона, как замочная скважина. Можно рассмотреть кусочек пола, кусочек стены и даже кусочек потолка, однако с боков почти ничего не видно. Чем толще дверь, тем у́же угол зрения, а двери в колледжах славятся своей добротностью и основательностью. Глядя в замочную скважину двери Поунолла, Эплби заметил лишь какое-то движение, но не более того. Ему оставалось или войти, или отступить. Потом его вдруг осенило, что от окон куда больше пользы. Он выскользнул в сад и был вознагражден за свою догадливость. Шторы в комнате Поунолла оказались задернутыми, однако через щелку пробивалась полоска света. Встав на цыпочки, Эплби смог заглянуть внутрь.

По полу двигалось что-то большое и черное, и понадобилось несколько секунд, чтобы отделить этот объект от фона и определить его форму. При внимательном рассмотрении это оказались чьи-то ягодицы, изгиб спины и пятки. Кто-то в смокинге стоял на коленях и медленно ползал по ковру. Вряд ли это был Титлоу, даже если он вдруг почему-то сменил один вечерний костюм на другой. И тут этот «кто-то» повернулся и поднялся на ноги. Им оказался Поунолл собственной персоной.

Даже глядя сквозь тонкую щелку, Эплби поразился, насколько сосредоточенным было лицо Поунолла. Движения его не отличались особой ловкостью, а чистые голубые глаза – быстротой взгляда. Теперь они смотрели холодно, что было заметно даже сквозь щель в шторах, а лоб нахмурился от напряженной работы мысли. Эплби не опасался, что его лицо заметят в оконном проеме. Поунолл не отрываясь смотрел в пол. Затем он на несколько мгновений исчез из поля зрения, вернувшись с каким-то небольшим предметом в руках, после этого снова опустился на пол и принялся сантиметр за сантиметром изучать свой ковер.

Эплби так увлекся этим зрелищем, что чуть было не вскрикнул, внезапно услышав позади себя тихий, вкрадчивый голос:

– А, дорогой господин инспектор! Рановато вы начали! Или же слишком припозднились?

Включив фонарик, Эплби резко обернулся. Перед ним стоял Титлоу в накинутом поверх пижамы потертом, но тем не менее роскошном шелковом халате и глядел на него сверкающими бездонными глазами. В его голосе сквозила ирония, чуть ли не сарказм, о чем говорило обращение «господин инспектор». Однако она сменилась озабоченностью, когда глава Ученого совета добавил:

– Боже мой, милейший, да вы не ранены ли?

В сочившемся из окна скудном свете Эплби представлял собой весьма жалкое зрелище: бледный, измотанный, с окровавленной повязкой на голове и запекшейся кровью на лице. Он сухо признался, что попал в досадную переделку. Титлоу участливо продолжал:

– Если вы закончили свои наблюдения, неугодно ли подняться ко мне? Я только что принес кофе из буфетной в подвале: меня частенько мучает бессонница. Однако вам, смею заметить, нужно кое-что покрепче. А после этого лучше всего отправиться в постель… Идемте же.

Эплби заметил, что за внешним добродушием скрыто нервное возбуждение, та же раздраженность, импульсивность, поразившие его в Титлоу чуть раньше. К тому же Титлоу, столь же крепкий, как Эмпсон или Хэвеленд, обладал куда более сложным и многослойным характером. Его личность представляла собой несколько не очень плотно связанных между собой интеллектуальных и эмоциональных слоев. Однако теперь Титлоу вежливо улыбался, казалось, развеселившись оттого, что застал сыщика в весьма глупой и щекотливой ситуации. Эплби чувствовал себя неловко. Он испытал какое-то дурацкое удовлетворение, что Титлоу не увидел его подглядывавшим в замочную скважину: следить через окно, считал он, куда менее позорно. Инспектор взял себя в руки и ответил:

– С превеликим удовольствием. Однако прошу меня простить, я оставлю вас буквально на минуту.

Вернувшись в вестибюль профессорских апартаментов, он направился прямиком к спальне Хэвеленда, убедился, что тот крепко спит, и тотчас возвратился. Завершив «обход», Эплби последовал наверх за теперь уже вовсю улыбавшимся Титлоу.

II

Виски у Титлоу оказался прекрасным. Так, по крайней мере, показалось Эплби, который с удовольствием бы выпил и вонючий самогон в этот мрачный час. Холодное ноябрьское утро, половина пятого. Вытянув ноги к большому электрическому обогревателю, он неторопливо пил обжигающий напиток, заедая его бисквитами из огромной жестяной банки с весьма двусмысленной этикеткой «Глиняные таблички: Лагаш и Урук» и с интересом оглядываясь по сторонам. Он уже успел побывать в этой комнате, хотя Титлоу и не знал об этом, и теперь внимательно изучал ее. Гостиная может многое рассказать о своем хозяине, особенно если там масса книг. В отличие от Амплби и Эмпсона книги у Титлоу, как и у Дейтона-Кларка, располагались в низких шкафах, доходивших лишь до пояса. Однако они стояли в два ряда на широких полках, что создавало неизбежное неудобство, еще более усугублявшееся совершенно хаотичной расстановкой томов. На поверхности книжных шкафов красовались расставленные в полном беспорядке образцы древнего гончарного искусства. Они были самых разнообразных форм: изящные и обтекаемые, угловатые и строгие, с блестящей глазурью и тонкими трещинками, с текстурами, ласкавшими глаз, к которым так и хотелось прикоснуться. На одной из стен над «черепками» висела огромная схема каких-то обширных раскопок, где цветными мелками были помечены ежегодные этапы работ. Рядом с ней, скорее для работы, нежели для украшения, располагались несколько великолепных снимков тех же раскопок, сделанных при помощи аэрофотосъемки, с линиями и крестиками, нанесенными цинковыми белилами. Затем следовала великолепная мини-галерея, состоявшая из фотографий и репродукций, относившихся к одной области искусства. Точнее сказать, охватывавших одну область: доисторическую, первобытную и доэллинскую культуры, для большинства все еще остававшихся «археологией», но для некоторых уже сделавшихся «искусством». Все формы жизни с главенствовавшей фигурой человека, стилизованные таким образом, чтобы передать постоянство, твердость и вместе с тем отвлеченность. Это искусство народов, подсознательно боявшихся жизни. И прямо над ними, в нарочитом соседстве – средневековое искусство, презирающее жизнь. Прекрасная подборка, в центре которой красовалась большая немецкая гравюра «Пляска смерти». И, словно противостоя Средневековью и намеренно контрастируя с ним, с противоположной стены лучилась светом и теплом Возрождения репродукция «Спящей Венеры» Джорджоне.

На самом деле, как понял Эплби, Титлоу намеренно создал в комнате атмосферу некоторой хаотичности. В дополнение к навязчивому контрасту в гостиной располагались предметы, лишь усиливавшие дисгармонию. Например, игрушечная собачка, чем-то похожая на королеву Викторию, которая вряд ли почувствовала бы себя здесь уютно, и небольшое ядро. Одно из кресел было просто выдолблено из какого-то пористого камня. Однако взгляд Эплби дольше всего задержался на «Пляске смерти» и на «Спящей Венере». Затем он отхлебнул виски и, наконец, негромко обратился к Титлоу тем же загадочным тоном, каким тот говорил чуть ранее:

– Что за правду охраняют горы и есть ли ложь за их границей?

В наступившем молчании Титлоу задумчиво разглядывал полицейского, цитировавшего Монтеня. Потом он улыбнулся, и улыбка его была очаровательна.

– Неужели я не умею скрывать свои помыслы? – спросил он. – Высветить свои внутренние противоречия, развесить их по стенам в видимых образах – значит суметь критически посмотреть на себя со стороны. Вы понимаете?

– Порыв художника, – ответил Эплби.

Титлоу покачал головой:

– Я не художник. Кажется. Я археолог, и, возможно, это не очень-то хорошо, по крайней мере для меня. Не очень-то хорошо заниматься чем-то, что занимает лишь часть тебя. Иногда мне представляется, что именно эта часть и сделала меня тем, кто я есть. По природе я человек творческий, с резвым воображением. Но сегодня трудно стать художником. Останавливаешься на полпути и начинаешь делать что-то другое. И если это что-то требует лишь интеллекта, все остальные желания и помыслы теряют выразительность, и потом человек становится странным и эксцентричным. В нем дремлют непонятные, порой нелепые желания. Разве не так, мистер Эплби?

Довольно странный и внезапно заданный вопрос. Не менее странен и сам человек, словно по какому-то принуждению открывающий душу незнакомцу, к тому же полицейскому. Эплби отреагировал почти наугад:

– Вы считаете несостоявшегося художника… неуравновешенным?

Однако это вновь подвигло Титлоу на излияния:

– Художники или ученые – все мы здесь нынче неуравновешенны, мистер Эплби. Таков дух нашего века: перемены множатся, хаос растет, и конец нашей эпохи ближе с каждым часом! Возможно, чтобы осознать это, не следует долго пребывать в воображаемой стабильности Египта или Вавилона, а? Однако самые первые порывы вихря овевают именно ученых, людей мыслящих и созерцающих…

Нервно расхаживая из угла в угол, Титлоу заговорил о ритме истории, о расцвете и упадке культур, о закате Европы, о деградации западной цивилизации. Говорил он хорошо и образно, логично и ярко, то и дело как-то многозначительно прерываясь. Эплби спокойно выслушал его до конца. Речь Титлоу была таким же свершившимся фактом, как и смерть Амплби.

– Вам известно, откуда мы все здесь происходим. Я хочу сказать, откуда мы берем свое начало. Мы писцы, средневековые грамотеи, живущие духовной жизнью, которая естественна и приемлема лишь для тех, кто служит некой абстрактной идее. Но есть ли она у нас теперь? И во что тогда превращаются все эти раздумья, аналитические выкладки и споры? Не в мучительную ли борьбу с подавляемыми и непредсказуемыми эмоциями и действиями? Непрестанно загонять естественные физиологические стремления в узкие мыслительные и рациональные рамки… Вам не кажется это опасным? Вы не считаете, что мы можем превратиться в некую опасную и непредсказуемую касту, коль скоро цель исчезла, а моральные устои рушатся? Вам так не кажется?

Титлоу умолк. Он нелепо ухватился за перенесшееся сюда через полмира ядро. Что же вынудило его на эти странные откровения, весьма расхожие среди нынешней интеллигенции, но столь необычные для конкретного человека, стоявшего перед ним? Эплби вспомнил монологи Дейтона-Кларка. Тот говорил, казалось, чтобы убедить самого себя. А Титлоу? Возможно – или наверняка, – он преследовал ту же цель? И снова перед Эплби стоял вопрос, нечто, требовавшее подтверждения. И снова ему пришлось уклоняться от ответа.

– Несомненно, как вы и говорите, ученые и мыслящие люди первыми чувствуют приближение вихря. Однако склоняются ли они перед ним? Не им ли удается уцелеть, уцелеть потому, что они отрешены от остального мира? Не они ли… э-э… хранители знания, передаваемого другим поколениям?

«Интересно, – подумал Эплби, – что бы сказал Додд по поводу подобной методики ведения расследования?» Он неотступно следил за Титлоу, словно этот вопрос имел прямое отношение к смерти ректора. Когда тот ответил, в его взгляде промелькнули напряженность, даже какое-то смятение и тревога.

– Должно быть, это так, как вы говорите, мистер Эплби. Это действительно так… в общих чертах.

Он сделал явно рассчитанную паузу. Казалось, Титлоу размышлял, прикидывал свое будущее положение, если ему придется чуть отступить с нынешних позиций. При этом он не принимал во внимание свое отношение к Эплби.

– Это действительно так, – повторил он.

– Однако думаете ли вы, что общество в его теперешнем состоянии, по вашим словам, переживающее фазу распада, является нестабильным и непредсказуемым?

Титлоу сокрушенно взмахнул рукой. Однако ответил он с бесстрастностью, характерной для интеллектуала, всегда стремящегося к объективности и непредвзятости.

– Непредсказуемым… Да. Однако я слишком сгустил краски. Не существует какого-либо фундаментального дисбаланса. Что действительно присутствует… так это нервозность. А также экстравагантность отдельных личностей, возможно, некая степень безответственности. Я считаю, что современное академическое образование в большой мере грешит безответственностью. Однако фундаментальной нестабильности… ее нет. За исключением, возможно, – тихо, но твердо добавил Титлоу, – людей вроде меня.

Тут он снова сокрушенно взмахнул рукой.

– Значит, вы бы не сказали, философски глядя на положение вещей, что дух времени и прочее могли бы толкнуть кого-либо из ваших коллег на убийство?

Даже если вопрос Эплби содержал некую иронию, она осталась незамеченной. Стоя у камина, Титлоу обдумывал ответ. И произнес:

– Нет.

– И вы бы не подумали, что кто-то из ваших коллег, будучи в здравом уме, хоть в какой-то мере способен на убийство?

– Разумеется, я не подумал бы ничего подобного… Самопроизвольно.

– Только при наличии доказательств? – Жуя бисквиты и потягивая виски Титлоу, Эплби понимал, что более прямого вопроса он задать не вправе.

Титлоу отреагировал весьма загадочно:

– А что, есть доказательства?

III

Эплби поднялся. Разговор предстоит продолжить завтра, точнее, уже сегодня. Теперь же надо как-то тактично выпутаться из довольно щекотливой ситуации. Однако Титлоу хотел добавить что-то еще. К нему вернулось беспокойство и нервное возбуждение, которое он испытывал ранее и которое ему удалось сдержать ценой огромных усилий. Он расхаживал по комнате, теперь же повернулся и сделал рукой резкий жест, словно хотел подвести итог и сказать нечто важное. Однако он на мгновение задержался на второстепенной теме.

– Кто бы мог предположить, мистер Эплби, что именно вы окажетесь среди нас? Никто из нас и не подумал бы, что есть такой человек, если отбросить чепуху Готта… Скажите, когда вы здесь были прежде?

Эплби ответил на неожиданный вопрос довольно неохотно, но сказал правду:

– Восемь лет назад.

– Точно! Разумеется! Резвый ум, получивший хорошую закалку, разумеется, он себя везде проявит! Но говорить о непредсказуемом поведении… А как насчет превратностей профессий и неисповедимых жизненных путей? С нашей точки зрения, знаете ли, вы являетесь самой странной фигурой в деле.

– Вы хотите сказать, – ответил Эплби, вспомнив шутливое замечание Додда, – что ожидали увидеть другой типаж Готта, деревенского полисмена?

– Хочу сказать, что нам не следовало рассчитывать… – Тут Титлоу внезапно переменил тему: – Вам доводилось читать книгу де Квинси «Убийство как одно из изящных искусств»?

А вот это отнюдь не явилось проявлением досужей привычки книголюба, побудившей почтенного профессора Кёртиса завести разговор об «Украденном письме». Титлоу хотел что-то сказать, более того, приготовился к новому натиску. Однако тут он снова отклонился от темы.

– Вполне по вашей части. Однако слабовато… Поверхностная эрудиция в сочетании с топорным юмором…

Затем он сказал то, что именно хотел сказать:

– Там приводится один случай с Кантом. Вам он покажется интересным хотя бы потому, что отражает академический взгляд на убийство. А если представить его как парадокс, вы, возможно, откроете для себя что-то новое.

Эплби улыбнулся:

– Благодарю вас. Я как можно быстрее займусь этим.

Он направился к двери. И тут Титлоу заговорил снова, непринужденно, благожелательно, точно так же, как когда приглашал Эплби к себе:

– Да уж, вам и вправду надо отдохнуть. Вы еще сможете поспать три-четыре часа. И я, возможно, тоже. Повесьте на дверь табличку, и прислуга не станет вас беспокоить.

Снова непринужденный и дружелюбный, но… какой-то другой. Теперь Титлоу действительно расслабился. Похоже, намекнув на что-то важное в очерках де Квинси, он обрел некое душевное равновесие или принял устраивавшее его решение, после чего мог передохнуть. Он проводил гостя до двери.

– Поживем – увидим, – произнес Титлоу.

Он снова нервно взмахнул рукой, на сей раз прощаясь, и вернулся к себе. Эплби медленно спустился вниз. Сквозь выходившее в сад окно пробивались первые проблески утренней зари.

Глава 7

I

Инспектор Додд шел по Школьной улице, слегка улыбаясь от удовольствия. Дело о кражах подвигалось весьма успешно. У него в кармане лежали бумаги, предназначенные лондонскому коллеге и свидетельствовавшие об эффективной работе отдела Додда. Стояло холодное, но ясное утро, солнечные лучи пробивались на улицу, освещая башню Святого Бальдреда, играя в прятки среди колоколен храмов напротив Кадворта. Солнце заглядывало в окна городского музея, освещая пыльные экспонаты и разнокалиберные стенды, оно прокладывало себе путь через дорогу в Ридли, пытаясь высветить тяжеловесные статуи святых начала XVII века. Прошла группа студентов в дорожной экипировке, одинокий юноша с тонкими чертами лица в шикарных ярко-красных домашних туфлях переходил улицу, явно намереваясь позавтракать с другом в кафе «У Джозефа». Время от времени мимо Додда проезжали на велосипедах студентки в мантиях и шапочках, спешившие на утренние занятия. На ступенях заведения «Граф Дорсетский» сидел мальчишка, с флегматичным видом продававший газеты редким прохожим. Кто бы подумал, что вчерашним вечером тот же парнишка носился взад-вперед по Школьной улице, размахивая свежим номером «Ивнинг стандарт» и вопя о смерти доктора Амплби… Ректор колледжа Святого Тимофея, почтенный и солидный муж с ухоженной бородой, вышел на утреннюю прогулку, которую он совершал сорок лет. Его явно не волновали ни смерть его коллеги, ни мысль о том, что Святой Тимофей с той же вероятностью, что и Святой Антоний, мог стать местом преступления. Додд вдруг подумал, что ему нужно радоваться: он не служит в полиции Чикаго, Сиднея или Кардиффа. Благодаря небо за свою судьбу, он свернул в переулок Святого Эрнульфа.

Мистера Эплби следовало искать в апартаментах «шесть-четыре». Размышляя о необычном методе ведения расследования, Додд нашел «шесть», оказалось, что это лестница, миновал «шесть-два» с вычурной табличкой «Преподобный и достопочтенный Трейси Дейтон-Кларк, декан», обнаружил временное пристанище Эплби и громко постучал в дверь. Ответа не последовало, так что Додд вошел. В большом камине жарко горел огонь. Стол Эплби словно сам приглашал к завтраку. Большой кофейник стоял с одного края придвинутого к камину стола, накрытое крышкой блюдо, на котором, скорее всего, расположилась яичница с беконом, помещалось на другом краю. Однако сам Эплби отсутствовал, и только сейчас Додд заметил листок бумаги, приколотый к внутренней стороне двери. Надпись лаконично гласила: «Завтрак в девять. Дж. Э.» Додд взглянул на часы: десять минут десятого.

– Вот черт! – пробормотал он и совсем уже было собрался войти в спальню, как оттуда появился Эплби.

– Доброе утро, Додд, – произнес он. – Не желаете кофе? Там полный кофейник, который, кажется, еще не остыл.

Затем, заметив, что коллега недоуменно смотрит на его забинтованную голову, он усмехнулся:

– Да-да, пришлось побывать в переделке. Ночной бунт в колледже Святого Антония. Полицию атаковали чулками с песком, обрезками арматуры и рукоятками револьверов… Однако мне кажется, что это живописное украшение пора бы убрать.

Эплби снял повязку, прежде чем приступить к яичнице и кофе. Додд удивленно уставился на него.

– Вас действительно оглушили?

Эплби кивнул:

– Оглушили. Аккуратно, но жестко. Причем тогда, когда я уже почти разгадал тайну Святого Антония. Я опозорен.

Он сделал большой глоток кофе и снова мрачно кивнул.

– Один из ваших подчиненных отправится нынче утром домой с прискорбно подорванной верой в могущество столичных сыщиков.

– Кто же на вас напал?

– Не знаю. Однако он – или она? – и есть обладатель десятого ключа. По крайней мере, был им, после чего ключ перешел ко мне, а потом мы произвели небольшой обмен. У меня его десятый ключ, а у него мой девятый, так сказать. Он забрал его у меня после того, как ударил по голове.

– Забрал его у вас! А откуда вы взяли десятый ключ?

– Из замка, Додд. Я обнаружил его в замке. Вполне естественно, что он оказался там.

Додд издал едва слышный стон.

– И кстати, Додд, взломали сейф Амплби, причем весьма успешно. Там больше нет ничего интересного. Для нас.

Додд едва не вскочил на ноги.

– Взломали? Кто же, черт побери, мог это сделать? Кто-нибудь из колледжа?

– Не знаю.

Несколько секунд Додд смотрел на своего столичного коллегу с плохо скрываемым недоверием.

– Но вы хоть на что-то пролили свет?.. На все дело в целом, я хочу сказать…

– Разумеется. Массу света. Свет льется отовсюду, со всех точек. Он слишком яркий, и точек слишком много. И я уверен, что вы тоже принесли нечто вроде прожектора…

– У меня есть кое-что, – ответил Додд. – Однако я хотел бы в общих чертах узнать, что же произошло. Если вы, конечно, располагаете временем.

С этими словами он с нарочитой и несколько комичной деловитостью взглянул на часы и бумагу на двери спальни. Его восхищение Эплби росло с каждой минутой. Если бы он лишился ключа, то никогда бы не повел себя подобным образом. А Эплби, как ему казалось, не только не делал из произошедшего трагедии, он демонстрировал естественную и ненаигранную веру в себя. Его ударили по голове, и после этого он вполне контролировал ситуацию. По крайней мере, так казалось. Если бы Додд получил по затылку, он бы рассвирепел и несколько дней буквально бы «рвал и метал».

– Очень хорошо, – произнес Эплби. – Вот резюме того, что мне удалось выяснить.

Первое. Ваш друг, достопочтенный и преподобный Трейси, мечется как загнанный в угол. Однако мне неизвестно, волнует ли его репутация колледжа или же свое собственное положение. Колледж Святого Антония в ближайшем будущем станет центром внимания общественности, и похоже, что он переживает именно из-за этого. Второе. Я знаю, откуда взялись кости…

Додд подался вперед.

– Откуда?

– Из Австралии, дорогой мой Додд. Последней из открытых жемчужин мира. Из огромной неведомой земли Австралии.

Додд явно смутился.

– А вы уверены, что они не из Афин или Спарты? – с легкой долей сарказма спросил он. – Так же, как и «Пиры» этих, как их… Они еще в библиотеке Амплби?

– Кости прибыли из Австралии. И вполне по адресу, как говорит сэр Томас. Их изъяли у благочестивых потомков некоего аборигена, дабы ублажить склонность к наукам некоего Джонни Хэвеленда.

– Хэвеленда! Так они его?

– Его, его. Он рассыпался в извинениях, что промолчал, когда вы вчера снимали показания. Скорее всего, Джонни хранил черепа и прочее в своем небольшом шкафчике. А теперь они оказались в кабинете Амплби. Он предлагает нам рассмотреть две версии убийства. Во-первых, он сам совершил его и оставил кости вместо подписи. Во-вторых, кто-то попытался его подставить. Он также обратился к своим ученым друзьям с просьбой объяснить мне, что несколько лет назад был период, когда он не совсем ладил с головой. Похоже, он полагал, что это впишется в обе версии… Да! Он еще не очень лестно отзывался об Эмпсоне.

Третье. Касательно ключей, подводных лодок и верхолазных лестниц. Оказывается, в колледже Святого Антония обитает человек, который когда-нибудь покорит Эверест. И который уже взбирался на башню Святого Бальдреда в этом городке. Это Кэмпбелл. Надеюсь, сейчас у вас в кармане лежит какая-то информация о нем.

Четвертое. Ректора Амплби не любили и не обожали. Джонни Хэвеленд утверждает, что Амплби воровал у него научные идеи. И это при внимательном рассмотрении делает не столь уж невероятным то, что какое-то число убийств… Во всяком случае, это, безусловно, затронуло чувствительную струнку в сердцах членов собравшегося ученого сообщества.

Пятое. Сейф Амплби, как я уже говорил, открыл некто Икс, по некой случайности знавший комбинацию замка. У Икса был десятый ключ. Он появился или из профессорских апартаментов, или с улицы через турникет. Этот Икс непредсказуем, он ошибается, но обладает блестящим интеллектом. Он оставил западную калитку открытой после себя, скорее всего, потому, что она скрипит – ошибка в расчетах. Он оставил ключ в замке – вопиющая небрежность.

– Однако, – прервал его Додд, – зачем ему вообще входить через калитку на основную территорию колледжа?

Эплби задумчиво покачал головой.

– Возможно, после успешного взлома ему захотелось с кем-то поболтать. Как я и сказал, он ошибается, но очень хитер и хладнокровен. Он понял, что оказался в ловушке, когда захотел вернуться, и выскользнул из нее, не стесняясь в средствах, ловко, не теряя при этом головы и без лишнего «кровопролития».

Эплби осторожно ощупал голову.

– Шестое. Вполне ординарный Джайлз Готт, в настоящее время исполняющий обязанности младшего проктора университета, не кто иной, как Гилберт Пентрейт.

Додд чуть было не подпрыгнул.

– Вот уж чего не знал!

– Седьмое. Мистер Раймонд Поунолл, видный историк, специалист по античности, по ночам ползает по полу, охваченный паническим страхом.

Восьмое и пока что последнее. Сэмюэль Стилл Титлоу завлекает добропорядочных полицейских в свои апартаменты, развлекает их долгими и убедительными беседами о конце света, прозрачно намекая: настали такие страшные времена, что колледж Святого Антония вполне может оказаться местом убийства. Далее он советует пролистать книгу одного из корифеев современной литературы, при этом дает понять, что ему кое-что известно о смерти ректора.

– Не хотите ли вы сказать, – спросил Додд с неожиданной хитрецой в голосе, – что Титлоу, как и Икс, тоже непредсказуем и обладает острым умом?

Эплби задумчиво кивнул головой.

– Да, – ответил он, – именно так. Но это лишь одна из его особенностей, и мне кажется, что тут существует некая закономерность. Вполне согласен с вами. Надеюсь, мое следующее дело будет в Гулле.

Додд еле заметно улыбнулся:

– Вам там понравится.

Потом его словно осенило.

– А как насчет следов, оставленных грабителем в кабинете? Что, если он пробрался туда позже, чтобы уничтожить их?

Эплби покачал головой:

– Ваш человек просидел там всю ночь с того времени, как я оправился от удара. Надеюсь, он позвонил, чтобы вызвать смену. Разумеется, был какой-то перерыв, после того как Икс вернулся из Садового сквера, в течение которого он мог пройти в кабинет и все там зачистить. Однако мне кажется, что он и до этого довольно тщательно замел все следы, даже если и склонен совершать ошибки. Чуть раньше я поискал окурки и все такое. Ровным счетом ничего. Я также не очень-то надеюсь обнаружить уличающий отпечаток большого пальца на ключе.

Несколько секунд сыщики молчали, после чего Додд вынул из кармана бумаги. Вообще он отличался тем, что всегда имел наготове документы, поскольку пребывал среди циркуляров и протоколов. В то же время Эплби достал свои заметки и показания, снятые им накануне. Пока что он успел лишь бегло просмотреть их, поскольку по большей части разговаривал с живыми «персонажами».

– Констебль Шипуош, – начал Додд тем особенным беспристрастным тоном, который появлялся у него при соприкосновении с бюрократическим абсурдом и канцелярским юмором, свойственным профессии. – Констебль Шипуош прошлым вечером поужинал в компании кухарки Лэмбрика. Чуть раньше тогда же у Чалмерса-Патона отключилось электричество. Сержант Поттер выступил в роли электрика, и после продолжительных работ, главным образом в комнатах прислуги, свет зажегся снова. Констебль Бэббитт, выдавая себя за репортера, не смог вчера произвести впечатление на домочадцев Кэмпбелла, однако нынче утром роль молочника удалась ему лучше. Дежурный сержант Келлетт после смены взялся за определенное вознаграждение проследить передвижения младшего проктора, мистера Готта, по увеселительным заведениям города. Келлетт не смог удержаться от покупки значительного количества спиртных напитков, однако его рапорт довольно связен.

Додд, отпустив эту шутку, снова сделался деловитым.

– А что, если нам поступить вот как, – предложил он. – Вы станете зачитывать вчерашние показания, а я дополню их своими наблюдениями. А? Это, я думаю, поможет составить представление о тех четверых, что находились вне колледжа в момент убийства.

Эплби согласно кивнул.

– Начнем с Кэмпбелла, – сказал он. – Я так понимаю, это не дословные свидетельские показания?

– Нет, это просто отрывки предварительных заявлений, наспех полученных у этих субъектов. Не думаю, что они могут служить свидетельствами. Полагаю, вам придется сегодня снять с них показания по всей форме. Нам нужно что-то, прежде чем следователь откроет дело и подошьет туда бумаги.

Эплби снова кивнул и начал читать:

«Кэмпбелл, Йэн Олдирн (29 лет). Стал членом Ученого совета колледжа шесть лет назад. Женат четыре года. Проживает в квартире по адресу: Школьная улица, 99. Никогда не имел ключа от калиток. Заявляет, что не располагает сведениями о возможных причинах убийства Амплби. Был связан с Амплби в сфере научных изысканий, но никогда не являлся личным другом ректора.

9.30 вечера. Отправился из колледжа домой. Примерно через полчаса снова вышел и направился в клуб «Чиллингворт» в Стоунгейте.

11.50 вечера (прибл.). Вышел из клуба домой, но вспомнил, что должен обсудить некие дела с сэром Теодором Пиком, живущим в доме под названием «Бервик Лодж» на Лутон-роуд. Зная, что сэр Теодор работает допоздна, отправился туда пешком и прибыл около полуночи. После короткого разговора с сэром Теодором вернулся пешком на Школьную улицу и был дома около половины первого».

Не успел Эплби закончить чтение, как Додд взял рапорт констебля Бэббитта и вступил неким контрапунктом:

«Следуя полученным инструкциям, завязал разговор с Мэри (фамилия неизвестна) по адресу: Школьная, 99 в 7.25 утра. Помимо несущественных замечаний, особа сообщила следующее:

1. Ее хозяева ложатся поздно.

2. Прошлым вечером мистер Кэмпбелл пришел домой после 9.30, но через сорок пять минут снова вышел из дома.

3. Ей кажется, что она слышала, как он вернулся далеко за полночь.

4. На следующее утро он заметил миссис Кэмпбелл за завтраком, что в полночь зашел к этому уроду Пику и нашел его в полусонном, раздраженном состоянии (плохое самочувствие?). Другой информации добыть не удалось».

Эплби кивнул и сделал пометку.

– Вопросы в клубе, – сказал он, – и вопросы у сэра Теодора. Плохое самочувствие! По времени совпадает клуб, и, похоже, все увязывается.

Закончив с этим, он обратился к своему следующему листку.

«Чалмерс-Патон, Деннис (40 лет). Читает лекции в Святом Антонии, а также в двух других колледжах. Женат, проживает по адресу: Ангас-авеню, 12. Не имеет никаких версий относительно смерти ректора.

9.30 вечера. Отправился из колледжа домой. Читал вслух «Упадок и падение Римской империи» миссис Чалмерс-Патон. Затем миссис Ч. П. отправилась спать. Ч. П. прошел в кабинет и продолжал читать ту же книгу примерно до полуночи. Затем также отправился спать».

И снова Додд перешел к рапорту своего подчиненного. Чалмерс-Патон действительно вернулся домой, потом читал своей жене вслух, после чего направился в кабинет «без чего-то одиннадцать». Но после этого прислуга его не видела и не слышала, а сержант Поттер получил указание ни в коем случае не контактировать с миссис Чалмерс-Патон. Однако он отмерил время прохода пешком от Ангас-авеню до Святого Антония, составившее почти двадцать минут. Автомобиля у Чалмерс-Патона не было.

– Почти удовлетворительно, – произнес Эплби. – Хотя и не совсем. Слишком уж рано он скрылся в кабинете. Если он был дома без десяти десять и в десять уже читал, тогда «без чего-то одиннадцать» вполне может означать без двадцати одиннадцать. Принимая во внимание необходимость быстрого передвижения, все это не очень убедительно. К тому же мы не знаем наверняка, что у него не было десятого ключа.

– Недостаточное алиби. А алиби Кэмпбелла, сидевшего в клубе, выглядит слишком твердым. Всегда подозревай того, у кого безупречное алиби.

Эплби улыбнулся: сейчас Додд рассуждал как читатель детективов. Однако он в чем-то с ним соглашался. Эплби взял следующий листок.

«Лэмбрик, Артур Бассет (54 года). Член Ученого совета колледжа на протяжении двадцати четырех лет. Долгое время является обладателем ключа от калиток. Женат, живет по соседству с Чалмерс-Патоном. Сказал инспектору Д.: «Я не могу разубедить себя, что именно я убил нашего бедного ректора».

9.30 вечера. Направился домой и оставался там, "не зная, что что-то происходило"».

– Наш юморист, – пробормотал Эплби. Затем он стал слушать, как Додд излагал результаты изысканий констебля Шипуоша. Сомнений, по-видимому, не оставалось. Лэмбрик пришел домой примерно в десять, затем до одиннадцати играл в шаффлборд с сыном, после чего примерно полчаса танцевал с дочерью под эстрадную музыку, передаваемую по радио. Служанка, которая все это видела и хорошо запомнила.

– К такому безупречному алиби не очень-то подкопаешься, – признался Додд. – Хотя он всегда мог одолжить кому-нибудь свой ключ.

– И танцевал, так сказать, пока остывал труп Амплби? Весьма возможно. Он мог одолжить свой ключ, например, соседу – Чалмерсу-Патону, – произнес Эплби несколько рассеянным тоном и через пару секунд вернулся к своим записям.

«Готт, Джайлз (32 года). Приехал в колледж Святого Антония шесть лет назад. Имеет ключ с тех пор, как в этом году стал младшим проктором. Не обладает никакой информацией о смерти Амплби.

9.15 вечера. Покинул территорию Святого Антония через турникет и направился в кабинет проктора. Там работал с документами до 11.15. В это время был совершенно один.

11.15 вечера. Старший проктор вернулся с обхода в сопровождении четырех служащих университета. Затем Готт сменил его, по очереди обходя различные районы города. Он задержался позже обычного, отпустив служащих у входа в Святой Антоний примерно в двадцать минут первого».

Эплби закончил чтение и покачал головой.

– Никакого алиби, – сказал он. – Даже намека нет. Он был совершенно один у себя в кабинете в течение четверти часа после выстрела и обнаружения тела. А через турникет от его кабинета до Садового сквера минут семь-восемь пешком, не больше. – Эплби прекрасно представлял себе местность. – Не уверен, что ваш филер накопал что-то интересное на этого Готта.

– Келлетт просто ходил по городу и осторожно выспрашивал о перемещениях прокторов позапрошлым вечером. Пока все сходится. С девяти тридцати до одиннадцати обход делал старший проктор. После этого его, очевидно, сменил Готт, посещая различные заведения до начала первого. Его не видели примерно до половины двенадцатого, однако он вполне мог проскочить из кабинета до Святого Антония и вернуться, не будучи замеченным или узнанным. Вечер стоял довольно темный. Келлетт, между прочим, не расспрашивал никого напрямую в прокторской, не говорил с четырьмя служащими. Полагаю, это нужно сделать официально и по всей форме. Как вы и заметили, алиби здесь нет. Точнее сказать, есть алиби на более позднее время. Келлетт зафиксировал передвижения Готта, но они мало относятся к делу.

– Так Келлетт вел Готта после одиннадцати пятнадцати? Давайте-ка посмотрим, что он накопал. – Иногда Эплби становился приверженцем формализма.

– Значит, так. Сначала Готт направился прямиком на вокзал. Там он и его люди встречали поезд, прибывавший в одиннадцать тридцать две. Затем он вернулся прямо в «Городской крест», где один из наших людей видел его сразу после одиннадцати сорока. Он появился в Стоунгейте и, очевидно, двинулся по своему маршруту, поскольку ровно в полночь был в «Зеленой лошади».

– А это что еще такое?

– Это паб с довольно сомнительной репутацией, где поздно вечером можно наверняка поймать кого-то из студентов. Однако Готт пробыл там недолго, поскольку к двенадцати пятнадцати вернулся в «Городской крест», откуда пошел по Школьной улице. Очевидно, в колледж Святого Антония, как он и сказал.

– Так, вернемся к «Зеленой лошади». Келлетт получил информацию от сидевших в пабе?

– Нет, он вызнал ее у одного работника с фермы, который оставил во дворе велосипед и забирал его в полночь, когда и встретился с Готтом. Келлетт очень ловко все у него выудил. Работяга знал, конечно, что к чему: здесь все знают проктора в его мантии. А когда он вышел из двора, проктора, по его словам, ждали четверо «фараонов».

Эплби поднялся и беспокойно зашагал по комнате. Казалось, что убийство в колледже Святого Антония все больше и больше сбивало его с толку. Вдруг он остановился.

– Додд, у вас, случайно, нет с собой карты города?

Не говоря ни слова, Додд вытащил из кармана карту. Эплби развернул ее и с минуту внимательно разглядывал.

– Странно, – пробормотал он, – очень даже странно. И самая первая странность почему-то не бросилась нам в глаза. И в то же время, как вы говорите, она имеет мало отношения к делу. Я же сказал вам, Додд, что в этом деле слишком много света. И слишком много заманчивых версий.

Эплби снова принялся ходить по комнате.

– Ну-с, – несколько вызывающе осведомился Додд после недолгого молчания, – что вы намерены делать дальше?

– Думаю отправиться на прогулку. Но сначала вот что. Вы можете нынче утром уделить мне еще немного времени? Так вот, я хочу, чтобы вы вызвали Поунолла в столовую Амплби и сняли с него формальные показания. И мне бы хотелось, чтобы эта процедура заняла больше получаса.

II

Гостиная мистера Раймонда Поунолла оказалась ничем не примечательной комнатой. Книги выглядели серо и однообразно и перемежались непереплетенными журналами, которые от этого казались еще незаметнее. Несколько картин на стенах изображали античные статуи – стандартные репродукции, где мраморные фигуры помещались на однотонном черном фоне. Расцветка ковра была уныло-синей в сочетании с резким черным.

Эплби интересовал именно ковер. Уверенный, что его владелец находится в цепких лапах Додда, он прополз по нему с той же тщательностью, как и хозяин ранним утром. Перво-наперво он изучил узор, представлявший собой огромные цветы, затем, следуя за рисунком, убедился, что осмотрел каждый сантиметр поверхности. За двадцать минут инспектор прошелся по всему ковру. И не обнаружил ничего.

Он выпрямился, сел в кресло и задумался. Внезапно Эплби вздрогнул: после ночных приключений он стал очень восприимчив к холоду. К холоду. Он оглядел комнату. Этим довольно блеклым и, несомненно, прохладным утром все окна в гостиной Поунолла были распахнуты настежь. Эплби возобновил поиски, согнувшись над ковром, на сей раз не всматриваясь, а принюхиваясь… Через несколько минут он вскочил на ноги и направил одного из филеров с запиской к Додду. Ему нужен был еще час. Затем он снова занялся ковром.

Бледно-синий цвет почернел. На восьми симметрично расположенных участках узор совсем недавно изменился. И оттуда же доносился едва уловимый запах чернил. Восемь мазков платком дали совершенно одинаковые результаты: на платке темнели пятна туши.

– Вот так штука! – пробормотал Эплби и стал копаться в стопке конвертов на письменном столе Поунолла. Вскоре он вернулся к ковру с маникюрными ножницами.

III

В номере «два-шесть» в Суррейском дворике собралось извечное студенческое братство. Мистер Дэвид Пеннифезер Эдвардс, студент-старшекурсник колледжа Святого Антония и хозяин апартаментов, расположился напротив горящего камина вполне удобно, по его словам, на огромном томе «Второй аналитики» Аристотеля, наблюдая за приготовлением простого утреннего напитка, состоявшего главным образом из молока и мадеры. Мистер Мишель де Германт-Креспиньи, тот самый херувим-псаломщик из трапезной, разлегся на просторном подоконнике с перевернутой «Англосаксонской литературой» Свита на животе. Мистер Хорас Китченер Бакет, стипендиат колледжа, довольно рассеянно раскладывал пасьянс, используя при этом четыре колоды карт и все свободное место на полу вокруг стульев и столов. Все трое развлекали себя беседой.

– Устранение начальствующего паразита, – заявил мистер Эдвардс, – наводит на массу любопытных размышлений. Например, что бы вы сделали, инспектор, если бы знали, кто совершил этот полезный и оздоровительный акт?

Мистер Бакет, прозванный «инспектором» по аналогии с бессмертным шедевром Чарлза Диккенса, прополз несколько сантиметров по полу, чтобы положить десятку червей, и помотал головой.

– Не знаю, Дэвид. Думаю, надо подождать, объявят ли награду.

– А я решительно полагаю, – пробормотал мистер Креспиньи с подоконника, – что наш инспектор столь одержим мелкобуржуазной страстью к презренному металлу, что безо всяких угрызений совести примет цену крови. Хорас, ты меня просто шокируешь… Как там питье?

Хорас, заглянув за диван в надежде пристроить туза, хладнокровно ответил:

– Аристотель или, возможно, Платон был лавочником. Или его сыном, точно не помню. А твой тезка, Майк, мудрец из Перигора, торговал рыбой. А сам ты являешься бесполезным, неудачливым, деградировавшим и вообще ничтожным наследником давно исчезнувшего привилегированного сословия. А твои не блещущие приятством привычки, твое бессвязное и непонятное бормотание, твоя шаркающая походка, а паче всего дурацкая и бесящая неспособность говорить по существу давно уже убедили нас с Дэвидом, хотя мы это и скрываем, что ты уже неизлечимо болен тяжким недугом, посланным тебе в воздаяние. А твой портной, чей вкус, позволь добавить, всегда повергает меня в ступор, будет благодарен за любую цену крови, которую ты выручишь за Амплби. Она поможет прокормить восемь детей, которых твои долги лишают пропитания.

Задолго до того, как Хорас закончил эту тираду, он потерял к ней всякий интерес. Слова машинально слетали с его губ, пока он ловко раскладывал карты вокруг ведерка для угля. Однако вскоре он спросил:

– Так кто же убил Амплби?

– Амплби, – предположил Майк, – заколол неверный слуга, соперник в его непристойных утехах, и его жертва умерла с проклятьями на устах. Тебе не кажется, Дэвид, что это, скорее всего, скрытый семит Слотуайнер? Они оба воспылали страстью к прачке миссис Танк. Но тщетно, ибо миссис Танк навеки суждена нашему неразборчивому и развратному Хорасу.

– Однако что предпримет тот, – начал Дэвид, внезапно вскочив, чтобы разлить разбавленную мадеру, – что предпримет тот, кто знает наверняка?

Услышав это, Майк тотчас же сел прямо на своем подоконнике, захлопнув Свита. Хорас поднялся с пола, уронив карты. Все трое внимательно смотрели друг на друга поверх своих кружек. Чуть раньше правила игры требовали вялого интереса и ленивой пикировки. Теперь же живой интерес дозволялся. Они напоминали стаю птиц, внезапно взмывшую в небо, словно получив какой-то таинственный сигнал.

– Зависит ли это, – поинтересовался Хорас, – от того, насколько плох был Амплби, по нашему разумению?

– Или насколько хорош был убийца, по нашему разумению? – добавил Майк.

– Что значит «насколько хорош»? – сердито спросил Дэвид. – Если он хороший человек и убийством Амплби совершил зло, его добродетель не может являться значимым фактором в нашем решении. Не так ли? Ему нужно быть добродетельным в качестве убийцы, а не просто добрым по характеру, прежде чем мы начнем рассуждать о его добродетельности. Я хочу сказать, что если в основе убийства лежит этически чистый мотив, то тогда можно начинать разговор.

– А разве можно убить по этически чистому мотиву? – возразил Хорас.

– Ну, предположим, Амплби был плохим человеком, однако не с точки зрения закона. Положим, он совершал и намеревался и далее совершать нечто, что неизбежно привело бы к тому, что люди бы стали накладывать на себя руки, душить своих детей и делаться жертвами наветов. Стало бы его устранение этически чистым поступком?

– Будет ли этически чистым мотив, но не деяние? – спросил Майк, не искушенный в подобных диспутах, но всегда вставлявший словечко.

– Но предположим, что Амплби хороший человек, – предложил Хорас. – Преимущественно хороший, однако… с некоторыми отклонениями. Допустим, у него раздвоение личности. Да, именно так, что он из тех, кого изучал Мортон Принс: сегодня один человек, а завтра другой.

– Доктор Джекилл и мистер Хайд, – очень уместно заметил Майк, но на его реплику не обратили внимания.

– Предположим, в нем соседствовали две личности, А и Б. А был, скажем, шантажистом. И А знал о существовании Б, но Б не знал об А. А теперь представим, что его убийца тоже страдает раздвоением личности или даже «растроением». Икс знает об Игреке, но не о Зете. Игрек знает…

– Так, стоп! – прервал его Майк. – Ближе к телу и к тому, кто сделал Амплби телом. Когда мы все выясним, тогда будет масса времени на дебаты, имеем ли мы моральное право вникать в дело и пожинать лавры. А почему бы нам действительно все не разузнать, если этого не сделает Готт?

– Что значит «не сделает Готт»? – хором спросили оба его товарища.

– Готт мог бы раскрыть это дело, если бы хотел, – настаивал Майк, безгранично веривший в своего наставника. – Только, похоже, он вовсе не горит желанием.

– Очень похоже, что убийца именно Готт, – заявил Дэвид. – У него, очевидно, очень нездоровое воображение, если он может писать такую муть. Человек, написавший «Убийство среди сталактитов» и вычисливший, сколько времени нужно упитанному мужчине средних лет, чтобы тот превратился в камень, способен на все. Я говорил вам, что вчера вечером пытался вызвать на откровенность Кёртиса, который сказал, что ректора убили «при чудовищных обстоятельствах»? Как вы думаете, что бы это значило? Уж не распотрошил ли Готт свою жертву?

Майк, не обращая внимания на оскорбительные предположения, стоял на своем.

– Не понимаю, почему бы нам не раскрутить это дело хотя бы забавы ради. У нас нет фактов, но я считаю, что их можно вычислить посредством чисто интеллектуальных выкладок. Мы с тобой интеллектуалы, Дэвид, и даже у Хораса бывают просветления.

Хорас, уверенный в превосходстве человека с классическим образованием, не отреагировал на колкость.

– Безусловно, мы умнее полиции, – сказал он. – Однако этот тип из Скотленд-Ярда, кажется, тоже не лыком шит. При этом мы точно уступаем Дейтону-Кларку или Титлоу, к тому же у них в распоряжении больше фактов. – Хорас, в свою очередь, придерживался мнения о недосягаемости интеллектуального уровня наставников. – Они скорее все разгадают, нежели мы.

Наступило недолгое молчание. Затем Дэвид произнес:

– У меня есть факт.

И после возникшей паузы добавил:

– Но что куда интереснее: у меня есть идея.

В любой небольшой компании всегда есть лидер, здесь лидером был Дэвид. Он тотчас завладел вниманием остальных.

– Об этом никто бы не додумался, и это дает нам версию. Я сейчас вам все расскажу.

Что он и сделал.

Глава 8

I

Поунолл, раздраженный и бледный после долгого допроса у инспектора Додда, внезапно остановился на пороге своей гостиной и побледнел еще больше. Ведь из кресла у камина поднялся, чтобы поприветствовать его, коллега инспектора Додда – мистер Эплби из Скотленд-Ярда.

Эплби вел себя, как того требовали обстоятельства, вежливо и произнес несколько примирительным тоном:

– Надеюсь, вы простите мне, что я в ваших апартаментах. Мне показалось, что лучше подождать вас здесь на случай, если вы вернетесь. И мне захотелось сесть поближе к камину. Утро нынче довольно прохладное.

Взгляд Эплби скользнул по распахнутым настежь окнам в унисон с его извинениями.

Словно пытаясь выиграть время и собраться с мыслями, Поунолл нарочито медленно закрыл дверь. Когда она захлопнулась, он, кажется, понял, так и не сумев сохранить хладнокровие, что оказался один на один с сыщиком в замкнутом пространстве. Однако профессор не сводил глаз с непрошеного гостя, пока шел по комнате и садился. Эплби подумал, что перед ним тусклый и ничем не примечательный субъект. Глядя на его гладко выбритое, свежее лицо, определить возраст оказалось практически невозможно. Седеющие волосы Поунолла были коротко подстрижены на немецкий манер. Он то и дело склонял голову набок и скрещивал руки на груди. Эти мягкие, почти женственные движения никак не соответствовали холодному взгляду голубых глаз. Они оставались такими же ледяными, как и ночью, и не мигая смотрели на гостя, когда хозяин сел напротив Эплби. Сидел он совершенно неподвижно. Он явно чувствовал себя неловко и, казалось, боялся, что любое лишнее движение выдаст его с головой.

– Я уже подписал протокол для вашего коллеги, который довольно долго меня допрашивал. Чем могу быть полезен вам?

Поунолл говорил ровным и спокойным голосом, еле заметная резкость пробивалась лишь в подборе слов. Однако произнося их, он окинул гостиную взглядом вполне уместным, но все же холодным и выискивающим. Его голова оставалась неизменно склоненной чуть набок, странным образом гармонируя с аляповатой фотографией статуи Александра Македонского, висевшей на стене позади него.

– Вы не смогли добавить ничего существенного к вашим вчерашним неофициальным показаниям?

Эплби говорил так же ровно, однако его вопрос явно подразумевал, что он не даст затянуться возникшей паузе. Наконец Поунолл ответил:

– Я ничего не добавлю.

И вновь воцарилось молчание.

– Вам не известны никакие обстоятельства, связанные со смертью ректора, которые могли бы помочь следствию?

– Нет.

– Фактически вы заявили, что подтвердите это под присягой. Не так ли?

И снова молчание. Затем Поунолл вдруг вскочил на ноги и в несколько шагов пересек комнату. Как оказалось, он хотел взять небольшую стеклянную сигаретницу, которую он, очевидно, намеревался протянуть Эплби. Но это несвоевременное проявление гостеприимства оказалось неудачным: сигаретница внезапно выскользнула из пальцев Поунолла, и ее содержимое рассыпалось по полу. Если учесть неуклюжесть хозяина, это маленькое недоразумение выглядело вполне естественно. Однако для Эплби произошедшее не было никакой оплошностью, а лишь еще одним подтверждением того, что в колледже Святого Антония собрались далеко не глупцы.

Поунолл тотчас же наклонился. Его пальцы, собиравшие сигареты, быстро порхали по ковру. А когда он выпрямился, его лицо, которое вполне могло покраснеть от натуги, было бледнее прежнего. Какое-то мгновение они с Эплби смотрели друг другу в глаза. Затем Поунолл косвенно ответил на вопрос, заданный ему чуть раньше.

– Я не могу своими показаниями или свидетельствами помочь в расследовании смерти ректора. Однако существуют некие обстоятельства, связанные с его гибелью, но не объясняющие ее, которые я счел своим долгом не раскрывать до настоящего момента.

– Все, что вы подписали в присутствии инспектора Додда, может быть использовано в суде, мистер Поунолл. Вы должны это знать. И факт того, что в своих показаниях вы не упомянули имеющие отношение к делу обстоятельства, также может быть использован.

– Мистер Эплби, не является лжесвидетельством самому решать, что является важным, когда даешь показания офицеру полиции.

Эплби поклонился в знак согласия. Однако когда он заговорил, его тон был резок.

– Поведение, далекое от лжесвидетельства, может при некоторых обстоятельствах оказаться неосмотрительным и даже предосудительным. Например, очень неосмотрительно провести всю ночь после убийства за «обработкой» пола в гостиной. Как вы уже догадались, я взял образцы с каждого участка, на который вы нанесли чернила. Экспертиза покажет, что находится под одним или несколькими участками.

Эплби возлагал куда больше надежд на получение признания от самого Поунолла, нежели на результаты экспертизы. Поунолл поймет, что «обработанный» ковер сам по себе являлся компрометирующим фактом вне зависимости от того, что скрывала эта «обработка». И он это понял. Внезапно прозвучало бесстрастное признание:

– Под чернилами кровь.

Наступило молчание, и Поунолл впервые шевельнулся с того времени, как снова сел. Он вяло взмахнул рукой, словно запоздало отказываясь от только что сказанного им. Затем он продолжил:

– Вы не поверите, что разумный человек может вести себя так глупо, как вел себя я. Что ж, ответ один: кровь. Говорят, что от пролитой крови пьянеешь и чувствуешь себя на верху блаженства. Я тоже опьянел, и опьянел от крови. Но не той крови, пролитой мной самим. И я отнюдь не был на верху блаженства, нет.

Снова наступило молчание, казавшееся типичным в любом разговоре с этим блеклым, неподвижным и неуклюжим человеком. Однако в данном случае, несмотря на бессвязность им сказанного, оно было паузой, взятой для лихорадочных рассуждений, словно Поунолл сделал первый ход в сложном поединке интеллектов и полностью сосредоточился на оценке результата.

– На ковре была кровь. Вот здесь. – Поунолл встал, прошел почти на середину комнаты и показал ногой. – Немного, крохотная лужица, сантиметров пять… И наполовину свернувшаяся. Я взял промокашку. Помню, подумал еще, подойдет ли она. Впитает ли промокашка сворачивающуюся кровь. Она впитала, и осталось лишь пятно сантиметра в полтора. На черном оно было не заметно, только на светло-синем. Вон там. Тогда я взял тушь, черную тушь, и расширил узор. Это была чистая паника. Я боялся, что меня подставили. И этот панический страх возвращался. Всякий раз, когда я вчера смотрел на ковер, эта неровность, крохотная неровность узора словно била меня по глазам. Однако тушь на синем смотрелась хорошо, полностью совпадая с черным окрасом ковра. Страх не отпускал меня до тех пор, пока я ночью не прошелся по всему ковру, выравнивая узор. И только когда закончил дорисовку, то обнаружил, что появился запах. Однако с открытыми окнами…

Поунолл умолк. Казалось, он просто глубоко задумался. Теперь настала очередь Эплби говорить.

– Вы не могли бы излагать все чуть более связно и… не столь эмоционально?

В словах Эплби звучала убежденность, что волнение, с которым говорил Поунолл, напускное, что он просто играл роль. Однако полной уверенности в этом не было. Странное сочетание возбуждения и невозмутимости, с которым он столкнулся, сбивало его с толку. Теперь Поунолл просто согласился с просьбой инспектора.

– Да, конечно. – И после паузы, ставшей неотъемлемой частью их разговора, он продолжил: – На самом деле все началось со сна.

Инспектор Додд, если бы услышал подобные признания час назад, на этом месте, безусловно, проявил бы нетерпение. Эплби этого не сделал. Однако он вынул из кармана карандаш и блокнот, где быстро что-то записал. Это, похоже, вывело Поунолла из некоего оцепенения, и он начал свой более-менее связный рассказ:

– Я встаю очень рано и обычно выполняю почти всю свою работу до завтрака. Эту привычку я приобрел в жарких странах: я проводил много археологических раскопок в Египте и в Греции. В пять утра я уже на ногах, поэтому ложусь довольно рано. Позавчера вечером я вернулся из профессорской где-то в половине десятого. Почитал здесь минут двадцать. Потом набрал горячей воды из нагревателя в подвале, помылся и лег спать. Заснул я, наверное, до десяти пятнадцати: я люблю засыпать на четверть часа раньше этого, если могу.

Так вот, это началось, как я сказал, со сна. В студенчестве я занимался греблей, и мне приснилась река. Мы тренировались так же, как и сейчас: на шлюпке-четверке. Тренер кричал на нас, и я помню, что мне не понравился его голос: возможно, он кричал в мегафон. Помню, что в этом крике что-то подспудно меня тревожило. Мы отрабатывали старт, и выкрики команд слышались снова и снова: «Вперед! Товсь! Нава-лись!» Последнее слово звучало громче всех, как удар хлыста, и потом мы мчались по реке. Было что-то еще, что я забыл, или сон шел по кругу. Но в любом случае все повторялось снова, как в навязчивом кошмаре. А позже на меня нашло какое-то оцепенение, сказавшееся на гребках. Тренер вновь и вновь орал на меня, указывая на запястья: «Разогни! Согни! Разогни! Согни!» Однако я не смог совладать с ними и в конце концов слишком глубоко погрузил весло.

И тут я внезапно проснулся. Я лежал, охваченный ужасом, весь в холодном поту. Но ужас не сбил меня с толку, поскольку у меня бывают кошмары, которые не пугают меня по-настоящему. Потом я почувствовал, что в комнате кто-то побывал. Не знаю, почему я так решил. Наверное, бодрствовавшая часть моего сознания мне это подсказала. Секундой позже я получил подтверждение. Из гостиной донесся четкий, гулкий звук. Если бы я находился на общедоступной территории колледжа, я бы принял это за студенческий розыгрыш, хотя подобные вещи случаются редко. И хотя кто-то из коллег, естественно, мог с должными церемониями зайти ко мне в гостиную, он вряд ли бы тайно прокрался ко мне в спальню, пока я спал. Поэтому я заключил, что в профессорские апартаменты проник грабитель.

Я не из породы храбрецов. Мне понадобилось минуты две, чтобы заставить себя вылезти из постели и пройти в гостиную. Войдя туда, я заметил полоску света внизу в вестибюле. Она почти сразу исчезла. Кто-то закрыл дверь. Как это ни странно (ведь я, как и сказал, трусоват), я направился вслед за ним. Выйдя на улицу, я лишь успел заметить, как кто-то исчез в темноте…

– В каком направлении?

Внезапный вопрос Эплби прозвучал как выстрел. Однако он не чувствовал уверенности, что поймал Поунолла за руку. Тот замялся, но лишь на мгновение.

– Там только одна дорожка, – ответил он. – А незнакомец скрылся из виду задолго до ее расхода в стороны. Я крикнул, и знаю, что он меня услышал, поскольку тотчас же побежал.

На сей раз вопрос Эплби прозвучал очень мягко:

– Кто это был, мистер Поунолл?

И на сей раз Поунолл замялся весьма надолго, используя старый трюк с паузой. Казалось, он снова прикидывал последствия и вероятности, прежде чем наконец ответил:

– Не знаю.

– И никаких мыслей на этот счет? Просто спина, и все? А комплекция, одежда?

Поунолл покачал головой и вдруг вернулся к своему рассказу.

– Я возвратился к себе и хотел сразу же позвонить привратнику. Однако когда я огляделся, чтобы посмотреть, все ли на месте, я увидел…

– Вы увидели кровь, мистер Поунолл, пять сантиметров наполовину свернувшейся крови. Вы удалили ее промокашкой и достали пузырек с тушью… Что еще?

Эплби был поистине ужасен. Холодное, жесткое неверие в его голосе могло «расколоть» самого закоренелого преступника. Однако Поунолл полностью владел собой.

– Все это так, – ответил он. – Я обнаружил кровь. И кое-что еще. Мое внимание привлекли два сгоревших листка бумаги в пепельнице. Я точно знаю, что она была пуста, когда ложился спать. Когда я осмотрел их, то выяснил, что это два листка из ежедневника. Сгоревшие, но не до конца. Сохранился уголок с буквами, написанными рукой ректора.

Эплби, в кармане которого лежал дневник покойного с вырванными листами, убедился, что на сей раз речь идет о чем-то реальном, а не о чистом вымысле. Однако он и вида не подал.

– Замысел вполне в стиле мистера Готта, – произнес он и умолк, поразившись непреднамеренной двусмысленности своего замечания. – Увидев все это, вы сразу же заключили… Что именно?

Поунолл принялся защищаться так же, как Хэвеленд минувшим вечером.

– Я заключил, – ответил он, – что кто-то убил ректора и пытается свалить вину на меня.

– Наверняка в Чикаго, но уж никак не здесь подобный вывод – первое, что придет людям в голову. Ведь так? И вы серьезно говорите мне, что подумали именно об этом?

Поунолл холодно взглянул на гостя.

– Именно об этом я и подумал.

– Все эти странные факты: пятно крови, пара полуобгоревших листков, некий ночной визитер – неужели они наводят на мысль об убийстве и заговоре? – В голосе Эплби слышался откровенный скепсис.

На сей раз Поунолл не медлил с ответом.

– Это все кровь, – сказал он. – Она вывела меня из равновесия, в некотором смысле опьянила меня, как я уже говорил. Мои действия стали странными. Попытка все скрыть была ненормальной, спонтанной. Однако мои рассуждения оставались здравыми и обоснованными. Все эти факты: тайное вторжение в мои комнаты, кровь, полусгоревшие страницы из ежедневника Амплби – привели меня к одному-единственному выводу. Амплби, сколь бы невероятным это ни казалось, подвергся нападению или убит, а вину за это стараются свалить на меня. Возможно, что кровь и листки – лишь первые шаги. Возможно, я как-то расстроил план. Я должен был крепко спать, тем самым позволив осуществить следующие этапы задуманного. Но злоумышленник узнал, что я не сплю. Возможно, он исходил из того, что я славлюсь крепким сном, и хотел подложить мне в спальню еще какие-то улики. Здесь, кстати, стоит отметить, что когда несколько лет назад у нас случилась пожарная тревога, я проспал весь переполох и сделался в колледже притчей во языцех.

Затем я подумал, что злоумышленник намерен оставить тело где-то рядом, поднять тревогу и каким-то образом направить поиск в мои комнаты. Все это обнаружится в качестве обличающих следов, которые я проглядел, прежде чем без чувств завалился спать. Если бы я не проснулся, то первое, что я бы почувствовал – меня силой поднимают с постели для предъявления обвинений в убийстве.

Поунолл говорил уверенно и, несмотря на внешнюю холодность, даже страстно. «Почти уверенно, – подумал Эплби, – как человек, говорящий правду». И все же Поунолл, столь решительно защищаясь, совершил ошибку. А Эплби, полагаясь на интуицию, подкрепленную опытом, догадался, что Поунолл знал о своей ошибке. Он считал, решил Эплби, что знать об убийстве Амплби необходимо для того, чтобы объяснить свою панику и манипуляции с ковром. Поэтому он и сочинил историю, что он об этом догадался. Поступив таким образом, Поунолл загнал себя в элементарный психологический тупик. Ему следовало просто держаться версии, что он был напуган случившимся и действовал, чувствуя опасность, исходившую неизвестно откуда. Он совершил ошибку, которую не исправят разговоры о рассуждениях и выводах. И профессор это знает.

Эплби спросил:

– И вы не подняли тревогу?

Упоминание о Чикаго стало первым шаром, сбившим Поунолла с толку. Теперь последовал второй. И ученому мужу понадобилось несколько секунд, чтобы отбить его.

– У меня были связаны руки. Уж если я, сбитый с толку кровью и, признаюсь, по огромному недомыслию уже поработал тушью, я не осмелился рискнуть и сделать еще один шаг. Сокрытие пятна крови стало результатом некоего панического приступа страха. На следующий вечер он повторился, когда я продолжил манипуляции с ковром. И все время, мне кажется, я чувствовал, что лучше пойду на виселицу, нежели признаюсь в этом.

Этот субъект умел отступать: он знал, чем и когда поступиться. Они все умели… Вот это дело! Эплби вдруг ощутил некое потрясение от мысли о том, какое чисто интеллектуальное наслаждение он может получить от расследования этого жуткого убийства, для которого не было видимых причин. Он вспомнил, о чем думал, когда в темноте расхаживал по Епископскому дворику. Тьма и тишина, являвшие собой дух этого места, вызвали у него какую-то странную горечь. Горечь оттого, что он вернулся в знакомые места как инструмент карающего правосудия. Затем горечь сменилась гневом. Он вспомнил, как коснулся резного камня арки и ощутил некое незыблемое постоянство. Нечто, что было до нас, что бытует здесь, пока наша эпоха, как это красочно расписал Титлоу, в ужасе катится к своему краху. Нечто, что пребудет здесь после нас. Он вспомнил тусклый свет над аркой Суррейского дворика, ясно пробивавшийся сквозь мрак и туман, и как поклялся вышвырнуть прочь бесцеремонного пришельца. И вот Эплби снова один на один с загадкой: доставляющая откровенное удовольствие интеллектуальная игра.

И все же было невозможно до конца подавить в себе один эмоциональный элемент – чувство долга. Почему это профессор расселся здесь и хладнокровно рассказывает байки, когда речь идет о жизни и смерти? Неужели он взял револьвер и прострелил Амплби голову? В конечном итоге, зачем ему весь этот идиотизм? Эплби почувствовал легкое раздражение и позволил себе пойти чуть дальше.

– Скажите, мистер Поунолл, а ваши наблюдения включали в себя время, когда произошли эти интереснейшие события?

Однако сарказм не произвел на Поунолла никакого впечатления так же, как и неверие несколько раньше.

– Я посмотрел на часы, когда встал с постели. Они показывали десять сорок две.

– Десять сорок две, – ирония подчеркивала скрупулезность. – Но разве десять сорок две, сэр, не на восемнадцать минут раньше того момента, когда ректор точно был застрелен? Каким же образом, по-вашему, еще живой доктор Амплби мог расстаться даже с пятью сантиметрами крови? Тут неувязка получается.

– Думаю, вовсе не обязательно, что это была именно кровь Амплби. Полагаю, что злоумышленник, кто бы он ни был, заранее закладывал как можно больше ложных улик. Затем ему оставалось просто убить Амплби, убежать, а потом сделать так, чтобы поднялась тревога.

– Однако нам известно, что ректора застрелили в его кабинете, где выстрел почти наверняка услышат и отметят время. Затем там обнаружили тело ректора, окруженное принадлежащими мистеру Хэвеленду костями. Тут все сходится?

– Сходится. Но вспомните, что злоумышленник знал, что я осведомлен о происходящем. Он слышал, как я крикнул ему вслед. В таком случае он мог отказаться от плана свалить преступление на меня и попытаться навести подозрение на Хэвеленда.

Наступила долгая пауза. Эплби не сказал решительно ничего. А Поунолл в самом конце кое-что добавил:

– Или же убийца мог вовсе отказаться от плана свалить преступление на кого-либо. Если он, к примеру, неуравновешенный субъект и его тщательно разработанный план провалился, тогда…

– Он мог подставить себя и оставить напоказ свой автограф, так? Очень мило.

Эплби поднялся. И тут, кажется, ему в голову пришла мысль.

– Кстати, если ваше первое предположение остается в силе… Если убийца, зная, что ему не удалось подставить вас, решил подставить мистера Хэвеленда, он, очевидно, рассчитывал на ваше маловероятное недомыслие в сокрытии того, что вам следовало тотчас же придать огласке.

– Я не думаю, что мое первое предположение остается в силе, – произнес Поунолл.

II

Задумчивый и озадаченный, Эплби медленно брел по Садовому дворику к апартаментам ректора. Ему хотелось что-то противопоставить этим разговорам, которые все больше выводили дело из-под его контроля. Инспектор с сожалением осознавал, что его любимый метод, состоявший в том, чтобы просто наблюдать и слушать, оказывался несостоятельным и даже опасным применительно к этому делу. Требовалось нечто более энергичное. Что же до разговоров, то вся эта ученая публика будет в своих рассуждениях безгранично правдоподобной, и едва ли кто-то из них совершит малейшую ошибку.

Что же он разузнал на самом деле? Точнее сказать, что он разузнал из того, что не должен был узнать? Пока что единственным успехом Эплби был последний разговор с Поуноллом. Ему, по крайней мере, удалось ослабить позицию последнего, обвинив его в весьма необдуманных действиях. Но этот успех стал результатом применения обычных полицейских методов: удачное подглядывание в окно плюс эффективный нажим. Не совершил ли он ошибки, пытаясь следовать за этими субъектами по их интеллектуальной стезе? К тому же на все эти разговоры уходило много времени: утро пролетело без каких-либо подвижек в следствии. Он не станет вести бесед с глазу на глаз, пока не проведет небольшую предварительную работу. Над инспектором все больше довлела необходимость прояснить одно конкретное обстоятельство дела. Именно об этом он думал, сказав Додду, что вскоре отправится на прогулку. Эплби надо было разгадать головоломку, не относящуюся к убийству и в то же время смыкавшуюся с ним, что впоследствии могло сделать ее разгадку очень важной… Тем временем он направлялся в апартаменты ректора, чтобы уговорить Додда, если тот спешит заняться своими делами, выделить еще одного толкового офицера для снятия официальных показаний. Сам Эплби был чрезвычайно занят.

Все еще находясь в мрачном настроении, он прошел по ректорскому коридору. Разумеется, в таком сложном деле не следовало ожидать быстрых результатов. И тем не менее кое-что уже должно проясниться или же начать проясняться. Например, некие намеки на мотив. Что же там случилось на самом деле? Хэвеленд и другие недолюбливали Амплби, и имела место темная история о том, что покойный весьма вольно обращался с научными достижениями своих коллег. Пока что маловато. Что еще могло всплыть? Орудие убийства?

Эплби направился в столовую. На одном конце стола сержант с печальным видом собирал бумаги. На другом конце сидел Додд, очевидно, погруженный в раздумья. А между ними на полированном красном дереве лежал небольшой блестящий револьвер: изящная игрушка со стволом холодной синеватой стали и узорчатой рукояткой из слоновой кости. Оружие так себе, но на трех-четырех метрах достаточно грозное.

Эплби старался справиться с удивлением от увиденного, когда Додд отвлекся от своих мыслей и улыбнулся ему.

– Фараоны, – начал он, – сделали для вас немного черновой работы. – Он показал рукой на пистолет. – Теперь они могут уходить.

С этими словами он стал собирать свои бумаги.

– Не открыв, где они раскопали эту интересную находку?

– Конечно, совсем забыл. Мы обнаружили ее среди Венер и прочих мистических чудовищ. – У Додда было свое понятие о литературных аллюзиях.

– Именно так, – ответил Эплби. – Среди Венер. А где, собственно, еще?

Услышав это, даже сержант тайком улыбнулся. Затем Додд все объяснил.

– Бэббитт обнаружил револьвер в кладовке профессорских апартаментов. Помните узкий коридорчик на первом этаже, упирающийся в лестницу, ведущую в подвальное помещение? Так вот, на первом этаже, прямо над подвальной кладовой, есть кладовка поменьше. Точнее, огромный шкаф, набитый всякой всячиной. Бэббитт, – продолжил Додд после некоторых раздумий, – производил там осмотр до того, как вы сели завтракать. Там полно всего, включая всякие экзотические штучки из коллекции Титлоу. Прямо музей какой-то: статуэтки, какие-то саркофаги и куски облицовки для ванной. По крайней мере, так утверждает Бэббитт, однако вы с вашей ученостью, несомненно, узнаете римскую плитку или тротуарные камни. Дверь прижата старым инвалидным креслом для мытья, которым пользовался Эмпсон (как мне кажется), когда хромал больше, чем теперь. А за дверью – всякие языческие женские статуэтки, за которыми и лежал револьвер. Неплохой тайник на самом деле.

– Да, в этом что-то есть, – довольно сухо согласился Эплби.

Он задумчиво смотрел на маленький револьвер, не отводя от него глаз.

– Кажется, вы ждете, что он подпрыгнет и все вам выложит, – заметил Додд.

– У меня такое чувство, что он уже мне что-то рассказал. Но не пойму, что именно. Опять избыточность доказательств. Несколько минут назад мне казалось, что я ничего не узнал. Через несколько мгновений я узнал слишком много.

– Опять ваш загадочный метод, – усмехнулся Додд.

Эплби едва не покраснел. И тут же сделался лаконичен и деловит.

– У вас есть расписание поездов, Додд? Хорошо. Сержант, вы давно не гуляли по Лондону? Пожалуйста, поднимитесь в номер «шесть-два» и принесите мой чемодан.

– Скотленд-Ярд в действии, – продолжил Додд в том же юмористическом ключе. – А теперь позвольте откланяться! Пойду заниматься своими взломщиками. Скоро прибудет Келлетт, чтобы продолжить снимать показания и все такое, как вы и распорядились. По-моему, вы говорили, что хотите прогуляться. Только не позволяйте снова бить себя по затылку в наших пасторальных укромных уголках. И если ваши ученые друзья не имеют на вас видов, не угодно ли пожаловать на ужин и познакомиться с миссис Додд?

Эплби с благодарностью принял приглашение: ему казалось, что не стоит злоупотреблять гостеприимством Ученого совета Святого Антония. Они обо всем условились, и тут вернулся сержант с чемоданом. Эплби быстро принялся за работу, а решивший задержаться Додд внимательно смотрел на него.

– Вы же не думаете, что он оставил отпечатки? – недоуменно спросил Додд.

– Никогда не знаешь наверняка. – Эплби ловко управлялся с мотком толстой проволоки.

– Вот уж не слышал, что снимать отпечатки можно этакой клеткой для кроликов, – улыбнулся Додд, обескураженный этими странными манипуляциями.

– Боже праведный, Додд, какие же у вас бородатые шутки! Неужели вы думаете, что я сам возьмусь за дело, где вероятность успеха один к ста? Это работа для наших лучших экспертов и фотографов. Кстати, им также понадобится пуля, когда ее извлекут.

С этими словами он закончил собирать импровизированный проволочный контейнер. Аккуратно подняв револьвер, Эплби чудом уместил его туда вместе со злополучным десятым ключом. Затем он спрятал контейнер в небольшой стальной ящичек, запер его и передал сержанту, спрятав ключ в карман.

– Вот вам груз, сержант, и вот вам расписание. Отправляйтесь первым же поездом в Лондон, а с вокзала на такси в Скотленд-Ярд. Спросите мистера Мэнселла в восточном крыле. Время дорого, так что поезжайте немедленно. Вам лучше переночевать там: возможно, вы доставите назад результаты. Желаю вам приятного времяпрепровождения.

Грустный сержант тотчас приободрился и вышел. Додд также отправился по своим делам. Он думал об Эплби. Последние события заставили по-новому взглянуть на инспектора, и он казался Додду человеком острого ума, не утратившим способность удивляться.

Глава 9

I

По Епископскому дворику прогуливались студенты. Их было там больше, чем обычно, и вышагивали они чуть медленнее, чем требовалось для того, чтобы подышать свежим воздухом. Некоторые из них задерживались, чтобы поболтать с друзьями, высунувшимися из окон, таких в этот час тоже было больше обычного. Однако Эплби, шедший под неярким зимним солнцем там, где он ночью бродил в темноте, не обращал внимания на выпавшую ему главную роль в этом небольшом спектакле. Он все еще был взволнован, что не ускользнуло от зорких глаз Додда.

Ранее инспектор сетовал, что в деле много света. Но это был свет или же множество его источников, хаотично плясавших на голой стене. Теперь же световой поток вдруг сфокусировался и указал на некий вход, ведущий на зыбкую стезю, по которой, возможно, стоило пойти. Эплби начинал осторожную разведку. Когда он с опаской приближался к этой тропе, она становилась у́же и яснее, свет делался ярче…

Теперь он знал нечто такое, о чем ему следовало догадаться сразу же, как только он вошел в кабинет ректора. Выстрел, услышанный Титлоу и Слотуайнером, не мог быть выстрелом, которым убили Амплби. Мантия Барочо почти что подтверждала это. Эплби обнаружил ее – и аккуратно привел в первоначальное положение – обмотанной вокруг головы покойного. Вот для этого у убийцы точно не оставалось времени. Между звуком выстрела из кабинета и входа туда Титлоу и Слотуайнера прошло самое большее секунд пятнадцать. Этого времени едва ли хватило бы, чтобы разбросать кости, торопливо нарисовать пару черепов на стене и выскочить в сад. В эти мгновения убийца не смог бы обмотать мантию вокруг головы жертвы, к тому же у него не было на это видимого мотива.

И для осознания всего того, о чем Эплби следовало сразу же догадаться, и из чего следовало исходить с самого начала, потребовались разрозненные данные, полученные от Додда. И осознание это пришло в виде ясной картины. Ведь когда он стоял в столовой Амплби, перед его внутренним взором вновь предстала непроглядная мгла безлунной ноябрьской ночи. Мгла, в которой он сам бродил несколько часов назад. И сквозь эту мглу неуклюже продиралась, скрипя и качаясь, зловещая тень. И тень эта оставалась смутной и неясной, пока она не остановилась в лившемся из створчатых окон тусклом свете и не обрела очертания кресла для мытья с неуклюже сгорбленным телом, голова которого была обернута чем-то черным.

Теперь, когда эта картина вновь вернулась к Эплби с еще большей убедительностью, он резко развернулся и поспешил в Садовый сквер. Минутой позже он нашел кладовку, о которой говорил Додд. Кресло стояло там. Сможет ли Эплби определить, что им недавно пользовались, причем пользовались на улице? Он приступил к тщательному осмотру. Кресло представляло собой, как и в его воображении, старую скрипящую плетеную коляску, жутковатого вида колымагу, вполне подходящую для той цели, которую он подозревал. Однако она была вполне в рабочем состоянии. Он осмотрел ступицы колес. Ни малейшего следа смазки. Возможно, это косвенное доказательство того, что если креслом и пользовались, то второпях, без какого-либо плана. Следов крови тоже не было. Это, конечно же, объясняло замотанную голову: крови не должно быть нигде, кроме как в кабинете ректора… Затем Эплби обратился к небольшим шинам. Они были старые и полустертые, резина затвердела и пошла мелкими трещинами. К такой поверхности мало что прилипнет. Однако тут имелись многообещающие изломы. В паре мест обнаружились частички гравия, но сплошь сухие. Возможно, они попали туда пару дней назад и успели высохнуть? Эплби счел это вполне возможным и продолжил осмотр в поисках более явных свидетельств. Уже заканчивая изучать второе колесо, он обнаружил улику. Между колесом и ободом виднелась травинка, попавшая туда, когда кресло везли по краю лужайки. Она сохранила ярко-зеленый цвет, который не исчезает с ухоженных торфяных лужаек даже поздней осенью. Значит, креслом пользовались, причем совсем недавно.

Эплби перешел к спинке. Кресло приводилось в движение одним горизонтально расположенным рычагом, который снимался откручиванием шарообразных ручек с двух сторон. Эплби отвинтил их совершенно машинально, чтобы потом снять отпечатки пальцев. Затем он оглядел небольшое помещение. В нем, как и говорил Додд, было полно всякого хлама, в большинстве своем, очевидно, некогда принадлежавшего Титлоу. Аркебуза. Какая-то сникшая акула в стеклянном ящике, похожем на аквариум. Там же находилась пара гипсовых скульптурных копий, включая лежавшую статую Венеры, за которой, несомненно, и нашли револьвер. Эплби, не рискуя сесть в кресло, уселся на живот богини и глубоко задумался.

Половина одиннадцатого. Амплби еще жив и находится у себя в кабинете. Его застрелили где-то в другом месте между половиной одиннадцатого и одиннадцатью… Эплби вдруг снова вспомнил минувшую ночь. Тишина Епископского дворика, защищенного мощной чередой зданий часовни, библиотеки и зала собраний. Прерывистый шум и грохот машин, слышанный им в Садовом сквере, перераставший в рев по мере приближения к Школьной улице. Даже ночью каждые пять минут выдавался удачный момент, когда можно выстрелить из револьвера и тебя никто не услышит.

Амплби убили здесь, в Садовом сквере, а потом отвезли тело обратно в кабинет. Его убили в одно время и в одном месте, после чего представили, что его убили в другое время и в другом месте. В другое время и в другом месте – значит, он был убит кем-то другим. Алиби… Нет, не то… Был второй выстрел. Задержаться, чтобы сделать второй выстрел – значит остаться без алиби. Расстроить чужое алиби… Вот это лучше… И тут к изображению выплывающей из мглы жуткой колымаги добавилась новая деталь. У ног мертвеца лежал ящик – или мешок, – полный костей.

Эплби поднялся с холодного и бесчувственного лона Афродиты и медленно вышел из кладовки. В вестибюле он задержался. Налево – комнаты Хэвеленда: там обитали кости. Направо – апартаменты Поунолла: кровь на ковре. Он снова вышел в Садовый сквер и принялся бродить между деревьев. Инспектор был всецело поглощен анализом следующей логической выкладки:

«Он не мог доказать, что не совершал этого там и в течение двадцати минут, если бы оставались улики, указывавшие на его виновность. Но он мог доказать, что не совершал этого здесь и сейчас».

Эплби добавил комментарий: «Изворотливый тип, он перезарядил оружие и оставил револьвер в таком виде, что из него сделали один выстрел». Затем добавил вопрос: «А вторая пуля?» И наконец, совершенно неуместно завершил все собственной мыслью: «И все же надо совершить прогулку. Сейчас же».

II

Эплби неотлучно находился на территории колледжа Святого Антония с той минуты, когда вчера днем вышел у его ворот из большого желтого «Бентли». К тому же он почувствовал, что ему надо сменить обстановку, и уже наметил примерный маршрут, где можно было сочетать приятное с полезным. Планы на прогулку несколько расстроились обнаружением револьвера, однако теперь Эплби твердо решил не откладывать ее. Бутерброд и кружка пива у «Барклая», а затем в путь. Он уже проходил через арку в Суррейский дворик, когда заметил приближающегося мистера Дейтона-Кларка. Лицо последнего в дополнение к обычной снисходительной отеческой строгости лучилось радушным гостеприимством древнего храма науки. У Эплби упало сердце. И неспроста, как выяснилось позже.

– А-а, мистер Эплби! Я как раз вас искал. Покорнейше прошу вас отобедать со мной, если вы располагаете временем. Мне бы очень хотелось снова поговорить с вами. У меня нам подадут что-нибудь незамысловатое.

У Эплби почти не было времени, а уж желания – тем более. Однако у него не хватило духу отказаться. Возможно, сказалась глубоко укоренившаяся привычка воспитанного молодого человека с радостью принимать приглашения старших. Или же чутье сыщика подспудно нашептывало, что ему надо бы изменить свои планы. Как бы там ни было, Эплби пробормотал подобающие слова благодарности и с покорным видом проследовал за Дейтоном-Кларком. Он с некоторым наслаждением ощупывал унесенную им рукоятку рычага от кресла для мытья. Она наверняка озадачит декана.

На обед подали филе камбалы, вальдшнепов и груши фламбе – все это под великолепный местный рейнвейн. Повара колледжей – мастера на подобные угощения, и студенты, а порой и профессора, часто устраивают званые обеды. Однако Эплби нашел довольно странным подобный способ развлекать полицейского не при исполнении или, наоборот, при исполнении служебных обязанностей. В поведении Дейтона-Кларка сквозила какая-то скрытая неуверенность. Его прекрасная, но несколько вычурная столовая, великолепные, но слегка неуместные вальдшнепы – все это говорило о растерянности декана. И опять он начал разговор неуверенным тоном. Со своими коллегами, даже в трудных и неловких ситуациях, декан действовал быстро, непринужденно и корректно. Однако если к щекотливой ситуации добавлялся некий «чужак», статус которого вызывал у него стеснение, то он частенько смущался. Во время обеда в его разговоре проскальзывали фразы, причастные к «высокому слогу», носящие оттенок помпезности, которыми изобиловала его первая беседа с Эплби. Однако теперь, как и тогда, ему наконец удалось перейти к прямому изложению. Говорил он много, но на сей раз лишь с едва заметными намеками на то, что он произносит официальную речь.

– Вы, должно быть, помните, как я вчера вечером говорил о том, насколько ужасной явилась кончина ректора именно теперь, в преддверии предстоящих торжеств. Все это весьма странно и несколько второстепенно, по крайней мере так мне показалось. И я тщательно это обдумывал. Мне кажется, что на самом деле я пытался выдумать несуществующие сложности, дабы скрыть от самого себя проблемы, которые существовали и продолжают существовать. Я решительно отвергал саму мысль о том, что ректора мог убить кто-то из нашего научного сообщества. Мне очень хотелось, вопреки логике, что вы наверняка заметили, чтобы предпосылки и мотивы убийства лежали как можно дальше от колледжа Святого Антония.

Лишь теперь мне ясно, до какой степени я (совершенно непреднамеренно) игнорировал или даже искажал очевидные факты. Я склонялся к тому, чтобы рассматривать, например, эти кости как свидетельство какого-то безумного поползновения извне на порядок и здравый смысл, царящие в нашем учебном заведении. Я сумел исключить мысль о том, что научные интересы некоторых моих коллег сделают возможным обладание ими этих костей. И, что еще более примечательно, я преуспел в том, чтобы забыть о психическом недуге бедного Хэвеленда.

Наступила пауза, во время которой слуга декана подал кофе. Эплби вспомнил периодические паузы в гостиной Поунолла тем утром. Но если паузы в речи Поунолла являлись непроизвольными, то Дейтон-Кларк, похоже, делал их для того, чтобы подчеркнуть и усилить свою точку зрения. Если не пришлый безумец, то хотя бы сумасшедший среди них. В этом и заключалась суть сказанного деканом. А его главный мотив, как и прежде, состоял в желании свести скандал к минимуму… Однако он продолжил:

– Я хотел бы сказать следующее: вчера вечером я не справился со своими обязанностями. Моя истовая убежденность в том, что то или иное событие или ситуация не могут иметь никакого отношения к убийству, сделала меня, боюсь, недостаточно откровенным. Я старался внушить вам, что существующие здесь разногласия лежат в другой плоскости, нежели убийство. Куда лучше было бы предоставить все это (во что я, безусловно, верю) суду вашего здравого смысла после того, как вы выслушаете беспристрастный рассказ о том, что собой представляют эти разногласия. Именно это я и хочу сделать сейчас.

Эплби подумал, что большинство многоречивых питомцев Святого Антония мирятся с этим и идут по той же стезе. Вслух он ответил:

– Весьма трудно сказать, что может оказаться полезным прямо или косвенно.

– Именно так, – кивнул Дейтон-Кларк, словно благосклонно реагировал на правильный ответ студента, – именно так. Во-первых, должен вам сказать (на это я намекнул чуть ранее), что последние несколько лет не все обстоит благополучно в нашем сообществе. Вы слышали шокирующее высказывание, которое, по словам Хэвеленда, он произнес в адрес Амплби, и вы наверняка заметили другие признаки неких трений. Я уже упоминал о своих недавних разногласиях с ректором, к ним я еще вернусь. Первое, что я должен сказать: я не в состоянии назвать виновных в наших разногласиях. Невозможно определить, каким образом раздражительность перерастает в ссоры, вражду и обвинения. Случались обвинения (что само по себе шокирует), причем обвинения чуть ли не криминального характера. Однако с точки зрения значимости всего этого ужасного дела беспристрастному субъекту, полагаю, будет весьма непросто разобраться, откуда на самом деле берут начало все эти дрязги.

Следует сказать несколько слов о самом Амплби. Он был очень способным человеком. И в этом, возможно, и состоит суть сложившейся ситуации. Во всем колледже Святого Антония не нашлось столь ясного ума, который мог бы сравниться с ним. Разве что, пожалуй, Титлоу. Но по сравнению с Амплби интеллект Титлоу работает какими-то урывками. По ясности ума Амплби не уступал Титлоу, однако его ум обладал куда большей цепкостью. Сильной стороной Амплби являлась его способность работать в нескольких областях, в смежных областях, и создавать в них весьма успешные исследовательские союзы. И здесь, в колледже Святого Антония, он в свое время собрал сплоченную команду. Вот только команда эта распалась.

Как я вам говорил прошлым вечером в профессорской, Хэвеленд, Титлоу, Поунолл, Кэмпбелл и Рэнсом были весьма тесно связаны между собой в научной работе. И взаимосвязь эту задумал и осуществил именно Амплби. Я сам интересовался их работой в некоем созерцательном смысле, по крайней мере теми аспектами работы, что затрагивали средиземноморские синкретические культуры. Поэтому я следил за отношениями между Амплби и остальными и с самого начала имел представление о зарождавшихся разногласиях.

Эплби достал свой блокнот, надо сказать, не без некоторой робости на фоне остатков изысканного и не вполне соответствующего статусу полицейского обеда. Дейтон-Кларк, очевидно, заметив его состояние, сделал снисходительный жест рукой, хотя и не лишенный менторской величественности, и продолжал:

– По моему мнению, все началось с некой неловкости, возникшей пять лет назад, когда Кэмпбелл стал членом Ученого совета. Тогда он был весьма молодым человеком, кажется, лет двадцати трех. Он оказался всего на два-три года младше другого молодого ученого, Роланда Рэнсома. Тот уже некоторое время работал почти полностью под руководством Амплби, когда Кэмпбелл прибыл в наш колледж, и они довольно крепко подружились. Рэнсом – умница, но он какой-то… неровный, что ли. Одно у него получается хорошо и даже блестяще, другое – из рук вон плохо. Он довольно легкомысленный и беспечный, а зачастую и упрямый человек, мало заботящийся о своей репутации или успехах. И вскоре Кэмпбелл вбил себе в голову (обоснованно или нет), что Амплби эксплуатирует Рэнсома. Он считал, что Рэнсом настолько доволен работой под руководством Амплби, что это уже не соответствует его статусу. А Амплби настолько вольно пользовался и распоряжался результатами работ Рэнсома, что уже преступал границы отношений между учителем и учеником. И Кэмпбелл убедил самого Рэнсома, что дело обстоит именно так.

Как я и говорил, в этой ситуации трудно высказывать какие-либо суждения. Амплби постоянно печатался, причем печатался, очень редко ссылаясь на Рэнсома. Однако следует помнить, что Амплби организовывал и координировал работу нескольких людей с их согласия и в большой мере к их благу. Хочу прямо заявить, мистер Эплби, что Амплби никогда не присваивал себе чужую интеллектуальную собственность для повышения своего статуса в ученом мире.

Заявление звучало довольно смело, и Эплби, вспомнив свой скепсис касательно высказанных Хэвелендом обвинений в плагиате, сразу же засомневался в его правдивости.

– «Для повышения своего статуса»… Вы не могли бы объяснить подробнее?

– Вы увидите, мистер Эплби, что вскоре объяснение появится само собой. Если вкратце, то Амплби нравилось раздражать людей. Если он сам пришел, скажем, к решению Икс, он вполне мог приложить большие усилия к тому, чтобы убедить, положим, коллегу А в том, что решение Икс является достижением коллеги А. И все лишь для того, чтобы получить удовольствие, вызвав раздражение коллеги А якобы похищением у него чуть позже решения Икс.

– Понимаю, – сказал Эплби. «А что же, – с интересом спросил он себя, – из всего этого вынес бы Додд?»

– Теперь я вновь вернусь к своей основной мысли, – продолжил декан, – более не подчеркивая тот факт, что Амплби не был дружелюбным и легким в общении человеком. Когда он узнал, что Рэнсом, являвшийся его учеником с самого начала, которого он все еще считал таковым, выражал недовольство (за его спиной, как он сказал) уже описанным мной образом, он пришел в ярость. Ситуация оставалась чрезвычайно напряженной, пока Рэнсом не уехал за границу четыре года назад. Через два года он вернулся, и обстановка снова накалилась. Случались сцены, лучше сказать, инциденты, и в конце концов Амплби поступил, по общему мнению, чрезвычайно своевольно. У него находились некие ценные документы, которые всегда считались плодами трудов Рэнсома. Когда я говорю о ценных документах, вы, очевидно, понимаете, что речь идет об их научной ценности. В них содержался почти законченный материал по расшифровке неких надписей, имевших огромное значение. Я не стану вдаваться в академические подробности. Амплби просто оставил их у себя. «Когда Рэнсом, – сказал он, – снова уедет за границу, он, возможно, их получит». Присутствие Рэнсома здесь выводило его из себя, и это был единственный способ избавиться от него. Так вот, Рэнсом уехал и с тех пор не возвращался. Именно это и послужило причиной моей ссоры с Амплби, о которой я упомянул вчера вечером.

Теперь Дейтон-Кларк был полностью поглощен своим рассказом: от замешательства и велеречивости не осталось и следа. На смену им пришел порыв, направленный на достижение полнейшей ясности. Эплби обратился в слух.

– Несколько месяцев назад я получил от Рэнсома письмо, где говорилось, что документы до него не дошли. Там также содержался намек, который побудил меня кое-что выяснить. Вскоре я, к своему великому огорчению, обнаружил, что Амплби предлагал напечатать в одном научном журнале материалы, относившиеся к расшифровке надписей. Мне это под большим секретом сообщил редактор журнала, сэр Теодор Пик, и я тотчас же обратился к Амплби в частном порядке. Однако дело никоим образом не разрешилось. Тогда я счел своим долгом официально вынести его на заседание Ученого совета. Это не совсем соответствовало процедуре, но я все-таки решился. Прозвучало множество резких слов. На первый взгляд дело не представлялось очень серьезным, просто не совсем корректный спор между коллегами по научному вопросу. Но в сути своей оно содержало ужасный намек на плагиат или даже присвоение чужих результатов. Пожалуйста, имейте в виду, что это очень непростая сфера. Я нисколько не сомневаюсь, что Амплби мог куда успешнее работать над этими надписями, нежели Рэнсом. Однако с учетом того, что Амплби поступил своевольно и несправедливо, воспользовавшись результатами изысканий другого человека или их частью, дело принимает запутанный и чуть ли не скандальный характер.

– Но был ли в него вовлечен кто-то кроме Амплби, Рэнсома и Кэмпбелла?

– Да, конечно. Сейчас я к этому подойду. С самого начала казалось, что это ужасное дело произвело на ректора удручающее впечатление. Мне думается, он был своенравным человеком. И когда он начал понимать, что в этом деле мнение Ученого совета колледжа склоняется не в его пользу, то повел себя наперекор ему. По крайней мере, мне так кажется. Повторяю, подобные дела крайне сложно распутать. Амплби поссорился с Хэвелендом. Полагаю, что основой ссоры стало то, что он дразнил Хэвеленда, в каком-то смысле издевался над ним: «В следующий раз я украду твои работы». Разумеется, Хэвеленд от этого нервничал и злился, что нравилось Амплби. В конце концов он убедил себя в том, что это некая занимательная интеллектуальная игра. Ему нравилось с сарказмом, иронией постоянно заставлять колледж строить догадки относительно его научной честности. Он завязывал новые ссоры. Он создавал группировки. Например, он вошел в альянс с Поуноллом против Хэвеленда, а потом, чтобы уравнять силы, понудил Титлоу поддерживать Хэвеленда. А совсем недавно Амплби решил, что будет гораздо забавнее (мне очень горько говорить об этом) сразиться с ними одному. В результате этого он спровоцировал бурный конфликт с Поуноллом.

Для Амплби это стало своего рода забавой, но он никогда не переступал определенных границ и, можно сказать, не нарушал им же придуманных правил. Ректор всегда вел себя чрезвычайно учтиво, и мне кажется, что по сути своей он был бесстрастным и даже отстраненным человеком. Он просто устраивал себе несколько извращенное интеллектуальное развлечение. Однако в колледже создалась нездоровая атмосфера. И «актеры» рангом пониже вели себя не столь хладнокровно и невозмутимо. Мне кажется, что, в частности, Поунолл и Титлоу несколько увлеклись соперничеством. Боюсь, что между ними возникла настоящая вражда. Во взаимные склоки были в разной мере вовлечены и остальные: Эмпсон, Чалмерс-Патон и даже Кёртис – милейший старик! Вот на таком фоне, мистер Эплби, и разыгралась эта жуткая трагедия!

Дейтон-Кларк закончил свой рассказ. Словно в подтверждение этого он откинулся на спинку стула и начал отрешенно изучать слабо освещенный серебристо-голубой потолок. Эплби закончил писать и столь же безучастно воззрился на обюссонский ковер. Вскоре декан заговорил снова:

– Теперь, если у вас есть вопросы по сказанному мной или о чем-то еще, задавайте их.

Однако в планы Эплби пока не входило подвергнуть гостеприимного хозяина перекрестному допросу. Он обратился к обстоятельству, никак не упомянутому в разговоре.

– Хотелось бы знать, не могли бы вы пролить свет на эту затею с заменой ключей от Садового сквера? Инициатива принадлежала доктору Амплби?

– Да. На последнем заседании Ученого совета он сказал, что это весьма желательно и он сам отдаст необходимые распоряжения. Наш казначей недавно скончался, и ректор взял на себя большую часть административной работы.

– Как вы считаете, не скрывалось ли за решением заменить ключи что-то еще? Например, желание Амплби каким-то образом обезопасить себя?

Лицо Дейтона-Кларка выразило недоумение.

– Едва ли, – ответил он. – Амплби считал, что существуют незаконно изготовленные дубликаты ключей. Именно это и стало причиной замены, и мне, разумеется, никогда не приходило в голову, что в этом присутствовал его какой-то личный интерес.

– Однако он был, так сказать, наиболее уязвим именно со стороны Садового сквера? Например, его кабинет со стороны переулка защищен решетками, а двери в Епископский дворик и в профессорскую каждый вечер запираются. Но вот из Садового сквера проникнуть в его апартаменты довольно легко.

На мгновение лицо Дейтона-Кларка просветлело.

– Это подразумевает, – произнес он, – что Амплби опасался нападения со стороны кого-то, кто не входил в число «законных» обладателей ключей? То есть кого-то извне, кто заполучил дубликат старого ключа?

Эплби кивнул. Пару секунд Дейтон-Кларк размышлял, а затем покачал головой.

– Нет, – с сожалением сказал он. – Не думаю, что за этим что-то крылось. Я уверен, почти уверен, что озабоченность Амплби заключалась именно в том, о чем он и сказал. Он действительно беспокоился, и, должен признаться, весьма сильно. Однако исключительно за репутацию колледжа. Возникли неприятности касательно тайных отлучек студентов, и он твердо решил положить им конец. Амплби, кстати, родом из небогатой семьи и отличался довольно строгими консервативными взглядами. Ему нравилось, что в колледж Святого Антония поступают выходцы из определенных слоев общества, а ничто так не отпугивает респектабельные семейства, как скандалы и сплетни. Я считаю, что вся его озабоченность этим вопросом была обусловлена только этим. Не думаю, что ректор тревожился за свою безопасность только из-за некоего «незаконного» обладателя ключа.

Однако Эплби решил пока не закрывать этот вопрос. На сей раз он сам сделал паузу, прежде чем спросить:

– Между прочим, а у Рэнсома был ключ?

Дейтон-Кларк от удивления сел прямо.

– Да, – ответил он, – был.

– А новый ключ не мог к нему попасть?

– Нет. Полагаю, что нет.

– Вы можете сказать, как именно ректор раздавал ключи?

– Насколько мне известно, он просто ходил по колледжу и лично вручал их.

– В каком порядке?

Дейтон-Кларк удивленно посмотрел на Эплби.

– То есть кому он выдал ключ первым, кому вторым и так далее? Не знаю об этом почти ничего. Разве что я стал предпоследним, и он сказал, что после меня остался только Готт.

– И это произошло позавчера около полудня?

– Да.

Эплби вновь умолк. Обед оказался полезным во всех смыслах. Только вот общая картина снова начала высвечиваться переливчато: то тут, то там. Вечером снова, очевидно, придется сказать Додду, что слишком много света…

Декан посмотрел на часы.

– У меня скоро встреча, мистер Эплби, так что мне придется поспешить. Нет ли у вас ко мне других вопросов или каких-либо дел?

– Одно дело имеется, – ответил Эплби и вынул из кармана загадочную ручку от рычага кресла для мытья. – Боюсь, что я должен снять отпечатки пальцев у всех членов Ученого совета колледжа.

Наконец-то в нем заговорил полицейский: произнося эти слова, Эплби ощутил, как исчезает послевкусие великолепно приготовленных вальдшнепов.

Дейтон-Кларк, разумеется, был захвачен врасплох.

– Отпечатки пальцев! – воскликнул он. – Ну конечно же! Однако я полагал, что нынче злоумышленники действуют в перчатках.

– Очень часто, и тогда мы оказываемся поставленными в тупик. Однако наши немецкие коллеги заявляют, что разработали способ получать отпечатки при использовании обычных перчаток. Взятие отпечатков (разумеется, с согласия субъекта) является рутинной процедурой, которую мы обязаны провести. Если возникнут возражения…

– Не возникнут, – твердым тоном прервал его декан. – Согласен, что это в высшей степени необходимо. Для начала мои… м-м-м… пальцы в вашем распоряжении. Остальные окажут такое же содействие.

И все же в голосе декана слышалась неохота и некое опасение, поэтому Эплби осторожно продолжил:

– В таком случае, мистер Дейтон-Кларк, если вы позволите направить сержанта…

Лицо декана тотчас озарилось радостью. Его волновало соблюдение приличий и субординации. Ему казалось немыслимым, что мистер Эплби, восседавший за «высоким столом» колледжа Святого Антония, станет обходить профессоров с краской и прикладывать их пальцы к полицейским карточкам. Для этого требовался подчиненный.

– Разумеется, мистер Эплби, разумеется. Весьма своевременное предложение. Это будет… м-м-м… совершенно в новинку. Вы уже с кого-нибудь сняли отпечатки?

– Только с трупа, – несколько обескураживающе ответил Эплби.

Затем, посмотрев на часы, он поднялся и приготовился откланяться. В завершение разговора декан учтиво осведомился, насколько удобно Эплби устроился в колледже Святого Антония. Однако его глаза задумчиво взирали на деревянную рукоятку, которую Эплби тактично придвинул к себе. Она походила на некую символическую дубинку.

Глава 10

I

Наиболее ярко консерватизм проявляется именно в наших университетах. Спустя долгое время после реформы наших церковных институтов средневековые обычаи и традиции продолжают жить в этих уважаемых заведениях. «Монахи» (как их ученые обитатели огульно названы в одном дилетантском труде по истории Римской империи) редко идут в ногу со временем. Они комфортно пребывают в том состоянии, которое экономисты называют «временным провалом». Они преподают потерявшие актуальность предметы давно устаревшими методами и упорно не приемлют блага современной эпохи как для себя, так и для своих жен и детей. На самом деле ученые мужи совсем недавно открыли для себя, что такое жены и дети, и лишь вчера узнали, что такое ванна. И лишь сегодня, несмотря на массу примеров со стороны их же студентов, они начинают осваивать автомобиль. Ни для кого не секрет, что покойный ректор Дорчестерского университета, скончавшийся за несколько месяцев до доктора Амплби, до конца своих дней придерживался убеждения, что удобства личного поезда перевешивали все опасности, связанные с близостью парового котла. Сам он всегда передвигался по железной дороге, причем только в дальних от локомотива вагонах.

Однако автомобиль все больше пробивает себе дорогу. Во-первых, в отличие от поезда (еще одна реалия, которую весьма поздно признали и только что терпят) он дает больше простора для фантазии. Это обстоятельство ласкает чувства и утешает ум пожилых ученых мужей. Как же восхитительно выехать ранним утром, намереваясь вдохнуть неповторимый запах залов Британского музея, и вместо этого завершить день у Биконсфилдского собора, задумчиво разглядывая эпитафию на надгробии поэта Эдмунда Уоллера: «Средь поэтов в свое время легко стать первым»! Чуть ранее на той же дороге, однако весьма далеко от Эйлсбери, есть место, особенно благоприятное для перемены планов. Боковая дорога поворачивает то ли на Бичестер, то ли на Тринг и через несколько километров приводит добровольного скитальца к превосходной, почти честертоновской таверне. Здесь можно превосходно пообедать и поужинать: тут подают борщ, не уступающий знаменитому блюду от NN, и шницель, который мог бы снискать похвалу знаменитого ресторатора Франца Захера. В карте вин присутствуют восхитительный кларет, настоящий токай и великолепный далматинский ликер. Таверну окружает дивный сад, прекрасный как летом, так и зимой. Если повезет, вы не встретите там ученого коллегу, разве что незнакомого и рассеянного книжника из академических пустынь Бирмингема или Гулля, в одиночестве размышляющего над свойствами функции четвертого порядка. Или же вам попадется более-менее преуспевающий романист из Лондона, прибывший на неделю для тщательной корректуры гранок. Единственными возмутителями пасторального спокойствия могут оказаться студенты, ибо они также с печальной неизбежностью открыли для себя этот рай на земле. Но даже студенты становятся более цивилизованными и смиряют свой буйный нрав под сенью таверны «Три голубя».

Теперь именно компания студентов захватила «Трех голубей». Мистер Эдвардс, мистер де Германт-Креспиньи и мистер Бакет сидели за остатками обеда, вполголоса обмениваясь изощренными непристойностями по поводу другого единственного обитателя таверны, некоего пожилого господина с пушистой бородой, шумно поглощавшего суп в своем углу, одновременно склонившись над толстым ученым томом. Не романист из Лондона, вполне возможно, ищущий уединения математик из Бирмингема и уж точно не наставник изысканных острословов из колледжа Святого Антония. Однако вскоре косые взгляды бородача, явно свидетельствовавшие о том, что до него долетали выражения, несовместимые с репутацией Святого Антония, а также желание раскурить трубки (что запрещалось в таверне «Три голубя») вынудили трио перейти в другое помещение. Там они принялись обсуждать то, что занимало их целый день.

– Нынче утром я закинул удочку в разговоре с Готтом, – объявил Майк, – однако он сумел увернуться. Я спросил его, кто, по его мнению, мог это совершить. Точнее, я спросил, кто это совершил. Он сказал, что убийца – наверняка старший констебль. Или, возможно, полоумная бабуля ректора, которую держали на чердаке, а она скреблась по ночам. Затем я попытался вызвать его на серьезный разговор, и он ответил, что занимается беллетристикой. Потом он попросил у меня совета касательно своей новой книги.

– Спросил у тебя совета?! – не поверив, воскликнул Хорас. – То есть он использовал тебя как подопытный образчик тупого читателя?

– Нет. Спросил совета. Насчет эпиграфа.

– Чего-чего?

– Эпиграфа. Ну, как в «Бесплодных землях» Элиота. «Своими глазами видел Сивиллу в Куме…»

– Вот осел! Неужели он просил тебя выдать строку-другую из Петрония для своего романчика?

– Не из Петрония. И не совсем строку. Понимаешь, он сочиняет отрывки из вымышленных ученых трудов и вставляет их перед каждой главой. Этакая научность. В этой главе у преступников брали срезы мозга и изучали их в гамма-лучах или чем-то таком.

– Прелесть, какая извращенность. И что ты выдумал?

– Я придумал название. «Статистические исследования двенадцати разновидностей мазохистских типов со склонностью к убийству». Автор – профессор Амплштейн из Гётеборгского университета. Это в Швеции. Готт принял название, но забраковал Амплштейна. И совершенно правильно. Это, как говорят, дурной вкус.

– И поэтому не подходит для плодов ночных бдений Готта, – с сарказмом заметил Хорас. – Куда, спрашиваю я вас, катится университет? Следующим номером станет Дейтон-Кларк, по-тихому сочиняющий рекламные заставки.

– Ты сказал «ночные бдения»? – спросил Дэвид, запоздало ударившись в педантизм. – Неверное выражение. Означает что-то, сделанное ночью.

– Вроде Амплби, – отозвался Хорас. – Его отделали ночью честь по чести. Лично я вовсе не уверен, что он не результат ночного бдения Готта.

Однако Дэвид пропустил эту остроту мимо ушей и достал карту.

– Судари мои, – сказал он, – давайте держать совет.

Все трое неуверенно уставились на карту.

– Вся штука в том, – начал Хорас, – что надо влезть в шкуру преследуемого. Майк, ты читал «Тридцать девять ступеней»? Куда более достойное чтиво, нежели жуткие творения дядюшки Готта. Так вот, есть там один персонаж, который хотел сойти за шотландского дорожного рабочего. И ему это удалось с помощью вживания в роль. Он думал и действовал как настоящий дорожник. В результате он прошел тщательнейшую проверку, устроенную агентами «Черного камня». Теперь нам предстоит выступить в роли преступника. Тогда мы сможем с полной уверенностью ткнуть пальцем в карту Дэвида и заявить: «Он вот здесь!»

– Все зависит от масштаба карты, – возразил Майк. – По-моему, он в Лондоне.

– Слишком далеко.

– Нет, не совсем. Прекрасное место спрятаться – залечь на дно, как говорится у них. Скорее всего, в клубе. Лондонские клубы молчат как рыбы, когда начинают что-то спрашивать об их членах. Это очень хорошо показано у Готта в его «Яде в зоопарке»…

Дэвид и Хорас тихо застонали.

– Как бы то ни было, – продолжал Дэвид, – разве у профессуры есть клубы? По-моему, нет. Разве что у стариков, которые собираются в заведении рядом с «Герцогом Йоркским». Город нам ничего не даст. Надо действовать в радиусе тридцати километров. Давайте посмотрим, что там имеется.

Он вооружился карандашом и вскоре объявил:

– Чуть не добирается до Сент-Неотса, захватывает Бигглсуэйд, проходит сквозь Хатфилд мимо Эмершема, потом сквозь Принцес-Рисборо, не доходит несколько километров до Кингсвуда и гораздо больше до Бичестера, потом рядом с Таучестером, сюда же включает Олни и идет чуть дальше…

– Понял! – вдруг вскричал Майк. – Мы все дураки!

– Олни и чуть дальше, – суровым тоном повторил Дэвид. – Не доходит до Рашдена и закругляется рядом с Сент-Неотсом. Так что там такое, Майк?

– Штука в том, – возбужденно затараторил Майк, – что мы сильно ошиблись в расчетах. Услышав об Олни, я сразу же подумал о Келмскотте.

– И какая же связь между Олни и Келмскоттом, дубина?

– Дело в английских поэтах, невежда. Теперь слушайте. Когда я был, по словам непосвященных, еще зеленым первокурсником, на каникулах я совершил паломничество в Келмскотт – литературное паломничество. И по дороге из Келмскотта в Берфорд мне попалась деревушка, название которой не помню. А сразу за ней стоял огромный особняк или вроде того, скрытый в глубине угодий. И как раз тогда, когда я проезжал, он и вышел.

– Кто вышел?

– Наш преследуемый, как изысканно выражается Хорас. И даже тогда, если вдуматься, он вел себя как преступник. Поскольку он начал, как говорится, тщательно меня изучать, а сам, по расхожему выражению, избегал посторонних взглядов. На самом деле он лишь высунулся и тотчас исчез, прежде чем я смог рассмотреть его лицо. Но я сразу же четко опознал его по манере держаться. Он ходит, прижав кулаки к плечам, словно какой-то уродец.

– Ты это серьезно? – поинтересовался Хорас.

– Отчасти. Я вспомнил об этом, услышав монотонное бормотание старины Дэвида. Разумеется, это бог знает где. Однако если моя ветхая колымага сподобится довезти нас туда, тогда едем быстрее.

Дэвид согласно кивнул. Хорас, развалившийся в любимой позе на ковре и окуривавший дымом спавшую кошку, поднялся на ноги, после чего троица вывалилась во двор. «Ветхая колымага» Майка, мощный новенький «Де Дион», стоивший любящей тетушке целое состояние, через мгновение грозно зарычала. Вскоре они резво мчались в сторону Фаррингдона, лихо рассекая бодрящий зимний воздух. Никто из них всерьез не верил, что в их действиях присутствовала какая-то цель: они просто развлекались и куражились, как это делают более-менее смышленые студенты. Все это великолепно: пообедать в «Трех голубях», прокатиться на лоне природы, опьянеть от ветра и скорости, словно герои Шелли, а в перерывах поиграть в замысловатую игру, ими же самими и придуманную. Вот в таком настроении он проехали Уонтадж.

Внезапно Майк отпустил сцепление и с такой силой ударил по тормозам, что Хорас зажмурился в ожидании неминуемой катастрофы. Но «Де Дион» лишь плавно сбавил ход и остановился. Перед ними стояло ничем не примечательное кирпичное здание с вывеской «Прачечная».

– Здесь мы кое-что купим, – объяснил Майк, вылезая из машины. – Вы можете ко мне присоединиться, если угодно, – вежливо добавил он.

Втроем они пересекли дорогу и зашли в душную и неприглядную контору, где восседала суровая дама неопределенного возраста, с подозрением взиравшая на них. Майк снял шляпу еще на улице. Теперь он поклонился точно так же, как каждый вечер проделывал это в роли псаломщика у «высокого стола» в Святом Антонии.

– Осмелюсь спросить, сударыня, в вашем заведении используют… э-э… корзины для белья?

– Корзины? Да, конечно.

– И, конечно, вы ими пользуетесь?

– Разумеется, мы пользуемся корзинами.

– Вы можете продать мне одну корзину?

– Продать корзину, сэр! У нас прачечная, а не корзинная мастерская. Лишних корзин нет.

– Сударыня, вы уверены? Дело весьма срочное. Позвольте объясниться. Моя двоюродная бабушка, вы ее, возможно, знаете, миссис Амплби из приюта Святого Антония, завтра отплывает в Индию. Она привыкла упаковывать обычные и стеганые одеяла вот в такие корзины. Буквально сейчас она обнаружила, что ее корзину изгрызли мыши, поэтому попросила меня…

– Мыши! – недоверчиво вставила осмотрительная дама.

– Попросила меня ей помочь. Как я понял, корзина обычно стоит пять фунтов…

Майк вытащил бумажник, а осторожная дама, больше не беспокоясь, вытащила корзину. Та представляла собой огромное плетеное изделие, запиравшееся на жуткую металлическую щеколду, две защелки и замок. Майк с озабоченным видом проследил за погрузкой корзины в багажник, расплатился с удивленной дамой, вынес ей благодарность от имени двоюродной бабушки, дал на чай и махнул рукой друзьям, что пора в путь. «Де Дион» с урчанием помчался дальше.

Хорас подумал, что Майк, возможно, и есть Аристотелев идеальный человек. Его развлечения отличались некой «божественностью». Однако расходы на корзину просто потрясли его.

– Зачем она тебе? – спросил он.

– Одна клетка для Баязета, – ответил Майк. Затем продолжил загадочным тоном: – Один град Римский, один покров для Солнца и Луны, один дракон для Фауста…

Накануне он с головой погрузился в изучение елизаветинской драмы и вскоре уже декламировал из Марлоу:

И там, в грязи болотной, я стоял

Все десять дней. И чтобы не уснул я,

Там монотонно били в барабан.

Кормили хлебом и водой – и это короля!

Скажите королеве Изабелле, что совсем иной

За честь ее во Франции сражался…

Хорас, сидевший сзади, стал стучать по корзине и вторить:

Я – Одиссей, я – сын Лаэрта сущий.

Я побеждаю всех благоразумьем,

Которое молва возносит до небес.

Живу я в Итаке, краю чудесном,

Что славится горою Неритон,

Под сенью кипарисов, охраняющей мои владенья…

Затем вступил Дэвид со строками из Пиндара, и состязание в цитировании классиков развеселило их еще больше. «Де Дион» победно рассекал воздух, и двое слушали песни третьего о дивном новом мире. В приподнятом настроении они прибыли в Лечлейд и остановились на площади, чтобы осмотреться. Вскоре друзья двинулись по узким переулкам и долгое время хранили полное и очень странное молчание.

– Теперь нам следует, – наконец произнес Дэвид, – столкнуться с грубой реальностью, с которой нас свели наши развлечения.

Именно так. В конце концов, именно в этих местах Майк однажды видел его…

– Вот, – вскоре объявил Майк, – та самая деревушка. А вон там дом.

Деревушка оказалась маленькой и ничем не примечательной. Дом представлял собой большое и мрачное строение, производившее отталкивающее впечатление: здание с облицовкой из грубого красного кирпича, чем-то напоминавшее прачечную и бросавшее вызов окружавшим его домам из серого известняка. Однако оно спряталось за обширным ухоженным садом и высокой кирпичной стеной. У сторожки рядом с открытой створкой ворот стоял велосипед почтальона.

– Полагаю, – сказал Дэвид, – что надо поспрашивать в деревне.

Майк задним ходом отогнал машину от сторожки, и они спрыгнули на землю. Деревня явно не относилась к густонаселенным. Они не увидели никого, кроме двух древних стариков, сидевших у стены дома и наслаждавшихся тусклым и неярким ноябрьским солнцем. Дэвид приблизился к старцам.

– Добрый день, – поздоровался он. – Мы немного заблудились. Не подскажете, как называется эта деревня?

Один из стариков энергично закивал головой.

– Вот-вот, – пробормотал он. – Огромные такие поросята. Вот уж верно, с детства таких не видывал. Вот уж верно.

Заключив, что это часть прерванного разговора, а не обращенные к нему слова, Дэвид спросил снова. На сей раз громче.

– Скажите, как называется это место?

Оба старика смотрели на него добрыми и понимающими взглядами. На второго, казалось, сейчас снизойдет озарение. Однако когда он заговорил, его слова стали продолжением прежней темы.

– Вот так и скажи! – произнес второй старец. – Так и скажи!

Хорас захихикал. Майк стал делать руками какие-то непонятные жесты. И тут первый старец вдруг осознал новый фактор окружающей среды.

– Это Ланнонтон, – сказал он.

– Лондониум! – тупо повторили Дэвид и Майк.

– Не-а! Не Лондониум, а Ланнонтон.

– А что, – спросил Майк, беря инициативу в свои руки и слегка переменив тему, – а что вон там за дом?

Он показал на вызывающе рыжий, похожий на прачечную дом, видневшийся за деревьями.

– Это Белый дом, – неожиданно мрачно ответил второй старец и сплюнул.

– Белый дом… А кто там живет?

Старцы тревожно переглянулись. Затем, словно повинуясь загадочному общему порыву, они с трудом поднялись на ноги. Да, это были глубокие старики с негнущимися коленями и скрюченными пальцами. Шатаясь, они заковыляли прочь. Первый тотчас же скрылся в доме, у стены которого они сидели. Второй поспешил к обветшалому строению по соседству. Однако на крыльце он вдруг остановился и с явным усилием повернул голову.

– Там ужасное пристанище порока, – проскрипел он. Затем сплюнул и исчез из виду.

Глядя на Хораса, Майк грустно покачал головой.

– И слышал я от старцев, что красота уплывает, словно воды… Ребята, давайте-ка отсюда уплывем.

И все трое довольно нерешительно двинулись назад, в сторону огромного дома.

– Надо зайти, – предложил Хорас, – и все разузнать.

– Хорас, – возразил Майк, – похоже, у этого дома дурная слава.

– Пошли-пошли, – подбодрил их Дэвид. – Он когда-то здесь шнырял. Возможно, шныряет до сих пор.

Велосипед почтальона все еще стоял у открытой створки ворот. Никто не заметил, как они вошли, однако они поверх живой изгороди мельком увидели, как почтальон с кем-то беседовал у задней двери сторожки.

– Вперед, – произнес Дэвид.

Дорожка извивалась среди кустарника. Вскоре они миновали поворот и увидели Белый дом. Точнее сказать, увидели огромное и кричащее красное сооружение, заметное с дороги, пристроенное, в свою очередь, к низкому и вызывающе белому зданию. Вместе они производили гнетущее впечатление. За домом и участком ухаживали, но без особой любви и усердия. Откуда-то из-за кустов послышались приглушенные голоса. Трио остановилось и принялось слушать.

Затем произошло нечто странное. Из дома выскочил человек и пустился бежать по изгибу дорожки. Но как только он заметил приближавшихся к нему трех незваных гостей, то буквально нырнул в кусты, судя по громкому хрусту, довольно густые, и скрылся из виду.

– Это он?! – вскричал Дэвид.

Все случилось внезапно.

– Конечно он! – прокричал в ответ Майк и наудачу двинулся вперед. Он не знал, почему именно «он», его охватил азарт.

Все трое неслись по дорожке, при этом Хорас издавал леденящие кровь звуки, подражая загонщикам на лисьей охоте. Беглец, прорвавшись сквозь несколько метров лавровых кустов, выскочил на извилистую тропинку и снова исчез. Однако было слышно, как он быстро ретируется по направлению к дому почти параллельно дорожке. Преследователи пустились за ним следом, вытянувшись в тонкую линию.

Однако вскоре тропинка раздвоилась, и чуть впереди обе дорожки снова разветвлялись. Их окружали высокие и плотные заросли кустарника. Бежавший впереди Хорас остановился и придержал остальных.

– Чтоб тебя! – воскликнул он. – Да тут прямо лабиринт какой-то!

Он угадал. Беглеца почти не было слышно, словно его и преследователей разделяло несколько слоев живой изгороди.

– Разделимся! – вскричал Майк, подпрыгивая от нетерпения.

– Нет, – возразил Дэвид, – пойдем вместе. Тогда по любому шуму мы узнаем, что это точно он.

Дэвид обладал блестящим умом – в конце учебного года он станет лучшим студентом курса. Все трое покорно сбились в кучу и двинулись вперед, постоянно останавливаясь, чтобы определить, откуда исходит шум, издаваемый беглецом. Иногда он слышался впереди них, иногда позади, то громче, то тише. Но вскоре преследователям стало ясно, когда они огибали внезапные углы лабиринта, что они заблудились. Иначе и быть не могло, если преследуемый шел по каким-то своим ориентирам. Наконец звуки смолкли, когда трио, в последний раз завернув за угол, оказалось на небольшой площадке. Это был центр лабиринта.

– Вот так штука! – ахнул Хорас. – Он улизнул, и нам долго придется отсюда выбираться.

Однако Дэвид указал рукой вперед и побежал. В центре площадки возвышалась небольшая платформа с приставленной к ней лестницей, представлявшая собой нечто вроде вышки, откуда можно было направлять потерявшихся в лабиринте. Дэвид в одну секунду взлетел наверх.

– Вижу его! – крикнул он вниз. – Он почти вышел. Слушай, Майк, у тебя бумага есть? Мы его сейчас загоним. Вы вдвоем станете ловить, а я вас направлять. Пометьте бумажками путь, чтобы я смог идти за вами.

План получился прекрасный, но требовавший массы времени. Уже начало смеркаться, и из своего «гнезда» Дэвид едва мог различить тропинку, выводящую из лабиринта. Ему понадобилось около двадцати минут, чтобы вывести друзей, и пять минут, чтобы выйти самому по бумажным меткам. Наконец они снова оказались втроем на подъездной дорожке чуть дальше от дома, чем когда начали преследование.

– Не получилось, – сказал Хорас.

– Вернулись в точку отсчета, – констатировал Майк.

– Пошли к сторожке, – скомандовал Дэвид. – Похоже, он вчистую оторвался от нас. Живей!

Туда юноши и направились. Едва заметив ворота, они услышали впереди голос, изрыгавший изощренные проклятия. Обладателем голоса оказался почтальон, оплакивавший исчезновение своего велосипеда.

– Быстрей! – заревел Дэвид, и все трое ринулись к дороге, боковым зрением увидев оживленно жестикулировавшего почтальона, напуганную и изумленную женщину у сторожки и то ли садовника, то ли конюха, спешившего к ним по боковой тропинке. На пустой дороге велосипедиста они не увидели. И в самом деле, он мог укатить добрых двадцать минут назад. Почтальон, похоже, только что обнаружил пропажу: после разговора он, скорее всего, зашел освежиться.

– Куда? Вот в чем вопрос! Куда? – в отчаянии прокричал Майк, когда вместе с друзьями несся к машине. Однако ответ оказался весьма неожиданным: в виде появившихся двух старцев. Да, это были те самые глубокие старики с негнущимися коленями и скрюченными пальцами. Однако они довольно быстро ковыляли по дороге, размахивая своими кривыми палками и неистово крича дуэтом:

– Туда он укатил, туда укатил, жельтмены! Туда укатило исчадие порока! – И они показали на узкую проселочную дорогу.

Через мгновение «Де Дион» грозно урчал. В следующую секунду он с ревом мчался по дороге.

– Если не ошибаюсь, – прокричал Майк, перекрывая шум мотора, – этот проселок ведет прямо к дороге Лечлейд – Берфорд. Туда километра три. Мы его догоним.

Его расчет оказался верным. Дорога недолго петляла между низкими живыми изгородями, время от времени открывая взору голые поля. Казалось, что беглец действительно поехал прямо по ней. Дэвид изучал карту, и когда машина притормозила у главной дороги, он определил, где они находятся.

– Налево в Лечлейд, – сказал он. – Километра через полтора развилка на Бэмптон и Истлич. Направо в Берфорд, без развилок до дороги Уитни – Нортлич, что проходит рядом с деревней. Я за Берфорд.

– Секундочку! – воскликнул Хорас – Вон полисмен, который наверняка нам все расскажет.

Очень дородный полицейский медленно ехал на велосипеде со стороны Берфорда. Дэвид обратился к нему:

– Послушайте, констебль, вам на этой дороге не встретился никто на велосипеде?

Преисполненный достоинства, дородный полисмен медленно слез с велосипеда.

– Да, – ответил он, – встретился.

Еще раз внимательно обдумав заданный ему вопрос, он, по всей видимости, увидел новый поворот дела.

– Подумать только, – добавил он, – это же был велосипед Уилла Пэрротта.

С этими словами констебль погрузился в раздумья.

– Уилл Пэрротт – это почтальон? – спросил Дэвид.

Полисмен кивнул:

– Но ехал на нем не Уилл.

Он снова задумался над своим наблюдением, и в его сознании начали рождаться неясные версии и смутные аналогии.

– Подумать только, – медленно повторил он, – тот парень крутил педали изо всех сил. Может статься…

Его слова прервал внезапный рев двигателя. «Де Дион» сорвался с места и пулей помчался в сторону Берфорда. Дородному констеблю понадобилось несколько секунд, чтобы осознать произошедшее. Затем его словно озарило:

– Это же бандиты из Ланнона! Они залетели в наши края!

Он развернул велосипед и пустился в погоню.

Короткие ноябрьские сумерки отступили под натиском вечера. Вот-вот в домах зажгутся огни. Всматриваясь вперед, Майк и Дэвид почти ничего не видели. И тут вдруг Хорас, сидевший сзади в компании корзины, крикнул:

– Ребята! У нас на хвосте другая банда – огромный мощный «Роллс». Поглядите.

Все обстояло именно так. Майк ехал довольно быстро, однако через несколько мгновений огромный серый «Роллс-Ройс» вынырнул из сумерек и поравнялся с ними. Он нетерпеливо загудел и ослепительно замигал фарами. Майк чуть свернул, чтобы дать ему проехать, и в ту же секунду нажал на газ. Водитель «Роллса» явно спешил, но не торопился расстаться с жизнью. Он пристроился сзади, и машины помчались по дороге друг за другом.

Видимость падала с каждой минутой. Настал час, когда от фар стало мало толку. Вдруг впереди показалась берфордская развилка. Очевидно, не обошлось без телефона, поскольку поперек дороги стояли три полисмена. А между машинами и полицейскими мчался беглец, пригнувшись к рулю и бешено крутя педали. В следующую минуту все смешалось. Велосипедист поравнялся с полицейскими, двое из них расступились, раздались крики, произошло замешательство. А беглец, жутко виляя, прорвался через кордон и помчался через развилку к Берфорд-Хиллу. В следующее мгновение полисмены отпрыгнули на обочину и пропустили мчавшиеся машины. Однако Майк, относившийся к вождению очень серьезно, заметил главную дорогу и притормозил. Когда машины проскочили развилку, велосипед оказался чуть впереди и катился вниз по крутому склону.

– Мы его догоним! – вскричал Хорас.

– Если от него что-то останется, – хмуро ответил Майк. – Он мчится сломя голову.

Он оказался прав. Майк ехал по крутой улочке Берфорда настолько быстро, насколько это позволяла большая машина с исправными тормозами. Однако он едва нагонял велосипедиста, который безумно рвался вперед, словно за ним мчалась сама смерть. Каким-то чудом ему удавалось сохранять равновесие. Но через несколько секунд все было кончено. Слева промелькнула таверна «Ягненок», справа – церковь, дорога стала ровной и повернула к мосту. Беглецу как-то удалось проехать его. «Де Дион» поравнялся с ним и крылом столкнул его в кювет. Погоня прекратилась…

– Это не он! – воскликнул Майк, глядя на неподвижного рыжеволосого человека, лежавшего в кювете. Майку была известна вполне деликатная причина утверждать это.

– Это какой-то сумасшедший, – вполголоса произнес Дэвид, глядя в пустые глаза рыжеволосого мужчины.

– А там был сумасшедший дом, – заключил Хорас, вспомнив мрачное строение из красного кирпича, известное как Белый дом…

Взвизгнув тормозами, рядом с ними остановился серый «Роллс-Ройс». Оттуда выскочил взволнованный, но не потерявший присутствия духа небольшого роста человек, по виду военный врач.

– Он ранен?! – вскричал он. – Его светлость ранен, чтоб его?!

С этими словами он спрыгнул в кювет и начал беглый осмотр.

– Его светлость, – грустно пробормотал Хорас. – Вот так приехали.

Тем временем коротышка доктор выскочил из кювета.

– Ничего не сломано. Несколько царапин, легкое потрясение, и все. Йейтс! Дэвис! Помогите его светлости сесть в машину! Оставьте велосипед этого идиота почтальона там, где лежит. Черт бы побрал этих полисменов: ребенка не могут остановить на детском велосипеде. Чуть шею себе не сломал. Роджерс! Разверните машину. Итак, господа…

«Господа» с опаской взирали на хранителя его светлости. Они пребывали в явной неуверенности относительно того, что произойдет дальше. Однако коротышке доктору и в голову не пришло, когда он увидел трех респектабельных молодых людей и более чем респектабельный автомобиль, что перед ним главные злодеи и виновники происшествия.

– Весьма обязан вам, господа, за ваше… э-э… своевременное вмешательство и помощь. Позвольте объяснить обстоятельства дела. Лорд Паклфилд – один из моих пациентов. Я – доктор Гоффин из Белого дома. Он весьма нервный субъект: чуть что не так, он сбегает. Не представляю, что его спровоцировало на этот раз. Ворота открыты! Почтальон – болтун! Это больше не повторится, черт подери. Йейтс! Дэвис! В машину!

С этими словами доктор Гоффин учтиво приподнял шляпу (Майк ответил своим коронным поклоном) и запрыгнул в «Роллс-Ройс». Через мгновение лорд Паклфилд и его челядь с ровным урчанием скрылись в сгущавшейся темноте.

Хорас задумчиво постукивал пальцами по корзине. Дэвид вытащил трубку. Майк достал часы.

– Без четверти шесть, а до дома неблизко. Можем успеть к общему ужину, если поторопимся.

Предложение было высказано без особого энтузиазма и встречено столь же вяло.

– Ставлю десять шиллингов, если опоздаем, – добавил странствующий псаломщик.

– Ты уже разорился на пять фунтов, – грубовато заметил Хорас, в очередной раз хлопнув по корзине. – Еще десять шиллингов для тебя погоды не сделают. По-моему, надо ехать отсюда и как следует поесть.

Дэвид раскурил трубку.

– Всегда есть «Три голубя», – произнес он.

Приняв решение, все трое двинулись к машине. Через минуту они уже мчались к развилке у Фулбрука. Когда друзья приблизились к подъему, по которому недавно спускались, в свете фар мелькнула величественная фигура, слезшая с велосипеда и рассматривавшая лежавшее в кювете транспортное средство. Это был дородный констебль. Он, очевидно, разминулся со своими коллегами на вершине холма. Констебль пытался разгадать какую-то непостижимую загадку.

II

Огромный «Де Дион», покрытый грязью, но не посрамленный, подкатил к зданию с тускло светящейся вывеской «Три голубя». В гостиной путешественников ждали горящие камины, уютный отблеск свечей и легкий аперитив. Фантазия дня закончилась, к счастью, без жертв, которые в какой-то момент казались неизбежными. Дэвид вернулся к Пиндару, Хорас погрузился в раздумья, Майк прикидывал в уме меню ужина. Они приехали чуть раньше, так что можно было с удовольствием подождать.

В «Трех голубях» все всегда складывалось к лучшему. Аперитив выпит, ода закончена, раздумья рассеялись. Наступил момент, когда ожидание сменяется нетерпением. В дверях показался официант и пробормотал долгожданное «Кушать подано». Все трое лениво поднялись с кресел, и Майк одним предложением развеял все заботы дня:

– Знаете, ребята, мне не очень-то хотелось поймать его.

Они первыми вошли в уютно освещенную таверну и успели прикончить копченую семгу, когда там появился еще один посетитель. Им оказался бородатый старичок, которого они обсуждали за обедом. На сей раз он был без книги и неспешно прошел к своему столику, весьма странным образом прижав сжатые кулаки к плечам…

– Вот это да!

Майк разразился таким жутким утробным воплем, что бородатого старичка как ветром сдуло.

– Убежа-а-а-ал!

Последовавшая за этим сцена стала уникальной в истории сего добропорядочного заведения.

Глава 11

I

Сыщик должен уметь чувствовать добычу. Эплби догадался, где она, но искал не в том месте. Однако он с осторожностью воспринимал тот факт, что «добыча» не в том месте обязательно представляет собой отвлекающий маневр: он может лишь казаться таковым, но след взят верно.

Сказать точнее, «добыча» оказалась не столько не в том месте, сколько не в то время. Всего лишь час спустя после обнаружения тела Амплби два члена Ученого совета колледжа Святого Антония, Готт и Кэмпбелл, встретились в одном и том же месте на Лутон-роуд. Это могло произойти случайно, это могло оказаться умыслом. Во втором случае цель подобного маневра представлялась весьма туманно. Все это требовало расследования, и именно туда Эплби намеревался отправиться, когда сказал Додду, что хочет совершить прогулку. Теперь он быстро шел по Школьной улице и напряженно размышлял над первым обстоятельством, которое следовало принять во внимание.

В тот вечер, когда произошло убийство, Кэмпбелл отправился в клуб «Чиллингворт» в Стоунгейте. По его словам, он прибыл туда до того момента, когда Амплби последний раз видели живым, и оставался там до без десяти двенадцать. Это составляло его алиби на предмет убийства, которое в любом случае следовало проверить. С этого он и начнет.

Со стороны Стоунгейта к входу в клуб ведет короткий проход между домами. Он кончается чахлым двориком с убогим фонтанчиком и маленьким бассейном. Все это занимает площадь полтора-два квадратных метра и известно членам клуба как «сад». Обдумывая свои действия, Эплби решил, что тайно проникнуть в «Чиллингворт» практически невозможно: он сразу же наткнется на сопротивление секретаря. Оценивая этот план, он позвонил в дверь.

Секретарем оказался респектабельный молодой человек с безукоризненными манерами. Удостоверение Эплби вызвало с его стороны заверения в том, что клуб окажет всяческое и скорейшее содействие. Тем не менее секретарь высказал опасение, что расследование передвижений членов клуба в пределах здания требует санкции председателя. Можно ли поговорить с председателем? К сожалению, нет. Лорд Паклфилд несколько нездоров, и на некоторое время доктора запретили ему заниматься делами клуба. Исполняющий обязанности председателя? Да, конечно. Безусловно, полномочий доктора Краммлза будет достаточно. Позвонить доктору Краммлзу? Инспектор, очевидно, понимает, что это не телефонный разговор…

Эплби привык преодолевать подобные церемониальные препятствия и через час с небольшим получил почти всю необходимую информацию от прислуги. Что же до передвижений Кэмпбелла, то его интересовали временные рамки. Кэмпбелл прибыл в десять пятнадцать. Около десяти тридцати ему подали что-то выпить в курительную. Через несколько минут с бокалом в руке он вошел в ломберный зал и сел за партию в бридж. Игра продолжалась до половины двенадцатого, после чего Кэмпбелл минут десять беседовал с кем-то из игроков. Однако ровно без четверти двенадцать он надел пальто и шляпу и вышел из клуба. Гардеробный не сомневался относительно времени его ухода: прежде чем встать, Кэмпбелл взглянул на часы, и поэтому гардеробный тоже бросил взгляд на циферблат. Более того, была еще одна причина, по которой он все запомнил. Кэмпбелл вышел через дворик. Однако он, очевидно, что-то забыл в клубе, поскольку через минуту его снова видели в здании. После этого он почти сразу же вышел, на сей раз окончательно, через боковую дверь, выходящую прямо на Стоунгейт чуть севернее.

Описание выходило достаточно подробным, и Эплби не почувствовал досады, когда ему не удалось получить более детальной картины по нескольким интересовавшим его временным меткам. Представлялось почти невероятным, насколько подробно в памяти прислуги запечатлелись обычные передвижения члена клуба несколько вечеров назад. Эплби был почти уверен, что напал на верный след. Погруженный в свои мысли, он вышел на Стоунгейт так же, как Кэмпбелл, и свернул налево на Лутон-роуд. Следующий визит предстоял к сэру Теодору Пику, а затем в расположенную по соседству «Зеленую лошадь». Именно эта топографическая раскладка и составляла основу нынешних перемещений Эплби. По карте города, взятой им у Додда, выходило, что «Зеленая лошадь» стояла почти впритык к дому именитого ученого. А «рекогносцировка» на месте, как он надеялся, окончательно все разъяснит.

Он не ошибся. Вход в «Зеленую лошадь» был через дворик. А сам дворик с одной стороны выходил на широкую улицу, а с другой – на тихую пригородную аллею. Ближайшим зданием был «Бервик Лодж», дом сэра Теодора. На какое-то мгновение Эплби представил, как это место выглядит в темноте. Затем он взбежал по ступенькам «Бервик Лоджа» и постучал в дверь.

II

В городе много уважаемых и почтенных людей, а в его пригородах живет множество ученых преклонного возраста. Этот факт не сразу бросается в глаза, поскольку, закончив преподавать в колледжах, они не разрывают своих связей с ними. Однако вон в той ничем не примечательной вилле девятнадцатого столетия обитает седобородый старец, помнящий выход в свет первого издания «Лукреция» Лахманна. Через дорогу, в доме с псевдотюдоровской облицовкой, живет историк, в свое время споривший с Гротом. Чуть дальше – еще один старик, которого в детстве гладил по головке сам великий Нибур… Более того, это поколение почтенных ученых мужей обладает одной особенностью. Они являются сыновьями и внуками ученых, которые, посвятив долгую жизнь распространению знаний человечества и около девяноста лет почувствовав первые признаки умственного одряхления, удалились от своего интеллектуального промысла под сень домашнего очага, предавшись радостям семейной жизни. Таким образом, получается, что человек, помнящий Лахманна, также помнит рассказы своего отца о Порсоне, а получивший благословение Нибура хранит в своей памяти забавные истории о Бентли, Хайнсии и Фоссе. Дальше связь поколений становится не такой прочной, пока не исчезает вместе с папой Львом Десятым и Эразмом Роттердамским в сумерках XV века. Такова традиция университетских знаменитостей. А из всех живущих знаменитостей сэр Теодор Пик являлся старейшим и почтеннейшим, наиболее погруженным в ученые премудрости и по праву осеняемым отблесками золотого века античных Греции и Рима.

Эплби обнаружил его в маленькой полутемной комнате, окруженного штабелями книг и рукописей. И спящего. Или то спящего, то просыпающегося, поскольку время от времени глаза этого почти бесплотного старца то открывались, то закрывались. Однако открывались они для того, чтобы расшифровать фрагмент из лежавшего на столе папируса. После дешифровки тонкая рука делала пометку, прежде чем глаза снова закрывались. Эплби показалось, что перед ним некий одушевленный символ учености.

Сэр Теодор наконец заметил его присутствие, но едва ли заметил в нем полицейского. Скорее всего, наш герой показался ему молодым ученым, только что с отличием окончившим университет и прибывшим за консультацией касательно темы дальнейших исследований. Сэра Теодора с большим трудом удалось увести от обсуждения Аристарховых текстов Гомера к рассмотрению часто упоминаемого субъекта по фамилии Кэмпбелл.

– Кэмпбелл, – твердо произнес Эплби. – Кэмпбелл из колледжа Святого Антония!

Сэр Теодор кивнул, а затем покачал головой.

– Способный, – пробормотал он, – способный, вне всякого сомнения. Однако нам едва ли интересна его сфера, не так ли? Амплби – единственный в Святом Антонии. Советую вам обратиться к Амплби. Как жаль, что он увлекся этими антропологическими фантазиями! Вам знакома его работа о Валерии Харпократии?

– Кэмпбелл… приходил… к вам… во вторник… вечером? – спросил Эплби.

– А вот вам следует всерьез заняться Харпократием, – продолжал сэр Теодор. – Он сохраняет, как вам известно, довольно обширные выдержки из аттических и эллинистических историков, из Андротиона, Фанодемия, Филохора и Истрия… Не говоря уж о таких историках, как Гекатей, Эфорий, а также Теопомпий, Анаксимен, Марсиас, Кратерий…

Эплби предпринял еще одну попытку.

– Да, – с нажимом произнес он. – Да, Харпократий. О Харпократии… Кэмпбелл… говорил… здесь… во вторник… вечером?

Лицо сэра Теодора выразило какое-то смутное удивление.

– Бог мой, нет, – ответил он. – Боюсь, что Кэмпбелл ничего об этом не знает. Он просто принес рукопись для журнала. Мы иногда выделяем немного места для подобных вещей. Пробыл здесь всего несколько минут. А теперь, если вам нужны рекомендации для работы за рубежом…

Сэр Теодор Пик был выдающимся ученым, но уж очень утомлял. Эплби почтительно откланялся и отправился в «Зеленую лошадь». Его посещение имело и другие цели, помимо служебных.

III

Эплби вернулся в свои апартаменты в колледже в половине девятого вечера. Его визит в «Зеленую лошадь» отнюдь не стал завершением изысканий. За ним последовали разговоры с удивленными и неуверенными служащими, телефонограммы старшему проктору и вице-канцлеру, недолгие беседы с похожими на боксеров людьми, сжимавшими в руках котелки… Однако вечер закончился прекрасным ужином с инспектором Доддом, и непринужденный разговор на отвлеченные темы продолжился бы, если бы добросовестному констеблю не пришлось срочно отбыть по делам службы. Дело о кражах вступало в решающую фазу. И вот Эплби, немного отдохнув, спешил уединиться в своих комнатах, чтобы тщательно обдумать то, что ему удалось разузнать за день. Однако, открыв дверь, он замер на пороге. Сидя у камина так же, как он сам ждал Поунолла тем утром, его ожидал мистер Джайлз Готт.

Восхищение Майка своим наставником было вполне понятно. Готт обладал весьма приятной внешностью. Когда он двигался, то делал это с изяществом, когда говорил, он очаровывал, когда говорил долго, он заинтересовывал. Но более всего – он обезоруживал. Казалось, он говорил всем: «Просто я человек более удачливый в жизни, более возвышенный, более физически крепкий и более талантливый, чем вы. Однако заметьте! Это вас ничуть не раздражает, напротив, вы в восхищении».

Мистер Готт легко поднялся навстречу хозяину. И ничего не сказал. Однако он посмотрел на Эплби с некой эксцентричной, притягательной фамильярностью, свойственной очень немногим, тем, кто может себя так вести без малейшего намека на грубость или дерзость. В его случае она почти что завораживала.

Эплби не видел никакой причины менять предложенные правила игры. Не говоря ни слова, он уселся по другую сторону камина и набил трубку. Когда он заговорил, его первая реплика выглядела тщательно обдуманной, дабы соответствовать несколько странным обстоятельствам встречи.

– Так, значит, – произнес он, – вы библиограф?

Готт набивал свою трубку и лишь усмехнулся в ответ.

– Вы – профессиональный библиограф, – назидательно продолжал Эплби, – что столь же хорошо, как и быть сыщиком. Вы с научной точки зрения рассматриваете содержание книг и способны с помощью сложных сопоставлений мельчайших свидетельств обнаружить подлог, присвоение, плагиат, руку того или иного субъекта в тексте, вставку здесь, искажение там. И все это через сто лет. Например, с помощью чисто детективной методики вы открыли в пьесах Шекспира одну особенность: их автор никогда не переставал учиться…

Эплби сделал паузу, чтобы раскурить трубку.

– И эту методику или, по крайней мере, способ ее разработки вы применили (как мне сказали) к сфере преступлений. Книги Пентрейта являются лучшими в своем жанре: в них сочетаются резвая фантазия и логическая обоснованность и мотивация. Полагаю, что с профессиональной точки зрения вас должно весьма заинтересовать фантастичное и мотивированное убийство доктора Амплби, не так ли?

Готт покачал головой:

– Мистер Эплби, вы сами в это не верите. Среди всех печальных головоломок, которые вы разгадываете в этом деле, существует один-два точных факта. И вам известно, что хотя, к моему великому смущению, я и пишу уголовные романы, я не планировал это реальное убийство.

– Но я знаю, что вы что-то планировали.

– Конечно. Однако вспомните «Дон Жуана». «Я ничего не замышлял – всего лишь чуть развлечься». Что вы думаете по этому поводу?

– Я думаю, что опасно искать веселье рядом с убийством. И я считаю, что не пристало делать убийство предметом беспристрастного созерцания. Не пристало входить в воровской притон и просто интересоваться убийством. Возможно, я сентиментален, но в данном случае это еще и нечестно.

Готт внимательно слушал.

– Да, – мрачно произнес он после небольшой паузы, – все это так. Однако мои дела, знаете ли, не имеют к убийству никакого отношения.

Эплби вдруг с жаром произнес:

– Мистер Готт, я нынче целый день посвятил разбору ваших дел, а до этого довольно долго размышлял над ними. И получается, что в этом деле я сталкиваюсь с дефицитом времени.

Однако эти слова лишь слегка вывели Готта из равновесия.

– И как вам понравилась в «Зеленой лошади» горькая настойка, мистер Эплби? Как вам сэр Теодор, а? Полагаю, вы прекрасно поработали и добились неких результатов?

Его смех звучал издевательски, но в то же время дружелюбно. Его слова содержали в себе и признание, и вызов.

– Да, – ответил Эплби, – я добился результатов. Это не составило особого труда.

– Ах вот как! – отозвался Готт. – Не угодно ли изложить вашу версию?

Эти слова он произнес нахально, но с какой-то очаровательной небрежностью, и нельзя было отрицать, что Эплби начал испытывать к нему определенную симпатию.

– Я изложу вам свою версию с первого подозрения до доказательства. Первое подозрение было чисто случайным. Я не очень сильно интересовался чьими-то перемещениями около полуночи во вторник. Мне не следовало бы интересоваться вашими передвижениями. Однако мой скромный коллега, чуть раньше получивший задание проверить вас, в действительности проследил за ними или тем, что ему представилось таковыми, настолько тщательно и внимательно, насколько смог.

В одиннадцать сорок младший проктор находился в «Городском кресте». Сразу после этого он пошел по Стоунгейту. В полночь он был в «Зеленой лошади». По странному стечению обстоятельств другой профессор Святого Антония, мистер Кэмпбелл, заявил, что двигался в том же направлении в тот же поздний час. Этого совпадения оказалось достаточно (боюсь показаться вам ненаучным), чтобы привлечь мое внимание и обратиться к карте. А карта выглядела достаточно убедительно, чтобы сподвигнуть меня на прогулку. А прогулка продемонстрировала мне, почему Кэмпбелл посетил сэра Теодора Пика примерно в то же время, когда младший проктор посетил «Зеленую лошадь».

Эплби умолк. Его гость с легким любопытством смотрел на него сквозь облако табачного дыма.

– Мистер Готт, вы и Кэмпбелл выстраивали себе алиби в ночь убийства Амплби, однако касательно собственно убийства вы выстроили их не на то время. Ваше алиби опоздало на час.

– Странно, – сказал Готт. – Однако не могли бы вы подробнее рассказать, как вы до этого додумались? Мне нравится ход ваших мыслей.

– Когда я вспомнил, – тихо ответил Эплби, – как движется прокторская процессия, все стало совершенно ясно. Проктор и помощники не идут группой, помощники следуют за ним где-то метрах в двадцати. Когда он входит в здание, они остаются снаружи, пока их не вызовут.

– Похоже, церемония вам знакома, – сухо прервал его Готт. – Продолжайте, прошу вас.

– Вы с Кэмпбеллом назначили одиннадцать сорок пять некой точкой отсчета. С одиннадцати пятнадцати до одиннадцати сорока пяти ваши алиби являлись подлинными. То есть каждый из вас находился там, где якобы находился: Кэмпбелл – в клубе, вы – на обходе города. Но в одиннадцать сорок пять вы пошли по Стоунгейту, и в то же время Кэмпбелл появился у входа в «Чиллингворт». Ваши помощники видели его, так уж вышло, что они его узнали, но в этом не было ничего предосудительного. Вы поприветствовали друг друга, и Кэмпбелл сделал вид, что уводит вас обратно в клуб. Ничего странного: во время подобного визита помощники просто подождут на улице. Однако оказавшись в ведущем к клубу проходе между домами, вы сняли свою прокторскую мантию и передали ее Кэмпбеллу. Потом вы просто затаились, пока Кэмпбелл, свернув мантию, прошел через клуб, после чего надел ее на себя и вышел на Стоунгейт через другую дверь, чуть севернее. И вот младший проктор снова зашагал впереди своих помощников. Если бы кто-то узнал его на улице, ему бы и в голову не пришло, что Кэмпбелл не замещает проктора самым банальным образом.

– Читаться будет на одном дыхании, – пробормотал Готт.

– Теперь в «Зеленую лошадь» и к сэру Теодору. Помощники, как обычно, ждут снаружи. Кэмпбелл заходит в таверну и примерно минуту осматривается там, будучи в мантии. Все вроде бы знают, что проктор побывал в «Зеленой лошади». Не так уж это и важно, поскольку это знают помощники. Или думают, что знают. Затем Кэмпбелл снимает мантию, выходит с другого конца двора, и через пару минут установлено, что Кэмпбелл, настоящий Кэмпбелл, в полночь нанес краткий визит сэру Теодору. Два твердых алиби: одно сфабрикованное, другое, так сказать, сфабрикованно-подлинное.

– А отход? – тихо спросил Готт.

– Кэмпбелл снова в «амплуа» проктора показывается в арке двора, делает знак помощникам, разворачивается и идет назад, мимо дома сэра Теодора. Затем помощники идут с ним до Святого Антония. И последнее. С подобных обходов, как вам известно, вы обычно возвращаетесь через турникет на Школьной улице. Но в тот раз вы вернулись в колледж через главные ворота в переулке Святого Эрнульфа, самым банальным образом постучав к привратнику, чтобы он вас впустил… О да, это были действительно вы. Кэмпбелл свернул в переулок со Школьной улицы, и вот вы у порога. Быстрая передача мантии, и Кэмпбелл неспешно отправляется к себе домой. А вы, скажу я вам, доходите до главных ворот, ждете помощников и с самым серьезным видом снимаете шляпу. Они в ответ снимают свои котелки. «Спокойной ночи, мистер Готт!» Вы стучите к привратнику. И опять: «Спокойной ночи, мистер Готт!..» В действительности же с примерно одиннадцати пятидесяти до двенадцати двадцати вы могли делать все, что вам заблагорассудится, и все это время вам создавалось прекрасное алиби. Было довольно печально тратить время (бесплодно, как видите) на черновой хронометраж событий, которые бы столь прекрасно вписались в книгу!

С этими словами Эплби довольно угрожающе посмотрел на знаменитого романиста. Готт задумчиво попыхивал трубкой.

– Весьма хитроумно, – ответил он, – но не чересчур ли экстравагантно? Конечно, вы могли продумать все гораздо лучше, нежели Кэмпбелл и я. А? Пока вы не соберете хоть какие-то свидетельства, это выглядит голословно. Не так ли? Например, найдете кого-то, кто видел меня там, где я не должен был находиться. Или кого-то, кто видел Кэмпбелла в прокторской мантии. А вы подумали о мотиве, лежащем в основе всех этих удивительных трансформаций? Собирались мы убить Амплби в полночь и нам кто-то помешал? Или нас кто-то опередил?

– Возможно, – ответил Эплби, – это не имело никакого отношения к Святому Антонию. Мой здешний коллега Додд занимается серией краж со взломом в пригородах. Возможно ли, мистер Готт, что вы руководите действиями банды?

Готт рассмеялся чуть сдавленно.

– Вы думаете, что я взломщик?

– Да, думаю.

– В пригородах?

– Нет. – Наступило короткое молчание, после чего Эплби добавил: – А теперь позвольте услышать вашу версию.

– Знаете, если бы она и существовала, то излагать ее, возможно, следует не мне.

Снова воцарилось молчание, во время которого Эплби размышлял, как дальше поступить с этим симпатичным, спокойным и упрямым субъектом. Поуноллу он почти явно грубил – жуткая тактика. Однако инспектор сомневался, что ему удастся многое выжать из Готта с помощью нажима… На этом месте ход его мыслей прервался. Из-за двери гостиной вдруг раздались короткие удары и скрип, после чего послышался громкий стук, будто что-то упало, и топот быстро убегавших ног. Эплби рванулся к двери и распахнул ее. В маленьком вестибюле стояла огромная плетеная корзина для белья.

Готт тоже встал и подошел к двери, и какое-то мгновение они оба молча рассматривали странный предмет. В наступившей тишине раздались довольно странные звуки.

– По-моему, – сказал Эплби, – надо ее открыть.

И он принялся поднимать массивную металлическую щеколду, державшую на запоре крышку корзины.

Есть что-то в высшей степени абсурдное в зрелище, которое являет собой человек в корзине для белья. Это было прекрасно известно Шекспиру, когда он сочинял «Виндзорских насмешниц». Из корзины появилось нечто вроде призрака Фальстафа, Фальстафа в изрядно потрепанном театральном костюме и гриме. Ибо по лицу призрака стекала краска, а на алом ухе болтались остатки накладной курчавой бороды.

Эплби среагировал моментально. Он протянул руку, чтобы помочь призраку выбраться, и мягким голосом спросил:

– Мистер Рэнсом, я полагаю?

Глава 12

Мистер Рэнсом ушел, чтобы принять ванну и покопаться в кладовке. Как он мрачно заметил, ему не удалось поужинать. А мистер Готт остался давать объяснения.

– Теперь, полагаю, – начал он, – можно рассказать всю историю. Вы, несомненно, слышали о деле с бумагами Рэнсома, которые Амплби держал у себя? Так вот, Рэнсом вернулся в Англию месяц назад, разъяренный тем, что Амплби не выслал ему эти материалы. И вместо того чтобы открыто явиться в колледж, он остался в городе и вызвал Кэмпбелла. Они с Кэмпбеллом всегда очень дружили, и Кэмпбелл выступал за то, чтобы предпринять в отношении Амплби радикальные меры. Вскоре они решили сами вершить правосудие. После этого они пришли к выводу, что надо привлечь меня как… компетентного специалиста.

Готт несколько раз пыхнул трубкой. Он рассказывал историю с неким обезоруживающим удовольствием.

– Я согласился (весьма опрометчиво, как вы скажете) и отчасти превратил это дело в какое-то подобие игры. Мы могли просто ворваться к Амплби и силой заставить его отдать бумаги: он бы не решился поднять публичный скандал. Но вместо этого мы решили спланировать идеальную кражу, чем я и занялся. В ней участвовали трое: Кэмпбелл, Рэнсом и я, и меня заинтересовал аспект алиби. Я должен был участвовать в самой краже, как и Рэнсом…

– Почему именно вы двое? – резко прервал его Эплби.

Какое-то мгновение Готт раздумывал над этим вопросом, показавшимся ему щекотливым. Затем он дружелюбно улыбнулся.

– Я должен был участвовать в ней, – ответил он, – поскольку сами обстоятельства требовали присутствия… человека с особым складом ума. Вы вскоре поймете, о чем я. А Рэнсом – просто потому, что я не собирался ввязываться в это довольно рискованное и бесспорно дурацкое предприятие ради него, пока он спокойно нежился бы в постели. Меня интересовало алиби. Во-первых, я учел, что Рэнсому оно не требовалось: для всех, кроме нас троих, он находился за тысячи километров отсюда. Однако нужно было составить алиби для меня и для Кэмпбелла, если бы он в этом деле участвовал. Как я сказал, это было чем-то большим, нежели игра. Я не думал, что Амплби решится вызвать полицию по поводу кражи. И, прошу меня простить, я не предполагал, что полиция станет проверять наши алиби, если он это сделает. И тем не менее я попытался составить алиби как можно тщательнее.

– Экспериментальный подход к детективным романам, – пробормотал Эплби.

– Возможно, что и так. Вероятно, я разрабатывал алиби с оглядкой на свой литературный опыт. В любом случае вы знаете, что у меня получилось. В одиннадцать сорок пять Кэмпбелл, как вы угадали, должен был обернуться мной. Затем мне надлежало направиться прямиком в колледж и встретиться с Рэнсомом, который должен был разведать обстановку. Мы предполагали закончить «операцию» к двенадцати десяти. Затем мне предстояло выскользнуть за пределы Святого Антония и кружным путем дойти до переулка Святого Эрнульфа, куда Кэмпбеллу надлежало прибыть ровно в двенадцать двадцать. Предполагалось, что к этому времени Рэнсом успеет скрыться. Однако после ухода из апартаментов ректора следовало поднять шум, чтобы кражу тотчас обнаружили и зафиксировали время. Время, когда «предполагаемый» я в сопровождении помощников находился на некотором расстоянии от колледжа и когда Кэмпбелл не мог дойти до него пешком от сэра Теодора. Мы с Кэмпбеллом должны были «поменяться ипостасями» за углом переулка вне поля зрения помощников проктора. Через две-три минуты он бы вернулся к себе, а я бы просто прошел к главным воротам колледжа (сами понимаете, мне едва ли требовалось снова идти от переулка к турникету), где привратник впустил бы меня через добрых десять минут после обнаружения кражи.

Все это время Эплби внимательно слушал. Теперь он задал вопрос:

– Вы говорите, что Рэнсом должен был разведать обстановку до встречи с вами. Означает ли это, что он производил разведку внутри колледжа?

Готт кивнул.

– Вы подумали о новых ключах? Конечно, они едва не заставили нас изменить план. Так бы и случилось, но нам повезло. У Рэнсома всегда был ключ от калиток, и хотя мы знали, что делают новые ключи, но не ожидали, что их изготовят так скоро. Разумеется, особого значения это не имело: одного ключа было вполне достаточно. Но куда лучше нам с Рэнсомом иметь по ключу. Нам пришлось понервничать, когда во вторник утром ко мне внезапно явился Амплби, сказав о смене замков и вручив мне новый ключ. Если бы даже и сделали ключ для Рэнсома, он бы, разумеется, оставил его у себя.

– Вам не кажется, – прервал его Эплби, – что вся эта затея со сменой ключей имела отношение к тому, чтобы лишить Рэнсома ключа, что Амплби чего-то опасался?

Готт удивленно посмотрел на него.

– Никогда об этом не думал. Полагаю, что ключи заменили по той самой, объявленной причине. Мне кажется, что Амплби в этом смысле вообще не брал Рэнсома в расчет.

Эплби кивнул.

– Вы представляете себе, мистер Готт, что обвинение может сделать из этого далеко идущие выводы? – сухо произнес он.

– Я достаточно хорошо представляю себе всю сложность ситуации, – ответил Готт. – Иначе я бы (как любят говорить мои вымышленные злодеи) не вываливал вам все факты. Сложность заключается в том, что я заполучил десятый новый ключ, ключ Рэнсома.

– Так, значит, это вы его взяли, – ядовито произнес Эплби, задумчиво проведя рукой по все еще болевшему затылку.

– Нет, я не имею в виду то время, я имею в виду место. Мне просто повезло, и я проделал небольшой трюк. Амплби пришел ко мне после всех, и у него оставались два ключа. Я взял свой новый ключ, а старый положил на стол. Затем я протянул Амплби толстый фолиант и спросил его мнение по какому-то вопросу. Он взял том обеими руками: он обладал способностью за три минуты разобраться в чужой работе, наш Амплби, и любил этим щегольнуть. И машинально положил последний новый ключ на стол. Я вовлек его в горячий спор, чтобы полностью отвлечь его внимание, а тем временем взял десятый ключ. Чуть позже я пальцем пододвинул ему старый ключ и как бы невзначай спросил: «А это чей?» В ответ он проворчал: «Рэнсома, если он вернется». Результат: Рэнсом получил свой ключ.

– Результат, – подытожил Эплби, – на шаг ближе к преступлению… Итак, что же в действительности произошло той страшной ночью?

– А ничего. В одиннадцать тридцать Рэнсом проскользнул на территорию колледжа через турникет, чтобы осмотреться. Он сразу же заметил суету и каких-то людей, бегавших по саду. Затем он услышал, как Дейтон-Кларк прокричал, что надо осмотреть турникет. Он понял, что дело плохо, выскользнул из колледжа и нашел меня после того, как мы с Кэмпбеллом произвели первую «перемену». Разумеется, я следовал плану до второй «перемены» в переулке. Вот и все.

Воцарилось минутное молчание.

– За исключением того, что когда вы вернулись в колледж, вы услышали, что Амплби убит?

– Да.

– И никто из вас не рассказал эту историю?

– Мы берегли ее для вас. – Готт предпринял слабую попытку отшутиться: он явно размышлял о том, что его ждет дальше.

– Прежде чем вы продолжите, – поднажал Эплби, – ответьте мне на один важный вопрос. Кому-нибудь из вас во время этого дивного приключения удалось проникнуть в кабинет Амплби во вторник вечером?

– Точно нет.

– И вы там не были раньше, скажем, когда вы якобы находились в кабинете проктора? Вы не производили в кабинете некий предварительный осмотр?

– Точно нет.

– Рэнсом и Кэмпбелл тоже?

– Кэмпбелл точно нет. Рэнсом нет, если не врет.

– И вы не искали там сейф?

Готт покачал головой.

– Я его там разыскал гораздо раньше, – ответил он.

– И вы не возились там со свечой? – Последнее слово прозвучало как выстрел.

И снова отрицание было полным, на сей раз с долей удивления.

– Мистер Готт, вы только что сказали, что кража представлялась дурацким предприятием. А то, что оно совпало с убийством, делало его весьма опасным. Что побудило вас повторить попытку следующей ночью?

– Упрямство, – ответил Готт, – и представившаяся возможность.

– Вы имеете в виду то, что у вас оставался еще один ключ?

– Именно. Полиция забрала девять ключей, десятый был у нас. В этой связи я подумал, что, зная о существовании десятого ключа в чьих-то руках, вы везде выставите охрану. Но этого не произошло… Так вот, мы все еще обладали доступом в Садовый сквер и в какой-то мере – в кабинет. И об этом никто не знал. Вчера днем мы встретились и спланировали вторую попытку. На сей раз все было предельно просто. Рэнсом со своим ключом в двенадцать пятнадцать входит в Садовый сквер через турникет. Он рисковал, поскольку, как я уже сказал, вы могли выставить охрану. Однако нам сопутствовала удача… Затем ему предстояло открыть западную калитку в Епископский дворик и впустить меня в сквер. Мы должны были сделать все, что в наших силах.

Все шло хорошо, по крайней мере, сначала. Мы пробрались в кабинет и достали из сейфа бумаги…

– Вы знали о сейфе? Знали комбинацию?

– Я знал, что там что-то есть. Вот и все. Задолго до этого я достаточно тщательно изучил кабинет Амплби, чтобы заметить стеллаж с муляжами. Я догадался, что за ним, возможно, находится сейф…

– И были уверены, что сможете открыть его? Ведь даже в романах это весьма трудно, не так ли?

Готт осклабился в улыбке.

– Я полагался на свой ум и интуицию. Вот почему мне пришлось самому присутствовать при краже. В результате моей литературной деятельности и, возможно, как вы сказали, оттого, что я библиограф, у меня появилась некая способность… И там действительно оказался сейф, и я его действительно открыл. Не так ли?

Готт снова стал рассказывать с явным удовольствием. Эплби ввел в бой свой «последний резерв».

– Дорогой мой, – произнес он, – но каким же образом? Неужели вы мне скажете, что с помощью стетоскопа выслушивали щелканье механизма или нечто вроде? Возможно, что и так. Вы проникли в кабинет почти что хрестоматийным методом: с помощью холста и патоки, прости господи! Вероятно, вы и сейф открыли столь же абсурдным способом?

– Нет, – скромно ответил Готт, – я ничего не выслушивал. Я просто смотрел.

– Смотрели? На что?

– На стеллаж с муляжами и на свидетельство эксцентричности ума Амплби. Вы не помните, что за муляжи там стояли?

– Длинные узкие полки с примерно пятьюдесятью томами сочинений британских авторов, – быстро ответил Эплби. Временами его память становилась фотографической.

– Именно так. Пятьдесят корешков томиков, аккуратно приклеенных к доске. Возможно, вы не удосужились внимательно взглянуть на последние десять томов?

– Нет, не удосужился!

Готт расплылся в широкой улыбке.

– А я вот удосужился. Они стояли не по порядку. Не томики не по порядку, заметьте, а муляжи, размещенные не по порядку. Нечто вроде 49, 43, 46, 41, 47, 42, 50, 45, 48, 44. Другими словами, удобная подсказка для Амплби, что код к сейфу 9361720584. Элементарно…

– Ватсон, – заключил Эплби и выбил трубку. – Так, значит, трюк, демонстрирующий эксцентричность ума вашего покойного ректора.

Он снова набил трубку и пододвинул Готту жестяную баночку с табаком. Он явно настраивался на долгий разговор со знаменитым мистером Пентрейтом…

– А теперь, – предложил он, – перейдемте к весьма деликатному делу.

Готт указал на корзину для белья, все еще стоявшую посреди вестибюля.

– Вполне в стиле Рэнсома, – произнес он, – хотя и не скажешь, что он не получил око за око… Нехорошо так отзываться о коллеге, но на Рэнсома иногда накатывает недомыслие. Не мог он просто так выйти из колледжа со своими драгоценными бумажками. Обязательно ему надо было явиться ко мне, чтобы выпить за нашу победу. За победу над покойником, подумать только! Так вот, вышли мы оба в Епископский дворик, и у калитки он сказал, что защелкнул замок и что мне можно двигаться дальше. Я и двинулся, а после обнаружил, что этот осел не только оставил калитку открытой, потому что она скрипела, но еще и ключ забыл в этом чертовом замке.

Эплби усмехнулся:

– Ошибка номер один, которая весьма меня озадачила. Вижу, вы не очень-то верили в то, что Рэнсом в одиночку сможет вскрыть сейф. Или в то, что он не сможет врезать кому-то по затылку, даже если припрет. Однако, возможно, вы стояли рядом и давали указания?

– Нет, не стоял. Мне бы и в голову не пришло бить кого-то по затылку – разве что в романе. Слишком рискованно. На месте Рэнсома я бы, пожалуй, просто сдался или же на ходу сочинил нечто правдоподобное. Однако кажется, что он действовал довольно искусно. Он обнаружил, что путь отхода охраняется, затаился, пока не пошел по вашим следам и вы снова лишились ключа.

– Я лишился другого ключа.

– Ага, значит, он совершил еще одну ошибку. Да, маловато у Рэнсома хватки, если его не загонят в угол.

– Или не упрячут в корзину для белья, – сказал Эплби. Затем он добавил: – А зачем Рэнсому болтаться нынче по соседству в этом дивном маскарадном наряде?

– Изначально я сам изменил ему внешность, – ответил Готт. – Меня всегда интересовали переодевания и грим: насколько хорошо они срабатывают и прочее. Рэнсом наивно верил в накладные бакенбарды, а когда он перепугался, что ударил знаменитого сыщика, он решил продолжить скрываться в своем убежище. Он обосновался в весьма уютном логове, пока его не нашли наши юные друзья.

Готт встал и прошелся по комнате. Подойдя к книжному шкафу, он, как и Эплби чуть раньше, уперся взглядом в «Последнее дело Трента», вытащил эту библию своего ремесла, наугад открыл ее и на несколько минут погрузился в чтение. Затем он резко захлопнул книгу и заговорил:

– Интересно, теперь-то вы верите всему этому? Знаете, я мог бы на ходу легко сочинить несколько сказок для подгонки под факты. Вы верите тому, что я вам сказал?

Эплби молча попыхивал трубкой и напряженно размышлял. «Величайшее дело Эплби»… Или «Самое запутанное дело Эплби»… Тоже ничего себе. Интуиция подсказывала ему, что надо рискнуть, но лишь потому, что она же твердила ему: нет никакого риска.

– Я верю сказанному вами, – ответил он. – Буквально и дословно.

– И что я ничего не утаил?

– И что вы ничего не утаили.

– Тогда, – обходительно произнес Готт, словно благодаря за доверие, – нам лишь остается найти настоящего убийцу. А теперь, если я еще не под арестом, намереваюсь выскочить в город и принести немного пива… Вам мягкого или горького, Эплби?

– Горького, Готт.

Глава 13

I

Размышления, которым предавался Эплби, пока сидел в ожидании возвращения местного взломщика с местным пивом, представляли собой смесь удовлетворения и недовольства. Предполагаемая верная «добыча» оказалась обманным маневром. Результатом его расследования стало приобретение вероятного ценного союзника. Однако продвинулся ли он в работе над самим делом? Казалось, что да, хотя и не настолько, насколько надеялся.

Для начала следовало вычеркнуть явные исключения. Кэмпбелл оказывался вне игры. Его алиби в «Чиллингворте» касательно времени убийства было абсолютным. Картина того, как известный альпинист лазает по стенам колледжа Святого Антония с целью убить ректора, ушла в небытие. Чалмерс-Патон также выбыл из игры: благодаря сместившемуся часу преступления его алиби, безусловно, становилось действенным. Разумеется, исключался Готт. Человек, идеально спланировавший полночное ограбление, вряд ли предварил бы его совершенным кое-как убийством. Убийством, кстати сказать, которое на первый взгляд он вполне мог совершить. Убийство без чего-то одиннадцать с последующим алиби на полночь представлялось полностью абсурдным. И если Додд или кто-то еще скажет, что оснований для исключения Готта недостаточно, что ж, тогда за ним следует тщательно понаблюдать.

Все относившееся к Готту было отчасти применимо к Рэнсому. Хотя и не совсем. Если бы Готт предложил убить Амплби, весь его тщательно обдуманный план ограбления оказывался пустышкой просто потому, что последующее убийство являлось «рискованной шуткой». Если бы Рэнсом предложил убить Амплби, тогда план ограбления вполне вписывался в схему, поскольку он обеспечивал Рэнсому доступ в Садовый сквер. Но даже в этом случае отправная точка исполнения плана ограбления не имела особого значения для замыслившего убийство Рэнсома: она смогла бы стать решающим фактором лишь после смены замков. Эплби позволил себе временно заключить, что Рэнсом окажется вне игры, однако на сей раз он не мог подкрепить свое заключение весомыми фактами. Следовало тщательно изучить передвижения Рэнсома в ту роковую ночь, в особенности его передвижения до того, как он встретил Готта после его якобы прерванной «рекогносцировки» в одиннадцать тридцать. Не существовало никаких доказательств того, что Рэнсом не мог войти в здание колледжа и убить Амплби.

Войти в здание колледжа… В доказанной способности Рэнсома сделать это заключалась суть того, что удалось выяснить во время объяснения обманного маневра. У Рэнсома был десятый ключ. После того как прояснится истинная судьба десятого ключа, наступит время сделать самое главное исключение. Элемент совершенно неизвестного теперь не существовал. Амплби был убит или одним лицом, или при поддержке одного или нескольких людей из известной группы. Кем именно?

– Кто убил Амплби? – раздался голос Готта. Нагруженный значительным объемом освежающего напитка, он только что закрыл входную дверь и пытался обойти корзину для белья. Казалось, что он просто задал наивный вопрос.

– Амплби, – вслух повторил Эплби, – был убит или одним лицом, или при поддержке одного или нескольких людей из известной группы. На первый взгляд потенциальными убийцами являются Дейтон-Кларк, Хэвеленд, Эмпсон, Поунолл, Рэнсом, старший привратник и вы. Любой из названных мог также способствовать совершению убийства. То есть сделать его возможным, снабдив другого субъекта ключом. Люди, казалось бы, сами неспособные на убийство, могли составить заговор с этой целью. В их число входят Титлоу и Лэмбрик. Нельзя сбрасывать со счетов и Слотуайнера.

– А как насчет мистера Икс, слесаря? – предположил Готт.

– Полностью исключается.

– Исключите слесаря. Исключите Готта в целях плодотворной дискуссии между мной и вами. Исключите старшего привратника, у которого будет алиби и который не убивал Амплби и не участвовал в сговоре. Исключите Слотуайнера. Полагаю, надо как можно раньше исключить слуг. Злодей дворецкий всегда слишком скучен…

– Есть ли у вас весомые причины исключить Слотуайнера из этого невеселого списка?

– Знаете, Слотуайнер по-своему был очень предан Амплби и едва ли мог замышлять его убийство. Однако я не понимаю, почему вы говорите, что его нельзя сбрасывать со счетов. Ключа у него не было, как, кажется, и возможности тайком провести сообщника в апартаменты.

Эплби кивнул.

– Ну хорошо. Скажем, я ошибся, включив его в список. Возможно, ошибся.

Готт дал понять, что услышал последнюю язвительную ремарку. Однако он продолжал развивать свою тему.

– Исключите Слотуайнера. Временно. В таком случае у нас остается семь подозреваемых. Вполне достаточно. И какое, однако, мистическое число! Если вдуматься, весьма неплохое название для книги. «Семь подозреваемых». С ними надо поаккуратнее, когда их так много. И некоторые из них останутся довольно неясными фигурами.

Готт слез со своего любимого конька, как только разлил пиво и расположился напротив Эплби с карандашом и листом бумаги в руках. Убийства и загадочные преступления ассоциировались у него с развлечением и игрой ума. Теперь же он относился к ним так, словно привычно изучал огрехи и неточности в фолианте XVI века.

– Суть сговора, – начал он, – состоит в том, что А передает свой ключ Б. Что до вероятностей, они составляют вторую линию расследования. Не так ли? Дейтон-Кларк здесь или Лэмбрик у себя дома отдает ключ наемному убийце. Так?

Эплби подхватил тезис о маловероятности.

– Да, – ответил он, – согласен. Это весьма сомнительно предполагает первого убийцу. Хотя, в общем, все это не так уж и неправдоподобно.

Готт улыбнулся:

– Итак, Дейтон-Кларк произвел на меня сильное впечатление. И на вас, несомненно, тоже. Он видит во мне духовного отца преступления. Словно художник, создающий на полотнах совершенно невероятный тип красоты и воочию видящий, как он появляется во плоти в следующем поколении… Однако, в конце концов, подобные вещи действительно случаются. Именно здесь жуткое убийство произошло в 1483 году.

– Таковой прецедент, – заметил Эплби, – безусловно, радует. Однако вернемся к возможности заговора. Очевидно, что обеспечить алиби себе куда легче, чем пойти на риск сговора с кем-то, кто считается головорезом, нанятым для этой цели. А что вы скажете о сговоре между коллегами, основанном на том, что у коллеги А ключ есть, а у коллеги Б нет? Убийство совершается в тот самый день, когда меняют ключи. Иными словами, ключам намеренно придается главное значение. Тогда скажем, что А дает свой ключ Б, который убивает Амплби. У А есть алиби, и нам практически приходится доказывать наличие сговора до того, как мы сможем утверждать, что Б имеет отношение к преступлению.

Готт покачал головой:

– В любом убийстве совершение его двумя людьми менее возможно, чем одним человеком. И в данном случае, разумеется, теория заговора весьма широко раздвигает границы психологической вероятности. В конце концов, убийство, совершенное двумя людьми, очень сильно отличается от ограбления, исполненного тремя участниками.

Эплби кивнул.

– Да, – произнес он, – вот тут я с вами соглашусь. В рамках строгой методологии не следует рассматривать версию с двумя участниками, пока мы не исчерпаем версию с одиночкой.

– Что оставляет нам пять подозреваемых: Дейтон-Кларк, Хэвеленд, Эмпсон, Поунолл, Рэнсом. У нас есть подвижки.

– На первый взгляд пять. В действительности их может быть семь.

Наступило молчание, пока Готт обдумывал предложенную тему. Затем он напрямую обратился к ней:

– Амплби убили не там, где мы думали?

– Именно так. Его убили между половиной одиннадцатого и одиннадцатью в Садовом сквере или, может быть, в самих профессорских апартаментах.

– И вы можете это доказать?

– Нет, отнюдь нет. Однако к креслу для мытья прилипла свежая травинка.

И вновь Готт продолжил мысль:

– Старое кресло Эмпсона – добротный, тихий катафалк!

Он на мгновение умолк, а потом добавил, словно на него снизошло озарение:

– Возможно, что и катафалк Титлоу.

– Или Слотуайнера, если бы вы не были столь уверены в его преданности. Вот представьте. Как обычно, Слотуайнер в половине одиннадцатого вносит напитки в кабинет Амплби. Он передает вымышленное послание: Хэвеленд или Поунолл выражает свое почтение, и не мог бы ректор пройти в профессорские апартаменты, чтобы взглянуть на это или сделать то? Амплби выходит, Слотуайнер за ним вслед. И выстрел раздается где-то за пределами профессорских апартаментов, когда по Школьной улице громыхает что-то очень большое. Слотуайнер собирает кости, кресло для мытья и пропавшую мантию Барочо (вы о ней не знаете), после чего со всем этим возвращается в кабинет. Он водворяет на место кресло, но забывает о мантии. Теперь он уже спешит, поскольку приближается обычный одиннадцатичасовой визит Титлоу. В кабинете он закрепляет пистолет проволокой или прочной нитью и тянет за нее, когда говорит с Титлоу у двери. В неразберихе после обнаружения тела ему удается спрятать в карман пистолет и нить. Разумеется, можно сделать очень похожую реконструкцию для Титлоу.

– Я бы предпочел Титлоу, – тотчас отозвался Готт.

– Вы считаете Титлоу вероятным убийцей?

Эплби задал этот вопрос как бы невзначай, но весьма намеренно: было бы несправедливо манкировать служебным долгом. А Готт с благодарностью признал это даже тогда, когда отступил от расставленной ловушки.

– Мне не следовало бы распространяться о чувствах Слотуайнера, поскольку я не стану говорить о чьих-то еще чувствах. Мы можем рассмотреть факты, однако едва ли нам стоит ловить друг друга на слове. Я хотел сказать, что, если бы Слотуайнер передал Амплби подобное послание, он вряд ли смог бы оказаться впереди него в сквере и выстрелить. А Амплби убили выстрелом в лоб. А Титлоу (и почти любой) мог бы.

Несколько минут оба задумчиво курили. Затем Эплби продолжил:

– Так, значит, вы считаете, что на основе рассмотренных фактов нам следует выделить Титлоу в «отдельное производство»?

– Отнюдь нет. Титлоу и Слотуайнер просто снова всплывают. Вот и все. У нас нет ничего, кроме предположения, что некто хотел, чтобы смерть Амплби выглядела так, словно она произошла в другом месте и в другое время в отличие от того, как все было на самом деле. И у любого из оставшихся подозреваемых имелся для этого мотив. Нет никаких оснований приписывать мотив Слотуайнеру или Титлоу. Почему, например, следует полагать, что этот маневр обязательно предназначался для создания алиби убийцы? Почему он не имел целью расстроить алиби кого-то еще?

– Да, – согласился Эплби, – я продвинулся именно до этой точки, хотя для этого мне понадобилось больше времени, чем вам. Я дошел до чьих-то слов: «Он мог доказать, что не делал этого здесь и сейчас. Но он не мог доказать, что не делал этого там и двадцатью минутами раньше, что некоторым образом указывает на то, что он виновен».

– Прекрасно, – отозвался Готт. – Это подводит нас к точному анализу временных интервалов и перемещений.

– И ставит перед нами вопрос о психологической вероятности.

– Который применительно к отношениям двух субъектов мне не следует обсуждать с вами. Однако остается масса фактов, например кости. В настоящий момент именно они ваш главный объект. В поле, ограниченном калитками и ключами, кости являются наиболее вероятной ниточкой, своего рода стрелкой. На что она указывает в отношении, скажем, Хэвеленда, их владельца?

Эплби ответил вопросом на вопрос:

– Как вы помните, прошлым вечером Хэвеленд в профессорской выдвинул своего рода альтернативную версию убийства. Она, по-вашему, заслуживает рассмотрения?

Готт кивнул.

– По сути дела, Хэвеленд сказал следующее: «Или я сам убил Амплби во время некоего приступа безумия, или же кто-то еще совершил убийство и попытался свалить его на меня». Думаю, эта версия не заслуживает внимания. Хэвеленд мог совершить убийство во вполне здравом уме. Иными словами, он мог тщательно все продумать и представить дело так, словно его подставили.

– Вы хотите сказать, что он разбросал свою коллекцию костей рядом с жертвой не в припадке безумия и не для того, чтобы выдать себя, а чтобы создать впечатление, что кто-то его подставляет? Чересчур замысловато, запутанно и рискованно.

– Рискованно. Да. Излишне замысловато и запутанно. Возможно, хотя и не совсем. Вдруг это казалось ему лучшим способом направить обвинение в сторону кого-то другого?

– В сторону кого-то другого при помощи фальшивой подстановки себя самого? Мой дорогой Готт, не слишком ли все это утонченно? – Однако Эплби явно серьезно обдумывал это предположение, а не подвергал его насмешке.

– Утонченно. Да, – ответил Готт. – Но ведь в конечном итоге вы… м-м-м… (вернулись, да?) в один из самых утонченных городов Англии. Конечно же, в этой теории содержится… некий подтекст и последствия.

– Например?

– Ну, к примеру, что вы что-то упустили. Или вам пока не позволили добраться до чего-то.

Эплби улыбнулся:

– Безусловно, я что-то упустил. Но что именно вы имеете в виду?

– Ниточки, ведущие по ложному следу. Некие подсказки, данные Хэвелендом по поводу того, что его подставил именно этот или тот субъект.

– В этом случае он казался особенно враждебно расположенным по отношению к Эмпсону. Однако пока что я не обнаружил никаких улик против Эмпсона, ни подброшенных Хэвелендом, ни иных. Как вы предполагаете, я мог упустить их из виду. С другой стороны, весьма вероятно, что я не упустил их, поскольку их просто нет. И ваша теория на самом деле ошибочна.

– Это не моя теория, – запротестовал Готт. – Это просто предположение. Однако «упустил из виду», по-моему, не совсем верно. Хэвеленду нет смысла оставлять такие тонкие ниточки, которые можно не заметить. Но не исключено, что они еще появятся.

Эплби усмехнулся. Готт ему положительно нравился.

– Второе убийство, которое, возможно, прольет свет на первое? А за ним третье и четвертое с целью исключить двух возможных подозреваемых во втором? Давайте обратимся к анализу временных рамок и перемещений. Начать можно с того же Хэвеленда.

С этими словами Эплби, прямо как инспектор Додд, достал стопку бумаг. Но в этот момент произошло второе «явление» за вечер. В вестибюле кто-то споткнулся о корзину, после чего раздался стук в дверь. Это оказался Хэвеленд собственной персоной.

Увидев Готта, гость замер на пороге и обратился к Эплби:

– Прошу прощения. Мне подумалось, что вы, возможно, не заняты. Вероятно, мне лучше зайти в другой раз?

– Мы с мистером Готтом обсуждали… мои дела, – ответил Эплби, и в ту же секунду Готт поднялся, чтобы откланяться.

Однако Хэвеленд тем временем закрыл дверь, и на сей раз его вопрос предназначался обоим:

– Могу я быть чем-то полезен, присоединившись к столь представительным особам?

Хэвеленд, очевидно, обладал дружелюбным и открытым характером. Во всем его облике сквозила мягкость, еще большее очарование которой придавала изящная, если не намеренно эстетская небрежность в одежде. Он отказывался менять ее на чопорную черно-белую гамму, которую требовал ритуал «высокого стола» в колледже Святого Антония. Но на самом деле он представал перед миром совсем другой личностью: холодной, бесцветной и, разумеется, сдержанной. Несмотря на легкую иронию, угадывавшуюся в его фразах, он держался бесстрастно, нарочито равнодушно и отстраненно. Эплби вдруг решил попробовать растормошить его.

– Вы пришли как нельзя кстати, – сказал он. – Мы как раз собирались исследовать ваши передвижения в момент убийства. Присаживайтесь, прошу вас.

Следовало предположить, что Хэвеленд мог бы выразить некоторое негодование, если не полицейскому, то, по крайней мере, своему коллеге. Но ничуть не бывало. Гость принял высказанное в приказном порядке приглашение и молча сел. Всем своим видом он давал понять, что дело, по которому он пришел, весьма незначительно, чем порадовал Эплби. Выглядело это весьма недвусмысленно, так что Эплби пришлось начинать немедленно. И делать это без твердой уверенности в своих «тылах». Ему не удалось выкроить время, чтобы заново просмотреть материалы Додда в свете изменившегося времени убийства. Тем не менее он спокойно обратился к документам.

– «Джон Хэвеленд, – ровным голосом зачитал он. – (59 лет.) Профессор колледжа с 1908 года. Не женат. Занимает апартаменты в Садовом сквере. Не может пролить свет ни на убийство, ни на сопутствующие ему обстоятельства.

9.15… Покинул профессорскую и отправился к себе. Читал.

9.40… Вышел из Садового сквера через восточную калитку и зашел к декану в Епископском дворике.

10.50… Вернулся через восточную калитку и направился к себе.

11.45… Обнаружен там инспектором Доддом и информирован о смерти ректора. Не выказал почти никакого интереса».

Эплби отложил бумагу в сторону. Последнее наблюдение Додда давало прекрасный повод для паузы. Однако Хэвеленд тотчас же ее нарушил.

– Я услышал о смерти ректора, – произнес он, – без каких-либо эмоций и без сожаления.

– И без удивления, мистер Хэвеленд?

– С удивлением, пожалуй.

– И без любопытства?

– Любопытства?

– В записях моего коллеги содержится кое-что еще, относящееся к его утренней беседе с вами. Вы не предоставили никакой информации, например, о костях. Однако при этом вы задали три вопроса. Вы спросили, застрелили ли ректора, нашли ли орудие убийства и определили ли время смерти.

– Мой дорогой Хэвеленд, – пробормотал Готт, – столь живой интерес к окружающему миру нисколько вам не свойствен. Очевидно, вы были совершенно выбиты из колеи.

В ответе Хэвеленда проскользнуло легкое нетерпение.

– После обнаружения моей коллекции костей на ковре в кабинете время смерти имело для меня значение. Более того, оно, безусловно, имело значение и для Дейтона-Кларка. Амплби, очевидно, застрелили ровно в одиннадцать часов. Следовательно, кто-то из нас мог совершить убийство. Но если бы его застрелили, скажем, без четверти одиннадцать, мы бы оба исключались или обвинялись в преступном сговоре. Почему бы мне не спросить. Знаете, на виселицу как-то не хочется.

Эплби простодушно произнес:

– Амплби застрелили задолго до одиннадцати. Инспектор Додд еще не располагал точными фактами, когда вы допрашивали его. И мы все-таки нашли орудие убийства.

Безо всякого энтузиазма Хэвеленд обратился к первому пункту:

– Насколько задолго?

– До получаса включительно.

Хэвеленд бесстрастно взирал на Эплби, но его вид не мог обмануть сыщика. Его лицо приняло выражение, ставшее Эплби знакомым за время расследования в колледже, выражение напряженной работы мысли. Титлоу, Поунолл, Хэвеленд – все они лихорадочно размышляли, прежде чем что-то сказать. Возможно, это выражение лица являлось лишь отражением их привычки к умственному труду. А Хэвеленд, безусловно, что-то быстро высчитывал: то ли надо что-то предложить, то ли что-то открыть, то ли задать еще один вопрос… Наконец он ровным тоном произнес:

– Тогда Дейтон-Кларк или я могли совершить убийство.

– Дейтон-Кларк мог застрелить Амплби и оставить ваши кости в его кабинете?

– Мог. Я тоже мог.

– Когда, по вашему мнению, кости были украдены из ваших апартаментов?

– Полагаю, между десятью сорока и десятью пятьюдесятью, пока я находился у Дейтона-Кларка?

– В этом случае Дейтон-Кларк не мог бы их выкрасть?

– Нет. И мне действительно неизвестно, когда именно их украли. Я точно знаю, что днем они находились в шкафу. В незапертом шкафу.

– Был ли Дейтон-Кларк врагом Амплби?

– Он не произносил необдуманных слов, желая ему сгнить в саркофаге, как столь опрометчиво поступил я. Однако их отношения заставляли желать лучшего. Дейтон-Кларк публично обвинил Амплби в недобросовестном отношении к Рэнсому, который сейчас находится за границей.

– Рэнсом не за границей, – непринужденным тоном вставил Готт.

– Вот как?

– Сейчас он, вероятно, в кровати, причем на территории колледжа. Не так давно он прибыл в корзине для белья, которую вы видели у входа.

– В самом деле?

Не осталось никаких сомнений, что Хэвеленд отлично владел собой. Услышав о коллеге, которого держали в корзине для белья, он не выказал ни тени изумления, ни тени любопытства. Он просто встал со своего места.

– Не смею более мешать вашей беседе. Ожидаю результатов вашего сотрудничества. Всего наилучшего.

С этими словами Хэвеленд удалился.

Эплби усмехнулся:

– Готт, что, по-вашему, он имел в виду под результатами нашего сотрудничества?

– Подозреваю, что он думает, будто мы собираемся вместе писать романы. Но зачем же он все-таки приходил?

Эплби снова усмехнулся, на сей раз задумчиво.

– Он приходил за информацией. И он получил ее. Или хотя бы ту часть, которая его интересовала. Вы догадываетесь, что нам делать дальше?

– О да, – ответил несокрушимый Готт. – Нам надо провести небольшой эксперимент с катафалком. А пиво подождет.

II

– Злодей освобожден, – доложил Хорас, вернувшись в комнату Дэвида из разведки, длившейся довольно продолжительное время.

– Освобожден! – беспомощно воскликнули его друзья.

– Я рад это сообщить, – ответил Хорас, который, очевидно, все обдумал. – Освобожден. Что значит, полагаю, что он ничего не сделал. И это, в свою очередь, означает, что мы не поймали убийцу. Мы так и не сошлись в том, как поступить с ним с точки зрения морали, если бы мы его схватили. Мы увлеклись, по крайней мере Майк, веселой проделкой, связанной с его упаковкой и доставкой по адресу.

– Они и вправду его отпустили?

– Он отправился в свои прежние апартаменты, принял ванну, от души наелся, после чего по телефону вызвали миссис Танк, чтобы та застелила ему ложе. Толстяк Эванс видел все это из окна.

– Возможно, они просто дают ему возможность поглубже увязнуть, – предположил Майк.

– Или дают возможность нам поглубже увязнуть, – огрызнулся Хорас. – Тебе не кажется весьма вероятным, что нам всем крышка?

– Никоим образом. Ты можешь себе представить, что Рэнсом явится к Дейтону-Кларку и станет жаловаться на напасти, обрушившиеся на него, пока он прятался в старой таверне с фальшивым носом?

– Ну, если так, – недоверчиво произнес Хорас, – то мы благополучно вышли из игры.

– Вышли из игры? – На сей раз заговорил Дэвид. – Право же, Хорас, не хочешь ли ты приостановить наше расследование? Разве я не говорил вам обоим, что в дополнение к идее у меня есть информация? Нет-нет, Хорас, твой долг исполнен, однако нам еще предстоит работа.

Хорас повернулся к Майку:

– Вот ведь зануда. Я давно это подозревал. И пожалуйста.

Майк мрачно кивнул.

– Да, представляю себе картинку. Сэр Дэвид Пеннифезер Эдвардс, знаменитый зануда из Казначейства. Без устали учреждает комитеты и рассылает запросы. Бедный старина Дэвид.

С этими словами Майк с нарочитой серьезностью углубился в изучение «Избранных проповедей семнадцатого века». Хорас сполз на пол и через мгновение погрузился в тайны мисс Миллиган. Номер «два-шесть» потерял всякий интерес к смерти доктора Амплби.

Однако Дэвид хорошо знал своих друзей. Он тихо заговорил, не обращаясь ни к кому. И через пару минут двое других стали ловить каждое его слово.

III

О пиве забыли. Готт заваривал крепкий кофе. Эплби положил часы на подлокотник кресла и задумчиво их разглядывал.

– Безрезультатный эксперимент, – сказал Готт. – Он, конечно, мог уложиться, однако почти что секунда в секунду.

– Да, к тому же в оба промежутка. Хэвеленд располагал почти равными временными интервалами: с десяти тридцати до десяти сорока и от десяти пятидесяти до одиннадцати. Даже если сдвинуть его приход к декану на десять сорок три или даже сорок пять, нужно дать временной люфт с другого конца, чтобы Амплби вышел из кабинета и попал в сквер после того, как Слотуайнер принес напитки в десять тридцать. И вправду, секунда в секунду.

– Так вот, моя картина того, как Хэвеленд катит кости вместе с трупом по садовой дорожке, как вы и предположили, безусловно, является несколько утрированной. Но зачем же все-таки Хэвеленд приходил к декану, и что сам декан говорит по поводу временных интервалов?

– Минуточку, – ответил Эплби. – Сейчас мы пройдемся по перемещениям других и начнем с декана. Вот.

Он достал соответствующую бумагу.

– «Дейтон-Кларк…

10.30… Вышел из профессорской с доктором Барочо и отправился вместе с ним в его апартаменты в Епископском дворике.

10.35… Направился к себе, некоторое время в сопровождении Барочо. Через несколько минут после возвращения пришел мистер Хэвеленд.

10.50… Хэвеленд ушел к себе. Через несколько минут Дейтон-Кларк позвонил в привратницкую по административным делам, а затем сел читать.

11.10… Дворецкий ректора Слотуайнер принес трагическую новость…»

– Это подтверждает слова Хэвеленда, – заметил Готт. – И если на звонок привратнику ушло хоть какое-то время, то это, похоже, выводит самого Дейтона-Кларка из игры.

– Если только, – отозвался Эплби, – он, так сказать, не набирал номер одной рукой, а другой стрелял в Амплби.

– Выстрел услышали бы в Епископском дворике.

– Он вполне мог сразу за Хэвелендом выйти в Садовый сквер, встретить Амплби и застрелить его. После чего позвонить из любой пустой комнаты в профессорских апартаментах, снова выбежать на улицу, погрузить в кресло кости и тело, бросить их в кабинете, выстрелить по какой-то причине во второй раз в одиннадцать часов, а затем ринуться к себе.

– Боже мой, Эплби, да тут вообще все тютелька в тютельку! Вы действительно можете представить себе, что Дейтон-Кларк станет вот так скакать? А была ли в профессорских апартаментах пустая комната, откуда он мог позвонить? Хэвеленд вернулся к себе. А что остальные трое?

– Одну секунду. Это еще одно узкое место, должен признаться. Возможно, слишком узкое. Если не было «свободного» телефона, тогда, конечно, вся эта версия разваливается. Однако прежде чем обратиться к остальным трем, взглянем-ка на Барочо. Его передвижения стыкуются с перемещениями декана, так что, кажется, мы сможем его исключить.

– Но у Барочо не было ключа.

– Не важно. Посмотрим на него. Я помню, что он в любом случае вне игры. Да, именно так. «Проводил Дейтона-Кларка до его апартаментов в десять тридцать пять, а потом пошел прямиком в библиотеку и читал там, пока его не вызвали после одиннадцати». В библиотеке сидели несколько студентов. Барочо полностью исключается.

– Если уж вы взялись за людей без ключей, то как насчет старика Кёртиса? У него есть алиби?

Эплби покачал головой:

– Кёртис отправился к себе в десять тридцать. Он утверждает, что в тот вечер вообще не выходил. Около полуночи декан вытащил его из постели, чтобы рассказать о случившемся. Вот и все, что мы знаем.

– А если Кёртис и есть темная лошадка? – спросил Готт и деловито добавил: – Постараемся подвести предварительные итоги. Реально под подозрением находятся Хэвеленд, Титлоу, Эмпсон, Поунолл, Рэнсом, Дейтон-Кларк и я. У всех были ключи. Для продолжения дискуссии я исключаюсь. У нас пока нет информации о передвижениях Рэнсома в значимые промежутки времени. Хэвеленд, кажется, укладывается секунда в секунду. Причастность или непричастность Дейтона-Кларка зависит от перемещений оставшихся. Если он не мог позвонить из их апартаментов, у него просто не оставалось времени на убийство Амплби и прочее в интервале между десятью пятьюдесятью и одиннадцатью. Воспользоваться телефоном Хэвеленда он не мог. Тогда возьмем Титлоу, Эмпсона и Поунолла, чьи передвижения, кстати, важны сами по себе.

Эплби взял еще одну бумагу.

– Вот передвижения Поунолла, – начал он, – в соответствии с тем, что он рассказал мне нынче утром. Он вернулся в свои апартаменты почти в девять тридцать. Читал двадцать минут. Затем отошел ко сну и в десять пятнадцать уже спал. Кто-то разбудил его своим присутствием в десять сорок две.

– Вот это да! Слишком рано для Дейтона-Кларка у телефона… После этого он не выходил?

– Нет. Он рыскал в поисках крови, решив, что Амплби убит. Однако он неотлучно оставался у себя.

С этими словами Эплби передал Готту краткое изложение рассказа Поунолла. Затем он обратился к Титлоу.

– «9.20… Вернулся из профессорской и работал до десяти сорока пяти, после чего, как обычно, отправился к Амплби. Прошел через западную калитку и позвонил в парадную дверь ректорских апартаментов ровно в одиннадцать».

Эплби сделал паузу.

– Здесь вы можете помочь, – продолжил он. – Зачем ему делать крюк до парадной двери? Почему бы не постучать в створчатое окно?

– По-моему, это чистый протокол, – ответил Готт. – Он так всегда делал. Это был некий еженедельный официальный визит. К тому же они недолюбливали друг друга.

Эплби кивнул.

– Ну, вот и вся история. Никаких подтверждений и опровержений тоже. Единственное: она лишает Дейтона-Кларка возможности воспользоваться еще одним телефоном. Теперь Эмпсон. Он вернулся к себе в десять тридцать и сел работать. В десять сорок он через западную калитку отправился в привратницкую узнать, не прибыли ли гранки. Вернулся к себе через восемь-десять минут и спокойно оставался у себя до прибытия полиции… Вот и все.

С этими словами Эплби отбросил бумаги в сторону. Готт вздохнул:

– Какое же тут огромное поле для лжи! Вы заметили, что ни один из обитателей профессорских апартаментов не контактирует с другими? Однако, если Эмпсон не врет, это исключает Дейтона-Кларка. Эмпсон вернулся в десять пятьдесят, до того, как Дейтон-Кларк мог позвонить со своего телефона и остаться в стороне. Что вы думаете по этому поводу?

– Думаю, что если Дейтон-Кларк не позвонил со своего телефона сразу после ухода Хэвеленда, а «несколько минут спустя», как следует из заявления, то он действительно исключается. Мне кажется, что он выбывает в любом случае. Там достаточно узких мест, кроме телефона.

– В таком случае, – заметил Готт, – все сводится к обитателям профессорских апартаментов, Рэнсому и мне.

– Именно так. Однако я все меньше подозреваю взломщиков из Святого Антония. Ключ к разгадке лежит…

– В профессорских апартаментах?

– В книге Томаса де Квинси.

Глава 14

I

Когда через несколько минут после ухода Готта Эплби шел через Епископский дворик, его не покидало чувство, что он приближается к последнему важному разговору касательно дела в колледже Святого Антония. Готт представлял собой теоретически возможного подозреваемого. С Рэнсомом еще придется серьезно разбираться. Однако он ощущал все большую уверенность в том, что разгадка убийства Амплби крылась в профессорских апартаментах: по крайней мере, именно на них следовало сосредоточиться, прежде чем обратить взор куда-то еще. О трех из четверых обитателей апартаментов он узнал довольно много. С Хэвелендом он только что говорил, Поунолла допросил. Титлоу намеренно выставил себя перед ним напоказ. Что же до Эмпсона, то инспектор слышал лишь его едкие высказывания в профессорской и мельком видел спящим. Возможно, теперь он снова уже спал. Однако час для визита был вполне приемлемый… Эплби проскользнул через западную калитку в Садовый сквер.

В ответ на стук в дверь раздался трескучий голос Эмпсона. Возможно, его сухость придала какой-то неожиданный контраст тому, что Эплби увидел, войдя в комнату. Эмпсон сидел у горевшего камина в круге света настольной лампы с абажуром. Огромная библиотека, посвященная его деятельности в области психологии и наукам о человеке, скрывалась в тени. Ее хозяин, сменивший привычный смокинг на блекло-бордовый шелковый халат, помнивший лучшие времена, сидел с книгой в руках в старомодном кресле с высокой спинкой. Его трость стояла между ног, и рукоятка слоновой кости почти сливалась с бледными пальцами, охватившими ее. Бледный цвет лица, казавшийся мертвенным на фоне ослепительно-белой сорочки, несколько смягчался тускло-красным шелком с золотым отливом. Эмпсон учтиво поднялся навстречу гостю и отложил книгу, «Золотую чашу» Генри Джеймса, тем самым дополнив в глазах Эплби милую картину: ученый муж на отдыхе.

– Я подумал, уместно ли будет вас потревожить?..

Как только Эплби заговорил, Эмпсон придвинул ему стул с подчеркнутой учтивостью, что, однако, не означало: полицейскому некие дополнительные «почести». Эплби который раз подумал, что разговоры с обитателями колледжа Святого Антония – задача не из легких. Чтобы начать разговор, он решил остановиться на предмете, по поводу которого Эмпсон выражал явную озабоченность.

– Если не ошибаюсь, то несколько лет назад вы пользовались инвалидным креслом?

– Да, именно. Недуг, которым, как вы видите, я страдаю, – Эмпсон легонько постучал по рукояти трости, – на некоторое время обострился, и мне пришлось поменяться комнатами с Поуноллом, живущим внизу. Несколько месяцев меня возили в кресле на лекции, собрания и так далее.

– Вам известно, что кресло хранится в кладовке этого здания?

Эмпсон покачал головой:

– Мне лишь известно, что оно где-то в колледже. Позвольте спросить: оно возымело какое-либо значение в вашем расследовании?

– Им пользовались в тот вечер, когда убили ректора. Полагаю, его использовали для перемещения тела.

Пару секунд Эмпсон раздумывал, что являлось характерной чертой всех обитателей колледжа. Затем он спросил:

– Для перемещения мертвого тела? Значит, вы пришли к заключению, что ректора застрелили где-то за пределами его кабинета?

– Да.

Эмпсон снова задумался и на сей раз взял паузу, чтобы разобраться в новом повороте событий. Его следующий вопрос прозвучал довольно настороженно:

– И у вас есть доказательства?

Эплби решил сказать правду.

– Только факт того, что креслом пользовались. Однако я считаю его решающим.

Эплби вдруг почувствовал, что его словно обыскивают: создавалось впечатление, что изощренный учеными трудами ум Эмпсона направлен на то, чтобы оценить правдивость только что услышанного. Однако когда психолог заговорил, его голос звучал спокойно:

– Понимаю, – произнес он. Секундой раньше взгляд его пытался пронзить Эплби, теперь же профессор задумчиво разглядывал язычки пламени, горевшего в камине.

Помня о научной специализации Эмпсона, Эплби поинтересовался:

– Существует вопрос, по которому мне бы хотелось знать ваше мнение. Причем мнение, как вы поймете, отличное от вашего знания фактов. Вам, разумеется, вовсе не обязательно мне отвечать. Однако этот вопрос касается того, в чем вы особенно компетентны, области исследования человеческого поведения…

Внезапно Эмпсон резко прервал его. И это настолько противоречило его степенному поведению и подчеркнутой вежливости, что Эплби на мгновение опешил.

– Наука о человеческом поведении все еще находится в зачаточной стадии развития. Мы до сих пор полагаемся на собственный опыт. А опыт, в свою очередь, зачастую оказывается обманчивым. Наука говорит о человеке: «Крайне маловероятно, что он это сделает». Опыт добавляет: «Невозможно, чтобы он так поступил». А потом человек делает именно это.

В словах Эмпсона будто бы прозвучала досада. Однако скорее в интонации, нежели в самих словах Эплби уловил какую-то перемену. Казалось, Эмпсон произнес не известное ему с давних времен, а словно под влиянием озарения. Он выразил не вполне устоявшиеся взгляды, а результат недавнего потрясения или возмущения. Он сам или кто-то другой разрушил чьи-то надежды и ожидания?

– Это действительно крайне маловероятно, это невозможно, – напрямую заявил Эплби, – что Амплби могли убить здесь? – После кивка Эмпсона он продолжил более спокойным тоном: – В свое время мистер Хэвеленд страдал неким психическим расстройством. Можете ли вы сказать что-либо определенное по этому поводу? Точнее говоря, связали бы вы это со склонностью к убийству? К примеру, кости…

И снова Эмпсон прервал его:

– Хэвеленд не убивал Амплби. Кости, о которых вы говорите, гнусный обман.

Он говорил ровным тоном, но его лицо было так напряжено, что следующий вопрос Эплби казался почти оскорбительным. Однако он должен был задать его.

– Это ошибочный глас науки или столь же ошибочный глас опыта?

Существовал только один ответ, чтобы Эмпсон мог сохранить логическое равновесие. Произнесет ли он его? Скажет ли он, что в нем говорит не глас науки и не глас опыта, а глас знания? Где-то в глубине комнаты часы отсчитывали секунды молчания.

– Наука ошибается, но ее нельзя отрицать. И она авторитетно скажет вам, что все эти кости – омерзительная подброшенная улика. Причем подброшенная тем, кто не знаком с аномальной психологией. Я настоятельно прошу вас, прежде чем вы попадете в ловушку, без лишней огласки обследовать Хэвеленда у признанных специалистов, которых я могу порекомендовать. Они подтвердят мои слова.

– Что Хэвеленд не убивал Амплби?

Эмпсон задумался. Когда он заговорил, Эплби показалось, что в своих словах ученый отбросил личные пристрастия и следовал лишь по пути отвлеченного знания.

– Наука, возможно, ошибется, если станет утверждать лишь это. Наука сможет сказать только то, что Хэвеленд не убивал Амплби и потом раструбил о преступлении, разбросав кости. Это, полагаю, решающий фактор. К нему я добавлю свое убеждение, что Хэвеленд невиновен.

– Ваше убеждение – это глас опыта?

– Только лишь. И вновь – нечто ошибочное, но тем не менее авторитетное.

– Значит, Хэвеленд психически… нормален?

Этим новым вопросом Эплби попытался подвести концовку в том смысле, что все только что сказанное было неверно. Эмпсон отступил точно так же, как до этого Готт.

– Считаю свои долгом, мистер Эплби, высказать свое личное и профессиональное убеждение в том, что обстоятельства смерти ректора несовместимы с наблюдаемым мной психическим состоянием Хэвеленда. Однако с моей стороны было бы предосудительно продолжать обсуждать психическое состояние его или кого-либо из моих коллег. Вам не составит особого труда найти психологов, желающих обнаружить признаки безумия в каждом из нас.

Эмпсон вел себя тактично: шутка смягчила отповедь.

– Каждый сам обязан решать, что ему должно и что нет, – произнес Эплби.

И тут Эмпсон в третий раз прервал его, на сей раз – страстным возгласом:

– Это труднее всего на свете!

II

Эплби решил переменить тему.

– В половине десятого вы вернулись сюда из профессорской, после чего снова вышли где-то через час (в десять сорок, если быть точным), чтобы забрать пакет из привратницкой. На это у вас ушло восемь или десять минут, а потом не выходили из своих комнат, пока в профессорские апартаменты не прибыла полиция. Таковы, полагаю, были ваши передвижения?

Эмпсон наклонил голову в знак согласия.

– Вы кого-нибудь встретили по пути в привратницкую или обратно?

– Я видел Титлоу.

– Расскажите мне, пожалуйста, где именно вы его видели и когда? И видел ли он вас?

– Не думаю, что он заметил меня. Он входил к себе как раз тогда, когда я выходил. Очевидно, он поднялся наверх и входил в прихожую, когда я открыл вон ту дверь, – Эмпсон кивком головы указал на дверь гостиной, – и заметил его.

– Это было примерно в десять сорок, когда вы собирались зайти в привратницкую, так?

– Именно так.

– Должен уведомить вас, что мистер Титлоу заявил, что не выходил из своих апартаментов до без пяти одиннадцать. Затем он спустился вниз и направился прямиком к парадной двери ректора.

Заметив, что Эмпсон не воспользовался сделанной им паузой, Эплби продолжил:

– Получается нестыковка, не так ли?

– Титлоу или что-то забыл, или говорит неправду.

Эмпсон намеренно взял холодный тон, и нарочитая сдержанность чувствовалась даже в его сухом голосе. Затем наступило короткое молчание.

– Вы не заметили в нем чего-то необычного?

– Кажется, он быстро взбежал наверх: у меня создалось сиюминутное, но стойкое впечатление, что он задыхался.

– И что? Он был возбужден?

– Я видел его всего лишь секунду, и у меня создалось впечатление, сиюминутное, но стойкое, что он был очень возбужден.

Эплби подумал, что именно с такой грозной бесстрастностью судья оглашает присяжным главный пункт обвинения. Вспомнив о суде, он использовал внезапный нажим – адвокатский прием для перехода к основному доводу защиты.

– Вы считаете Титлоу виновным?

«Даже это, – с сожалением подумал он, – никак не повлияло на поведение Эмпсона».

Полное молчание свидетельствовало о том, что Эмпсон чувствовал: его гость задал некорректный вопрос. Наконец он произнес:

– Я буду рад свершению правосудия, однако никак не могу обвинять Титлоу.

Затем он продолжил, как бы развивая второстепенный тезис, чтобы помочь Эплби выйти из скользкой ситуации:

– Например, наличествует то, что действительно произошло: выстрел, смертельный или нет, услышанный Титлоу в присутствии дворецкого Слотуайнера.

– Это могло быть подстроено или придумано, – возразил Эплби.

– Полагаю, что да. – Эмпсон снова задумчиво посмотрел на огонь. – Вы что-либо узнали или рассмотрели версию, каким образом это было сделано? Я хочу сказать, существуют ли улики?

Эплби ушел от прямого ответа.

– Если бы остались улики, план бы развалился сам по себе. – Он вдруг снова сменил тему: – Зачем, мистер Эмпсон, вы вообще ходили в привратницкую? У вас ведь есть телефон. Почему вы не позвонили и не справились, прибыл ли пакет, и не попросили его вам принести?

– Мы не тревожим прислугу без необходимости. Прогулка мне не повредила.

Ответ прозвучал не совсем резко, но достаточно убедительно. И Эплби понял, что ему осталось задать всего несколько вопросов.

– И весь остаток вечера, с девяти тридцати до десяти сорока и далее с десяти пятидесяти, вы находились здесь и никто вас не беспокоил?

– Совершенно никто.

– Никто не приходил?

– Никто.

– И никто не звонил?

– Никто.

«Тщетное упорство», – подумал Эплби и встал, чтобы откланяться, как вдруг едва уловимая нервозность, прозвучавшая в последнем ответе, побудила его задать еще один вопрос.

– И вы сами никому не звонили?

Пауза длилась буквально доли секунды. Ему вполне могло показаться, что пальцы Эмпсона сильнее сжали рукоять трости. И все же Эплби охватило напряженное ожидание чего-то. Он знал, что Эмпсон думает сейчас куда более лихорадочно, чем когда-либо. Он решал, что ответить: да или нет. И в эту секунду интуиция подсказала Эплби, что, возможно, наступил решающий момент в его расследовании…

Эмпсон ответил тем же невозмутимым тоном:

– Я звонил Амплби сразу после десяти. Разговор не имеет к делу никакого отношения.

III

Старший привратник Тэнтрипп работал в штате прислуги колледжа Святого Антония с самого детства. Он был весьма неглупым человеком и, скорее всего, понимал, что должен оказать следствию всяческое содействие. Однако после того как полиция начала вплотную заниматься членами Ученого совета колледжа, его не покидало неотвязное чувство того, что наступает конец света. Поэтому Эплби начал с отвлеченных вещей.

– Я попросил бы вас, – начал он, – объяснить, как работает телефонная сеть колледжа.

Это оказалось предметом, о котором Тэнтрипп рассказал с охотой и подробно. Телефон появился в колледже Святого Антония гораздо позже начала его службы и являлся одним из новшеств, к которому Тэнтрипп относился критически. Более того, с недавнего времени новации следовали одна за другой, что вызывало у него довольно сильное неодобрение. Телефонные аппараты были в холле жилого корпуса для студентов, в конторке эконома, в помещении кухни, в ректорских апартаментах с параллельным аппаратом в его кабинете и в апартаментах всех членов Ученого совета. Сначала все звонки проходили через коммутатор, находившийся в привратницкой. Система работала весьма неплохо, однако ручное соединение абонентов требовало постоянного внимания дежурного привратника. Поэтому недавно установили автоматический коммутатор для переключения звонков внутри колледжа. Чтобы позвонить за его пределы, абоненту надо было набрать номер привратницкой, однако внутри колледжа можно соединиться с любым аппаратом, набрав определенный номер. К сожалению, после запуска автоматический коммутатор оказался не очень эффективен, и, по словам Тэнтриппа, он «не сразу раскачался». Отчасти по этой причине, отчасти из-за академического консерватизма, а отчасти из-за рассеянности профессора колледжа по-прежнему звонили друг другу через ручной коммутатор в привратницкой.

Эплби задал прямой вопрос:

– Профессор Эмпсон именно таким образом звонил тем вечером, когда убили ректора?

– Да, сэр, – ответил Тэнтрипп несколько смущенно, но довольно охотно, – именно так. Он звонил через коммутатор около десяти вечера.

– Вы помните, что он сказал?

– Он сказал: «Тэнтрипп, соедините меня, пожалуйста, с ректором».

– Но он мог позвонить по автомату?

– Разумеется. Ему надо было набрать 01. Но он из тех, кто никогда не пользуется автоматом.

– Вы уверены, что это был профессор Эмпсон? Вы уверены, что звонок делался из его апартаментов?

Лицо Тэнтриппа выразило растерянность.

– Ну, сэр, полагаю, что из его комнат. Я бы сразу это определил по лампочкам на панели, если бы взглянул на нее. Однако обычно я занят лишь соединением. Голос принадлежал профессору Эмпсону, но, если вдуматься, он мог звонить откуда угодно. То есть откуда угодно с территории колледжа. Это точно был он, поскольку позже я упомянул о звонке в разговоре с ним.

– Упомянули о звонке?

– Да, сэр. Его посылка пролежала здесь весь вечер, и когда он зашел за ней без четверти одиннадцать, я вдруг подумал, что надо было ему сказать, когда он звонил чуть раньше. Так вот, я извинился, что не уведомил его о посылке, когда он звонил ректору.

– И что он ответил?

– Он просто махнул рукой и сказал: «Ничего страшного, Тэнтрипп». Или что-то в этом роде, после чего ушел.

– Вы не припомните, какие еще звонки проходили через коммутатор тем вечером?

– Только два, сэр. Ректор звонил по внешней линии. Разумеется, я не знаю, кому именно, я просто соединил его с городской станцией.

– Во сколько это было, вы можете сказать точно?

– Чуть раньше половины одиннадцатого.

– А второй звонок?

– Звонил декан касательно одного джентльмена, лишенного права покидать колледж. Я помню, что он закончил свой разговор со мной, когда часы показывали без пяти одиннадцать.

Несколько минут Эплби допрашивал Тэнтриппа касательно его собственных перемещений. Готт оказался прав насчет алиби привратника: Тэнтриппу не составит труда доказать, что во время совершения убийства он находился на месте службы. Декан же теперь исключался окончательно. Однако Эплби не оставляли мысли об Эмпсоне, и он продолжал думать о нем, когда несколько минут спустя шел по темным дворикам. Стало более чем ясно, почему Эмпсон не смог отрицать, что звонил ректору. Он не только воспользовался ручным коммутатором и его мог узнать привратник, но и машинально подтвердил факт звонка, когда Тэнтрипп при случае упомянул его. И все же некую долю секунды Эмпсон раздумывал, стоит ли отрицать звонок, отрицать то, что неизбежно откроется. При всем том он обладал не тем складом ума, чтобы даже долю секунды размышлять над очевидной глупостью. Возможно ли, что за всем этим скрывалось нечто мрачное? Если да, то почему бы не воспользоваться автоматическим коммутатором? Эплби не мог отделаться от предчувствия, что расследование вступает в критическую фазу…

Был уже двенадцатый час, и Эплби машинально свернул в сторону своих апартаментов, чтобы завершить день, второй день своего пребывания в колледже. Думая о теплой комнате, он вспомнил Готта с его полушутливой рекомендацией не терять время и поскорее отсеять прислугу. Старший привратник теперь не в счет… Эплби снова проскользнул через западную калитку в Садовый сквер.

«Взломанные» окна кабинета ректора были заперты на висячий замок, ключ от которого лежал у него в кармане. Инспектор проник в кабинет, задернул шторы и включил свет. Мрачная комната с разбросанными костями, холодным пеплом в камине и нарисованными мелом символами смерти выглядела устрашающе и уныло, но совсем не зловеще. В ней все застыло и замерло. Казалось, здесь все еще царит атмосфера тайны. Эплби не терял времени. Он включил верхний свет и настольную лампу, сел в кресло Амплби и позвонил. Через полминуты появился Слотуайнер, невозмутимый и спокойный, словно его хозяин был жив и вызвал его. Но на сей раз он поклонился Эплби так, как кланяются тому, чей статус в колледже является общепризнанным. Эплби подумал, что перед ним хладнокровный субъект, которого не вывести из равновесия звонком из кабинета покойника. Эплби решил с порога «опрокинуть» его.

– Слотуайнер, – начал он, – мы вынуждены рассматривать вас как подозреваемого.

– Вы должны рассматривать все версии, сэр.

– Стало очевидно, что выстрел, слышанный мистером Титлоу и вами, был отвлекающим.

– Да, сэр. Я никогда не исключал эту возможность.

– В самом деле? В таком случае вы, возможно, представляете себе причину, по которой он был произведен?

– Я представляю себе более чем одну причину, сэр. Но одна из них обеспечит алиби мистеру Титлоу или мне, если исходить из виновности одного из нас. Полагаю, все дело сведется к поминутному выяснению обстоятельств.

Слотуайнер, если не обращать внимания на в высокой степени книжный стиль его речей, довольно достойно «отбивал подачи». Эплби решил действовать напрямую.

– Если ректор не был убит выстрелом, который слышали вы с мистером Титлоу, его, очевидно, убили не в кабинете, а в Садовом сквере, где шум машин мог заглушить звук выстрела. Исходя из этого, мне нужно просчитать временные интервалы. Вы можете сообщить что-то в свою пользу?

Слотуайнер задумался.

– Я понимаю, о чем вы, сэр. И считаю, что у меня есть, по крайней мере, частичное алиби. Позволю себе предположить, что для того, чтобы проследовать с ректором из кабинета в сквер, а затем вернуться с… с телом и костями, потребовалось бы семь-восемь минут, не так ли?

Эплби согласился. На самом деле он знал, что на это требовалось гораздо больше времени с учетом возвращения к профессорским апартаментам с креслом для мытья.

– Знаете, сэр, мне кажется, что я недолго находился в одиночестве в период с половины одиннадцатого. Миссис Хагг, кухарка, как выяснилось, занималась на кухне разгадыванием кроссворда. И она несколько раз поднималась ко мне в кладовку, чтобы посоветоваться. Хищник на букву «П» из четырех букв и все такое, сэр. Полагаю, вам следует ее подробно расспросить. Касательно периода до половины одиннадцатого (предположительно ректора уже не было в живых в то время, когда я обычно приносил ему напитки), боюсь, я ничего не могу сказать в свое оправдание.

– Не волнуйтесь, – тихо произнес Эплби. Он начинал верить в то, что Слотуайнер говорит правду. – Не беспокойтесь. Мне известно, что около половины одиннадцатого ректор был жив: он звонил по телефону. Вы ничего такого не слышали?

Слотуайнер немного расслабился.

– У меня, если можно так выразиться, сэр, от сердца отлегло. Однако мне ничего не известно о телефонном звонке: у ректора имелся параллельный аппарат, и он мог позвонить так, что я об этом понятия не имел. Ректор всегда говорил по телефону очень тихо, и из своей кладовки в конце коридора я бы не услышал ни звука. Когда я там работаю, я часто не обращаю внимания на разговоры в этой комнате. Однако я должен рассказать вам о том, что я действительно слышал. Я вспомнил об этом после нашего предыдущего разговора. По-моему, я слышал стук костей.

– Стук костей?

– Да, сэр. Незадолго до прихода мистера Титлоу я вышел из кладовки в коридор. И помню, что из кабинета раздавался какой-то странный шум. Было непохоже, чтобы ректор перемещал книги или двигал стулья, и я не смог определить, что это за звуки. Вы позволите, сэр?

После утвердительного кивка Эплби величавый и чопорный Слотуайнер словно преобразился. В мгновение ока он пересек комнату и собрал большую часть разбросанных костей. Завернув их в газету, он протянул сверток Эплби.

– А теперь, сэр, не откажите в любезности…

С этими словами Слотуайнер выбежал из комнаты, закрыв дверь. Эплби объял какой-то задорный интерес. Он дождался приглушенного крика и, развернув газету, вывалил кости на пол. Они упали с удивительно громким грохотом. В этот момент в кабинет вернулся Слотуайнер, явно возбужденный.

– Именно так, сэр, все и было! – воскликнул он.

Эплби задал главный вопрос:

– Вы можете сказать, когда именно это произошло?

– С большой долей уверенности, сэр, в пределах пяти минут. Это произошло между десятью сорока пятью и десятью пятьюдесятью.

Эплби на мгновение попытался представить себе следовавшие из этого выводы, насколько это было возможно, после чего вернулся к допросу Слотуайнера. Однако тот больше ничего не слышал и не мог пролить свет на события того трагического вечера. Когда Эплби перешел к более общим вопросам касательно отношений Амплби с другими членами Ученого совета, Слотуайнер отвечал очень сдержанно. Тема была весьма деликатной, однако в подобных делах Эплби никогда не позволял себе роскоши потворствовать этикету и тонким чувствам. И вскоре его настойчивость была вознаграждена. Слотуайнер, признав, что имел довольно точное представление о дрязгах, в последние годы раздиравших колледж Святого Антония, в конце концов поведал о сцене, свидетелем которой он стал совсем недавно. Амплби проводил у себя в кабинете нечто вроде совещания с Титлоу и Поуноллом. Слотуайнер не мог положительно утверждать, изобиловало ли оно какими-либо резкими и нелицеприятными выражениями. Однако во время встречи его вызвал ректор, который всегда старался играть роль радушного хозяина, и попросил принести чай. Атмосфера в кабинете показалась ему напряженной, хотя (и наверняка недаром) в его присутствии не было сказано почти ничего. Но когда чуть позже он открыл дверь, чтобы принести еще гренок с маслом, то услышал, что Поунолл говорил с таким необычным жаром, что дворецкий замер в дверях. Он слышал, как Поунолл сделал весьма примечательное заявление: «Господин ректор, вы должны радоваться, что для совершения убийства нужны два лица, ибо вы являетесь главной жертвой!» После этого Слотуайнер ретировался в кладовку вместе с гренками.

Эплби стало интересно, съел ли он их.

Глава 15

I

Второе и последнее утро Эплби в колледже Святого Антония началось, как и днем раньше, с визита инспектора Додда. Воры и взломщики сидели по камерам, схваченные на рассвете в мастерски устроенной засаде. Вследствие этого Додд находился в некоем радостном и несколько возбужденном состоянии. Он выказал участие и озабоченность касательно безопасности Эплби, осмотрел комнату на предмет исчезновения его вещей, а затем, сменив тему, поинтересовался академическими успехами инспектора: как ему нравились лекции и когда он получит диплом. Наконец, вдоволь пошутив, Додд спросил: «Кто убил доктора Амплби?»

Эплби осторожно ответил:

– Возможно, что и Рэнсом.

– Рэнсом?!

– Да-да. Рэнсом довольно долго слонялся вокруг нас с фальшивыми бакенбардами на лице. Именно он треснул меня по затылку той ночью.

– Вот! – с чувством воскликнул Додд. – Что я говорил об их заявлении, что он в Азии? Вся эта ученая братия одним миром мазана!

– С другой стороны, это мог быть Титлоу, очень даже мог.

Вчерашним вечером Додд достаточно много услышал о деле, чтобы сразу все понять.

– Пистолетный выстрел подстроили?

– Именно так.

Додд стоял лицом к камину. Казалось, он напряженно размышлял.

– Возможно, – произнес он, – мы сможем помочь.

Эплби улыбнулся.

– Вы опять проделали, как вы выражаетесь, грязную работу?

– Не я, а Келлетт. Добросовестный парень этот Келлетт. Нынче утром он еще раз осмотрел все вокруг.

– Ага! И опять когда я крепко спал. И что же Келлетт выяснил на сей раз?

– Келлетт, – серьезным тоном ответил Додд, – решил, что надо взглянуть на водостоки. Вы не поверите, как часто водостоки так или иначе фигурируют в делах. Так вот, он осматривал ливневый сток или что-то вроде того в Садовом сквере, когда обнаружил это.

Додд вынул из кармана перекрученный отрезок толстой проволоки.

– Келлетт обнаружил его закрученным именно вот так?

Додд утвердительно кивнул, после чего Эплби стал размышлять вслух:

– Едва ли что-то можно сделать таким коротким ершиком. Не знаю что…

– Обычно представляют себе разные инструменты вроде банника, вантуза и тому подобное. Так? – осторожно подсказал Додд.

– Обычно представляют себе, – скептически ответил Эплби, – водопроводчика, чистящего трубу или сток.

– И оставившего это в трубе?

– Водопроводчики всегда что-то оставляют, – ответил Эплби, вяло улыбнувшись. Его мысли витали далеко. И добавил: – Я, пожалуй, соглашусь, что водопроводчик не оставил бы ершик в стоке закрученным вот так.

– А как насчет того, чтобы послать его в Скотленд-Ярд для фотографического исследования?

Эплби изумленно уставился на Додда, а затем усмехнулся:

– Интересно, привезет ли ваш печальный сержант какие-либо новости? А пока мы с вами поговорим по душам с молодым обладателем фальшивых бакенбард.

– Который в Азии! – добавил инспектор Додд.

Мистера Рэнсома они нашли в его апартаментах в Суррейском дворике в разгар неприятного телефонного разговора с владельцем «Трех голубей». Да, он гость, уехавший прошлым вечером при странных обстоятельствах. Что он на самом деле мистер Рэнсом из колледжа Святого Антония. Что все в порядке. Что не случилось ничего серьезного. Что все дело в пари. Что он хочет, чтобы багаж выслали туда-то. Это были реплики Рэнсома. Однако упоминание моментально обретшего печальную известность колледжа Святого Антония в связи с этой явно выдуманной историей, очевидно, вызвало тревогу на другом конце провода. К моменту прихода блюстителей закона Рэнсом покраснел и начал фыркать. Однако он сразу же успокоился и принял их с каким-то бесхитростным радушием.

– Садитесь же, прошу вас! Ужасно извиняюсь насчет той ночи, следовало бы, конечно, принести вам извинения вчера вечером. Но в этой корзине было так чертовски неудобно, что я пришел в ярость и к тому же остался без ужина! Я вас сильно ушиб? Ужасно, просто ужасно. Полагаю, вам придется привлечь меня? Действительно ужасно. Тысяча извинений! Но в работе надо идти до конца. Так ведь? Ну, не до конца, не до убийства же, но если надо человека нейтрализовать, то да. Не так ли? На моем-то месте, а?

Словесный поток, казалось, лился из уст Рэнсома вполне искренне. Это был молодой человек с рыжеватыми волосами на узкой, вытянутой голове, склонный к раннему облысению и спонтанно жестикулировавший во время своей речи. Лишь по воле случая этому рассеянному субъекту удалось достаточно сильно ударить Эплби по затылку, и он уж никак не мог в одиночку спланировать увенчавшуюся успехом кражу. Довольно забавный образец темпераментного, не от мира сего ученого, сознательно подчеркивавшего и использовавшего все характерные черты этого «персонажа» – вот что представлял собой Рэнсом. «Или же, – осторожно подумал Эплби, – таковым Рэнсом хочет казаться окружающим». Заметив, что Додд вот-вот разразится грозной речью касательно нападения на своего коллегу, Эплби быстро вмешался:

– Сейчас мы не станем обсуждать этот незначительный инцидент, мистер Рэнсом. Нас куда более занимает смерть доктора Амплби, и я уверен, что вы осознаете незавидность своего положения. По вашему собственному признанию, в момент совершения убийства вы тайно и под чужим обличьем находились в непосредственной близости от колледжа. К тому же с убитым вы были не в самых дружеских отношениях.

Рэнсом пришел в смятение.

– Но разве Готт вам все не рассказал о краже, об алиби и прочем? И разве не все честно и без утайки? Без утайки, так сказать, в вашем деле, а?

– Ситуация очень простая, мистер Рэнсом. Вам надлежит аргументированно разъяснить ваши передвижения во вторник вечером с половины десятого до одиннадцати, если вы хотите снять с себя любые подозрения. То же относится к мистеру Готту и всем остальным.

– Господи! – воскликнул Рэнсом с почти детской непосредственностью. – Я-то думал, что всем ясно, что это окажется бедняга Хэвеленд. Разбросанные кости и все такое. А?

– Вы должны доказательно объяснить нам свои передвижения, по крайней мере, с вашей стороны это будет здравый и благоразумный шаг. Находящийся здесь инспектор Додд запишет любые показания, которые вы сочтете нужным дать. Со своей стороны должен вас уведомить, что любое ваше заявление может использоваться против вас как улика.

– Вот как! Но мне нужно время, чтобы все вспомнить. Так? – Рэнсом растерянно огляделся по сторонам. – А не лучше, если вы или ваш коллега станете задавать вопросы? По сути дела. А?

– Очень хорошо. Надо понимать, что вы приехали из «Трех голубей» во вторник вечером?

– Ну да, что-то в этом роде. После ужина. Автобусом с перекрестка. Прибыл ровно в половине одиннадцатого.

– Что вы делали в течение следующего часа, прежде чем попытались в половине двенадцатого осмотреть территорию колледжа?

Ответ Рэнсома последовал незамедлительно и сбил всех с толку:

– Я пытался рассчитать точный вес эвбейского таланта!

Тяжелое дыхание Додда, казалось, свидетельствовало о том, что совершается поползновение на незыблемый авторитет закона. Однако Эплби был само терпение.

– Эвбейского таланта, мистер Рэнсом?

– Ну да. Конечно, это совсем не моя область, однако эта мысль пришла мне в голову, когда я ехал в автобусе. Филипп Бёк, как вы помните, выводит соотношение позднего аттического таланта как 100 к 72, и тут-то я подумал, что… – Рэнсом растерянно умолк. – Хотя, послушайте… Не знаю, насколько вам это интересно…

– Мне это интересно ровно настолько, чтобы знать, где именно вы предавались подобным размышлениям.

– Где! Послушайте, а это важно? Хотя да, конечно. Ужасно извиняюсь, но я и вправду не помню. Я так увлекся, видите ли, так увлекся, что почти забыл об этой краже. И это, разумеется, было чрезвычайно важно. Помню, что пришлось бежать. Это доказывает вам, что все было очень увлекательно, поскольку мне ужасно хотелось получить назад свои материалы от этого старого урода… Интересно, где же я мог быть?

– Возможно, вы припомните метод, с помощью которого производили свои расчеты. Например, вы присели, чтобы что-то записать?

Рэнсом вдруг подпрыгнул и с каким-то восторгом воскликнул:

– Ну конечно! Меню. Я там набрасывал цифры! Да, я отправился прямиком в чайную, в заведение на Арчер-стрит, что открыто до полуночи. Я был там все время, примерно до одиннадцати двадцати. Чудесно, да? Вот удача!

– Вы думаете, вас там вспомнят?

– Уверен, что вспомнят. С бакенбардами и всем прочим. Я там еще поскандалил. Они подсунули мне индийский чай. В подобных заведениях так и норовят, знаете ли, – закончил Рэнсом предостерегающим тоном.

– Ну что ж, мистер Рэнсом, кроме подтверждения этого факта, не думаю, что придется вас еще беспокоить. Теперь вот что. С чего вы взяли, что Хэвеленд убийца?

Лицо Рэнсома приняло страдальческое выражение.

– Послушайте! Только не думайте, что я считаю Хэвеленда убийцей. Похоже, что дело тут в слухах, поскольку в свое время он был немного не в себе.

– Но ведь это было давно?

– Ну да, что-то в этом роде. Хотя… У него случился рецидив, когда я в последний раз приехал из командировки. Но скоро он поправился. Хороший парень этот Хэвеленд, знает Аравию как свои пять пальцев.

– Расскажите поподробнее об упомянутом вами рецидиве.

– Ну, это произошло пару лет назад или около того. У него ухудшилось самочувствие, и он отправился куда-то вроде пансионата. Ненадолго. Это довольно далеко, у некоего доктора Гоффина под Бедфордом, так что об этом никто не знал. Так получилось, что не знал никто, кроме меня. Я его тайком навестил. И потом все открылось.

– Понимаю.

– Однако послушайте, мистер Эплби, есть нечто, что меня ужасно беспокоит. Можно мне получить мои материалы, ну, те, что мы вытащили из сейфа у старого урода?

– Мистер Рэнсом, – ответил Эплби ледяным тоном, приведя в смятение сопровождавшего его Додда, – советую вам не обсуждать упомянутые вещественные доказательства с представителями полиции, пока последние не обсудят их с вами. Всего наилучшего.

II

– А ваши комментарии к тексту, – объявил мистер Готт, – полная чушь.

– Да, Готт, – покорно согласился Майк.

– Видите ли, Майк, у вас и мозгов-то нет.

– Нет, конечно нет, – сказал Майк.

– Вам надо лишь молоть языком и изящно писать. Вы очень неплохо пишете.

– Да, – неуверенно произнес Майк.

– Поменьше раздумывайте, и у вас все получится. Мне кажется, вы далеко пойдете.

Майк благодарил, пребывая в облаке табачного дыма. Еженедельный час общения с наставником, венец системы высшего образования, подходил к концу. Работа прочитана и раскритикована. Оставшиеся десять минут – трубки и ленивая беседа на свободные темы.

– Сегодня пятое ноября, ночь Гая Фокса, – начал Майк. Заметив, что его наставник не находит это наблюдение интересным, он добавил: – Вот ослы! Запускают шутихи и прочие игрушки!

– Несомненно.

– Как в Чикаго во время облавы на гангстеров. Везде стрельба.

– Именно.

– Вы помните прошлый год, Готт? Титлоу исполнял обязанности декана, пока тот был в отъезде, а Бузи Томпсон выстрелил в него китайской хлопушкой, после чего Титлоу набросился на него и конфисковал у бедняги Бузи всю пиротехнику.

– Весьма непедагогично, – рассеянно заметил Готт. Вдруг он сурово посмотрел на своего подшефного. – Майк, кто вас на это подбил?

– Подбил на что?

– Майк, дорогой мой, вы чудесный юноша. Однако, как мне только что пришлось отметить, у вас нет мозгов. Кто вам вбил все это в голову?

– Ну, на самом деле это Дэвид Эдвардс, который…

– Предположения Дэвида Эдвардса, – заявил Готт, – будут доведены до сведения соответствующих инстанций.

Воцарилось неловкое молчание. Затем Майк робко произнес:

– Тут вот еще что… Дэвид считает, что напрасно нам подробно не рассказали об обстоятельствах гибели бедного ректора.

– А какое отношение смерть бедного ректора имеет к Дэвиду Эдвардсу?

– Дэвид думает, что располагает некой полезной информацией. Вот если бы он знал, что именно является полезной информацией…

– Едва ли поверю, что его логика является столь нерушимой. Однако давайте-ка выкладывайте все, что он вам наговорил.

– Мне кажется, – тихо и почтительно ответил Майк, – что вы ведете себя довольно грубо. Но дело не в этом. Во вторник вечером Дэвид допоздна работал в библиотеке. Там был доктор Барочо и еще несколько человек. Дэвид сидел на тумбочке у северного окна (вы знаете, как там удобно), а на улице, конечно, было совсем темно. Так вот, когда Дэвид случайно посмотрел в окно, он вдруг заметил луч света и какого-то человека.

Готт положил трубку на стол.

– Вы хотите сказать, что он узнал кого-то?

– Да, узнал. В свете, исходившем из кабинета ректора. Он включился на пару секунд, когда этот человек выходил…

– Выходил!

– Да, выходил через створчатые окна кабинета. И Дэвид едва успел разглядеть, кто это. Потом он немного удивился, поскольку не знал, есть ли у этого человека ключ от Садового сквера и как он станет выходить, если ключа у него нет. Но, разумеется, вполне нормально, что кто-то нанес визит ректору, так что Дэвид не знал, важно ли это вообще. Как он говорит, обстоятельства смерти ректора покрыты мраком…

– В котором часу это произошло?

– Ну, без чего-то одиннадцать.

Готт погрузился в размышления. Затем он спросил:

– Кого именно он видел?

– Дэвид не говорит. Но мы этим занимаемся.

– Вы этим занимаетесь?!

– Да, Готт. Дэвид, инспектор Бакет и я. Понимаете, Дэвид подумал, что это, возможно, очень важно. Так что он начал расследование. И он разузнал кое-что о том, кого он видел. Он узнал, что тот может тихо, спокойно и без шума входить и выходить из колледжа…

Готт вскочил.

– То есть входить и выходить из Садового сквера?

– Да нет же. Входить и выходить из одного из главных зданий.

– Вот недоумки! Почему вы не обратились в полицию? Где сейчас Дэвид Эдвардс?

– Ну, он идет по следу. А теперь прошу прощения…

Не успел Готт и глазом моргнуть, как мистер Мишель де Германт-Креспиньи исчез.

III

Несколькими минутами позже возбужденный библиограф вцепился в находившихся в одном из двориков Эплби и Додда, чтобы доложить им о том, что он узнал от своего подопечного. Додд не собирался отказываться от тезиса о том, что колледж Святого Антония является подводной лодкой. С неторопливой рассудительностью, делавшей ему честь, он признал, что, возможно, что-то могли проглядеть, и предложил тотчас же провести еще один, более тщательный осмотр. Однако Готт настаивал на разрешении животрепещущего вопроса.

– Если какой-то выход и существует, то трудно определить, как он встраивается в систему доказательств. Ведь, по словам этого несравненного Эдвардса, он находится не в Садовом сквере, а где-то в главных зданиях колледжа. И Эдвардс видел, как из створчатых окон выходил кто-то, у кого, по его мнению, вряд ли есть ключ. Однако он должен знать, что все четверо, обитающие в профессорских апартаментах, имеют ключи. В таком случае из Садового сквера должен был выйти некто не из этой четверки, к тому же человек, который обычно посещает ректора. Как он это сделал? Сам факт возможного наличия секретного выхода из главных зданий представляется второстепенным.

– Несомненно, здесь много неясного, – несколько отрывисто ответил Додд. Ему вовсе не хотелось делать дилетанта, пусть даже любимого писателя, своим коллегой. – Я оставлю неясности Эплби, а сам намереваюсь выяснить достоверность истории этого молодого человека.

– А почему бы не подождать, – предложил Эплби, – пока этот ретивый Эдвардс не вернется с хождения по следу?

Однако Додд и слышать об этом не хотел. Он собрался было отправиться за Готтом, которого отозвали для выполнения преподавательских обязанностей, когда появилось еще одно действующее лицо, грустный сержант, казалось, погруженный в воспоминания о проведенном в Лондоне вечере. Он вручил Эплби письмо и после этого чересчур поспешно ушел. Несколько мгновений инспектор задумчиво держал в руке казенного вида конверт, не открывая его.

– Ну-с, Додд, как вы думаете? На рукоятке кресла для мытья отпечатков не было. Возможно, им больше повезло с револьвером?

– Нет, – флегматично ответил Додд, – вряд ли.

Эплби вскрыл конверт. После недолгой паузы он произнес:

– Пальчики Поунолла.

IV

Эплби осуществил свое давешнее намерение и съел бутерброд в баре «Барклай», после чего отправился на прогулку вдоль берега реки, чтобы все обдумать. И начал он с выкладки, которую вывел, когда днем раньше стоял между апартаментами Поунолла и Хэвеленда:

«Он мог доказать, что не совершал этого здесь и сейчас. Он не мог доказать, что не совершал этого там и в течение двадцати минут, если бы оставались улики, указывавшие на его виновность».

Он помнил, что существовало дополнение:

«Изворотливый тип: он перезарядил оружие и оставил револьвер в таком виде, что из него сделали один выстрел».

Был и вопрос:

«Вторая пуля?»

Эплби мысленно удалил вопрос и изменил дополнение:

«Никакой перезарядки, никакого второго выстрела. Банальная петарда».

Однако через секунду к нему вернулось эхо исходного дополнения:

«Изворотливый тип: он… оставил револьвер…»

Все упиралось в стирание. Или, так сказать, в отсутствие этого стирания, в результате которого с орудия убийства исчезли бы последние следы пальчиков. Поунолл был физически неловким человеком. И тут, возможно, после безусловного напряжения случился некий интеллектуальный сбой. Вполне вероятно, что он что-то и сделал, чтобы уничтожить отпечатки пальцев, но недостаточно тщательно. Нынче эксперты творили почти чудеса: Эплби вспомнил правдивую историю, рассказанную им Дейтону-Кларку о немецких криминалистах, могущих получить отпечатки пальцев сквозь перчатки…

Сойдется ли все? Начнем с временных интервалов Хэвеленда. Он находился вместе с Дейтоном-Кларком с десяти сорока до десяти пятидесяти. Этот интервал не подходил (он мог доказать, что не совершал убийство в том месте и в то время). Мог ли Поунолл быть уверен, что Хэвеленд ушел от декана, будучи без алиби (он не мог доказать, что не совершал этого…), к одиннадцати часам? Разумеется, существовал способ, с помощью которого он мог в этом убедиться. Начнем с того, что Поунолл мог легко узнать, что Хэвеленд заходил к декану совсем ненадолго. Предположим, он это знал и убил Амплби в своих апартаментах в десять сорок…

Затем Эплби тщательно обдумал эту гипотезу. Даже если учесть оживленное движение неподалеку, никто, разумеется, не рискнул бы стрелять прямо в здании. В десять сорок Поунолл застрелил Амплби в Садовом сквере, при этом он знал: Хэвеленд сейчас находится у декана. Он вытащил из кладовки кресло для мытья, «посадил» туда труп, украл у Хэвеленда кости и положил их в кресло, после чего прикатил все это к себе в комнаты. Закончил он, возможно, к десяти сорока пяти. Потом он стал ждать. А пока он ждал, вдруг увидел, как из завалившейся набок головы Амплби на ковер капает кровь… Кап-кап… Эплби шел вдоль берега, забыв обо всем. Сойдется ли? Теперь мантия Барочо. Если только удастся доказать, что ее владелец забыл ее у Поунолла! Поунолл мог схватить ее, чтобы замотать кровоточившую рану в голове. Затем, чуть позже десяти пятидесяти, он услышал, как Хэвеленд вернулся в свои комнаты напротив, проскользнул к двери, чтобы убедиться, что его никто не видит – это делало его беззащитным в смысле алиби. Минутой позже он вместе со своим жутким грузом начал опасное путешествие к кабинету Амплби. Там он, не мешкая, выгрузил кости и труп. В нужный момент раздался «пиф-паф» или взрыв какой-нибудь петарды. Затем быстрое возвращение с креслом в кладовку. Револьвер, слишком спешно обтертый, брошен там, где Хэвеленд вполне мог его обронить или бросить в нервном возбуждении или по безрассудству.

Что еще сходилось? Рассказ самого Поунолла, служивший объяснением манипуляций с ковром, содержал одну важную подробность: он искусно указывал на Хэвеленда, одновременно представляя Поунолла чистеньким. Хэвеленд, предположительно, убил Амплби, понял, что ему не удалось подставить соседа, после чего из-за какого-то странного «заскока» решил не скрываться и фактически расписался в убийстве, оставив на месте преступления кости. Именно Поунолл вместе с Эмпсоном знали, что Хэвеленд пожелал ректору «быть замурованным в жутком склепе». Именно Поунолл в гневе назвал Амплби «главной жертвой».

А теперь что же не сходилось? Здесь Эплби несколько осадил сам себя. Вовсе не обязательно, чтобы все сходилось. В этом была разница между его работой и романами Готта. В добротном детективе все значимые события полностью увязывались в самом конце. Однако в реальной жизни всегда присутствовали противоречия, второстепенные обстоятельства, так и оставшиеся неразъясненными, и детали, которые никуда не вписывались. Как Эплби не раз убеждался, это в особенности относилось к представлениям и мнениям: то, что в какой-то момент казалось важным, в ходе расследования просто исчезало из поля зрения. И все же… Эплби любил, чтобы сходились мельчайшие детали, чтобы его выводы и впечатления на всех этапах дела соответствовали фактам.

Одним из не укладывавшихся в схему элементов являлось заявление Слотуайнера о том, что он слышал грохот костей между десятью сорока пятью и десятью пятьюдесятью. Немного рановато, если Поунолл решил выйти после того, как убедится, что Хэвеленд вернулся от Дейтона-Кларка. Однако не стоило заострять внимание на интервале в две-три минуты. Затем присутствовал невразумительный рассказ подопечного Готта. Еще один отвлекающий маневр? Если он все узнал точно (рассказ дошел до него слишком уж окольным путем, чтобы верить в его достоверность), то история эта чересчур тесно увязывалась с делом, чтобы считать ее побочным или незначительным фактором. Некто, не являющийся обитателем профессорских апартаментов, вышел из кабинета без чего-то одиннадцать. И этот некто мог тайком входить и выходить за территорию Святого Антония. Эти обстоятельства еще более усложняли дело, и чем быстрее допросят молодого мистера Эдвардса, тем лучше.

Настораживал еще один элемент. Тот же студент вспомнил, что именно Титлоу, а не Поунолл ровно год назад конфисковал у некоего Бузи всю пиротехнику. Однако это не имело особого значения: пиротехническая версия не представляла особой ценности, поскольку являлась спонтанной и побочной. Не существовало никаких веских причин, чтобы исключить два действительно имевших место револьверных выстрела, даже два револьвера. Чем больше Эплби анализировал имевшиеся у него факты, тем меньше они противоречили только что выстроенной им реконструкции событий. Кроме того, что все это могло оказаться обычным студенческим розыгрышем, не было никаких фактических опровержений. Имелись лишь предположения, едва ли весомые, которые продолжали внушать назойливые опасения. До тех пор пока они или наиболее доказательные из них не лягут в «обойму», это дело по-прежнему станет вызывать у Эплби тревогу и беспокойство.

Однако инспектор неустанно повторял себе, что зачастую к концу расследования ему приходилось отбрасывать субъективные впечатления: почему же он не хотел расставаться с ними теперь? Вскоре Эплби показалось, что он нашел причину своих сомнений. Люди, с которыми он столкнулся в колледже Святого Антония, произвели на него куда более яркое впечатление, нежели при обычном ведении дела, и ему не хотелось терять их из виду. С этой точки зрения картина того, что Поунолл строит козни против Хэвеленда, не выглядела достаточно полной. При разговоре с Поуноллом Эплби ни разу не почувствовал, что речь идет о сути дела. Он с кинематографической точностью вспомнил долю секунды, когда Эмпсон как-то загадочно замялся между «да» и «нет». Загадочно, поскольку в этом деле у него не было возможности увильнуть. Похожие моменты были в разговоре с Титлоу, даже со Слотуайнером… Слотуайнер, сбитый с толку упоминанием о свечах. Свечной воск. «Пир мудрецов». Скрученная проволока. Что-то, связанное с револьвером… Размышляя об этом, Эплби вернулся к вещественным доказательствам. Доказательствам, которые, не чиня явных препятствий, все же не укладывались в «обойму».

Погруженный в свои мысли, он брел по берегу реки. Но что-то вдруг вывело его из задумчивости. Это оказалась гребная восьмерка, упрямо двигавшаяся против течения. Эплби лениво подумал, что это вполне может быть байдарка колледжа Святого Антония, и радуясь тому, что ненадолго отвлекся от своих раздумий, внимательно рассмотрел гребцов. Похоже, плавали они довольно долго. Лодка качалась с борта на борт. Рулевой, горластый и не в меру пухлый и низкорослый, изо всех сил старался, чтобы гребли в такт:

– Навались, навались, навались! Греби!.. Суши!.. Греби!.. Суши!.. Греби!.. Суши!..

В следующую секунду низкий голос прокричал чуть ли не в уши Эплби. Мимо него на велосипеде пронесся тренер, ревевший:

– В лодку смотреть, второй! Сбиваешь, шестой! Сбиваешь, шестой! Один!.. Два!.. Три!.. Четыре!.. Пять!.. Шесть!.. Семь!.. Восемь!.. Девять!.. Десять!.. Разогни, шестой!

Разогни, шестой! Ярко высветилась еще одна картина. На удивление навязчивое стремление Поунолла начать свой рассказ с подробного изложения сна. Почему он считал это важным, если невиновен? Какую цель он мог преследовать, если виновен? Если виновен… Вот тут-то Эплби столкнулся с главной проблемой. Зачем этому вполне ординарному специалисту по античности убивать Амплби? Зачем ему совершать чудовищное преступление, «повесив» его на невиновного? Психологические тонкости и вероятности, которые Готт наотрез отказался обсуждать, – вот что постоянно сбивало Эплби с толку в этом деле. Могла быть лишь одна достаточно аргументированная разгадка, но факты ее не подтверждали. Если только… Если только ключ к ней, как он язвительно намекнул Готту, не лежал в описанном де Квинси случае с Кантом, странном намеке, данном ему Титлоу…

Чуть позже он ушел от реки и принялся бродить по извилистым деревенским проселкам. Ничто так не располагало к размышлениям, как прогулки в полном одиночестве. При мысли об одиночестве он вспомнил шутливое предостережение Додда, что как бы ему снова не врезали по затылку во время променада по окрестностям. Вряд ли это могло произойти. Взгляд Эплби умиротворенно скользил по пасторальному сельскому пейзажу. И тут он заметил, что вокруг творятся весьма интересные вещи.

Первое, что привлекло его внимание, – ехавший на велосипеде пожилой господин. Он представлялся ему не как вероятный противник, а сделался объектом любопытства, как только Эплби узнал в нем одного из преподавателей колледжа Святого Антония, многоуважаемого профессора Кёртиса. Его лицо выражало такую мечтательность и отрешенность, что Эплби испугался, как бы тот не съехал прямо в кювет. Возможно, профессор размышлял над какими-то любопытными подробностями легенды о костях из Клаттау. С тем же успехом он мог биться над неким интересным фактом, обнаружившимся в процессе исследования костей аборигенов Хэвеленда. От Эплби не укрылось, что вместе с мечтательностью на лице Кёртиса было как бы написано ожидание чего-то приятного, словно у ребенка, собиравшегося на праздник.

Кёртис проехал метров сто вперед, совершенно не обратив внимания на Эплби, когда тот, оглянувшись, заметил выезжавший из-за поворота автомобиль. Прижавшись к живой изгороди, инспектор принялся наблюдать, поскольку для полицейского есть по меньшей мере нечто необычное в мощной машине, едущей со скоростью десять километров в час. Автомобилем оказался блистательный «Де Дион». В нем сидели трое внимательно наблюдавших за происходящим молодых людей, лица которых показались Эплби знакомыми. Машина строго выдерживала дистанцию до ехавшего на велосипеде профессора. Экипаж авто, как выяснилось, состоял из подшефного Готта и его друзей, вышедших «на тропу охоты». Эта тропа лежала у Эплби перед глазами. Позволив «Де Диону» проехать чуть вперед, Эплби быстрым шагом последовал за ним. Стоял прохладный ноябрьский день, и дул легкий, но пронизывающий ветерок. Эплби представилась возможность совместить приятное с полезным: разузнать нечто важное, а заодно и прогуляться.

Однако прогулка оказалась непродолжительной. Примерно через километр Эплби поравнялся с пустой машиной, стоявшей на обочине. Пройдя еще метров пятьдесят, он заметил домик, располагавшийся в некотором удалении от дороги и окруженный довольно большим ухоженным садом с живой изгородью. Подойдя к калитке, Эплби увидел стоявший у входной двери велосипед Кёртиса и его преследователей, согнувшихся в три погибели под одним из окон. Не успел он как следует оценить открывшееся перед ним зрелище, как молодые люди поднялись на ноги и начали отдаляться от дома – не поспешно, словно их заметили, но достаточно быстро, как будто в замешательстве. Дойдя до калитки, они едва не угодили в объятия Эплби. Мистер Бакет растерянно вскрикнул:

– Это сыщик!

Сыщик обвел троицу внимательным взглядом, и его взор уперся в «жертву».

– Мистер Эдвардс? – жестким тоном спросил он.

– Я Эдвардс. – Ответив, молодой человек попятился от садовой калитки.

Эплби задал главный вопрос:

– Мистер Эдвардс, вы подтверждаете, что видели, как профессор Кёртис выходил из кабинета доктора Амплби около одиннадцати часов вечера во вторник?

Мистер Эдвардс ответил сразу, словно принял решение давным-давно.

– Да, видел.

– Вы уверены.

И снова мистер Эдвардс ответил сразу и развернуто:

– Совершенно уверен. Было трудно кого-либо заметить или узнать. Но мне это удалось.

– А что происходит здесь? – Эплби показал рукой на дом.

Но на сей раз на мистера Эдвардса, как и на его спутников, напало смущение.

– Нечто, боюсь, нас никоим образом не касающееся… Сэр, я полагаю, что это можно назвать «искомой дамой».

Эплби, отбросив ненужные околичности, прошел по садовой дорожке к окну. Его глазам предстала семейная идиллия. Профессор Кёртис наслаждался чаем у огромного горящего камина. Сидевшая на подлокотнике его кресла моложавая зрелая дама кормила его кексами. Она оказалась единственной женщиной в этой истории.

V

– Так оно и вышло. – Этой фразой Додд приветствовал Эплби, когда тот вернулся в колледж. – Так оно и вышло. Я его просто проглядел.

– Тайный ход Кёртиса?

Додд удивленно уставился на него.

– Так вы знаете?

– Я знаю, кто владелец, но не то, чем он владеет. Расскажите-ка.

– Так вот, – начал Додд, – там все довольно хитро, однако мне не следовало утверждать, что колледж Святого Антония – подводная лодка. Комнаты Кёртиса выходят в небольшой тупичок, отходящий от переулка Святого Эрнульфа. Окна там зарешечены, как и у остальных. Но если туда пройти, то рядом с окнами увидишь нечто вроде подвала для угля. Изнутри он надежно запирается на щеколду. Если выйти во дворик, то обнаружите, что этот погреб в самом центре здания и что дверь во дворик под замком. У привратника есть ключ. Но когда я подумал, что этим все исчерпывается, я не учел, как странно порой строили эти здания. Что есть у Кёртиса, чьи комнаты расположены рядом, кроме, с позволения сказать, персонального люка в этот погреб? Он ведь может в случае необходимости взять оттуда немного угля. Так? На самом же деле никакого угля сейчас там нет. Это просто чистый и уютный погреб. Старому греховоднику только и надо было, что туда проскользнуть, откинуть щеколду на двери и тихонько выйти на улицу.

Эплби рассмеялся.

– Не знаю, точно ли он старый греховодник, однако подозреваю, что он может рассказать нам нечто очень важное.

– Вы с ним виделись?

– Я встретил его, когда гулял. Он был немного занят, но я устроил так, что вскоре нанесу визит в его апартаменты. Еще новости есть?

Додд кивнул.

– Готт исключается, – с неким сожалением произнес он, словно процесс о соучастии знаменитого Пентрейта в реальном убийстве с треском провалился. – Он отсеялся в результате совершенно рутинной работы. Некая миссис Престон убирается в кабинете проктора между семью и девятью утра. Однако в среду ее дочь выходила замуж, так что она прибирала там во вторник поздно вечером, да так, чтобы господа ее не видели. Но она их видела. Она заметила, как Готт выходил и приходил с того времени, как он прибыл в кабинет, до того, как он снова ушел после возвращения старшего проктора.

– Не интригует, но убедительно, – согласился Эплби. – А Рэнсом?

– Рэнсом весь вечер просидел в кондитерской. Похоже, сильно поскандалил из-за чая. И забыл о нем, когда ему принесли то, что надо. Он там что-то писал примерно до четверти двенадцатого, а потом вдруг выскочил, как будто о чем-то вспомнил. Все сходится. И что же делать дальше?

– Дальше, Додд? Ровным счетом ничего, кроме как побеседовать с Кёртисом и хорошенько подумать. Знаете, по-моему, больше улик мы не получим.

– Не получим?

– Думаю, нет. Как мне представляется, даже не знаю, какие еще свидетельства, кроме показаний Кёртиса, мы сможем получить.

– Ну что ж, – нерешительно произнес Додд, – коль скоро, разумеется, вам так представляется…

В этот момент раздался стук в дверь, и младший привратник принес телеграмму. Эплби прочитал ее, и его лицо, как показалось Додду, выразило приятную задумчивость.

– На револьвере, – сказал он, – есть также пальчики Эмпсона.

Глава 16

I

– Мне всегда представлялось, – начал профессор Кёртис, – что после того, как я оставлю преподавательскую деятельность, лучше всего будет обзавестись семьей и начать спокойную жизнь. На самом деле, как вы убедились, женитьба, хоть и недавняя, предшествовала моему отходу от дел.

Профессор Кёртис неторопливо погладил бороду и добродушно взглянул на своего гостя. Именно подобными преамбулами он, скорее всего, начинал объяснять своим студентам перипетии папского господства.

– Вы, возможно, сочтете в некоторой мере странным, мистер Эплби, что я не поставил коллег в известность об этой перемене в моей жизни. Однако начать бы я хотел (вы позволите?) с некоего прецедента. Вы, конечно же, помните старину Летаби, настоятеля Пламчестерского собора? Он был здесь почетным членом Ученого совета и посещал наши еженедельные собрания в профессорской в течение десяти или двенадцати лет. Но только после его смерти, когда Амплби отправился на его похороны, нам стало известно, что он был женатым человеком. Он никогда об этом словом не обмолвился.

Что касается меня, то я видел явные неудобства, о которых не стану распространяться, что могли возникнуть после объявления о моей женитьбе. Касательно же моей последующей жизни, от которой меня отделяют несколько семестров, то я решил прожить ее уединенно.

– Миссис Кёртис, – мягко прервал его Эплби, – разумеется, с этим согласна.

– Моя жена, как вы выразились, с этим согласна. Она в высшей степени добродетельная дама, мистер Эплби, и я счастлив, что нынче она имела удовольствие познакомиться с вами. Но все эти события, особенно одно из них, не имеют отношения к ужасным и прискорбным обстоятельствам, к изложению которых я должен перейти. Позвольте сразу же упомянуть этот факт: позже вы увидите, каким образом он сделался важным. Из-за моего намерения сохранить мой брак в тайне возникли определенные сложности, которые вы, безусловно, поймете. Однако они сделались не столь значительными благодаря тому, что я оказался владельцем расположенного за стеной удобного и скрытого выхода с территории колледжа.

– Да, – сказал Эплби, – я знаю: погреб для угля.

– Именно так. Несомненно, для этого он изначально и обустраивался. Долгое время, как я уже, по-моему, говорил вашему коллеге, у меня не было ключей для входа в колледж. И этот аварийный выход, – Кёртис улыбнулся своей шутке, – оказался очень кстати. Оставляя на ночь открытой дверь, лучше сказать щель, выходящую в тупичок, я мог при случае проскользнуть к себе. А теперь, – весьма самодовольно продолжил профессор, – я перейду к самой интересной части своего рассказа.

Эплби достал блокнот и карандаш.

– Я попрошу вас подписать ваши показания, – произнес он. – К тому же должен вас предупредить…

Кёртис дружелюбно кивнул:

– Да, мистер Эплби, да. Полагаю, что у меня, как говорится, возникли трения с законом. Однако все было так запутанно, чрезмерно запутанно, что эти два дня я молчал, чтобы подождать дальнейшего развития событий. Думаю, именно так: подождать развития событий.

– События могли бы развиваться куда быстрее, если бы вы сразу же изложили все, что вам известно.

– Безусловно, справедливое замечание, мистер Эплби. Ну-с, я вам все выложу.

Сделав паузу, чтобы насладиться дерзким полужаргонным словечком, профессор Кёртис продолжил, то и дело вставляя пояснительные замечания:

– Сам факт того, что я знаю, если знанием можно назвать разрозненную последовательность образов, о событиях вечера вторника, является случайным стечением обстоятельств. Оно стало результатом того, что я, по-моему, чуть позже десяти решил навестить Титлоу. Это был не только светский визит. Я довольно долго занимался трудным отрывком из рукописи эпохи каролингов, и тут мне внезапно пришло в голову, что Титлоу сможет мне помочь. Он, разумеется, никоим образом не палеограф, однако специалист по рукописям (не так ли?), и я подумал, что он сможет помочь. Я буквально загорелся этой идеей, положил документ в карман и направился прямо к нему. Точнее сказать, не совсем прямо к нему. И это, безусловно, и положило начало всем неприятностям.

Я уже вошел в Садовый сквер, когда мне вдруг пришла мысль проконсультироваться с Амплби. Я не одобрял линию поведения нашего покойного ректора, – довольно резким тоном продолжил профессор. – Вот уже несколько лет, как мне представлялось, он превращал противоречия во вражду, что никоим образом, мистер Эплби, не подобает ученому. Однако Амплби был удивительно образованным человеком. Положительно увлеченный своей научной проблемой, я заметил свет в его кабинете и постучал в створчатое окно. Довольно фамильярно, должен признаться, учитывая наши с ним не очень теплые отношения. Короче говоря, я вошел и проконсультировался с ним. Он встретил меня весьма учтиво и тотчас же заинтересовался моей работой. Справедливости ради нужно сказать, что наш покойный ректор всегда проявлял живейший интерес к научной работе и всецело ей содействовал. Полагаю, мы обсуждали документ около десяти минут.

– И закончили, – вставил Эплби, – примерно в десять двадцать пять?

– Да, примерно так. Амплби сделал пару интересных замечаний, а затем я отправился к Титлоу, как изначально и предполагал. Я вышел, как и вошел, через створчатое окно. Именно тогда, – добавил Кёртис, словно цитируя фразу из романа Пентрейта, соответствующую подобному обстоятельству, – я в последний раз видел Амплби живым.

Так вот, я пошел прямо к Титлоу. Точнее сказать (прошу простить мне некоторую непоследовательность), не совсем к Титлоу. На полпути к профессорским апартаментам я вдруг подумал, что в дополнение к первому документу неплохо бы захватить еще несколько рукописей с аналогичными трудностями. Поэтому я в темноте пробирался через сад, намереваясь вернуться к себе через восточную калитку и взять необходимые бумаги. Я, разумеется, забыл то досадное обстоятельство, что калитки запирают в десять пятнадцать, и столь неожиданно наткнулся на запертую калитку, что чуть не ушибся. После этого я повернул назад к профессорским апартаментам: если понадобятся еще какие-то документы, Титлоу, у которого был ключ, пройдет ко мне вместе со мной. И когда я снова приближался к профессорским апартаментам, то испытал первое сильное потрясение.

– Вы не припомните время своего первого сильного потрясения? – глухо спросил Эплби.

– Думаю, что припомню. Дальнейшие события запечатлелись в моем сознании с удивительной ясностью, и эта ясность, если мысленно вернуться чуть назад, включает и предшествующие факты. Помню, что пробило полчаса, когда я наткнулся на восточную калитку. А в темноте мне бы понадобилось минуты три (не так ли?), чтобы дойти до профессорских апартаментов.

И тут, мистер Эплби, я заметил Хэвеленда. Он стоял прямо у входа в профессорские квартиры, и на его фигуру падал свет из вестибюля, достаточно яркий, чтобы его узнать. Полагаю, я хорошо разглядел его, и выражение его лица поразило меня. Иначе не объяснить тот факт, что я тотчас остановился. Секундой позже я увидел, что находится у него в руках. Он держал пистолет, причем обеими руками и довольно осторожно. И разглядывал его, как мне показалось, с какой-то радостью. Однако у входа он задержался на какое-то мгновение, а в следующую секунду исчез в темноте, после чего почти сразу же вернулся и скрылся в здании.

Хэвеленд, как вам известно, в свое время страдал психическим недугом, и моей первой мыслью было, что он пытается покончить с собой. Уверенный в этом, я хотел было ринуться за ним, как вдруг мне показалось, что произошло нечто ужасное. У меня создалось стойкое впечатление, что я слышал выстрел. Поначалу, ничего не заподозрив, я отнес этот звук на счет жуткого уличного шума, который отравляет жизнь нашему университету. Однако теперь я понял, что это действительно был выстрел. Я не мог определить, когда именно я его слышал: это могло произойти в любой момент после моего ухода от ректора.

Затем, мистер Эплби, я совершил поступок, ставший, полагаю, проявлением слабости. Я знаю, что мне следовало бы тотчас догнать Хэвеленда или же прибегнуть к помощи кого-то еще. Однако возобладала моя природная нерешительность, и я отступил в темный сад, чтобы все обдумать. Я оказался в затруднительном положении, а сколько еще сложностей и дилемм ждали меня впереди!

Профессор Кёртис ненадолго умолк и дружелюбно улыбнулся Эплби. Затем он продолжил:

– Не находя себе места, я где-то минут пять ходил взад-вперед.

– Было десять тридцать девять или десять сорок, – добавил Эплби.

– В конце концов я решил посоветоваться с Титлоу по поводу этого неприятного происшествия. Он глава нашего Ученого совета, обладает блестящим умом, хотя и несколько переменчивым характером. Он сразу же показался мне именно тем, к кому следует обратиться. Поэтому я снова повернул к профессорским апартаментам и во второй раз стал свидетелем жуткого зрелища. Теперь из здания показался сам Титлоу, тащивший человеческое тело. Он выволок его из освещенного вестибюля, бросил наземь, прошу прощения, как мешок угля, после чего скрылся в здании. Я был потрясен до глубины души.

Мне стыдно признаться, – с деланым добродушием в голосе продолжил профессор Кёртис, – что я вновь понял, что мне должно сделать, и не сделал этого. Бесспорно, мне следовало ринуться к жертве и постараться оказать ей посильную помощь. Однако, к своему ужасу, я уверился в том, что тело, которое я видел какое-то мгновение, являлось трупом. К тому же я был несказанно взволнован. Я снова отступил в сад, и мне понадобилось несколько минут, чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями. Затем я понял, что в столь тяжелых обстоятельствах я должен незамедлительно обратиться к ректору. Из сада я кое-как добрался до его кабинета… Должен вам напомнить, мистер Эплби, что ужас всего происходившего еще более усугублялся непроглядной тьмой, под покровом которой развивались эти трагические события.

Кабинет доктора Амплби оказался пуст. Только обнаружив это, я вспомнил, находясь в смятении, что он обмолвился о своем намерении почти сразу же повидаться с Эмпсоном. Через несколько мгновений после моего ухода он, очевидно, повторил мой путь через окно. Тогда я никоим образом не догадывался о постигшей его участи, однако понял, что единственное, что мне оставалось, – немедленно вернуться в профессорские апартаменты. Я снова вышел через окно и сделал буквально несколько шагов, как вдруг заметил, как в темноте ко мне приближается некий странный объект. К этому моменту я почти что лишился самообладания, тотчас же свернул с дорожки и затаился. Вскоре объект приобрел очертания какого-то средства передвижения. Через пару секунд он остановился под окнами кабинета Амплби, и я услышал звуки, свидетельствовавшие о напряженной физической работе. Затем на какое-то мгновение штора отодвинулась, и моим глазам предстало еще одно ужасное зрелище. Поунолл вытаскивал из кресла для мытья тело, совершенно явно представлявшее собой труп Амплби. Через секунду он скрылся в кабинете со своей жуткой ношей.

Я не стану, – произнес профессор Кёртис после паузы, последовавшей за описанием этой зловещей картины, – распространяться о своих чувствах. Скажу лишь, что я пустился бежать и снова провел несколько минут в темноте, стараясь взять себя в руки. Наконец я снова поспешил к профессорским апартаментам в поисках совета и в некотором роде защиты у Эмпсона. В той адской мышеловке, где я оказался (думаю, что не преувеличиваю), он казался мне единственным, кто оставался в твердом уме. Я быстро поднялся к его комнатам. Там его не было. Последняя возможность казалась упущенной. Я отверг мысль отправиться в кабинет Амплби, но перспектива оставаться в профессорских апартаментах внушала мне еще большие опасения. Я снова поспешно укрылся в саду, и там мне в голову пришел план, представлявшийся наиболее рациональным: я подожду несколько минут, пока Поунолл уйдет из кабинета, затем войду туда и позову на помощь прислугу ректора. Взглянув на часы, я дал себе пять минут. Затем я, с позволения сказать, смело направился к кабинету…

– Который был час? – В голосе Эплби слышалось нетерпение.

– Где-то без трех или без двух минут одиннадцать. Я вошел прямо через окно и наткнулся на лежавшее в окружении разбросанных костей тело Амплби. Однако мне предстояло увидеть нечто, подобное кошмару. В дальнем конце комнаты, рядом с одним из вращающихся книжных шкафов, поглощенный своим занятием и не обращавший на меня никакого внимания, стоял Эмпсон!

Я хотел было тайком выскользнуть из комнаты, но тут, как говорится, окончательно потерял самообладание. Я оказался, как говорил ранее, в мышеловке: единственный путь наружу из Садового дворика проходил через ректорские апартаменты, но выходу этим путем препятствовало присутствие, зловещее присутствие, иначе я его не могу назвать, Эмпсона. Для пожилого ученого, мистер Эплби, в высшей степени неприятно оказаться во дворике колледжа в окружении множества душевнобольных преступников.

Несколько секунд профессор Кёртис безмятежно наслаждался изысками своего красноречия. Затем он продолжил:

– Я едва ли смогу связно рассказать о своих передвижениях в течение следующего получаса. Вскоре после моего ухода из кабинета я услышал второй выстрел. Помню, что бродил по саду в полной прострации. Я немного приободрился, услышав голоса, которые принял за общую тревогу. Я стоял в дальнем углу сада рядом с выходящим на улицу турникетом, как вдруг заметил, что турникет открывается. В свете уличного фонаря я разглядел незнакомого мне субъекта с бородой. Он осторожно прокрался в сад и замер, услышав крики. Тут я понял, что судьба дает мне шанс, ринулся к турникету и успел ухватить дверцу прежде, чем она защелкнется, после чего выскользнул на улицу. Я испытал такое нервное потрясение, что на несколько мгновений силы оставили меня. Спустя несколько минут, совершенно изможденный, я проскользнул к себе посредством, как вы правильно заметили, погреба для угля. После этого стал ждать, как я выразился, развития событий. Ждать, пока откроется этот зловещий сговор.

– Не было никакого сговора, – произнес Эплби.

II

После Кёртиса – Барочо. И он многое подтвердил.

Да, он наконец вспомнил, где забыл свою мантию: он оставил ее у Поунолла… Да, его бестактные вопросы должны были задеть Титлоу. Было интересно посмотреть на реакцию остальных, в особенности Титлоу, в поведении которого проскальзывало нечто, так и подталкивавшее к некоему опыту.

– Однако вы слышали, что, по общему мнению, Титлоу просто физически не мог убить ректора?

– Нет. Подробности мне неизвестны. Но дело не в этом. Титлоу не смог бы спланировать убийство.

Затем Эплби задал главный вопрос:

– Эти Титлоу, они смогли бы сфальсифицировать текст?

Барочо задумался и все понял.

– Эти Титлоу, – наконец ответил он, указав рукой на весь ученый мир, который Эплби имел в виду, – не смогли бы подделать текст, поскольку текст относится к области чистого знания, которое они никогда не откроют. В этой сфере вопрос о целесообразности не ставится. Но в мире реальных дел знание не светит ярко. Оно зачастую скрыто иногда из-за злобы человеческой, иногда по недомыслию. В реальном мире для отстаивания истины может потребоваться оружие, и необходимость оправдает его применение. Эти Титлоу не считают мир (возможно, ваш мир, сеньор) восприимчивым к истине и жаждущим ее. Они живут далеко от мира, слишком далеко, по сегодняшним меркам. И когда мир бросает им вызов и навязывает свои решения, они реагируют неуверенно и нелогично, словно дети. Однако с точки зрения интеллекта и пытливости ума они относятся к реальному миру как к ребенку. Поэтому, хотя они и не станут фальсифицировать текст для передачи друг другу, они вполне могут, дабы направлять мир, выпустить упрощенное издание.

Глава 17

I

И вновь длинный стол красного дерева в тусклых отблесках свечей в серебряных канделябрах. И вновь пылающий камин, портреты давно ушедших ученых мужей, украшающие стены профессорской. И вновь багрянец и золото портвейна и хереса, сверкание хрусталя, фруктов чуть ли не всех цветов радуги в вазах, к ним никто не притронулся. За окнами, в двориках колледжа Святого Антония, царила тишина, однако с улицы и из соседних колледжей доносились беспорядочные хлопки петард и треск фейерверков: город праздновал Ночь Гая Фокса… И снова Эплби сидел во главе стола в окружении собравшихся профессоров. И вот инспектор заговорил:

– Уважаемый декан, уважаемые господа! Должен уведомить вас, что стали известны обстоятельства гибели вашего ректора. Доктор Амплби был убит одним из своих коллег.

Официальное заявление возымело эффект. Воцарилась мертвая тишина. Все застыли и обратились в слух, кроме Барочо, переводившего взгляд с одного лица на другое, и профессора Кёртиса, мрачно размышлявшего то ли над богемскими легендами, то ли над рукописями каролингов.

– Через некоторое время, – продолжал Эплби, – я попрошу сделать заявления, которые прояснят факты. Однако полагаю, что эти факты вызовут у вас гораздо меньшее беспокойство, если мне позволят высказать предварительные замечания.

Мы говорим об убийстве как о тягчайшем преступлении. Это так. По личному опыту мне известно, какое удивительное воздействие на поведение человека может оказать потрясение, вызванное убийством. Внезапно столкнувшись с фактом умышленного убийства, с необходимостью действия и принятия решений, человек способен сделать то, что никогда бы ему и в голову не пришло, если бы он представил себя в подобных обстоятельствах. Ибо убийство идет рука об руку со страхом, а когда мы подчинены страху, нами правят примитивные инстинкты. В подобных условиях наш разум может на некоторое время сделаться рабом страха, иногда лишь с целью приукрасить нечто безрассудное. И если убийство вдруг происходит в тихом и хорошо организованном сообществе наподобие вашего, потрясение может оказаться весьма сильным. Оно может подчинить себе чувствительную и темпераментную натуру не на несколько минут, а на несколько часов или даже дней. Это особенно верно в тех случаях, когда страх является обоснованным и реальным, порожденным опасностью, которую должен осознать трезвый ум. И во вторник вечером, как вы узнаете, это весьма причудливо проявилось в колледже Святого Антония… И хотя потрясение и опасность могут на некоторое время вывести нас из себя, рано или поздно возобладает здравый смысл. Мы поверяем свои действия мерками нормы и иногда обнаруживаем, что, возможно, нам приходится признаваться в недолгом помутнении рассудка. По этому предмету мне нечего добавить, и я попрошу изложить первое заявление. Мистер Титлоу.

II

– С самого начала я был убежден, – начал Титлоу, – что Амплби убил Поунолл. И очень скоро я пришел к выводу, что дабы избежать наказания, он попытался свалить вину на меня. Но если бы не охвативший меня ужас и, как верно заметил мистер Эплби, паника, вызванная вторым обстоятельством, я бы куда скорее убедился в истинности первого предположения. Дело в том, что я располагал почти убедительными доказательствами вины Поунолла, но лишь почти. Как только я в этом убедился (а это произошло во время разговора с мистером Эплби вчера рано утром), я понял, что должен рассказать о том, что я сделал. Когда я это изложил ему нынче днем, то начал, как он бы выразился, снова поверять свое поведение мерками нормы.

Вот моя история. Во вторник вечером я вернулся из профессорской около половины десятого и решил почитать, пока не настанет время моего обычного визита к ректору. Книга настолько захватила меня, что я забыл о двух вещах: камин почти погас и я потерял чувство времени. В результате я немного замерз и встал, чтобы закрыть выходящее в сад окно. Кроме того, мне показалось, что за пару минут до этого пробило десять, хотя в действительности – половину одиннадцатого. Я высунулся в окно, чтобы узнать, идет ли дождь и понадобится ли мне зонт, когда пойду к ректору. В этот момент я заметил самого ректора в круге света, лившегося из вестибюля. Он собирался войти в профессорские апартаменты, когда его кто-то окликнул из темного сада, и он остановился. Я узнал голос Поунолла, говорившего возбужденно, но довольно тихо.

– Ректор, – позвал он, – это вы?

Амплби ответил:

– Да, я собираюсь зайти к Эмпсону.

Ответ поразил меня.

– Эмпсон здесь, ректор, – сказал Поунолл. – Он упал. Вы мне не поможете?

Услышав это, Амплби тотчас развернулся и скрылся в темноте. Я совсем было собрался окликнуть их и поспешить на помощь, когда понял, что ректор с Поуноллом справятся без меня и Эмпсон меньше всего захочет раздувать это происшествие. Я вернулся к книге, однако не мог отделаться от ощущения, что все это как-то странно. Странно, что Эмпсон гулял по темному саду. Потом я забеспокоился, что никто не поднялся по лестнице. Я боялся, что Эмпсон получил слишком серьезную травму, чтобы его можно было перенести в его комнаты. Поэтому решил пойти и посмотреть сам.

Я вышел на площадку и поразился. Эмпсон расхаживал по комнате. Я знал, что наверх никто не поднимался, но ошибиться я не мог. У Эмпсона покрытые лаком полы с коврами, и вы понимаете, что его шаги и стук трости создают звуковой узор, который хорошо мне знаком. Какое-то мгновение я стоял в нерешительности, а потом понял, что Поунолл, очевидно, ошибся, поспешив сказать, что травму получил именно Эмпсон. Я побежал вниз, и совершенно естественно было бы постучать к Поуноллу. Не знаю, но какое-то растущее чувство тревоги побудило меня спуститься прямиком в сад, где я наткнулся на тело Амплби, рядом с которым лежал револьвер.

Потрясение, как верно заметил мистер Эплби, было очень велико. После того как я обнаружил не оставлявшую никаких сомнений рану, я несколько мгновений стоял, охваченный дрожью. Затем посмотрел на часы. Они показывали десять сорок. На самом деле с момента совершения преступления прошло примерно минут восемь. Но я этого не осознавал: мне казалось, что я встал закрыть окно в самом начале одиннадцатого, после чего чувство времени сделалось у меня довольно смутным. Так вот, с самого начала я был убежден в одном, точнее сказать, твердо это знал. Поунолл, позвав Амплби, чтобы помочь Эмпсону, заманил его в сад и совершил злодеяние. И тут я с ужасающей ясностью вспомнил сцену, свидетелем которой стал несколькими днями раньше, когда Поунолл сказал Амплби, что тот является «прирожденной жертвой» или что-то в этом роде. И я уже осознал главное. Я был единственным свидетелем произошедшего как в саду той ночью, так и сцены, когда Поунолл произнес те самые слова…

Почти не отдавая себе отчета в том, что делаю, я начал то ли тащить, то ли нести тело Амплби к профессорским апартаментам. И там, полагаю, повинуясь некой мысли столкнуть преступника с преступлением, я протащил труп прямо в гостиную Поунолла. Было темно, я включил свет и прошел к спальне. Если Поунолл там, я его выманю. Он оказался там. Он спал. Весь ужас увиденного мной, полагаю, окончательно определил мои дальнейшие действия: меньше чем через час после злодеяния преступник безмятежно спал!

Я стоял и довольно долго размышлял, наверное, с минуту. Поунолл убил Амплби, и это сошло ему с рук. На револьвере, я знал, не найдут ничего. Единственным доказательством станут мои рассказы о дерзких словах, о том, что я неясно увидел в темноте… В этот момент мой взгляд упал на тело, и я понял, что вижу нечто чрезвычайно важное. Из раны на ковер капала кровь. А кровь была уликой.

Сидевшие за длинным столом слушали, пребывая в каком-то испуге, переходящем в ужас. Дейтон-Кларк сказал то, что начали понимать все присутствовавшие:

– Вы решили обвинить Поунолла?

Титлоу продолжал, не обратив внимания на эту реплику:

– Я намекнул мистеру Эплби на постулат Канта. Тот считал, что ни при каких обстоятельствах ложь нельзя оправдать, даже с целью ввести вероятного убийцу в заблуждение касательно местопребывания его жертвы. Стоя над телом Амплби, я, казалось, увидел совершенно иной императив. Если жестокость убийцы можно победить лишь ложью, тогда необходимо солгать или совершить ложные действия. Я столкнулся с моральной дилеммой…

На какое-то мгновение профессорская огласилась горячим возражением декана. Наступившую затем тишину нарушали лишь доносившиеся снаружи беспорядочные хлопки и треск, словно отзвуки далекой битвы. Титлоу продолжал так же спокойно:

– Дейтон-Кларк прав. И мистер Эплби тоже прав: у меня, безусловно, случилось временное помутнение рассудка. Я понял, что оказался в совершенно невообразимой ситуации, требовавшей принятия срочного решения. Мной правила вот какая мысль: если бы я бездействовал, то тем бы все и кончилось; в соседней комнате находился убийца, которого никто не тронет. Но если бы я действовал по плану, который как бы подсказал мне испачканный кровью ковер, то я не совершил бы ничего непоправимого. Если позже у меня возникнет хоть тень сомнения, если это подскажет здравый смысл, то я смог бы свести последствия или само действие к нулю одним своим словом. Я не думал, что побоялся бы это сделать, как не думаю и теперь. Но это не важно. Я начал действовать. Я вырвал пару листков из ежедневника Амплби, сжег их в пепельнице, оставив кусочек с его почерком, а пепельницу выставил на видное место. Затем вытащил тело в сад, это было необходимо. А потом я вернулся с револьвером.

Титлоу умолк. В возникшей паузе было нечто театральное, словно внезапная вспышка воображения на какой-то момент немного облегчила положение, в котором он оказался.

– Я вспомнил один важный факт. Несколько лет назад во время пожарной тревоги выяснилось, что Поунолл очень крепко спит. Это давало моему плану довольно существенные шансы на осуществление. Я вернулся с револьвером, держа его за ствол, обернутый платком, и направился в спальню. Эмпсон крепко спал, высунув руки из-под покрывала. Я осторожно взял его правое запястье и слегка прижал рукоятку к большому пальцу. Он чуть шевельнулся во сне, но я выскользнул из комнаты, как мне казалось, не разбудив его, бросил револьвер в кладовке, где его обязательно бы нашли, и потом вернулся наверх к себе. Однако это лишь половина моей истории. Если мне нужно было подтверждение вины Поунолла, то оно появилось во второй части и вызвало шок. Поскольку Поунолл «перевел стрелки» на меня.

Эти слова вызвали в профессорской легкий переполох. Присутствующие задвигались, кто-то закашлялся. Доктор Барочо осторожно сворачивал сигару. Лэмбрик решил разрядить атмосферу: повернулся и с напускным усердием подбросил дров в камин. Кёртис с легким интересом смотрел на Эплби, словно пытаясь вспомнить, знакомы ли они. Титлоу продолжал:

– Я решил, что лучше всего вести себя как обычно, то есть в одиннадцать часов отправиться к Амплби. Когда обнаружится, что его в кабинете нет, я смогу поднять тревогу и, возможно, направить поиски в сторону комнат Поунолла. Ровно в назначенное время я появился у главного входа в апартаменты Амплби. Не успел я переброситься с дворецким парой фраз, как мы услышали раздавшийся в кабинете выстрел и оба ринулись туда. Мне ничего больше не оставалось. Однако я сразу понял, что творится какая-то чертовщина.

– Что творится какая-то чертовщина?! – воскликнул декан, с удивлением глядя на своего коллегу.

– Там лежало тело в окружении разбросанных костей. Я тотчас понял, что, очевидно, разбудил Поунолла, который осуществил какой-то замысел. На первый взгляд казалось, что он хотел представить злодеем Хэвеленда. Однако у меня хватило осмотрительности, чтобы отослать Слотуайнера к телефону и лихорадочно все осмотреть. Разумеется, в комнате пахло порохом, однако там был еще один запах, запах плохо затушенной свечи. Затем я убедился, что Поунолл замыслил что-то против меня… План был дьявольски изощренный, и если бы я не проник в дальний угол комнаты, то наверняка бы попался в ловушку. Он устроил все так, чтобы продемонстрировать, что я убил Амплби и попытался свалить вину на кого-то другого, дабы обеспечить себе несокрушимое алиби. Он рассуждал следующим образом: если Амплби был убит выстрелом, который слышали Слотуайнер и я, то ни я, ни Слотуайнер не могли убить его. Из этого следовало, что если слышанный нами выстрел окажется ложным, то его произвели, чтобы обеспечить алиби Слотуайнеру или мне. Если что-то в инсценировке этого выстрела укажет на меня, то я, безусловно, окажусь виноватым или же мне придется изрядно понервничать. Вот что он задумал. На вращающемся книжном шкафу, стоявшем в закутке в дальнем углу кабинета, он поместил заставленное книгами самодельное устройство, которое мог бы собрать и я, чтобы имитировать выстрел. Оно состояло из огарка свечи и горелой петарды, именно такой, какие сейчас взрываются на улице и какую я, как известно, конфисковал у распоясавшегося студента год назад. Немного тренировки, и вполне можно точно рассчитать время, раз таким образом хочешь обеспечить себе алиби. Если бы я не обнаружил это устройство, вы знаете, что могли бы сказать: вам не представилась возможность замести за собой следы. Так вот, мне удалось спрятать петарду и свечу в карман, а книги поставить на место, прежде чем вернулся Слотуайнер. Я едва успел это сделать.

Титлоу закончил свой поразительный рассказ. Эплби решил действовать без пауз.

– Профессор Эмпсон, – сухо произнес он.

III

– Я знал, – начал Эмпсон, – что Амплби убил Титлоу.

Профессорская по-разному реагировала на это сенсационное заявление. Дейтон-Кларк был воплощением негодования. Рэнсом откровенно демонстрировал свое равнодушие, погрузившись в расчеты эвбейского таланта. Кёртис спал. Титлоу окаменел, услышав брошенное ему обвинение.

– Я знал, – сказал Эмпсон, – что Титлоу убил Амплби и разработал дьявольский план, чтобы обвинить невиновного. Также я знал, что сам нахожусь в опасности. Простая уверенность в том, что Титлоу виновен, не подвигла бы меня поступить так, как я поступил, так же, как и осознание собственной уязвимости. Однако когда я увидел, какая выгода извлекается из страданий других с целью послать невинного на виселицу, я действовал без колебаний. Титлоу всегда казался мне неуравновешенным, и именно это позволило мне куда быстрее воспользоваться ситуацией, нежели при иных обстоятельствах. Ибо я не видел, как не вижу и теперь, какого-либо рационального мотива, по которому Титлоу мог убить Амплби и попытаться свалить вину на Хэвеленда или на меня… Но я убедился, что он задумал именно это.

Вы даже не представляете, что человек может заметить, при этом не раздумывая и не тревожась, если он находится в привычной и безопасной обстановке. Во вторник вечером я действительно видел, как Титлоу тащил тело Амплби по Садовому скверу, и ничего не заподозрил. Это кажется невероятным. Но это так, и именно так все и происходило. Примерно в десять сорок я решил пойти в привратницкую, чтобы поискать там посылку с типографскими гранками моей новой книги. Тем временем я поразмыслил над некоторыми местами, вызывавшими у меня опасения. Эти мысли, безусловно, занимали меня целиком, когда я вышел из профессорских апартаментов. Однако я не был поглощен ими настолько, чтобы не заметить Титлоу и того, что он делал. Он находился немного в глубине сада, не очень далеко, поскольку падавшего сзади меня света хватало, чтобы разглядеть, чем он занимался. Он тащил неподвижное тело к профессорским апартаментам. И, как я уже сказал, я не придал этому особого значения. Если точнее, мне представилась искаженная картина виденного мной, и у меня создалось несколько превратное впечатление об этом. Мне показалось, что Титлоу наткнулся в саду на кого-то мертвецки пьяного и милосердно помогал ему добраться до постели. После недолгого размышления станет ясно, что это было удивительно само по себе. Сам факт, что я выдумал и принял подобную интерпретацию вместо того, чтобы обратить внимание на нечто из ряда вон выходящее, представляет собой интересное, но никоим образом не выдающееся научное наблюдение. Я нехотя решил посмотреть, смогу ли я чем-то помочь на обратном пути. Потом я пошел к привратницкой, погрузившись в мысли о сомнительных для меня частях книги.

Случившееся позже, полагаю, представляет собой научный интерес. Привратник, известный своей точностью и аккуратностью, почему-то утверждал, что я недавно звонил ректору, чего на самом деле не было. В обычной обстановке я бы просто решил, что он ошибся. Я мог бы взять на себя труд определить причину этой ошибки. С куда большей вероятностью, погруженный в свои мысли, я просто не придал бы этому значения. Но тогда я тотчас встревожился, причем не на шутку. Подобная реакция являлась необычной. Недолгая (полагаю, профессиональная) интроспекция позволила мне связать мою тревогу с тем, что я только что увидел в Садовом сквере. Два слабо раздражающих фактора сошлись воедино и вызвали не беспокойство, а крайнее возбуждение. Превратная картина тотчас приняла реальные очертания. Я увидел, что Титлоу делал то, что он делал на самом деле: торопливо тащил труп по саду. И тут же ощущение чего-то зловещего связалось со странным происшествием с телефоном. Слепой инстинкт самосохранения подсказал мне, что не надо ничего отрицать в разговоре с привратником. Я торопливо выскочил из привратницкой, голова у меня пошла кругом. С невообразимой ясностью я осознал, что где-то здесь, в колледже, где я провел большую часть своей размеренной жизни, вдруг затаилась опасность. Это представлялось фантастичным. Однако фантастичность этого я понимал рассудком. Реальность же оказалась подавляющей и неотвратимой. У меня словно кровь застыла в жилах.

Трудно сказать, что заставило меня сделать то, что я сделал. Полагаю, я узнал, кого именно тащил Титлоу, и это сразу осело у меня в подсознании. Как бы то ни было, на обратном пути в профессорские апартаменты я постучал в сводчатое окно кабинета ректора и заглянул внутрь. Передо мной предстало жуткое зрелище. Амплби лежал на полу, и голова его была причудливо обмотана мантией. Я ринулся к нему и пощупал пульс – он был мертв. Когда я выпрямился, то заметил жуткие рисунки мелом и кости…

В подобной ситуации любой начал бы судорожно думать. Я все решил, наверное, за полминуты. Титлоу с телом Амплби. Никакой тревоги. Вся эта декорация с принадлежавшими Хэвеленду костями. Это могло означать только одно: Титлоу пытался свалить вину на Хэвеленда. Он превращал недуг Хэвеленда, давний, но не забытый, в подлейшее орудие, гнусно обращенное против этого человека. Однако он действовал, понятия не имея о психологии. В качестве научного факта мне известно, что Хэвеленд никогда не смог бы убить Амплби и намеренно выдать себя подобным образом. Даже если я и не застал Титлоу с поличным, обмануть меня было бы невозможно… Однако научные факты далеко не всегда являются фактами юридическими.

Затем я мысленно вернулся к ложному телефонному звонку, каковым он и оказался. Это также могло означать только одно: меня каким-то образом хотят оклеветать. Тогда я понял, насколько велика опасность. Если человек, обладающий способностями Титлоу, затеял подобное безумие, он все досконально продумал. Я понятия не имел, какие потайные ходы содержатся в его плане и какие обличающие улики он подбросит. Я лишь знал, что через несколько минут меня могут обнаружить. В эти минуты нужно действовать. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что оставался единственный выход. Преступление должно однозначно указывать на злодея, его совершившего.

Эмпсон, перешедший на донельзя сухой тон, ненадолго умолк. Дейтон-Кларк с трудом выдавил из себя:

– Эмпсон, вы тоже собираетесь нам сказать…

– Что я поступил так, как вы бы поступили на моем месте, – продолжил Эмпсон, – если бы до этого додумались. Вот в каком положении я оказался. По чистой случайности я сделался вовлеченным в тщательно продуманный план, по которому Хэвеленд и я в той или иной мере выставлялись виновными. У меня не было причин полагать, что, просто подняв тревогу, я мог бы помешать исполнению замыслов Титлоу. Я едва ли тешил себя надеждой, что полиция сможет распутать клубок, столь искусно закрученный подобным субъектом. Никто, по-моему, и помыслить не мог, что к нам прибудет блюститель закона, сравнимый по своей проницательности с мистером Эплби.

Так вот, у меня созрел план, такой же, какой Титлоу составил против Поунолла в своем увлекательном рассказе, который он только что нам поведал. Необходимо немедленно сделать совершенно ясным, что Титлоу убил Амплби. С этого постулата я и начал. Если я не мог явно представить Титлоу убийцей Амплби, мне было по силам, как я думал, представить его избегающим любой связи с убийством. Я мог «высветить» его фальсифицирующим свое алиби. Если бы я смог «сдвинуть» убийство Амплби на тот момент, когда Титлоу будет в коридоре вместе с дворецким, и устроить все так, что подлог наверняка бы открылся, я бы достиг своей цели.

Затем я вспомнил случай, произошедший ровно год назад. Титлоу исполнял обязанности декана и имел возможность конфисковать пиротехнику у одного из студентов. И эта пиротехника, как мне казалось, все еще лежала в ящике его стола… Через пару секунд я понял, что мой план сложился.

Я выскользнул из кабинета, затем прошел через калитку и прямо в профессорскую, взял огарок свечи из стоявшего на столе канделябра. С ним я быстро вернулся к себе и стал ждать, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать передвижения Титлоу. Как я и надеялся, вскоре он вышел: собирался инсценировать свой обычный визит к Амплби. Как только он спустился по лестнице и исчез из виду, я вошел к нему и через мгновение обнаружил то, что искал: обычную петарду. Затем поспешил за Титлоу и вернулся в кабинет, прежде чем он успел дойти до западной калитки. Это давало мне минуты полторы. Я быстро прошел в дальний угол комнаты, зажег свечу, закрепил ее на вращающемся книжном шкафу, предварительно прикрыв томами, снятыми с полки. Потом просто ждал, пока не услышал, как дворецкий открыл входную дверь, поджег от свечи фитиль петарды, который впоследствии наведет на мысль о примитивном, но надежном запале, спрятал петарду за книгами и как можно быстрее выскочил из комнаты… Не знаю, совершил я ошибку или нет.

– Мистер Поунолл, – произнес Эплби.

IV

– Все мои действия во вторник вечером, – начал Поунолл, – мотивировались только одним: моим твердым знанием того, что Амплби убил Хэвеленд и попытался переложить вину за преступление на меня.

Дейтон-Кларк чуть не застонал. Барочо одобрительно кивнул. Кёртис проснулся и понюхал табаку. Неторопливо, на удивление тихим голосом, чуть склонив голову набок и сцепив пальцы рук, Поунолл рассказал свою историю.

– Эмпсон в своей хаотично перемешанной версии событий упомянул о том, как можно столкнуться с чем-то странным и, если ничего не подозреваешь, не очень-то об этом задумываться. Именно таким образом начались мои приключения во вторник вечером. Как всем вам известно, я привык ложиться спать очень рано, часто около половины десятого. Во вторник это произошло чуть позже: примерно в десять часов я вышел из комнаты, чтобы принести из кладовки горячей воды. В это время я услышал, как кто-то звонил по телефону из комнат Хэвеленда, расположенных напротив моих. Я лишь разобрал, как чей-то голос спросил: «Это вы, ректор?» – после чего отправился дальше. Однако голос принадлежал Эмпсону, и я слегка удивился, что он звонит от Хэвеленда. Я пробыл в кладовке с полминуты, и вестибюль все это время находился у меня в поле зрения. По возвращении к себе я ничего не слышал, поскольку дверь у Хэвеленда была закрыта. Однако я заметил нечто, что сразу же озадачило меня и должно было показаться мне весьма любопытным. Входя к себе, я взглянул наверх и увидел Эмпсона собственной персоной. Он спускался вниз к небольшой лестничной площадке, скорее всего, затем, чтобы взять угля из бункера. Я удивился, как это он смог вернуться наверх, а я не заметил, однако не удосужился вникнуть, что для него это было физически невозможно.

Я сразу отправился спать и, как обычно, тотчас же уснул, однако не переставал думать об этом странном инциденте, и, полагаю, он мне приснился. Мне снилось, что кто-то говорил странным, неестественным голосом, и в этот сон вплелся звук, который, как я сейчас полагаю, был звуком выстрела, убившего Амплби. Потом мне снилось, как кто-то или что-то хватает меня за запястья. Тут я проснулся с чувством, как я уже объяснял мистеру Эплби, что у меня кто-то побывал.

Я не стану пытаться объяснить историю, рассказанную нам Титлоу, однако вскоре я обнаружил в гостиной то, что он упомянул: пятна крови и сожженные странички из ежедневника. Затем, выбежав на улицу, обнаружил тело ректора… Вам известно, с какой ясностью иногда можно вспомнить голос? В тот самый момент я точно припомнил то, что слышал чуть раньше, и с полной уверенностью осознал, что слышал голос не Эмпсона, а Хэвеленда, пытавшегося сымитировать голос Эмпсона. Стало ясно, что с помощью этой уловки Хэвеленд выманил ректора из кабинета в Садовый сквер. После этого он застрелил его и попытался с помощью неизвестных мне средств свалить вину на меня.

Убийцей был Хэвеленд. И тут я вспомнил одну примечательную вещь, которую рассказал мне Эмпсон. Вчера вечером мы все это слышали. В каком-то сумасбродном порыве Хэвеленд заявил Амплби, что хотел бы, чтобы того замуровали в жутком склепе. И тут я понял, как смогу избежать обвинений и в то же время содействовать свершению правосудия.

Я побежал к Хэвеленду. Его у себя не было. Я схватил кости, бегом спустился в кладовку и положил их в кресло для мытья. Затем я выкатил кресло в сад, втащил на него тело, обернул мантию Барочо вокруг головы трупа и вернулся со всем этим к себе в гостиную. Я едва успел. Через несколько секунд я услышал, как возвращался Хэвеленд. Как только он закрыл за собой дверь, я снова выскочил и поспешил с креслом и всем остальным к кабинету ректора. Вы догадываетесь, что было дальше. Через шесть минут после обнаружения тела Амплби и открытия злого умысла против себя я соорудил в кабинете ректора весьма убедительную версию воплощенного желания его реального убийцы, когда тот говорил о жутких склепах. Мне она казалась вполне сносной.

В профессорской снова воцарилось молчание, которое нарушил декан:

– Мистер Эплби, вы можете пролить какой-нибудь свет на это нагромождение противоречий? И где Хэвеленд? Я его здесь не вижу.

Все машинально посмотрели на другой конец стола, где позавчера напротив Эплби сидел Хэвеленд. Однако теперь там восседал Рэнсом, отозвавшийся на пытливые взоры встревоженным «Послушайте же!». Эплби спокойно выслушал вопросы Дейтона-Кларка.

– Господин декан, никаких противоречий нет. Из уст всех говоривших мы услышали правду и ничего, кроме нее. Обстоятельства сложились таким образом, что некий член колледжа, волею случая оказавшийся в Садовом сквере, стал свидетелем действий, полностью совпадающих со всем сказанным здесь. Именно сведения, предоставленные этим господином, и позволили мне потребовать сделать заявления, которые вы только что слышали.

Господин декан, таковы факты. Повторяю, что все правдиво излагали то, что им известно. Однако все действовали на основании противоречивых взглядов на то, что произошло на самом деле. Противоречивых мнений, во-первых, касательно умысла убийцы и, во-вторых, по поводу первого рокового предположения мистера Титлоу… Вы спрашиваете о мистере Хэвеленде. Хэвеленд, убийца вашего ректора, сегодня вечером покончил с собой во время попытки его задержания.

V

– Хэвеленд убил Амплби, – продолжал Эплби, – однако он вовсе не намеревался подписываться под этим деянием. Профессор Эмпсон был готов это заявить, опираясь на свои научные данные. Однако профессор Эмпсон, сокрушаясь по поводу того, что он считал подлым сговором против Хэвеленда, не был готов обсуждать «нормальность» Хэвеленда с точки зрения общепринятой практики. Он ясно осознавал, что подобная дискуссия скроет от непрофессионала один научный постулат, который он считал существенным: Хэвеленд был не из тех, кто мог бы намеренно выдать себя. Но это, в конце концов, не главное. Главное состояло вот в чем: Хэвеленд страдал таким психическим расстройством, при котором сохраняется тонкая грань, отделяющая его от здравого смысла. Возьмем его мотив. Он являлся, как я узнал от вас, господин декан, вероятным кандидатом на пост ректора. Так же, как я заключил из переданного мне инспектором Доддом замечания профессора Кёртиса, как и профессор Эмпсон. Когда Хэвеленд задумал убить Амплби и обвинить в этом Эмпсона (в этот состоял изначальный замысел), он был движим моральной нечистоплотностью в сочетании с четкой логикой, что характерно для подобных расстройств.

Он обладал поразительной способностью к мимикрии: позавчера вечером прямо здесь он шокировал вас неожиданной имитацией голоса мистера Дейтона-Кларка. Этого оказалось достаточно, чтобы навести заинтересованное лицо на определенные мысли… Так вот, в десять вечера он, прикинувшись Эмпсоном, позвонил Амплби через коммутатор в привратницкой, чтобы звонок отложился в памяти у привратника. Амплби пришел в профессорские апартаменты (как он думал, на встречу с Эмпсоном) сразу после половины одиннадцатого. План Хэвеленда был предельно прост. Он скрывался в саду до появления ректора, а потом воспользовался той же уловкой. Изменив голос (на сей раз прикинувшись Поуноллом), заманил Амплби в темноту. Под рев машин на Школьной улице он застрелил его, оставив револьвер рядом с трупом. На револьвере, что я могу вам продемонстрировать, были тайно взятые им отпечатки пальцев Эмпсона. После этого Хэвеленд направился прямо к декану, чтобы нанести ему свой обычный визит, длившийся примерно десять минут, а затем вернулся к себе. Преимущества его плана, как я уже говорил, заключались в его предельной простоте.

В десять сорок мистер Титлоу обнаружил труп и, к несчастью, заключил, что убийца – мистер Поунолл. Поэтому он предпринял нечто из ряда вон выходящее, дабы гарантировать, что Поунолл не избежит наказания. Однако этими действиями он разбудил Поунолла. А тот, убедившись, что произошло убийство, пришел к двум выводам. Первый и правильный состоял в том, что убийца – Хэвеленд. Второй и ошибочный – Хэвеленд пытается свалить вину на него, Поунолла. Он верно угадал, так сказать, подоплеку услышанного им телефонного звонка, однако и не подозревал о вмешательстве Титлоу в это дело. Быстро действуя в соответствии со сложившимся у него планом, он до десяти пятидесяти успел подложить в кабинет тело и кости. И в этот момент его заметил профессор Эмпсон. А Эмпсон, видевший, как Титлоу втаскивал тело в профессорские апартаменты, встревожился, узнав о ложном телефонном звонке. Он заключил, что Титлоу убил Амплби и пытается свалить вину на Хэвеленда и, возможно, на него. Поэтому он решил разоблачить Титлоу, который, тем не менее ворвавшись в кабинет ректора, обнаружил устройство для имитации выстрела и успел уничтожить почти все следы, свидетельствовавшие о его существовании.

В результате всех этих перипетий, – сухо закончил Эплби, – следствие столкнулось с некоторыми сложностями. Перекрестное дознание и экспертизы подтвердят, что причиной смерти доктора Амплби стали действия невменяемого субъекта… Считаю, что вышесказанное не нуждается в дополнении.

Воцарилось тягостное молчание, самое долгое на памяти всех присутствовавших. Затем Дейтон-Кларк кивнул Титлоу, а тот нажал кнопку звонка. Открылась дверь в малую профессорскую.

– Кофе подан!

Глава 18

Было уже поздно. Желтый «Бентли», присланный в знак признания заслуг после недавнего рапорта об успешном раскрытии дела, ждал у ворот. Эплби, уже накинувший пальто, Додд, все еще смущенный, и Готт, благодарный за оказанную честь, пили бренди из больших бокалов в гостиной наставника. Эплби подводил итоги.

– Амплби убили сразу после замены ключей от входов в Садовый сквер. Другими словами, в таких условиях, когда доступ к нему ограничился небольшой группой лиц. У этого обстоятельства несколько возможных объяснений. Первое – условия доступа были не такими, как казались на первый взгляд: убийца обладал тайными средствами доступа и использовал явные средства как отвлекающий момент. Второе – он все устроил, словно для развлечения: он являлся одним из членов группы, подпадавшей под условия доступа, и тем самым давал нам нечто вроде «честного старта». Третье – он был членом группы, желавшим переложить это преступление на другого члена и сделавшим первый шаг, чтобы ограничить число подозреваемых этой самой группой. Разумеется, ключом к раскрытию дела оказалась теория «подстроенного» убийства. Все всплывшие факты укладывались в нее – вот только всплыло слишком много.

Сначала возникли веские доводы, что все подстроено против Хэвеленда. Вскоре я стал связывать эту версию с именем Поунолла. Поунолл все время указывал на Хэвеленда. Он указал на него во время сцены, которая впоследствии высветила модель всего дела. Он указал на Хэвеленда чуть позже, когда сочинил историю, чтобы объяснить свое странное поведение. Вполне разумно было заподозрить, что во всей этой истории Поунолл изощренно переворачивал факты с ног на голову. Согласно его версии, Хэвеленд убил Амплби и попытался обвинить в преступлении Поунолла, в припадке сумасшествия поставив под содеянным свою подпись в виде костей лишь после того, как его план провалился. На самом же деле (как я тогда предполагал) Поунолл убил Амплби и свалил вину на Хэвеленда. Когда стало очевидно, что время и место убийства сфальсифицированы, я смог разгадать вероятный мотив обеих фальсификаций. «Сдвинув» время, Поунолл обеспечивал отсутствие у Хэвеленда алиби. «Сдвинув» место, он пытался обставить все так, чтобы это выглядело наглядным исполнением безумного желания, которое Хэвеленд когда-то высказал.

Я позволил себе разрабатывать эту более-менее простую версию против Поунолла. Однако она рассыпалась. Начнем с того, что появилась веская улика – револьвер. Я приготовился к тому, что над ним каким-то образом «потрудились», дабы предоставить еще одно звено в цепи аргументов против Хэвеленда. Напротив, на нем оказались отпечатки пальцев Поунолла. Если Поунолл застрелил Амплби из этого оружия, то он, казалось, проявил просто невероятную беспечность. И вновь у меня создалось стойкое впечатление после разговора с Поуноллом, что вся его история представляет собой сложную смесь правды и лжи. Эта запутанность и многое другое, казавшееся мне имеющим отношение к произошедшему, до сих пор не вписываются в мою теорию.

Например, я был убежден, что так или иначе в деле замешаны Титлоу и Эмпсон. С ними обоими я провел довольно содержательные беседы. Титлоу, довольно эксцентричный тип, навязчиво цеплялся за мысль о вине некоего конкретного субъекта. Он довольно любопытно связал это с историей философии. Очевидно, он находился в необычайном смятении мыслей, но суть его высказываний сводилась вот к чему. Если было что-то невероятное в посыле о том, что Икс убил Амплби, то он, Титлоу, облечен неким долгом… Затем он дал мне странную отсылку к Канту: мне предстояло опровергнуть тезис, что верность правде превалирует над обязанностью оградить общество от убийцы.

Здесь заключалось нечто, что теория криминалистики должна объяснить и тем обогатить свою базу. И это соображение подтвердилось результатами моей беседы с Эмпсоном. Он тоже рассматривал некоего Икс и был потрясен тем, что Икс, вопреки научным прогнозам и практическому опыту, убил Амплби. По крайней мере, именно это я заключил из его рассуждений. И этот его Икс был, конечно, не Хэвеленд. Он чуть ли не страстно отстаивал свою уверенность в невиновности Хэвеленда. Следует отметить еще два момента. Узнав, что выстрел, раздавшийся в кабинете, мог быть подстроен, он с жаром принялся расспрашивать, обнаружены ли этому какие-либо доказательства. Таким образом, он пытался узнать, каковы свидетельства против Титлоу. Второе – его замешательство по поводу телефонного звонка. Это оставалось загадкой, пока не обнаружился револьвер с отпечатками Эмпсона и Поунолла, что, разумеется, позволило предположить: Эмпсона стараются опорочить, и ложный телефонный звонок вписывался в версию как еще одна ложная улика против него. Почему Эмпсон почти отрицал, что сделал звонок, если знал, что привратник подтвердит этот факт? Ответ: потому что он знал, что звонок был сделан, чтобы представить Эмпсона как злодея, и он чуть было это не сказал… Тогда же я понял, каким образом пальчики Эмпсона могли оказаться на револьвере. Я вспомнил, что как только увидел револьвер, мне показалось, что тот пытался мне что-то «сказать», если можно так выразиться. Это был небольшой пистолет с изящной рукояткой из слоновой кости, поразительно похожей на рукоятку трости Эмпсона. И я представил себе, что револьвер могли привязать к рукоятке какой-то другой трости и на мгновение подсунуть ее Эмпсону в одном из темных вестибюлей, сразу же ее убрать, а потом извиниться за ошибку. В результате, скорее всего, останутся смазанные и плохо различимые отпечатки, гораздо хуже тех, что Титлоу тайком взял у спавшего Поунолла. Однако очень нечеткие отпечатки, след сухого пальца на гладкой поверхности, в наше время поддаются идентификации. Кстати, пример того, как достижения современной криминалистики использовались в одном деле целых два раза, что являет собой прогресс в области так называемого «научного» сыска.

Затем появилась перекрученная проволока, которую Келлетт обнаружил в водостоке. Вы могли бы и догадаться, Додд. Она оказалась подобием того приспособления, которое я на ваших глазах соорудил для защиты отпечатков пальцев на револьвере. Помещенный в такую клетушку револьвер можно переносить и стрелять из него, не смазывая старые отпечатки.

К тому времени накопилась масса противоречивых улик в пользу возможных или вероятных фальсификаций. Против Хэвеленда: кости. Против Эмпсона: пальчики и ложный телефонный звонок. Против Поунолла (если отчасти верить его рассказу): пятна крови, страницы из ежедневника и снова пальчики. Из всех обитателей профессорских апартаментов только против Титлоу не было никаких подлогов. Поэтому я рассматривал его в качестве единственного подозреваемого. Я выдвинул рабочую версию: он пытался подставить под удар всех своих соседей по профессорским апартаментам. Затем, зайдя с другой стороны, я постарался рассмотреть, как Титлоу обеспечил собственное алиби. Сопоставил слова Эдвардса о пиротехнике и виденную мной каплю воска на книжном шкафу. Однако версия не пришлась мне по душе, и вскоре (полагаю, ради завершенности схемы) я подумал, что воск, возможно, единственное свидетельство фальсификации против Титлоу. Я продвинулся до того, что счел ложный выстрел одним из средств компрометации Титлоу. И тут понял всю зыбкость аргументации.

В результате у меня получилось, что четверо обитателей профессорских апартаментов вовлечены в некую странную цепь событий. Я начал выяснять, в каком направлении тянется эта цепь. Несколько раньше я сказал, что в самом начале Поунолл указал на Хэвеленда. Это случилось в профессорской в первый вечер после убийства. Однако тогда произошло кое-что еще. Не будет преувеличением сказать, что воздух сотрясался от инсинуаций. Анализ сказанного вслух и прозрачных намеков дал следующее: Поунолл указывал на Хэвеленда, Хэвеленд указывал на Эмпсона, Эмпсон указывал на Титлоу, а Титлоу указывал на Поунолла. Нагляднее некуда: вырисовывалась явная цепочка и направление, в котором она тянется. Где искать отправную точку? Существовала ли связь между тем, куда направлены обвинения, и тем, что известно или можно вычислить касательно того, на что указывают фальшивые улики? Я видел лишь одну связь: обвинения Хэвеленда были направлены против Эмпсона. Я вполне резонно рассматривал Хэвеленда и как вероятного имитатора голоса Эмпсона (у него был к этому талант), и как субъекта, «поместившего» пальчики Эмпсона на револьвер (он живо интересовался, нашли ли орудие убийства).

Умозрительно я начал оттуда. Хэвеленд убил Амплби и попытался свалить вину на Эмпсона. Это подтвердилось. Однако из этого я сделал вывод, оказавшийся ложным. Титлоу подозревал, что Хэвеленд виновен, и подбросил кости с целью окончательно уличить его. Он вполне обоснованно переживал по поводу морального аспекта своих действий и изо всех сил искал доказательства своей правоты. Но вскоре мне пришлось отказаться от этой версии, поскольку инсинуации Титлоу были направлены не на Хэвеленда, а на Поунолла…

Но от чего я не был готов отказаться сразу же, коль скоро я так далеко продвинулся, так это от вероятной виновности Хэвеленда. Поскольку, как это ни парадоксально, постулат о том, что кто-то фальсифицирует дело против Хэвеленда, являлся главным аргументом в пользу того, что Хэвеленд на самом деле виновен. Сфальсифицированное против Хэвеленда дело в действительности защищало его, поскольку фальсификация была неубедительной: Хэвеленд, по заявлениям Эмпсона, был не из тех, кто подобным образом расписывается в своих деяниях.

Хэвеленд же всегда представлялся вероятным убийцей. Каждому сыщику известно, что при поиске убийцы внутри любой группы лиц следует помнить о важности фактора психической нестабильности. В реальной жизни убийцы в большинстве своем встречаются отнюдь не среди начальников отделений полиции или членов кабинета министров. Они встречаются среди менее психически устойчивых групп населения. Столкнувшись с убийством, любой поведет себя более или менее аномально, но совершение убийства является… м-м-м… особым разделом психиатрии. Полагаю, Дейтон-Кларк распознал в Хэвеленде убийцу и тотчас же преподнес сам себе этот факт, как сказал бы Эмпсон, как представляющий научный интерес. Первое высказанное мне Дейтоном-Кларком спонтанное замечание «высветило» подсознательный ход его мыслей. Между Амплби и Хэвелендом существовала неприязнь…

Отсюда до разгадки было рукой подать. Идя по цепочке Хэвеленд – Эмпсон – Титлоу – Поунолл – Хэвеленд, я мог яснее представлять себе факты, вполне мог выведать у людей неприглядные подробности. Однако в одном я был почти убежден. Я не должен допустить того, чтобы Хэвеленд или кто-то еще из этой публики оказался на скамье подсудимых. К чему бы ни стремились эти четверо, они заварили между собой такую кашу, которую не расхлебает ни один защитник.

Эплби поднялся и поставил бокал на стол.

– Я частично рассчитывал на показания Титлоу, однако мой неназванный наблюдатель в Садовом сквере оказался тем «счастливым билетом», сведения, полученные от него, позволили мне потребовать подробных объяснений у других актеров. А выбранный Хэвелендом выход из создавшегося положения оказался во благо всем нам. Здесь не разгорится скандал. Казначейство получит значительную экономию, а на долю занятого по горло полицейского выпадет меньше бессонных ночей.

Эплби хлопнул Додда по плечу и направился к двери. На полпути он обернулся и улыбнулся Готту.

– Надеюсь, мы еще встретимся. А пока что хочу сделать вам подарок на прощание.

– Какой подарок?

– Название книги, которую вы никогда не сможете написать: «Семь подозреваемых».

Гамлет, отомсти!

Часть первая

Пролог

Актеры прибыли, милорд…

И пьесу мы увидим завтра.

1

Если вам случится провести летний отпуск в окрестностях местечка Хортон, обязательно «совершите восхождение» на небольшую гору Хортон-Хилл. Это не составит особого труда, а оттуда вам откроется прекрасный вид. Гора является одновременно цитаделью и форпостом. К северу от ее вершины простираются невысокие холмы, куда переходит ее подножие, характерные для английского пейзажа. К югу тянется низменность, где на небольшом отдалении видна серебристая лента моря. В семи с небольшим километрах за пологими холмами скрывается торговый городок Кингс-Хортон. За возвышенностью спряталась близлежащая деревенька Скамнум-Дуцис, о существовании которой свидетельствуют голубовато-серые дымки. Прямо под горой, за торжественным великолепием лужаек, сада и оленьего парка располагаются вычурные и в то же время неброские постройки имения Скамнум-Корт. Возможно, это не самая роскошная из английских родовых вотчин. Однако весьма большое поместье: в одном из соседних графств располагается нечто вроде его младшего брата – Бленхеймский дворец.

И все же с вершины Хортон-Хилл Скамнум выглядит почти игрушечным. Аскетичные линии фасадов, яркая зелень газонов, тщательно ухоженные сады, окруженные знаменитыми висячими живыми изгородями, словно перенесенными из Шёнбрунна, – все это одновременно создает впечатление полета фантазии и некой строгости, ограничивающей экстравагантность обитателей. Кажется, что Скамнум говорит: здесь находится средоточие гордости имущих мира сего, но тут и смиренная сдержанность, свойственная умудренным опытом. Мистер Эддисон, проживи он на несколько лет дольше, с одобрением бы отнесся к этой величественной громадине. Мистер Поуп, хоть и отправился сочинять язвительные эпиграммы, тайно приезжал сюда, чтобы насладиться видом. А доктор Джонсон, когда ездил на чай к третьему герцогу, надевал свой лучший сюртук. Ибо что означают эта упорядоченная величественность, строгие пилястры и ухоженные цветники, как не воплощение главного морального постулата восемнадцатого века: величие жизни есть богатство в сочетании с благовоспитанностью.

Вот вкратце история Скамнума и его владельцев.

За тридцать лет до рождения Шекспира Роджер Криппен, едва сводивший концы с концами под соколиным гербом в Чипсайде, сделался сподвижником Томаса Кромвеля. Обладавший острым умом и недюжинным талантом замечать ошибки в гроссбухах – или фабриковать их в случае нужды, – этот человек поднялся одновременно с падением изживших себя религиозных устоев. Его сыновья унаследовали его способности. Его внуки выросли в атмосфере строгости и скрупулезности финансовых операций. Когда Елизавета взошла на трон, Криппены уже владели торговыми домами в Париже и Амстердаме. Когда король Яков отправился на юг, Криппены обладали большим влиянием в унаследованном им королевстве.

Началась Гражданская война, и семейство приняло сторону короля. В поместье Хортон расплавили столового серебра на тысячи фунтов стерлингов, а Хамфри Криппен, третий барон Хортон, сражался бок о бок с принцем Рупертом Пфальцским, когда тот опрокинул кавалерию «круглоголовых» в битве при Нейзби. Однако банкирам нельзя поддаваться восторгам: Криппены также управляли десятками тысяч фунтов, лившимися из Голландии через Ла-Манш в Лондон и в частности в Парламент. И во время конфискаций в период диктатуры Кромвеля они не потеряли ни пенса. Тогда же – нарочито отойдя от дел – они тайно финансировали королевский двор в изгнании, и в период Реставрации глава семейства Криспин получил титул герцога. Со времени посвящения Роджера Криппена в рыцари прошло около ста тридцати лет.

«Криспин» осталось названием банковского дома. И именно на банковские дивиденды в течение всего времени строился и расширялся Скамнум-Корт. Хортон воссиял с присоединением обширных пастбищ на севере и с прибавлением богатых пахотных угодий на юге. «Нельзя, – туманно намекал нынешний герцог, – держать яхту на суше». И яхта, и огромный дом на Пиккадилли, и имение Кинкрей в Морейшире, и вилла в Рапалло стали дополнением к величественной громадине Скамнума. («Управлять Скамнумом с помощью толпы горничных? Ну же, ну же!» – воскликнул герцог, когда закрыл его во время войны.) Однако все это являло собой лишь часть богатств, которыми управляли потомки Роджера. Ибо Криспин стоит за промышленными гигантами Рура. Криспин прокладывает железные дороги в Южной Америке. В Австралии можно целыми днями ехать по овцеводческим фермам Криспина. Продается ли живописное полотно в Париже или соболья шкурка в Сибири – Криспин извлекает свою выгоду. Если в Лондоне вы покупаете автобусный или театральный билет, Криспин прямо или косвенно получает свою долю.

И отсюда, с овеваемой ветрами вершины Хортон-Хилл, путник может наблюдать венец этого могущества и составить мнение о нем соответственно своим философским или политическим взглядам, а также руководствуясь своим воображением. Внизу лежит Скамнум, некая сокровищница, охраняемая лишь мраморными богами и богинями, молчаливо стоящими на широких террасах или, подобно Нарциссу, склонившимися над изящными рукотворными водоемами. Скамнум беспечный и неиспорченный символ порядка, благополучия и главенства закона, возвышающийся над сонным сельским пейзажем. В огромном восточном крыле помещается картинная галерея: там висит знаменитый хортонский Тициан и «Аквариум» Вермеера, за которого отец нынешнего герцога заплатил в Нью-Йорке целое состояние. Там находится скандально известный небольшой пейзаж Рембрандта, который отец нынешней герцогини, еще живя в Дублине, купил за десять шиллингов в захудалой книжной лавке рядом с улицей Лиффи. За него десять лет спустя он послал изумленному книготорговцу тысячу фунтов. В противоположном, западном крыле располагается оранжерея. Иногда летними вечерами там устраиваются балы, и свет льется на темные лужайки из длинной череды распахнутых створчатых окон. И любопытный труженик со своей подругой, увидев длинную вереницу въезжающих в парк автомашин, взберутся на вершину холма, вытянутся на ковре из клевера и станут смотреть на мир, столь же далекий, как на картинах Вермеера: на крохотные фигурки, украшенные драгоценностями, словно по волшебству парящие над террасами. Время от времени ветер доносит до холма отголоски музыки. Иногда это странная музыка, чарующая и волшебная. Но иногда она кажется знакомой, когда-либо услышанной по радио или на пластинке, – и тогда парень с подругой вдруг чувствуют неловкость и смущение. Скамнум уже давно сохранял собственный мир в неприкосновенности и под покровом загадочности. Многие герцоги Хортонские ужинали за столами землепашцев, многие герцогини смеялись и болтали на улицах Скамнум-Дуцис. Однако все они знали, что прежде всего нужно стремиться к тому, чтобы на них взирали издалека, что их сила в том, чтобы оставаться предметом мечтаний и фантазий тысяч людей: далекими, украшенными драгоценностями и окруженными волшебным ореолом. Мы все герцоги или герцогини Хортонские – и в этом парадокс, – пока вокруг нас играет достаточно необычная музыка.

С вершины Хортон-Хилл можно увидеть часть огромного внутреннего двора Скамнума и одно из его архитектурных излишеств. Здесь в девятнадцатом веке один из герцогов, запоздалый ревнитель рыцарских идеалов, возвел причудливый готический памятник в виде зала с накатным потолком. Его постройка окутана какой-то страшной тайной: кроме вершины холма, зал можно видеть только из некоторых внутренних окон дома, и, взирая на него, остается лишь сожалеть об уничтоженном фонтане, некогда стоявшем на его месте. В семействе его иногда называют Причудой Питера, а гораздо чаще – со скрытой иронией, которую Криспины усвоили вместе с аристократизмом, – банкетным залом. Там довольно сыро, пахнет плесенью, и все буквально усеяно витражами. Его никогда ни для чего не использовали. Точнее, не использовали до тех пор, пока герцогине не пришла в голову одна мысль. Мысль, неожиданно привлекшая к Скамнуму внимание всей Англии, после чего к подножию Хортон-Хилл устремились потоки автобусов с любопытными экскурсантами.

Вот и теперь по всему видно, что готовится нечто необычное. Однако безоблачный июньский день пока ничего об этом не знает. Из голубятни над садом доносится самый безмятежный из всех звуков доброй старой Англии. Ему лениво вторят галки, скрывающиеся под сенью вязов на старинной аллее. Где-то вдалеке, там, где расположены конюшни, колокол бьет четыре. Скамнум дремлет. На холме нет туристов с биноклями в руках, гоняющих щиплющих травку овец или размышляющих о том, что происходит в Скамнуме. Никому и в голову не придет узнать герцога в небольшого роста человеке в коротких бриджах, остановившемся поговорить с садовником у пруда с лилиями. Никто бы не узнал в молодом человеке в изящных рейтузах и жокейских сапогах, прогуливающемся у конюшни, Ноэля Айвона Мериона Гилби, наследника титула. Никто бы не догадался, что высокий мужчина, идущий по дорожке, – его давний наставник Джайлз Готт, признанный специалист по елизаветинской драме. Что красивая девушка, задумчиво глядящая на него с террасы, – леди Элизабет Криспин. Никто не знает, что беспокойный человек с черным ящиком не королевский фотограф, а американский филолог. Никому не известно, что в «Роллс-Ройсе», приближающемся к южной сторожке, едет лорд-канцлер Англии, прибывший сюда, чтобы пошутить и развеяться в обществе своей давней подруги Анны Диллон, нынешней герцогини Хортонской.

В настоящий момент Скамнум, безусловно, занимает умы многих людей. В Ливерпуле серьезные молодые люди изучают планы его горизонтальной проекции. В Берлине знаменитый искусствовед читает лекцию о его художественном собрании. Его «жизнь», красочно описанная в вечерних газетах, бойко продается на улицах Бредфорда, Морли и Лидса. Скамнум всегда присутствует в рубрике «Это интересно». Вскоре он переместится в «Новости».

«Роллс-Ройс» ныряет под причудливый мостик, соединяющий сторожки-близнецы, и с тихим урчанием едет по подъездной дорожке.

– И ее светлость, – с достоинством объявил Макдональд, – получит столько роз для банкетного зала, сколько соизволит заказать.

– Хорошо, – ответил герцог, скрывая радость неожиданной победы. – Теперь посмотрим-ка, – он сверился с надписями на конверте, – ага, душистый горошек. Его хватит, чтобы заполнить все вазы эпохи Мин в большой гостиной.

– В большой гостиной! – ужаснулся Макдональд.

– В большой гостиной, Макдональд. Большой прием, знаете ли. Прямо-таки событие.

– Я прослежу за этим, – сказал Макдональд суровым тоном.

– И вот еще что. Ужин подадут в длинной галерее…

– В длинной галерее!

– Ну же, ну же, Макдональд. Большой званый ужин, сами знаете. Нечто необычное. Примерно на сто двадцать персон.

Макдональд задумался.

– С вашего позволения, сэр, это больше похоже на салон лайнера, чем ужин в благородном доме на современный манер.

Макдональд представлял собой одну из достопримечательностей Скамнума. «Вы видели нашего прагматичного шотландца?» – любила спрашивать герцогиня, после чего обласканный вниманием гость удостаивался чести быть представленным старшему садовнику и осторожного разговора с ним. Тем не менее герцог считал, что иногда Макдональд мог утомить кого угодно.

– Как бы там ни было, – произнес герцог, подсознательно прибегнув к коронной фразе своей знаменитой речи, произнесенной им в палате лордов в 1908 году, – как бы там ни было, Макдональд, поставим гвоздики.

– Если вашей светлости угодно, – сурово ответил Макдональд, – я подумал, что можно и гвоздики.

– Гвоздики. В длинной галерее поставят один длинный стол, и из кладовой уже принесли тридцать серебряных ваз…

– Тридцать, – машинально повторил Макдональд, словно лихорадочно что-то вычисляя.

– …которые наполнят красными гвоздиками.

– Хортон, – твердо заявил Макдональд, – так нельзя!

Когда Макдональд прибегал к такому жуткому средневековому обращению – безусловно, совершенно уместному в его родных краях, – значит, дело дошло до критической точки. Да и сам герцог целый день ждал чего-то подобного.

– Так нельзя, – продолжал Макдональд с мрачной убедительностью. – Вы можете подумать, что если у вас в длинной галерее соберется сто двадцать человек гостей, то потом эти сто двадцать душ пойдут гулять по моим теплицам. И вы подумаете, что спрос уже велик: все гостевые комнаты и сорок спален, не говоря уже о дворецких, которые закрутят с моими горничными у меня за спиной! Мое же мнение таково, – закончил Макдональд с напором, оставив аргументы, – что цветам вообще не место в доме. Им расти под чистым небом и ярким солнцем, пуская сильные корни.

– Ну же, ну же, милый Макдональд…

– Я не говорю, что выхода нет. Возможно, вашей светлости знакома книга миссис Хантер «Полевые цветы Шекспира»?

– М-м-м, не знаю…

– И не надо. Она не претендует на ученость. Однако книга есть в библиотеке, и, возможно, она убедит ее светлость…

– Ну же, ну же, Макдональд!

– …что полевые цветы Шекспира на длинном столе будут смотреться куда более к месту, нежели мои гвоздики. Вам стоит лишь распорядиться, ваша светлость, и мои девчонки пойдут в лес от южной сторожки и нарвут сколько надо. В тридцати серебряных вазах, – с жаром добавил Макдональд, – они и вправду украсят стол!

Уклончивый ответ герцога свидетельствовал о том, что он колеблется:

– Честное слово, Макдональд, вот уж не знал, что вы знаток Шекспира.

– Шекспир, ваша светлость, был весьма искушен в садоводстве, и хорошему садовнику надлежит знать Шекспира. В пьесе, которую скоро покажут, садовые предметы упоминаются одиннадцать раз.

– Одиннадцать раз! Боже мой!

– Да, одиннадцать. Трава, фиалка, роза, червоточина дважды, шипы, прививка на стволе, плод с дерева, пальма и подрезанный в цвету – чего делать нельзя. Это все есть в новой книге профессора по фамилии Сперджен.

– Ах да, – неосторожно обронил герцог. – Сперджен… неглупый парень.

– Это очень талантливая дама, – сказал Макдональд.

Механизм империи Криспинов продолжал работать – мощно, точно и вездесуще. Мог ли Макдональд, победоносно завершив этот разговор, ощутить своим склонным к метафизике шотландским умом глубокую иронию, осознавая (несмотря на всем известную инертность герцога) присутствие всевидящего ока Криспинов?

Макдональд вышел на тропинку и направился к южной сторожке.

«Роллс-Ройс» резко затормозил. Лорд Олдирн поднялся во весь рост позади неподвижного шофера и театральным жестом приветствовал приближавшегося Джайлза Готта.

– Похоже, это замок Барклофли, ведь так?

Готт пожал ему руку и поклонился – ровно так, как кланяются малознакомым людям, имеющим влияние на короля. Затем он рассмеялся:

– Вон замок, сразу за деревьями.

– Одних только слуг с три сотни там, я слышал?

– Скоро туда съедутся три сотни гостей, насколько мне известно. В руках герцогини все обретает огромные масштабы.

– Садитесь, – с привычной властностью сказал лорд-канцлер. Когда «Роллс-Ройс» тронулся, он вздохнул: – Я боялся, что именно так все и выйдет. Анне всегда нужен большой холст. Это ошибка, которую никогда не совершал ее отец.

– А разве она не управляла стариком Диллоном?

– Думаю, да – как умная женщина может направлять гения. Она ограничивала его портретами, выбирала нужный момент для «капитуляции» перед Академией художеств и так далее. – Лорд Олдирн умолк. – По-моему, свою роль я знаю. А какая роль у вас?

– Я постановщик. И я построил сцену наподобие елизаветинской.

– Боже праведный! Где?

– В банкетном зале.

– Заплесневелая, сырая дыра. Значит, все очень серьезно: дерзкая постановка и трактовка Шекспира и все такое. Набежит толпа вашей ученой братии, а?

– К ночи слетится целая стая. Американец, кажется, уже там. Герцогиня никогда не серьезна до конца, но работает на удивление много.

– Анна всегда этим отличалась. Неделями работала взаперти, чтобы достичь сиюминутного совершенства – или, возможно, сиюминутного абсурда. Именно так она сюда и попала. Чем она занимается, костюмами?

– Ничего подобного. Она штудирует тексты. Раздобыла второе хортонское кварто и взяла у кого-то первое фолио. Ужасаюсь, если она в азарте начнет делать заметки на полях. Она также изучает сценическую традицию. На нее огромное впечатление произвели рассказы о Гаррике, особенно как он ведет первую сцену с тенью отца. Она чуть ли не наставляет Клэя по этой сцене.

– Наставляет Клэя! – хмыкнул лорд Олдирн. – Это пойдет ему на пользу. Добиться шумного успеха в роли Гамлета в Лондоне и Нью-Йорке – а потом получать наставления от какой-то женщины в любительской постановке. Зачем ему все это?

Этот неожиданный вопрос заставил Готта задуматься.

– Наверное, он поддался величию Скамнума, – наконец предположил он.

– Хм! – недоуменно произнес лорд-канцлер и тут же добавил: – А Элизабет? Как ей все это нравится? Наверное, лестно играть рядом с Клэем?

– Без всякого сомнения, – ответил Готт.

Какое-то время они молчали. Машина мчалась по подъездной дорожке. Им встретился Макдональд, учтиво приложивший руку к шляпе.

– А Тедди? – продолжил «допрос» лорд Олдирн. – Что думает Тедди об этом чрезвычайно разросшемся мероприятии?

Лицо Готта выразило неуверенность.

– Не совсем понимаю, что думает герцог по этому или иному поводу. Я ведь, как вы знаете, дальняя родня Диллонов, так что герцогиню я более или менее могу «просчитать». Но вот герцог ставит меня в тупик. Не хотел бы я вставлять его в роман, даже как второстепенного героя. Он вполне мил на средней дистанции, но весьма утомителен на ближней.

Ответом лорда Олдирна стало молчание. Затем он задал еще один вопрос:

– Вы разве пишете романы?

«Вот черт, – подумал Готт, – недаром ты выдвинулся из всех адвокатов Англии». Ответил он вежливо, но твердо:

– Под псевдонимом.

Однако не так-то легко было отделаться от любопытного лорд-канцлера.

– Под каким же? – не отставал он.

Готт сказал.

– Черт подери, детективы! Ну, полагаю, они вполне соответствуют вашей кропотливой и въедливой работе. Как, впрочем, и моей. И что же пишете сейчас? Вставите в роман описание любительской постановки в Скамнуме?

– Думаю, едва ли это потянет на детектив, – ответил Готт.

Он подумал, что лорд Олдирн был далек от того, чтобы вести себя дерзко. Он просто столкнулся с любопытством, свойственным всем старикам. Однако Готт не любил разговоров о своем хобби. Возможно, стараясь переменить тему, он наклонился и протянул руку к закатившемуся в угол бумажному шарику.

– Что это? – спросил лорд Олдирн.

Готт развернул бумагу и недоуменно уставился на три машинописных строки, красовавшихся на четвертушке листа.

– Опять Шекспир, – ответил он, – вроде наших приветствий пару минут назад. Только это не «Ричард Второй», а «Макбет».

В лорде Олдирне снова проснулось любопытство.

– Читайте, – сказал он.

Готт прочел:

Охрип и ворон,

Тот, что прокаркал с моих стен

О Дункана зловещем появлении.

«Роллс-Ройс» остановился у нависавшей над ним громады Скамнума.

– Любопытно, – произнес лорд Олдирн.

* * *

Половина восьмого вечера. Ноэль Гилби сидел на восточной террасе, поочередно глядя на коктейль, роман «Хендли Кросс» и на своего прежнего наставника, присевшего рядом с кратким «Привет, Ноэль» и с несколько неодобрительной рассеянностью воззрившегося на занимавшийся закат.

– Двенадцатого августа к открытию охотничьего сезона в Кинкрее устраивают небольшое торжество, – нарушил молчание мистер Гилби. – В прошлом году тетя Анна закусила удила, и вересковые пустоши заполнились охотниками, словно туда выехал весь Корпус военной подготовки. Но нынче дядя Тедди настоял на своем.

– Даже так, – отозвался Готт.

– Он вас приглашает, – продолжил Ноэль, повернув книгу, чтобы рассмотреть иллюстрацию. – Поедете?

Готт покачал головой.

– Полагаю, что я буду в Гейдельберге, – мрачно ответил он.

– Хм! – Ноэль явно перенимал манеры лорд-канцлера, подсмотренные за чаем. После паузы он добавил: – Мне подарят новое ружье двенадцатого калибра.

Среди сверстников-технократов Ноэль выделялся своим «эстетизмом». Обычно он только и говорил что о молодых поэтах. Он издавал для них журнал и писал передовицы с обсуждением Андре Бретона и Марианны Мур. Ходили слухи, что он был на чаепитии с мистером Эзрой Паундом. Однако атмосфера Скамнума, казалось, вернула его к «истокам». Он проникся местным колоритом – или тем, что представлялось колоритом его резвому воображению. Он читал Сёртиса и Бекфорда, писал заметки о винтовке Фергюсона. Он говорил со старшим конюхом об уходе за лошадьми. Он часами пропадал в арсенальной, беседуя с ее одноглазым куратором.

– Наверное, какая-нибудь игрушка, – сказал Ноэль и, видя, что эта тема не вызвала интереса, добавил: – Почему вы не взяли коктейль?

– Привычка, – ответил Готт. – Старики в колледже Святого Антония не пьют коктейли перед ужином, и это вошло у меня в привычку. – Он снисходительно улыбнулся своему бывшему студенту. – Я уже в том возрасте, Ноэль, когда привычки берут свое.

Ноэль посмотрел на него с серьезным видом.

– Полагаю, что вы стареете, – сказал он. – Сколько вам лет?

– Тридцать четыре.

– Слушайте! – воскликнул Ноэль. – Вам же скоро сорок.

– Совсем скоро, – холодно ответил Готт.

– Знаете, – начал Ноэль, – по-моему, вам надо…

Он осекся, заметив в дальнем углу террасы фигуру в смокинге.

– Вот идет ваш приятель Банни. Оставляю ученых мужей наедине. Разговор о пунктуации Шекспира пойдет вам на пользу.

– Мой приятель кто?

– Банни. Доктор Банни из Освего, США. Ему не терпится познакомиться с настоящим членом Британской академии. Полагаю, – невинным тоном добавил Ноэль, – что для тридцати четырех лет это неплохо, а? Ну, пока-пока, папуля Готт.

С этими словами мистер Гилби удалился.

Готт подозрительно смотрел на приближавшегося доктора Банни. Тот нес в руках довольно большой черный ящичек, который он поставил на стол перед тем, как обменяться рукопожатием с Готтом.

– Доктор Готт? Рад познакомиться. Меня зовут Банни, Банни из Освего. Мы с вами коллеги в одной большой области. Пусть процветает знание.

– Здравствуйте. Именно так, – ответил Готт, и его лицо приняло улыбчивое, заинтересованное и настороженно-понимающее выражение, являющееся защитой, к которой англичане прибегают в подобных случаях. – Вы приехали из-за пьесы?

– Из-за фонологии пьесы, – поправил доктор Банни. Он повернулся и щелкнул выключателем на черном ящичке. – Скажите «на дворе трава», – тихо произнес он.

– Что-что?

– Ничего. На дворе трава.

– О! На дворе трава.

– А теперь «бежит безвозвратное время».

– Бежит безвозвратное время, – произнес Готт со скрытым негодованием доброго пуританина, принужденного к богохульству.

– Спасибо.

Банни повернулся и щелкнул еще одним выключателем. Черный ящичек тотчас затараторил: «Скажите на дворе трава что что ничего на дворе трава о на дворе трава а теперь бежит безвозвратное время бежит безвозвратное время спасибо».

Банни расплылся в улыбке.

– Это высокоточный диктофон Банни. Позже, разумеется, – вкрадчиво пояснил он, – все переносится на бумагу.

– На бумагу. Конечно же.

– Переносится на бумагу и анализируется. Доктор Готт, примите мою благодарность за дружеское содействие, без которого невозможно развитие науки. Словами окрыляются умы. Напитки подают?

– Херес и коктейли в библиотеке.

Когда доктор Банни исчез из виду, Готт решил попрактиковаться в скороговорках.

– Колпак! – сказал он. – По-колпаковски колпак переколпаковать!

– Джайлз, что это вы кудахчете, яйцо снесли или что?

На террасу выплыла леди Элизабет Криспин, держа сморщенную вишню на коктейльной соломинке.

– Всего лишь пытался сказать кролику, что о нем думают лягушки, – туманно ответил Готт, с трудом подыскивая жалкое академическое объяснение. – Аристофан…

– Аристофан! Вам разве Шекспира мало?

– В самый раз. Аристофан, Шекспир, а между ними Банни.

– Так это Банни, да? Вы говорили ему в черный ящик?

– Да. Банни, выбитый из бани. Как он сюда попал?

– Мама познакомилась с ним на каком-то приеме. Она сказала пару слов в его черный ящик и пришла в совершенный восторг. Он упрячет в свой ящик всю пьесу, а когда вернется домой, прочтет лекцию о гласных, согласных, фонемах и всем прочем. Только мама думает, что в нем есть что-то зловещее.

– Зловещее?

– Шпион в черном или что-то такое. Государственные тайны исчезают в черном ящике. Скушайте вишенку, Джайлз.

Готт разжевал вишню. Леди Элизабет уселась на широкую каменную балюстраду.

– Еще один жуткий закат, – сказала она.

– Да уж! – воскликнул Готт, ободренный подобным единомыслием. Однако Элизабет вернулась к американцу:

– Полагаю, Банни цитировал вам античных классиков и распространялся о развитии науки, так?

– Да.

– А вы смотрели на него с вежливым интересом профессора Святого Антония?

– Да… То есть, конечно, нет.

– Дорогой Джайлз, наверное, вам ужасно скучно разменивать Шекспира на пятаки для устройства праздника варварам. Вы же все это прекрасно знаете.

– Никакой это не размен. Все на удивление серьезны. А мне хочется увидеть Мелвилла Клэя на некоем подобии елизаветинской сцены. И в особенности мне хочется видеть вас.

Элизабет изящно переменила позу, чтобы получше рассмотреть свои золотистые домашние туфли.

– Лучше бы эти триста гостей меня не видели. До чего же у мамы изощренный ум, словно она живет лет двадцать назад! Вам не кажется?

– Время не властно над ней, – ответил Готт.

– Да, знаю. Она просто чудо. Однако только ее современники могут додуматься до того, чтобы отпраздновать совершеннолетие дочери, нарядив ее в белый атлас, чтобы она выслушивала ругань некоего героя-любовника, а потом ее похоронили на радость всей округи и высоколобых снобов.

После этого страстного монолога она едва сдерживалась. Готт искренне удивился:

– Но вы ведь не возражаете, Элизабет?

Она спрыгнула с балюстрады.

– Нисколько. По-моему, мне даже нравится. Клэй просто красавец.

– И чрезвычайно обходительный.

– Да, – согласилась Элизабет. – И, Джайлз… очень надеюсь, что все мои реплики вам понравятся!

– Ироничная особа. – Готт встал. – Пробежимся-ка вокруг пруда перед ужином, Элизабет!

И они ринулись вниз по широкой лестнице. На обратном пути встретили Ноэля, размахивавшего письмом:

– Послушайте, Джайлз, Элизабет! Черная Рука!

Элизабет недоуменно уставилась на него.

– Ты хочешь сказать – черный ящик, дитя мое?

– Вовсе нет. Что-то в духе жутких творений дядюшки Готта. Изготовилась для удара и все такое.

Готт все понял:

– Вы получили напечатанные на машинке строки?

Ноэль вытащил из конверта четвертушку бумаги и протянул ее Готту. Все трое с любопытством посмотрели на нее. Строчки гласили:

И прошепчу им имя страшное свое:

То месть, она заставит всех обидчиков дрожать.

– Это из «Тита Андроника», – сказал Готт.

– Дурацкие шутки, – резюмировал Ноэль.

* * *

Где-то вдалеке закрывался парк Сент-Джеймс. В открытое окно доносился еле слышный перезвон, похожий на зов изгнанного из рая архангела. Личный парламентский секретарь министра, рассеянно глядя на открывавшийся перед ним вид, заметил один из дворцов – свое прежнее место службы. Они с сэром Джеймсом уже давно поднялись по служебной лестнице, однако это повышение стоило больших нервов. Он забарабанил пальцами по подоконнику.

– Доставят через несколько минут, – сухо произнес постоянный заместитель министра.

– В диппочте?

– Вернет Хильферс… Кройдон.

– Вот как. – Парламентский секретарь был откровенно раздосадован, но при этом одновременно и доволен. Наступило молчание, наконец нарушенное звуком шагов в длинном коридоре. Вошел пожилой дежурный референт.

– Капитан Хильферс прибыл, сэр.

– Перейдем к расшифровке, – коротко бросил заместитель министра парламентскому секретарю. – И распорядитесь оторвать все начальство от ужина.

После этих слов секретаря вдруг охватило веселье.

– Разумеется, они должны прибыть незамедлительно, – с важным видом согласился он.

* * *

Премьер-министр подвел итог часовому совещанию.

– Вызовите Олдирна, – приказал он.

– Олдирн в Скамнуме, – ответил парламентский секретарь.

– Вызовите этого… как его… – распорядился премьер.

– Вызовите капитана Хильферса, – сказал в телефонную трубку заместитель министра.

* * *

Над Хортон-Хилл сгущаются летние сумерки. Пасущиеся на его склонах овцы приобретают призрачные очертания. Лежащие к северу пологие холмы обретают резкие контуры, а раскинувшийся внизу Скамнум окутывается таинственным ореолом. С высоты птичьего полета сотни его огней кажутся большим городом. А его бледная громадина похожа на вид Европы с небосвода, как в начале каждой пьесы из трилогии Харди «Династы». То тут, то там появляются призраки. Зловещие и ироничные, призраки взирают на Скамнум-Корт в эти летние вечера.

2

В свое время огромные холсты Анны Диллон приобрели определенную известность. Лионель Диллон, вращаясь в веселых, ничем не примечательных и шумных компаниях, которые его дочь собирала в их гостеприимном доме в Хэмпстеде, склонялся к тому, чтобы она думала главным образом о количестве. Сам же Диллон тогда больше заботился о качестве. Он мог целый год в мрачной задумчивости стоять у одного-единственного холста, тем самым используя все время, не уходившее на выпивку и буйства, за которыми следовали исповедь, месса и вновь обретенная творческая сосредоточенность. Он был из эпохи, предшествовавшей последнему десятилетию девятнадцатого века. «Делать все, чтобы не выделяться» – под таким девизом проходили его «спокойные» периоды. Он писал картины, одеваясь так же неброско, как и его отец, дублинский стряпчий.

Анне, «взявшей шефство» над вдовцом, когда ей еще не исполнилось двадцати, пришлось в корне изменить уклад его жизни. Она знала, что он не соответствует нравам уходящего столетия, и в этом заключалась определенная опасность. Бренди был неким смертельным проклятием старшего поколения. Она решила отказаться от него, вместо этого переключившись на более мягкий и респектабельный кларет. «Диллон, – говаривала она, используя любую мелочь для поддержания культа гения, – родился с пустым стаканом в руке». И она обеспечила ему стакан вина в день, на деле оборачивавшийся без малого бутылкой. Касательно кларета речь о количестве не шла. Она выбирала лучший из того, что можно было купить в Лондоне, и он поставлялся в погреба регулярно дважды в год, даже если приходилось на время откладывать счета за жилье и от портнихи Анны. И это возымело эффект. Неясные мысли исчезли с холстов, уступив место написанным торопливым почерком рукописям, провозглашенным чудесными в Лондоне, Глазго и Париже. И хотя Диллон знал, что его ранние творения когда-нибудь станут высоко цениться, он не возражал. И дело было отнюдь не в усилиях Анны: он чувствовал некий творческий порыв и знал, где уже исчерпал свои возможности и где у него есть будущее. И некий конформизм, обретенный им в Толедо, словно какое-то откровение, в Англии все еще воспринимался как своего рода ересь. И эта неортодоксальность вполне вписывалась в картину, создаваемую Анной.

Время больших приемов стало критической отметкой. Нелегко было составлять компании из непримечательных представителей богемы, принимать, ублажать и развлекать их хотя бы один вечер. И даже при подаче простого игристого вина и печенья это обходилось дорого. Однако это снова возымело эффект. Простой закон больших чисел выделил среди этих разношерстных сборищ звезды первой величины. Отбор наступил потом.

Возможно, поворотной точкой стал академический банкет. Он вполне мог оказаться пустышкой, если бы его описали как безвкусное фиаско: газеты вполне склонялись к тому. Но у Анны все получилось. Много трудов ушло на то, чтобы дюжина тщательно отобранных молодых людей разыграла из себя почтенного главу августейшего английского института и его свиту: двенадцать седых бород, двенадцать аристократических поклонов. Анна сохраняла полное присутствие духа. Она сразу отвергла авантюристическое предложение тайком заманить на банкет настоящего главу академии. Она без колебаний заперла в туалете молодую актрису, блестяще разыгравшую неприметную жену председателя академии. Диллон и его закадычный друг Макс Коуп к этому случаю каждый в своей бравурной манере написали пару травести из наиболее обсуждаемых «картин года». А некий влиятельный лондонский торговец, со свойственным ему чутьем уловив, что в воздухе что-то носится, тотчас же купил оба фарса за куда большую цену, чем просили за оригиналы в Академии художеств. Все происходившее искусно держалось под покровом таинственности, хотя об этом знала половина Лондона, и ознаменовало собой апогей и окончание хэмпстедского периода. Периода притворства и розыгрышей, как его называл Диллон.

Девяностые годы девятнадцатого века прошли спокойно. Сначала была поражавшая великолепием белая столовая Оскара Уайлда. Потом появился Джеймс Уистлер, после чего, под влиянием мощного стимула, Лионель Диллон сделался салонным остряком. Посыпались заказы на портреты, атаки на фешенебельный мир завершились вполне закономерной атакой фешенебельного мира. Затем последовали частые визиты в лучшие дома Лондона. Диллон, обретший известность на манер лорда Теннисона и обеспечивший свое благосостояние, послав пару неплохих картин в Центральную Европу, обыденно посещал многочисленные приемы, где всегда присутствовал кто-то из королевской семьи. Наконец, последовал некий конкордат с Академией художеств, и примерно на это же время пришлась помолвка Анны с маркизом Кинкреем, наследником герцога Хортона.

При всем этом нельзя сказать, что Анну Диллон отличал некий «карьеризм». Она всегда была несколько отстраненным существом, как сказал один остряк, жрицей комического духа, полной тайных насмешек. Она любила говорить, что ее выбор предельно ограничен. Земельная аристократия, любое профессиональное сообщество и европейское дворянство тотчас отвергли бы ее. Принять ее смог бы лишь большой дом с либеральными традициями. И хоть она с течением лет органически вписалась в Скамнум, в ней что-то осталось со времен юности. В гостиной с резными панелями на стенах она любила стоять у рояля, стараясь подражать девушке у рояля на холсте Уистлера, висящем на стене. Она сохранила прежнюю стать, ибо то, что время сгладило во плоти, задолго до этого сгладила и запечатлела на холсте мастерская кисть художника.

И все же жизнь герцогини всегда протекала несколько странно, перемежаясь некими комическими периодами. Возможно, они являлись отголосками «буйств» Диллона, только эти излишества приобретали больший размах. Тому примером являлась нынешняя ее шалость, каприз, принявший такие масштабы, что вызвал бы удивление даже в Скамнуме. Нечто подобное она могла бы устроить в Хэмпстеде, и ее отец хоть и посмеялся бы, но охотно бы в этом поучаствовал. Однако Лионеля Диллона уже десять лет как не было на свете, и из его окружения остались лишь лорд Олдирн и Макс Коуп, полубезумный старик с белоснежной бородой и галантными манерами, приехавший внести свою лепту, написав, возможно, свою последнюю картину для Академии художеств: «Трагедия «Гамлет», поставленная в Скамнум-Корте».

До «премьеры» оставалось всего трое суток. В течение всего дня поочередно прибывали гости, и герцогиня все еще представляла их друг другу в остававшиеся до ужина несколько минут.

– Диана, это Чарлз Пайпер, ужасно интересный человек. Чарлз, Марсель Пруст вставил двоюродного брата мисс Сэндис в «Содом и Гоморру». Или же отказался?.. Диана вам все расскажет. Диана, расспросите для меня мистера Пайпера о его новой книге. Наш бедный доктор Банни!

Банни, после долгих и мучительных раздумий решивший, что его черный ящик будет на церемониальном ужине совершенно неуместен, столбом стоял у камина.

– Доктор Банни, позвольте вам представить Тимоти Такера, потрясающе красивого мужчину. Он, знаете ли, выпустил книгу Пайпера. Мистер Такер, это доктор Банни. Он также страстно увлекается фонологией.

Герцогиня повелительно кивнула в сторону издателя с довольно уродливым лицом, который тотчас же завязал разговор о предмете, совершенно ему неизвестном. Подобная словесная эквилибристика считалась нормой на приемах в Скамнуме.

– А что, – мрачно начал Такер, – вы думаете о младограмматиках?

Этот вопрос обеспечивал удачу на девяносто девять процентов. Банни был очарован. Разговор завязался и пошел своим чередом.

Мелвилла Клэя, настоящего красавца, де-факто и без лишних слов представили лорду Олдирну. Готт стоял у окна, слушая, как Макс Коуп вспоминал пикантные подробности из жизни Одри Бердслея. Джервейс Криспин, пожилой кузен герцога, пытался развлекать несколько странную американку с ее пугающе одинаковыми дочерями-близняшками. Элизабет отослали подготовить маленького темнокожего человека – еще одну недавнюю находку ее матери – к разговору с лорд-канцлером о политике. Ноэль беседовал с русской знакомой Джервейса Анной Меркаловой на безукоризненном французском, необходимом будущему члену дипломатического корпуса. В то же время он бросал совершенно недипломатичные ядовитые взгляды на мистера Пайпера, увлеченного разговором с мисс Сэндис. Герцог с любезной улыбкой обходил общество, прикидывая длину стола. Он терпеть не мог есть без присутствия супруги и светской беседы. Пока что гостей собралось, слава богу, не очень много, но последним поездом прибудет еще целая толпа. Пока что он решил заняться вдовой с двойняшками. Он поспешил к герцогине, чтобы та напомнила ему, как зовут эту даму. Миссис Терборг. И как раз вовремя.

Минутная стрелка голландских настенных часов приняла горизонтальное положение, показывая четверть девятого. В открытых дверях показался Бэгот, пожилой дворецкий. Герцог без труда увел за собой миссис Терборг. Ноэль, немного впопыхах освободившись от Анны Меркаловой, прежде чем ее вверили Банни, поспешил в другой конец комнаты. Однако он опоздал. Хозяйка уже успела движением руки пригласить пройти вперед увлеченных разговором мистера Пайпера и мисс Сэндис. Тимоти Такер и Мелвилл Клэй вели под руку двойняшек. Элизабет не отпускала от себя темнокожего, поскольку ей пришлось опекать восточного гостя, как мрачно сказал Ноэль Готту. Сами же они, вместе с Джервейсом Криспином и Максом Коупом, прошли вперед кучкой оказавшихся без пары холостяков и друзей дома. Шествие замыкали герцогиня с лордом Олдирном.

– Печенье, Йэн, – говорила она, – и шампанское из Раймса вместо Реймса!

Лорд-канцлер хмыкнул:

– И бочку яблок в студию для приближенных.

Перед герцогиней Хортон лорд Олдирн мог предстать таким, каким большинство окружающих его никогда не видели, привыкнув к его повседневному официальному облику. Это был человек, достигший успеха и довольный им, предающийся воспоминаниям, несколько отстраненный, терпимый и вместе с тем критичный. Он достиг того возраста, когда оставившие след в мире готовятся оставить и сам этот мир. А поскольку между ним и Анной Диллон существовали давние и трогательно-сентиментальные отношения, он мог доверить свои мысли ей и больше никому.

– Недолго мне осталось собирать яблоки, – сказал он с тонким намеком на литературную аллюзию. – И недолго мне читать Шекспира. Полагаю, еще год-другой с Горацием и Чосером – и потом в Аид на охоту за добрыми и знакомыми призраками.

– Здесь мы вас призраком не считаем, Йэн. Как видите, мы дали вам роль пронырливого и мудрого старца.

Лорд Олдирн покачал головой:

– Шут в тапочках и объект насмешек. А Полоний становится призраком еще до конца пьесы.

Герцогиня сжала его руку.

– Как и все мы, – ответила она. – Кроме молодого Чарлза Пайпера, который должен остаться в живых и написать много добротных романов.

Пайперу отвели роль Горацио.

– Вы знали, что Готт пишет романы?

– Да. Но он стесняется их, поскольку они не добротные. Он считает, что они суть время, украденное у него как у исследователя старинных текстов. Я искала старинные издания для постановки, и его писательство кажется мне недостойным занятием. Я почти уверена, что такой умной голове место в кабинете министров.

– Дорогая Анна, вы так серьезно относитесь к бремени власти! Как насчет того, чтобы на недельку отвлечь меня от государственных дел? Однако в чрезвычайной ситуации они вызывают таких, как Готт. Весьма странно, но никто, кроме профессионального правдоискателя, не сможет выдумать добротную и правдоподобную ложь. Когда нужна пропаганда, профессора оказываются на высоте.

– Кстати, о лжи, – сказала герцогиня, – вы слышали объяснения Джервейса по поводу его русской знакомой?

С этими словами она отправилась рассаживать гостей.

Готт, ничего не подозревая о своей потенциальной роли и значении обмана в чрезвычайной ситуации, оглядывал общество глазами постановщика. Он все больше и больше убеждался в том, что размах намечавшегося представления приобретает угрожающие масштабы. Все началось с невинной семейной забавы. А теперь, хотя публичного освещения не предвиделось, в Скамнум съезжались театральные критики, словно на какой-то важный фестиваль. Съезжались профессора, чтобы качать учеными лысинами над трактовками своих коллег. Съезжались престарелые члены царствующего дома, чтобы высказать вежливое недоумение. Больше всего тревожило то, что съезжались «все» – с целью, безусловно, быть там, куда съехались «все» остальные. И даже если эти «все» являлись избранными – теми, перед кем лорд-канцлер мог лицедействовать без всякой опаски, – они, тем не менее, представляли собой толпу, чья реакция могла оказаться непредсказуемой.

Труппа, которая ставила «Гамлета», обладала одним изначальным преимуществом. Ее отличало тщательное отношение ко всему. Ее члены унаследовали скрупулезность, сочетающуюся с традициями Скамнума касательно ответственности за проведение досуга. Благодаря этой привычке легкомысленный Ноэль никогда не возьмется за крикетную биту или теннисную ракетку, не взвесив предварительно свои силы и шансы. Эта же привычка заставит Элизабет на следующий год оставить Самервилл-колледж и продолжить образование после того, как она чудесным образом найдет свое призвание в изучении множества скучных старо– и среднеанглийских текстов. Именно эта привычка заставляла Джервейса Криспина вскакивать со своего места в палате общин, чтобы обсуждать длинные колонки цифр, невинно обратив взор к потолку. Все это сделает постановку «Гамлета» как можно более достоверной. Однако Готт все же пребывал в сомнениях. Актерское мастерство – настолько трудное дело, что должным образом его можно освоить только из-за финансовой необходимости. Самый лучший режиссер – это дилемма «играй как следует или выметайся».

– Вам не кажется, что игра на сцене – самое неестественное в мире занятие? – раздался справа от Готта голос одной из одинаковых сестер Терборг – мисс Терборг-первой.

– Я только что думал об этом… – Готт про себя отметил отсутствие чудесного единомыслия, сопровождавшего чуть раньше мнение Элизабет о закате. – Однако некоторые говорят, что мы только и делаем, что играем.

– Да, но ведь это же совсем другое дело, так? Мы всегда разыгрываем внутри себя свой идеальный образ – свою «персону», кажется, так? – чтобы возвыситься в своих или чужих глазах. Или же мы притворяемся, чтобы достичь того, чего хочет наше настоящее «я». Однако вся эта затея с перевоплощением в кого-то и примеркой на себя его образа и желаний – в чистом виде фальсификация – разве это не противоестественно?

Сидевшие по обе стороны от нее Готт и Мелвилл Клэй посмотрели на девушку с некоторым любопытством. Готт как преподаватель оценивал ее интеллектуальный уровень. Клэя же заинтересовала дискуссия о теории актерского мастерства. Он с жаром включился в нее:

– Это самое неестественное в мире занятие. Именно поэтому оно до сих пор считается чем-то недостойным. И поэтому оно увлекательно и интересно. Никто никогда не становится кем-то еще. Некем становиться, и это всего лишь неудачная фигура речи. Говорят о том, как актер «проживает» свою роль и все такое. Но это же ведь все надумано, не так ли? Игра есть игра, и удается она, когда ты в форме. Вот почему так трудно играть любителям – потому что все дело в технике.

– Ну, – сказал Готт, – «Гамлета», к счастью, почти невозможно испортить. А поскольку все лежит на ваших плечах, у нас все получится.

– Да, более чем получится! В процессе постановки для меня стало почти откровением, с какой быстротой умные люди набирают нужные навыки. Леди Элизабет прекрасна, а герцог просто великолепен. Оба постигли главную истину. Если игра – это стопроцентная техника, то техника на семьдесят пять процентов состоит из координации и слаженности. – Клэй повернулся к герцогине, чтобы подробнее остановиться на слаженности.

Да, на самом деле во всех проведенных репетициях Элизабет показала себя прекрасно, а герцог просто великолепно. Было нелегко заполучить хозяина Скамнума на сцену. В назначенный час он то наставлял своего управляющего, то получал наставления от страхового агента, то чопорно играл в крокет с женой викария на дальней, обсаженной кедрами лужайке. Он вообще относился к этой затее с каким-то смутным недоверием. Однако когда он оказался на огромном помосте, сооруженном по указанию Готта в банкетном зале, стало ясно, что его роль подходит ему как нельзя лучше. Являлось ли это делом техники или нет, но шекспировский жестокий узурпатор Клавдий воплотился как живой среди окружавших его придворных.

– Анна, – сказал герцог с другого конца стола, – я насчет цветов в длинную галерею в понедельник. Быть может, поставить шекспировские полевые цветы? Я посмотрел книгу о них в библиотеке, и теперь мы сможем заполучить почти все их виды.

– Маргаритка полевая, – уверенным голосом вставил Банни, – и фиалка голубая, и сердечник луговой.

Он с улыбкой оглядел стол с видом человека, придавшего изящества всему происходящему. Все одобрительно смотрели на него, кроме Терборгов, бросавших на Банни холодные взгляды. Только в Соединенных Штатах, подумал Готт, несогласие проявляется столь открыто.

– Пойдемте и нарвем их, – предложила Диана Сэндис.

– Их надо собирать в понедельник, – возразила герцогиня, – но тогда мы будем очень заняты. Хотя мысль хорошая.

Герцог задумался:

– Можно попытаться уговорить Макдональда, чтобы он послал кого-то из своих ребят в лес за цветами. Или, возможно, ребятишек из сторожек. Я поговорю с ним.

Затем, кивая своим мыслям об этой возможности, он продолжил рассказывать миссис Терборг об интересе Шекспира к садоводству. Та, подхватив разговор о цветах, подробно развила тему глоксиний, львиных зевов, хионодоксов и кольквиций, куда более знакомых скорее Макдональду, нежели его хозяину. Сидевший чуть поодаль Чарлз Пайпер слушал их разговор с нескрываемым интересом человека, привыкшего записывать в дневник, прежде чем лечь спать. В его будущих сочинениях некая дама обязательно станет распространяться о глоксиниях, львиных зевах, хионодоксах и кольквициях.

– Кто этот молодой человек, столь внимательно слушающий мою матушку? – спросила мисс Терборг-первая.

– Чарлз Пайпер, романист, – ответил Готт. – Только что вышла его весьма успешная книга «Скотский ярус».

Казалось, что мисс Терборг-первая перебирает у себя в голове некую обширную картотеку.

– Ну конечно: «страшная тайна скотского яруса». По-моему, это о Христе.

– Нет. Это о детстве Достоевского.

– Достоевский, – твердо заявила мисс Терборг, – очень интересовался Христом.

«Через любую пропасть, – подумал Готт, – всегда можно перебросить мостик».

– А вы пишете романы? – поинтересовалась мисс Терборг.

Герцогиня инстинктивно пришла ему на выручку.

– И я решила, что у нас должны быть пожарные. Джайлз, в елизаветинских театрах были пожарные?

– Там случались пожары, – осторожно ответил Готт.

– Ну, я договорилась, что из Кингс-Хортона прибудут трое пожарных, и обязательно в касках. Они встанут у каждой двери рядом с лакеями.

– Анна, – раздался с другого конца стола визгливый голос Макса Коупа, – а о филере ты договорилась? Тебе не кажется, что филер…

– Филер, Макс!

– То есть все ведь придут при драгоценностях, так? К тому же разношерстная толпа. У нас уже здесь очень странные…

– Рыбы, сэр? – произнес Бэгот, оставив бутылки и нарочито бестактно нарушив молчание.

Все в Скамнуме знали, что за престарелым мистером Коупом нужен глаз да глаз. Он почти что выжил из ума: если в нем что-то и осталось, так это умение рисовать. Его тут же с обеих сторон взяли под опеку миссис Терборг и Джервейс Криспин и не отпускали до конца ужина.

Лорд Олдирн разговаривал с темнокожим с той мрачной почтительностью, с которой английский раджа приветствовал бы восточного гостя в сердце империи. Тимоти Такер развлекал Элизабет забавными случаями из жизни знакомого издателя.

– Но особенно смешно у Спандрела вышло с некой Мачмосс. Слыхали о такой? Эта милая старушка жила в Девоне и много лет назад прислала ему рукопись под названием «Семьи в западных графствах, которые я знала». У Спандрела острый нюх, и он учуял, что тут пахнет романами, а не семейными байками. Разумеется, он сделал ей имя. Эта милая старушка мало что понимала в искусстве извлечения выгоды буквально из пустого места, но при этом очень скоро талант Мачмосс в средних графствах оценили достаточно высоко. Через пару лет Спандрел уже основал платную школу, в которой обучал женщин искусству литературоведения и сочинительства. Его ученицы были отнюдь не старушками, но милая Мачмосс принимала их радушно, и они платили ей искренней благодарностью. Мачмосс помогала им развивать способности, и дела у Спандрела пошли на лад. И все бы хорошо, но в один прекрасный день Мачмосс отдала Богу душу. Причем совершилось это как-то очень уж быстро и, так сказать, не к месту, когда школа еще не набрала сил и не могла функционировать на полную мощь. Это озадачило Спандрела и поначалу буквально поставило в тупик. Но затем на него нашло озарение. По его словам, получилось это вот как. Он прогуливался по парку. И неожиданно ему пришло в голову, что Мачмосс до сих пор продолжает участвовать в жизни школы, но только уже сверху, с небес. Он решил устроить спиритический сеанс, и…

Готт вдруг заметил, что разговор Ноэля с мисс Терборг – второй протекает на удивление туго. Беседа явно достигла той безысходной фазы, когда бросаешь реплику за репликой в глухой и безмолвный колодец. И тут одна из реплик произвела совершенно неожиданный эффект. Мисс Терборг-вторая громко вскрикнула.

Разговоры о литературной деятельности призрака Мачмосс, вежливые расспросы лорда Олдирна о йогах и гуру и прочая болтовня тотчас смолкли. Все недоверчиво посмотрели на Ноэля – особенно Джервейс, который вдруг решил, что тот рассказал невинной девушке анекдот, услышанный им чуть раньше от самого Джервейса в бильярдной.

Ноэль смущенно рассыпался в извинениях перед своей дамой и всеми присутствующими:

– Ужасно извиняюсь, не думал, что кто-то испугается, это просто история…

– История! – мрачно повторил Джервейс.

– Просто история о Черной Руке, знаете ли.

Мисс Терборг-вторая возбужденно прижала руку к плоской груди.

– Так глупо с моей стороны. Прошу прощения, герцогиня, но я с детства пугаюсь, слыша о тайных обществах и прочем… Черная Рука!

Герцог несколько сурово посмотрел на своего юного родича.

– Что за выходки, Ноэль?

– Ничего такого, сэр. Дурацкая шутка… Элизабет видела… какое-то письмо с угрозой. Думал, посмеемся. Ужасно извиняюсь, что расстроил мисс Бертог… то есть Терборг…

Это никак не походило на учтивые шутки, которые Ноэль надеялся в будущем отпускать на ужинах в европейских посольствах. Элизабет взяла на себя труд все объяснить:

– Несколько машинописных строк, которые Ноэль получил по почте. Цитата из Шекспира, что-то о мести.

Раздался недоуменный гул голосов. Готт взглянул на лорда Олдирна, но лорд-канцлер ничего не сказал. Скорее всего он не намеревался объявлять, что с ним сыграли такую же шутку. Чутье политика подсказывало ему молчать даже о глупой выходке. Однако другой политик реагировал совсем по-иному. Джервейс Криспин с жаром откликнулся на слова Элизабет:

– Месть! Вот странно. На днях я получил то же самое.

Все присутствующие с любопытством смотрели на него.

– Да. Перед самым отъездом сюда мне в палату общин пришла телеграмма. Всего два слова.

На сей раз лорд Олдирн заговорил:

– Два слова?

– Гамлет, отомсти!

– Любопытная штука, эти послания, – сказал герцог, когда мужчины остались одни. – Кто бы мог сыграть такую шутку? – Лениво-добродушным взглядом он обвел своих гостей. Прямо-таки антипод Клавдия, короля Датского, подумал Готт. – Очень забавно.

– Очень плохо! – вдруг с жаром воскликнул темнокожий. Это было первое, что он сказал не сглазу на глаз, так что все удивленно посмотрели на него. – Это страшно, когда насылают проклятие!

– Не знаю, как насчет проклятия, – непринужденно ответил Тимоти Такер, – но мне кажется, что мы имеем дело с розыгрышем, причем довольно глупым. Весьма странно, что образованный человек, знающий Шекспира, опустился до такой нелепицы.

– Странно то, что люди по-своему знают Шекспира, – заметил герцог. – Например, нынче утром мне стало известно, что Макдональд, мой старший садовник, знает своего Шекспира вдоль и поперек.

– Макдональд, – вскинулся лорд Олдирн. – Мистер Готт, это Макдональда мы встретили, когда подъезжали?

Готт рассеянно кивнул.

– Здесь дело не только в знании Шекспира, – произнес он.

Тут Макс Коуп, который, казалось, мирно дремал в кресле, вдруг визгливо спросил:

– Это ведь загадка «найди торговку устрицами», так?

После этого, обведя стол хитрым взглядом, он разразился старческим хихиканьем. Насколько мог судить Готт, оно привело в недоумение всех, кроме лорда Олдирна. Однако никто и не думал расспрашивать престарелого живописца. Макс снова задремал.

– Коуп имел в виду, – пояснил Готт, – что слова в телеграмме Криспина «Гамлет, отомсти!» не имеют, как вы помните, к пьесе Шекспира никакого отношения. Это, возможно, строчка из какой-то ранней пьесы, в настоящее время утерянной. Впервые она появилась в 1596 году как шутка в книге Лоджа «Черный юмор». Там есть упоминание о призраке, который жалобно крикнул в театре, наподобие торговки устрицами: «Гамлет, отомсти!» Из этого не следует, что наш шутник – эрудированный субъект, однако похоже на то, что он покопался в антикварных изданиях.

Закончив свои объяснения, Готт с любопытством посмотрел на Мелвилла Клея. Он подумал, что упоминание торговки устрицами не должно было привести Клея в замешательство: в последние несколько дней он продемонстрировал довольно глубокое знание елизаветинской драмы и того, что с ней связано. Но Клэй развеял все его сомнения.

– Конечно! – с жаром воскликнул он. – Совсем забыл. Есть еще и другие упоминания. Это была довольно распространенная шутка.

Готт кивнул:

– Да. Но это не очень-то помогает нам вычислить шутника. А откуда пришли эти послания?

– Мое опустили в ящик нынче утром в Уэст-Энде.

Возникла пауза, во время которой все взоры обратились к Джервейсу Криспину. Однако тот молчал, пока его напрямую не спросил сам герцог. Даже тогда он произнес с большой неохотой:

– Мою телеграмму послали из Скамнум-Дуциса.

Тут всем вдруг стало ясно, что досужие разговоры о посланиях начинают выходить за пределы приличий. Все проявили к ним живейший интерес, кроме Пайпера, который не увидел там ничего, что можно вставить в роман. Казалось, даже Макс Коуп следил за беседой, открыв один глаз. Но все в равной мере знали, что пора переменить тему. Герцог встал и, взяв под руку Макса Коупа, повел всех в гостиную.

Ожидалось прибытие новых гостей, и труппа держалась вместе, чтобы приветствовать их. Герцогиня решила поставить всех в круг и начать общее обсуждение пьесы. Какое-то время оно касалось практической стороны: костюмов, грима, завтрашних репетиций. Затем перешли к историческому аспекту, и говорить пришлось «специалистам»: Готту, чувствовавшему некоторую неловкость, лорду Олдирну, обладавшему поверхностными знаниями обо всем, Мелвиллу Клэю, досконально изучившему всех известных Гамлетов, и герцогине, с головой погрузившейся в изучение предмета. Упоминалось многое: автоматически опрокидывавшийся табурет Гаррика в начале сцены в чулане, постановка на борту «Дракона» в Сьерра-Леоне в 1607 году, госпожа Сиддонс и другие женщины-Гамлеты, традиционное мнение, что сам Шекспир лучше всего играл роль тени отца Гамлета. Миссис Терборг с потрясающей точностью рассказала о знаменитом выступлении Уолтера Хэмпдена в роли Гамлета в 1918 году в Нью-Йорке. Элизабет вспомнила, как Пепис однажды целый день учил наизусть «Быть или не быть». И тут герцогиня воспользовалась выпавшим ей шансом. Она тотчас уговорила Клэя выступить в роли мистера Пеписа и прочесть монолог, обращенный к миссис Пепис. Все, что Анна Диллон когда-то заставляла неизвестных молодых людей проделывать в Хэмпстеде, она без колебаний навязывала знаменитостям в Скамнуме.

Для актера нет ничего более трудного, чем импровизировать в гостиной, даже если там сидят его благосклонные почитатели. Однако Клэй и виду не подал, что это его раздражает: непростая задача тут же увлекла его. С полминуты он стоял, нахмурив брови, и вдруг в комнате оказался Пепис. А Готт, бывший невысокого мнения об актерах, почувствовал, что двухминутная – не больше – яркая вспышка таланта представляла собой одно из прекраснейших зрелищ, когда-либо виденных им. Каждый мог иметь свое представление о Пеписе и о Гамлете, однако столь тонкое и убедительное представление Пеписа в роли Гамлета стало пусть крохотным, но истинным сценическим триумфом. Оглядев комнату, огласившуюся восторженными восклицаниями, Готт заметил, как сузились смотревшие на Клэя глаза лорда Олдирна, словно тот увидел что-то ужасное. Он заметил, что Чарлз Пайпер напряженно размышляет, как размышляет каждый писатель, увидев нечто необыкновенное. Общее настроение передалось даже престарелому Максу Коупу: живописец покрякивал от удовольствия. Только интеллигентный индиец выглядел по-интеллигентски смущенно. Благодаря навязанной его стране странной системе образования, он, безусловно, изучал и «Гамлета» Шекспира, и «Дневники» Пеписа. Но это внезапное преображение лежало за пределами его понимания.

Для герцогини это стало отправной точкой, чтобы перейти к другой теме. Теперь она обратилась к предмету, который часто обсуждала с Клэем: Гамлет в исполнении Дэвида Гаррика, и в особенности его первая встреча с тенью отца. Она процитировала двустишие:

Он в роль входил естественно – все было ловко, точно, споро,

Как будто, лишь сойдя со сцены, он начинал игру актера.

– Да, но в любом случае это было ненатурально. Ясно же, что он проделывал все слишком медленно, театрально, если угодно. Так писала «Сент-Джеймс хроникл», даже Лихтенберг так говорил, а уж он знал свое дело.

Вот человек, подумал Готт, который может без тени смущения говорить о тонкостях своей профессии в любой компании. Все заинтересовались.

– Гаррик же преувеличенно подчеркивал видимый ужас. Такого мнения придерживался Джонсон, да и Филдинг тоже.

– Похоже, что вы воочию видите это, – обронила герцогиня.

А Клэй и впрямь словно видел все воочию. Он все еще стоял, опять нахмурив брови, и смотрел на Дэвида Гаррика на сцене «Друри-Лейн» почти двести лет назад.

– Плащ и большая шляпа, – тихо произнес он. – Вот на чем все строилось.

В то же мгновение Ноэль выскочил из комнаты и сразу вернулся с широким плащом и мягкой черной шляпой. Такие шляпы с чудовищно широкими полями обожают носить студенты – поклонники муз.

– Шляпа уже не та, что раньше, – веселым голосом объяснил он. – В свое время мы с ней искупались в фонтане колледжа Святого Антония. Но может и подойти.

Клэй сразу взял у него плащ и накинул его. Затем он небрежно водрузил на голову шляпу. Готт ощутил некую неловкость и угадал ее в других. Перед ними предстала совершенно гротескная фигура: мужчина в изящном вечернем наряде, оттеняемом черно-алым плащом щеголя двадцатого века, собиравшийся превратить элегантно убранную гостиную с полотнами Уистлера, Диллона и Коупа и с вазами эпохи Мин и Тан в стены замка Эльсинор. Но Клэй, взглянув на освещение, подошел к двери и защелкал выключателями, чтобы достигнуть нужного эффекта: получить приглушенный свет в дальнем углу темной комнаты.

– Горацио! – весело воскликнул он. – Вспомни свои строки!

С этими словами он встал посреди неяркого круга света.

После этого Клэй спокойно, без всякого напускного драматизма, словно декламирующий с кафедры учитель, прочел строки Гамлета, перемежающиеся доносящимся до стен шумом веселья:

Король всю ночь гуляет напролет,

Шумит и пьет, и мчится в быстром танце.

Едва осушит он бокал рейнвейна,

Как слышен гром и пушек, и литавр,

Гремящих в честь победы…[1]

Затем из глубины небольшой аудитории послушно откликнулся голос Пайпера-Горацио:

Обычай это?

Клэй повернулся чуть в сторону и улыбнулся – все тот же Мелвилл Клэй, декламировавший Шекспира в небольшой гостиной Скамнума:

Да, конечно, так.

И я к нему, как здешний уроженец,

Хоть и привык, однако же по мне

Забыть его гораздо благородней, чем сохранить.

С этими словами Клэй незаметно исчез, словно на монтажном стыке кинопленки, а вместо него появился Гамлет Дэвида Гаррика. В круге света будто наступил восемнадцатый век, и все ощутили это благодаря тонкому мастерству актера. Готт, восхищенно наблюдавший игру, услышал, как сидевший рядом с ним Банни изумленно ахнул, услышав гласные и согласные, словно шагнувшие из 1750 года. Сложные и трудные речевые обороты, погружавшие слушателя в некий полумрак, сопровождались сгущавшейся темнотой. Поворот плеча – и нижняя часть лица скрылась из виду. Наклон головы – и поля шляпы спрятали глаза. На какое-то мгновение остались видны лишь нос и рот, затем тьма скрыла все, кроме выразительно двигавшихся рук. А голос продолжал:

Его осудят,

За то, что в нем одно пятно,

Хоть будь оно клеймо слепой природы.

Исчезла одна рука, затем другая: голос смолк во тьме, отвечающей темноте, растворившись в непроглядной мгле последних строк:

Как добродетель

С безмерно благородною душой.

Пылинка зла уничтожает благо.

Плащ зловеще окутывал неподвижную фигуру. Воцарилось молчание. Готт вдруг подумал, что во время этой паузы мисс Терборг-вторая может снова закричать. Затем Пайпер воскликнул:

– Смотрите, принц, он снова к нам идет!

В тот момент никто не сомневался, что явилась тень отца Гамлета. С проворством гимнаста Клэй сделал поворот вокруг себя и замер в чисто театральной, но все же наводящей ужас позе. Шляпа упала на пол, плащ завернулся назад. Клэй стоял, широко расставив ноги, отведя в сторону и вверх левую руку, а правую склонив вниз и широко разведя пальцы. Вся эта дрожащая фигура полностью соответствовала застывшей на лице маске неподдельного ужаса. В воцарившейся тишине медленно текли секунды. Затем на выдохе голос произнес:

– Спасите нас, о неба серафимы!

За этим с потрясающей быстротой последовал мелодичный смех Мелвилла Клэя. Включился свет. Актер с какой-то насмешливой методичностью разглаживал помявшуюся шляпу Ноэля. Он и бровью не повел.

– У Гаррика, – произнес он, – конечно, получалось лучше. Но общий замысел примерно такой.

Готт оглядел комнату. Лорд Олдирн куда-то исчез. Почти все находились в состоянии некоего «сценического шока»: кратковременный натиск великолепного актерского мастерства и внезапное возвращение к реальности повергли публику в некое оцепенение. Герцог разрядил обстановку:

– Знаете, будь я тенью, я бы испугался куда больше!

После этого находившиеся в гостиной окончательно пришли в себя: посыпались поздравления, и началось оживленное обсуждение.

И все же Готт чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Элизабет выглядела чем-то озабоченной. Герцогиня с особым жаром погрузилась в дискуссию. Герцог снова принялся играть столь привычную ему роль шутника. Все почувствовали явное облегчение, когда с подъездной дорожки раздался шум машин, возвещавший о прибытии гостей.

* * *

Половина одиннадцатого вечера – не совсем подходящее время для прибытия на долгие выходные. Объяснения, безусловно, раньше изложенные письменно, теперь повторялись лично. Лорд и леди Траэрн давали один из своих колониальных приемов: в этом году их много как никогда! Сэр Ричард Нейв читал лекцию в Обществе по улучшению отношений полов на тему «Психологический базис материнских сообществ». Профессор Маллох принимал устные экзамены в своем родном Абердине. Супруги Марриэт надеялись, что столь ранний отъезд на неделю из Лондона станет событием, однако обстоятельства сложились так, что они могли вырваться лишь на пять дней. Томми Поттс объяснял, что в Уайтхолле нынче работаешь как негр, будто ты человек второго сорта. Памела Хогг садилась на полуденный поезд, открыв страшную тайну об Армагеддоне – нечто смутное и даже тревожное, пока не узнаешь, что речь там идет о лошади. Миссис Платт-Хантер выступала в Альберт-холле против чего-то дурного и возмутительного. Не вполне благочестиво выглядевший банкир громко жаловался, что пропустил обедню – как выяснилось, на линии Париж—Кройдон – и на то, что не смог прочесть продолжение романа во время чрезвычайно утомительного путешествия сушей и морем. Блестящая дама в полном вечернем туалете объявила, что прибыла прямо с похорон своей престарелой гувернантки. Приземистый и толстый парламентарий, не имевший понятия о пятне губной помады у себя на лысине, бормотал что-то невнятное о комитетах.

Подавали сандвичи, виски и горячие напитки, как после танцев. В небольшой гостиной толпилось с три десятка людей, и все они смеялись, болтали, вскрикивали и беспорядочно двигались.

«Неужели это и есть то, – подумал Готт, – что Элизабет назвала праздником варваров? Или это действительно общество воспитанных людей, имеющих общие вкусы, мнения, суждения и понятия, перед которыми можно уверенно и непринужденно разыграть сложную постановку? Вправду ли лорд-канцлер Англии и Памела Хогг принадлежат к одному кругу, достаточно прочному и однородному, чтобы первый из них сыграл Полония для другой? Или же герцогиня выдумала это общество, привнеся его из романов своего детства, и вся затея обернется наигранным фарсом? Что лорд Олдирн думает об этом хаотически растущем сборище?»

Но лорда Олдирна по-прежнему не было видно.

Готт вежливо отделался от миссис Платт-Хантер, пожелавшей, чтобы он подписал воззвание или петицию к правительству Бразилии. Он увернулся от профессора Маллоха, приближавшегося к нему с явным намерением поговорить о Шекспире. Он увильнул от сэра Ричарда Нейва, пустившегося в банальные рассуждения о вымышленности личности Христа, и выскользнул на террасу. Блеклый лунный свет заливал сады, где-то внизу сверкая на водной глади, высвечивая складки местности и оттеняя неясный силуэт холма Хортон-Хилл. Сквозь открытые окна доносился гомон голосов. Готт в поисках тишины прошел по широким ступеням на нижнюю террасу. Он остановился там, где на длинной балюстраде виднелись смутные очертания огромной мраморной статуи – вероятно, Геркулеса эпохи Генриха Восьмого, – и стал смотреть на лежавшие внизу холмы. Эта пьеса не давала ему покоя.

Да, в воздухе действительно висело какое-то напряжение, и его надо было разрядить, чтобы избежать катастрофы. Теперь он чувствовал, что причина этого напряжения заключалась в этих дурацких таинственных посланиях. Начать хотя бы с того, что вся эта затея с постановкой «Гамлета» являлась несколько надуманной – прихотью, навязанной Скамнуму, нежели чем-то для него естественным. Он сам достаточно часто бывал в Скамнуме, однако это случалось до того, как он стал выступать здесь в роли ученого и знатока средневековых текстов. Разговоры в гостиной герцогини о воссоздании елизаветинского театра вызывали у него беспокойство. Он чувствовал себя неловко, словно член Королевского научного общества, которого попросили подробно рассказать об атомах и электронах. Несколько веков назад подобные вещи сочли бы уместными, когда Фулк Гревилл и Джордано Бруно спорили о теории Коперника в гостиных елизаветинского Лондона. Или когда благородное семейство Бриджуотер обсуждало возвышенный стиль и риторику «Комуса» Мильтона в замке Ладлоу. Однако теперь актерство становилось семейным занятием, а театральность при этом оставалась театральностью, и общее мнение о них современного, кидающегося из крайности в крайность общества выразил сэр Томас Бертрам, когда прекратил подобную несуразицу в романе «Мэнсфилд-Парк».

Досуг как таковой исчез. Из всех собравшихся здесь наиболее способные были поглощены становившимся с каждым днем все труднее делом управления Британской империей и соблюдения равновесия в Европе. Остальные же не столько наслаждались досугом, сколько бездельничали «в поте лица»: рассуждали об Армагеддоне или переживали по поводу демонстраций в Бразилии. В общем и целом, постановка «Гамлета» в Скамнум-Корте, как бы серьезно к ней ни относились главные исполнители, должна была состояться в довольно напряженной атмосфере. Верно, что герцогиня самым тщательным образом отсеяла кандидатов на роли. Такер, Пайпер, американки, столь органично и живо сошедшие со страниц романов Генри Джеймса, – все они весьма неплохо вписывались в Скамнум. Или же в образ Скамнума, который пыталась подчеркнуть герцогиня. И тут Готт пришел к мнению, что дело, в конце концов, обстояло не столько в людях, сколько в месте. За свои сравнительно недолгих двести лет это огромное поместье успело обрасти традициями. Но вовсе не традиции органично сочетаются с эксцентричностью, несмотря на либеральные претензии принимать все интересное и забавное. Как все постройки хмуро смотрели на готический зал Питера Криспина, так и самый дух вотчины неодобрительно взирал на пьесу, которую собрались здесь ставить. Этим и объяснялся эффект, который загадочные послания произвели на гостей: они намекали на скрытое присутствие чего-то недоброго. Оно породило подсознательное ощущение того, что вся затея с постановкой являлась неуместной. И эту неуместность все ощутили вновь, когда Мелвилл Клэй проделывал свои восхитительные трюки в гостиной.

Готт опустил руку в карман смокинга, ища портсигар, и наткнулся на гранку программы, которую раздадут публике в понедельник вечером. «Режиссер-постановщик – Джайлз Готт, магистр гуманитарных наук, член Британской академии, преподаватель елизаветинской драмы, профессор колледжа Святого Антония». Остальных титуловали короче: напротив Клавдия стояло «Эдвард Криспин», а напротив лорд-канцлера Англии в роли Полония – просто «Йэн Стюарт», каким его когда-то давно знали в Хэмпстеде. Однако с режиссером герцогиня – несомненно, памятуя об эффекте – явно переборщила. Тут Готт вспомнил несколько ироничный взгляд профессора Маллоха в гостиной. Он с головой ушел в постановку, и она должна состояться.

Обдумывая детали, он снова поднялся на верхнюю террасу в восточной оконечности главного здания. Там находилась колоннада, вечером и ночью освещаемая длинным рядом прикрепленных к карнизу ламп. В их свете Готт заметил лорд-канцлера. И тут он вдруг понял, что все его размышления и сиюминутные сомнения вмиг утратили свою «вселенскую» значимость.

Лорд Олдирн задумчиво расхаживал взад-вперед какой-то странной шаткой походкой, свидетельствовавшей не только о его преклонных летах. Он и впрямь казался очень старым, словно прибавил десять лет с того момента, как весело болтал за ужином с хозяйкой. В руке он держал бумагу, похожую на официальный документ. Его лицо выражало сосредоточенность и серьезность, свойственные ученым мужам или государственным деятелям в момент напряженных раздумий. Готт долго смотрел на него, после чего повернулся и направился туда, откуда пришел.

3

Оглядываясь на дни, непосредственно предшествовавшие постановке, Готт воспринимал их – несмотря на сопровождавшую их повседневную суету – как некий «разгул» разговоров. Серьезных, несерьезных, праздных, относящихся к «Гамлету» и не относящихся к нему, общих и с глазу на глаз, продолжительных и отрывочных – разговоров по любому поводу и без. Большинство из них забывались на следующий день. Однако вскоре обстоятельства заставили Готта вытаскивать их разрозненные отрывки из глубин забвения, просеивать и анализировать так, как он не делал никогда раньше.

Утро субботы началось со встречи с Чарлзом Пайпером в их общей ванной.

– Обычно, – начал Пайпер, открывая краны, – после горячей ванны у меня получается написать от пятисот до восьмисот слов.

– А у меня, – ответил Готт, неосторожно выступив в роли собрата по перу, – вдохновение случается после бренди и оладий.

– Действительно… оладий? Вот уж не слышал. – Пайпер смотрел на Готта, словно на экспонат в музее Виктории и Альберта. – А что побудило вас писать детективы? – с вежливым интересом спросил он.

– Моральные соображения. Попытка несколькими часами развлечения искупить многие часы скуки.

После секундного размышления Пайпер мысленно положил этот ответ на одну из полочек: «Увиливание», «Неудачная шутка» или «Академическая психология». После этого он продолжил «допрос».

– Не кажется ли вам, – торжественно спросил он, – что собственно беллетристика и повествовательная мелодрама суть абсолютно разные жанры?

– Сомневаюсь, что между ними существует абсолютная грань. Диккенс использовал некий гибрид романа и мелодрамы – и весьма успешно. – Готт прервался, чтобы включить душ. – Разумеется, в беллетристике повсеместно используются кисти потоньше. Там избегают ярлыков, кроме тех случаев, когда они функционально необходимы: горячо, холодно. Мелодрама основывается на больших и заметных ярлыках: коврик у ванны. Никакой аристократической сдержанности.

С этими словами Готт указал на некрашеный пробковый прямоугольник у своих ног. Пайпер, снова взяв паузу для некой маркировки, перешел от вопросов к утверждениям:

– Я думаю, что они происходят из различных отделов мозга. Беллетристика исходит из того, что называется «воображением». Мелодрама исходит из «прихоти». Это некое бурление примитивных инстинктов, праздник подсознательного, фантазия.

– По-моему, вот концепция романа, – сказал Готт, простодушно-восхищенно посмотрев на Пайпера. Однако тот, чуть помешкав, чтобы черкнуть «ирония» в невидимом блокноте, развил свою мысль.

– Я вижу разницу между своей жизнью наяву и во сне. Жизнь наяву посвящена образному «сочинительству», где главную роль играют ценности. Но в моих снах, как и в мелодраме, ценностей очень мало. Там все на уровне выживания. Нападение и бегство, охота, заманивание и хитрость. Постоянное осознание физических действий и материальных объектов как неких элементов поединка. И разумеется, неотступное чувство неизвестности и таинственности, сопровождающее сны. Если бы я писал мелодрамы, я брал бы их из снов.

– А что же «Гамлет», шекспировская драма, основанная на примитивной интриге? Является ли она примером сочетания мелодраматического и образного сочинительства?

Пайпер задумался.

– Возможно, – сказал он, – в данном случае это неприменимо. Взятый Шекспиром мелодраматический материал мог быть не столь впечатляющим…

Но тут началась тема, на которую Готт ежегодно проводил несколько десятков утомительных обсуждений с несколькими десятками более или менее прилежных студентов. Слушая ремарки Пайпера, он вдруг почувствовал себя виноватым – как в похожих обстоятельствах чувствовал себя великий лексикограф Сэмюель Джонсон, – что отвлекся и думал о мальчике-с-пальчик.

– …И я считаю это неотразимым, – произнес Пайпер.

Готт понимающе кивнул:

– Неотразимым.

Однако Пайпер не поддался обману. Он сделал невидимую пометку «профессорская исключительность, не прислушивается к чужому мнению» и терпеливо начал сначала:

– Возможно, я подавляю в себе мелодраматические стремления: начнем с того, что я их не ощущаю. Но они готовы забурлить. И если они не проникнут в мои произведения, они, полагаю, проникнут в мою жизнь. Если мне встретится некое королевство Руритания с приключениями в стиле «плаща и кинжала», я воспользуюсь этой идеей. И, как я уже говорил, в реальной жизни я нахожу ваше творчество – хитроумное избавление от трупа и так далее – просто неотразимым. – Пайпер поправил большие очки в роговой оправе, через которые он обычно наблюдал мир. – Таким же неотразимым, – смущенно добавил он, – как прекрасная и желанная женщина. – Он распахнул окно ванной. – Вы делаете дыхательную гимнастику? Я – каждый день.

* * *

Весьма возможно, как сказал герцог, что его матушка все же явится из дамских апартаментов, чтобы посмотреть постановку. Диана Сэндис, сидевшая возле Анны Меркаловой, заметила, что вдовствующая герцогиня – очень строгая дама. Пайпер сделал пометку «все девушки к двадцати годам начинают активно искать партнера», Ноэль с упреком посмотрел на Диану, Элизабет задумчиво поглядела на Готта. Банни, окруженный блюдами, неизменно подаваемыми к завтраку в Америке, тотчас проявил интерес.

– Сколько ей лет? – спросил он герцога.

– Что?.. Девяносто четыре.

Банни вытаращил глаза:

– Но она еще бодрая?

– Исключительно.

– Не… глухая, случайно?

Миссис Терборг сурово взирала на своего соотечественника поверх чашки с кофе. Герцог ответил, что его матушка, разумеется, не оглохла, однако добавил, что теперь она живет в почти ничем не нарушаемом уединении. Банни как-то загадочно кивнул.

– Вот это самое главное! – заявил он. – Вы думаете, она согласится помочь? Девяносто четыре года и живет вдали от мира. Видите, как это важно?

Он почти умоляюще посмотрел на герцога.

– У вашей матушки, возможно, нет изменений.

– Нет изменений?!

– Поздних языковых изменений.

Банни что-то быстро посчитал в уме.

– Полагаю, – сказал он, задумчиво глядя на Тимоти Такера, – что она наверняка помнит самые старинные слова и выражения. – Он перевел взгляд на мистера Боуза. Его глаза вдруг засверкали. – Возможно, она даже произнесет что-то такое, что мы давно уже позабыли! Будет большой удачей услышать нечто подобное…

Завтрак в Скамнуме был в самом разгаре. За большими столами сидели человек двадцать. Еще трое или четверо опустошали тарелки с горячим. Однако Банни удалось привлечь внимание всех гостей. Увидев, что его заметили, он развил тему.

– Ваш дворецкий, – говорил он герцогу, – интересный, интереснейший человек. Он, как вы знаете, родился в Беркшире, как и его родители. Но почти наверняка его фамильные корни в Кенте. Есть некоторые безударные гласные… – Как только интерес к Банни начал исчерпываться, ему удалось снова подогреть его: – Вчера вечером Бэгот согласился помочь мне. Я попросил его прочитать «Отче наш».

Герцог удивленно воззрился на своего гостя:

– Попросили Бэгота прочитать «Отче наш»! Право же, доктор Банни, вам надо познакомиться с моим садовником, Макдональдом. Это будет интересно вам обоим.

– «Отче наш», – подтвердил Банни, с улыбкой оглядывая стол. – Там есть интересные сочетания речевых элементов. Бэгот любезно согласился помочь, и вот результат.

Нагнувшись под стол, Банни достал черный ящичек и щелкнул выключателем. Все за столом смолкли в напряженном ожидании. Затем черный ящичек заговорил высоким фальцетом.

– Я не крикну: «Гамлет, отомсти», – произнес прибор.

Наступила неловкая пауза, после чего с другого конца стола кто-то сухо заметил:

– Незнакомая версия, сударь мой.

Это оказался сэр Ричард Нейв.

– Кентская или беркширская, доктор Банни?

На сей раз это был профессор Маллох. Оба прибыли после того, как открылись таинственные послания.

Банни уставился на свой прибор так же, как Валаам мог взирать на свою ослицу. Ноэль взял на себя труд просветить вновь прибывших:

– Если мисс Терборг возьмет себя в руки, я объясню. Это Черная Рука. Он поработал вчера, и вот он снова здесь. Только похоже, что он передумал. На самом деле он сменил тактику или начал все заново. Он не крикнет: «Гамлет, отомсти».

– Интересно, а почему это он передумал? – с видом знатока подхватила миссис Терборг. Безусловно, предыдущим вечером она, как и Готт, поняла, что Черная Рука вносила общую сумятицу. Теперь она увидела преимущества того, что этот предмет стоит рассмотреть с точки зрения эксцентричности.

– Полагаю, Черным Рукам следует проводить более последовательную политику, если они хотят произвести впечатление. А доктор Банни, кажется, остался безучастным.

– Как приятно думать, – быстро продолжила мисс Терборг-первая, – что даже если мы не установим личность Черной Руки, доктор Банни сможет определить, откуда родом его дедушка и бабушка.

– А мне кажется, что это просто жутко, – сказала мисс Терборг-вторая.

* * *

Готт, Ноэль, Нейв и Маллох вместе отправились в банкетный зал. Рядом с Маллохом Ноэль чувствовал себя не в своей тарелке. Его журнал под названием «Тигель» обычно не очень интересовался учеными мужами. Он вполне довольствовался тем, что скрывал их за собирательными фигурами некоего профессора Вабба и его ассистентов, доктора Джим-Джима и мистера Джо-Джо. Однако журнал уделил внимание профессору Маллоху, он даже поместил рецензию на его исследование «Гамлета», названное «Демонстрация насилия». И Маллох написал короткий сухой ответ. Теперь, столкнувшись с Маллохом как с гостем Скамнума, Ноэль склонялся к тому, что ответ являлся своего рода комплиментом. В свое время он казался неким стимулом: профессор Маллох и профессор Вабб причудливо и абсурдно переплетались в нескольких абзацах редакционной статьи «Тигля». Ноэль недавно перечитал ее перед сном, и хотя она все еще казалась смешной – редакционные материалы Ноэля были гораздо веселее творений его авторов, – она в то же время поразила его своим явным ребячеством. И вот Маллох предстал перед ним во плоти: сухой, вежливый, невероятно начитанный и скорее всего постоянно и критически читавший «Тигель» от корки до корки. Ноэль чувствовал себя очень неловко.

– А эта история, – говорил Маллох, – о детях-гидроцефалах на похоронах девочки, привыкшей мучить кошек! Интересно, автор с врачом консультировался?

– Полагаю, он немного не в себе, – натянуто ответил Ноэль.

– Да-да. Я имел в виду консультацию касательно правдоподобности истории. Нейв, вы читаете журнал мистера Гилби? Там есть история о детях-гидроцефалах…

После этого Маллох попытался заручиться поддержкой врача в деле научного опровержения медицинской базы последнего шедевра «Тигля». Да уж, он был невероятно начитан. Казалось, он знал об этом больше, чем сам Нейв. Вот так всегда. Накопят огромные запасы информации – и у них всегда наготове факты, чтобы бросить ими в тебя. Тем временем всегдашняя вежливость Криспинов возобладала. Он учтиво перевел разговор на висевшее на стене великолепное полотно Фантен-Латура. После этого Маллох высказал несколько глубокомысленных замечаний о художнике.

Готт начал разговор с Нейвом на другую околомедицинскую тему:

– Вы обратили внимание на близняшек-американок? Их совершенно невозможно отличить друг от друга – пока они не начнут говорить. Ванесса на удивление умна, а Стелла почти пустышка. Вот ведь странно, а?

Нейв кивнул.

– Именно так. Они полностью идентичны, – он подыскал научный термин, – однояйцевые близнецы. Это значит, что у них одинаковая генная структура. Если они разительно отличаются по интеллектуальному развитию, то это чрезвычайно интересно с точки зрения психологии, поскольку разница скорее всего обусловлена воспитанием или окружающей средой. Надо будет с ними поговорить.

Психолог живо заинтересовался этим явлением. Но Готт видел его со своей колокольни.

– Они совершенно неотличимы по виду, но окажутся ли они таковыми, так сказать, микроскопически? Например, по отпечаткам пальцев?

Нейв, который скорее всего не знал о хобби Готта, слегка удивился.

– Не уверен. Но надо думать…

В их разговор вступил Маллох, шедший рядом с Ноэлем:

– Галтон исследовал отпечатки пальцев однояйцевых близнецов. Он обнаружил, что хотя они очень похожи, но все же разнятся.

Готт отказался от интересной гипотезы. Ноэль, трусивший позади непобедимого Маллоха, едва не застонал. У входа в зал он чуть не налетел на мощную фигуру миссис Платт-Хантер.

Готт немного занервничал: специалисты должны были в первый раз осмотреть построенную по его указаниям сцену.

– Ага, – произнес Маллох, – Фортуна.

– Да. Поскольку зал прямоугольный, я подумал, что лучше всего взять за образец Фортуну.

Маллох засомневался:

– Я бы предпочел взять Лебедя. Что бы там ни говорили о достоверности рисунка Де Витта…

Два специалиста занялись вежливой пикировкой о деталях. Тем временем раздался негодующий визг миссис Платт-Хантер:

– Но здесь же нет занавеса!

Ноэль осклабился:

– Занавес есть – маленький, вон там, сзади.

Он с явным удовольствием принял менторский тон своего прежнего наставника и веско продолжил:

– Следует помнить, что в елизаветинские времена театральные труппы играли пьесы во дворах лондонских таверен…

– В паблик-хаусах?! – воскликнула миссис Платт-Хантер. – Совсем неподходящее место!

– Именно так считали пуритане. Они писали по этому поводу протесты и петиции, которые могут показаться вам интересными с точки зрения реалий. Так вот, актеры просто возводили помост на заднем дворе и играли прямо на нем. Состоятельная публика сидела на галереях или же смотрела из окон таверны…

– Или же сидела прямо на помосте, – добавил Нейв, покинувший ученых мужей.

– Или же сидела на помосте на трехногих табуретках рядом с актерами, – согласился Ноэль. – Самые смелые сплевывали жевательный табак и кричали: «Плохо! Плохо!»

– Отвратительно, – заявила миссис Платт-Хантер.

– А простолюдины стояли прямо на земле вокруг помоста. Их называли «земляными».

– Почему? – недоуменно спросила миссис Платт-Хантер.

– Очевидно, потому, что они стояли на земле. Их еще иногда называли «низовыми».

– «Низовыми».

– Наверное, в шутку. Так вот, с трех сторон помост окружали зрители, а с четвертой стороны он, несомненно, соседствовал с помещениями, которые актеры использовали как гримерные и места для входов и выходов. Когда начали строить театры как таковые, их проектировали так, что они очень напоминали помосты в тавернах. Вот, взгляните. – Ноэль прошел вперед и помог миссис Платт-Хантер взобраться на низкий помост, стоявший посреди зала. – Помост представляет собой сцену, где играется бо́льшая часть пьесы. Она должна находиться под открытым небом, как и двор таверны. Как вы сами убедитесь, в понедельник мы попробуем создать подобный эффект, осветив ее с потолка прямыми лучами дуговых ламп. Сидящая в зале публика окажется в той или иной степени в тени. Готт немного опасался, что современным зрителям будет комфортно при полном освещении.

– Это напоминает, – заметил Нейв, – боксерский ринг на стадионе.

– Боксерский ринг! – откликнулась миссис Платт-Хантер таким тоном, словно оглашала петицию против недостойных зрелищ.

Ноэль кивнул:

– Да. Только здесь помост или арена не является островом посреди публики. С одной стороны он примыкает к тому, что представляет собой любопытную часть театра. Вы помните, как я говорил, что во дворе таверны одна сторона помоста соседствовала с некими помещениями? Так вот, актеры также использовали галереи в этой части. Им нравилось, что они могут играть на двух уровнях. Поэтому они использовали первую галерею позади сцены для «верхних» выходов. Это называлось верхней сценой. «Входит из Тауэра лорд Скелс, медленно; затем внизу входят двое или трое горожан».

– Лорд Скелс? – спросила миссис Платт-Хантер, недоуменным взглядом ища в зале одного из многочисленных знатных питомцев Скамнума.

– Это из второй части «Генриха Шестого». А еще одну галерею над ней использовали, наверное, для фанфар. Но самое интересное происходило под верхней сценой, на уровне главной сцены или собственно помоста. Вот тут и появляется занавес. Они просто свешивали занавес с галереи, и в задней части помоста результатом было нечто очень похожее на современный театр в миниатюре. Там находилась глубокая ниша с собственными входами, поперек которой они могли задергивать или отдергивать занавес. Это называется задняя сцена. И если верхняя сцена использовалась для «верхних» выходов – балкон Джульетты, городские сцены, – то на задней сцене игрались «замкнутые» эпизоды: пещера Просперо в «Буре», спальня Дездемоны в «Отелло»…

– Или спальня королевы в «Гамлете»! – вдруг с невероятной прозорливостью воскликнула миссис Платт-Хантер.

– На самом деле это не так, – произнес подошедший Джервейс Криспин. – Спальню королевы поместят на главной сцене, поскольку на задней сцене притаится спрятавшийся за гобеленом Полоний. Гамлет шпагой протыкает полотно, отдергивает его и обнаруживает тело.

– Мне кажется, – сказала миссис Платт-Хантер, – что Шекспир иногда просто ужасен.

Джервейс мрачно рассмеялся:

– Не так уж ужасен, как некоторые другие. Ноэль, расскажи миссис Платт-Хантер о еврейском люке.

– Между верхней и задней сценой есть люк. Об этом мы знаем из «Мальтийского еврея» Марлоу. У себя в галерее – то есть на верхней сцене – еврей ставит нечто вроде ловушки. Он устраивает скрытое отверстие в полу, под которым находится котел с кипятком. Потом он сам туда проваливается, занавес на задней сцене отодвигается – и вот он варится в собственном котле.

К ним присоединился Пайпер.

– Но ведь здесь нет люка, верно? – спросил он. – Он ведь в «Гамлете» не нужен?

– В «Гамлете» нужен лишь люк на главной сцене. Однако Готт настоял, чтобы на верхней сцене тоже сделали люк. Он вон там, – добавил Ноэль, когда к ним снова подошли Маллох и Готт. – Он тешит его самолюбие архивариуса.

Неторопливой походкой к ним приблизился Тимоти Такер.

– Знаете, все это наводит на мысли. – Он взмахнул рукой и обратился к Готту: – Я вот что подумал. Вы помните, что учудил Спандрел, когда выпустил книгу «Смерть смеется над замками»? Там весь сюжет строился на отмычках. Так вот, Спандрел купил три километра медной проволоки и вложил по тридцать сантиметров ее в каждый экземпляр. И скоро все стали пытаться соорудить отмычки, чтобы открывать собственные замки…

– И поощрять преступность, – сурово закончила миссис Платт-Хантер.

– Вовсе нет, – столь же сурово возразил сэр Ричард Нейв. – Напротив, безопасным образом выплескивать подспудные преступные намерения.

– Отмычки скорее всего полная ерунда, – непринужденно сказал Такер. – Но меня вот что поражает. Здесь присутствуют прекрасные декорации для детектива: верхняя сцена, задняя сцена, люки и все такое. Готт, почему бы вам все это не описать, а потом мы выпустим книгу с бумажными моделями всего – банкетного зала, сцены елизаветинского театра, тела и прочего, а? Такие штуки продаются в магазинах игрушек: «Согнуть по пунктирной линии». Думаю, мы смогли бы сделать это из цветного картона с ярким матерчатым занавесом. Каждый соберет свою модельку и начнет свое расследование.

Издатель задумчиво удалился.

– Боже мой! – воскликнул Маллох. – Мистер Такер, кажется, думает, что вы живо интересуетесь детективной прозой.

Ноэль, столько пережив из-за своего «Тигля», утратил всякое сострадание.

– Мистер Готт, – вежливо объяснил он, – написал под псевдонимом известные романы «Убийство среди сталактитов», «Смерть в зоопарке», «Отравленный загон» и «Дело о вспыльчивом дантисте».

Маллох без тени удивления повернулся к Готту:

– Чрезвычайно интересно. Однако касательно «Смерти в зоопарке»: я охотно верю, что животное можно выдрессировать, чтобы оно произвело смертельный выстрел. Но дрессировать его при помощи сладких револьверов, чтобы оно проглотило настоящий револьвер? Я спросил об этом у Мортенталера – вам же знаком его «Разум у высших млекопитающих»? – и он склонен полагать…

Теперь настала очередь Готта стонать. После тщательного осмотра сцены еще и безжалостное исследование его экзотического хобби – многовато для начала дня. Но как только он с опаской заметил, что Маллох вот-вот перейдет от естествознания в «Смерти в зоопарке» к токсикологии в «Отравленном загоне», обстановка разрядилась при появлении герцогини с телеграммой в руках.

– Джайлз, – деловито начала она, – Тони Флетчер, первый могильщик, заболел свинкой. Я послала за Макдональдом, и, если вы одобряете, я попрошу его взять эту роль.

Готт задумался.

– Не знаю, действительно ли Макдональд подходит под амплуа шекспировского шута. Склонен полагать, что он куда больше напоминает Просперо. Однако его говор приятно оживит пьесу и станет настоящим праздником для ящичка Банни. Разумеется, попробуйте его поставить. А вот и он сам.

– Макдональд, – сказала герцогиня, – хочу спросить вас: вы возьметесь сыграть могильщика?

Макдональд подумал.

– Ваша светлость подразумевает первого актера?

– Да. Могильщика.

– Можно попробовать, – ответил Макдональд уверенно, но без энтузиазма.

– Так сыграете?

– Ну, сударыня, я даже не знаю, найдется ли у меня время. Тут эти новые ребята, которые ничего не умеют, а в теплицах столько цветов…

– Но мы так на вас надеемся, Макдональд. Никому другому эта роль не по силам.

В глазах Макдональда мелькнул слабый интерес.

– Ваша светлость, я не Кемпт и не Тарлтон, и боюсь перепутать строки. Однако это интересная роль, без всякого сомнения. К тому же там много есть о садоводстве… а уж про кладбищенское дело я не говорю… Мне надо будет спросить у мистера Готта о странном упоминании…

– Ну же, Макдональд! – воскликнул Готт. – Вы уже знаете роль.

– Я знаю текст как читатель, – с достоинством ответил Макдональд. – И хотя времени у меня мало, ваша светлость, я не скажу вам «нет». Я начну учить роль прямо сейчас и к концу дня буду знать почти все строки.

С этими словами Макдональд чинно удалился.

– Макдональд, – произнес Ноэль, – знает елизаветинских лицедеев и постулаты «шекспирианы». На самом деле он деревенский Готт. Немой, бесславный Маллох. Педант, не ведающий о крови своих учеников.

– Мистер Гилби, – объяснил Банни лорду Олдирну, – перефразирует знаменитую «Элегию» Грея.

4

К пяти часам вечера воскресенья Готт обнаружил, что его страхи по поводу пьесы немного улеглись. Теперь он сосредоточился на каких-то конкретных моментах, а его более серьезные опасения исчезли. Он чувствовал, что постановка удастся. Первое подспудное чувство неловкости, неясное ощущение того, что любительская труппа выставит себя на посмешище, мрачное предчувствие того, что некий дух Скамнума, вроде призрака сэра Томаса Бертрама, вдруг объявится и приведет к позорному краху всего и вся – все это исчезло. Вместо этого около тридцати человек полушутя-полусерьезно согласились принять участие в спектакле и получали от этого удовольствие. Герцогиня работала не покладая рук. Миссис Терборг рассказывала об истории любительских постановок: Элизабет Кенилворт, Вольтера, мадам де Сталь, Доддингтона и российского императорского дома. На самом деле она рассказала все, что знала, а знала она немало. Более того, Черная Рука прекратил свои выходки – или же те, кто удостоился его внимания, предпочитали молчать. А принятие в последний момент в труппу Макдональда, тщательно рассчитанное неглупой хозяйкой, имело огромный успех. В паузах между репетициями за кулисами старший садовник находился в центре внимания. Он повторил малый катехизис и прочел «Субботний вечер поселянина» Бернса специально для Банни и – как он чуть позже обнаружил с легким негодованием – его черного ящичка.

Практические заботы последних дней перед постановкой, когда все актеры собрались, касались, разумеется, окончательной подгонки. Основные герои уже достаточно порепетировали, и Готту казалось, что главная линия постановки успешно установилась. Мелвилл Клэй с огромным тактом довел до совершенства то, что являлось воплощением любительского исполнения Гамлета: тихое, с минимумом жестикуляции и движения, основанное главным образом на внешней красоте стиха и прозы. В своем виртуозном исполнении в гостиной он в шестнадцати рифмованных строках гладко перешел от академической декламации к полному перевоплощению великого актера в великой театральной традиции. На сцене банкетного зала он, казалось, нашел в этой трансформации точку, где нужно остановиться для достижения поставленной цели. С труппой, находившейся под влиянием его актерского мастерства, при полном согласии других с его упрощенными драматическими канонами и при отсутствии неприятных профессиональных ассоциаций, которыми сопровождается новаторская постановка, спектакль должен был пройти неплохо. Все главные исполнители уже обладали любительским опытом: герцог выступал в школьном театре и декламировал что-то по-гречески (насколько он помнил), герцогиня играла Порцию, чем остался доволен мистер Гладстон, Пайпер состоял в Драматическом обществе Оксфордского университета и так далее. И все же, чтобы большой любительский состав гладко сыграл длинную пьесу, требовалось гораздо больше репетиций, чем смогли провести. Неизбежно возникали шероховатости, и Готт с Клэем занимались тем, что устраняли их и старались не допустить нестыковок.

Многое зависело от быстроты и непрерывности действия, которые сделала возможным реконструированная сцена елизаветинской эпохи. Начало назначили на девять вечера. Предусматривался один антракт после второго акта, а кончиться спектакль должен был около полуночи. Декорации не менялись, и много реквизита двигать не пришлось. Действие станет плавно развиваться на трех сценических уровнях: главной сцене, задней и верхней. Когда наверху закончится первая сцена «Стены Эльсинора», Клавдий и его двор появятся на главной площадке для второй сцены, «Парадный зал в замке». Как только после ее окончания выйдут все актеры, отодвинется занавес перед задней сценой, за которым окажутся Лаэрт и Офелия в «Комнате в доме Полония». Занавес внизу не задернут до тех пор, пока Гамлет и его спутники не появятся наверху, чтобы встретиться с призраком в четвертой сцене. Таким образом, пьеса обретет динамику, которой она отличалась триста лет назад. Привыкшая к постоянным падениям занавеса перед авансценой и смене сложных декораций публика некоторое время будет сбита с толку, однако она увидит «Гамлета» таким, каким его ставили в шекспировские времена и где играл сам Шекспир.

Средств, как выразился Банни, не жалели. По принципу золотого сечения зал разделили гобеленной перегородкой, в центре которой, впереди большого пространства, помещались задняя и верхняя сцены, увенчанные крохотной башенкой. Главная сцена простиралась внутрь зала до рядов кресел для зрителей. По другую сторону перегородки имелось достаточно места для всех театральных помещений, включая артистическое фойе и гримерки. Таким образом, зал представлял собой некую самодостаточную структуру, своего рода театр. Когда начнется спектакль, не придется бегать между банкетным залом и главными зданиями Скамнума.

В субботу перед дневной репетицией Готт в последний раз осматривал реквизит. Он удивился, как мало предметов, за исключением костюмов, требовалось для постановки в елизаветинском стиле. Избыток реквизита и его нагромождение приведут к тому, что сцена начнет восприниматься фрагментарно. Более того, на главной сцене необходимо обеспечить как можно больший простор. В елизаветинские времена режиссера почти не заботило непрерывное зрительное восприятие. Он не моргнув глазом мог посреди действия поместить на главную сцену мшистую отмель или даже даму в постели. Однако не следовало без крайней необходимости конфузить современную публику, и поэтому движение реквизита на главной сцене нужно свести к минимуму. В конечном итоге Готт ограничил реквизит главной сцены двумя тронами с добавлением скамей для сцены с актерами и стола в последней сцене. Все это слуги смогут переместить достаточно незаметно. В остальном главная сцена на протяжении всей пьесы должна оставаться голым помостом.

В отношении задней сцены дело обстояло иначе. За занавесом можно двигаться как угодно. Поэтому здесь реквизита прибавится: для каждой сцены свой гобелен и больше изящных предметов мебели первой четверти семнадцатого века. Готт раздумывал над обстановкой сцены молитвы короля, когда вошла герцогиня.

– Джайлз, можно отправлять это нескладное чудовище обратно, – произнесла она, указав на широкую скамеечку для молитвы, занимавшую на сцене довольно много места. – У меня есть прекрасное епископское кресло и замечательное распятие. – Пока она говорила, два лакея принесли ящик. – Я вспомнила, что в Хаттон-Бичингс есть епископское кресло, так что я позвонила Люси Хаттон, и она прислала его вместе с распятием.

– Это не распятие, – сказал Готт, когда ящик открыли. – Это простой железный крест, что гораздо лучше. А кресло и в самом деле замечательное. Они подойдут для сцены молитвы короля, и на них укажет Гамлет, сказав: «Иди в монастырь». Кстати, череп Йорика привезли? Я решил, что кости не нужны, только череп.

– Старый доктор Биддл приедет на ужин и привезет его.

Доктор Биддл, местный врач, обещал предоставить любые нужные останки Йорика.

– Кстати, он очень хочет поучаствовать. Как вы думаете, он сможет?

Готт кивнул:

– Конечно, сможет… У нас много лишних костюмов, и из него получится очень убедительный придворный или почтенный советник. Я хотел задействовать мистера Боуза, нашего темнокожего гостя, но я боюсь, что он будет смотреться немного не к месту, как будто сошел с картины шестнадцатого века «Поклонение волхвов». В любом случае он превосходный суфлер: знает текст наизусть и прекрасно сосредотачивается. Не думаю, что он собьется хоть на долю секунды. Посмотрим, когда он появится.

– Из него получился бы прекрасный призрак отца Гамлета, – заметила герцогиня и, увидев, что приближавшийся индиец что-то услышал, добавила: – Мистер Боуз, вам надо быть призраком отца. У вас прямо-таки неземные движения.

Мистер Боуз улыбнулся, и в его улыбке присутствовало что-то, над чем Чарлз Пайпер мог просидеть всю ночь, отшлифовывая текст. Она одновременно сочетала в себе загадочность Моны Лизы и неожиданную веселость мальчишки-попрошайки с полотна Мурильо. Она была отстраненной и в то же время располагающей, ясной и необъяснимой – в тексте могут содержаться подобные противоречия. Но главное – она была какой-то бестелесной, под стать движениям, которые герцогиня определила как неземные. В фантазиях Готта иногда присутствовал загадочный восточный гость, наделенный – согласно изложенному Пайпером принципу коврика у ванной – кошачьей походкой. Мистер Боуз двигался не по-кошачьи, а скорее как призрак, некий дух, на которого наложили чары и заставили говорить на нервном, трудном английском, чтобы очаровывать, удивлять и тревожить окружающих. Мистер Боуз восторженно захихикал:

– Я ведь не топаю, не топаю в вашем доме, герцогиня? Это потому, что я ем не очень много, мне кажется! – Мистер Боуз прямо-таки лучился веселостью. Готт подумал, что он мог просто оставаться забавным, и это делало бы самую тонкую западную иронию неуклюжей. А когда он становился серьезным, говоря с пугающей внезапностью и душевной простотой, его собеседник чувствовал себя, по выражению Ноэля, неотесанной деревенщиной. И все же мистер Боуз являлся также восточным ковриком у ванной. Он был обворожителен и лукав, несомненно, лукав. И если кого-то окружали миллионы мистеров Боузов, ему бы казалось, что он окружен сплошным лукавством.

– Но зимой, – продолжал мистер Боуз более серьезным тоном, – возможно, я съем яйцо. У меня есть разрешение отца на яйцо – если это нужно для здоровья.

Мистер Боуз неуверенно смотрел в будущее, такая возможность явно его беспокоила. Он стоял на одной ноге, как делал всегда, когда ему было не по себе.

– Я говорил о том, – заметил Готт, – что вы лучше любого профессионального суфлера. Вы знаете в пьесе каждую строчку.

Мистер Боуз забыл о жуткой пище и снова восторженно захихикал:

– В моей стране образование в большой мере основано на запоминании, в очень большой мере. Брамин старой школы не станет учить по книгам: слишком многое считается священным, чтобы это записывать. Наша учеба включает заучивание наизусть многих тысяч строк священных текстов. Так развивается память. Я очень быстро заучиваю английский текст, но понять, что он значит, – куда труднее. В этом я убедился, когда учился на бакалавра искусств в университете Калькутты. Теперь я понимаю почти все – даже Чосера и мистера Джеймса Джуса. – Мистер Боуз скромно улыбнулся герцогине.

Однако Готт опасался, что мистер Боуз, несмотря на свои способности суфлера, все-таки чувствовал себя не в своей тарелке.

– Мне жаль, – сказал он, когда герцогиня куда-то ушла, – что вы не играете в пьесе. Но вы же не вписываетесь в, так сказать, «цветовую схему», да? Интересно, мог ли у Великого Могола или кого-то еще быть посол в Эльсиноре?

Готт знал, что мистер Боуз обрадуется подобной шутке. И тот рассмеялся:

– Когда-нибудь я сыграю Отелло в доме герцогини. Хмурого мавра! А пока что я учусь, учусь очень многому. Хотя если у королевы был бы темнокожий мальчик… но это потом, ведь так? И на этой старой сцене нельзя гримировать людей, да? Черных нельзя сделать белыми, старых молодыми или просто приукрасить?

– Нет. Это одно из возникших условий. На этой сцене нужно использовать как можно меньше грима. И очень важно, чтобы актеры – для начала – походили на своих персонажей.

– Мистер Клэй, – произнес мистер Боуз, – очень похож на печального датчанина.

– Да. Однако сомневаюсь, что Джервейс Криспин вообще похож на Озрика. А Банни, которого нам пришлось поставить, никак не тянет на гвардейца. А викарий, к сожалению, совсем не похож на доктора богословия, хотя он им является. А лорд Олдирн? Неужели Полоний представляет собой странную смесь Шекспира и Калибана?

Он попал почти в точку: лорд-канцлер, с его высоким круглым лбом, тяжелой челюстью и характерной походкой вразвалочку, представлял собой именно это сочетание. Однако мистер Боуз был несколько потрясен.

– Лорд Олдирн, – с жаром возразил он, – очень хороший человек, ученая и просвещенная личность! Он немного дряхл из-за своих почтенных лет. В моей стране почтенные лета считаются признаком большой святости.

«Виновен в варварском отступничестве, – подумал Готт, – за что и получил легкий упрек». Однако мистер Боуз вежливо продолжил разговор, словно не было никакого потрясения:

– Леди Элизабет, кажется, не похожа на свою героиню. Она слишком красивая, не так ли?

А вот это уже телепатия. Мог ли кто-нибудь, проведя полвека в Индии, столь емко и образно отразить весь индийский характер? Он ясно выразил то, над чем Готт бился несколько дней. Офелия, столь безнадежно мятущаяся по ходу всей пьесы, должна быть несчастной красоткой – не более того. А внешность Элизабет никак не увязывалась с этой ролью, она слишком явно говорила о духе, которым бедняжка Офелия не была наделена. В чем состояла красота Элизабет? Она не являлась чем-то, что можно отделить от удивительных черт характера. Однако она также не представляла собой возвышенный и всегда трагичный тип красоты: тяжелый, роковой, странным образом подверженный меланхолии или раздумьям. Это не Розамунда, не Корделия, не Дездемона и не герцогиня Мальфийская. На самом деле Элизабет не нашлось бы места на елизаветинской сцене, она являла собой поздний образ, созданный Филдингом или Мередитом. И это пугающее откровение о скудности елизаветинской драмы, как бы между прочим высказанное мистером Боузом, стало, возможно, главным интеллектуальным потрясением, которое Джайлз Готт испытал за время пребывания в Скамнуме, которое никак нельзя назвать скучным. Он взглянул на часы.

– Пора начинать, – быстро произнес он.

* * *

В «Гамлете» тридцать персонажей с репликами, две-три из которых почти всегда пропускают. Если кто-то играет по две роли, пьесу можно играть с девятнадцатью говорящими актерами. Кроме того, понадобятся несколько статистов: актер-король, актриса-королева, двое слуг, а если возможно – еще один актер, придворный и придворная дама. Толпы нет, но в пятой сцене четвертого акта все не занятые на сцене должны сгрудиться и кричать, представляя собой «датчан».

Такой состав сложился в Скамнуме. Можно было легко обойтись без дублирования: на малые роли находилось много энтузиастов-любителей. Однако отчасти потому, что изначально замышлялась игра живущих в Скамнуме, а в особенности оттого, что Готт опасался скученности на сцене и толкотни в артистическом фойе, решили задействовать как можно меньше людей. В конечном итоге роли распределились следующим образом и были внесены в программу.

Готт полагал, что этой труппой вполне можно управлять на доступном сценическом пространстве. За сценой общее количество присутствующих составит тридцать человек: девятнадцать говорящих актеров, семь статистов (включая самого Готта в роли актера-короля и двух лакеев, одетых в стиле Тюдоров, в роли слуг), суфлер мистера Боуза, слуга герцога и два профессиональных костюмера, мужчина и женщина, выписанные из Лондона. Нерешенным оставался вопрос о присутствии Макса Коупа как тридцать первого члена труппы. Он работал над двумя эскизами: первый представлял собой вид с хоров позади публики, второй – из угла верхней сцены, где он останется более или менее незаметным и получит интересный ракурс главной сцены. Готт хотел, чтобы тот не забирался на хоры, но он едва ли мог на этом настаивать, поскольку именно благодаря кисти Коупа «Гамлет», сыгранный в Скамнум-Корте, навсегда войдет в историю.

Состав, как и почти всегда в любительских спектаклях, получился разношерстным в одной-двух из основных ролей и не совсем надежным в нескольких второстепенных. Лорд Траэрн, игравший дворянина, к сожалению, забыл текст, как только ступил на помост, и превратился в неловкого школьника, хотя и благородной наружности. Питер Марриэт, один из вновь прибывших и еще не притершийся к сцене, выглядел на удивление глупым. Клэй заявил, что тот проявил достаточно рассеянности, чтобы начать реплику норвежского капитана, выйдя как Франциско в первой сцене. Готт добавил, что он упрямо и твердо договорил текст до конца. Стелла Терборг смотрелась более или менее приемлемо в роли без слов, однако она вполне могла сорваться на крик, когда в эпизоде представления ее травит ядом кто-то подозрительно похожий на Черную Руку. Еще больше опасений внушала Ванесса-гонец и Диана Сэндис-актриса, которой предстояло прочесть пролог в сцене представления. Обеим назначили роли явно не по их способностям. У Джервейса Криспина получился перебор: казалось сомнительным, что щегольство Озрика и почти клоунада второго могильщика станут выглядеть одинаково убедительно. Ноэль же выглядел слишком молодо для призрака отца Гамлета. Изначально эту роль определили доктору Крампу, викарию из Скамнум-Дуцис. Однако когда он узнал, что по ходу действия надо акробатически провалиться в люк, после чего довольно долго ползти под сценой, то предпочел более привычное ему дело: совершать панихиду на похоронах Офелии. Тем не менее Ноэль довольно быстро входил в роль. Будучи высокого роста, как и все Криспины, и обладая глубоким басом, снискавшим ему славу на университетских торжествах, он вполне подходил на роль призрака. Готт неустанно повторял себе, что в целом все должно пройти неплохо.

В субботу днем первая генеральная репетиция прошла прекрасно. Питер Марриэт задал ей хороший тон, благодаря неимоверным усилиям произнеся восемь разрозненных однострочных реплик Франциско без ошибок и в нужном месте. Банни, хотя и настаивал, что станет говорить согласно собственному представлению о произношении елизаветинской эпохи, оказался на удивление бравым Бернардо. Сэр Ричард Нейв, в жизни сухой и далекий от поэзии человек – а как же иначе, спрашивала герцогиня, если хочешь улучшить отношения полов? – довольно неплохо придал лиризма Марцеллу. Призрак в исполнении Ноэля, который репетировал с Клеем, взошел на верхнюю сцену и выступал по ней, словно по пятидесяти метрам крепостной стены.

Однако первая сцена мало говорит о том, как пойдет вся пьеса. Главное – взять хороший старт, сразу же вызвать интерес публики и поддерживать его на протяжении всего спектакля. Если начало задастся, то представление пойдет успешно. И теперь оно шло так, как хотел Готт. Создавалась желаемая им атмосфера.

«Гамлет» Готта являлся не тем «Гамлетом», которого Клэй привык играть на профессиональной сцене. Он относился к тому направлению, которое Маллох осторожно называл «новой исторической школой». Это был «Гамлет», в котором, при всей его психологической и поэтической сложности, главный упор делался на проходящий красной линией скрытый конфликт между узурпатором и законным наследником. Требовалось постоянное чувство напряженной борьбы не на жизнь, а на смерть. Поставленный в Скамнуме «Гамлет» делал акцент на битве сильных соперников. С одной стороны – коварный король и его столь же коварный вельможа Полоний. С другой – одинокая фигура принца, еще более устрашающая из-за своей умственной изощренности. В то время как обычный «Гамлет» Клэя в значительной степени являлся порождением эмпирических умов Гёте и Колриджа, главный герой Готта в большой мере вел свое начало от весьма сильных и достойных предшественников Шекспира.

Клэй с энтузиазмом погрузился в новое прочтение пьесы, хотя это требовало больших усилий. И вот во второй сцене начал сказываться результат. Здесь в Клавдии и Гамлете воплотились два антагониста, которым до́лжно сражаться до конца. Здесь начинался поединок, очевидный для любого зрителя эпохи Возрождения. С развитием действия Готт подумал, что он смотрит не просто аккуратно и достоверно поставленного «Гамлета», но «Гамлета» просто замечательного, пока на сцене продолжал воплощаться главный конфликт. Клэй был великим актером, и Готт едва ли это осознавал до своего скамнумского «предприятия», хотя ему было известно о его блестящих успехах. Куда более примечательным являлось то, что герцог Хортон также был великим актером. Чуть раньше он поражал всех во время своих редких и отрывочных появлений на репетициях, а теперь он просто потрясал. В результате этого пьеса принимала заданное Готтом направление. Задумчивый Гамлет стал лишь внешней оболочкой образа. Королева и Офелия отошли на второй план. Пьеса вращалась главным образом вокруг борьбы за власть. Важность обретали именно государственные мужи: лишившийся трона Гамлет, с одной стороны, Клавдий и Полоний – с другой.

Готт смотрел за течением пьесы с неким критическим любопытством, с которым изучают крайне сложный предмет, коим занимаются очень долго. Загадочная сила искусства! Вот Мелвилл Клэй сошелся в схватке с герцогом Хортоном и лордом Олдирном на псевдоелизаветинской сцене в псевдоготическом зале. И невозможно не поверить, что в их поединке решается судьба королевства.

Пусть будет представленье,

И совесть скажется и выдаст преступленье.

Голос Гамлета звенел, торжественно предвкушая исполнение своего замысла. Первая часть генеральной репетиции закончилась.

* * *

В перерыве подошел Нейв с часами в руках.

– Как же быстро это подвигается!

– Со скоростью диалогов, – заметил Клэй.

Готт кивнул:

– Диалоги помогают двигаться вперед. Они устанавливают связь между слухом и зрением. Вы заметили, как все сразу оживились после репетиции? Двигаются быстрее. Взгляните на герцога – он пышет энергией, словно распорядитель.

– Я бы сказал, – начал Нейв, – что это скорее эффект отката. Все они играли, а теперь в большей мере, чем обычно, возвращаются к своему настоящему «я». Переход от возбужденного состояния во время пьесы выявляет то, что обычно называлось главным интересом, или что ваши елизаветинцы называли преобладающим настроением.

Наука, которой занимался Нейв, была молодой и бурно развивалась, так что он всегда охотно говорил о ней, даже во время перерыва на репетициях. После того как Клэй торопливо ушел, он продолжал обращаться к Готту:

– Взгляните на юного Гилби. Он увивается за этой девушкой Сэндис. Полагаю, ему двадцать два года, и она, возможно, первая девушка, на которую он по-настоящему обратил внимание. Таковы, мистер Готт, замечательные традиции нашей образовательной системы! А каков результат? Высокая степень увлеченности, высокая степень нерешительности, обостренные поиски ответов на вопрос «что делать дальше?». Однако перевоплощение в образ суеверия шестнадцатого века придало ему сил. Он с двойной энергией обратился к своей доминирующей цели и достиг поразительно высокого уровня сексуальной активности.

Готт был несколько старомоден, чтобы по достоинству оценить остроумие формулировок психолога. Однако ему пришлось признать его наблюдение справедливым. Ноэль очень серьезно относился к Диане Сэндис. В этот момент, все еще закованный в блестящие доспехи призрака, со шлемом в руке, он предавался ухаживанию со всей прямотой рыцаря Круглого стола явно из эпохи, предшествовавшей Теннисону.

– Вы что-нибудь знаете об этой девушке? – спросил Нейв.

– О мисс Сэндис? Она школьная знакомая Элизабет, довольно старше ее. И подумать только, она тоже психолог. – Он взглянул на Нейва, стараясь выглядеть достаточно экстравагантно, чтобы тот не обиделся на это замечание. – Точнее сказать, прикладной психолог, воздействующий на коллективное бессознательное в интересах продавцов мыла, чулок и консервов. По-моему, это называется копирайтинг.

Нейв холодно кивнул:

– Да, реклама, в конечном счете – одно из наиболее безобидных ложных толкований науки. Кто бы она ни была, она бесчувственная особа.

Весь его тон указывал на то, что для сэра Ричарда Нейва бесчувственность являлась одной из главных девичьих добродетелей. Внезапно он переменил тему:

– Кстати, каковы на самом деле отношения между главными актерами в сцене представления?

Готт не сразу понял вопрос, возможно, оттого, что почувствовал смутное беспокойство. А Нейв, неправильно поняв заминку, добавил:

– Я спрашиваю как старый друг семьи.

– Между Джервейсом Криспином и мадам Меркаловой? Я не сведущ в их личных делах.

Однако сдержанность Готта не удовлетворила Нейва:

– Иными словами, вы разделяете общее мнение, что она его любовница? Но именно это и интересно. Я не вижу привычных любому закономерностей. Русская женщина в подобной ситуации, вращаясь в такого рода обществе, настаивала бы на соблюдении неких правил поведения – чуть большей дистанции и церемонности. Посвященным это сразу все объяснит, а непосвященные также останутся в неведении.

– Боже мой! – ответил Готт, и вправду убедившись, что знает о скрытых пороках меньше, чем надлежит писателю. – Вы посвящаете меня в чужие тайны, сэр Ричард.

– Вместо этого они… Ну, не то чтобы невинные голубки, но неразлейвода.

Готт рассмеялся:

– Если бы Джервейс Криспин решил устроить крупнейшую в Англии поживу, ему пришлось бы взломать свой сейф. Едва ли склонен думать, что дама может стать его соучастницей.

* * *

Под вечер субботы произошло еще одно нашествие гостей. Чай пили на обсаженной кедрами лужайке, по которой ходили актеры в своих костюмах, и это напоминало благотворительный бал. У Готта сложилось впечатление, что лорд Олдирн без особого восторга наблюдал за растущей толпой. И вскоре он, казалось, получил подтверждение. Олдирн, занятый серьезным разговором с герцогом, вдруг развернулся и направился к нему.

– Мистер Готт, мне нужно уехать. Во всем, что предстоит завтра, кто-то должен прочесть мою роль. Я вернусь в понедельник утром – с Божьей помощью.

С этими словами лорд Олдирн исчез в доме. Через двадцать минут он сел в машину и с ревом укатил. Готт подумал, что это как-то взволновало герцогиню, поскольку к веселости, с которой она обходила гостей, добавилась некая решительность. К тому же исчезла необычная легкость, которую он заметил в герцоге сразу после репетиции. Хозяин Скамнума стал рассеяннее обычного.

Ноэль увел свою Диану играть в крокет. Она закалывала полы его костюма призрака, развевавшиеся, как пеньюар, чтобы он не наступил на них. Памела Хогг, толковавшая об Армагеддоне, пленяла Томми Поттса разговорами о коневодстве. Миссис Терборг плыла среди публики, узнавая большинство гостей, находя общих друзей в Париже, Вене и Риме, умело представляя Ванессу благоразумно выбранным интеллектуалам и столь же умело знакомя Стеллу с чуть менее тщательно отобранными состоятельными олухами. Все это вызывало у Готта смутную тревогу.

Ужин в тот вечер выдался просто гигантский. Бэгот, который не смог справиться с подачей первого блюда, придерживался мнения, что это банкет. Его хозяин, наблюдая за сидевшей довольно далеко от него женой, полагал, что это страшная скучища. Макс Коуп, заметив устремленный на герцога взгляд Готта, со значением перевел взор на панели над камином. Готт понял, в чем дело. Там висел портрет первого герцога работы Кнеллера. С него смотрел пожилой мужчина, добросовестно выписанный под вельможу эпохи Реставрации, и его острые черты лица окутывала та же пелена равнодушия, которую напустил на себя сидевший во главе стола восьмой герцог Хортон. Готт оглянулся вокруг, ища ту же черту характера на лицах других членов семьи. У Джервейса она начисто отсутствовала. У Ноэля, Криспина по боковой линии, она когда-нибудь появится. А Элизабет? Элизабет относилась скорее к Криспинам, нежели к Диллонам, но этой чертой она не обладала. Наследственные качества, возможно, не столь ярко проявлялись по женской линии. Весь остаток ужина Готт размышлял над очень простым фактом. Его никогда особо не тревожила постановка «Гамлета» в Скамнум-Корте. Не в его характере было тревожиться по такому поводу, и он чувствовал, что все его волнения являлись опосредованными. Волноваться из-за Икс, готовясь к прыжку на Игрек.

Любопытно, как озабоченный чем-то ум цепляется за нечто незначительное, за чисто практические выводы и следствия, лежащие где-то на периферии. Как бы то ни было, профессор колледжа Святого Антония, например, не мог жениться на дочери герцога и выйти сухим из воды. Готт знал, что ему придется или оставить ученую карьеру, или же неизбежно стать ректором после ухода на пенсию старого Эмпсона. Элизабет, нынче учившаяся в колледже из-за эксцентричного характера своей матери, переместилась бы в ректорские апартаменты, принимая жен профессоров, студенток и периодически наезжающих Банни.

Подспудные страхи… Чуть позже, гуляя с Элизабет по залитым лунным светом садам, он продолжал прокручивать их у себя в голове. Двадцать один и тридцать четыре. Тридцать один и сорок четыре, сорок один и пятьдесят четыре, семьдесят один и восемьдесят четыре. Но – что ужаснее всего – когда-то было шесть и девятнадцать. Тогда Элизабет была знакомым ему существом. Теперь же, когда она шла рядом с ним там, где он давным-давно удерживал ее на толстеньком пони, она была далека, как звезды, и загадочна, как обратная сторона Луны.

Они молча шли по одной из знаменитых скамнумских аллей. Высокие, непреодолимые живые изгороди исчезали вдали, словно во сне. Стоявшие на пьедесталах статуи, целый Олимп мраморных божеств, словно выстроившихся по ранжиру по обе стороны дорожки, отбрасывали молочно-призрачные тени на темные отвесные стены кипарисовика. В конце аллеи стояла ярко освещенная луной одна из небольших прихотей Питера Криспина – колоритный коровник. Коровник обычно не является принадлежностью ухоженного сада, однако Питер Криспин любил располагать диковины так, чтобы они были под рукой. Когда в Скамнум приезжали гости, он обычно приказывал завести туда коров, а его друзья, выйдя на первую прогулку, угодливо восхищались, обнаружив животных в том месте, которое внешне выглядело как развалины монастыря. Нынче коровник по-прежнему отличался живописностью, но по прямому назначению больше не использовался: там хранили минеральные удобрения. Прямо за ним за высокой стеной лежала дорога в Кингс-Хортон.

Элизабет на секунду задержалась у пустого пьедестала.

– Здесь стояла пандемийская Венера, – сказала она. – Бабушка приказала ее убрать, поскольку находила статую вызывающе некрасивой. Как доктор Фоллиот, Джайлз, в замке Кротчет.

Легкая ирония была вполне в духе Криспинов. В конце концов, Джайлз годился ей в наставники.

Еще шесть статуй до коровника. Он вдруг вспомнил жуткие слова Нейва: «Двадцать два года… высокая степень увлеченности, высокая степень нерешительности и обостренные поиски ответов на вопрос «что делать дальше?» Ноэлю двадцать два. Готту тридцать четыре. Тридцать четыре и двадцать один, восемьдесят четыре и семьдесят один.

– Олдирн внезапно уехал, – промямлил Готт.

– Он узнал нечто важное, – последовал рассеянный, но предвещавший бурю ответ.

Две статуи… одна… за угол…

– Элизабет… – начал Готт.

Та схватила его за руку:

– Глядите!

Из-за псевдоразвалин монастыря выскользнула человеческая фигура. Раздался тихий свист, небольшой предмет перелетел через стену, сверкнув в лунном свете, кто-то просвистел в ответ, после чего фигура исчезла. Через секунду послышался приглушенный рокот двигателя мощного автомобиля.

– Слуги развлекаются, – сказал Готт.

– И их ждет «Даймлер»? – В голосе Элизабет Готт, к своему удивлению, услышал далекий отголосок ленивого равнодушия герцога. – Нет. Это то, что иногда случается в Скамнуме с тех пор, как моя предприимчивая мама решила сделать папу государственным деятелем. – Она кисло улыбнулась – Нечто захватывающее, от чего ваше высокое искусство воротит нос, Джайлз. Шпионаж.

* * *

В ночь на понедельник Черная Рука разыграл свой самый яркий и эффектный спектакль. В полной темноте весь Скамнум внезапно огласился зловещим звоном огромного колокола. Он пронесся по коридорам и затопил сотни дальних комнат сперва мрачным перезвоном, перешедшим чуть позже в оглушительное стаккато. Когда пораженные хозяева и гости выскочили из спален и ринулись по коридорам, когда герцог, словно капитан на мостике, стоял у подножия главной лестницы и командным голосом кричал, что не надо бояться пожара, колокол вдруг смолк. Через мгновение его сменил громовой, но странно знакомый голос:

…еще до той поры, когда

Здесь пролетит мышей летучих стая

Как будто бы услышав зов Гекаты,

И жук, гудя, проследует за ней,

Произойдет тут нечто страшное и злое…

Как бы затейливо голос ни отражался, раздаваясь сразу отовсюду, можно было определить, что он доносится откуда-то снизу. Готт, которого словно осенило, ринулся вниз по лестнице. Голос угрожающе продолжал:

Приди сюда, таинственная ночь,

Закрой глаза сегодняшнему дню,

Рукой своей, окровавленной и незримой

Разбей мои оковы…

Тишина. Готт снова поднялся по ступенькам.

– Это проигрыватель, – сказал он. – Поверните регулятор и получите нужную громкость. К тому же он сам меняет пластинки. Первая – перезвон, жуткий звук колокола. Вторая – монолог Макбета в исполнении мистера Клэя. Еще один глупый розыгрыш.

Клэй, невероятно красивый в расшитом блестками халате, непринужденно кивнул.

– То-то голос показался мне знакомым, – ответил он. – Я давно записал этот отрывок и считаю, что это была ошибка. Какая цитата тут годится больше всего?

Ванесса Терборг отвлеклась от увещеваний Стеллы. В ней возобладало стремление оказаться в нужное время в нужном месте.

– Звук ангельских труб и ужас колокольного звона. Мне не кажется, что кто-то испугался. – Она вновь перевела строгий взгляд на сестру.

Готт сомневался, что ее слова убедили еще кого-то, кроме робкой Стеллы. Он сам перепугался. Тот, кто решился устроить этот жуткий спектакль, вряд ли перед чем-то остановится.

5

Акт 3, сцена 4. Комната королевы с гобеленом в виде занавеса на задней сцене.

Входят королева и Полоний.

Полоний

Сейчас придет. Вы будьте с ним построже;

Скажите, что его поступков дерзость

Нельзя терпеть, что вашим заступленьем

Утишен гнев обиженного дяди.

Я спрячусь здесь. Прошу вас, не щадите.

Гамлет (за сценой).

Мама, мама, мама!

Королева

Ручаюсь вам; о мне не беспокойтесь.

Я слышу, он идет – уйдите.

Полоний прячется за занавес на задней сцене. Входит Гамлет.

Гамлет

Ну, матушка, скажите, что угодно?

Королева

Отец твой, Гамлет, оскорблен тобою.

Гамлет

Увы, отец мой вами оскорблен.

Королева

Ну, полно, сын, ты отвечаешь дерзко.

Гамлет

И, полно, матушка: вы говорите зло.

Королева

Что это значит, Гамлет?

Гамлет

Что такое?

Королева

Иль ты забыл меня?

Гамлет

О нет, клянусь вам Богом!

Царица вы, вы – деверя супруга,

И – если бы не так – моя вы мать.

Королева

Так пусть с тобой другие говорят. (Собирается уйти.)

Гамлет (хватает ее за руку).

Постой, садись: ты с места не сойдешь,

Пока я зеркала тебе не покажу,

В котором ты свою увидишь душу.

Королева

Что хочешь делать ты? Убить меня?

Эй, помогите!

Полоний (за занавесом).

Помогите! Эй!

Гамлет (обнажает шпагу).

Как! Мышь? Мертва, мертва, держу червонец! (Прокалывает шпагой занавес.)

Полоний (падает).

О, я убит!

Королева

О горе! Что ты сделал?

Гамлет

Не знаю. Что? Король? (поднимает занавес и видит мертвого Полония.)

Королева

Какой кровавый необдуманный поступок!

Пожилые члены королевской семьи, возможно, движимые неким монаршим чутьем не принимать участия в чем-то хоть немного странном, в конечном итоге решили не приезжать. Парадное убранство свернули, а юные дамы, узнав эту новость на полпути в гостиную, разбежались по своим комнатам, чтобы облачиться в более легкомысленные наряды. Бэготу пришлось с полчаса повозиться, убирая сервиз, который в Скамнуме ставили на стол только для членов царствующего дома. А в зале вдовствующая герцогиня сидела одна в первом ряду. Справа от нее пустовали два стула, предназначенные для «настоящей» герцогини и ее дочери. Старая герцогиня у всех вызывала опасения, и Готт вздохнул с облегчением, узнав от Ноэля, что почтенная дама скорее всего проспит бо́льшую часть пьесы. Так что постановке «Гамлета» ничто не должно помешать.

Питер Марриэт внес некий сумбур. После ужина он заявил, что совсем запутался, и с жалким видом спросил Ноэля, кто же говорит первым: Франциско или норвежский капитан? А Ноэль опрометчиво решил, что ответ можно найти с помощью стаканчика бренди: ведь при изучении первой сцены создавалось впечатление, что стражи Эльсинора частенько прикладывались к фляге. Но поскольку двор Клавдия славился своим разгульным весельем, это могло сойти за оригинальную режиссерскую задумку. Готт прочел в глазах Маллоха явный намек на то, что это будет живо обсуждаться в профессорских кругах. Но серьезных сбоев не произошло. Первая часть спектакля прошла быстро и гладко, закончившись под гром аплодисментов.

Теперь публику, которая в перерыве разбрелась по залу и по сцене и предавалась оглушительной болтовне, характерной для больших светских раутов, вновь определили по местам. Банни включил свой черный ящичек и поставил его на пол рядом с вдовствующей герцогиней. Актеры вернулись в артистическое фойе, и Томми Поттс, проявивший недюжинные способности герольда, объявил начало первой сцены третьего акта под звук фанфар. После второго зова фанфар занавес на задней сцене отодвинулся, открыв «зал для аудиенций». Плотной группой вошли король с королевой в сопровождении Полония, Розенкранца и Гильденстерна, о чем-то беседуя и что-то замышляя. Позади них появилась Офелия. Началась вторая часть спектакля.

Первая сцена третьего акта изобилует техническими трудностями. Готт напряженно следит за развитием действия, стоя у сцены в своем костюме актера-короля. Розенкранц и Гильденстерн ушли, чуть не касаясь друг друга головами, по-прежнему что-то замышляя. Король продолжил тихим и тревожным голосом, который, тем не менее, ясно звучал в зале:

Оставь и ты нас, милая Гертруда;

Мы тайно Гамлета сюда призвали,

Чтоб здесь он встретился, как бы случайно,

С Офелией. Ее отец и я,

Мы станем здесь – законные шпионы,

Невидимо увидим их свиданье

И из поступков заключим…

Королева ушла. У епископского стула появилась Офелия с книгой. Король произнес в сторону горькие слова раскаяния, подводящие его к покаянию в сцене молитвы. Затем они с Полонием спрятались. Появился Гамлет и прошел на самый край главной сцены.

– Быть иль не быть…

Для актера это самый трудный монолог во всей трагедии, трудный потому, что он вошел в сокровищницу английской поэзии, и каждое его слово окутано легендой. Теперь он торжественно звучал из уст Мелвилла Клэя:

Кто снес бы бич и посмеянье века,

Бессилье прав, тиранов притесненье,

Обиды гордого, забытую любовь,

Презренных душ презрение к заслугам…

Гамлет медленно обходил сцену, ступая в такт своим словам. Он приближался к Офелии.

Так всех нас совесть обращает в трусов,

Так блекнет в нас румянец сильной воли,

Когда начнем мы размышлять: слабеет

Живой полет отважных предприятий,

И робкий путь склоняет прочь от цели…

Он увидел Офелию. Дальше шли, по мнению Готта, самые красивые строки во всей трагедии:

Но тише.

Офелия! О нимфа! Помяни

Мои грехи в твоей святой молитве!

Настал момент, когда Клэй должен был проявить все свое мастерство. Без единого слова со сцены публике следовало понять, что Гамлет вдруг осознал, что присутствие Офелии является частью заговора. С этой секунды он станет говорить с ней резко и предвзято, весь его ум сосредоточится на происках врагов. Это осознание чрезвычайно трудно передать, поскольку его предвосхищает одно замечание, сделанное вскользь намного раньше. Все станет ясно, если король или Полоний случайно выдадут свое присутствие, но для этого нет оснований. На это можно не обращать внимания, что часто и делают, однако потом жестокость Гамлета начинает вызывать отвращение. Чтобы довести дело до конца, Гамлет должен сосредоточиться и все вспомнить.

Клэй сосредоточился. Он замер.

– Ты честна… ты хороша собой?

Он произносил слова, как будто в забытьи. И каждая последующая фраза, сама по себе потрясающая, звучала как-то механически. Речь продолжалась, чтобы закончиться банальным утверждением: внешность женщин обманчива. Но силы этого человека были направлены куда-то в другую сторону. Для этого Гамлета реальным оставалось лишь одно: присутствие врагов, скрывающихся где-то рядом, плетущих заговор и ставящих последнюю ловушку. На самом деле здесь довольно устрашающе материализовался Гамлет «исторической школы».

Он исчез. Если бы Готт мог себе позволить несценические жесты, он бы вытер пот со лба. Теперь голос Офелии-Элизабет четко и трагично произносил ее последний монолог:

Какой высокий омрачился дух!

Язык ученого, глаз царедворца,

Героя меч, цвет и надежда царства,

Ума и нравов образец…

Король и Полоний вновь вышли из укрытия, чуть не касаясь головами. Полонию не терпелось снова спрятаться.

Распорядитесь,

Как вашему величеству угодно;

Но, если вы сочтете сообразным,

Пусть государыня, по окончаньи пьесы,

Попросит Гамлета наедине

Открыть ей грусть свою. Пусть откровенно

С ним говорит; а я, когда угодно,

Здесь стану так, чтоб слышать разговор.

Когда и ей он сердце не откроет,

Пусть едет в Англию иль пусть простится

С своей свободою, когда тюрьму

За лучшее сочтете вы лекарство.

Полоний удалился, решив спрятаться в комнате королевы. Король повернулся к публике и грозно поднял руку, чтобы усилить звучавшую в заключительном двустишии угрозу:

Быть так.

Безумству знатного не должно блуждать без стражи.

Затем он отступил на заднюю сцену, и занавес закрылся.

Акт 3, сцена 2 – сыграна.

Акт 3, сцена 3 – сыграна.

Акт 3, сцена 4… И вновь занавес на задней сцене закрылся, на сей раз оставив короля коленопреклоненным у епископского кресла в своих тщетных молитвах. Тотчас же на главной сцене появились королева и Полоний в комнате королевы.

Мистер Боуз, сгорбившись в своей будочке на краю задней сцены, слог за слогом следил за репликами едва видимых ему актеров. Наказ Полония «быть построже», зов Гамлета впустить его, шуршание занавеса на задней сцене, когда Полоний проскользнул с главной сцены, чтобы «спрятаться».

Ссора между Гамлетом и королевой набирала силу. Раздался возглас королевы:

– Эй, помогите!

С задней сцены эхом отозвался голос Полония:

– Помогите, эй!

Мистер Боуз, не отрывая глаз от текста, вздрогнул и замер. В зале раскатисто прогремел пистолетный выстрел.

Часть вторая

Развитие

Сядьте здесь —

И тот, кто знает, пусть нам объяснит,

Зачем так строго бдительная стража

Вассалов Дании лишает сна?

Зачем народ, трудясь и день и ночь

В поту лица, не смеет отдохнуть?

Кто объяснит мне?

1

Мистер Джон Эплби из Скотленд-Ярда сидел в театре. Принадлежа к новому типу полицейского, он пошел на балет и ждал, когда после «Волшебной лавки» начнутся «Предзнаменования». Поскольку платили ему по-старому и он обладал весьма скромными накоплениями, то сидел он там, как во времена его проведенного в провинции детства говорили, «семейным кругом». Но, будучи не женат, он сидел там без семьи, а обладая серьезным и несколько застенчивым характером – то и без дамы сердца. Вследствие этого он мог посвятить антракт размышлениям о балете как о чисто мужском стиле. Эплби живо интересовался литературными новинками на эту тему. Он размышлял о японских акробатах – они, разумеется, не балет, но могут ли они также относиться к чисто мужскому стилю? – когда начал гаснуть свет и зал наполнился музыкой Чайковского, насыщенной размышлениями о загадочной Вселенной.

Театральные завсегдатаи, перенесшиеся из светских гостиных и свысока взиравшие на партер, неторопливо шли по проходам и рассаживались по местам. Сидевшая рядом с Эплби дама закрыла коробку с шоколадными конфетами и поместила ее под кресло. Торжественно поднялся занавес, открыв убранную в стиле импрессионистов сцену. Как бы там ни было, подумал Эплби, для кого-то это новаторское решение, а для кого-то просто «выстиранные декорации».

Красно-коричневые дамы, своими костюмами напоминавшие что-то испанское, зелено-коричневые мужчины, чуть стыдившиеся своего грима (как можно стыдливо и лицемерно предположить), сценическое действо в мелких складках юбок и дивной грациозности поворотов… «Все они снова на сцене», – размышлял Эплби, который почти превратился в закаленного балетомана. Разумеется, это захватывало, а вот Чисто Мужской Стиль – с заглавных букв – едва ли мог вызвать восторг. Беспокоило то, что эти живые фигуры как будто что-то задумывали и замышляли – смертельный образ вскоре появится, – словно глухонемой, пытающийся что-то сказать с помощью изощренной жестикуляции. Мужчины на фоне задника скакали от кулисы к кулисе в три невероятных прыжка, потом они проделывали тот же путь парами, держа дам перед собой с поднятыми, словно тараны, головами. Все, очевидно, с космическим размахом старались передать, как и музыка, Природу Вещей. «Но чем чаще приходишь, – подумал Эплби, – тем хуже это получается, тем больше удовольствия доставляют отдельные движения – например, изящная точность па-де-де, обозначенного в программке как Страсть». И все же больше всего в «Предзнаменованиях» ему нравилось пришествие Судьбы. Жаль, что Судьба появлялась в черном, словно эфиоп, и отступала на пятках, словно в фарсе. Однако в ее появлении органично сочетались драма и хореография.

Эплби вспомнил своего дядю Джорджа, любившего декламировать перед гостями стихотворение Джозефа Кэмпбелла, начинавшееся словами «В Шотландию вождь клана торопился». На слове «торопился» тот буквально выскакивал на середину комнаты. Судьба появлялась вовсе не так. На огромной сцене жизнь шла своим чередом, ровно и размеренно. И вдруг там оказывалась Судьба, прихода которой никто не заметил и которая еще скажет свое грозное слово.

Балет почти закончился. Мужчины появились в новых, еще более футуристических костюмах: они превратились в машины, в пехоту, под огнем пересекавшую поле боя. Человеческое зло, как указывалось в программке, возбуждало изуверскую страсть к войне – и красно-коричневые дамы, также преобразившиеся, сами поддались очарованию войны. Как чистая пантомима это производило впечатление, но символизм действовал на нервы. Теперь финал – неоднозначная победа. Герой живописно прыгает на плечи партнеров, протягивая вперед руки. Возможно, к Будущему, но неминуемо к невидимой трапеции, что опять наводило на мысли об акробатах, и казалось, что кордебалет вот-вот зааплодирует и начнет отвешивать церемонные японские поклоны.

Сидевшая рядом дама стала искать коробку с конфетами.

Эплби вышел из театра и неторопливо шел по ночному Лондону, рассуждая сам с собой о том, как меняются его обывательские представления. Он много работал на ниве сыска, часто делая работу своим отдыхом, и было приятно провести три часа, никак не связанные со службой – монотонными погонями за взломщиками в Эрлс-Корте и опрометчивыми филантропами в Сити. Когда он спускался по лестнице у колонны герцога Йоркского, его взгляд упал на Адмиралтейство и заскользил по разномастной веренице правительственных зданий. Спасибо Пальмерстону, что Казначейство – или это Форин-офис? – не стало воплощением псевдоготики. Где-то вдали, сразу за Даунинг-стрит, горел одинокий огонек. Занимались ли там его менее одаренные современники повседневной работой? Что они там делали?

Эплби занимал весьма скромную квартиру в одном из самых больших домов в Вестминстере. Он подозревал, что три его комнаты первоначально замышлялись как ванная, кухонька и кладовка для обуви в апартаментах более состоятельного жильца. Но расположение дома позволяло ему ходить с работы и на работу через парк Сент-Джеймс, окно его гостиной выходило на дивную скульптуру Джейкоба Эпштейна «Ночь», оставляя за кадром куда менее привлекательный «День», а сидя на кровати, он мог разглядеть верхнюю часть флагштока над Букингемским дворцом. Приближаясь к входу в здание, Эплби ускорил шаг. У подъезда стояла машина, что означало работу. Секундой позже он заметил вторую машину и присвистнул. А когда увидел третью машину, которую должен знать каждый полицейский, то буквально побежал вперед.

Ночной привратник, обычно недосягаемый для обладателей меньше чем шести комнат, торопливо выскочил из своей каморки, чтобы пробормотать что-то, что Эплби не удосужился выслушать. Лифтер, обычно фамильярный и словоохотливый, теперь смотрел на него с благоговейным ужасом. Эплби пронесся по коридору и, задыхаясь, влетел в комнату.

Его глазам предстало потрясающее зрелище. Старший комиссар полиции расхаживал взад-вперед по трехметровому участку пола. Непосредственный начальник Эплби в Управлении уголовных расследований суперинтендант Биллапс с растерянным и униженным видом стоял в углу. В единственном кресле сидел премьер-министр, держа большие карманные часы сантиметрах в десяти от носа.

– Добрый вечер, господа, – сказал Эплби. Он чувствовал, что эти слова знаменуют собой поворотный момент в его карьере.

Премьер-министр взорвался:

– Это он? Хэддон, в следующий раз не упускайте своего лучшего сыщика из виду. У театров, знаете ли, есть названия, а у кресел – номера. Посоветуйтесь с врачом.

Когда премьер-министры подобным тоном говорят с комиссарами полиции, инспекторы скромно смотрят на них свысока, что Эплби и попытался сделать. Однако премьер убрал часы и откинулся на спинку кресла, словно просто заехал поболтать.

– И где же вы были, мистер… м-м-м… Эплби? – добродушно спросил он.

– На «Предзнаменованиях», сэр.

Премьер-министр покачал головой:

– Со времени моей молодости балет осовременился. Когда писал Дега… Дело вот в чем – убит лорд-канцлер. В Скамнуме, очевидно, играя «Гамлета» – странную пьесу, мистер Эплби, создающую вокруг себя загадочную атмосферу. Убит неизвестно кем тридцать пять минут назад. Но как бы то ни было, это дело не имеет никакого политического значения. Вы меня понимаете?

– Никакого политического значения, – повторил Эплби.

Премьер-министр поднялся.

– Однако, знаете ли, «Сильфиды» мне нравятся. А теперь, мистер Эплби, пойдемте. Не надо говорить стоя. Я расскажу вам об этом в машине.

Эплби открыл дверь и почувствовал, что у него немеют кончики пальцев – возможно, под впечатлением от балета.

– О «Сильфидах», сэр? – кротко осведомился он.

– Да. То есть нет! Об Олдирне. – Премьер-министр милостиво повернулся к комиссару. – Прекрасный план приехать сюда, Хэддон. Мы сразу до него добрались. Однако советую вам в следующий раз держать его в поле зрения. – Он бросил взгляд на суперинтенданта Биллапса. – Проследите, чтобы Доллапс при необходимости развернул в городе систему связи. Полагаю, он получит указания напрямую от мистера Эплби в Скамнуме.

Премьер-министр с напускной наивностью вдруг забыл систему подчинения в полиции. Пожертвовав во время разговора сорок секунд на сознательную эксцентричность, которая так нравилась его избирателям, он втолкнул Эплби в лифт и с такой яростью крикнул «Вниз!», что и без того взвинченный лифтер окончательно потерял голову и отправил их прямиком на верхний этаж. Эплби подумал, что это стало великолепной прелюдией к приключениям.

Так же, как и пожарная машина. Биллапсу и в голову бы не пришло задействовать ее, но премьер-министр подумал обо всем. Ее колокола, как он объяснил, вызывали куда больше уважения, чем полицейская сирена. Плюс к этому их звук меньше раздражал людей. Пожарная машина пробиралась сквозь быстро редеющий вечерний поток транспорта к мосту Воксхолл, за ней следовал автомобиль премьер-министра, а замыкала небольшую колонну полицейская машина – огромный желтый «Бентли», при виде которого сердце Эплби каждый раз сжималось, как у школьника.

Эплби осторожно посмотрел на молчаливого премьер-министра, сидевшего в углу салона. Сыщик не мог точно сказать, спит тот или нет. Всего лишь четверть часа назад он шел вдоль казарм королевского конногвардейского полка, мысленно протестуя против рутины и словно издалека глядя на загадочный огонек в здании Форин-офиса, символизировавшего средоточие власти над великой империей. Теперь по обе стороны от него со скоростью шестьдесят километров в час во тьму уносились Эрлс-Корт с его взломщиками и Сити с его обманщиками. Величавая кавалькада резко обогнула стадион для гольфа и разогналась почти до восьмидесяти километров в час на Клапам-роуд. Эплби с неким облегчением подумал о четвертой машине, уехавшей в другом направлении, в которой мрачный комиссар решил подвезти Биллапса домой. Он еще раз осторожно взглянул на сидевшего рядом с ним великого человека. Да, все правда. Это действительно был премьер-министр, и им предстоял путь в один из известнейших домов Англии. «Смерть в Скамнум-Корте» – что за название для романа Джайлза Готта!

Премьер-министр снова вынул свои старомодные часы. Когда в Новом Уимблдоне дорога сузилась и машины сбавили скорость, он тихонько выругался. Это были его единственные слова, пока через километр после Кингстонского обводного канала пожарная машина не свернула в сторону Патни и не исчезла из виду. После того как автомобили выехали за город, он заговорил:

– Лорд Олдирн отправился в Скамнум в пятницу днем. Он намеревался пробыть там пять-шесть дней и поучаствовать в постановке «Гамлета»… Вы не знакомы с герцогиней?

Эплби признался, что незнаком.

– Замечательная женщина, и к тому же любит подобные мероприятия. Она дочь Лионеля Диллона – малого, у которого преуспевающие приказчики выглядели как святые у Эль Греко. Так вот, Олдирн уехал в пятницу, и в тот же вечер, – премьер-министр задумался, – поступили важные сведения. Мы тотчас же отправили их ему.

– Лорд-канцлеру. – Это сделанное вскользь уточнение настолько близко граничило с каверзным вопросом, насколько Эплби считал уместным. Премьер-министр легко понял намек. Он надул губы, явно решив действовать осторожно.

– Смерть Олдирна, – негромко начал он, – стала ужасным ударом. Причем не только лично для многих нас, но и для страны. Он обладал большей политической мудростью и опытом, нежели кто-то другой. И прекрасной головой. Для юриста его карьера сложилась весьма любопытно. Как вы помните, он был министром иностранных дел в очень непростое время.

– Конечно, – ответил Эплби.

Наступило долгое молчание. Они проезжали какой-то южный пригород, одновременно ничем не примечательный и загадочный под ярким лондонским небом. Где-то далеко к востоку прогудел поезд, словно предвещая беду во мраке ночи.

– В субботу днем, – негромко продолжал премьер-министр, – Олдирн решил, что ему нужно вернуться в Лондон. В воскресенье состоялись различные… обсуждения. Однако он подчеркнул, что сегодня ему необходимо вернуться в Скамнум, чтобы играть в постановке – для него это дело чести. Вы, очевидно, понимаете, что он никоим образом не ставил пьесу выше своего долга. Вот только… он взял с собой для изучения некий документ. Мистер Эплби, как же мне жаль, что он так поступил.

Премьер-министр, совсем недавно упрямо демонстрировавший эксцентричность в словах и манерах, сделался серьезным и прямолинейным.

– В одиннадцать пятнадцать вечера мне принесли телефон – срочный звонок. На проводе был герцог Хортон. Он сказал, что Олдирна застрелили прямо на сцене при обстоятельствах, ничего не говорящих о личности преступника. Дело чрезвычайное, однако так вполне могло быть. Хортон знал или догадывался, что тут может быть замешана политика. Он сказал, что никого никуда не выпускает, и умолял меня действовать без промедления. Он особо подчеркнул, что нужен человек, который не испугается множества влиятельных особ. Очевидно, он имел в виду съехавшихся к нему гостей. Когда я вызвал Хэддона, тот указал на вас. – Наступила пауза. – От вас может зависеть очень многое.

Эплби не ответил. Ему не хотелось бы поклясться в том, что он, по крайней мере именно в тот момент, совершенно ничего не испугался. Но когда премьер-министр вдруг протянул ему портсигар, его рука не задрожала под испытующим взглядом собеседника. Это был некий ритуал посвящения в доверие. Эплби тотчас достал спички.

Премьер-министр закутался в плед и снова заговорил:

– Нет никаких оснований предполагать, что это ужасное происшествие является чем-то иным, нежели случайным проявлением безумия или актом личной мести. Этому подвержены все общественные деятели. И по этой причине они не могут себе позволить обратиться прямиком в разведку. Никто не знает, кто там известен и какая на него имеется информация. К тому же огласка того, что посланы люди из разведки, может стать крайне нежелательной. Поэтому, – закончил премьер-министр с грустной улыбкой, – мы посылаем обычного полицейского.

Эплби задал первый вопрос:

– Его охраняли?

– Он и слышать об этом не хотел. Уверен, что мне не удалось бы придерживаться подобного мнения, но Олдирн мог настоять на своем. – Премьер-министр посмотрел на своего охранника, сидевшего рядом с шофером, и вздохнул: – Это был волевой человек.

Машины промчались по Эшеру.

– Хвала Провидению, мистер Эплби, что этот документ теперь надежно помещен в портфель для бумаг Олдирна. Но если вам придется иметь с ним дело, вы сможете какое-то время продержаться без поддержки специалистов. Если что-то разузнают о том, что происходит сейчас в Скамнуме, рапорт будет ждать нас в Гилдфорде, где я вас покину. Вы когда-нибудь занимались подобными делами – шпионажем?

– Да, сэр, – коротко ответил Эплби.

– Тем лучше. Это безумная, поразительная и сложная игра, в которую играют все страны, делая большие ставки и иногда кому-то успешно вредя. Думаю, нужно помнить, что это безрассудство на грани возможного, как плохой роман. Никогда не знаешь, кто вовлечен в эту игру, особенно – как мне говорили – это относится к женщинам. Если исходить из абсурдного, мистер Эплби, то не верьте никому, даже если там окажется архиепископ Кентерберийский. Не верьте ничему, кроме своей интуиции и чутья.

Эплби несколько секунд обдумывал данные ему указания, прежде чем задать вопрос:

– Могу ли я чуть подробнее узнать о сути и важности документа, сэр?

Премьер-министр с готовностью ответил:

– Документ касается организации крупных индустриальных капиталовложений в международном масштабе в условиях определенной международной обстановки. Общую тенденцию к развитию ситуации, содержащуюся в документе, как вы понимаете, нельзя сохранить в тайне. Ничто более или менее объемное не может оставаться в секрете. Однако детали могут. Из этого документа можно извлечь двоякую пользу. Содержащаяся в нем информация может оказаться полезной тем или иным влиятельным кругам. Многочисленные детали, являющиеся косвенным доказательством чего-то известного в общих чертах, могут заинтересовать правительство недружественного государства. Вот почему я столь озабочен: в настоящий момент документ может стать недостающим рычагом, который ищут. Или назовите его выключателем, мистер Эплби. Выключателем, который может заискрить.

Снова воцарилось молчание. Премьер-министр задумчиво смотрел на тлеющий кончик своей сигары. А Эплби в темноте перед собой с новой выразительностью увидел расписанную в агрессивной манере сцену и кроваво-бурые воплощения враждующих сторон, потрясавшие своими абстрактными орудиями войны в такт все более грозно звучавшей музыке.

– Война? – спросил Эплби, помимо воли перейдя к обобщениям. – Но ведь причины войны кроются не в шпионаже и не в похищенных документах?

Его спутник с интересом посмотрел на него. Однако ответил он твердо и быстро:

– Война! Нет-нет, это не более чем дело рук одного человека. Таковым оно должно остаться. – Он постучал по оконному стеклу. – Вы знаете эти места? Где-то там, в паре километров от реки, находится городок под названием Грязь-город. Война – это Грязь-город для всей Европы, мистер Эплби. А знаете, что впереди, чуть к северу от Бизли? Осел-город. Это тоже война. Разумеется, ее причины не в похищенных документах! Они кроются глубоко внутри каждого из нас, в страсти к разрушению, в том самом безумии, что убило Олдирна – да-да, сколь бы тщательно рассчитанным это убийство ни оказалось. Но все эти штуки, документы, планы, – тут он упрямо вернулся к своему сравнению, – могут стать рычагами, ужасными детонаторами.

Он подождал, пока с сигары упадет пепел.

– Ну, мистер Эплби, именно это вы, безусловно, должны знать, если вам придется столкнуться с неожиданностями. Вы также должны знать, как идентифицировать документ. Он озаглавлен «Министерство сельского хозяйства и рыболовства: предполагаемый совместный план Пайка, то есть «щуки», и Перча, то есть «окуня».

Выдавая секрет кабинета министров, он улыбнулся пораженному Эплби.

– Последняя шутка Олдирна, – добавил он. – И не без добавления некоторой порции соли с перцем.

Сразу за окраиной Гилдфорда машина остановилась. Почти тут же у окна выросла чья-то плохо различимая фигура, и дверь открылась. Премьер-министр и Эплби вышли наружу.

– Капитан Хильферс?

– Так точно, сэр. Опередил вас на пять минут. Пока никакого рапорта. После вашего отъезда я поднял людей из Скотленд-Ярда и нашу службу. За последние пять лет в Скамнуме произошло два инцидента. Первый: во время вашего визита обнаружен и выдворен нежелательный гость. Второй: выяснилось, что слуга получал деньги от хорошо известного нам агента. Но теперь пока что ничего не известно.

– Вы человек опытный. Насколько все это серьезно?

– Не слишком, сэр. Но если была стрельба, то, полагаю, произошло что-то невероятное. С другой стороны, я сам раньше частенько сталкивался с невероятным.

Премьер-министр нетерпеливо кивнул:

– Да-да. Ни одно правительство, ни одна разведка не решатся на такое. Однако, несомненно, есть дилетанты, любители… оригиналы. – Он рассмеялся. – Ну-с, у нас здесь свой оригинал. Хильферс, вы знакомы с инспектором Эплби? Мистер Эплби, идемте.

К северу небо все еще светилось красноватым сиянием Лондона. К югу ярко светили звезды и низкая луна. Они молча подошли к полицейской машине. На заднем сиденье сидели лучшие филеры Скотленд-Ярда, мужчина и женщина – свидетельство того, что премьер-министр учел практически все. Эплби, не теряя времени, прыгнул на место рядом с шофером. Премьер-министр бросил ему свой портсигар и захлопнул дверь.

– Возможно, у вас выдастся время еще на одну сигару. Внутри вы найдете номер телефона, по которому сможете меня найти в течение следующих двенадцати часов… Вы видели Войцеховского?

– В «Предзнаменованиях», сэр? Да, в партии Судьбы.

– Судьбы?.. Ну что ж, удачи.

Премьер-министр резко развернулся и исчез во тьме вместе с капитаном Хильферсом, своим таинственным Меркурием.

– Поехали, Томас, – сказал Эплби. «Бентли» с ревом рванулся на юг.

* * *

Примерно в двенадцать сорок, когда до места оставалось километров десять, они поравнялись с первой встречной машиной – большим лимузином, тускло освещенным изнутри, со слугой, сидевшим рядом с шофером.

– Нобс, – сказал Томас, когда они промчались мимо, приветственно мигнув фарами.

– Бразильский посланник, – рассеянно ответил Эплби, заметивший флажок.

В этот момент Томасу пришлось резко заложить руль, чтобы разминуться со спортивным авто, срезавшим в темноте коварный поворот. В нем сидел юноша во фраке, но без шляпы, одной рукой управлявший машиной, а другой обнимавший закутанную в белый мех даму. Сразу за ним следовал огромный ярко-красный седан.

– Граф Липпитт, – произнес Томас, хорошо разбиравшийся в автопарке английской аристократии. – Где-то тут у них вечеринка.

– Томас, а что там дальше?

Тот задумался:

– Ничего особенного, разве что Скамнум, сэр.

Мимо них снова пронеслась машина, затем еще одна. Где-то справа, в низине, цепочка мигающих огней неслась на запад в сторону Гемпшира.

– Сворачивайте в сторону, Томас, – тихо сказал Эплби.

Томас свернул, и «Бентли» внезапно остановился посреди небольшого моста, едва не задев капотом подножку элегантного двухместного авто, неуклюже застрявшего посреди дороги. Его единственным пассажиром был мужчина в накидке на плечах, бессмертным творением мсье Гибу на голове и беспокойством на лице. Он яростно крутил заводную ручку.

– Привет, Счастливчик! – Господин в шапокляке на голове подпрыгнул, услышав раздавшийся из темноты голос. – Томас, это мистер Счастливчик Хаттон. В чисто образовательных целях хорошенько его запомните.

Эплби нагнулся вперед и повернул подвижную фару. Беспокойство на лице мистера Счастливчика Хаттона сменилось неподдельным ужасом. Двигатель его машины взревел, он выжал сцепление, нервно приподнял шапокляк, и его автомобиль с ревом исчез в ночи.

Эплби усмехнулся:

– Счастливчик всегда вежлив, даже если напуган до смерти. Полезная информация, Томас, но не по нашей части. Поехали.

На сей раз Томас беспрепятственно повел машину вперед. Остаток пути пролетел незаметно. «Бентли» въехал в южные ворота Скамнум-Корта.

2

Возьмите револьвер и пройдите в дальний конец сада, чтобы немного попрактиковаться в стрельбе, и соседи (если они не из пугливых) пожалуются лишь на то, что вы «громыхаете». Обрушьтесь на улице с бранью на того, кто вам не нравится, и девять из десяти прохожих расценят это как громкий рев мотоцикла. Но если вы выстрелите из пистолета в зале со сводчатым потолком, это прозвучит как удар грома.

Неизвестность, вскоре оказавшаяся смертью, ворвалась в театральный зал Скамнума, произведя эффект разорвавшейся бомбы. И именно поэтому, возможно, публика восприняла все последующее на удивление спокойно. Выстрел заставил кого-то вскочить на ноги, кто-то вскрикнул. Однако зрители быстро успокоились, они ждали и наблюдали. Они видели, как Мелвилл Клэй замер у занавеса, к которому он приближался с обнаженной шпагой, повинуясь стремлению актера выиграть время, когда что-то идет не так. Затем он быстро шагнул вперед и скрылся за занавесом. Возбужденный голос воскликнул: «Боже мой!» – и через мгновение герцогиня встала и тихонько сошла со сцены.

Прошла минута, после чего из-за задней сцены появился герцог Хортон, сжимая в руке мятый парик короля Клавдия. Он сказал:

– Произошло несчастье. Прошу всех оставаться на своих местах.

В ответ по рядам пробежал ропот согласия и поддержки, после чего герцог исчез. Кое-кто начал шептаться, как в церкви, но большинство людей молчали. Однако все резко повернули головы, когда Джайлз Готт, все еще в костюме актера-короля, быстро прошел через зал, переговорил с пожарным у дальней двери и молча вернулся за кулисы. Пять минут спустя герцог появился снова. С не предвещавшей ничего хорошего медлительностью он пересек главную сцену с явным намерением поговорить со своей матерью. Он спрыгнул с помоста и, взяв ее за руку, сказал ей несколько слов. Затем снова забрался на сцену и обратился к зрителям. В зале стало тихо.

– У меня плохие новости. Пистолетный выстрел, который вы все слышали, был направлен против лорда Олдирна. Он мертв. – Герцог умолк, чтобы дать улечься ужасу, который произвело это известие. Затем он продолжал: – В настоящий момент никто не должен покидать зал. Вам лучше всего не приближаться к сцене и к кулисам. Прошу вас оставаться на своих местах до прибытия полиции.

По залу вновь пронесся ропот, на сей раз далекий от страха или благоговения. Кто-то из влиятельных гостей – возможно, какой-то посол, прибывший в последний момент – произнес:

– Мы сделаем все точно так, как вы сказали.

После этого герцог кивнул и снова удалился.

К этому времени сидевшие в зале поняли, что в чрезвычайных обстоятельствах ведут себя должным образом, что в меру сил помогают справиться со сложившейся ситуацией. Освещение не меняли, и на находившихся в тени пустая сцена, освещенная яркими дуговыми лампами, производила завораживающее впечатление. Медленно текли минуты, и все продолжали сидеть тихо. Получилось так, словно эффект присутствия, вызванный у публики происходившими на сцене событиями, скорее усилился, нежели исчез под влиянием случившейся трагедии. В течение получаса публика вела себя, как один-единственный бесстрастный зритель. Лишь иногда тут и там слышался приглушенный разговор, призванный как-то снять напряжение.

Ничего особенного не происходило. Вернулся герцог, чтобы несколько минут поговорить с матерью. За ним последовали Джервейс и доктор Биддл, которому удалось выступить в роли придворного и который теперь подал вдовствующей герцогине стакан воды в качестве семейного врача. После его ухода публика пришла в некоторое замешательство при появлении на верхней сцене Макса Коупа с палитрой в руках. Он спокойно оглядел зал, словно ничего и не случилось. Вскоре к нему присоединился Мелвилл Клэй в строгом темном халате, будто он возил с собой запас одежды на все случаи жизни, и увел того прочь. Через минуту Клэй появился внизу, пересек главную сцену и сел рядом с вдовствующей герцогиней. Он тихо заговорил с ней своим мелодичным голосом, и отрывки его фраз долетали до сидевших рядом. Затем он снова ушел и вскоре вернулся, ведя за руку Макса Коупа, после чего бережно посадил старика рядом со старухой и опять куда-то пропал. Пару раз из-за кулис раздавались телефонные звонки, оттуда долетали несвязные обрывки разговоров. Затем в одиннадцать тридцать пять открылась задняя дверь зала, и в сопровождении Бэгота вошли сержант полиции и три констебля.

Один из них остался у двери, остальные быстро пересекли зал, глядя прямо перед собой, и скрылись за кулисами.

Вот и все. Вот и все, чем для публики сопровождалась трагическая гибель лорд-канцлера, как заметили некоторые на следующий день, исходя из принципа «утро вечера мудренее». Плюс чашка кофе, поскольку без четверти двенадцать слуги вкатили тележки с приличествующими случаю напитками и закусками. В течение четверти часа зрители передавали друг другу чашки. Раздавали бутерброды, которые отвергались как некая вольность или съедались как часть тризны – в зависимости от характера. В три минуты первого герцог в последний раз появился на сцене. Он говорил коротко и спокойно, как раньше, однако в его голосе слышалось еще кое-что – возможно, облегчение.

– Вам больше нет нужды оставаться здесь. Не могли бы остановившиеся у нас пройти в дом? Вам нет необходимости оставаться дольше, чем вы того пожелаете. За остальными сейчас прибудут машины. Находящиеся на сцене задержатся там на некоторое время.

Герцог снова спустился вниз, чтобы переговорить с матерью. Он подозвал двух дам, чтобы те присмотрели за ней, после чего увел Макса Коупа за кулисы. Гости начали выходить. Так закончилась трагедия «Гамлет», сыгранная в Скамнум-Корте.

Когда последний фрак исчез из виду и двери закрылись, в зал начали поодиночке и парами просачиваться актеры в поисках еды. Один большой кофейник опустел, но второй оказался полным. Вот им-то они и занялись. Актеры бесцеремонно поглощали бутерброды. Они чувствовали себя здесь главными, и поэтому приличия на них не распространялись. Двое слуг в тюдоровских ливреях вместе с камердинером герцога невозмутимо обносили их подносами с закусками. Два костюмера из Лондона сидели в углу, потягивая кофе и жуя бутерброды, напуганные и несколько раздосадованные. Полицейский сержант и один из констеблей ушли, как говорили, для рутинного допроса слуг. Второй констебль скрывался где-то на задней сцене, охраняя тело. Макдональд присматривал за герцогиней, куда более похожий на Просперо, нежели на первого могильщика. Большинство актеров решили поскорее избавиться от театрального облика, но удалось это далеко не всем. Женщины смыли легкий грим и набросили плащи. Джервейс расстался с причудливой шляпой Озрика, но не с его красочным камзолом. Ноэль накинул плащ Лаэрта поверх одеяния призрака. Доктор Крамп торопливо снял ризу, но забыл про тонзуру. На белых рейтузах доктора Биддла алели пятна крови. В общем, все они представляли собой осколки эльсинорского двора короля Клавдия, взорванные куда более мощной миной, чем мог придумать любой из Гамлетов, стоявшие или бродившие по залу, воплощению причуды Питера Криспина. Странное зрелище… Часы во дворе пробили час ночи, когда дверь открылась и быстро вошел молодой человек. Он окинул взглядом сцену и сказал:

– Мне нужен герцог Хортон. Я из Скотленд-Ярда.

Его голос прозвучал ровно, без напора, но в нем чувствовалась та же твердость, с которой герцог два часа контролировал ситуацию. У самого же герцога словно гора с плеч свалилась.

– Тогда, конечно же, мы сможем все прояснить. – Герцог нерешительно оглядел гостей. – Ну, идемте, идемте.

Герцогиня вздохнула. И все вдруг почувствовали, что после безумного вечера жизнь входит в нормальную колею.

* * *

Но вскоре герцог, вышедший вместе с Эплби с задней сцены и ведший его в опустевшее артистическое фойе, подумал, что желательно заново изложить ход событий.

– Лорда Олдирна застрелили во время пьесы именно там, где вы видели тело, то есть в отделенном занавесом пространстве, которое называется задней сценой. Он играл Полония, и по ходу действия настает момент… – Герцог задумчиво посмотрел на Эплби: высшие полицейские чины должны иметь элементарное представление о Шекспире. – Вы, очевидно, помните, что настает момент, когда Полоний прячется за занавеской в комнате королевы. Он зовет на помощь, когда ему кажется, что Гамлет нападает на королеву, после чего Гамлет протыкает шпагой занавеску, вытаскивает шпагу и обнаруживает, что убил Полония. Именно в этот момент все и случилось. Олдирн вскрикнул, и его голос заглушил пистолетный выстрел.

– А почему, – начал Эплби, – кому-то понадобилось убивать лорда Олдирна?

Полчаса назад герцог слушал премьер-министра, который лестно отзывался об этом молодом человеке, говоря с ним из телефонной будки в Гилдфорде. И все же он смотрел на него с некоторым недоверием.

– Я подумал, – ответил он, – что кто-то может стремиться завладеть чем-то, что было у Олдирна. Именно поэтому я запер зал и удерживал всех собравшихся внутри.

– Однако позже вы отпустили зрителей?

Недоверие герцога незаметно сменилось усталостью.

– В некотором смысле мне показалось, что ситуация могла усложниться.

– Что за документом охотятся агенты?

– Да. Но мы его нашли.

– Нашли?

– Ровно в полночь. У него, если можно так выразиться.

С этими словами герцог достал из складок костюма короля Клавдия аккуратно свернутый лист бумаги, после чего снова его спрятал.

Однако Эплби, в свою очередь, достал авторучку.

– Я дам вам расписку, – быстро сказал он.

– Прошу прощения?

– Если вашей светлости угодно, я дам расписку.

Эти слова так напоминали манеру Макдональда, что герцог удивленно заморгал. Произошел обмен расписки на злополучный документ – «Совместный план Пайка и Перча».

– Пожалуйста, продолжайте, сэр, – вежливо произнес Эплби.

– Я не продолжу, а вернусь назад, – несколько раздраженно ответил герцог и на секунду задумался. – Олдирн как раз вскрикнул, и тут раздался выстрел. Я отправился на звук и вышел на заднюю сцену с дальнего края. Мой родственник Джервейс Криспин стоял на коленях, держа в руках голову Олдирна. Клэй… Мелвилл Клэй, который играл Гамлета, стоял чуть дальше со шпагой в руке. Похоже, он только что вошел с главной сцены. А чуть сбоку стоял мистер Боуз. Джервейс сказал: «По-моему, он мертв». Я тут же побежал за кулисы и остановил спешивших на помощь актеров. Затем я позвал доктора Биддла – он наш семейный врач и тоже участвовал в постановке – и сэра Ричарда Нейва. Он тоже доктор, но, по-моему, занимается какими-то экзотическими болезнями. Потом я опять пересек заднюю сцену, прошел за занавес и сказал публике, что произошло несчастье, попросив сохранять спокойствие. Когда я вернулся на заднюю сцену, Нейв и Биддл стояли рядом с телом, и оба сказали, что он мертв. Олдирна, как вы видели, убили выстрелом в сердце с близкого расстояния. Он был одним из старейших наших друзей.

Герцог умолк, и Эплби ничего не ответил. Премьер-министр и пожарная машина, загадочный капитан Хильферс, мрачный разговор о документах, которые могут служить детонаторами войны – все это, казалось, отошло на второй план, а на первый план выдвинулась обычная работа полицейского. Эплби испытал облегчение, поскольку работа сыщика обеспечивала прямой поиск истины, в то время как политические осложнения ставили загадочные препоны, когда до раскрытия было рукой подать. Тем временем герцог продолжал, перейдя от личного аспекта трагедии к некоторым обобщениям:

– Когда кто-то погибает вот таким образом – от пули, первое ощущение не какой-то тайны, а тревоги. Ищешь маньяка с револьвером, угрожающего жизни других. Наверху есть молодой человек, который, вероятно, обратит на это внимание, когда в очередной раз об этом напишет. – Герцог не стал вдаваться в объяснения. – Но маньяка не оказалось. Потом я подумал об ограблении, причем ограблении необычном. Я выбрал наиболее надежного человека из стоявших рядом и послал его следить за дверью позади публики. Вторая дверь только одна – за артистическим фойе, – и я сразу же направился к ней и запер на замок. Мы поставили здесь телефон, чтобы звонить в главное здание. Я пошел к нему и самое большее через пять минут после выстрела соединился с премьер-министром. Это было в одиннадцать. Потом я позвонил в местную полицию Хортона. Кто-то посоветовал поставить охрану у спальни Олдирна, и я согласился: безопасности много не бывает. Я выпустил своего двоюродного брата Джервейса и того, кого я послал к дальней двери – родственника моей жены, – через эту дверь и запер ее за ними. Затем надо было не дать актерам смешаться со зрителями. С находившимися за кулисами я мог справиться, даже если бы пришлось пойти на крайние меры. Но публика представляла собой большое скопление людей, к тому же там находились дипломаты. Нельзя же обыскивать посла!

Эплби односложно согласился. Его в равной мере поразили четкие действия, о которых ему рассказывали, и какая-то отстраненность рассказчика. Он чуть было не поверил в то, что герцогу все это не очень интересно.

– Знаете, если бы что-то пропало и существовала бы возможность передать это сообщнику из публики, на меня бы легла ответственность за разрешение на повальный обыск. Но это скандал. Вы можете себе представить, что творилось бы в кабинете министров?

Эплби не стал представлять совещание министров его величества. Вместо этого он сделал пометку в блокноте.

– Как бы то ни было, – продолжал герцог, – существовала возможность все это предотвратить. Мы были изолированы от зрителей и могли оставаться в таком положении. Я снова вышел на сцену, пересек ее и спрыгнул вниз, чтобы как можно осторожнее сообщить о случившемся моей матери. Она пребывает в очень преклонном возрасте и сидела одна в первом ряду. Потом я опять вскарабкался на сцену и объявил всем, что Олдирн убит. Я добавил, что никто не должен покидать зал или пытаться попасть за кулисы.

– В какой мере вы контролировали ситуацию? – спросил Эплби.

– Как выяснилось – полностью. До публики можно добраться тремя путями: через открытую сцену на глазах у всех или через два занавешенных входа по обе стороны сцены. У каждого из входов стоял пожарный. Актеры и зрители оказались полностью отрезанными друг от друга.

В двенадцать двадцать мой кузен Джервейс вернулся из комнат Олдирна, и я впустил его в зал. Он принес страшную новость. Комнату вскрыли и обыскали. Очевидно, работал профессионал, поскольку взломали сейф.

– Понимаю, – произнес Эплби.

– Что-что?

– Пожалуйста, продолжайте. Кстати, сейфы у вас во всех спальнях?

– Иногда люди приезжают с огромным количеством драгоценностей. В некоторых комнатах мы установили стенные сейфы, чтобы хоть как-то разрешить эту проблему. Так вот, новость, как я сказал, оказалась ужасной – если что-то вообще можно назвать ужасным после убийства. Я прекрасно знал, что у Олдирна с собой этот важный документ.

– Он вам его показывал?

– Нет. Но он упомянул о нем, как и о связанной с ним шутке: документ называется «Согласительная комиссия Пайка и Перча» или что-то в этом роде. Так вот, в комнате Олдирна имелись свидетельства по крайней мере попытки грабежа. И убийца вряд ли предпринял ее после выстрела, поскольку никто не мог выйти из зала. Также невозможно было вскрыть сейф за те семь-восемь минут, что прошли между выстрелом и моментом, когда Джервейс попал в спальню. Я заключил, что, если только тут не орудует банда, стреляли потому, что взлом и вскрытие сейфа оказались неудачными. То, что напрасно искали в спальне, потом искали у самого человека, у того, кого убили, чтобы обыскать. Можно, конечно, возражать, но об этом я подумал в первую очередь.

Если герцог и устал, то говорил он на редкость рассудительно. Не каждый может похвастаться рассудительностью сразу после ужасной трагедии. Теперь она экономила Эплби драгоценные часы.

– Оставалось сделать самое логичное. Мы с доктором Биддлом обыскали тело. Там ничего не оказалось.

– Я так понял, что вы сказали…

– Подождите. Там ничего не оказалось. Потом я подумал, что ситуация еще более усугубляется и я должен держать всех взаперти не только до прибытия местной полиции, но и пока не приедет кто-то из Лондона. Я подумал, чем мне заняться до его приезда, и тут мне пришла мысль об орудии убийства.

Герцог беспокойно обошел артистическое фойе и остановился у длинного стола, усыпанного театральным реквизитом – париками, мечами, короной, шлемом призрака. Он рассеянно взял что-то в руки, и Эплби не без робости заметил, что это череп, череп Йорика.

– Вряд ли кто-то решился бы носить с собой револьвер, ведь от него не так просто избавиться. Поэтому я поискал вокруг. Но не нашел ни следа… Боже мой!

Он тихонько вскрикнул, поскольку из черепа с легким стуком вывалился крохотный револьвер.

– Боже мой! – произнес герцог. – Джайлзу бы это понравилось. Ну, довольно об орудии убийства. Как вы думаете, на нем остались отпечатки?

Эплби удивленно смотрел – не на револьвер, а на герцога. В эту минуту он обнаружил то, что Скамнум уже знал: герцог Хортон был прирожденным актером. Никто не мог бы поразиться такому совпадению слова и дела. Однако герцог – без видимой причины, разве что ради удовольствия – продемонстрировал удивительную бесстрастность. Через мгновение он продолжил свой рассказ. Эплби решил, что герцогом довольно легко очароваться, поскольку перед ним находился человек с подсознательным стремлением быть в центре внимания.

– До половины двенадцатого ничего больше не произошло, разве что здесь ходили и что-то вполголоса обсуждали, а в зале двигали кресла. Потом прибыли ваши местные коллеги. Я привык доверять специалистам, поэтому я их нейтрализовал.

Нейтрализация сельских полицейских, безусловно, являлась одной из привилегий хозяина Скамнума. Однако Эплби, который пока что видел только невозмутимого констебля рядом с телом и нервничавшего констебля, встретившего его у ворот Скамнума, почувствовал, что это в какой-то мере может относиться к нему самому.

– Нейтрализовали их, – вежливо отозвался он.

– Если быть точным, я рассказал им о взломе, после чего они ушли. Там есть сержант, и он что-то говорил о том, что надо опросить слуг. Знаете, слуг там чертовски много.

Эплби сомневался, что его местные коллеги так просты, как их изображали. Похоже, их образ совпадал с явной тягой герцога к банальным шуткам. Но он промолчал.

– Так вот, мы снова поставили время, хотя я как можно подробнее изложил на бумаге все передвижения людей за кулисами в этот период. – Герцог тонко улыбнулся, тем самым вновь демонстрируя Эплби всю действенность организации Криспинов. – Затем я подумал о наших несчастных зрителях. Я посоветовался с женой, и она сказала: «Надо их накормить», – после чего позвонила в дом, чтобы принесли кофе и бутерброды. Она замечательный организатор, и через десять минут провизию передали, так сказать, через решетки. А потом мистер Боуз обнаружил документ.

– Вы упомянули мистера Боуза, который стоял у задней сцены, когда вы вошли. Он один из актеров?

– Он суфлер. Интеллигентный индус. Это все моя жена, знаете ли. Он и нашел документ.

Намек явно состоял в том, что интеллигентные индусы – настолько интеллигентные, что могут находить документы, – соотносились больше с герцогиней, нежели с герцогом. Однако Эплби показалось, что в последней фразе он услышал нечто большее. В ней звучала какая-то бесповоротность. Казалось, она говорила: документ в безопасности, Скамнум больше за него не отвечает, охота за преступниками – дело других.

– Мистер Боуз случайно обнаружил документ. Ровно в полночь я заметил, что он стоит рядом со мной – он всегда подходит так незаметно – и вид у него жалкий. Я подумал, что он хочет помочь, он довольно милый человек. Тогда я попросил его найти мою дочь Элизабет. Я хотел отослать ее к своей матери, о которой я так волновался. Он прошел по занавешенному коридору, который вы увидите за задней сценой, и там он едва не поскользнулся на чем-то, что, очевидно, скатилось с самой задней сцены. Это был небольшой свиток пергамента, который Полоний по ходу пьесы носит с собой. В его роль входило время от времени заглядывать туда. Так вот, мистер Боуз поднял его и обнаружил в нем еще одну цветную бумагу. Он человек неглупый и внимательный, так что он тотчас принес ее мне. Именно это объясняет мои слова, что Олдирн все время носил документ с собой. И после этого я отпустил зрителей. Если и была попытка завладеть документом, то Олдирн ее предотвратил. Возможно, он знал, что такую попытку предпримут. Возможно, эти непонятные послания заставили его быть начеку.

– Послания?

– «Гамлет, отомсти!» – мягко ответил герцог, после чего все объяснил.

* * *

Было без двадцати два, а зал все еще напоминал собой тюремную камеру. К этому времени у невольных узников появилось некое право роптать, однако Эплби не предпринимал в отношении них никаких действий, пока хоть немного не разобрался в деле. Шпионская версия все быстрее отходила в область фантастики. Эмиссары иностранных государств обычно не афишируют свое присутствие призывами к мести, а насчет вскрытия спальни лорда Олдирна у Эплби имелось свое мнение. Однако присутствовал еще один ключевой момент: временной фактор, на который намекнул герцог, ставивший под сомнение шпионскую версию. Ни один расчетливый преступник не стал бы стрелять с целью ограбления, если бы располагал для этого самого ограбления достаточным количеством времени. Так ли это было? Почти наверняка нет. Сам по себе выстрел являлся крайне рискованной затеей, и только особая конфигурация задней сцены давала преступнику половинчатые шансы для того, чтобы суметь скрыться.

Задняя сцена представляла собой большое прямоугольное занавешенное пространство, куда можно проникнуть с любой стороны через щель в драпировке. Однако поскольку одного слоя занавеса оказалось недостаточно, чтобы заглушить шум из артистического фойе, с трех кулисных сторон повесили дополнительные занавесы, создав впечатление коридора с двумя поворотами под прямым углом. Наличие многослойных занавесов, перекрывавших друг друга, давало решительному человеку шанс незаметно спрятаться в некий благоприятный момент и чуть менее вероятную возможность передвигаться после выстрела с целью избежать обнаружения. Казалось, что так, по-видимому, и произошло. Кто-то мог бы еще высказать свои подозрения, но если бы заметили что-то явное, то уже давно бы об этом рассказали. Предстояла тщательная выверка фактов, которую, по его словам, начал герцог, чтобы разъяснить передвижения и местоположение порядка тридцати человек в роковые минуты до и после десяти сорока пяти вечера.

Однако первоочередная задача Эплби представлялась куда более простой. Кто первым оказался на задней сцене после выстрела и как скоро? На сколько секунд мог рассчитывать покушавшийся, чтобы совершить кражу и скрыться? Эплби взял орудие убийства, столь драматично открывшееся миру, обернул его платком и положил в карман, после чего вместе с герцогом вышел в зал. Ему предстояло в более спокойной обстановке взглянуть на основную труппу, которую он заметил при входе.

Открывшееся перед ним зрелище напоминало прерванное веселое действо, с которым он был знаком с профессиональной точки зрения. Как раз в таких случаях в самый разгар веселья наиболее самозабвенно веселящиеся господа избавляются от накладных носов, бумажных шляп, воздушных шаров и лент серпантина, перекрывают все выходы и впускают стаю коллег в форме, чтобы пересчитать бутылки, обнюхать стаканы и записать фамилии и адреса. Еще три констебля прибыли в зал по указанию сержанта, который все еще настойчиво занимался расследованием за пределами зала. Один скромно стоял в углу, явно осматривая стропила в поисках стрелка. Второй неохотно разрешал Бэготу заменить пустой кофейник на полный. Третий, оказавшийся счастливым обладателем рулетки, с серьезным видом обмерял главную сцену. Актеры сидели, разбившись на группы, без особой охоты пили кофе и начинали, как показалось Эплби, смотреть друг на друга с неприязнью. Некоторых из них он сразу узнал. Джервейс Криспин, верховный жрец златого тельца, втихаря играл в крестики-нолики с отдаленно похожим на него молодым человеком. Сразу можно было узнать Мелвилла Клея, разгуливавшего в халате, накинутом поверх черного одеяния Гамлета. Герцогиня Хортон, очень бледная, заботливо опекала молодых женщин. Одна из них, явно ее дочь, столь же заботливо опекала ее. Лорд Траэрн слонялся вокруг с тарелкой бутербродов в руках, словно на одном из своих «домашних» колониальных приемов, но никого ими не угощал. Темнокожий забился в угол и, казалось, предавался медитации; возможно, что нравственному очищению и покаянию. Все посмотрели на Эплби, когда тот появился.

– Мне бы хотелось знать, кто первым оказался на месте гибели лорда Олдирна и как скоро после выстрела?

Услышав эти слова, темнокожий тихо, но явственно произнес из угла, откуда он приближался:

– Это я.

– За мгновение до того, как я проник через занавес между главной и задней сценами, – сказал Клэй.

– Мистер Боуз? Пожалуйста, следуйте за мной.

Эплби направился к задней сцене и через несколько шагов остановился, поскольку ему показалось, что мистер Боуз стоит на месте, в то время как мистер Боуз, шедший позади, налетел на него, и оба начали извиняться. Эплби впервые познакомился с движениями, которые герцогиня назвала «неземными».

– Он… совсем умер? – тихо спросил мистер Боуз.

– Он умер сразу.

Мистер Боуз скорбно взмахнул рукой – Эплби так и не понял этот странный и выразительный жест – и продолжил:

– А теперь… я должен вам рассказать?

– Прошу вас.

– Я сидел вон там. – Мистер Боуз повел его с задней сцены в занавешенный коридор за ней. В самом конце одной из его коротких сторон стояла табуретка.

– Я сидел вот тут, поскольку отсюда я мог видеть и главную, и заднюю сцены.

– Могли видеть заднюю сцену?

Лицо мистера Боуза выразило смутное беспокойство, однако ответил он сразу:

– Ну конечно. Иногда это совершенно необходимо. В эту щель я вижу главную сцену, а вот в эту – и заднюю тоже.

На мгновение Эплби недоуменно задумался.

– Но вы не видели ничего странного?

– Не забывайте, пожалуйста, что я суфлер. Надо все время следить за текстом, хотя я его очень хорошо знаю. Я иногда заглядываю за занавес, но только туда, где происходят страдания.

– Страдания?

– Драма, действие. И в то время я, очевидно, смотрел на главную сцену, где происходило основное действие и шел диалог между Гамлетом и королевой. На задней же сцене был только ждавший чего-то Полоний.

Казалось, что мистер Боуз на что-то намекал, и вскоре стало ясно, что он хотел сказать. И сообщил очень ценные сведения. Любой проскочивший за занавес на заднюю сцену с намерением убить и что-то похитить подвергался существенному и осознанному риску быть замеченным суфлером через его глазок. Подобная вероятность убедила Эплби в еще большей рискованности такой затеи.

– А после выстрела, мистер Боуз, вы разве не сразу посмотрели туда?

– Я очень встревожился и вскочил на ноги. Мгновение я стоял не шевелясь. Потом я схватил край занавеса, чтобы отдернуть его и зайти на сцену. Но в замешательстве я потянул его не в ту сторону. Когда я пробрался на заднюю сцену, то увидел лишь тело и пороховой дым. Но через мгновение с главной сцены появился мистер Клэй.

– А потом?

– Я выбежал, опасаясь за жизнь лорда Олдирна, и позвал герцога. Сначала пришел мистер Джервейс, потом герцог, а затем врачи.

Перед мистером Боузом Эплби чувствовал себя на удивление озадаченным. У него создалось впечатление, что за этими ответами крылись какие-то подспудные процессы – возможно, полные обмана, возможно, просто очень странные. Однако это могло оказаться стандартной реакцией: когда сталкиваешься с восточным менталитетом, всегда существуют готовые предубеждения.

– Мистер Боуз, а теперь очень важный вопрос. Сколько секунд прошло между выстрелом и вашим появлением на задней сцене?

Темнокожий задумался:

– Вам нужна наибольшая точность?

– Если возможно.

Темнокожий достал часы. Потом задумался. Затем он посмотрел на часы и начал бормотать какие-то бессвязные слова. После чего снова взглянул на часы:

– Пять секунд.

Эплби склонялся к тому, что такому отсчету времени можно доверять. Несомненно, чувство времени мистера Боуза привязывалось к чтению канонического текста.

– А затем мистер Клэй?..

На этот раз мистер Боуз просто посмотрел на секундную стрелку своих часов:

– Две секунды.

– Благодарю вас. Вы можете что-либо добавить?

Мистер Боуз смотрел на Эплби с явным смущением на лице. Он столь же смущенно взмахнул рукой.

– Здесь очень много зла! – произнес он.

Возможно, западный мир все еще казался мистеру Боузу – несмотря на растущее понимание работ мистера Джеймса Джуса – непостижимым с моральной точки зрения. Возможно, ему казалось, что он действительно сообщает Эплби нечто важное. Или же этот странный ответ представлял собой отговорку. В тот момент Эплби интересовали не столько слова, сколько сопровождавшие их взгляды. Глядя на очень смуглое лицо, легко говорить о сверкающих глазах. Но в глазах мистера Боуза сверкало нечто большее, чем просто огонек. Он и впрямь представлял собой почти неземное создание, этакий чистый лист, разумеется, обладавший в высшей степени созерцательным и высокодуховным характером. Однако Эплби, даже если и видел перед собой святого, подозревал, что за ним прячется тигр. Он подумал, что неплохо бы узнать, как живет этот мистер Боуз и чем он дышит.

– Вы брамин, мистер Боуз?

– Я воин!

В ответе, сопровождавшемся внезапным вздергиванием головы, присутствовало нечто большее, чем утверждение кастовой принадлежности. В нем содержалось понимание подтекста заданного вопроса, а также, возможно, угроза, какое-то обещание или вызов. Через секунду все это, казалось, уже исчезло, и перед Эплби стоял просто напуганный восточный гость.

Эплби решил, что последующие вопросы надо задавать на людях, поэтому он проследовал на главную сцену, прошел по ней, словно актер, собирающийся произнести монолог, и посмотрел на труппу.

– Мистер Клэй, сколько времени прошло между тем, как вы услышали выстрел и попали на заднюю сцену?

Клэй тотчас ответил:

– Семь секунд.

Это поразительно точно совпадало с оценкой мистера Боуза. Однако Эплби разыграл удивление:

– Вы уверены, что не меньше? Это кажется большим промежутком времени.

– Секунда после выстрела. Чуть меньше четырех секунд, чтобы пересечь сцену. Я отсчитывал время, пока не стало ясно, что игру надо остановить. Чуть меньше двух секунд перед занавесом – я все еще считал время. Доля секунды – проход за него.

– Мистер Клэй, – заметила герцогиня, словно спеша подтвердить достоверность слов ее гостя, – обладает непревзойденным чувством сценического времени. Полагаю, прошло именно столько времени, сколько он говорит.

Как бы то ни было, заявление герцогини стало единственным подтверждением, которое Эплби получил от актеров, поскольку все остальные находились за кулисами. Сурового вида человек, сидевший рядом с герцогиней, приложив руку ко лбу, вдруг высказал предположение:

– А как там прибор доктора Банни? Неужели он ничего не записывал?

– Сэр Ричард Нейв… мистер Эплби, – сказал герцог, торопливо представляя их друг другу.

Эплби ухватился за представившуюся возможность:

– Машинка, которая выдала одно из посланий? Она стояла здесь и записывала?

В это время Банни со смешанным чувством гордости и тревоги достал свой черный ящичек.

– Науке, – напыщенно начал он, – никогда не известно, для каких целей…

Нейв бесцеремонно прервал его:

– Цель одна: найти записанный интервал между выстрелом и последующей репликой мистера Боуза «Боже мой!». Нет сомнений, что он хотел позвать герцога.

Мистер Боуз энергично закивал головой. Он хотел позвать герцога. Эплби быстро завладел черным ящичком, хотя не очень-то верил в его «сыскные способности». Затем он стал размышлять.

Любой пробравшийся на заднюю сцену с целью убить Олдирна располагал пятью секундами, чтобы осуществить первую часть отхода – скрыться за занавесами. Но все это время он вполне мог находиться под неусыпным взором мистера Боуза. Мог ли кто-либо, желавший похитить документ, решиться на такое? Эплби казалось, что нет – по крайней мере, не ради такого документа. Можно, конечно, вообразить документ – например, запечатанное письмо с информацией о тяжком преступлении, – который сто́ит добыть таким кровавым и опасным способом. Однако документ государственной важности похищают не в каком-то импульсивном порыве и не из чувства самосохранения. Им почти наверняка овладевают ради чистой наживы или же, что менее вероятно, из-за тщеславия. К тому же, как заметил премьер-министр, привычные к таким делам субъекты не убивают. Конечно, нет, когда есть огромная вероятность того, что их обнаружат. Эплби все больше склонялся к тому, что убийство Олдирна как с точки зрения драмы на сцене, так и с учетом театральных посланий, представляло собой нечто совершенно иное. Шпионская же версия являлась чистой фантазией, порожденной тем фактом, что многие знали, что у покойного имелся важный документ и он охранял его пусть и необычным, но действенным способом.

Глядя на находившихся в зале потрясенных и измученных людей, Эплби сомневался, что любая попытка получить от них что-нибудь значащее посреди ночи увенчается успехом. Здравый смысл и известные на тот момент обстоятельства дела убедили его без лишних церемоний отправить их спать. Однако оставались сомнения, что ниточка в его руках может оказаться далеко не единственной. К тому же он прекрасно осознавал, что его репутация целиком и полностью зависит от дела, о котором через несколько часов заговорит вся Англия. Поэтому он решил вести себя чрезвычайно осторожно, что означало говорить начистоту. Он перебросился парой фраз с герцогом, после чего обратился к присутствовавшим:

– Я собираюсь попросить вас о том, что кто-то сочтет не столь необходимым. Пожалуйста, запомните, что смерть лорда Олдирна неизбежно станет громкой сенсацией. Все случившееся нынче вечером и ночью, включая поведение герцога Хортона и меня лично, вероятно, станет предметом обсуждения и критики со стороны тысяч людей, не наделенных способностью должным образом разобраться в сложном хитросплетении фактов. Они станут задавать банальные вопросы, многие газеты поднимут шумиху вокруг этой трагедии. Исходя из этого – и по другим причинам, – я полагаю, что в интересах всех и каждого подвергнуться стандартной процедуре личного досмотра, прежде чем вы, как хочется верить, вскоре отправитесь отдыхать. Я мог бы обратиться за санкциями к присутствующим здесь официальным лицам, однако надеюсь, что вы проявите благоразумие и понимание.

Речь Эплби имела успех. Кому-то из присутствовавших показалось, что, исполнив эту неприятную формальность, им каким-то образом удастся избежать скандала. Более проницательные пришли в хорошее расположение духа от осознания своей проницательности и от того, что оценили тонкие методы этого молодого полицейского. Протестовал только Банни, но Маллох уверил его – конфиденциально, как ученый ученого, – что в Англии в хорошем обществе никто не возражает против обыска полицией. Питер Марриэт, занятый тем, что пытался вполголоса и с помощью Томми Поттса наконец-то должным образом прочесть партию норвежского капитана, произнес «Послушайте!» скорее заинтригованным, нежели возмущенным тоном. Герцог быстро и несколько рассеянно согласился. Герцогиня же, зная, что очередь за ней, и понимая, что еще не оправилась от потрясения, чтобы действовать быстро и эффективно, прошептала что-то на ухо миссис Терборг. Та тотчас проявила инициативу: если у полиции есть благовоспитанная дама, то трудностей не возникнет.

Достигнув своего, Эплби мягко перешел к следующему пункту:

– Надеюсь, что после вашего выхода из зала никого не потревожат до утра. В артистическом фойе будет находиться констебль, и я попрошу вас перед выходом зайти туда по одному и сообщить ему свое имя и фамилию. Мне нужен список всех присутствующих. И еще. Возможно, кто-то из вас захочет сказать что-то, что он считает необходимым сообщить, но эти данные столь конфиденциального свойства, что знать их надлежит лишь полиции. Надеюсь, вы меня понимаете. Пока смерть лорда Олдирна остается тайной, могут возникнуть подозрения, основанные на неких стечениях обстоятельств и важных наблюдениях. Какими бы они ни являлись, ваш долг – рассказать о них. Скажите об этом констеблю, и я к вашим услугам.

После того, как он этими словами поставил традиционную, но зачастую действенную ловушку, Эплби дал указания констеблям и обратился к герцогу:

– А теперь, сэр, мне необходимо найти сержанта и отсутствующего гостя – того, кто остался охранять комнату лорда Олдирна.

– Ах да, – ответил герцог. – Да-да, Джайлза Готта.

Реакция Эплби была столь бурной, что Стелла Терборг подпрыгнула:

– Джайлза Готта?!

3

– Ну, здравствуйте, – сказал Готт, ничему не удивлявшийся, когда пребывал в волнении.

– Здравствуйте, – ответил Эплби.

Они смотрели друг на друга молча и с глубоким удовлетворением. Сержант Трампет, сведущий в детективных романах, расценил это «противостояние» как некую пристрелку перед схваткой заклятых врагов.

– Я глаз с него не спускал, – тяжелым голосом произнес сержант.

Эплби мрачно кивнул:

– И правильно делали, сержант. Этот Готт до сегодняшнего вечера спланировал немало убийств.

– Да неужели! – воскликнул польщенный сержант, чуть ближе придвигаясь к подозреваемому.

Готт поудобнее устроился в мягком кресле лорда Олдирна.

– Сержант считает, что я, очевидно, являюсь главной фигурой, поскольку только я отбился от стаи. Он проговорился, что следит за третьим бандитом, но на самом деле он неотступно следовал за мной. – Он лениво посмотрел на Эплби. – Зачем ты, мертвый труп, в воинственных доспехах опять идешь в сиянии луны? Скажи, зачем?

Сержант Трампет нахмурился. Эплби вздохнул – он догадывался, о чем тот думал.

– «Предзнаменования», – рассеянно ответил он. – Сержант, на пару слов.

Он вывел своего коллегу из комнаты и вскоре вернулся один.

– Так лучше? – спросил он.

– Инспектор Бакстон, – ответил Готт, – заболел ветрянкой, а инспектор Лукас уехал в отпуск аж в Бридлингтон, где сестра его покойной жены содержит пансион на берегу моря. Я узнал все это от сержанта, пока он не спускал с меня глаз, но в последние полчаса это чертовски надоело… Н-да, здесь беспорядок… Что происходит внизу?

– Досмотр, который наконец позволил увести вашего сержанта. Теперь говорите. Если сможете, превзойдите герцога – а он был совсем неплох.

– По предложению герцога, я поднялся сюда вместе с Джервейсом Криспином. Комната, разумеется, была не заперта. Все вроде бы оставалось на своих местах. Однако Джервейс знал о сейфе – вон там, под гравюрой Уолкота, – и сейф вскрыли. Джервейс вернулся, а я остался охранять и поразмыслить, если бы смог. Вскоре пришел сержант и уселся, чтобы сторожить стражника. В паузах принужденного разговора я пытался размышлять.

– Это хорошо, – заметил Эплби. – И каковы результаты?

– Выстрел связан с постановкой. Его время рассчитано по контексту пьесы. Вам уже сказали о посланиях? Работа кого-то со страстью к театральным эффектам. Мотив – возможно, просто тот же эффект.

– По крайней мере не документы государственной важности?

– Не знаю.

Эплби осматривал сейф. Что-то в голосе его друга заставило его обернуться.

– Джайлз… – начал он, но его прервал вопрос. Он понял, что Готт, несмотря на показное равнодушие, был столь же серьезен, как и он сам.

– Нашли эту чертову бумагу, Джон? Вы забываете, что я не знаю, что произошло внизу. Мне лишь известно, что что-то случилось и что сейф взломан.

– Да, ее нашли. Олдирн не выпускал ее из виду, пусть даже и несколько странным образом. Он засунул ее в какой-то свиток, который, похоже, должен был таскать с собой по ходу пьесы.

– Понимаю. И вы решили, что шпионы – это все вздор?

– Весьма вероятно, что да.

– Сюжет для детектива, где не участвуют господа Эплби и Готт?

– Надеюсь, все куда прозаичнее. Все указывает на дело совершенно иного рода.

– Все, за исключением того, что Элизабет… Дочь герцога… Кстати, Джон, я хочу жениться на ней… Все, за исключением того, что Элизабет и я видели в саду.

– Желаю удачи… Так что вы видели?

Готт рассказал о промелькнувшей в лунном свете фигуре и переброшенном через стену предмете. Эплби покачал головой:

– Думаю, что леди Элизабет делает поспешные выводы, хотя мне известно о прежней активности шпионов в этих краях. Мне кажется, я кое-что знаю о вскрытии сейфа, что может объяснить виденное вами. Если вкратце, то имеются косвенные свидетельства того, что некий медвежатник и специалист по камушкам по кличке Счастливчик Хаттон работал где-то поблизости. То, что вы видели, вполне могло оказаться сообщением Счастливчика со своим соучастником в доме. Не удивлюсь, если обнаружу другие вскрытые сейфы вроде этого и если это не связано со случившейся внизу трагедией. И почему можно исключить шпионскую версию, как вы выразились, в контексте «Гамлета»?

– Действительно, почему? Но вы же верите в то, что, смешивая различные версии, мы пытаемся что-то нащупать?

– Да. Так же, как и сержант. Но сперва расскажите мне о людях, обо всей этой пестрой толпе.

Готт смерил его недовольным взглядом.

– Но я все еще пытаюсь размышлять. А почему вы не руководите досмотром?

– Потому что я надеюсь, что в компании простых и безобидных сельских полисменов кто-то сможет проговориться и дать нам какие-то ниточки, пусть даже и противоречивые. Я на это довольно прозрачно намекнул. Что же до размышлений, думайте по ходу дела.

– Очень хорошо, я расскажу. Я стану говорить, как Марлоу в «Лорде Джиме» Джозефа Конрада, который без труда выдавал сто тысяч слов – на удивление связно – послеобеденной публике, в то время как одну за одной курил сигары.

Во время этого предисловия Готт сбросил домашние туфли актера-короля и расстегнул крахмальный воротник. Затем он перешел к описанию персонажей:

– Если говорить о Конраде, то, надеюсь, вы читали Вудхауса. Если так, то вы поймете, что герцог выступает в роли лорда Эмсворта, помните? Если это его характеристика, то она тут же напомнит вам о бессмертной свинье, императрице Бландинга. Он играет рассеянного простака, и это в какой-то мере забавляет. Весьма очевидно, что роль ему удается, и его конек – первое, что, безусловно, наводит на мысли о том, что в Скамнуме очень многое скрывают.

Герцогиня, которая приходится мне дальней родней, умна, очаровательна и странным образом стремится заполучить меня в зятья. В этом, полагаю, и состоит главная причина постановки «Гамлета» в Скамнум-Корте, а также смерти старика. – Готт сделал паузу. – Олдирн был ее другом и, как я думаю, частью ее прошлого в хорошем смысле слова. На самом деле Олдирн являлся для герцогини тем же, чем я, если не повезет, могу стать для ее дочери. Но это так, между прочим.

В настоящее время Джервейс, как вы, возможно, знаете, является воплощением семейства Криспин. Он много чего контролирует на планете, слишком много. Полагаю, он замешан в темных делишках. Скамнум же, как и всегда, представляет собой лишь витрину Криспинов, включая герцогский титул и все прочее. А герцог играет роль манекена. Он государственный старейшина. Когда общественность выказывает признаки недовольства чем-то, премьер-министр и прочие приезжают сюда и советуются с ним. Скамнум выносится на первую полосу с врезкой фотографии герцога в бриджах – что вызывает воспоминания об императрице – или за письменным столом, работающим над монографией о ловле форели. Это успокаивает, и Англия прочно стоит на ногах. Подобный образ вызывает уважение. Однако мне неизвестно, пользуется ли герцог доверием наших правителей. Джервейс, разумеется, время от времени занимает второстепенный министерский пост, но на этом поприще особо не усердствует.

Кинкрей, он же наследник, натура эксцентричная. Он отправился управлять королевской колонией. Он пишет монографии по рыболовству, соревнуясь с отцом. Затем идет Элизабет. Ей двадцать один год, она серьезна, романтична, практична, ребячлива, зрелая, страстная, отстраненная, ироничная и взбалмошная.

– Совершенно верно, – согласился Эплби. Слушая Готта, он методично осматривал спальню покойного. – Теперь переходите к толпе, – подсказал он.

– Там слишком много народа. Начать по значимости или по алфавиту? Олдирн – его застрелили. Дальше Банни, который жив. О нем мало что можно сказать. Очень похож на вас: такие же полицейские повадки и такой же аналитический ум. Потом Клэй…

– Будет лучше, – перебил его Эплби, – если вы пойдете не по порядку, а выберете тех, кто больше всего подходит под типаж безрассудного убийцы.

– Вы полагаете, что он или она – кто-то из труппы?

Эплби кивнул:

– Убийца прошел на заднюю сцену, почти в упор застрелил Олдирна чуть ли не на глазах у суфлера. Ему повезло, и за пять секунд он сумел скрыться. После чего ему опять несказанно повезло, и он смог отойти еще дальше, не вызывая подозрений. Если это так, то его можно назвать безрассудным авантюристом.

– Однако мне кажется, – заметил Готт, вдруг снова становясь серьезным, – что ни одно из приведенных вами условий не является необходимым.

Эплби прекратил осмотр и сел.

– Объясните, – попросил он.

– Ну что ж, начнем следующим образом. Вы должны тщательно все рассмотреть исходя из наиболее вероятного предположения, прежде чем перейти к менее вероятному. Наиболее вероятный посыл состоит в следующем: убийца подвергает себя как можно меньшему риску, он не безрассуден. Примем это за основу и зададим вопрос. Почему убийца, решив как можно меньше рисковать, выбрал для преступления именно это место и время?

– Действительно, почему?

– Потому, Джон, что он мог предвидеть, что ваши рассуждения станут двигаться на том же уровне, где они начали движение. На уровне в буквальном смысле слова. Вы смотрели вверх, когда стояли на задней сцене?

– Да, – ответил Эплби. – И я вижу, к чему вы клоните. И мне это в голову не пришло. Надеюсь, потому, что там не все сходится.

– Прямо над задней сценой расположена так называемая верхняя сцена. В ней есть люк. А в полутемном углу верхней сцены сидел пожилой господин, писавший картину. Любой лежавший на верхней сцене становился невидимым со стороны публики…

– Не сходится, – повторил Эплби. – Олдирна, как выяснилось, застрелили на уровне пола. Сейчас я почти уверен в этом, и полагаю, что это подтвердится результатами экспертизы. Сомневаюсь, что расстояние превышало два метра – хотя это тоже дело экспертов. – Он посмотрел на Готта и добавил: – Джайлз, у вас есть что-то еще!

– По-моему, да. Я пришел к этому, потому что ставил пьесу. Полагаю, что Олдирна застрелили на том самом месте, поскольку любой сразу станет рассуждать как тот, кто прошел через занавесы на задней сцене. Как безрассудный убийца, по вашим словам, который уже объявил о своем намерении в зловещих посланиях и так далее. Но мне кажется, что есть еще одно «почему». Почему Олдирна застрелили в тот самый момент? Скорее всего потому, что он только что лег, притворившись мертвым, когда Гамлет проткнет занавес. И выстрел, произведенный сверху, когда он лежал, подтвердит предположение, что его застрелили, когда он стоял. Расстояние как раз будет около двух метров.

Наступило недолгое молчание, после чего Эплби улыбнулся.

– Первый раунд за вами, – сказал он.

Затем он встал и продолжил осмотр комнаты.

– Итак, – продолжал Готт, – у вас есть один подозреваемый «наверху». Плюс к этому у вас максимум – дайте-ка посчитать – двадцать семь потенциальных подозреваемых «внутри».

– Двадцать семь, – повторил Эплби. – Прекрасно. – Он рассматривал шляпу-котелок. – Кстати, вы не знаете, Олдирн привез с собой камердинера?

– Не было у него камердинера – ни здесь, ни, как я понимаю, в Лондоне. Он жил очень скромно в служебной квартире. Где-то в Шотландии у него имелся домик. Однако я начинаю рассказывать вам краткие биографии двадцати семи подозреваемых.

Эплби перешел к осмотру гардероба покойного. Процесс представлялся ему довольно важным, поскольку он прервал Готта, рассеянно пошутив:

– Послушайте, Джайлз… А если вы все заодно? Двадцать семь заговорщиков затеяли эту постановку «Гамлета». Но зачем двадцати семи субъектам убивать лорд-канцлера?

– Затем, – печально ответил Готт, – что лорд-канцлер – матерый шантажист, который прячет двадцать семь микропленок с компроматом под париком и накладным лбом… Ну что, готовы слушать?

– А где он прятал оригиналы компромата? – серьезным тоном спросил Эплби, разглядывая старую и полинявшую охотничью шляпу. – Ладно, не обращайте внимания. Я готов.

– Всего присутствовал тридцать один человек. Минус Олдирн – тридцать. Герцогиня и Клэй на главной сцене – двадцать восемь. Старик Коуп, подозреваемый «наверху», если угодно – двадцать семь. Двадцать семь подозреваемых «внутри». Плюс к тому встает вопрос, кто за кого сможет поручиться. Элизабет, Ноэль Гилби, девушка по имени Стелла Терборг и я сможем поручиться друг за друга: мы стояли группой. Я также смогу поручиться за одного из лакеев: я видел его боковым зрением, когда раздался выстрел. Вы также столкнетесь с другими, более или менее подтвержденными алиби, однако вы также обнаружите, что люди окажутся на удивление растерянными и сконфуженными. Отбросим версию о члене Королевской академии художеств, стреляющем сверху. Я не верю в чью-то абсолютную безрассудность. Убийца знал, на что шел. В подобных обстоятельствах кажется невероятным, до какой степени каждый находящийся за пределами сцены замыкается в себе, поскольку актерское мастерство требует удивительной точности даже от самого спокойного любителя. Можно осмелиться предположить, что убийца в деталях знал психологию толпы, вроде этого Нейва или рекламщицы Сэндис.

– Подозрения множатся и опутывают нас, – произнес Эплби. – Нейва я отметил, а рекламщицу еще не успел.

– Не знаю, много ли пользы от моих рассказов о людях, которых вы видели лишь мельком. Однако я собирался сказать нечто о труппе в целом и о попытках что-то нащупать. О труппе у меня сложились два противоречивых мнения. Первое: она особенно умело и искусно подобрана и представляет собой конгломерат, где каждый элемент дополняет друг друга. Второе – боюсь, полностью противоречащее первому, – состоит в том, что с самого начала все действовали друг другу на нервы. А послания… тоже сделали свое дело. Еще слово, и я перейду к таким тонким материям, что покажусь фантазером. Возможно, лучше всего вернуться к утверждению, что все увязывалось с пьесой – самое первое, что я вам сказал. Убийство каким-то образом вплеталось в пьесу, а пьеса в некотором роде переплеталась с труппой. Дело не в том, что мы играли на сцене, хотя это иногда порождает удивительную застенчивость. Я имею в виду особую атмосферу, создавшуюся вокруг именно этой постановки «Гамлета». Мы переносили заключенные в пьесе конфликты за обеденный стол – что-то в этом духе.

– Понимаю, – сказал Эплби. Он не опасался, что у Готта сложится впечатление, будто он невнимательно отнесся к этому сложному объяснению, даже когда он коротко добавил: – Ну что ж, если обратиться к чему-то более конкретному, то, думаю, нет сомнений в том, что наш друг Счастливчик также поприсутствовал здесь. На самом деле я подозреваю, что это его шляпа.

С этими словами он легко ударил по заинтересовавшему его котелку.

– Шляпа Счастливчика? А почему не Олдирна? Вполне респектабельная шляпа, как говорится.

– О, в таких делах Счастливчик чрезвычайно респектабелен. В последний раз, когда я его видел, он выглядел более чем респектабельно и был при шляпе. Это не шляпа Олдирна, потому что она не подходит по размеру. Взгляните на гардероб. Вероятно, она принадлежит Счастливчику, поскольку я видел, что он делал – пытался улизнуть. Когда я несколько часов назад видел его за этим занятием, у него на голове был цилиндр, однако, похожий на складной. Понимаете, Джайлз?

Джайлз понимал, но не совсем.

– Он специализируется на «очистке» больших домов, когда там устраиваются масштабные приемы. Чтобы проникнуть в спальни, лучше всего сойти за слугу. С полдесятка людей, вероятно, привезли с собой камердинеров и камеристок, и некоторые из них совершенно незнакомы здешней обслуге. Темное пальто, соответствующий шарф, аккуратный котелок в руке, походка дворецкого – и Счастливчик вполне мог проникнуть в эту спальню или какую-то другую. Закончив свои делишки, он избавляется от котелка, достает складной цилиндр, который легко спрятать на себе, прячет шарф в карман, расстегивает пальто, под которым надет изящный фрак, после чего начинает вращаться среди изысканной публики, пока его вежливо не попросят удалиться.

Готт вздохнул:

– Вы хорошо изучили повадки своих друзей. Второй раунд за вами. Однако не слишком ли много внимания вы уделяете этим вещам?

– Возможно, это оттого, что слишком много чему приходится уделять внимание. Но версия касательно Счастливчика на данный момент является для меня основной, дабы окончательно исключить шпионский след. Дело в том, что сейф вскрыт профессионалом по ходу его обычной «работы» и безо всякой мысли о секретных документах.

– Да, полагаю, что шпионские страсти исключаются. – Готт вдруг смущенно замолчал. – Однако насколько я помню, есть еще одно упоминание о шпионах помимо того, что мы с Элизабет видели в саду. – Он потер рукой лоб. – Чуть раньше по этому поводу пошутила то ли она, то ли Ноэль. Что Банни – это шпион в черном, на эту мысль навел его черный ящичек. Мы обсуждали много чего темного: шпион в черном, черный ящичек, Черная Рука, темнокожий…

– Это индус, который нашел документ?

– Мистер Боуз. Так это он нашел документ? Любопытно. Он также первым оказался у тела. – Глаза Готта вдруг сузились. – Джон, когда? Когда он его нашел?

– В полночь, – тихо ответил Эплби. – Не забывайте, что их всех досмотрели.

– Через час после убийства! Н-да, надо было кое-что сказать вам прямо с порога, а додумался я до этого лишь сейчас. Досмотрели! Вы не заставили Нейва или Биддла провести небольшую трепанацию – заглянуть им в головы?

– Не тяните, Джайлз.

– У темнокожего память, как фотографическая пластина. Если бы он ухитрился хоть раз прочитать более или менее длинный документ – даже урывками, – полагаю, он запомнил бы его почти дословно.

– Так, значит – чисто теоретически, – на сцену вновь выходят шпионы. – Хоть голос Эплби и звучал скептически, но действовал он решительно.

Он подошел к стоявшему у изголовья кровати телефону. Не успел он протянуть к нему руку, как тот зазвонил. Эплби снял трубку.

– «Предзнаменования», – сказал он, что вызвало недоуменный взгляд Готта. Через несколько секунд он ровным голосом доложил: – Мне известен возможный путь передачи информации, и с большой вероятностью я смогу взять ситуацию под контроль. – Он повесил трубку и повернулся к Готту: – Джайлз, дом можно изолировать от внешнего мира?

– Да. Он построен по прямоугольному принципу. Четырехугольная конструкция с двумя флигелями и террасами со всех сторон, включая служебные помещения. Их все можно осветить.

Эплби снова схватил телефонную трубку.

– Артистическое фойе, пожалуйста… Сержант?.. Досмотр окончен?.. Все разошлись? Сколько у вас людей?.. Хорошо… Сию же секунду пошлите их всех на террасы, пусть патрулируют и зажгут все огни. Если кто-то попытается скрыться, можно применять силу… Да, конечно. – Он быстро отдал еще какие-то распоряжения. – Живей, – после чего повесил трубку.

– «Предзнаменования»? – поинтересовался Готт, не поняв, о чем речь.

– Нечто вроде пароля, как пишут в детективных романах, если там присутствуют шпионы. А они присутствуют – прямо в эпицентре происходящего. Звонил некто Хильферс, большой знаток шпионов. Кто-то из вашей уважаемой публики отпраздновал свое освобождение, послав телеграмму из здешней телефонной будки. Дело закончено, товары скоро доставят. Двусмысленное послание, однако, по словам Хильферса, перехваченное на пути к адресату, личность которого не оставила никаких сомнений в существе дела. Вокруг этого документа и вправду разворачиваются темные делишки. Однако если ваш театр запирается так же прочно, как он построен, то мы на полпути к успеху. А теперь найдем-ка нашего темнокожего друга.

Он прошел к двери и открыл ее. И тут Готт услышал проклятие, которое он никогда раньше не слышал из уст Эплби. Через мгновение ему все стало ясно. Темнокожего друга не надо было далеко искать. Его тело лежало на пороге.

4

Оглядываясь на эту стадию скамнумского дела, Эплби пришлось, отбросив на время служебный долг, размышлять о превратностях человеческих эмоций. Лорд Олдирн погиб на склоне лет, исполненный достоинства и достижений, являясь одним из последних государственных деятелей академической школы, которого Эплби глубоко уважал. Книги, представлявшие собой литературные и теологические опыты покойного, стояли на полках его крохотной квартиры в Вестминстере. И посреди погружающегося в хаос мира имя Олдирна являлось для него, как и для многих других, символом здравого смысла и противления всеобщему упадку. Если герцог Хортон был показным государственным старейшиной, то Олдирн был истинным оплотом империи.

Олдирна убили, и не прошло и часа, как Эплби услышал разговоры о вытекающем из его смерти натиске растерянности и безумия. Казалось, что постановка «Гамлета» в Скамнуме в полной мере отразила иронию судьбы. Что на псевдоелизаветинской сцене Олдирн погиб в разгар настоящей и тяжкой трагедии, погиб, спасая жалкую бумажку, которую, обладая философским складом ума, он рассматривал не более чем средством организации сумасшествия в борьбе с безумием. И все это – жестокое убийство, сопровождавшееся пересудами (досужими, как в большинстве случаев, и все же, возможно, обоснованными) о невообразимой катастрофе, – почти не тронуло Эплби. Как любой полицейский, он временами волновался и работал, словно машина. Он спорил с неожиданно появившимся на сцене Готтом с нарочитой отстраненностью, которую они давно приняли за основу своих отношений. Однако теперь у двери покойного лежало безжизненное тело неизвестного темнокожего, нежданного восточного гостя, вероятного убийцы и источника неприятностей. Эплби, видевший не одну смерть, испытал глубокое потрясение. Побледнев как полотно, он встал и не совсем твердым голосом произнес:

– Еще один мертвец.

Готт отреагировал спокойнее, однако его реакция выразилась в одном-единственном слове: «Кошмар». И тут Эплби понял, что Готт, как бы сдержанно тот себя ни вел, уже многие часы находился в состоянии кошмара. Помимо охватившего всех ужаса у него были свои причины для страданий. Его несчастья случились в доме и, возможно, тем вечером, когда он решил сделать предложение леди Элизабет Криспин.

Через секунду Эплби совладал с собой и решительным тоном произнес:

– На задней сцене стоит сержант. Он должен оставаться там до приезда «Скорой помощи». Остальные внутри. Я хочу, чтобы вы пошли со мной. Джайлз, приведите надежного человека, который мог бы побыть здесь. И врача тоже.

Готт осторожно переступил через тело, распластанное, словно стражник, уснувший у покоев какого-то восточного властителя, и молча пошел по тускло освещенному коридору. Эплби снова наклонился над телом. Не было сомнений, что мистер Боуз мертв: тонкие губы, застывшие в гримасе ужаса, обнажали ровные белые зубы. Блестящая смуглая кожа кое-где пошла серыми пятнами, словно актер начал торопливо смывать грим. Смерть наступила от удара кинжалом под левую лопатку. Орудие убийства все еще угрожающе торчало из раны. Эплби спокойно осмотрел его и быстро обыскал тело. Затем встал и озадаченно пробормотал:

– Я был почти уверен… – Затем он покачал головой: – Нет, слишком расплывчато!

Через минуту вернулся Готт вместе с Ноэлем и Нейвом. Хотя модных психоаналитиков нечасто по два раза за ночь вызывают на осмотр трупов, раздражение Нейва выражалось лишь в видимой непосвященным наблюдателям озабоченности. Он долго осматривал тело, чуть ли не минуту. Выпрямившись, он сказал:

– Он мертв. Убит сразу ударом сзади.

– Удар профессиональный?

Нейв снова перевел взгляд на кинжал.

– Возможно, что и профессиональный, – мрачно ответил он, – или убийце просто повезло. – После недолгого молчания он добавил: – Мне побыть здесь… или что-то передать?

Эплби покачал головой:

– Нет никакой пользы от того, что вы останетесь. Какое-то время здесь побудет мистер Гилби.

Нейв осторожно – возможно, со скрытым сочувствием – взглянул на Ноэля, выглядевшего по-мальчишески напуганным. Затем он кивнул и ушел. Ноэль твердым взглядом посмотрел на тело. Ему было жаль мистера Боуза, и он хотел выразить свое сожаление. Однако робкая попытка сделать это оказалась несостоятельной, и он решил, что лучше всего быть деловитым:

– Мистер Эплби, ему обязательно здесь лежать? Может, лучше перенести его в спальню? Комнаты рядом заняты… и могут появиться дамы.

Эплби кивнул:

– Тело можно перенести. Убили его не здесь.

Вместе с Готтом они подхватили тело, оказавшееся на редкость легким, и внесли его в комнату лорда Олдирна. На мгновение они замялись.

– На кровать, – сказал Ноэль, в голосе которого вдруг прозвучала вескость, свойственная обитателям Скамнума. Он отбросил покрывало, после чего труп положили лицом вниз. Ноэль приподнял уголок покрывала.

– Оно ничего… не сотрет с ножа?

Эплби помотал головой, после чего тело накрыли. Какое-то мгновение они смотрели на жутковатую пирамидку, возвышавшуюся над рукояткой. Затем Ноэль высказал еще одну здравую мысль:

– Этот кинжал… не знаю, известно ли вам… он висел вместе с другим оружием на стене рядом с… комнатой темнокожего. По-моему, французский средневековой работы.

– А его комната по соседству? – спросил Эплби.

– Да нет же. Она далеко, надо пару раз свернуть за угол.

– А эти комнаты почти все заняты?

– Да. После досмотра большинство людей сразу отправились спать. По крайней мере, разошлись по комнатам. Однако кое-кто остался, чтобы поболтать.

Эплби недоуменно покачал головой, чего, как вдруг подумал Ноэль, никогда не позволяли себе сыщики в романах Готта. Затем, словно прочитав мысли Ноэля, он улыбнулся:

– Действительно, веками освященная сцена, в которой ничего не сходится!

Его голос тут же сделался твердым:

– Мы не можем тратить время на досужие рассуждения, Джайлз. Вокруг нас разворачиваются события, подчиняясь некой безумной логике. Пойдемте. – Он подошел к двери и обернулся к Ноэлю: – Мистер Гилби, если вы не возражаете, побудьте здесь с часок.

– Я не засну, – сухо ответил Ноэль. – Не хлопайте дверью.

В коридоре Эплби остановился.

– Его убили не там, где он лежал. Мы бы услышали вскрик или стук падающего тела. – Пройдя метров десять, он тихо продолжил: – Мы вскоре выясним, где же его убили. Вот досюда тянется кровавый след, по которому мы пойдем. Но тут он прерывается, и я уверен, что здесь тело просто подняли, пронесли последние метров шесть и положили у порога комнаты Олдирна – и нашей тоже. Теперь идемте по следу, который, возможно, приведет нас в его комнату.

– Какой здесь устрашающий размах, – рассеянно ответил Готт.

Они шли по коридору шириной метров пять с половиной, по центру которого на темном паркете лежал однотонный кремовый ковер метра два в ширину.

– А вот кто-то не устрашился и не побоялся устроить беспорядок.

Эплби не отрываясь смотрел на ковер, на две хорошо заметные бороздки, оставшиеся в толстом ворсе от пяток убитого, и на цепочку из сворачивавшихся сгустков крови.

– Видите, Джайлз, как улики указывают на разные факторы. Демонстрация силы…

Готт вздрогнул, обведя рукой простиравшееся по обе стороны от них величие Скамнума: вереницы покрытых лаком темных панелей, смотревшихся элегантно, но немного суховато, сиявших отблеском богатой и тонкой отделки. Все свидетельствовало о спокойствии и основательности, о величии властей предержащих.

– Мы оскорбили королевский призрак,

Мы удержать его хотели силой.

Вы тоже попадаете под влияние пьесы, Джон. Вот комната Боуза.

В комнате мистера Боуза господствующее положение занимало полотно Гогена, что было поразительно и в то же время уместно. На нем темные фигуры людей склонялись в плывущем мареве, горячие, густые краски, казалось, обдавали тропическим жаром холодное серо-зеленое убранство комнаты. Ярко-зеленый ковер был забрызган кровью, словно туда с картины вывалились огненно-красные плоды манго, которые потом растоптали ногами. Готт вдруг сел, словно его ударили под дых.

– Это комната Элизабет, – произнес он. – Она переселилась в другое место, когда приехала вся эта толпа. Иногда даже в Скамнуме не хватает места. – Затем он с горечью сказал примерно то же, что Эплби подумал в машине премьер-министра: – «Смерть в Скамнум-Корте!»

Эплби, успевший начать беглый осмотр, остановился.

– Что-что?

– Это какая-то изощренная шутка. Возможно, кто-то изощренно шутит… Скамнум.

– Скамнум? – недоуменно нахмурился Эплби. – По-латыни «скамья» или «лавка»?

– Да. Его так дерзко назвали в честь ростовщического прилавка старого Роджера Криппена. Но это такое же слово, как все остальные.

Эплби покачал головой.

– Неразбериха, Джон. Бога ради, давайте хоть что-нибудь делать!

Эплби чуть было не осадил его, но вместо этого тихо произнес:

– Давайте-ка взглянем на письменный стол.

Стол изящной работы восемнадцатого века стоял почти вплотную к стене под зашторенным окном. Рядом с ним на полу валялся перевернутый стул красного дерева с низкой спинкой. Эплби посмотрел на дверь, через которую они вошли, а затем на другую дверь в боковой стене. Готт следил за его взглядом.

– По-моему, там ванная, переделанная из гардеробной, где есть еще одна дверь, выходящая прямо в коридор. – Он быстро пересек комнату, исчез и тотчас вернулся. – Да, именно так.

– Так, значит, вот как он вошел. Прошел через дверь в ванной, после чего ему оставалось сделать пару шагов – и ударить. А нанес он удар, когда темнокожий…

– Что-то писал! – тихо закончил Готт.

Они уставились на узкую столешницу письменного стола. В углу лежала авторучка, рядом с которой расплылось чернильное пятно, говорившее о том, что ручка внезапно выпала из руки. Бумага с гербом Скамнума лежала нетронутой. Значит, мистер Боуз писал на обычной бумаге. Из небольшой стопки было впопыхах вырвано несколько страниц. Верхний лист сиял чистотой, но все же Эплби взял стопку в руки и внимательно ее изучил.

– Если все так, как представляется, – сказал он, – то нас обоих переиграли. Меня обвели вокруг пальца как полицейского, а вас одурачили как беллетриста. Джайлз, поищите на полу окурок экзотической сигареты или случайно оброненного жука-скарабея.

С этими словами Эплби начал ползать по полу в поисках чего-то вполне конкретного. Готт же воззрился на потолок.

– Маленький Боуз, он же агент А, убивает Олдирна, хватает проклятую бумагу, пытается запомнить ее содержание, а затем «обнаруживает» ее. Как только заканчивается досмотр, он идет к себе в комнату и переносит ее содержание на бумагу. Затем неизвестный, он же противодействующий агент Б, убивает Боуза… – Он закрыл лицо руками. – Джон, это не так уж невозможно, это даже вполне вероятно просто потому, что это все абсурдно. Этот документ абсурден сам по себе. И тем не менее он существует, и трезвые головы в Лондоне ломают над ним голову. Полагаю, что в игру вовлечено великое множество мерзавцев, и если Боуз один из них, то вполне возможно, что его убил и ограбил другой такой же негодяй.

– И все же, – заметил Эплби, – что-то вам подсказывает, что смерть Олдирна является главным образом частью театрального эффекта и таинственно связана с «Гамлетом». Что вы все-таки думаете об этом Боузе? Он сейчас центральная фигура. Опишите его.

Готт заходил по комнате, огибая участок между письменным столом и дверьми.

– Он был очарователен, как большинство находок герцогини. Полагаю, нет ничего проще, чем найти очаровательного и неземного темнокожего. И сам процесс, возможно, состоит в том, что сам очаровываешься. Если бы мне выпало говорить о нем на Страшном суде, я бы сразу же причислил его к святым, хотя он нашел бы их веру и ритуалы абсурдными. Однако каждый судит в меру своих способностей. Этот маленький человек был слишком далек от нас…

– Именно так, – ответил Эплби.

Он отодвинул штору, открыл окно в летнюю ночь и высунулся наружу. Прямо под ним простиралась ярко освещенная терраса, которую патрулировали два констебля. Эплби отошел от окна, запер дверь ванной, взял в руки стопку писчей бумаги и направился к входной двери. Затем он остановился, чтобы поделиться своими мыслями:

– Если содержание документа действительно стало известно от Боуза некоему иному лицу, то я почти что на лопатках, и никакая армия констеблей мне не поможет.

Он открыл дверь и вставил ключ с другой стороны.

– Идемте, Джайлз. Еще есть надежда. У нас есть результаты осмотра тела Боуза, и у нас есть герцогиня. Я обещал людям больше не тревожить их нынче ночью, но вы все равно должны меня к ней проводить. Сейчас же.

Тем не менее Эплби задержался в дверях, пристально глядя на дальнюю стену. Готт с изумлением понял, что даже сейчас, в переломный для своей карьеры момент, его друг достаточно ненавязчиво решил должным образом оценить великий шедевр живописи. И поэтому он воодушевился.

Эплби осторожно запер дверь комнаты, некогда принадлежавшей леди Элизабет Криспин. Теперь там оставался призрак, темная тень, которая станет парить перед этим зыбким вместилищем экваториальной листвы, перед наполовину сочувственными взглядами сверкающих глаз, перед ветвями, чем-то напоминающими смуглые блестящие руки.

5

Эплби показалось, что передвижения по ночному Скамнуму чем-то напоминали прогулки во сне по чудовищно разросшемуся номеру иллюстрированного журнала для богатых землевладельцев. Огромные кубические пространства, почему-то лишившиеся функции – это комнаты или проходы? – проплывали мимо в полутьме в сопровождении доносившихся откуда-то прерывистых музыкальных отрывков, то принимавших стройную форму, то исчезавших, тем самым давая свободу воображению. Тут и там в неясном свете виднелись картины. На этом этаже стены украшали пастельные копии фамильных портретов: мужчины, чересчур крепкие для хрупкой фактуры, куда их перенесли, дамы, произвольно наделенные несколько тяжеловесными чертами Анны, в платьях с глубокими вырезами над едва обозначенной грудью. Объекты меняли свои очертания и размеры, словно в гипнотическом трансе. Стоявший вдали низенький стул превращался в бесцельно брошенный рояль. Протянутая к дверной ручке рука проходила сквозь воздух. Сама же дверь оказывалась огромным порталом в десяти шагах. Эплби попытался вообразить себя дома в этом громадном строении, но это ему никак не удавалось. Его преследовало навязчивое впечатление, что он находится в картинной галерее или в музее, где экспонаты размещены таким образом, что каждый из них обладал своим собственным пространством, дабы заявить о своей целостности и неповторимости. Он вспомнил величественные дворцы, теперь в большинстве своем пустовавшие, которые, словно по мановению руки, выросли по всей Европе в восемнадцатом веке. Он знал, что Скамнум окажется иным. Утром он предстанет как жилище – пусть и помпезное – английского джентльмена, знакомое ему. Однако теперь он представлял собой не столько жилую постройку, сколько воображаемый символ долгих веков властвования, фантазию, созданную из десятка тысяч домиков, давно исчезнувших с лица земли.

Так размышлял Эплби, ведомый Готтом по Скамнуму в поисках герцогини Хортон. В результате ночного путешествия он стал воспринимать окружающее таким образом, что не удивился бы, если бы герцогиня – за которой он достаточно внимательно наблюдал в зале – оказалась дамой, сидевшей в палатке герцога Мальборо или пившей шоколад с Болингброком в уединенном уголке имения Шантелу в Турени.

Герцогиня еще не ложилась. Она писала письма в своих небольших апартаментах, которые обставила по своему вкусу как мастерскую в стиле Ванбру, бережно украсив ее разнокалиберными фотографиями, которые среди наиболее утонченных представителей среднего класса, как вдруг подумал Готт, уже не считались комильфо. Герцогиня указала на два не очень удобных низких креслица, внимательно посмотрела на Эплби и отложила ручку.

– Я написала двенадцать из двадцати писем, – сказала она, быстро посчитав их. – Мы не станем больше принимать до отъезда в Шотландию, и людям надо об этом сообщить. Я уже двенадцать раз использовала однотипную формулировку, и на двадцатом, вероятно, расплачусь. Было бы легче, если бы можно было внушением превратить себя в плаксу. Однако это хорошо, когда есть чем заняться.

– А что Элизабет? – спросил Готт.

– Надеюсь, она спит. Когда она вернулась к себе, с ее горничной случилась истерика. Элизабет успокоила ее, уложила в кровать, а потом сама легла спать. – Герцогиня повернулась к Эплби: – Вы виделись с герцогом еще раз?

– Нет, сударыня.

Герцогиня улыбнулась ему ласковой улыбкой, как бы банально это ни звучало.

– Боюсь, он не очень активно станет участвовать в охоте, куда менее деятельно в поисках убийцы Йэна, чем если бы жертвой оказался просто какой-то его знакомый. Все было иначе, когда он думал, что на карту поставлена государственная тайна – эта бумага. Я не могу этого объяснить, тому причиной его особенное представление о добре и зле. Полагаю, дело в том, что есть люди, которые при виде злодейства замкнутся в себе и станут равнодушно и безучастно взирать на разверзающуюся перед ними бездну. Это своего рода фатализм перед лицом угрожающей тебе опасности. – Герцогиня вздохнула. – Тедди – это Гамлет. Вот почему ему так удался Клавдий на сцене: маска и образ.

В ее словах мелькнуло то, что когда-то сделало Анну Диллон не просто сиявшей в эдвардианских салонах красавицей. Это завораживало и брало за душу, однако зачем это было высказано? Эплби не стал об этом размышлять, однако ответ, возможно, заключался в том, что герцогиня обладала природным даром устанавливать доверительные отношения с людьми. Она сразу определила, что Эплби по складу характера является таким человеком, с которым лучше всего вести себя естественно и оставаться самим собой.

– Очень надеюсь, – закончила она, – что я смогу вам помочь. Я не принц Гамлет.

Она вздрогнула. Ей удалось, как полагал Готт, представить последнюю иносказательную фразу как прием, которым она овладела в результате долгого знакомства с лордом Олдирном.

Эплби узнал цитату, но остался в неведении о причине дрожи. Он сразу перешел к делу. И подобный переход, возможно, указывал на то, что герцогиня установила между ними нужную ей дистанцию.

– Вы можете помочь немедленно, рассказав мне о мистере Боузе. Должен вас огорчить, но он тоже убит.

Несколько мгновений герцогиня сидела молча и неподвижно. Затем стало ясно, что если она не плакала, то это вовсе не значило, что она не переживала. Глаза ее сверкнули.

– Это ужасно! – воскликнула она. – Просто ужасно! – Затем взяла себя в руки и тихо добавила: – Но, мистер Эплби, это значит… маньяк? Опасность еще не миновала? У вас компетентные люди? И где это произошло… и когда?

Эплби ответил, тщательно подбирая слова:

– Не думаю, что мистера Боуза убили в порыве безумия и без всякой причины. Его убили ударом кинжала в его спальне не более получаса назад.

Герцогиня подумала то же, что и Готт.

– В комнате Элизабет!

– Мне настоятельно необходимо – чрезвычайно необходимо, вот почему я вас потревожил, – чтобы вы рассказали о своем знакомстве с мистером Боузом. В деталях и с самого начала. Вас не очень затруднит сделать это сейчас? С вашего разрешения, я до поры воздержусь от объяснения касательно важности этой информации.

– Вы просите чуть ли не повесть вам изложить. – Вероятно, несмотря на душевные страдания, в голосе герцогини слышался энтузиазм, поскольку она обожала всякие истории. – Однако я стану говорить как можно короче. Скажите мне, если я упущу что-нибудь важное.

Впервые я встретила его в Британском музее. Понимаете, Невиль – это мой сын, который сейчас за границей, – интересуется рыбами. – Герцогиня сделала довольно красноречивую паузу, словно заявляя, что рыбы – прекрасный объект для увлечения. – И я часто разыскиваю там кое-что для него. Но пару лет назад он ввязался в дискуссию в каком-то журнале «Вопросы ихтиологии и тропической океанографии». Джайлз, вам это, очевидно, знакомо.

Герцогиня безгранично верила в энциклопедические познания окружавших ее людей науки.

– Так вот, когда мы приезжали в Лондон, я иногда ходила в Британский музей и искала что-то для сына. С самого начала я заметила мистера Боуза. В читальном зале много странных людей: знаете ли, в сандалиях, бородатых старцев в похожих на сутаны халатах и взбалмошных женщин, ищущих высшее знание. Так что любой, кто скорее примечателен, нежели странен, сразу бросается мне в глаза. А мистер Боуз, конечно же, был примечателен. Он то и дело ходил по залу, смущенный и какой-то потерянный. Не знаю точно, над чем он работал, но мне кажется, что его труд представлялся ему весьма таинственным – чем-то вроде ритуала, который наконец раскроет ему секрет удивительного и полного тревог западного мира. Когда на него смотришь, читальный зал представляется неким храмом. И, как вы узнаете, он сам считал его храмом.

Герцогиня нерешительно умолкла, словно сомневаясь в уместности подобных экскурсов в прошлое в три часа ночи.

– Но вам ведь это не нужно?

– Пожалуйста, продолжайте, как можете, ничего не упуская.

– Он большей частью работал в небольшой комнате за читальным залом, где выдают старинные книги. Там не очень просторно, почти как в обычной библиотеке вроде той, что здесь у нас.

Готт, который сам часто работал в огромном архивном зале «за читальным залом» и в библиотеке Скамнума, улыбнулся этому замечанию, но герцогиня продолжила, не обратив на это внимания:

– Иногда я сама туда заходила, чтобы взглянуть на большие монографии, для которых нужен отдельный стол, чтобы их открыть. Там была огромная и прекрасно изданная книга некоего Блоха с дивными гравюрами, изображавшими совершенно невероятные существа. И вот однажды я, как дура, попыталась сама отнести ее от стола к конторке библиотекаря. И, разумеется, я ее уронила – два огромных тома! Просто ужас какой-то! Там есть хранитель, который сидит на возвышении за чем-то вроде кафедры. Так вот, он перестал писать, надел еще одни очки и уставился на меня. А старый господин с бутоньерками в петлице встал и начал тихо расхаживать из угла в угол, горестно воздевая руки к небу. Полагаю, я сбила его с очень важной мысли. Мне никогда не было так плохо с тех пор, когда я совершила глупейшую ошибку, навещая Элизабет в Челтенхеме.

Она с явным усилием подавила желание рассказать об этом случае и продолжала:

– Там сидел профессор Маллох, и он стал осторожно приближаться ко мне. Но этот маленький темнокожий человек опередил его, поднял Блоха – хотя я уверена, что тот весил для него слишком много – и отнес его к конторке. После этого я считала себя вправе познакомиться с ним, если возможно. Мне он показался интересным человеком.

Герцогиня улыбнулась, упомянув об этой слабой струнке своего характера.

– К сожалению, другие подумали то же самое. Как я узнала позже, одна из искательниц высшего знания пригласила его на чай и приготовила комнату с убранством в лиловых тонах – кажется, с ароматическими палочками – и позвала своих друзей, дабы приобщиться к таинствам. Так что естественно, что он довольно сильно стеснялся. Потом я как-то раз прихватила с собой бутерброды, подумав, что так приятно съесть их, сидя на ступенях, как в прежние времена, когда мы с отцом на целый день отправлялись смотреть скульптуры и статуи. Вы знаете, как люди сидят на ступенях, под портиком и колоннадой и кормят голубей. Так вот, я заметила мистера Боуза, и мне показалось, что ему очень хотелось покормить голубей. У него был с собой небольшой пакет с бутербродами, и несколько раз он было решался бросить что-то голубям, но потом раздумывал. Я подошла к нему и, боюсь, слишком примитивно истолковала его действия. На самом деле я подумала, что он взял с собой слишком мало еды и колебался, съесть ли ее самому или поделиться с птицами. Тогда я сказала, почти как дура: «У меня с собой слишком много, давайте покормим голубей». Он ужасно расстроился, что ему пришлось возражать, и пустился в пространные объяснения. Он рассматривал музей как священное место и считал голубей священными птицами. И он верил, что искательницы высшего знания, сидевшие рядом и бросавшие крошки, исполняют некий обряд, заботясь о них. Поскольку этот ритуал не относился к его собственным, он сильно сомневался в уместности участия в нем, хотя ему и хотелось покормить голубей. Он сказал, что ему придется посоветоваться с отцом, который время от времени давал ему наставления, необходимые для жизни в западном мире.

– Как с яйцом! – откликнулся Готт. – Помните? Когда наступит зима, у него есть разрешение отца съесть яйцо, если это нужно для здоровья.

Герцогиня кивнула.

– А потом он мне очень просто рассказал о кастовой системе и о своей семье – как оказалось, очень древнем роде землевладельцев, – и, наконец, он сказал, что я напоминаю ему мать. И тогда я ощутила жуткий триумф коллекционера, несомненно, почти как миссис Лео Хантер, когда та завладела экзотическим графом Смориторком. Но я ошиблась. После этого мистер Боуз доставил мне много хлопот.

– Вы хотите сказать, – предположил Эплби, – что вам было трудно… поддерживать знакомство?

Герцогиня капризно приподняла бровь.

– Не то чтобы я ему докучала, мистер Эплби, я и не пыталась этого делать. Полагаю, он был расположен ко мне и всегда радовался, когда мы встречались, и он очень много говорил, словно я действительно его мать. Но после он как-то замыкался в себе, и мне приходилось начинать все сначала. Он узнал, что я, по его словам, супруга раджи, и, возможно, считал, что инициатива должна принадлежать мне. Так что знакомство развивалось медленно и трудно. Понимаете, я не хотела запирать его в комнате с лиловыми занавесками и всякими благовониями.

Но как-то днем мы наконец укрепили нашу дружбу в кондитерской Румпельмайера. В то время мне казалось трагичным, что его, так сказать, ахиллесовой пятой являлся его желудок. Это произошло, когда я познакомила его с раем сладостей, особенно, Джайлз, с обсахаренными орехами, которые Элизабет так полюбила в Вене. Тогда-то он наконец открыл мне свое сердце. – Герцогиня умолкла. – Но сейчас речь не о его сердце. Так вот, даже потом мне стоило огромного труда уговорить его приехать сюда и немного погостить. И приехал он навстречу своей смерти. Сейчас мне кажется, что я слишком назойливо лезла ему в душу. По-моему, ему здесь нравилось, и я пригласила его потому, что знала, что ему здесь понравится. Но теперь…

Герцогиня, несмотря на свой оживленный рассказ, явно утомилась и огромными усилиями сдерживала смятение чувств. Эплби поднялся.

– Вы сказали мне все, что я хотел услышать. Теперь позвольте откланяться. Счет, возможно, идет на минуты.

– Тогда ступайте немедленно. Слуги будут в вашем распоряжении всю ночь, они принесут кофе и все, что прикажете. Кто-то останется дежурить на телефонном коммутаторе, без малейших колебаний будите любого. А теперь я закончу письма.

Герцогиня, видя, что Эплби не хочет больше тратить на нее время, дала понять, что аудиенция окончена.

– Теперь… на террасу.

Эплби, казалось, глубоко задумался, когда они с Готтом спускались по широкой лестнице. Вскоре он встрепенулся:

– Это никак не улучшает положение. Как вы думаете, Джайлз?

– Еще раз повторю, что шпионы – это миф. Боуз никакой не шпион. Это не та история, где шпион втирается в доверие и проникает в дом.

– Совершенно верно. Именно это я и хотел услышать: что герцогиня набивалась в друзья к Боузу, а не наоборот. И знаете, мы чувствовали, что Боуз ни при чем, когда осторожно переносили его тело на кровать Олдирна.

Готт вздохнул, как показалось, облегченно.

– Не восточный коврик у ванной, – и, не потрудившись объясниться, закончил: – Я рад.

– И мы узнали, почему его убили.

– Да. – Готт не обладал талантом сыграть роль доктора Ватсона. – Он собирался послать отцу – за тысячи километров отсюда – подробное изложение обстоятельств убийства и попросить его совета. Но ведь это на грани бреда.

Эплби покачал головой:

– Не бреда. Всего лишь, как мы сказали, на грани возможного. Мне казалось, что он уклонился от ответа на мой вопрос. По-моему, он вряд ли соврал бы мне в глаза. Подозреваю, что мы для него так и остались странными людьми, несмотря на все его труды в Британском музее. Он не был уверен, что я осознал, что главное в свершившемся факте – некое злодейство. Теперь, Джайлз, вообразите себя во дворце раджи в мире, управляемом раджами. Вы смотрите сквозь занавес в разгар некоего безумного действа и видите, как А убивает Б. Мне кажется, вы засомневаетесь. И мистер Боуз, возможно, столкнулся с фундаментальным философским конфликтом наподобие того, что герцогиня приписывает герцогу, но куда более масштабным. Чем и как нужно реагировать на какое-то конкретное зло, если ты в гостях? И так далее. Если его кодекс поведения требовал спрашивать разрешения отца, чтобы покормить голубей или съесть яйцо, то можно себе вообразить, что он ринется за советом, став свидетелем кровопролития. Поэтому убийца, знавший, что Боуз его видел, воспользовался этой возможностью.

– И Боуз ничего не запоминал. Это все мои фантазии литератора. А шпионы – это миф.

Они вышли на террасу и наткнулись на констебля. Тот узнал Эплби и отдал ему честь:

– Ваши фотографы в театре, сэр, на маленькой сцене с сержантом. Приехала «Скорая помощь», и мы отослали ее во двор. Кроме этого – никаких происшествий, сэр.

Они прошли по широкой верхней террасе и обернулись, чтобы взглянуть на дом. Он возвышался перед ними каменной громадой, окруженный огнями, словно океанский лайнер, выплывающий из мрака ночи. Круговое освещение делало террасы похожими на погруженные в пену. Однако Готт, глядевший на мерную поступь патрульных полицейских, представил себе совсем другой образ.

– Площадка перед замком, – сказал он. – Неслышная стража… кругом тишина… Пьеса все никак нас не отпустит.

Эплби внезапно рассмеялся:

– «Гамлет»? Банальный шпионский роман. Воплощенный на сцене бог знает с какой изощренностью.

Они обошли почти весь Скамнум, проверяя посты, прежде чем он заговорил снова.

– Возможно, я опоздал с постановкой охраны, – произнес он, – и все уже кончено. Или же я, вероятно, проигрываю игру прямо сейчас из-за недостаточной гибкости ума. Джайлз, вы разбираетесь в радио?

Готт воскликнул:

– Оно сюда не вписывается… это чушь! Мы столкнулись с чьим-то личным безумным порывом.

Эплби покачал головой:

– Вы забываете…

Он осекся, внимательно посмотрел в темноту, а затем снова на дом, переводя взгляд с возвышенности Хортон-Хилл на громаду Скамнума.

– Вы видите какой-нибудь свет или мерцание на холме?

Он подозвал сержанта – усадьба к тому времени, казалось, кишела полицией – и быстро о чем-то его спросил.

– Мы подумали об этом, сэр, – спокойно, но не без гордости ответил тот. – По всему периметру здания наши люди, которые наблюдают за домом, а сидящие на крыше осматривают окрестности. Если они заметят какие-то мигающие огни, они сразу доложат.

Эплби отвел Готта на несколько шагов в сторону и издал вздох облегчения.

– И после этого герцог считает, что полицию графства нужно нейтрализовать? Возможно, она не так энергично ловит браконьеров. Однако может статься, что мы опоздали. Теперь вернемся-ка на вашу площадку.

– Не слишком ли вы увлекаетесь версией об этом вашем телефонном друге? Его рапорт стоит особняком среди остальных показаний, и я подозреваю, что подобного рода субъекты чаще ошибаются, нежели попадают в цель.

– Несомненно. Почитайте непредвзятые свидетельства о шпионаже, и вы увидите, что ключевое слово там – путаница. И я не сомневаюсь, что если Олдирна выслеживали с целью ограбления, а потом произошло убийство, сидевший среди публики шпион мог прийти к выводу, что его друзья действовали чересчур решительно, и поторопился доложить об успехе из первой попавшейся телефонной будки. В действительности смерть Олдирна могла быть, как вы говорите, частным делом, и документ там ни при чем. Однако я не могу рисковать. Поэтому вернемся в театр. – Он посмотрел на часы. – Уже три.

6

Через ведущую в зал дверь, распахнутую смущенным и бесстрастным констеблем, доносилась сердитая перебранка.

– Гамлет и Лаэрт, – сказал Готт, – ссорящиеся у могилы Офелии.

Открывшееся перед ними зрелище и впрямь напоминало ссору в пьесе. Доктор Биддл и сэр Ричард Нейв, не обращая внимания на нерешительные взгляды находившегося в дальнем углу другого констебля, стояли прямо посреди главной сцены в ярком свете все еще горевших дуговых ламп и выказывали друг другу взаимную неприязнь.

– Явно локализованная форма! – горланил Нейв. Столь спокойный недавно рядом с мертвыми телами, он дрожал, словно бегун на старте. – Леонтиаз костный…

– Леонтиаз раскосый! – Доктор Биддл, всегда казавшийся приятным пожилым господином, едва не пританцовывал от охватившего его негодования. – Простая, генерализованная болезнь Педжета! Это же ясно как божий день! Если мечтатели с Харли-стрит…

– Сэр! – грохотал Нейв. – Вы переходите всякие границы!

Эплби легонько подтолкнул Готта вперед.

– Это у них называется консультацией, вне всякого сомнения, – пробормотал он. – Однако из-за кого столь живой интерес к диагностическим деталям?

Когда Эплби прибегал к сарказму, это всегда являлось признаком гнева. Зрелище и вправду было скорее вульгарным, нежели смешным. Всего в нескольких метрах от них, за занавесом на задней сцене, откуда доносился приглушенный гул голосов, лежало тело лорда Олдирна с пулей в сердце, окруженное полицейскими фотографами. В подобной ситуации высокие слова являлись ярким доказательством хорошо знакомого Эплби явления, когда потрясение от смерти самым причудливым образом размывало и трансформировало реакцию людей на нее. Однако теперь обе конфликтующие стороны попытались взять себя в руки, и Нейв обратился к Эплби более или менее спокойным голосом:

– Доктор Биддл, являющийся судебно-медицинским экспертом, оказал мне честь, позволив поставить мою подпись под предварительным заключением, которое, по-видимому, необходимо подписать до переноса тела. Вот зачем мы здесь. Однако доктор Биддл, как я понимаю, предложил также внести вклад в медицинскую науку.

Его тон явно намекал на то, что провинциальные врачи – пусть даже лечившие герцогов – обычно не привносят вклада в науку, и это замечание снова чуть не вывело Биддла из себя. Он всего лишь нахмурился, но гнев не проходил, и, очевидно, он собирался выместить его на полиции.

– Я хочу сказать, – воинственно заявил Биддл, – что вам следовало бы сразу же справиться у меня касательно причин смерти.

– Причина смерти! – ответил Эплби с искренним недоумением. – Вот так да! Разновидность смерти, если угодно. Самоубийство. Я убежден, что лорд Олдирн совершил самоубийство и что данное интенсивное полицейское расследование излишне и… весьма неуместно.

– Самоубийство… излишне… неуместно! – растерянно отозвался Нейв, и на какое-то мгновение он показался даже злее, чем раньше. Было ли это, подумал Эплби, достаточно обычным проявлением раздражения одаренного человека в присутствии осла-коллеги? И был ли Биддл ослом?

Биддл продолжил решительным тоном:

– Самоубийство, говорю вам. Лорд Олдирн был больным человеком, на самом деле он умирал. Он страдал от не очень распространенной, но, тем не менее, безошибочно… – Он бросил ядовитый взгляд на Нейва. – Безошибочно диагностируемой болезни, которая неизбежно ведет к смерти. И он выбрал быстрый исход.

Эплби посмотрел на Нейва:

– Вы не согласны с тем, что он был смертельно болен?

– Разумеется, согласен. Однако ясно…

Эплби мягко прервал его:

– Как я понимаю, вы обсуждали медицинские тонкости, когда мы вошли. Но скажите, доктор Биддл, у вас есть какие-либо причины полагать, почему лорд Олдирн выбрал для своего деяния столь… необычный антураж?

– Он обладал чертовски странным характером, – огрызнулся Биддл.

И тут Эплби на мгновение показалось, что за компетентным и доброжелательным, пусть и расстроенным, старым врачом скрывается зеленый студент, которому непонятны сложные суждения.

Нейв сухо произнес:

– И поэтому… если это самоубийство… другие, очевидно, тоже… чертовски странно. Кто-то, например, взял револьвер и смеха ради спрятал его в череп Йорика…

Эплби резко повернулся к нему:

– А вы откуда это знаете?

Нейв слегка удивился:

– Мне герцог сказал… сударь мой!

Он повернулся к Биддлу:

– В ваш череп, между прочим, доктор Биддл. А затем этот кто-то или некто еще проникся духом трагедии и вонзил нож в несчастного индуса.

Он учтиво перевел взгляд с изумленного Биддла на Эплби.

– Доктор Биддл и я столь увлеклись научной полемикой, что я совсем забыл ему сказать. Кто-то убил мистера Боуза ударом кинжала в сердце. И я пришел к заключению, хоть и являюсь специалистом по душевным болезням, что в результате этого наступила смерть.

Биддл, явно потрясенный услышанным и заново подстегнутый иронией Нейва, снова обрушился на полицию:

– Если произошла еще одна смерть, следовало немедленно послать за мной. Я поговорю об этом со старшим констеблем. И я хочу знать, задержат ли меня до утра: меня уведомили, что мне приготовлена спальня. Мне не нужна спальня! Я хочу отправиться домой! Я требую! Меня ждут больные. Я даже не знаю, какие могли быть срочные вызовы.

Вот и первый скандал, подумал Готт, а вслух сказал:

– Не лучше ли вам остаться? Тогда вы сможете устанавливать смерти в порядке их поступления.

Биддл подпрыгнул на месте:

– Смерти?

– В этом помещении находится неизвестный субъект, ни во что не ценящий человеческую жизнь и, по всей видимости, полностью безответственный. Я не знаю, что может произойти дальше, однако твердо знаю одно: в подобной ситуации в высшей степени неуместно подвергать полицию нападкам. К сожалению, все мы совершенно вымотались, и нервы у нас на пределе.

– Мистер Готт прав, – согласился Нейв. – Э-э… мистер Биддл… мы оба погорячились. Примите мои извинения.

Эплби сразу ухватился за представившуюся возможность:

– Боюсь, доктор Биддл, что понадобится задержать всех присутствующих еще на некоторое время. Мне очень жаль. Все срочные сообщения станут поступать по телефону, и их тотчас же передадут вам. Если вы захотите послать сообщение, обратитесь к полицейским.

Сделанная им уступка не была очень щедрой, однако Эплби извлек из нее максимум пользы. И вскоре, разумеется, Биддл вновь обрел свое прежнее добродушие. Но в то же время он продолжал настаивать на самоубийстве. Решение Олдирна застрелиться в разгар театральной постановки в Скамнуме было чрезвычайно странным. Однако больные люди часто совершают странные поступки. В то время как убийство являлось чем-то сенсационным и ужасным, а подобным вещам просто не место в Скамнуме. Что же касается жуткой гибели мистера Боуза, Биддл был явно не готов поверить в нее, пока лично в этом не убедится. С этой целью, а также для того, чтобы составить официальное заключение, его вскоре успешно спровадили в сопровождении ставшего любезным и немного развеселившегося Нейва.

Со слегка озадаченным видом Эплби двинулся к задней сцене.

– Полагаю, – сказал он, – что мечтатели с Харли-стрит и терапевты из графства Суссекс всегда недолюбливали друг друга. Но эта перебранка была явно неуместной.

– Сдается мне, что Нейв забыл многое из того, что лежит за пределами психиатрии, которая приносит ему доход. К тому же если он вел себя высокомерно и увиливал от ответа, то это привело бы Биддла в ярость.

– А кого Биддл играл в пьесе?

– Он напросился на сцену в последний момент. Мы сделали его одним из свиты.

– Да, он и так кажется второстепенной фигурой. Вот только, возможно, не обладает терпением и выдержкой придворного. А теперь, Джайлз, гвоздь программы: полицейское расследование по всем правилам науки. Однако боюсь, что вы не найдете там ничего нового.

Задняя сцена представляла собой обычное в таких случаях зрелище. В одном углу флегматичный молодой человек стоял посреди разложенных на полу фотовспышек, которыми пользуются репортеры. Со скучающим видом он протягивал их двум что-то бормотавшим и выкрикивавшим людям с огромными фотоаппаратами. Посмотрев вверх, Готт увидел третий фотоаппарат, нацеленный вниз из люка, из-за которого торчала голова третьего бормотавшего и вскрикивавшего фотографа. Строгий лысый человечек с очками на носу, очень похожий на именитого ученого, расхваливающего крем для бритья в одном из рекламных объявлений Дианы Сэндис, тщательно и бесстрастно водил портативным пылесосом вокруг тела. У самого задника его коллега-ученый опылял каким-то порошком епископское кресло. Сбоку стояли сержант Трампет и два местных констебля, со сдержанным любопытством и скрытой неприязнью наблюдавшие за происходящим. Для них это было всего лишь ярким зрелищем. Готт возбужденно провел рукой по волосам и вежливо указал мизинцем на человека с пылесосом.

– Джон, послушайте, это доктор Торндайк?

– Скорее всего, – ответил Эплби.

Доктор Торндайк выключил свой агрегат и обратился к Готту в вызывающей раздражение манере, представлявшей собой смесь американской фамильярности и лондонского акцента:

– Жила-была одна старушка, которая подумала, что ее муженек немного запылился. Она уложила его на коврик, вроде как этого… – Доктор Торндайк без тени смущения ткнул большим пальцем в сторону тела. – И как следует пропылесосила его. У него внутри все сосуды полопались, так что ему пришлось отправиться в больницу. Чуть концы не отдал. Вот так-то.

Это, очевидно, была любимая профессиональная шутка доктора Торндайка, и все его коллеги явно слышали ее не один раз.

– Видите ли, – пробормотал Эплби извиняющимся тоном, – в Нью-Йорке они изучают подобные вещи.

Но Готт тем временем повернулся к человеку, опылявшему епископское кресло.

– А это, как я понимаю, – сказал он, – и есть устройство, которое называется инжектор.

Эплби посмотрел на своего друга со скрытой иронией:

– Да, выглядит жутковато. В Готте, так сказать, проснулся литератор.

– Как будто в зазеркалье оказался, – мрачно ответил Готт. До этого он ни разу не видел Эплби в его профессиональном «всеоружии».

Эплби громко спросил:

– Почти закончили?

В ответ раздались утвердительные возгласы. Молодой человек со вспышками обмотался кабелями и ушел. Епископское кресло унесли, чтобы сфотографировать его где-то еще. Армия криминалистов скрылась из виду.

– Неужели от этого есть толк? – спросил Готт.

– От инжектора есть: отпечатки пальцев – главная улика против преступников. И от знающего оружейника есть толк. А хорошие фотографии иногда привлекают внимание уставших присяжных. Все остальное в той или иной степени ерунда. Однако надо подумать о том, какой шум поднимется, если мы затянем дело. Вопросы в парламенте: предприняли ли то-то и то-то, знает ли министр внутренних дел о передовых методах камчатской полиции? Мне раньше уже попадало за несоблюдение формальностей. Сейчас я с ними переговорю, а потом мы все тут осмотрим.

Эплби вернулся, неся в руках тяжелый железный крест, который герцогиня получила из Хаттон-Бичингс вместе с епископским креслом.

– Найден на полу, – пояснил он. – Он часть декораций задней сцены?

Готт кивнул:

– Да. Он стоял на небольшом выступе на епископском кресле.

– Тогда он наводит на мысль о небольшой потасовке. Или же его уронили во время бегства. Эксперты подумали, что Олдирн мог схватить его, чтобы защищаться. Но пальчиков на нем нет. – Эплби умолк и стал вымерять шагами заднюю сцену. – Насчет выстрела они со мной согласны. Сделан с близкого расстояния, но слишком большого для самоубийцы. Так что с теорией Биддла он не стыкуется. И конечно, стреляли не из укрытия между занавесами. Весьма вероятно, что с расстояния, на котором находится люк.

Оба посмотрели на оставленный открытым люк.

– Выходит, это наиболее вероятная точка, – заметил Готт, – откуда достопочтенный член Королевской академии художеств мог совершить первое из двух глупых и ужасных убийств. Поднимемся наверх?

Они прошли за кулисы и вскарабкались на верхнюю сцену. Мольберт Коупа с холстом все еще стоял в углу, а его палитра и деревянный ящик с полудюжиной огромных тюбиков с краской лежали на полу. Эплби встал за мольберт и оглядел зал.

– Освещение было такое же? Его, разумеется, видели из публики?

– Да, именно такое. Приглушенное, чтобы представить стены замка ночью. Полагаю, что настоящая елизаветинская верхняя сцена была довольно темной. Но даже в этом случае его, как вы сказали, видели из публики. Он хотел писать именно с этой точки, и мне показалось, что его присутствие, пусть едва заметное, не помешает ходу пьесы.

– Тогда встает вопрос, мог ли он незамеченным пробраться к люку в центре сцены. Я дам знак своему человеку в дальнем конце зала. Его могли видеть именно оттуда, если вообще видели. Джайлз, вставайте за мольберт, немного подвигайтесь, а потом как можно быстрее попытайтесь добраться до люка.

Эплби подошел к низкому ограждению задней сцены и позвал констебля в дальнем углу зала:

– Пожалуйста, посмотрите сюда и скажите, что вы здесь увидите в ближайшие две минуты, кроме меня.

Констебль посмотрел – разинув рот, но, тем не менее, внимательно. Готт встал за мольберт, пару раз качнулся вправо-влево. Затем он вышел, осторожно опустился на колени, потом лег на живот и пополз к люку. Достигнув его, он секунду выждал, развернулся, таким же образом пробрался назад и через мгновение снова высовывал голову из-за мольберта, словно изучая композицию.

– Ну что? – спросил Эплби.

Констебль пересек зал и запрыгнул на главную сцену.

– Я видел, как тот джентльмен качался туда-сюда за картиной, – доложил он. – Потом он ненадолго пропал, а затем снова появился и качался, как раньше.

– Что значит: ненадолго пропал?

– Ну, сэр, похоже на то, что он неподвижно стоял за картиной. Очень темно, так что трудно сказать.

Эплби кивнул:

– Спасибо, можете идти. Все это весьма вероятно. А теперь расскажите-ка мне о Коупе.

Готт замялся:

– Он выжил из ума или на грани этого. Однако слабоумие не исключает способности к совершению ужасного преступления. Дело просто в том, что лет ему много, а ума осталось мало. И в каком-то смысле он может совершить любой безумный поступок. Нельзя стать известным художником, не испытав многочисленных стрессов. А когда человек плохо себя контролирует, стрессовая разрядка может выразиться в самых жутких проявлениях.

Эплби беспокойно посмотрел на него:

– Эта новейшая теория составит прекрасную психологическую базу для ваших романов, Джайлз. Звучит неплохо, однако я что-то не слышал, что на многих известных художников надели смирительную рубашку после того, как они совершили массовые убийства.

Однако Готт здраво развивал свою мысль:

– Нет, но среди них много самоубийств. И эти два механизма в какой-то степени взаимосвязаны. Однако фактор Боуза имеет решающее значение.

– Именно так. Коуп мог выстрелить отсюда в лежавшего Олдирна, вот и все. Но мог ли об этом знать Боуз? Джайлз, вам придется заново проделать вашу реконструкцию. Начинайте по команде «Вперед!».

Эплби спустился с верхней сцены и занял место Боуза на суфлерской табуретке между двумя плотными занавесами. Приникнув к глазку, в который он видел заднюю сцену, он крикнул «Вперед!». И через несколько секунд заметил нечто важное: сверху доносились негромкие шуршащие звуки – это Готт осторожно полз по доскам. Пока все сходилось. Боуз, который как суфлер прислушивался к звукам, мог также обратить внимание на верхнюю сцену. Вполне естественно, что он посмотрел вверх. Эплби тоже посмотрел вверх. Через секунду он заметил в полумраке какое-то движение: это отодвигался люк. Затем – протянутую вниз руку. Это была рука Готта с вытянутым пальцем, словно он прицеливался. Значит, Боуз вполне мог все знать. Куда важнее, как будто это объясняло его нежелание говорить, было то, что он мог что-то подозревать, не зная этого наверняка. Револьвер, просунутый через люк с верхней сцены, явно находился в руках Коупа. Боуз вполне мог все знать. Но как Коупу могло стать известно, что Боуз мог все знать?

– Как Коупу могло стать известно, что Боуз все знал? При условии, конечно, что все произошло именно так, – сказал Готт, спускаясь вниз.

– Вот именно. Но ответ достаточно прост, если взглянуть с психологической точки зрения. Чуть позже один взгляд мог все рассказать.

– Да. Взгляд, безусловно, мог сказать все. Однако не забывайте, что версия с Коупом делает шпионскую версию еще более зыбкой. Я не знаю о дальнейших передвижениях Коупа, приближался ли он к телу Олдирна и так далее, но если стреляли с целью ограбления, то вряд ли бы стали стрелять с верхнего этажа.

– А если ограбление – совсем другая история, очень мало связанная с выстрелом? И хотя версия с Коупом кажется соблазнительной, сейчас я прежде всего должен заняться ограблением. И в этом деле самое главное – все здесь плотно запечатать.

Именно этим Эплби и занялся. Он учел все: геометрию зала, пол, стены, окна. Возможность выбросить что-то в окно, просунуть что-то через вентиляционную решетку, перебросить что-то в темноте в дальний конец зала. Самое главное – чтобы никто не смог ускользнуть. Из зала было только два выхода. По стечению обстоятельств выход позади артистического фойе оказался под наблюдением Готта, Ноэля, Элизабет и Стеллы Терборг в тот момент, когда раздался выстрел, и Готт оставался там, пока не подошел герцог, который запер дверь и отослал Готта проследить за вторым выходом – позади публики. У второго же выхода стоял пожарный, который утверждал, что никто не входил и не выходил. Поэтому до того момента, как герцог отпустил зрителей, из зала не выходил никто, кроме Готта и Джервейса Криспина, отправившихся в комнату Олдирна.

– Кажется, шансы сто к одному, – сказал Эплби, в голосе которого Готту послышалась тревога, – что все так, как вы говорите. Или этот Хильферс основательно напутал, или действительно за документом охотились, и один из охотников, сидевший в публике и видевший, что происходит, поспешил с выводами и отправил чересчур оптимистичное послание своим сообщникам. И все же…

– Но опасность, разумеется, миновала. Бумага у вас в кармане, Боуз оказался совершенно не похож на шпиона, и уже не важно, что он обладал фотографической памятью.

– Поэтому, – ответил Эплби, – можно заключить следующее: чутье не подвело сержанта Трампета.

Готт нахмурился – и сразу содрогнулся:

– Заняться теми, кто вышел из зала! Джон, вы в чем-то меня подозреваете?

– Нет. Но был еще…

Он умолк, увидев изумление на лице Готта, и резко повернулся, глядя на приближавшуюся фигуру герцога. А тот, столь бесстрастно рассказывавший об обстоятельствах убийства, двигался словно в полусне. Он подошел прямо к Эплби и заговорил глухим ровным голосом, как загипнотизированный:

– Мистер Эплби, я только что побывал в комнате моего кузена Джервейса Криспина. Так получилось, что я тихо зашел через гардеробную, и он меня не заметил. Я сразу ушел. Он не заметил меня, потому что сидел за столом и вертел в руках… механизм.

В какой-то момент показалось, что у герцога подогнулись колени.

– Это был маленький фотоаппарат, – закончил он.

* * *

Оставалось ответить на один-единственный вопрос. И ответ на него звучал однозначно: именно Джервейс предложил, что комнату Олдирна нужно осмотреть и охранять. Эплби сразу же поспешил за кулисы и отдал распоряжения. Через полминуты они с Готтом уже бежали вверх по лестнице. Никто не произнес ни слова, но Эплби заметил, что Готт находился почти в таком же состоянии, что и герцог. В ночь, когда произошли два убийства и пополз слух, что каждому грозит смерть, это стало самым мрачным событием. Одно дело – предположить, что загадочный индус обладал фотографической памятью и использовал ее во зло. Совсем другое – что Джервейс Криспин, возможно, участвовал в злодействе, используя вполне реальный фотоаппарат. Это было деяние совсем другого рода. И быстрому воображению Эплби вновь пролетавшие мимо полутемные анфилады Скамнума представились нестройными по иной причине, словно фундаменты содрогнулись от взрыва заложенной где-то глубоко под землей бомбы. Однако Готт, взбегая по широкой лестнице, вновь слышал жуткий колокольный звон, прозвучавший всего лишь сутки назад, и раздавшийся вслед за ним голос:

– Произойдет тут нечто страшное и злое…

Это слова из «Макбета». Там имелась в виду измена.

– Лучше постучать, – сказал Эплби, остановившись у двери Джервейса.

Он постучал – ответа не последовало. Он повернул дверную ручку и вошел. Темнота. Он включил свет. В спальне Джервейса Криспина не оказалось, гардеробная и ванная также были пусты. Не теряя ни секунды, он начал методично обследовать комнату.

– Возможно, у герцога что-то случилось с головой, – вскоре произнес он.

Однако искал он тщательно, и это замечание, которое он произнес то ли капризно, то ли заранее извиняясь за свои намерения, прозвучало довольно резко. Потом он объяснил простыми словами:

– Джервейс Криспин убивает Олдирна, завладевает документом, предлагает осмотреть комнату Олдирна, оставляет вас здесь и спешит к себе. Он делает снимок, возможно, передает фотопластинку сообщнику, а затем возвращается в зал и каким-то образом засовывает документ в свиток. Вроде бы сходится.

Готт моментально проанализировал его слова.

– Нет, не сходится. Если где-то здесь его поджидал сообщник, он бы наверняка отдал ему фотоаппарат: слишком быстро от него не избавишься. Тем более он не стал бы возиться с камерой потом, когда Скамнум кишел полицией. А если сообщника не было, то спрятать камеру означало подвергнуться страшному риску. Если за досмотром в зале последовал бы обыск в его комнате – что представлялось вполне возможным, поскольку он выходил, – то тогда бы он попался.

– Это представлялось более чем возможным, Джайлз. И – горе мне! – эту возможность я упустил. Что же до страшного риска, то в Скамнуме нынче ночью достаточно рисковали: подумайте о том, как тело Боуза тащили мимо всех этих спален! Расскажите-ка мне о Джервейсе все без утайки, пока я тут ищу. Потом, если он не вернется, нам надо его разыскать.

– Если мои слова что-то значат, то когда говорил о кошмаре, я поторопился. Он Криспин. Более того, как я сказал, он Криспин до мозга костей. И все они в самом сердце Англии. Просто фантастика.

Машинально продолжая обыск, Эплби вдруг страстно произнес:

– Йорк – самое сердце Англии. И Стратфорд, и Престон, и, возможно, Хаддерсфилд. Скамнум!.. Разве не вы сказали, что это все показуха: герцог, его рыбы и свиньи? А кто же настоящий Криспин, Криспин этого Джервейса? Мы говорили об ограблении – разве это не он? Славная история захватов. Первые сто лет – захваты в Англии и Голландии. Вторые сто лет – захваты в Европе, Индии и Леванте. Третьи сто лет – захваты по всему миру! Джервейс играет по-крупному – действительно по-крупному, уверяю вас, – и вот тут начинается нечто невероятное. А сердце Англии – это лишь сантименты. Джервейс – это деньги, он гений чистогана. Насколько мне известно, его сердце и помыслы могут находиться там, где в настоящий момент деньги делать легче всего. У меня нет причин верить ему больше, чем поденщику на его полях. На самом деле даже меньше.

– Я не знал, что вы якобинец, Джон.

– Никоим образом. Я, вероятно, просто консервативный реакционер. Даже когда писался «Гамлет», Криспин был еще Криппином и занимался тем, что не в чести у честных людей. Но это так, к слову. Я вот о чем. Мне почти ничего не известно о лежащем у меня в кармане документе, и я вряд ли узнаю больше, если сейчас же стану изучать его. Насколько я понимаю, он об организации международных капиталовложений и касается скорее захвата в чистом виде, нежели интересов империи. Мне рассказали о нем с точки зрения нашей страны и других государств, намекнув на возможность конфликта. Однако мне известно, что как только кто-то ввязывается в подобные дела, ему приходится действовать по наитию. Насколько я понимаю, речь может идти о махинациях, которые разорят Джервейса в Германии или в Северной Африке, или чем-то в этом роде. К тому же нельзя отрицать, что герцог, будучи достаточно проницательным, чтобы осознать важность появления камеры, проявил достаточно мужества, чтобы все рассказать. Он может знать, что документ каким-то образом связан с интересами Джервейса, и это сразу же вызовет у него крайнее беспокойство. И я уверен, что мне тонко намекнули не доверять… м-м-м… семейству.

Эплби вспомнил слова премьер-министра о том, что не надо верить даже архиепископу Кентерберийскому.

– А если Джервейс все-таки замешан в этом деле с документом?

– Не обязательно. Он, к примеру, не член кабинета министров. Расскажите-ка мне о нем как о человеке, пока я ощупываю этот роскошный пружинный матрас.

Готт погрузился в мрачные раздумья:

– Джервейс испытывает свойственное этому семейству желание играть важную роль, – начал он. – В пьесе он вызвался играть Озрика и второго могильщика. И это в той или иной мере выражает то, что мисс Терборг называет «персоной» или вторым «я»: нечто среднее между фантастическим и шутовским. Его шутки нарочито бессмысленны, вы ведь встречали таких людей? Однако все время знаешь, что он успешный банкир и все такое. В чем-то подобном убеждаешься с первого взгляда, не зная о нем больше ничего. Что касается остального, то эта русская дама – его любовница…

– А-а, опять сердце Англии. Продолжайте.

Готт улыбнулся:

– Разумеется, это изящный штрих к портрету дельца-космополита. Роман у них недавний, однако мне кажется, что достаточно благопристойный, иначе бы ее здесь не было. Герцогиня над ним подшучивает, но на деле одобряет. Как я понимаю, они не могут пожениться, потому что ее муж в сумасшедшем доме.

– Похоже на то, что и любовник тоже. Расскажите о них поподробнее, если можете.

– В их отношениях есть что-то непонятное. Нейв, к примеру, на днях меня об этом расспрашивал. У него какая-то страсть вынюхивать психическую патологию, которую ему лучше поберечь для своего кабинета. И хотя я знал эту историю, я не стал ее с ним обсуждать. Как я понимаю, штука в том, что Джервейс никоим образом не удерживает эту Меркалову. Она независимая особа, как-то ухитряющаяся зарабатывать на жизнь статьями в журналах мод, а с точки зрения темперамента она довольно холодная особа. Так что роман у них в изрядной степени платонический. Именно это, возможно, и поставило Нейва в тупик.

Пару секунд Эплби удивленно смотрел на Готта.

– Весьма возможно… – Он умолк, словно смутно о чем-то догадался. – Но информация о Нейве интересна. В конце концов, он профессиональный наблюдатель. А что он конкретно думает о них?

Готт замялся:

– Возможно, ему принадлежит мысль о том, что они ведут себя, скорее, как коллеги, нежели как любовники. Однако…

– Однако вы считаете, будучи сами исполнены реакционных предрассудков, что Нейва ставит в тупик все, что выходит за рамки пасторальных отношений. Может, и так. А вот это, очевидно, возвращается наш друг Джервейс. – Эплби стукнул по матрасу и спокойно оглядел перевернутую вверх дном комнату. – Боюсь, что он, как путешественник Уилки Коллинза, обнаружит разворошенную постель.

В коридоре послышались шаги. Вскоре они смолкли, и раздался нерешительный, еле слышный стук в дверь. Эплби недовольно сморщил нос. Дверь открылась, и вошел Макс Коуп.

– Я ищу Джервейса, – спокойно сказал он. – Джервейса ищу. Вы его видели, Готт? Он здесь?

Коуп прошел в комнату и замер, разглядывая красовавшуюся на полу кучу постельного белья.

– Как мило, очень мило! – произнес он, после чего сел и закивал своей волнистой седой бородой.

На какое-то мгновение показалось, что появление еще одной достопримечательности Скамнума переполнило чашу терпения Эплби. Он быстро сказал:

– Я рад, что вам нравится. Безусловно, главное тут в освещении. Вы знали, что мистер Боуз мертв?

Коуп выглядел ужасно расстроенным.

– Боуз… это тот низенький темнокожий, который так легко двигался? Боже мой, какая ужасная неожиданность!

– Боуза тоже убили.

– Хуже и хуже, – ответил Макс Коуп. – Хуже и хуже. Все становится куда ужаснее. Интересно, могла ли девушка… могла ли девушка, спрашиваешь себя… – Он неуверенно умолк и с серьезным видом посмотрел на Эплби. – Видите ли, прежде чем я что-то скажу полиции, мне кажется, я должен посоветоваться с Джервейсом. По-моему, мне надо спросить Джервейса, прежде чем говорить с полицией. Вам не кажется, мистер…

– Эплби, – подсказал тот.

– Эплби, – отозвался Коуп. – Эплби, конечно же. – Он перевел взгляд на Готта, и глаза его вспыхнули. Он хитро погрозил ему пальцем. – Торговка устрицами, понимаете ли. Я не забыл ее. И вон там-то она и была! – Его лицо выразило что-то похожее на вожделение, поскольку Макс Коуп, как это ни странно, все еще не чурался красоты, после чего он издал идиотский смешок. Он вдруг умолк и вытаращил глаза на Эплби. – Но ведь это вы учинили этот обыск? Обыск… разве не вы?..

– Да, – ответил Эплби.

– Понимаю. – Коуп повернулся к Готту: – Готт, это полицейский. А маленький Боуз умер… где Джервейс?

– Куда-то пропал, но, надеюсь, он где-то поблизости.

В разговоре с Коупом Готт испытывал такое же недоумение, какое испытывал Нейв, глядя на странную влюбленную пару. Он подумал, что этот полубезумный лепет, очевидно, вызывал у Эплби такое же подспудное раздражение, как и у него. Тем не менее он вежливо продолжал:

– Вы очень хотели его видеть?

– Лучше его никого нет. Лучше Джервейса. Нынче надо быть таким осторожным. В том смысле, что сперва тебя подозревают, а потом это распишут. Простое подозрение может погубить девушку. Погубят девушку…

– Какую девушку? – строго спросил Готт.

Коуп изумленно уставился на него:

– Диану Сэндис, конечно. Лучше Джервейса…

Эплби решительно перевел разговор в нужное ему русло:

– Диана Сэндис… это одна из труппы? Мистер Коуп, пожалуйста, скажите мне, что там с Дианой Сэндис? Что с ней произошло?

На какое-то мгновение Коуп, казалось, испугался напора, с которым прозвучал вопрос. Или, возможно, просто растерялся.

– С Дианой Сэндис? Да ничего в ней такого, а вы не заметили? Кости вроде не торчат. Довольно симпатичная… к тому же решительная. Слишком сжимает губы…

Эплби уже собрался махнуть на него рукой, как у Коупа вдруг наступило просветление. Простыми словами он сказал:

– Видите ли, она что-то сожгла.

Наступило недолгое молчание, и Эплби заметил, что после своего заявления этот лепечущий старик внимательно смотрит на него. Как будто стараясь избежать ответного испытующего взгляда, Коуп перебрался в темный угол комнаты, сел и заерзал на стуле у стола Джервейса с выдвинутыми ящиками.

– Что-то сожгла, – повторил он, скорчив старческую хитрую гримасу. – Девочка что-то сожгла. А что, интересно, она сожгла?

Готт вдруг подумал: сколько очаровательных людей, собравшихся в Скамнуме, вскоре растеряют свое очарование? Полдня назад Макс Коуп казался забавным психом. Теперь он действительно оказался психом, к тому же скверным. Возможно, скверна содержалась не в самом Коупе. Вероятно, воздух пропитался каким-то ядом, зловредным газом, под воздействием которого эти величественные залы вскоре наполнятся негодяями, разрушительным элементом, который повергнет в прах взаимное доверие и заставит честных людей смотреть друг на друга со страхом и подозрительностью. Он чуть было не вскрикнул, когда Эплби опередил его, задав свой любимый вопрос:

– Расскажите-ка мне об этом, а?

И Коуп рассказал – сбивчиво и то и дело повторяясь. Незадолго до приезда Эплби, когда актеры ждали в зале, одна из близняшек Терборг – он не помнил, какая именно, поскольку различить их было решительно невозможно – заметила, что последует тщательный полицейский досмотр. После чего Диана Сэндис сказала: «Мне просто необходимо выкурить сигарету» – и, хотя никто не курил, направилась в одну из уборных за своим портсигаром. А Коуп последовал за ней, по его словам, только затем, что считал уместным намекнуть, что, по общему мнению, курить в данной ситуации не следует. Однако, просунув голову за занавес, он заметил, что она подносит спичку не к сигарете, а к маленьким листочкам бумаги. И тут, очевидно, Коупу пришло в голову, что мисс Сэндис и есть та самая торговка устрицами, которая рассылала все эти послания «Гамлет, отомсти!». Он предположил, что упоминание о полицейском досмотре заставило ее в спешке избавиться от заготовленных на будущее посланий. Какое отношение это имело к смерти Олдирна, он не знал. Вот как все было.

– Так вы подумали, что это послания? – спросил Эплби и ровным тоном продолжил: – Вам не пришло в голову, что она, возможно, жгла то, что списала с документа?

Ему показалось, что Коуп опять смотрит на него с прищуром. И тут из полумрака раздался беспомощный и растерянный голос Коупа:

– С документа, мистер…

Эплби вздохнул:

– И вы решили, что вам нужно об этом переговорить с мистером Джервейсом Криспином? Вы, случайно, не договаривались с ним о встрече?

Второй вопрос прозвучал как выстрел.

– О встрече с Джервейсом? Бог мой, нет… Я подумал, что было бы неплохо с ним поговорить. Если бы бедняжка оказалась замешанной в этом розыгрыше… и если бы это произошло…

Коуп, продолжавший ерзать на стуле у письменного стола, сконфуженно умолк.

– Понятно. Однако мистер Криспин, кажется, вернется не скоро. Думаю, мистер Коуп, вам лучше успокоиться, отправиться к себе и немного поспать. Вы сможете посоветоваться с ним утром.

С этими словами он бережно, словно усталого ребенка, вывел престарелого живописца из комнаты. Но когда вернулся, он воскликнул:

– Вот это интересно! – Он огляделся вокруг. – Свежий след? Обманный маневр? Какая-то тонкая игра? Джайлз, этот старый плут столь же глуп, каким кажется?

– По-моему, он действительно того. И, тем не менее, он вполне может вести тонкую игру. Что с того? Он что, врет насчет этой девушки?

– И заодно с Джервейсом? Знаете, пока он тут лепетал, мне показалось, что он бросал на меня на редкость сосредоточенные взгляды.

Готт вздрогнул.

– Так вот оно что… – Он быстро подошел к столу и вернулся с листком бумаги. – Это его привычка, – сказал он, – и объяснение пристальных взглядов. Кстати, это стоит тридцать гиней, так что осторожнее.

Эплби изумленно смотрел на портрет Джона Эплби, выполненный энергичными карандашными штрихами. Подпись гласила: «С наилучшими пожеланиями удачной охоты. М. К.».

– Вот черт! – вскричал Эплби, выругавшись во второй раз на памяти Готта. – Ну и ночка выдалась!

Готт подошел к окну и отдернул штору.

– Уже светает, – произнес он. – Заря, заря, как быстро ты приходишь.

7

Эплби ухватился за содержавшийся в стихотворной строчке намек.

– Полагаю, что Джервейс именно там, – сказал он. – У дамы.

– Вероятно. Но как я говорил…

– Именно так. Возможно, они просто коллеги. Однако в любом случае мы должны попытаться переговорить с ним. Он все еще главный подозреваемый, несмотря на рассказ Коупа. Но вот вопрос: кого за ним послать?

Готт задумался:

– Вы можете позвонить по телефону. «Мадам Меркалова? Могу я поговорить с мистером Джервейсом Криспином?» Однако это кажется бестактным. Очевидно, лучше всего послать за ним герцога, однако мне кажется, что в настоящий момент ему лучше воздержаться от контактов с Джервейсом. В конце концов, герцог практически предложил заключить его в тюрьму. Следующая наиболее очевидная кандидатура – другой член семьи, Ноэль.

Приличия нужно соблюдать даже во время кошмара.

– Тогда, – попросил Эплби, – сможете его найти еще раз? Его давно сменили со скорбного бдения.

Готт привел Ноэля, который вытаращил сонные глаза, увидев перевернутую вверх дном комнату Джервейса.

– Послушайте, – удивился он, – это что, своего рода детективный марафон, мистер Эплби? Нам теперь на цыпочках ходить, пока вы тут вынюхиваете?

Это был милый молодой человек, высокий, стройный, светящийся здоровьем, разодетый в дивный зеленый шелк. Казалось, убийство подействовало на него, как таблетка аспирина: примерно на час он успокоился.

– Я хочу поручить вам довольно трудное задание, – ответил Эплби. – Его цель – сейчас же привести сюда мистера Джервейса Криспина.

– Конечно же. Думаю, не затем, чтобы уложить его спать. Вы подозреваете старину Джервейса в двух убийствах?

– Он подозревается, – осадил его Эплби, – в незаконном завладении официальным документом.

– Сударь мой! – почти рефлекторно возмутился Ноэль.

– И первым, кто его заподозрил, был герцог.

Ноэль вскинул брови:

– Джайлз, вам не кажется, что мистер Эплби переутомился?

– Нет, не кажется.

Ноэль сел на кровать.

– Друзья, – глухо произнес он, – дайте указания, что я должен сделать.

Эплби на пару секунд задумался.

– Мы считаем, что мистер Криспин может сейчас о чем-то говорить с мадам Меркаловой. Ступайте к ней в комнату…

– О господи!

– Ступайте к ней в комнату, постучите и позовите его. Если окажется, что он там… или же его там нет… скажите следующее. – Эплби задумался, как бы это выразил Ноэль. – Скажете: Джервейс, вы можете пойти и разобраться с этим сыщиком? Он вверх дном перевернул вашу комнату и хочет обвинить вас в похищении секретного договора с Руританией. И…

Готт робко попытался возразить:

– Не слишком ли опасно выдавать?..

– И убедитесь, – продолжал Эплби, – что дама слышит каждое ваше слово. Затем возвращайтесь сюда: члену семьи следует быть на виду. А теперь не мешкайте. Ночь прошла, а мы все еще топчемся на месте.

Ноэль ушел. Эплби продолжал расхаживать по комнате. Готт сел у огромного камина Джервейса и стал задумчиво смотреть на сажу, что было единственным, что Эплби там нашел. Внутренним взором он вернулся на заднюю сцену зала, разместив там казавшийся неправдоподобным отряд детективов, фотографировавших и пылесосивших вокруг тела лорд-канцлера Англии. Они являлись символом вопиющего факта: пистолетный выстрел, все еще окутанный тайной, выбросил Скамнум в мир столь же фантастический, как и любое место действия елизаветинской драмы. Он представил себе окровавленный ковер в комнате Элизабет. Это, как ему казалось, был не символ, а скорее угроза, предвестие опасности, затаившейся неизвестно где. Он вдруг отдаленно, но весьма явственно ощутил, что, возможно, он испытает то, о чем никогда раньше и не думал, – чувство паники.

– Джон, – сказал он, – по-моему, я вот-вот запаникую.

– Вы хотите сказать, что переживаете за леди Элизабет. Надеюсь, вскоре у нас будет столько дел, что не останется времени на раздумья о призрачной опасности.

Его слова прозвучали не очень благожелательно, поскольку он произнес их весьма рассеянно. Эплби тоже представлял себе заднюю сцену, которая казалась ему как-то странно наложенной на другую сцену, где он видел аллегорическую борьбу стихий. Причудливый перекрестный монтаж «Гамлета» с «Предзнаменованиями»… Он отогнал картинку как плод утомленного воображения.

Вернулся Ноэль.

– Идет, – сообщил он. – Он вздрогнул, как провинившийся школьник при вызове к директору… Нет, не думаю. – Он умолк, чтобы насладиться сравнением, и добавил: – По-моему, он очень раздражен. – После этого Ноэль уселся на кровать с видом нетерпеливого завсегдатая Национального спортивного клуба.

Прошло с полминуты. В коридоре послышались быстрые, но уверенные шаги. Дверь открылась, и вошел Джервейс. Он обвел комнату неторопливым взглядом и произнес:

– Могу я получить объяснения по поводу творящегося здесь? – Он и впрямь не выглядел виноватым. Но он и не казался разгневанным, пока тихо не добавил: – Вы, тупой павиан?

Ноэль с наслаждением заворочался на кровати. Готт издал неодобрительный возглас, тотчас показавшийся ему менторским и в какой-то степени жалким. Эплби же ответил:

– Садитесь.

Джервейс вскинул брови так же, как Ноэль чуть раньше. Он нарочито медленно опустился в самое удобное кресло.

– Господин инспектор, – начал он, – я не возражаю против того, что вы немного порылись в моих вещах. Это сравнительно невинное времяпрепровождение, пока мы не сможем вас отсюда вывести. Но я категорически протестую против того, что за мной охотятся по всему дому подобным образом. И мое негодование в куда меньшей степени относится к вам, нежели к присутствующему здесь моему кузену, который ведет себя как посыльный, стараясь выглядеть джентльменом. А теперь, что вы хотите?

– Фотоаппарат, – ответил Эплби.

Глаза Джервейса сузились.

– Дорогой мой, – протянул он, – вы напрасно тратите время.

Эплби было безразлично, кто он – «тупой павиан» или «дорогой мой». Он сказал:

– Как вам, возможно, известно, дом полностью оцеплен. Пожалуйста, вернитесь и принесите фотоаппарат.

Готт вдруг подумал: а что, если герцог ошибся? Нельзя подобным образом обращаться с самими Джервейсами Криспинами мира сего, не избежав неприятных последствий, если не чувствуешь чьей-то сильной поддержки. Однако Эплби казался полностью уверенным в себе.

– Я уже сказал, что вы напрасно тратите время. – Джервейс сделал паузу и немного смягчился. – Вы можете объяснить, в чем меня подозревают?

– В том, что вы вынесли документ из зала, сфотографировали его после того, как оставили мистера Готта в комнате лорда Олдирна, а потом поместили его туда, где он был обнаружен на сцене.

Эти слова явно ошарашили Джервейса. И он, разумеется, разозлился: Эплби едва ли мог припомнить более разъяренного субъекта. Тот повернулся к Ноэлю:

– Так вот, значит, что ты имел в виду под руританскими договорами!

Он снова посмотрел на Эплби.

– Кроме этих фантазий на мой счет есть ли у вас хоть какие-то причины полагать, что документ вообще побывал в чьих-то руках?

– Да.

– И у вас нет другой работы, кроме как выдвигать инсинуации против меня?

– В настоящий момент ничего существенного.

– И вы пробыли здесь четыре часа?

– Около того.

Негодующая реакция Эплби на эти инквизиторские вопросы была явно напускной. Пусть другая сторона возьмет инициативу в свои руки, и тогда появится возможность повернуть разговор в нужном направлении.

– Около того, – недовольно повторил он.

– И документ – очевидно, очень важный – попал в чужие руки. И чистый результат вашей работы состоит в том, что вы перевернули вверх дном мою спальню и задаете мне дурацкие вопросы о… фотоаппарате, вы сказали?

– Да, – ответил Эплби. – О фотоаппарате. Вы не могли бы пойти и принести его?

Ноэль громко хмыкнул. Джервейс в каком-то отчаянии воздел руки к голове.

– И вам в голову не пришло, что вы строите ваши дикие обвинения практически на песке? Что вашей версии с камерой, за которую вы цепляетесь, противостоит совершенно полная невероятность того, что я застрелил гостя и старого друга семьи, чтобы обшарить его карманы? Не лучше ли вам, по крайней мере, начать с чего-то более правдоподобного, а потом, знаете ли, вернуться ко мне, если все остальное отпадет?

– Мне приходится начинать с того, что представляется наиболее значительным. А насчет невероятности вы слегка преувеличиваете. Убийство лорда Олдирна и перехват документа – или попытка его – могут оказаться совершенно не связанными друг с другом.

Джервейс замер.

– Несомненно. И вы хотите обвинить меня в перехвате?

– Я хочу увидеть фотоаппарат. Если вы его не принесете, мне придется сделать это самому.

Джервейс так порывисто вскочил на ноги, что Эплби непроизвольно стиснул кулаки. Однако нападения не последовало. Джервейс выпрямился, издав звук, который Ноэль сравнил с нырком морского льва. Он прошел в дальний конец комнаты, повернулся, сделал шаг назад и произнес:

– Мистер Эплби, войдя сюда, я оскорбительно отозвался о вас. Вы не дурак.

Джервейс говорил таким тоном, что это признание прозвучало почти как извинение за слова «тупой павиан».

– Вы, несомненно, знаете свою работу, и чем вам должно заниматься. И вы, конечно же, понимаете, что… м-м-м… дело, которое вы хотите обсудить, вероятно, является несущественным? Вы поверите моему слову джентльмена, что это именно так?

– Мистер Криспин, вы напрасно тратите мое время. Я представляю себе степень вероятности, однако пока не могу ею заниматься. Если бы я расследовал пропажу своей собственной чековой книжки, я бы тотчас поверил вашему слову. Но в данном случае…

Договорить он не успел. Дверь без стука распахнулась, и в комнату влетела Анна Меркалова.

– Джервейс, – трагическим тоном произнесла она, – они узнали?

С этими словами она бросила на кровать небольшой металлический предмет.

Готт подумал, что слишком большая увлеченность постановкой «Гамлета» могла заставить его невольно воспринимать окружающее с точки зрения сценических эффектов. Появление Меркаловой было в высшей степени театральным. Ноэль, очевидно, решивший пока что рассматривать ужасные и запутанные события ночи с эстетской отстраненностью редактора «Тигля», явно обрадовался подобному повороту. Он вытянул шею, чтобы рассмотреть предмет, брошенный Меркаловой на кровать, а затем обратился к куда более интересному предмету, который представляла собой сама Меркалова. Одета она была неподобающе. Возможно, она довольствовалась нарядом эмоциональной холодности, благочестиво приписанным ей Готтом. Однако она никоим образом не походила на Артемиду или Афродиту. Это была зрелая и, несомненно, привлекательная дама. Ее загадочные славянские глаза, выразительно подведенные, зажглись дивным страстным огнем. «Эта дама, – подумал он, – еще проявит свой характер».

– Это какой-то фотоаппарат, – спокойно произнес Ноэль, нарушив воцарившееся в комнате молчание.

Случившееся позже привело всех в легкое недоумение. Слова Меркаловой, обращенные к Эплби, оказались, по счастью, непонятными. Или не понятными никому, кроме Эплби. С фотоаппаратом тоже получилось неловко. Эплби сделал шаг к кровати, посмотрел на него и как-то криво улыбнулся. Он повернулся к Джервейсу:

– Мистер Криспин, я почти догадывался, что так и выйдет, пока не понял, что ни один человек не станет так сильно упрямиться, чтобы скрывать нечто столь тривиальное. Если я попусту потерял время, то потерял его из-за вас. Вы сваляли дурака, сэр.

Ноэль облегченно вздохнул. Готт с легким удивлением слушал, как обычно учтивый Эплби ввязался в «обмен любезностями». Однако через мгновение он заметил, что тот исподволь изучает характер Джервейса. После одного негодующего восклицания тот больше не сердился. Он хохотнул и попытался отшутиться.

– На самом деле речь тут об осле, о павиане и… – Он бросил взгляд на все еще не умолкавшую даму. – О колибри… Анна, бога ради, успокойся.

Возможно, Джервейс чуть раньше вел себя бесцеремонно потому, что его застали за не совсем подобающим ему действием. Или же причина состояла в намеке, который, скрываясь за эксцентричным юмором, он пытался сделать. Готт, оставив размышления об этом на потом и подумав, так ли поступит Эплби, посмотрел на крохотный фотоаппарат и принялся слушать соответствующую историю. Они с фотоаппаратом превосходно дополняли друг друга. Камерой вполне можно было фотографировать документы, однако изначально она предназначалась не для этого. Герцог назвал ее «маленькой». В действительности же она, хотя и представляла собой высокоточный инструмент, была размером со спичечную коробку. На самом деле она являлась шпионской камерой в весьма специфическом смысле: с помощью таких устройств наглые субъекты снимают на потеху публики фотографии событий слишком личных, ужасных или значительных, чтобы их можно было выставить на открытое обозрение. Готт вспомнил, как недавно видел нечто подобное в каком-то журнале: удивительные картины того, что называлось «веселой холостяцкой вечеринкой». И шустрая журналистка Меркалова, желающая с, несомненно, заслуживающей похвалы самостоятельностью заработать себе на жизнь, очевидно, разработала не столь похвальный план с помощью этого устройства профанировать в высшей степени пристойное, но интригующее таинство постановки «Гамлета» в Скамнуме. В перспективе вырисовывался чек на кругленькую сумму и никаких особых неприятностей, разве что злоупотребление гостеприимством. Так что выходило все довольно складно. Таким же складным представлялся рассказ Джервейса о последующих событиях. Меркалова, страшно перепугавшись после выстрела, сунула ему этот компрометирующий предмет и стала умолять куда-нибудь его спрятать. Он понял ее намерения, предвидел возможность досмотра и воспользовался случаем, представившимся после его предложения направиться в комнату Олдирна, чтобы забросить этот компрометирующий предмет к себе. Затем – и именно это, очевидно, увидел незадачливый герцог – он счел за лучшее вытащить из камеры кассету с пластинами, разбить ее на куски и спустить их в канализацию.

Вот такую историю рассказал Джервейс, закончивший ее энергичным жестом, символизировавшим дерганье за цепочку. И историю эту, конечно же, нужно было принять, что Эплби априори и сделал до того, как ее услышал. Она объясняла все факты. К тому же, как подчеркнул Джервейс, она объясняла их самым вероятным и прозаичным образом.

– Боюсь, мистер Эплби, – сказал он, несколько странно проводя рукой по лицу, – что мой рассказ срывает фальшивые бакенбарды и ужасный взгляд с беспринципного магната. Полагаю, вы так и подумали – «беспринципный магнат»? Ну что ж, мелодрама превратилась в дешевую комедию. Жаль… из этого бы получился чертовски захватывающий сюжет, да, Джайлз? Однако старые заднескамеечники, пришедшие из скучного Сити, на такую роль не годятся. Бакенбарды криво сидят на прямом и честном лице, а ужасный взгляд оказывается плодом воображения. И хотя Анна вполне себе злобная русская…

– Она тем не менее, – подхватил Эплби, вежливо намекая на даму, – такая же англичанка, как и вы. Ведь так?

Очевидно, это было не так. Джервейс протестовал недолго, Меркалова же почти непрерывно, но негодовали они одинаково сильно. Эплби начал бормотать извинения. Он ошибся, все разъяснилось, дело оказалось несущественным, извинения принимаются. Он слегка засуетился, делая вид, что пытается подхватить Готта и Ноэля под руки и выйти из комнаты. Однако Меркалова оказалась задетой за живое – Готту показалось, что за кошелек, – и ей потребовалось на ком-то выместить злость. Она сделала это с помощью целого букета европейских языков. Однако вовсе не филологический интерес к виртуозной демонстрации космополитизма заставил Эплби обратить внимание на долгую тираду. Это был ее смысл. Состоял он вот в чем: какой позор, что полиция тратит силы, необоснованно обвиняя Джервейса в завладении документом и его фотографировании, когда в результате небольшого расспроса можно убедиться в виновности кого-то еще? Кого именно? Ну, кого же, как не Сэндис – этой грязнули!.. Быдло!

Этот всплеск эмоций вызвал самую разнообразную реакцию. В голосе Джервейса слышалось стеснение и нетерпение, словно к изящной пьесе прицепили неблагозвучную коду. Ноэль разозлился так же, как Джервейс незадолго до этого. Готт немного огорчился, сочтя причиной тому безнадежно романтические взгляды на то, что Банни, как он подозревал, назвал бы Оскорбленным Женским Самолюбием. Однако реакция Эплби выразилась в осторожно задаваемых наводящих вопросах.

– Ах да, – сказал он, – мы подходим к важному моменту. Пожалуйста, припомните, что именно говорил мистер Коуп?

Тут Меркалова замялась:

– Коуп? Этот пустомеля! Я ничего не знаю о Коупе.

– Значит, вы сами видели, как она что-то жгла?

– Ах! Боже мой! Жгла? Но… не может быть. Она писала… да, она. Писала впопыхах… нет? Как это говорится… тайком… разве нет? Тайком писала, батюшки мои! Вот это выдержка, зараза, мерзавка! – Вся дрожа, Меркалова повернулась к Джервейсу: – Голубчик… прошу… Прощай, – неожиданно выдала она по-русски, не зная о том, что Эплби немного понимал этот язык.

Выдав эту страстную тираду, Меркалова с заключительным «ух!» вылетела из комнаты. За ней последовали озадаченный Джервейс и полный решимости Ноэль. Остались те же – Готт и Эплби, хозяева перевернутых вверх дном апартаментов Джервейса.

Готт взглянул на часы.

– Хоть одно утешает, – проговорил он, – неотвратимо приближается завтрак. Однако что вы обо всем этом думаете? Почему дама так разозлилась, когда вы подвергли сомнению ее аристократическое происхождение?

Эплби поднялся.

– Завтрак, говорите… А вот интересно… – Он скрылся в ванной и через минуту вышел оттуда, двумя пальцами намыливая лицо и помахивая бритвой Джервейса. – Перед вашими друзьями, Джайлз, надо выглядеть безупречно. Так вот, к нашему разговору… вы смотрели на ноги этой дамы?

Готт сурово поднял бровь.

– На них можно было посмотреть, – ответил он.

– Они не навели вас ни на какие мысли?

– Сударь мой!

– Вспомните Дега, Джайлз. И лунный свет, и муслин.

– Балет!

– Да. В прошлом Меркаловой фигурирует балет. Вы помните единственного присяжного, который в деле «Барделл против Пиквика» рассмеялся шутке сержанта Бузфуза о том, что он смазал колеса ответчика? – Эплби мог вести себя подобным образом, когда волновался или был в недоумении. – Он рассмеялся потому, что сам в то утро смазал свою коляску. Я обратил внимание на Меркалову, точнее, на ее прежнюю ипостась, потому что совсем недавно вернулся с балета. И я достаточно знаю русский, чтобы заметить, что ее русский, может быть, чуть лучше моего. Полагаю, что до войны она какое-то время посещала Российскую Императорскую балетную школу. И с точки зрения умеренного интереса к психологии, думаю, ее прежняя профессия объясняет замешательство сэра Ричарда, как там его, по поводу любовной жизни счастливой четы. Люди из мира балета сами по себе стоят особняком, делая обычные отношения несколько странными. – Эплби осторожно добрился, поскольку чужие бритвы – вещь коварная. – Однако где мы, Джайлз? Где мы теперь?

Готт снова взглянул на часы:

– Во-первых, мы в начале шестого утра. И наши дальнейшие действия зависят от вас. Я бы сказал, что мы сейчас окружены загадками. Загадками Джервейса, Сэндис, Коупа, Счастливчика Хаттона и Тимоти Такера…

– А кто такой Тимоти Такер?

– Входит в десятку еще не показанных достопримечательностей.

Взмахом руки Эплби отложил Тимоти Такера на потом.

– Порядок! – провозгласил он. – Методичность! Серое вещество! Иными словами, сейчас мы там, где есть, и начинать нужно отсюда. Теперь Джервейс…

– Разве мы не переключились – или нас переключили – на Сэндис? Разве вы тотчас не побежите к ней?

– По-моему, этим как раз сейчас занимается ваш друг Ноэль, и он ненадолго займет ее, насколько я полагаю. Вернитесь на секунду к Джервейсу и выскажите свое суждение. Представьте, что вы редактируете текст. Существуют два спорных прочтения. Первое: «Рассказ Джервейса о том, что Меркалова тайно фотографирует скамнумских знаменитостей для бульварных газет, есть правда». Второе: «Джервейс охотился за документом с этой или какой-то другой камерой, и его рассказ является или заготовкой, или блестящей импровизацией». Теперь призовите на помощь свои знания и попытайтесь дать количественную оценку имеющихся вероятностей.

Эплби, хотя и излагал суть дела несколько странно, был серьезен, как никогда. Готт задумался.

– Учитывая довольно веские аргументы против Джервейса – например, чересчур «своевременное» появление Меркаловой, которое вполне могло оказаться совпадением, – мне все же представляется соотношение сорок к одному в пользу того, что рассказ Джервейса является правдой.

– Я хотел сказать пятнадцать. В любом случае соотношение впечатляющее, особенно если вспомнить, как мы прореагировали на признание герцога касательно фотоаппарата. Как бы то ни было, как только я увидел эту репортерскую игрушку, я понял, что в этом направлении напирать нет смысла: версия окажется непробиваемой. Однако какие-то шансы остаются, и нам следует их учитывать и искать в другом месте. Однако если снова отбросить шпионскую версию, насколько вероятно то, что Джервейс просто убийца?

– Вопрос на засыпку. Почти любой способен на убийство. Если судить по ощущениям, то грубо – один из десяти. Но если, как вы сказали, мы пока что откажемся от версии, что Джервейс шпионит и станет искать шпиона где-то еще, то мне кажется, что Сэндис – наш последний шанс, так? Однако тут все в порядке. Из показаний следует, что она попыталась переписать фрагмент документа – а это, полагаю, чрезвычайно сложная задача, – но затем ей пришлось уничтожить копию под угрозой досмотра.

– Это пока лишь версия. Однако, не зная эту Сэндис, я склонен рассматривать ее не столько как вероятного главного виновника, сколько как вероятный источник вдохновения.

– Вероятный что?

– Источник вдохновения, – невинным голосом повторил Эплби. – И из-за него, разумеется, нам придется заново прикидывать соотношение.

Готт вздохнул.

– Пойду-ка я приму ванну, – сказал он.

– Надеюсь, она освежит ваш ум, – весело ответил Эплби.

8

Исполненный решимости, но встревоженный, Ноэль остановился передохнуть на первом марше лестницы. Он открыл окно и обозрел окружающий мир. Перед ним простирался, безусловно, знакомый мир, тот мир, навстречу которому он распахнул окно своей спальни всего лишь сутки назад, чтобы промчаться галопом по Хортон-Дауну. На самом краю парка перемещались сероватые пятна: слоился, клубился и исчезал туман, и овцы расхаживали по росистой траве. День уже заявил о себе. Из сада доносился густой аромат жасмина. Рассветный птичий гам стихал, и становились слышны его отдельные ноты. Где-то внизу монотонно пели пеночки, зяблики весело взлетали вверх, малиновки издавали тревожные трели. Над всем этим настойчиво звучал доносившийся из дубовой рощи голос кукушки, словно знавшей о том, что через пару недель ей придется замолчать. Для Ноэля, связывавшего птиц, кроме нескольких вересковых, с щеголеватыми натуралистами и девичьими грезами, эти звуки слились в разноголосый гомон. Однако то, что этот гомон был ему знаком, беспокоило его, и он взволнованно огляделся, выискивая взглядом то, что изменилось.

Да, кое-что изменилось. Чуть вдали на час раньше обычного заклубился дымок: у южной сторожки миссис Мэнли, увидев, что уже рассвело, решила начать новый день. Куда более явственно на перемену указывали прогуливавшиеся вокруг полицейские. Перемены вносила небольшая группа людей, карабкавшихся по склону Хортон-Хилл. Кто-от размахивал руками впереди и позади хроникеров, нагруженных аппаратурой: на сей раз кинокамерами и фотоаппаратами с телеобъективами. Перемену несли с собой, хотя Ноэль этого и не знал, две машины, проскочившие подъем на дороге к Хортону: в Скамнум-Корт слетались репортеры. Перемены также нес с собой, хотя Ноэль и этого не знал, белый дымок на горизонте. Это лондонский экспресс вез на юг и на запад свежие газеты, полные репортажей из Скамнума с алыми аршинными заголовками. Исключение составлял лишь «Диспетч рекорд», где редактор новостей, в последнюю минуту придержав печать тиража, отдал всю первую полосу под кричащий заголовок, который на ближайшие дни станет предметом пересудов всей журналистской братии.

Ноэль еще немного высунулся из окна, машинально прикинул, стоит ли плюнуть на каску стоявшего внизу полисмена, после чего посмотрел направо вдоль восточного фасада. Где-то вдалеке он смутно разглядел узкую синюю полоску.

– Море, – пропел он, – смеется вдали…

Он помахал стоявшему внизу удивленному констеблю.

– А луга и долины сияют в лучах зари.

Настроив себя на оптимистический лад, Ноэль закрыл окно, взбежал по ступенькам и торопливо постучал в дверь Дианы Сэндис.

– Да, – отозвалась она. Девушка сидела на кровати, заложив за ухо золотой карандаш, и ела шоколадные конфеты. – Входите. – Она несколько неуверенно смотрела на гостя. – Можете сесть на кровать, – добавила она.

Ноэль забрался на кровать. Возникла пауза, которую можно было бы назвать неловкой, если бы Диана и Ноэль не знали, что никакой неловкости нет.

– Ну и ночь выдалась, – наконец сказал Ноэль.

– Да, чертовски неприятная. – Диана иногда давала волю чувствам. Семейство Терборг этого бы не одобрило.

– Однако вас она не обесцветила, – вежливо заметил Ноэль.

– Не что? Возьмите конфетку.

– Не испортила цвет лица. – Ноэль выбрал конфету побольше и впился в нее зубами. – Послушайте, Диана… – Он вдруг передумал и вернулся к конфетам. – Мне всегда говорили, что женщины поглощают такие сладости тайком, особенно утонченные создания, которых бросает в дрожь от трехразового питания. Однако склонные к пышности дамы…

– Они просто тошнотворны! – капризно воскликнула Диана. Правую руку она протянула за конфетой, а левой выбивала дробь по подошвам изящных зеленых домашних туфель Ноэля. – Дело все в том, что мне надо их продать.

– Продать?

– Они появятся в августе, и мне просто необходимо их продать. У меня тут три коробки, и до того, как началась суматоха, я хотела заманить кого-нибудь из сестричек Терборг в укромный уголок и все их съесть вместе с ней. Чтобы все прочувствовать.

Ноэль беспомощно уставился на нее:

– Прочувствовать… а разве я не гожусь?

– Нет, не годитесь, – ответила Диана, оживляясь. – Не в том смысле, как я все это раскладываю. Вы знаете главное отличие между шоколадными конфетами и табаком?

– Если это загадка, то заранее сдаюсь. Однако послушайте, Диана. Нечто ужасно…

– Тут вот как. Табак, кроме снобистских штучек, почти всегда продается, так сказать, однополо: друзья и все такое. Или иногда продажа строится на компенсированном эдиповом комплексе: папаша советует сынку. Но шоколадные конфеты совершенно однозначно продаются, так сказать, разнополо: парень приносит коробку девушке. Однако здесь я попытаюсь опереться на принцип «женщины вместе». Женщины едят их после чая с глазу на глаз, женщины приносят их на дневные спектакли. И я собираюсь назвать их «линия Сапфо». По-моему, хорошее название. Броско, с намеком на щедрость, слово экзотическое, но его трудно исказить…

– Первоклассно, – заметил Ноэль с сомнением, но в то же время искренне. Он считал Диану просто чудесной. С одной стороны, он считал, что чудо это заключается в приверженности принципам Новой Женственности. С другой стороны – и это, возможно, являлось результатом опеки Готта, – ему иногда казалось, что оно, напротив, состоит в некой колкости. Найдя деловитый подход несколько суховатым, он к минимуму свел свои сомнения и добавил: – Но вот насчет произношения не знаю. Думаю, появятся преподавательницы – такие чопорные, ходящие под ручку, как угодно, – что зайдут в свою любимую кондитерскую и попросят «Сап-фо».

Диана сделала пометку.

– Я подумаю над этим. Но название должно апеллировать и к высшим слоям. «Парень приносит коробку девушке» по доходам куда ниже, чем «женщины вместе съедают коробку». Надо нацелиться на состоятельную публику, а это значит, что продавать станут по более высокой цене, чем намеревались. Возьмите конфетку подороже.

– А если запросят больше, то качество повысят? – Помимо своей воли Ноэль заинтересовался малозначительными деталями продвижения «линии Сапфо».

– Возможно, даже снизят.

– Вот как! – удивился Ноэль и добавил: – Не очень-то честно, а?

– Совсем наоборот. И это не очень хорошая политика. Половина наших бед – от правоверных, отягощенных викторианскими предрассудками производителей, которые считают, что можно снизить качество продукта, если они вкладываются в качественную рекламу. Но их становится все меньше. Они неэффективны.

– Это хорошо, – сказал Ноэль. Его слова прозвучали как слабая поддержка. Повисла неловкая пауза, в течение которой Диана прекратила барабанить по его домашним туфлям. – Как спали после переполоха? – спросил он.

– Глаз не сомкнула. Все время пытаюсь что-то вспомнить и записать. К чему вы клоните?

– Клоню? Не знаю. Пьеса жутко кончилась, да?

– Просто страх. Даже думать об этом не могу. И еще не могу сосредоточиться, чтобы расписать эти проклятые конфеты.

Ноэль вдруг подумал, что в ее нынешнем состоянии Диана являлась чрезвычайно целеустремленной особой. Внезапно ему показалось, что где-то вдалеке он увидел тусклый свет. Под одеялом он осторожно нащупал большой палец на ноге Дианы и сжал его указательным и большим пальцем руки.

– Послушайте, – начал он, – а как вам все это на самом деле?

– Да никак – это марципан. Я же сказала, что они просто тошнотворны. Но нужно прочувствовать, что значит съесть коробку «Сапфо».

– Я не об этом. Я о бизнесе и карьере одинокой девушки.

– Ах, вот вы о чем! – Диана по-детски, но решительно вздернула подбородок. – Это вам не вздохи на скамейке. И это совсем не похоже на жизнь герцога, аристократа или, скажем, обычного черного таракана: на этой работе нельзя уютно устроиться и пустить корни. И разговоры там далеки от нравоучительных стишков о прекрасном и истинном. Вообще-то там было бы скучно, если бы все не менялось каждую минуту. В этом-то и соль. Идет драка, и побеждаешь только тогда, когда выдаешь первоклассные материалы шесть дней в неделю. В масштабной рекламе нет места снисходительности – она слишком дорого стоит. Если ты скисаешь и твои материалы не идут, то сразу вылетаешь. – Диана внимательно посмотрела на Ноэля и торопливо добавила: – Я еще не вылетела. И не забудьте, что до двадцати лет меня нянчили в пеленках в дорогих частных школах. А теперь мне двадцать два, и я зарабатываю двенадцать фунтов в неделю. А вы – двадцатитрехлетний кровопийца на теле общества. Вот так.

После некоторых поисков Ноэль разыскал большой палец на второй ноге.

– А вас когда-нибудь что-то одолевало? – осторожно спросил он. – Всепоглощающая страсть, идея фикс, что-то такое?

Диана нерешительно посмотрела на него.

– Перестаньте щипаться, говорю вам, – сказала она. – Подозреваю, что это издержки врачебного такта. И к чему вообще этот предосудительный визит?

Ноэль с несчастным видом отпустил пальцы ног.

– Ну, знаете ли, мне казалось, что лучше будет вам сказать. Вы же знаете, что что-то исчезло – или сочли исчезнувшим – или украли, или что-то такое? И что именно поэтому устроили досмотр? Так вот, поговаривают… в смысле, полиция… что вы…

– Ноэль, – вдруг попросила Диана, – отдерните шторы и впустите солнце.

Ноэль сделал, как ему сказали, и вернулся, с необыкновенной легкостью декламируя:

– О солнце, старое и глупое светило…

Ты вечно занято и в этом нету спору,

Зовешь ты нас сквозь окна и сквозь шторы

Твое движение влюбленных окрыляет…

Диана, что с вами?!

Диана плакала. Ноэль же так разволновался, словно увидел женщину, хотевшую перерезать себе горло или собравшуюся рожать.

– О, послушайте… – промямлил он.

Между рыданиями Диана бормотала:

– Все так чертовски ужасно… Уж лучше умереть!

– Диана… Диана, дорогая…

Но ее внезапный взрыв эмоций должен был иссякнуть. Очень скоро она немного успокоилась и, не потянувшись за платком или за пудреницей, спросила:

– Ноэль, эти ужасные полицейские узнают о моей работе… ведь узнают?

– Ну, наверное. Понимаете, Эплби – это тот, из Лондона – расспрашивает о присутствующих у дедули Готта.

– И они захотят узнать… что это было?

– Возможно… в общем смысле. Вы же знаете, все было подозрительно. Писать, а потом сжечь в ожидании обыска. Весьма в стиле Черной Руки. А полиция думает… – Он смущенно замялся. – Позвольте вытереть вам глаза… Вероятно, если бы вы мне сказали… то есть намекнули… я бы тихо это вынес. Этот Эплби – хороший парень… джентльмен… и, похоже, неплохо знаком с Готтом. И поэтому он скорее всего догадался. Превосходный ум.

Диана не утешилась знанием о манерах или уме Эплби. Однако она сказала:

– Ну хорошо, я расскажу, Ноэль… Прямо тошнит… Может, это и к лучшему. Принесите со стола лист бумаги.

Диана стала быстро писать. Чем больше становилось строчек, тем выше Ноэль вставал на цыпочки.

– Понимаю, – произнес он наконец. – Чрезвычайно изобретательно… Диана, вы ужасно умны! Однако получится не очень удобно, если меня здесь обнаружат, когда все друзья скорбят… Ну да ладно.

– Видите ли, – жалким тоном проговорила Диана, – ты учишься выжимать идеи буквально из всего. Это закон – нужно использовать все, что происходит вокруг… Конечно, к бедному старику это не относится. Просто само понятие насильственной смерти натолкнуло меня на мысль… на новую увязку… с детективными журналами, боевиками… это ведь тоже целевая группа для продукта! И я поняла, что мне просто необходимо это записать. Но если бы это у меня обнаружили… – Она умолкла, услышав шаги в коридоре. – Ноэль, это фараоны?

– По-моему, да.

– Заприте дверь.

Ноэль повиновался. Через секунду раздался стук, и Диана спросила:

– Это полицейский?

– Да, сударыня.

– Входить нельзя. Это неприлично. К тому же… – Диана почувствовала, как Ноэль обнял ее, и еще больше воодушевилась. – У меня здесь гость.

– Сударыня, я бы не осмелился. Всего один вопрос: прошлой ночью… вам помешали заниматься профессиональной деятельностью?

Диана скрипнула зубами.

– Да, – ответила она, – конечно.

– Благодарю вас.

Шаги стали удаляться и вскоре смолкли.

– Он ушел! – воскликнула Диана.

Ноэль спрыгнул на пол и смял бумагу.

– Бесцеремонный субъект. Боюсь, на лошади нынче не покатаешься. Похоже, мы пленники в осажденной крепости. Но в сквош всегда можно поиграть.

* * *

В коридоре за залом долгие часы неподвижно и бдительно сидел Мурдо Макдональд. И вот он встрепенулся. Изнутри открылась дверь, охранявший ее констебль шагнул в сторону, и из зала под надзором сержанта вынесли носилки с телом лорда Олдирна. Макдональд встал, скрылся в небольшой нише и наклонил голову, когда носильщики медленно проходили мимо. Он внимательно следил за происходящим из-под густых бровей. Пройдя несколько метров по коридору, сержант остановился и окликнул констебля у двери. Тот направился к сержанту, словно желая получить указания. Макдональд быстро и бесшумно двинулся вперед. Несмотря на годы, он был подтянут и подвижен. В какое-то мгновение он тенью проскочил к двери и проник в зал. Там он быстро огляделся. Никого. Внутрь мог заглянуть лишь находившийся снаружи констебль, когда вернется и закроет дверь. Макдональд добежал до главной сцены, запрыгнул на нее и спустился в люк, через который исчезал призрак отца Гамлета, прежде чем услышал звук закрываемой двери. Он остался один в пустом зале. Пока что все шло хорошо.

Почти минуту Макдональд, не шевелясь, сидел под сценой в полной темноте. Затем он начал потихоньку двигаться в сторону кулис. Он вылез наверх у занавеса за задней сценой, снова оставшись незамеченным, и скрылся между двумя слоями плотной ткани.

– Если повезет, – еле слышно пробормотал он, – то скоро можно будет тихо исчезнуть.

Макдональд на цыпочках прокрался к тому месту, где смыкались две части занавеса, и осторожно выглянул на заднюю сцену. Там стоял констебль, усталый, но не потерявший бдительности. Макдональд окинул взглядом небольшую сцену. Потом он отступил чуть назад и поглядел в другую сторону. Перед ним открылся свободный путь к стоявшему шагах в десяти артистическому фойе – прямоугольной коробке, отделанной шпунтовой доской. Он вылез из-за занавеса, сделал несколько шагов к нему и вскоре рассматривал фойе из очень ненадежного укрытия в зашторенном проходе. Артистическое фойе также охранял констебль. Макдональд осторожно посмотрел на него, а затем снова начал что-то искать, вглядываясь в разбросанные по комнате вещи и реквизит. Вскоре его взгляд уперся в угол, после чего он снова с каким-то отчаянием поглядел на полицейского.

– Десять к одному, – растерянно пробормотал он, – что он или здесь, или…

И тут кто-то хлопнул его по плечу.

– Та-а-ак, что это вы здесь делаете и как вы сюда попали?

Макдональд обернулся и увидел чрезвычайно подозрительного сержанта Трампета. Однако он, казалось, нисколько не растерялся.

– Попал сюда? Я вошел через дальнюю дверь.

– Через дальнюю дверь… чушь! Она охраняется.

Макдональд выразительно покачал головой:

– Один из ваших о чем-то говорил в коридоре с сержантом. Но дверь была открыта, и я вошел. Я ищу свою трубочку.

– Какую еще трубочку?

– Для нюханья табака. Кто-то уронил чашку с кофе, когда я держал ее в руках, и я положил ее на стол рядом с оброненной чашкой, а потом забыл.

Сержант Трампет пришел в ярость:

– И вы думаете, что вам можно красться сюда за какой-то понюшкой, словно не случилось никакого убийства? Вы разве не знаете, что убийство…

– Дружище, – ответил Макдональд, – Мурдо Макдональду не нужны ваши проповеди о значении шестой заповеди. Но две унции превосходного нюхательного табака что-то значат. И дедушкина трубочка в придачу! Посмотрим-ка вместе.

Стали искать вместе. Но не нашли никакой трубочки.

Чарлз Пайпер, вытиравшийся после «рассветного» душа, торопливо ретировался из ванной, услышав приближавшиеся шаги Джайлза Готта. Теперь он делал упражнения под надежной защитой стен своей комнаты и ощущал – как это часто бывает с молодыми и пытливыми романистами – желание нескольких голов одновременно заняться мыслями, сражавшимися за его единственную голову. Если сосредоточиться на одной мысли, то раз и навсегда лишишься остальных – сотен возможных слов, вполне годившихся для воплощения в элегантном шрифте издателя Тимоти Такера, которые неизбежно канут в забвение.

Сначала ему пришла мысль – довольно часто, надо сказать, посещавшая его, – что во время гимнастики нужно думать. Если не сосредоточиться (как он подумал) на упражнениях, то от них нет пользы. Рабочие, хотя и тренирующие мышцы целый день, не обладают красивыми телами, поскольку не концентрируют свой ум на гармоничном развитии мышц. Тогда надо прекратить думать (подумал Пайпер) во время дыхательных упражнений. Надо сосредоточиться на дыхании как таковом. Возможно, представить себе загадочные легочные полости – рыхлые, покрытые пленкой, то раздувающиеся, то опадающие. Возможно, их и вправду можно увидеть, если очень постараться. Экзальтированные люди могут видеть свои внутренности… и сюрреалисты тоже. Но нужно дать мозгу отдохнуть. Просто смотреть на плавные очертания Хортон-Хилла – сами по себе ритмичные, как хорошая зарядка – и считать: один, два, три.

Там собралась толпа, которая внезапно напомнила о трагическом окончании скамнумского «Гамлета»… «Гамлета» Готта. Упоминание о Готте увело его мысли в другом направлении. Как он мог объяснить самому себе, почему он ретировался из ванной? Возможно, он чувствовал неловкость оттого, что ему пришлось обсуждать с Готтом его странное хобби. Если задуматься, то он, вероятно, оказался в неудобном положении, когда пустился в рассуждения о своих собственных фантазиях. Похоже на удивленного Пигмалиона, столкнувшегося с нежелательными ухаживаниями своей Галатеи… Неплохой образ. Или, возможно, он ускользнул из ванной потому, что немного стеснялся своих слов? Разве он не высказывал довольно наивные замечания касательно своего деятельного участия в каком-то кровавом происшествии, если таковое случится в реальной жизни? То есть получить случайное объятие чужой Галатеи. Что-то о готовности переложить ответственность на другого, если появится настоящий труп, и что-то о желании поучаствовать в захватывающей международной интриге – вот что он сказал. И все получилось очень глупо. Оглядываясь назад, этот разговор выглядел удивительно глупо, поскольку напоминал об ужасных замечаниях, которые, в свою очередь, всем пришлось сделать, безусловно, в начале романа «Убийство в зоопарке». Пайпер начал выполнять наклоны, касаясь пальцами стоп, а иногда прижимая ладони к полу – и Хортон-Хилл качался вверх и вниз, словно зеленое море в иллюминаторе.

Раздался стук в дверь.

У Мелвилла Клэя уже вошло в привычку полуодетым неспешно пересечь коридор и под праздную болтовню поглощать забытый и остывший утренний чай Пайпера. Но теперь до утреннего чая оставался целый час, и Клэй, как и Пайпер, был только что из ванной. Его одеяние представляло собой прекрасную черно-белую гамму: белые домашние туфли, черная пижама, черный халат с несколько широковатым белым поясом, а его лицо почти скрывала пышная белая пена.

– Ну что, Горацио! – со странной четкостью произнес он из-за белых хлопьев. – Ты дрожишь и побледнел. Что ж, эта тень не больше, чем фантазия?

– Побледнел? – раздраженно, но взволнованно спросил Пайпер, поворачивая к нему покрасневшее от наклонов лицо. – Ерунда! Хотя ночь выдалась ужасная.

– Да ладно вам. Прекрасный материал. Берите сюжеты для писанины Готта прямо из жизни. Как говорится, больше, чем фантазия.

Это замечание, высказанное в стиле, напоминающем покойного коллегу Клэя мистера Джингла, хаотично наложилось на одну из мыслей. В ближайшем будущем реакция всех собравшихся людей на сенсационное и загадочное убийство станет прекрасным материалом для наблюдений. Однако Пайпер чувствовал, что слово «материал» упомянули несколько не к месту. Он упрямо продолжал размахивать руками у окна, и прошла целая минута, прежде чем он отрывисто бросил:

– Ужасное происшествие.

– Ужасное.

Клэй подошел к другому окну и начал бриться. Пайпер подумал, что он красив, но его физические данные скорее дарованы небом, нежели достигнуты тренировкой. Возможно, в нем было что-то женственное: небольшое серебряное зеркальце, которое Клэй достал из кармана, выглядело слишком элегантно. Искусные движения, которыми он ловил свет под подбородком и ноздрями, говорили об уверенности в своей красоте. Пайпер с некоторой завистью отметил, что сам он не обладал женственностью, что стало для него своего рода откровением.

– Знаете, а вы просто красавец, – сказал Пайпер, ставя небольшой опыт.

Опыт пришелся не ко времени: Клэй мог покраснеть, как девушка, а мог и не покраснеть: его лицо все еще скрывала пена.

– Ах да, – равнодушно бросил он. – Следишь за собой, когда этим зарабатываешь на жизнь. К тому же это эффектно. Публика видит то, что хочет видеть. Но мне недолго осталось.

Пайпер с любопытством посмотрел на него:

– Вы ведь не так давно начали. Вы взлетели, как ракета.

– И скоро растаю, как падающая звезда. Возможно, во мне тоже есть какой-то «материал».

Пайпер пропустил эту остроту мимо ушей.

– Что вы об этом думаете?

– Я думаю, – Клэй закончил бриться и выглянул в окно, – что это уже стало первоклассной сенсацией, если судить по собравшейся на горе толпе.

– Просто отвратительно, что они вот так таращатся, а? И ведь быстро они сбежались.

– О, это только начало, их много еще набежит. По-моему, это репортеры, которые нас сейчас рассматривают в свои объективы. Прекрасная реклама: мистер Чарлз Пайпер делает у окна оздоровительную гимнастику вскоре после трагедии.

Пайпер быстро отпрянул.

– Отвратительно! – воскликнул он, почему-то вспомнив миссис Платт-Хантер. – Но я что-то до сих пор не пойму, что же произошло. Зачем учинили этот досмотр? Разве кто-то прятал револьвер?

– По-моему, что-то похитили – прямо с тела.

– Ограбление!

– Из того, что обронил в разговоре герцог, я заключил, что это необычное ограбление. Исчез секретный документ или нечто вроде.

– Шпионы!

– Именно. – Клэй лениво поглядел на Пайпера. – Похоже, снова не по вашей части? Нечто вроде современной версии рыцарей плаща и кинжала, знаете ли.

Пайпер чуть не подпрыгнул. Эти слова едва ли не дословно повторяли сказанную им Готту глупость. Слегка засуетившись, он начал доставать свои бритвенные принадлежности.

– Интересно, – рассеянно произнес он, – чьих же это рук дело?

– Не моих, – ответил Клэй.

* * *

Дэвид Маллох опустил затекшие ноги с низкой табуретки на пол, когда рядом с ним поставили небольшой поднос. Слуга безо всякого любопытства поглядел на нетронутую постель: не было ничего удивительного в том, что в ту ночь никто не сомкнул глаз. Затем он подошел к окну, отдернул шторы и поднял жалюзи. Он вышел через другую дверь, и вскоре послышался шум воды. В спальню медленно вплыло облачко пара. Маллох не шевелился. Его руки лежали, как у фараона, на подлокотниках кресла. Его рот казался вытесанным из базальта. Его глаза смотрели прямо перед собой, как у статуй, взирающих на Карнак или Мемфис.

Слуга вышел из ванной и направился к двери.

– Завтрак в обычное время, сэр.

Маллох наклонил голову, и слуга ушел. Долгое время в комнате не раздавалось ни звука – лишь рядом журчала вода. Вскоре Маллох, неподвижно смотревшие в окно, как на пустынный горизонт, перевел с него взгляд. Он с некоторым трудом поднялся на ноги, затекшие после многочасового сидения, и медленно пересек комнату. Из центра белой жалюзи, четко очерчиваясь на свету, свисал тонкий шнур и шелковая кисточка. Он взял шнур в руки, закрутил его и вставил головку кисточки в образовавшуюся петлю. Головка жутковато изогнулась: это был человечек, которого он держал подвешенным в крохотной шелковой петле. На какое-то мгновение его губы чуть сжались. Затем он слегка подбросил кисточку вверх, и она приняла свое обычное положение, повиснув вертикально. Он развернулся и торопливо прошел в ванную.

Часть третья

Разгадка

И примечай, как на приманку лжи

Ты рыбку истины поймаешь. Так

Мы, люди с толком и умом, умеем

Обходами за скрытым переулком,

Проселками пройти в село.

1

Эплби снова стоял на задней сцене. Он знал, что здесь таится ключ к разгадке тайны. Как только он уходил с этого места, он всегда ощущал опасность заблудиться в лабиринте незначительных и второстепенных деталей. Здесь в четвертой сцене третьего акта любительской постановки «Гамлета» погиб лорд Олдирн. Это являлось единственным фактом, все остальное представляло собой предположения и догадки. И этот факт обладал чрезвычайной притягательностью. Начать хотя бы с того, что он представлял собой аномалию – такую же аномалию, как почти любое преступное деяние на памяти Эплби. А место преступления и жертва – Скамнум и лорд-канцлер Англии – придавали ему оттенок, несвойственный полицейским сводкам, и создавали вокруг него ореол значительности, дававший пищу воображению.

Но в первую очередь внимание привлекала «техника исполнения». Что можно заключить из необычного способа совершения преступления? Необычное место действия, драматический момент – являлись ли они, так сказать, некими структурными элементами убийства Олдирна или же просто декорацией? Готт говорил об ощущении того, что за трагедией скрывается некто одержимый страстью к театральности, настолько поглощенный стремлением к созданию броских эффектов, что оно преобладало над любыми рациональными мотивами убийства. Разумеется, трудно отрицать, что во всех обстоятельствах, сопутствовавших трагедии, присутствовал некий показной элемент. Угрожающие послания предшествовавших спектаклю дней можно интерпретировать лишь как прелюдию к мелодраме, пролог к мелодраме, затевавшейся внутри скамнумской постановки «Гамлета». И постановка эта, очевидно, сама по себе была более мелодраматична, нежели современные прочтения «Гамлета» в большинстве своем. Демонстрация насилия… а затем демонстрация насилия во время демонстрации на сцене.

Демонстрация насилия… Глубокой ночью Готт обозначил ее контекст – реплики Марцелла в тот момент, когда стража пыталась остановить призрак отца Гамлета:

Мы оскорбили королевский призрак.

Мы удержать его хотели силой,

А он мечу, как воздух, недоступен,

И наш удар – лишь злое оскорбленье.

С Шекспиром трудно спорить, вдруг подумал Эплби, и на мгновение припомнил когда-то виденную им потрясающую вступительную сцену, в которой исполненный скепсиса молодой Горацио сталкивается с жутким привидением, разгуливающим ночью по стенам Эльсинора:

Ну что, Горацио? Ты дрожишь и побледнел.

Что ж, эта тень не больше, чем фантазия?

Больше, чем фантазия… Вот следующая загвоздка. Скрывалось ли за способом, которым был убит Олдирн, нечто большее, нежели стремление к театральности? Произошло ли убийство именно так, как по какой-то причине должно было произойти? Согласно всем вероятным версиям, кроме одной – версии с Коупом «наверху», – преступление сопровождалось чрезвычайным риском. Являлась ли эта рискованность избыточной, принимаемой, можно сказать, ради потехи? Или же, исходя из тщательного расчета, риск принимался как необходимый для достижения некой особой цели? Свидетельством этому стало убийство Боуза. Ведь убийца Боуза с безумной бравадой тащил тело своей жертвы по длинному коридору, зная, что его в любой момент могут обнаружить, с целью напоказ бросить его у порога комнаты Олдирна, где в тот момент находился Эплби. Боуза почти наверняка убили потому, что он знал все или почти все. Это было тщательно рассчитанное убийство. Но к быстрым и решительным действиям добавился штришок сенсационности: тело с большим риском волокли, по-видимому, ради того, чтобы насладиться сиюминутным эффектом. В таком случае мог ли в убийстве Олдирна присутствовать похожий смешанный мотив? Являлось ли само преступное деяние осознанным, направленным на достижение некой практической цели, а риски, сопровождавшие специфическую «манеру исполнения», принимались для создания дополнительного мелодраматического колорита? Или же мелодрама являлась целью сама по себе, являлась ли театральность единственным мотивом? Стало ли преступление результатом некоего жуткого эстетического эксцесса?

Третья и последняя наиболее вероятная мотивация состояла в том, являлось ли убийство Олдирна продуманным от начала до конца? Объяснялись ли все риски холодным расчетом? Эплби считал, что именно эти вопросы составляли существо дела. В таком случае как быть с документом?

Представлялось очень трудным связать рассматриваемые им факты с какими-либо «поползновениями» на бумагу Пайка и Перча. Шпионы, как он согласился с Готтом, не делают свою работу под аккомпанемент посланий с угрозами. Они редко стреляют, они еще реже стреляют в известных политиков. Разумеется, они не стреляют в обстоятельствах, когда их шансы на успешное похищение чрезвычайно невелики. Если даже шпионы вскрыли сейф в комнате Олдирна и, ничего там не обнаружив, решили, что нужную им бумагу он носит с собой – даже тогда, если предположить, что они решатся на крайние меры, они едва ли бы стали стрелять в то время и в том месте, где убили Олдирна. Это означало обречь себя на страшный риск в зале, который могли сразу же изолировать, как банковское хранилище. И не существовало никаких причин предположить, что именно шпионы взломали сейф Олдирна. Как выяснилось, взломанными оказались три сейфа, и, по всей вероятности, это было делом рук Счастливчика Хаттона. И в самом деле – Эплби вновь вернулся к этому – не было никаких причин предположить присутствие шпионов, кроме перехваченного сообщения, о котором доложил Хильферс. За исключением этого, шпионская версия основывалась только на первых подозрениях герцога. Эти подозрения имели под собой почву, но не подтверждались никакими четкими доказательствами, кроме вскрытого сейфа и безрезультатного осмотра тела Олдирна. А когда документ обнаружился, будучи надежно спрятанным, подозрения эти сошли на нет. Готт вновь сделал их состоятельными своей потрясающей гипотезой о фотографической памяти Боуза. Затем герцогиня своим рассказом отвергла подобную возможность: Боуз не был шпионом, такие шпионами не становятся. После этого возникли другие подозрения: подозрения герцога по поводу Джервейса и подозрения Коупа и Меркаловой по поводу Дианы Сэндис. Но если мисс Сэндис – а это казалось почти невозможным – ухитрилась скопировать документ прежде, чем его обнаружил Боуз, ей впоследствии пришлось уничтожить свои заметки, так что ничего страшного не случилось. Кроме того, существовало в высшей степени здравое объяснение ее поведения, которое Эплби, кое-что знавший о рекламщиках, сразу принял как правдивое. Что касается Джервейса и Меркаловой, то их история являлась вполне правдоподобной, хотя и предосудительной с моральной точки зрения. Единственное, что здесь заставляло Эплби призадуматься, – это то, что он туманным полунамеком упомянул об этом в разговоре с Готтом.

Между рассказами Меркаловой и Дианы существовало вызывающее легкое беспокойство совпадение. Обе дамы занимались вполне допустимой, но, тем не менее, предосудительной профессиональной деятельностью. Меркалова тайком фотографировала, а Диана записывала нечто полезное с коммерческой точки зрения, подсказанное ей, очевидно, произошедшим в зале убийством. Совпадение не было пугающим, однако над ним стоило подумать. Если предположить, что Джервейс или Меркалова заметили, как Диана, так сказать, ковала железо на страшном горниле убийства Олдирна, не могло ли это навести их на мысли о своей собственной версии, когда они догадались, что что-то придется говорить? Но это бы в лучшем случае означало, что Джервейс и Меркалова все же остаются под подозрением: в конце концов, документ могли сфотографировать камерой Меркаловой или чьей-то еще. И Эплби показалось, что в то время как один вероятный канал передачи информации продолжал существовать, он должен поддерживать «блокаду» Скамнума, или, по крайней мере, удерживать всех взаперти, пока не получит четкого приказа премьер-министра «снять осаду». И снова не было никаких улик, только подозрения, а его подозрения, что Джервейс Криспин шпион, продолжали оставаться зыбкими. Если временами казалось, что Меркалова разыгрывает роль – а это представлялось ему единственным важным моментом, – то это вполне могло объясняться тем, что она, как и Мелвилл Клэй, была человеком сцены.

Все это отнюдь не исключало присутствия в деле шпионов. Эплби куда меньше, чем Готт, склонялся к тому, чтобы считать донесение Хильферса не заслуживающим доверия. Он верил, что шпионы находились где-то поблизости – ведь один из них отправил чересчур оптимистичное послание. Однако шпионы представляли собой иную версию убийства, так же как третьей версией являлся Счастливчик Хаттон. Эти три версии могли вообще никак не увязываться между собой. Вполне возможно, они существовали без значительных переплетений. И в самом деле, Хаттон представлялся второстепенным персонажем. Он проник в Скамнум, взломал три сейфа, оставил котелок и иначе никак в деле не отметился. Однако шпионы, хотя их присутствие могло в конечном итоге не оказать влияния на ход расследования, усложнили все дело, придав ему весьма необычный поворот.

Эплби ясно понимал, что для премьер-министра безопасность документа имела главенствующее значение, по сравнению с которым даже обнаружение убийцы Олдирна являлось второстепенным. Эплби сам ставил ее на первое место и намеревался принять в отношении документа все меры предосторожности. Однако с точки зрения убийства бумага представляла собой отвлекающий фактор в процессе расследования, обманный маневр. Теперь скамнумские шпионы быстро отходили на второй план, и прошло уже шесть часов с тех пор, как Эплби прибыл на место преступления. Что касается документа, то он, как намекнул Готт, сделал все возможное, и было трудно сказать, что он упустил из того, чего не должен был упустить, если бы сосредоточился только на убийстве. Теперь, установив блокаду дома и тщательное наблюдение за Джервейсом и Меркаловой, он мог полностью сконцентрироваться на расследовании убийства. И первым шагом в поисках убийцы Олдирна и Боуза станет кропотливый анализ перемещений среди огромной толпы подозреваемых на задней сцене – названных Готтом двадцати семи подозреваемых вместе с престарелым Максом Коупом «наверху».

Эплби ходил взад-вперед по небольшой сцене, мысленно обозревая разношерстную толпу и прикидывая, кем заняться в первую очередь. Его размышления прервал сержант Трампет, доложивший, что возникли трудности с просыпавшейся скамнумской прислугой. В ночные часы можно без особых неудобств изолировать порядка двухсот человек, но как быть утром с маслом, молоком и яйцами? Как быть с живущими за пределами здания слугами, приходящими столоваться в помещения для прислуги? Как быть с целой стаей шоферов в Скамнум-Армз, которые станут ждать завтрака в комнатах эконома? Как быть с гостями, не занятыми в пьесе, которые вскоре захотят собирать вещи? Последний вопрос, очевидно, относился к герцогу, когда тот освободится, остальные же Эплби взялся решить сам. Если возможно, он станет удерживать плотную блокаду до полудня, когда сможет подробно доложить в Лондон и получить оттуда дальнейшие указания. Пока что все упиралось в организацию: масло, яйца и шоферов нужно впустить, а выпускать нельзя никого и ничего. Эплби отправился на поиски Бэгота, у которого он рассчитывал получить авторитетную консультацию касательно хозяйственной деятельности Скамнума.

Бэгот уже приступил к выполнению своих обязанностей: он руководил раскладкой небольшого океана столового серебра на накрытом к завтраку столе. Это был седой и невыразительный старик, больше похожий на домашнего священника, как подумал Эплби, чем на дворецкого, и к тому же совершенно сбитый с толку. И свою растерянность он стремился скрыть скрупулезным соблюдением традиций и обычаев Скамнума. Конечно, он мог бы пройти с Эплби и организовать эффективное наблюдение полиции за всеми передвижениями в служебных помещениях. Однако он склонялся к мысли, что это в большей степени епархия мистера Раута. Угодно ли инспектору видеть мистера Раута? Мистер Раут уже встал. На самом деле Бэгот только что видел его у себя. Мистер Раут, конечно же, так и не выходил из своей комнаты, и он очень расстроен, чрезвычайно. Инспектору, вероятно, лучше помнить о том, что мистер Раут чрезвычайно расстроен.

Разумеется, согласился Эплби и попросил, чтобы его провели к мистеру Рауту, который, по его предположению, занимал высокий пост управляющего или мажордома. Его сопровождал слуга. По его словам, нет ничего проще, чем найти старого мистера Раута, поскольку мистер Раут никогда не выходит – и никогда от себя не выходил, насколько известно. Однако каждый живет своей жизнью, предположил он и почтительно постучал в дверь.

Мистер Раут являл собой колоритное воплощение затворника. Это был худощавый, бледный человек, чуть сгорбленный и смотревший снизу вверх, с тихим голосом, свойственным тем, кто много лет размышляет об отвлеченных понятиях. Однако своими изящными манерами он, возможно, напоминал библиотекаря или книжного антиквара. Каким-то образом он наводил на мысли о том, что именно здесь находятся ось и приводные ремни Скамнума, и окружавшие мистера Раута тщательно разложенные конторские принадлежности символизировали скрупулезный расчет и компетентность, которые, помимо всего прочего, делали Скамнум огромным, безупречно работающим механизмом. За мистером Раутом – вокруг мистера Раута – чувствовался аккумулированный опыт многих поколений управителей.

– Да? – произнес мистер Раут. – Да?..

Он прошел вперед, шаркая ногами, и воззрился на гостя. Затем покачал головой:

– Нет, сэр, нет. Сегодня не могу. Наука наукой, сэр, а сотрудничество сотрудничеством, но нынче утром – нет. Я слишком расстроен.

Обладавший аналитическим умом Эплби вскоре понял, что его принимают за энтузиаста-филолога доктора Банни, безусловно, приобретшего печальную известность среди обслуги после того, как он обошелся с Бэготом. Эплби терпеливо все объяснил, и мистер Раут наконец понял, кто перед ним. Но это проявилось лишь в том, что мистер Раут снял очки, протер их и повторил:

– Я очень расстроен. – Его голос звучал тихо, но очень весомо. По какой-то загадочной причине мистер Раут заканчивал каждое предложение величественно и торжественно.

– Какое тяжелое потрясение, – сказал Эплби, отдавая должное приличиям, прежде чем перейти к делу.

Мистер Раут наконец одобрительно посмотрел на гостя:

– Вы верно сказали – огромное потрясение. Такого здесь не случалось, если мне не изменяет память, уже многие годы.

Он снова водрузил очки на нос, точнее, подхватил их носом, как-то странно вздернув голову.

– Конечно же, – продолжал он, – я знаю, что так часто делается. Я знаю, что подобные вещи происходят. В общем и целом, этого нельзя отрицать.

Эплби смотрел на мистера Раута немного озадаченно. Казалось, от него едва ли дождешься помощи. Можно было заподозрить, что старик в своей причуде не выходить из комнаты зашел столь далеко, что его рассудок оказался в опасности.

– Конечно, – заявил мистер Раут, – это молодежь делает подобные вещи. Слышишь разные истории. В Хаттон-Бичингс была оленья охота. У бедного сэра Губерта Типледи при этом подавали пудинг. Надо признавать факт.

– Факт? – переспросил Эплби. Казалось, в Скамнуме всегда было чему удивиться. Однако этот сюрприз действовал на нервы куда больше, чем Макс Коуп.

– Но здесь, – продолжал мистер Раут, чей голос звучал тем тише, чем значительнее становились его слова, – провизии всегда в достатке. Два сорта батского печенья, два сорта чая и два средства для пищеварения в каждой комнате. Их ежедневно пополняют, а освежают трижды в неделю. Печенье забирает мистер Бэгот – он к нему неравнодушен, – а все остальное отправляется прислуге. Я ошеломлен. В тот момент, когда случилась смерть, можно сказать, в семье! Я более чем ошеломлен. Я в ужасе.

– И все несмотря на тот факт, – серьезным тоном произнес узнавший много нового Эплби, – что достаточное количество бутербродов подали вскоре после смерти… кончины покойного лорда Олдирна.

Мистер Раут посмотрел на Эплби так, словно наконец увидел воплощение полного понимания. Мистер Раут пришел в ужас оттого, что неизвестный плут – разумеется, гость – до такой степени злоупотребил гостеприимством Скамнума, что ночью проник в кладовку и похитил полбанки печенья. Однако было нечто успокаивающее, даже утешающее в сочувствии и понимании появившегося незнакомца.

– Но пусть это пройдет, – заявил мистер Раут, дружелюбно воззрившись на Эплби и вернувшись к своей вопросительной манере вести разговор. – Да?..

И всего через пару минут он сделался почти незаменимым помощником. Он разложил план Скамнума, позвонил в сторожки, управляющему, на ферму при усадьбе, на кухню и в Кингс-Армз, после чего распорядился об открытии и закрытии дверей. Через десять минут сложное хозяйство Скамнума находилось под ненавязчивым, но тщательным наблюдением полиции. Возможно, мистер Раут тешил себя надеждой, что все эти меры приведут к поимке взломщика кладовки – в любом случае он работал с огоньком. Эплби ушел от него минут через двадцать, ставших последним временным отрезком утра, которым он пожертвовал ради призрачного подозрения в шпионаже, которое все еще висело над Джервейсом и Меркаловой.

Очень скоро многочисленные домочадцы и гости начнут собираться к завтраку. Эплби хотелось посмотреть, как они станут реагировать друг на друга, однако не видел способа, как это можно сделать незаметно. Безусловно, Джайлз все расскажет. Поэтому он отправился в артистическое фойе и начал превращать его в нечто вроде штаба. Он отдал несколько рутинных распоряжений местным полицейским. Послал несколько телеграмм, одну из которых с особым удовольствием вручил сержанту Трампету, поскольку она несколько загадочно гласила: «сообщите размер шляпы сч хаттона». Если удастся доказать, что Счастливчик, эта мелкая рыбешка, незаконно плавал в водах Скамнума, то его вполне можно поймать. Затем Эплби снова вернулся на заднюю сцену. Он неустанно повторял, что именно здесь кроется ключ к разгадке тайны. Он должен сосредоточить свои усилия на этом месте, на всем, что сцена представляла собой как место совершения убийства. И вдруг Эплби почувствовал, что страшно проголодался.

Тринадцать часов назад он съел не очень плотный ужин. С тех пор произошло множество событий: балет, поездка за пожарной машиной с премьер-министром, убийство, охота за шпионами и масса разговоров. И все эти события требовали затрат энергии. За это время он не смог перехватить бутерброд и не вламывался в кладовку за печеньем. С некоторым беспокойством он было подумал о том, как в Скамнуме обращаются с инспекторами полиции, как из артистического фойе раздалось характерное дребезжание, которое нельзя было спутать ни с чем иным. Он поспешил на звук. На нескольких тележках вкатывали обильный завтрак, и руководил всем не Бэгот, а шумный и веселый субъект в твидовом костюме. Сержант Трампет подозрительно посмотрел на шумного и веселого субъекта и одобрительно – на завтрак. А сам шумный и веселый субъект дружески помахал рукой приближавшемуся Эплби.

– Я Тимоти Такер, покойный Гильденстерн, такой же лгун, как и Розенкранц, – дружелюбным тоном представился он. – Я тут подумал, что вы, возможно, оторвались от стаи, и намекнул Бэготу – и вот я здесь. Я сам страшно голоден, и хотел бы спросить, можно ли к вам присоединиться. Может прийти Готт, но он связан семейными узами, пусть и формально, знаете ли… Очевидно, здесь есть его родня.

Готт, как следовало из сказанного, позавтракает со своей леди Элизабет. Эплби же никоим образом не хотел отказываться от общества столь кстати появившегося мистера Такера.

– Буду очень рад, – ответил он. – Моя фамилия Эплби. Я ужасно проголодался.

На длинных столах, уже очищенных от вещдоков, которые полицейские убрали, осмотрели и переписали, стоял великолепный завтрак. Поставили стол для небольшой сменной группы констеблей, стол для людей Эплби, возвращавшихся с осмотра комнаты Олдирна, стол для сержантов и стол для самого Эплби, Такера и Готта, если тот появится. Эплби покосился на открывшееся ему зрелище: казалось, здесь скорее усмиряли бунт, нежели расследовали убийство. Когда он избавится от этой толпы, ему представится возможность продолжить свои изыскания.

Тимоти Такер проглотил большой стакан томатного сока, от души намазал маслом теплую булочку, подхватил сползавший с нее ломтик рыбы и указал на группу из крепких полисменов.

– Это те, – невинным тоном осведомился он, – кого называют «Летучим отрядом»?

– Это полиция графства, мистер Такер. У меня масса людей, которые в настоящий момент патрулируют периметр здания. Знаете, когда происходит убийство, всегда существует возможность того, что кто-то надумает потихоньку улизнуть.

– Ну же, ну же! – добродушно улыбнулся Такер, пародируя герцога.

Эплби улыбнулся в ответ:

– Вы пришли, чтобы что-то выудить у полиции?

Такер покачал головой.

– О нет, – сказал он. – Совсем не это. Яйцо? – Он взмахнул рукой в сторону сержантов. – Они не дали мне продиктовать телеграмму по телефону. Точнее, подвергли ее цензуре. Уверен, что это превышение полномочий, мистер Эплби. Не то чтобы я жалуюсь, и мне не интересен этот аспект – слухи о пропавших бумагах и так далее. Однако полагаю, что вы сами отсылали телеграммы и звонили?

– Да, – ответил Эплби, прикидывая, к чему он клонит.

– Биографии, связи, подробности и все такое?

– Именно так, – подтвердил Эплби. Он заметил, что Такер больше не излучал веселость. Он отодвинул в сторону рыбу и лениво ковырял вилкой знаменитые скамнумские свиные зразы с сыром, словно его что-то очень тревожило.

– Прошлой ночью, – начал Такер, – вы что-то сказали о разговоре по душам. Я расценил это как приглашение к исповеди, чтобы преступник стал перекладывать ответственность на другого.

– Возможно, что так, – ответил Эплби.

– Но, разумеется, высказаться все равно нужно. Не то чтобы я ночью видел что-то особенное, совсем не это. Вы знаете Спандрела?

– Издателя? – Эплби отрицательно покачал головой.

– Да, издателя. Я тоже издатель. Мы со Спандрелом публикуем довольно много мемуаров, множество из которых являются биографическим враньем, но сейчас не до подробностей. Сами знаете: «Воспоминания политического чернорабочего» и «Моя долгая любовная жизнь». – Мистер Такер скорбно покачал головой, очевидно, горюя по поводу деградации читающей публики. – Так вот, где-то год назад один пожилой господин по фамилии Андерсон прислал мне рукопись, озаглавленную «Дымок из старой коптилки». Прекрасное название для очень колоритной книги о жизни Эдинбурга. Не знаю, содержалось ли в ней что-либо ценное, когда она попала ко мне, но вранья там было через край. Поэтому я отослал ее назад.

Такер умолк, чтобы прочувствовать глубину своего взгляда на добродетель, после чего несколько самодовольно добавил:

– После этого, разумеется, Андерсон решил попытать счастья у Спандрела.

Он снова умолк, на сей раз для того, чтобы потянуться за косточкой и обозреть острый соус. Разговорившись, он, казалось, вернул себе прежнее расположение духа:

– Спандрел, как вы, наверное, знаете, довольно неосторожный молодой человек. Он согласился напечатать книгу. Тем временем старый мистер Андерсон умер и поменял Эдинбург на, несомненно, более печальную разновидность ада. От этого Спандрел оказался не в самом лучшем положении. Он был связан договорами с наследниками Андерсона, его администраторами, правопреемниками и так далее, и поэтому, конечно, вся ответственность ложилась на него. Так что он кое-что вырезал и задержал основной тираж, в результате чего книга выходит на следующей неделе. Другими словами, сейчас по Англии бродит множество сигнальных экземпляров. – Такер налил себе еще кофе. – Поэтому вы поймете мое положение. Если бы я отказался от книги и она так бы и осталась ненапечатанной, я бы стал обладателем некой конфиденциальной информации и попал бы в неловкую ситуацию. Теперь же я рассказываю вам то, что вы сами сможете прочитать через пару дней. Поскольку что бы там Спандрел ни вырезал, мне кажется очень маловероятным, что он бы выбросил все перипетии отношений Олдирна и нашего доброго профессора Маллоха.

– Ах вот как! – произнес Эплби с подобающей таинственностью. Он потянулся за дивным домашним сливовым джемом с кожицей.

– Не следует полагать, – продолжал Такер, – что Маллох уже знает о книге. А если не знает, то она станет для него встряской, так же, как могла бы стать для Олдирна. Этот Андерсон обладал нюхом на смешное, и ему удалось сделать занимательное чтиво из отношений этих людей, которые тянутся уже полвека.

Эплби с любопытством посмотрел на Такера.

– История полувековой давности? И лишь смешная и занимательная?

– По большей части да. Однако в конце чувствуется намек на более темное дело, способное тлеть до конца дней. Именно это мне не понравилось в старине Андерсоне – его двусмысленные намеки. Знаете ли, суды такого не любят.

– Именно так. Однако за отсутствием экземпляра «Дымка из старой коптилки» не могли бы вы изложить мне некоторые подробности?

– Конечно. Олдирн – тогда еще Йэн Стюарт – и Маллох вместе учились в Эдинбургском университете. Олдирн был на несколько лет постарше. По-моему, он три-четыре года проработал в конторе у стряпчего. В любом случае они начали в одно и то же время по старой доброй классической программе. Не знаю точно, – добавил он с тихим высокомерием выпускника Кембриджа, – как обстоят дела в этих каледонских академиях. Однако полагаю, что там в большой мере присутствует соревновательный дух. Не надо ждать три-четыре года, чтобы узнать, кто лучше, однако огромное значение придается результатам двухнедельных испытаний профессора Макгонигала.

– Боже мой! – воскликнул Эплби.

– Да. Так вот, Йэн Стюарт и Дэвид Маллох с самого начала выбились в отличники и все время оставались ими. И – что вовсе не обязательно из этого следовало – они были соперниками, даже врагами. Не настоящими врагами с самого начала, как мне кажется, иначе бы они просто не обращали друг на друга внимания. Сперва их соперничество носило дружеский характер, однако за этим скрывалась настоящая и усиливавшаяся неприязнь, которую они некоторое время скрывали самыми разнообразными способами. Так получилось, что оба достигли успехов в популярных тогда видах спорта, и в спорте они тоже соперничали. Это и помогло сделать их соперничество предметом общей заинтересованности со стороны всех студентов. Существовали две группировки: якобиты, поддерживавшие Стюарта, и маллеты.

– Маллеты?

– Да. Это была шутка, очевидно, придуманная Стюартом. Жил в восемнадцатом веке человек по имени Дэвид Маллох, занимавший незначительную должность в одной из эдинбургских школ. Он переехал в Лондон, стал там литератором и сменил фамилию на Маллет. Кажется, доктор Джонсон, не любивший скрытых шотландцев, высмеял его самого и его новую фамилию в «Жизни поэтов» и где-то еще. Именно эта маленькая литературная шутка так раздражала Дэвида Маллоха-младшего. В любом разе якобиты и маллеты в свое время прогремели. Случались дикие выходки – как в отношениях обеих группировок, так и в отношениях между вожаками. Маллох подкараулил Стюарта и подвесил его на цепях – к счастью, не за шею – на Пресвитерском мосту. Чуть позже Стюарт подстерег Маллоха и провез его, привязанного к ослу, почти по всей Принцесс-стрит. Еще позже ходили слухи о дуэли. Потом они закончили учебу, и Стюарт занялся адвокатской деятельностью. На том все и кончилось.

Такер набивал трубку. Эплби с любопытством посмотрел на него.

– И вы выдвигаете эти события, произошедшие почти полвека назад, в качестве возможного мотива убийства?

– Я выдвигаю их, – спокойно ответил Такер, – в качестве предмета, могущего вызвать интерес полиции. Но когда я говорю, что на том все и кончилось, я подразумеваю, что на этом закончился – или не закончился – рассказ старины Андерсона. Андерсон все это пишет, а в конце намекает: хватит о безумных проделках шаловливых юнцов, как печально, что впоследствии дело приняло мрачный поворот и все такое. Так вот, я сам кое-что раскопал, и отчасти именно это заставило меня отказаться от книги Андерсона. Все эти разговоры о взбалмошных юнцах, достигших ныне немалых высот, могли сойти ему с рук. Но если там было что-то серьезное, нечто такое, что могли разворошить все эти сплетни и намеки, тогда книга приобрела бы оскорбительный характер, после чего хлопот не оберешься. Так вот, я разыскал почтенного эдинбуржца весьма преклонного возраста, который принимал участие в тех забавах, и он мне много чего рассказал, не ручаясь за полную достоверность своих слов. Рассказ Андерсона более или менее соответствовал истине, разве что был немного приукрашен. Но кроме этого ходили слухи о куда более серьезных делах. Там оказалась замешана девушка, и это усложнило отношения. Или, скорее, она упростила их, сделав наполовину реальную, наполовину вымышленную вражду целиком смертельной. Они сошлись на дуэли лунной ночью на песчаной отмели – это было время Стивенсона, подумать только! – и Маллох получил пулю, а Стюарт получил девушку. После этого Стюарт впопыхах отправился на юг. Вот почему он закончил свои дни лорд-канцлером, а не лордом верховным судьей. Вот так. И если бы Спандрел знал, что за выпускаемой им книгой таится зловещая легенда, он бы не обрадовался, – с довольной улыбкой закончил Такер.

С минуту Эплби молчал, размышляя над удивительным мотивом, который Такер, затратив совсем немного времени, выдвинул для рассмотрения полицией. Месть, отложенная почти на жизнь, – штука фантастическая, но оставившая след в криминалистике. Однако запоздалая месть обычно откладывалась из-за каких-то субъективных обстоятельств. Люди сводили старые счеты после десяти лет в тюрьме. Эмигранты, проведя за границей куда больше времени, возвращались домой и вновь разжигали былую вражду, жаждая крови полузабытого врага. Но в данном случае предполагаемая задержка выглядела необъяснимой, немотивированной…

– Мистер Такер… – Такер чуть не подпрыгнул, услышав чуть изменившийся голос молодого полицейского. – Мистер Такер, а каково ваше мнение об отношениях этих двух людей? Они ведь, полагаю, вместе репетировали? И что, по-вашему, за человек этот Маллох?

Такер решил начать с подробного ответа на последний вопрос:

– Маллох тот, кого называют методичным ученым. Он, полагаю, очень известен в своей области. Ясный, цепкий ум – очень цепкий – и шестьдесят лет работает не покладая рук. Исследует текст до запятой и в процессе этого достигает удивительно интересных результатов.

– Почти как Готт.

– Да. Но Маллох куда лучше Готта. Крепче схватывает.

– Понимаю, – нерешительно ответил Эплби. Он знал, как Джайлза иногда «заносило».

– Но это еще не все. Говорят, что за узкую специализацию ученые платят узколобостью. После 1870 года все неграмотные, я никогда не покупаю новых книг. – Такер печально покачал головой. – Однако Маллох эрудирован во всех областях и живет в реальном мире. Его ученость не то чтобы важнее его характера, о котором я не очень-то много знаю. Он корректный, язвительно вежливый человек, но иногда его в хорошем смысле «прорывает», что наводит на мысли о былых эдинбургских днях. И это выражается в его работах – иногда просто замечательных, – особенно когда он на кого-то обрушивается. Я хотел бы видеть его среди моих авторов. – Последняя фраза мистера Такера прозвучала как высшая форма похвалы.

– А его отношения с лордом Олдирном?

– Я не очень много знаю о них. Маллох приехал только в пятницу вечером, и я почти не видел их в обществе друг друга. Но и впечатления того, что они друг друга избегали, у меня тоже не сложилось. Раньше я никогда не останавливался в одном доме с ними, хотя, кажется, припоминаю, что они иногда встречались на приемах. Герцогиня знает об этом гораздо лучше меня.

– Да, – сказал Эплби. – Да… – Он поднялся с вежливой чопорностью и учтивостью премьер-министра, провожающего депутацию. – Премного вам благодарен. Теперь мне нужно раздобыть первоисточник.

– Книгу Андерсона?

Эплби с невинным видом вытаращил на него глаза:

– Бог мой, нет. Пьесу Шекспира.

2

– Я вот что подумал… – сказал Пайпер Готту через голову Элизабет не совсем дружелюбным тоном, поскольку он, как и большинство сидевших за завтраком, чувствовал себя уставшим и измотанным. – Так вот, я подумал, что в этом деле вы, должно быть, чувствуете себя как Пигмалион в тот момент, когда его статуя ожила. Вы придумываете подобные штуки, и вот вам, пожалуйста.

– Очень неуместное сравнение. А как насчет истории Франкенштейна? Там тоже есть над чем подумать. Может весьма неплохо получиться.

Элизабет, показав пример тем, что спокойно и плотно поела, услышав эту пикировку, хмуро посмотрела в тарелку. Миссис Платт-Хантер, объяснявшая герцогу, насколько было необходимо, чтобы ей позволили уехать из Скамнума, когда ей захочется, не улучшила царившую за столом атмосферу, начав дискуссию об опасном влиянии кинематографа на низшие классы. Столько фильмов, в которых все буквально провоцирует преступления!

Нейв неосторожно пошутил:

– А как, сударыня моя, насчет пьесы, которую вы приехали посмотреть? Разве она, согласно вашему утверждению, не подстрекает нас к супружеской измене, кровосмешению, отцеубийству, братоубийству, просто убийству и революции, не говоря уже о том, что от нее голова кругом идет? Нет, нет, все это – криминальные фильмы, рассказы об изощренных убийствах – служит своего рода предохранительными клапанами, сударыня, клапанами для выпуска пара.

Готт нарушил тягостное молчание, разбив яйцо.

– Но Шекспир… – ответила миссис Платт-Хантер с явным намерением продолжить спор. – Шекспир же был поэт. – И, не услышав комментариев, добавила: – По-моему, герцогу нужно пригласить детектива.

– Детектива? – вежливо спросил Ноэль. – Вы хотите сказать, настоящего детектива, не из полиции?

– Именно что – настоящего детектива. Есть очень хороший человек – забыла, как его зовут, – иностранец, очень самоуверенный, но, говорят, весьма заслуживающий доверия.

Готт быстро провел рукой по волосам, что делал всегда, когда мир казался ему особенно безумным. Неожиданно Элизабет пробормотала:

– Джайлз, а вы не могли бы это все прояснить… разрешить?

Готт бросил на нее встревоженный взгляд.

– Я хочу сказать, что в какой-то степени они правы. Они клонят к тому, что это по вашей части.

– В том смысле, что убийство совершено под влиянием детективов?

Элизабет задумалась:

– Нет. Убийство, очевидно, совершено под влиянием чего-то более существенного. Но способ совершения, обстоятельства, техника – все это кажется творением такого же человека, который пишет запутанные романы. Вам, возможно, удастся докопаться до сути.

– Но не так, как это делает Эплби. Не думаю, что в реальной жизни из меня получился бы хороший сыщик. Я не иностранец и не… однако позвольте познакомить вас с Эплби.

Они успели дойти до двери, но тут их внимание привлек Клэй, выразительно щелкнувший пальцами и обратившийся к герцогу и ко всем присутствующим:

– Послушайте, мне тут пришло в голову, что кое о чем надо бы рассказать полиции. Это о вашем аппарате, доктор Банни. Кто-нибудь объяснил полиции его чрезвычайную точность? Я говорю о возможности определить голос, произнесший одно из посланий. «Я не крикну: Гамлет, отомсти» – так, кажется? Вы полагаете, что смогли бы это сделать? Помню, мисс Терборг предложила тогда нечто подобное.

Банни, неприметно притаившийся за столом, тотчас просиял.

– Уверен, что смог бы, – с жаром произнес он. – Видите ли, невозможно скрыть искажения человеческого голоса от современных фонометрических тестов – моих фонометрических тестов. Даже вам, мистер Клэй, это не удастся. Мне понадобятся лишь голосовые образцы.

В Скамнуме стало привычным относиться к доктору Банни и его черному ящичку с легкой иронией. Безусловно, именно поэтому никто прежде не рассматривал эту возможность. Но теперь уверенность Банни произвела на собравшихся должное впечатление. Даже герцог заинтересовался.

– И вы сохранили валик, запись, что угодно, этого послания?

– Это у меня в комнате.

– А аппарат? – спросил Маллох.

– Забрали полицейские.

Тут в разговор вмешался Готт. Ему казалось, что все это лучше рассказать Эплби, нежели собравшимся.

– Тогда, быть может, пойдемте? Полагаю, это нужно немедленно изложить мистеру Эплби.

Банни не был в центре внимания с того памятного случая, когда он предложил включить запись «Отче наш». Он с готовностью присоединился к Готту и Элизабет. В дверях они столкнулись с герцогиней, которая всегда опаздывала к завтраку.

– Что-нибудь обнаружили, Джайлз? И каковы их планы?

Готт уже стал «официальным» посредником между Скамнумом и пришлым представителем власти.

– Полагаю, ничего из ряда вон выходящего. Всех находившихся за кулисами допросят нынче утром, а пока что мы и все остальные находимся в заточении. Не знаю, что случится, если кто-то поднимет бунт, но пока слышны лишь жалобы миссис Платт-Хантер.

– И мои тоже, – подал голос Нейв. – Но если мистер Эплби отправит за меня телеграмму высокопоставленному пациенту, которого надо тактично перенести на другой день, я буду вести себя смирно. Если позволят, я бы сейчас же пошел и поговорил с мистером Эплби. – Нейв явно любил похвастаться своими высокопоставленными пациентами.

Они нашли Эплби, который ушел из шумного артистического фойе, сидевшим, свесив ноги, на главной сцене и погруженным в изучение суфлерского экземпляра «Гамлета». Элизабет подумала: «А произвел бы он впечатление на миссис Платт-Хантер?» Ведь он отдаленно напоминал заслуживающего доверия иностранца. Но Готт внезапно прервал раздумья Эплби, желая опередить Нейва с его недовольством по поводу телеграммы:

– Доктор Банни считает, что может определить голос человека, воспользовавшегося его диктофоном для записи одного из посланий о мести.

Эплби удивленно взглянул на Банни.

– Я надеялся, что мы сможем ограничить вероятный доступ к вашему аппарату и к другим средствам, с помощью которых передавались послания. Однако как я понял, герцог говорит, что голос был изменен. И разумеется, тщательно измененный голос, записанный на диктофон…

Банни нетерпеливо перебил его:

– Вы не понимаете. Это не просто диктофон. Это высокоточный инструмент для научного изучения деталей и оттенков речи. Я хотел бы все вам объяснить, если вы распорядитесь принести его сюда. Я показал нескольким людям, как он работает: понять там очень просто. Он измеряет, именно измеряет относительные интервалы и ударения, которые никто не может скрыть или изменить. Конечно, в суде его предъявлять нельзя: вас поднимут на смех. Но нам – вам – он сможет указать на обладателя голоса. Все, что мне нужно, – это образцы голосов всех причастных людей. Подумать только, но они у меня уже есть. Нужно лишь тщательно сравнить каждый образец с валиком, на котором записано послание, – и дело сделано. Понимаете? Это довольно долгая и скрупулезная работа. Но все валики у меня в комнате. Могу я принести их? Аппарат у вас?

Глаза Банни сияли. В своей сфере он тоже был своего рода сыщиком, и в нем проснулся азарт. Его несколько комичная напыщенность исчезла, слова лились лихорадочной скороговоркой. А Эплби был готов на время поверить ему.

– Конечно же, принесите, – ответил он. – Это нечто совершенно новое в криминалистике – по крайней мере в Англии.

После этого благосклонного напутствия Банни убежал прочь, словно школьник.

– Кажется, доктор Банни поработает на славу, – откровенно заметил Эплби, – пока идет скрупулезный процесс выверки передвижений касательно как посланий, так и убийств. Боюсь, нам предстоит долгая работа, и всем надо запастись терпением.

Джайлз с любопытством глядел на своего друга, пока тот произносил эти слова и вел переговоры о телеграмме. Готт сказал герцогине, что не обнаружили ничего из ряда вон выходящего. Теперь он не был столь уверен в своих словах. Он подозревал, что обнаружилось нечто достаточно необычное, чтобы дать пищу воображению Эплби. А следующие слова Эплби едва ли имели отношение к обещанному им тщательному расследованию:

– Джайлз, какова, по-вашему, главная загвоздка в «Гамлете», над которой бьешься, когда начинаешь анализировать пьесу?

– Полагаю, что больше всего мучаются над вопросом, почему Гамлет так медлил с тем, чтобы отомстить королю Клавдию. Эту проблему почти сразу подметили самые первые критики пьесы, и с тех пор ее постоянно обсуждают.

– Запоздалая месть. – Эплби повернулся к Нейву: – А что, если лорда Олдирна убили именно так – прямо посреди постановки «Гамлета», – чтобы заявить: «Вот так умрет лорд Олдирн – посредством запоздалой мести»?

Нейв опустил глаза, чтобы скрыть любопытный взгляд.

– Вы тут проводите профессиональные консультации? Мы с мистером Готтом должны объединить свои познания, чтобы вместе разрешить дело?

– Возможно, нечто в этом роде. Мне кажется, что смерть лорда Олдирна и «Гамлет» каким-то образом взаимосвязаны, и способ совершения убийства содержит заявление, ясное и понятное убийце, но полностью неведомое нам. Вполне вероятно, что это заявление звучит как «Наконец свершилась долгожданная месть!».

– Вот это гораздо лучше, чем по ночам выворачивать наши карманы. Здесь вы продвинетесь куда дальше! – В Нейве явно проснулся интерес. Он прислонился к краю сцены, засунув руки в карманы, и, нахмурив брови, уставился в пол. – Да, заявление: почти в каждом убийстве присутствует некое заявление, своего рода манифест. И здесь оно кажется ясным. Одновременно явное и таинственное, своего рода «вопиющая» загадка. В этом деле действительно нужен психологический подход. – Он бросил на Эплби испытующий взгляд, словно оценивая способность полицейского заниматься чем-то подобным. – Загадка, решение которой лежит в глубинах неизвестного нам ума, – интересно, интересно. Не то что в ваших романах, Готт: никаких отпечатков пальцев, никаких следов глины, характерной лишь для Восточного Ломшира.

Эплби улыбнулся:

– Вы несколько отстали в этой области, сэр. Теперь в детективных романах всегда присутствует элемент психологизма. – Он бросил на Готта озорной взгляд и нарочито серьезно добавил: – Например, тщательный анализ мотиваций гориллы в «Убийстве в зоопарке»…

Нейв повернулся к Готту:

– Бог мой, я и понятия не имел! Похоже, психологии нашлось еще одно применение, так же, как и в рекламе. – Это прозвучало достойной отповедью на отпущенную несколько дней назад остроту, что, казалось, привело Нейва в хорошее настроение. – Однако какова в этом случае задача для психолога? Полагаю, мистер Эплби, что она кроется в вероятности существования предложенного вами заявления. «Наконец свершилась долгожданная месть!» Не знаю, есть ли у вас какие-то конкретные подозрения, но считаю, что в общем смысле такое заявление вероятно. Предположим, есть кто-то с жаждой убийства. Предположим, он направляет ее на определенную жертву и оправдывает себя мотивом, который он называет «местью». Он одержим местью и лелеет эту идею. Он представляет себя оттягивающим возмездие и получает от этого удовольствие. Он играет в кошки-мышки…

– Что является одним из объяснений поведения Гамлета, – вставила Элизабет.

– Совершенно справедливо, моя дорогая леди Элизабет. Вероятно, это важный момент. В любом случае оттягивание являлось частью его удовольствия. Оно тесно связано с его ощущением своей власти: он мог нанести удар, но промедлил. А теперь вспомните, что, как я говорил, почти каждое убийство является манифестом – и почти всегда, так сказать, манифестацией самого себя, неким проявлением эксгибиционизма. Преступник предвкушает свое появление на скамье подсудимых так же, как мученик свое мученичество – и по одной и той же причине: там центр внимания, это высшая форма манифестации самого себя, и ничего больше. – На какое-то мгновение глаза Нейва сверкнули, как у фанатика, но он достаточно быстро вернулся к своей аргументации: – Он гордится своей властью, своей способностью управлять отсрочкой. И поэтому отсрочка должна стать частью заявления. Ею можно упиваться на скамье подсудимых или, что гораздо лучше, о ней можно вдвойне заявить в самом способе совершения убийства. Гамлет, отомсти! И Гамлет медлит, а затем наконец убивает.

– Однако, – возразил Готт, – в данном случае убили Полония, в то время как в пьесе Гамлет жаждет крови короля. В этом-то и состоит месть, а убийство Полония – всего лишь случайность.

– Да! – страстно воскликнул Нейв. – Да! Однако помните, что в подобных деяниях не всегда доминирует рациональное начало. Там действует примитивное начало. И это примитивное пользуется – как и в снах – грубыми яркими образами, и пользуется ими алогично. В данном случае для достижения заявления или манифестации вполне достаточно того, что убийство совершится в контексте некой «отложенности», в середине пьесы, главной проблемой которой является промедление. – Нейв возбужденно взмахнул рукой: он явно чувствовал удовольствие от того интеллектуального натиска, с которым он провел этот анализ. – Да, мне кажется, что вы на верном пути, мистер Эплби!

Эплби барабанил пальцами по своему экземпляру пьесы.

– Но не могли бы мы перейти к психологическим типам, сэр Ричард? Какого сорта люди лелеют мысли об убийстве, как долго и по каким причинам? Лорда Олдирна застрелил некто, о ком все мы знаем лишь одно: что он или она из тех, кого обычные люди называют «нормальными». В зале не было никого, кого обычно рассматривают как субъекта с отклонениями. Очень хорошо…

– А как насчет, – сухо перебил Нейв, – почтенного мистера Коупа?

– Это, безусловно, старик с причудами. Однако я вот что хочу сказать. Здесь находится так много людей, которых мы можем подозревать, и все они – разумеется, в допустимых пределах – нормальные люди, живущие нормальной жизнью. Как наш постулат о мрачном объявлении лелеемой мести и прочем соотносится с очень грубым разграничением психологических типов, которое мы можем установить? Ожидаете ли вы увидеть это лишь в явно психически неуравновешенных личностях?

– Разумеется, нет. Полагаю, что на такое способен выглядящий вполне нормально субъект. Самые странные вещи рождаются в головах очень даже благочестивых людей.

– Безусловно. Однако представьте себе следующее. Кажущийся нормальным человек, более того, человек интеллектуально развитый, очень долгое время лелеет мысль о мести за некое глубокое оскорбление. Он замышляет убийство и наконец совершает его после более чем сорока лет ожидания. Возможно ли такое?

Нейв удивленно посмотрел на него, так же, как Готт и Элизабет. Эплби явно не намеревался использовать просто фигуру речи. А искать мотив убийства Олдирна в событиях более чем сорокалетней давности означало резко сузить область поиска. Нейв выпрямился.

– У вас на уме нечто особенное, – сказал он, – поэтому не следует высказывать опрометчивые научные суждения. Я не знаю. Однако я склонен полагать, что убийство, произвольно отложенное на сорок лет, к тому же описанным вами субъектом, способно сбить с толку даже опытного психолога. А нас, уж поверьте, не так-то легко озадачить. Однако поймите меня правильно. Я говорю об убийстве, мотив которого целиком лежит в далеком прошлом. Можно представить себе давний, но все еще актуальный мотив: некую украденную вещь, все еще имеющую значение, даже непримиримые идеологические разногласия, которые могут тянуться долгие годы. Но подобные размышления ничего не стоят: у нас нет достаточно точных данных. А вот и Банни.

Однако приближавшиеся шаги принадлежали сержанту Трампету. На проводе был премьер-министр.

Эплби уже доложил, что документ находился в безопасности. Теперь, извинившись, он без особого энтузиазма поспешил в артистическое фойе. За последние полчаса он все больше утверждался во мнении, что началась охота за преступником, и эта охота не имела отношения ни к Пайку, ни к Перчу, ни к премьер-министру. Несмотря на продолжавшуюся «блокаду» дома, шпионская версия становилась все более маловероятной.

– Итак, – раздался в трубке голос премьер-министра, – документ у вас, и это прекрасно. Хильферс уже выезжает, чтобы его забрать. Можем ли мы вздохнуть спокойно? Судя по второму перехваченному сообщению, думаю, что можем.

– У меня нет никакого второго перехваченного сообщения, – ответил Эплби.

– Нет? Тогда, полагаю, Хильферс его вам привезет. Звучит оно примерно так: «Сожалею преждевременном извещении должен доложить неудаче и отсутствии иной возможности». Понимаете, какой-то идиот подумал, что если прозвучал выстрел, его сообщник, разумеется, получил то, за чем охотился. Эти шпионы иногда на удивление глупы. Не то что полиция.

– Благодарю вас, сэр, – мрачно ответил Эплби.

– Однако из второго перехвата следует, что за документом охотились, и охотились активно. Какой-то отъявленный негодяй все еще там, рядом с вами. Не дайте ему нанести удар, прежде чем вы не передадите бумагу Хильферсу.

– Слушаюсь, сэр. – Эплби отвечал, как сержант Трампет.

– И они все у вас до сих пор еще взаперти? Полагаю, нет никаких шансов на то, что в суматохе кто-то мог завладеть бумагой?

Эплби понял, что премьер-министр не упускал ничего. Он ответил:

– По этой версии отработали пару ложных следов, и на это ушло время. Но сейчас в этом направлении имеется лишь одна несущественная вероятность, в остальном же все под контролем.

– Одна вероятность?

– Да, сэр. Один человек оказался в обстоятельствах, когда он мог завладеть какой-то информацией.

– Понимаю. – В голосе премьер-министра вновь послышалось волнение. – Кто?

Эплби замялся, хотя знал, что линия защищена от прослушивания.

– Мистер Джервейс Криспин.

И тут ни с того ни с сего с другого конца провода на Даунинг-стрит раздался взрыв хохота.

– Если это все, мистер Эплби, можете снимать осаду. Джервейс! Ну, ну! Лучше бы вы заподозрили герцога: я так до конца и не узнал, что это за человек. Но Джервейс… понимаете ли… хотя это большая тайна… он… он составлял документ для меня. Вы поняли? Составлял документ.

– Вот как! – удивился Эплби.

– В конце концов… подумать только… кто бы еще мог… кто бы еще? Так вот, найдите мерзавца, убившего Олдирна. Всего хорошего.

И премьер-министр повесил трубку.

Эплби проклял премьер-министра, проклял бестолковых скамнумских шпионов и особенно Джервейса Криспина. Вся его версия о Джервейсе как о беспринципном магнате, как сам Джервейс издевательски назвал себя, оказалась, по словам того же Джервейса, напрасной тратой времени. И Джервейс в высшей степени безответственно позволил ему потерять время на безумные фантазии. Он явно или неявно отрицал любое знание документа. Однако вполне возможно, что он был связан некими обязательствами. Разумеется, даже герцог не знал, что его родственник имеет отношение к документу. И что-то во всем этом особенно раздражало. Особенно раздражало то, что весь мир должен строить догадки, стараться разгадать смысл и трепетать от планов Пайка и Перча. Возможно, о них не знала ни одна живая душа, и вот – пожалуйста. И любого со складом ума Эплби в равной мере раздражало то, что никто из заинтересованных лиц не действовал целенаправленно – все, как выяснилось, разводили путаницу.

Однако теперь, по крайней мере, можно было вплотную заняться убийствами. Эплби приказал снять наблюдение с террас, а затем направился к зрительному залу. Пока что перед ним открывались три возможные линии расследования. Предстояло тщательное изучение передвижений многих людей – в связи с убийствами и с посланиями. Была ниточка, указанная ему Такером, которая вела к Маллоху и стала причиной его недавнего разговора с Нейвом. Еще оставался Банни.

И тут в голову Эплби пришла еще одна мысль. Устройство Банни, хотя и окруженное неким ироническим ореолом, было известно в Скамнуме как научный инструмент, пусть и не приносящий ощутимых результатов. Банни демонстрировал и охотно показывал его работу всем желающим. К тому же его прибор делал точные записи человеческого голоса. Несведущие и честные люди – за исключением проницательной мисс Терборг – едва ли видели все его возможности, однако он вряд ли бы ускользнул от внимания осмотрительного отправителя зловещих посланий. Как бы искусно человек ни изменял свой голос, записывать его на аппарат Банни было рискованно. И тут, разумеется, снова всплывала знакомая тема риска. Снова – как при выстреле в Олдирна и в перетаскивании тела Боуза – просматривалось намеренное заигрывание с опасностью. И оба раза оно сходило преступнику с рук. Возможно ли, что на третьей, а на самом деле первой, попытке он оступится? Вполне возможно. Банни должен тотчас же приступить к работе.

Эплби вернулся в зал и увидел Нейва, Готта и Элизабет там же, где и прежде. Мужчины были поглощены словесной перепалкой, а Элизабет смотрела на них с легким изумлением. Но Банни еще не вернулся.

Дальняя дверь с треском распахнулась, и в зал влетел Ноэль.

– Мистер Эплби, Нейв, – задыхаясь, прохрипел он, – пойдемте! На Банни напали рядом с его комнатой. По-моему, он мертв.

* * *

Банни ударили сзади по голове в темном коридоре. Он не умер, но находился на грани смерти. Нейв и Биддл склонялись к мнению, что он, возможно, выживет, но несколько часов его состояние будет оставаться критическим. Как мрачно заметил Нейв, пока неизвестно, сколько еще убийств случится в Скамнуме. И было трудно поверить, что это подлое убийство не было непреднамеренным, поскольку куда менее сильный удар обеспечил бы похищение, явно являвшееся главной целью преступника. А похищение было налицо. В углу комнаты Банни стоял большой чемодан с секционными отделениями. В каждой секции лежал полый металлический валик с восковым покрытием и маленькая карточка. Не хватало лишь одного валика, но соответствовавшая ему карточка осталась на месте. На ней были дата и важная пометка: «Любопытное послание».

Банни перенесли в другую спальню. Эплби, оставшийся с Готтом, сжав губы, ходил из угла в угол. Он вдруг остановился.

– Какой быстрый и изворотливый дьявол! Скажите, Джайлз, как обо всем этом узнали? В том смысле, прежде чем вы с Банни пришли в зал. Обсуждалась ли возможность определения голоса?

Готт кивнул:

– Да. Клэй говорил об этом за завтраком. Ему вдруг пришла в голову мысль, и он поделился ею. И Банни сказал, что да, он скорее всего смог бы сличить валик с посланием с образцами наших голосов и таким образом определить злоумышленника. После этого я привел его к вам.

Озадаченный, Эплби машинально взмахнул рукой.

– Это встревожило преступника, и он решил действовать без промедления! Я должен был предусмотреть это. Мне следовало знать, что с того самого момента Банни находился в опасности. Бедняга! Кто был там, Джайлз? Кто был за завтраком?

– Тогда, полагаю, примерно половина гостей. Я мог бы привести вам много имен, не полный список. Это будет еще одно тщательное расследование.

– Да. Но оно позволит нам сверять все остальные алиби, которые мы обнаружим. Возможность отправлять послания, выстрелить в Олдирна, зарезать Боуза, подслушать план Банни и напасть на него. Когда я сведу всех в таблицу по этим критериям, возможно, начну продвигаться вперед. И это кажется самым коротким путем, когда Банни не может нам помочь.

Эплби быстро зашагал к двери. И Готту показалось, что он начинает злиться.

3

Гости, не имевшие непосредственного отношения к расследованию, прибывшие в Скамнум лишь для того, чтобы посмотреть пьесу, уже разъехались. Молча или тихо бормоча заранее заготовленные любезности или бормоча то, что придет в голову, они попрощались с герцогом и герцогиней и укатили навстречу свободе и известности. Ведь по возвращении в Лондон они на многие недели окажутся в центре внимания. Памела Хогг уехала в слезах, поскольку утренняя почта принесла ужасающие известия о надвигающемся Армагеддоне. Миссис Платт-Хантер предложила все рассказать министру внутренних дел или заслуживающему доверия детективу-иностранцу – на усмотрение герцога. А вдовствующая герцогиня вернулась в Хортон-Ледиз, не ведая о том, что американский филолог, этажом выше находившийся между жизнью и смертью, когда-то хотел сравнить ее произношение с артикуляцией леди Люси Лампкин, описанной ученым Оджером. Все они разъехались, и Скамнум, в котором еще оставались немногочисленные гости, какое-то время напоминал большую школу, где остались только каникулярные пансионеры.

В артистической уборной Эплби, лишившийся ниточки, связанной с Банни, пребывал в напряженных раздумьях. У него все еще не было свидетельских показаний, относительно убийств никто не говорил, что видел нечто подозрительное. И за исключением обычного револьвера, вещественные доказательства также отсутствовали: не обнаружились ни отпечатки пальцев, ни уникальные образцы ломширской глины. Он располагал лишь обособленным мотивом, внезапно подброшенным ему Тимоти Такером, и значимыми пространственными отрезками и временными интервалами. На основе интервалов, как он предложил Готту, он смог бы составить таблицу исключений, чтобы доказать, что тот или иной человек не мог сделать всего, что совершил преступник. Конечно, теоретически представлялось возможным, что преступник действовал не один. Помимо этого следовало учитывать почти наверняка имевшую место деятельность шпиона или шпионов. Два убийства могли быть не связаны. Разославший послания мог быть непричастен к убийствам. Каждое из пяти известных посланий могло отправляться из независящих друг от друга источников. Но все это было фантастическими гипотезами, которые следовало отвергнуть, пока не исследована вероятная гипотеза. А она состояла в том, что послания и убийства – дело рук одного человека. Он один застрелил Олдирна, зарезал Боуза, оглушил Банни и составил пять посланий.

В сложившихся обстоятельствах Эплби показалось, что он заметил характерную особенность: почти безрассудную дерзость. Убийца преднамеренно увеличивал степень опасности, с которой он действовал каждый раз для достижения драматического эффекта.

Первое. Он застрелил Олдирна, весьма возможно, будучи увиденным Боузом. Даже если бы убийцей оказался престарелый Макс Коуп, он все равно это сделал. Ведь Боузу, как показал простой опыт, в решающий момент пришлось бы лишь посмотреть в сторону люка, чтобы убедиться, что выстрел раздался с верхней сцены, находившейся в распоряжении Коупа.

Второе. Он рискнул вынести револьвер, орудие убийства, с собой с задней сцены. И рисковал очень крупно. Без револьвера его могли обнаружить выходящим из-за занавеса после выстрела, и все же – из-за отсутствия прямых улик – он вполне мог улизнуть. Однако с револьвером ему оставалось лишь столкнуться с решительным свидетелем, быть задержанным, подвергнуться досмотру – и тогда его судьба была бы решена. И он снова рисковал ради небольшого, но броского эффекта: спрятать маленький револьвер в самом жутком месте – черепе Йорика.

Третье. Он волочил тело Боуза мимо десятка комнат, откуда могли появиться люди. И снова ради эффекта – своего рода дерзкого жеста.

Четвертое. Он различными способами изготовил и передал пять угрожающих или просто страшных посланий. И вот в них, казалось Эплби, появился новый фактор. Снова риск: пять возрастающих рисков. Каждое послание можно проследить, и даже сомнительное или неубедительное соотнесение с конкретным лицом наведет на серьезнейшие опасения в случае с тремя или даже двумя посланиями. Возрастающий риск присутствовал, но имел ли место усиливающийся эффект? Ведь убийца рассчитывал эффекты самым тщательным образом, в нем жил мастер ошеломлять и вселять страх. Однако не присутствовал ли в приеме с посланиями некий элемент избыточности? В свете последовавших событий чрезвычайно эффектным оказалось послание, найденное Готтом в машине Олдирна. Слова грозного Дункана, явившегося под стены замка Макбета, обнаруженные в момент прибытия Олдирна в Скамнум. Потрясающий эффект произвел другой отрывок из «Макбета», прогремевший в спящем доме и предрекавший, что свершится ужасное. Не менее эффектным благодаря необычному и изощренному способу передачи стало послание, прозвучавшее из прибора, получившего в Скамнуме ироничное название «черный ящичек» Банни. После этого, однако, последовал возврат к обыденности. Ноэлю сообщение отправили по почте, а Джервейсу отправили телеграмму. И за обоими этими посланиями не ощущалось ни какой-то особенной нарочитости, ни нажима. С точки зрения художника – а убийцу следовало рассматривать именно как такового, – эти два послания несколько сбивали пафос замышляемой сенсации.

«Однако, – размышлял Эплби, – можно посмотреть на это с другой стороны: приглядеться к способу передачи каждого послания». Он набросал список:

а) вручную;

б) с помощью радиограммофона;

в) с помощью диктофона;

г) почтой;

д) телеграммой.

Не являлось ли это тем, что Нейв назвал бы манифестом? Не напоминало ли это действия боксера, который, будучи уверен в своей непобедимости, развлекается, нанося удары то тут, то там? Можно было сказать, что не хватало радио – Черная Рука едва ли мог получить доступ к эфиру – и телефона. И тут Эплби подумал: а что, если кто-то получил по телефону шестое послание, но предпочел о нем промолчать? Или же – что телефонное послание еще впереди.

Выходит, послания преследовали двоякую цель. Они создавали нервозную обстановку и бросали вызов. Посмотрите, как бы говорил Черная Рука, сколькими каналами я могу пользоваться и оставаться в тени. За несколько посланных по почте машинописных строк и впрямь довольно трудно зацепиться. Но как быть с телеграммой, с запиской, подброшенной в машину известного государственного деятеля, манипуляциями с чужими граммофонами и черными ящичками? Эплби чувствовал, что даже если прослеживание происхождения посланий ничего не даст, сам факт того, что они являются вызовом в чистом виде, проливает на расследование определенный свет.

Он решил сделать эту линию главной. Его помощник сержант Мэйсон, прибывший из Лондона с капитаном Хильферсом вскоре после нападения на Банни, в это время сможет заняться разбором передвижений людей на моменты обоих убийств. Это ключевой момент, к которому Эплби подключится, как только соберет предварительные данные. Тем самым он надеялся сэкономить время, избавившись от пустых разговоров с людьми, которые смогут предъявить четкие алиби.

Первым пунктом касательно посланий, отметил он, являлось то, что из пяти «физически» сохранились только два. Записка, подброшенная в машину Олдирна, письмо, отправленное Ноэлю Гилби, полученная Джервейсом телеграмма – все они были уничтожены. На время получения они рассматривались как глупые анонимные шутки и отправились в мусорные корзины. Диктофонный валик, с которого поразительным образом исчез «Отче наш», был успешно похищен – и это, увы, пришлось признать – из-под самого носа полиции. Оставались лишь две граммофонные пластинки и, возможно, оригинал телеграммы, посланной Джервейсу. Даже если телеграмму продиктовали по телефону на почту в Скамнум-Дуцисе, то есть если не существовало рукописного оригинала, то дата и время передачи должны присутствовать в учетных книгах почты.

Можно также начать с послания Олдирна. Эплби взял Готта, одного из имевшихся свидетелей, и отправился с ним искать другого свидетеля, шофера Олдирна. Тот с мрачным видом мыл машину своего покойного хозяина. Он был растерян, зол и горел желанием помочь.

Послание, как сказал Готт, представляло собой машинописные строки на четвертушке обычной бумаги. Он заметил его, скомканное в шарик, в углу машины через несколько минут после того, как сел в нее, и буквально перед подъездом к Скамнуму. Вильямс, водитель, по приезде посмотревший на часы на приборной доске, чтобы засечь хронометраж поездки, назвал время с точностью до минуты: четыре двадцать две. Значит, около четырех двадцати дня в пятницу послание уже находилось в машине. Каков же нижний временной предел? Когда послания точно не было в машине? Вильямс мог поклясться, что его там не было, когда лорд Олдирн садился в машину во дворе своего лондонского дома. Будь оно там, Вильямс бы его заметил, когда поправлял коврики в два ноль пять. Однако его могли подбросить в пределах следующих пяти минут, когда он занял свое место у руля, и ждали, пока вынесут какой-то чемодан. Мог ли лорд Олдирн сам его заметить, если оно находилось в машине в течение всего пути? Не мог ли он заметить, как его подбрасывали? Нет, ответил Вильямс, его светлость был довольно близорук и часто не замечал куда более объемные предметы, нежели бумажный шарик. Если бы они не подвезли мистера Готта, шофер, разумеется, сам бы рано или поздно обнаружил его. Возможно, тогда, когда передавал машину слугам. И разумеется, он бы передал послание его светлости, поскольку не решился бы уничтожить то, что могло представлять ценность. Когда служишь у лорд-канцлера… Да-да, конечно, сказал Эплби и перешел к следующему пункту. После выезда из города какие возможности могли существовать для подбрасывания послания? Вильямс в нерешительности задумался. Вероятно, в любом месте до выезда из Лондона, когда ехали медленно или стояли в пробке. Но как кто-то мог знать, где именно. Могли подбросить из другой машины, если хорошенько изловчиться. Но как только они выехали из Лондона, шофер сомневался, возможно ли это было вообще.

– А когда вы прибыли в Скамнум?

– Ну, по дорожке я ехал очень медленно, как это известно мистеру Готту. Джентльмены, разводящие оленей, иногда очень нервничают, когда быстро ездят по паркам.

– Понимаю. А на дорожке вы никого не встретили?

– Макдональда, старшего садовника, – вступил в разговор Готт. – Я помню, что когда мы проезжали, он поприветствовал нас.

– Макдональда? – Эплби хотел было упомянуть странное поведение Макдональда, о котором доложил Трампет, но не стал этого делать в присутствии шофера. – Джайлз, вы бы заметили, как кто-нибудь подбросил послание, пока вы находились в машине?

– Возможно. Но точно сказать не могу, – осторожно ответил Готт. Потом ему в голову пришла интересная мысль. – Вы въехали через южную сторожку? – спросил он Вильямса.

– Да, сэр.

– Вот тут-то и кроется возможность. – Готт повернулся к Эплби: – Там две одинаковые будки, соединенные декоративным стеновым мостиком, под которым и проезжают. Любой может забраться по внешней лестнице наверх, откуда все видно.

– Там я ехал очень медленно, – сказал Вильямс.

Вот и все, что удалось выяснить. С двух ноль пяти до двух десяти в городе – подходящее время. С двух десяти до четырех десяти в дороге – время вероятное, но вряд ли возможное. Четыре десять у южной сторожки – снова подходящее время. Подозреваемого нужно проверять по этим временным интервалам. Вернувшись в дом, Эплби попытался зайти с другого конца. Готт не запомнил ничего особенного касательно текста послания – скажем, признака того, что текст взяли из какого-то конкретного издания? Готт улыбнулся проницательно заданному вопросу, но ничего подобного не припомнил. Послание было написано по правилам современной орфографии, по которой, к великому сожалению, выпускается большинство изданий Шекспира. Его могли взять, скажем, из стандартного кембриджского собрания сочинений, которое стояло в каждом пятом английском доме.

Вот и все. Зафиксировали вероятное время, и все же Эплби казалось, что в целом здесь счет был в пользу Черной Руки. Существовали возможности в Лондоне и у Скамнума – и все на руку неизвестному.

Затем письмо Ноэля. Не было ни необходимости, ни возможности тратить на него время, поскольку нельзя было поделать ровным счетом ничего. Письмо отправили из Уэст-Энда в пятницу утром – Ноэль это запомнил. Но письмо можно бросить в ящик где угодно, на это не требуется особой изобретательности. Эта ветвь оказалась тупиковой.

Эплби занялся граммофонными пластинками и возможностями доступа к радиограммофону примерно в два тридцать предыдущей ночью. Если пластинки были новыми, то существовала возможность получить информацию на их основе. Ни колокольный перезвон, ни избранное из «Макбета» в исполнении Клэя не пользовались особой популярностью, так что архивы фирмы-производителя могли указать, к каким розничным продавцам можно обратиться с вопросами. Эплби распорядился принести пластинки. Это оказались сильно поцарапанные и старые диски. Если Черная Рука купил их новыми, то покупка состоялась так давно, что проследить ее не представлялось возможным. Если же он купил их недавно и подержанными, то для отслеживания понадобились бы титанические усилия с очень малыми шансами на успех. Тем не менее Эплби тотчас же связался с Лондоном. Затем он занялся вопросом доступа к проигрывателю, но не достиг никаких результатов. Он стоял у входа в малую гостиную рядом со служебной дверью. Любой мог посреди ночи спуститься вниз, включить аппарат, проскользнуть в дверь и по одной из служебных лестниц вернуться в коридор наверху. Скамнум словно был создан для подобных трюков. И в тревожном замешательстве, вызванном колокольным звоном, никто не удосужился обратить внимание на чьи-то подозрительные передвижения. Из всего этого следовал только один вывод: Черная Рука довольно неплохо ориентировался в доме, что само по себе ничего не значило. Пока что, подумал Эплби, противник побеждает на всех направлениях.

Следующие задачи состояли в том, чтобы разобраться в приборе Банни и в том, кто мог тайком получить к нему доступ в субботу утром до завтрака. Ключевой свидетель ничем помочь не мог: пройдет еще какое-то время, прежде чем Банни снова сможет говорить. Однако следовало тщательно проанализировать ключевые факты. Банни приехал в пятницу после обеда и, не теряя время, привел свой аппарат в действие, в чем Готт убедился на террасе незадолго до ужина. Если отбросить непонятные фонетические тонкости, аппарат не представлял собой ничего особенного, разве что блоки записи и воспроизведения умещались в необычно компактном корпусе. Но Банни, очень гордившийся своим прибором, совал его под нос всем и каждому. В пятницу поздно вечером он демонстрировал его всем пришедшим в библиотеку. Там же почти в полночь Бэгот с некоторой неохотой прочел «Отче наш». И именно в библиотеке аппарат оставили до утра. Черной Руке оставалось лишь зайти туда. Легче от этого не стало, подумал Эплби и решил воспользоваться своим последним шансом.

Отслеживание телеграммы Джервейса оказалось более продуктивным. Это послание отправили раньше всех, и получено оно было в палате общин в понедельник днем – за неделю до постановки. Пункт отправки – Скамнум-Дуцис. Иными словами, телеграмму послали из деревушки в километре с небольшим от Скамнум-Корта, и послали за несколько дней до того, как съехалась бо́льшая часть гостей. Эплби сомневался, что ее обязательно продиктовали по телефону. Можно начитать телеграмму только из специально оборудованных телефонных будок. Он выяснил, что такая будка находилась в нескольких километрах по Хортон-роуд. Но оттуда, как оказалось, попадаешь на почту не в Скамнум-Дуцис, а в Кингс-Хортон. Также представлялось вероятным, что телеграмму тайно передали по телефону из самого Скамнума. Это зависело от возможностей тамошнего коммутатора, и какое-то мгновение Эплби колебался, стоит ли снова беседовать с в высшей степени эксцентричным, но, тем не менее, компетентным мистером Раутом. И тут он подумал, что в любом случае придется наведаться в местное почтовое отделение. К тому же получасовая прогулка туда и обратно освежит после бессонной ночи. Так что он разузнал дорогу и быстро зашагал через парк, то и дело встречая своих местных помощников. Он убрал людей с террас, но все же хотел быть уверен, что никто не уедет из Скамнума, должным образом не попрощавшись с хозяевами дома.

Эплби полной грудью вдыхал июньский воздух, быстро шагая по подъездной дорожке. В этих краях лето выдалось раннее. Откуда-то уже доносился запах свежескошенного сена, и дубовые листья наливались темной зеленью. Через левое плечо он взглянул на Хортон-Хилл. На вершине, очевидно, проходила какая-то дорога, поскольку никто не пытался разогнать собравшихся людей. Там стояла довольно большая толпа: бездельники из соседних городков, прочитав в утренних газетах сенсационные новости, второпях завели машины и покатили сюда, чтобы увидеть собственными глазами все, что можно. Скоро съедется подобная публика из Лондона, чтобы «скоротать денек». И вот вам общество, подумал Эплби, которое «коротает жизнь». Оно по собственной воле засорило себя людьми, которые, будучи свободными от каких-то ежедневных забот или жизненных устремлений, не станут ни думать, ни читать, ни заниматься чем-то полезным, а будут лишь изумляться, широко разинув рот. Они-то и делают нестабильным мир, готовый в ужасе зашататься от документов Пайков и Перчей.

Но вскоре он отвлекся от этого мимолетного отступления. Взгляд Эплби, скользивший по склону холма, задержался на красно-белом предмете, двигавшемся к собравшейся наверху толпе. На какое-то мгновение он удивился, а затем разглядел тележку мороженщика. Коммерция всегда следует за сенсацией.

Скамнум-Дуцис – небольшая деревенька. По объему все ее здания могли несколько раз уместиться в одном из крыльев Скамнум-Корта. Странное соотношение, подумал Эплби, все еще мысливший социологическими категориями, и в то же время не такое разительное, как резкий контраст огромных особняков и крохотных домиков, столь характерный для нынешней Англии. Он огляделся. Разумеется, тут присутствовал герб Криспинов: в одной из четвертей он заметил три шара, говорившие о том, что кто-то из первых Криспинов женился на представительнице угасавшей ветви рода Медичи. Церкви там не было, поскольку она стояла в парке для удобства семьи. Также присутствовало некое сооружение, возведенное герцогом-романтиком, с барельефом, на котором Шекспир, Мильтон, Вордсворт и лорд Маколей о чем-то беседовали. Имелась почта, причем такая, которая заодно являлась сельской лавкой. В витрине красовались открытки с видами Скамнума и коробки с таявшими от жары конфетами. Все выглядело так уютно и пасторально, что Эплби, вспомнивший детство, едва ли удивился, если бы за прилавком восседали Рыжик и Перчик или же миссис Табита Твитчит. Но этого не случилось. За прилавком восседала молодая девушка, поразительно похожая на герцога Хортона.

Законы генетики безо всякой щепетильности сталкивают людей с нелицеприятным напоминанием об их предках, подумал Эплби, после чего представился. Однако девушка, узнав, что перед ней человек из Скотленд-Ярда, испуганно ахнула, что недостойно Криспинов, и исчезла в недрах заведения. Ее место вскоре заняла почтенная пожилая особа с острым взглядом, принявшаяся внимательно рассматривать Эплби. Тот, в свою очередь, взирал на нее с надеждой. Чрезвычайно любопытная старуха с орлиным взором вполне могла положить начало разоблачению Черной Руки.

– Я отслеживаю отправление телеграммы, – обратился он к ней, – посланной отсюда не так давно. Я стану задавать вопросы. Но я не хочу, чтобы кому-то показалось, что они вспомнили то, чего на самом деле не помнят. Я зашел сюда так, на всякий случай, понимаете?

Чуть раньше Эплби оценил пользу подобного приема: память людей работает лучше, если они не чувствуют, что от них срочно ждут чего-то определенного. Но старуха с орлиным взором ответила ему с негодованием.

– Не так уж много телеграмм отсюда отправляют, чтобы я их не запомнила, – твердым голосом заявила она.

Вот и прекрасно, хотя подобное заявление вряд ли бы одобрил министр почт.

– Это довольно необычная телеграмма, – продолжил Эплби. – В ней содержалось всего два слова: «Гамлет, отомсти».

– А-а, – отозвалась старуха, – но таких было много.

Эти слова ошеломили Эплби. Он очень надеялся на содержание послания Джервейсу: при передаче оно должно было привлечь внимание. Но он забыл нечто, о чем помнил Черная Рука: за последние несколько недель из Скамнума разослали огромное количество телеграмм о пьесе, как и подобает большому аристократическому дому. И почти в каждой из них фигурировало слово «Гамлет». По словам старухи, «таких было много», и фраза «Гамлет, отомсти» сама по себе не привлекла бы особого внимания.

– Много таких было, – повторила старуха. – Завтра две недели, как сам мистер Раут принес две. Одна была «Джолсу и Бурнету» на Сент-Мартин-лейн: «Касательно Гамлета дуэльные реквизиты не получены прошу проверить отправку – Готт». А вторая Майлзу на Оксфорд-стрит: «Отправьте десять экземпляров нового кембриджского Гамлета обратной почтой – Хортон». И тогда же днем зашел незнакомец – высокий джентльмен в сером костюме и зеленом галстуке, ростом с нашего Тима, в котором ровно метр восемьдесят, сероглазый, с парой веснушек на лице, как у девушки. Стоял он вон там, сочинял телеграмму и все волосы ерошил. Потом принес бланк. Телеграмма Маллоху, Рэнкин-Лодж, Абердин: «Гамлет на сцене в новой редакции тчк наш лозунг назад к Киду воскл жду обсуждения – Готт». А на следующее утро…

Эплби смотрел на старуху с орлиным взором, методично перебиравшую телеграммы двухнедельной давности, с какой-то профессиональной завистью. Ее подробное описание Готта едва ли уступало ее цепкой памяти, благодаря которой она дословно воспроизвела академическое подшучивание, наверняка непонятное ей. В нем снова проснулась надежда. Даже если «таких было много», старуха, похоже, обладала недюжинной памятью сплетницы, от которой ничего не могло ускользнуть.

– Тогда, – произнес он, – вы, наверное, помните эту телеграмму: «Гамлет, отомсти» и ее отправителя.

Однако лицо старухи приняло озадаченное, почти оскорбленное выражение. Она хмуро покачала головой.

– Это было не так давно, – ободряющим тоном подсказал он. – Всего восемь дней назад. Вчера неделя как была.

– В понедельник! – Старуха возмутилась до глубины души. – И вы хотите, чтобы я помнила что-то о телеграмме, которую посылали отсюда в понедельник? Вы никогда не слышали о Хортонских скачках?

Так вот оно что. Вот почему Джервейс получил свое послание именно тогда. Был один день в году, когда любой мог послать телеграмму с почты в Скамнум-Дуцисе, даже не думая, что его запомнят. В тот день проходили скачки, и машины шли через деревню сплошным потоком. И каждый час перед началом заездов владельцы автомобилей забегали на почту, чтобы объявить ставки по телефону или телеграфировать их. Любой мог приехать из Лондона или откуда-то еще и совершенно спокойно отправить телеграмму. С тем же успехом это мог сделать любой обитатель Скамнума. Ведь тогда в поте лица трудились два помощника со стороны, и сам герцог мог подать телеграмму одному из них, не рискуя попасть под подозрение. И наконец, послание передали через конторку, а не продиктовали по телефону. Старуха без труда нашла его, должным образом помеченное как отправленное в два пятнадцать дня. На обычном телеграфном бланке стояли слова, написанные карандашом четкими заглавными печатными буквами. Что-то с этим поделать было по силам разве что волшебнику из сказки.

Эплби возвращался в Скамнум с чувством, что в деле с посланиями он проиграл. Все, что ему удалось добыть, – незначительные факты касательно места и времени. Отложив в сторону версию с агентами и соучастниками, получалось следующее. Черная Рука был на почте в Скамнум-Дуцисе в два пятнадцать в понедельник, предшествовавший убийствам, и что несколькими днями позже – в пятницу – он находился или рядом с лондонским домом Олдирна сразу после двух часов дня, или по соседству со скамнумской южной сторожкой сразу после четырех. Или же – что менее вероятно – где-то на маршруте между этими двумя точками во время проезда машины Олдирна. Однако эта информация, пусть скудная, все же представляла собой ценность. Она могла помочь исключить – по крайней мере, предварительно – того или иного человека из чрезмерно большого количества подозреваемых. И в сочетании с другими подобными методами можно добиться значительного продвижения в деле. Взять, например, Маллоха в качестве подозреваемого. Можно спросить, мог ли он, согласно своим поддающимся проверке передвижениям, сделать следующее:

а) подбросить послание в машину;

б) послать телеграмму;

в) застрелить Олдирна;

г) зарезать Боуза и

д) напасть на Банни.

С помощью такой методики, если тщательно применять ее к большому количеству людей, обязательно продвинешься вперед. И это был факт, на который, очевидно, рассчитывал убийца, и здесь снова проявлялась его безрассудность. И тут Эплби вдруг остановился: он подумал, что, скорее всего, он уже куда-то продвинулся, но не туда, куда хотел.

Он взял в качестве примера Маллоха – причем непроизвольно. Такер рассказал ему потрясающую историю. Достаточно потрясающую, чтобы заставить его, почти в полной неясности, которая все еще окутывала дело, рассматривать ее суть, как ночной путник высматривает проблески света на востоке. В настоящий момент ему будет жаль, если Маллох отпадет. А Маллох, вдруг подумал он, живет в Абердине. Говорили, что он приехал из Абердина вечером в пятницу, когда послание подбросили в машину. Если он не сфальсифицировал свои передвижения – а это очень трудно, учитывая вероятность быть обнаруженным, – он должен был мчаться в скором поезде по центральным графствам Англии как раз в тот момент, когда Готт разглаживал смятое послание в машине Олдирна. А как быть с позапрошлым понедельником, когда Джервейсу отправили телеграмму? Докажет ли Маллох, что находился к югу от реки Твид? Эплби сомневался в этом – отчасти с сожалением, отчасти вопреки логике. Вот здесь начинал действовать метод исключения, и он рассеял надежду на забрезживший свет.

Существовал еще один насущный вопрос, который требовал разъяснения в связи с посланиями. Эплби сделал небольшой крюк и вышел к южной сторожке. Она представляла собой, как и говорил Готт, причудливое двухбашенное сооружение с соединительным мостиком наверху. Построили его, очевидно, по чрезвычайно неудобному плану, дабы потворствовать грустному стремлению к симметрии. Так, присутствовали две пары одинаковых лестниц. Одна пара вела вверх из-за стен парка, а вторая – с дороги. Любой мог подняться и попрыгать на крыше над головой смотрителя сторожки. Эплби, которого неудачи настраивали на радикальный лад, воспринял это как символ того, как Криспины относятся к миру. Но вместо этого он взбежал по ступеням и чуть было сам не попрыгал по крыше. По крайней мере, он прошелся по ней и лег на нее ничком. Мостик с обеих сторон ограждал метровый парапет. Сев и притворившись загорающим, можно было ждать, при этом оставаясь невидимым с дороги. Это место представлялось идеальным для того, чтобы подбросить послание в машину Олдирна.

Эплби спустился в сторожку и расспросил, не случилось ли что-то необычное в пятницу днем. Но никто ничего не заметил. Ворота простояли открытыми весь день, и когда проезжала машина, в обязанности смотрителя, казалось, не входило встречать ее. Шаги разгуливавших по крыше людей можно было слышать, если находишься на втором этаже. Но никто ничего особенного не помнил: может, в пятницу днем там кто-то был, а может – и нет. Так что Эплби ушел, ничего конкретно не разузнав. Здесь, по крайней мере на время, линия с посланиями заканчивалась.

Теперь следовало продолжить то, что начал Мэйсон: снимать показания людей о своих и чужих местонахождениях и передвижениях во время убийств. В этом деле существовали значительные различия. В Олдирна стреляли в точно зафиксированный момент. Касательно убийства Боуза такой временной точности не существовало. Олдирна застрелили тогда, когда все вероятные подозреваемые находились в ограниченном пространстве в задней части зала. Боуза зарезали, когда те же люди успели разойтись по своим комнатам. Таким образом, важнейшим моментом являлось время выстрела. Кто там находился, с кем и что видел? И тут, подумал Эплби, обстановка сулила многообещающие перспективы. Однако он сомневался. И пока он разбирался в своих сомнениях, подходя к дому, заметил Нейва, задумчиво разгуливавшего по верхней террасе. Осененный внезапной мыслью, он взбежал по низким ступенькам и приблизился к нему.

– Простите, вы не могли бы дать мне еще одну профессиональную консультацию?

Какое-то мгновение Нейв непонимающе глядел на Эплби, словно вопрос оторвал его от каких-то важных размышлений. И в это самое мгновение Эплби показалось, что во взгляде Нейва он заметил нечто большее, чем непонимание: еле заметное выражение невыносимого напряжения. Однако Нейв тотчас пришел в себя.

– Я помогу вам, если сумею, – тихо ответил он.

– Я только что размышлял о моменте убийства лорда Олдирна. В относительно замкнутом пространстве находилось почти тридцать человек. И убийца, если даже какое-то время до выстрела он скрывался между занавесами, должен был тут же выскользнуть оттуда после выстрела. Очевидно, он выскочил оттуда сразу после совершения убийства. И, тем не менее, никто, похоже, не заметил никаких подозрительных движений. По крайней мере, никто об этот ничего не сказал. Это мне кажется странным. Ведь, разумеется, убийца очень рисковал. Рисковал вдвойне: во-первых, быть сразу обнаруженным, и, во-вторых, тем, что другие с готовностью смогут подтвердить местонахождение друг друга, после чего его легко можно вычислить методом исключения. Видите ли, меня интересует степень внимания людей и запоминания ими событий. Произошла ужасная трагедия. Неужели ее «моментальная фотография» не останется запечатленной в сознании всех присутствовавших?

Нейв задумался.

– Интересный вопрос. И ответ целиком зависит от глубины потрясения. Если происходит что-то интересное, удивительное и даже совершенно непонятное, люди обычно запоминают обстановку и сопутствующие обстоятельства более или менее подробно и явственно. Это относится практически ко всем без исключения. Но дело обстоит иначе в случае глубокой душевной травмы, события, сопряженного со значительной степенью потрясения. В этом случае мы разбиваемся на две группы. Положим, кого-то на улице сбивает автобус. Одни после этого сохранят полную картину происшествия вплоть до положения, взглядов и жестов прохожих и так далее. Другие же выйдут из подобного переживания или в состоянии полной амнезии, то есть вообще ничего об этом не помня, или же, что куда более распространено, со спутанными и разрозненными воспоминаниями. Весьма рискованно рассматривать количественные соотношения, поскольку не проводились никакие достоверные статистические исследования. Те, кто помнит подробности, конечно же, составляют меньшинство.

– Этот неожиданный и жуткий выстрел в зале: классифицировали бы вы, сэр Ричард, это событие как глубокую душевную травму, после которой сознание большинства людей сделалось бы спутанным?

Нейв, казалось, соображал почти лихорадочно.

– А это тоже интересно, чрезвычайно интересно. И вот почему. Если бы выстрел был произведен в какой-то другой обстановке – скажем, когда все мы сидели бы за обедом, – эффект, разумеется, был бы ошеломляющим, однако, полагаю, не шокирующим с формальной точки зрения. В разгар пьесы все было по-иному. Не знаю, знакома ли вам атмосфера любительских постановок: она совершенно особенная. Каждый, как это ни странно, поглощен собой и своей ролью. Кажется, что общаешься с людьми поверхностно, не вникая в суть общения. Когда станете расспрашивать о том, что случилось до выстрела, вы, полагаю, удивитесь тому, насколько смутно каждый представлял себе поведение других.

Эплби кивнул. Это в значительной степени совпадало с тем, что говорил Готт. Нейв продолжал:

– И именно рядом с этими погруженными в себя людьми прогремел пистолетный выстрел. Его воздействие на большинство из нас, находившихся за кулисами, вполне сравнимо с попаданием под машину. Я бы, разумеется, ожидал большое количество фрагментарных и спутанных впечатлений, отложившихся в памяти.

– Мог ли убийца рассчитывать на это?

– Если он имеет склонность к психологизму – то да.

– Он имеет склонность к театральности, – сказал Эплби.

– Это более чем ясно, – подтвердил Нейв.

* * *

Ноэль Гилби и Диана Сэндис гуляли вокруг пруда с кувшинками. Разговор их явно не входил в нужное русло: он словно кружил вокруг одной темы, как тропинка вокруг пруда. Отчасти это происходило оттого, что сады лишились своей обычной уединенности. Полицейские все еще патрулировали подступы к дому с ненавязчивой оперативностью и бдительностью. Одни из них созерцали красоты Скамнума, другие стеснялись окружавшего их великолепия. Разговор молодых людей не клеился еще и потому, что Ноэль и Диана думали каждый о своем. Ноэль пытался выяснить мнение Дианы о чем-то вселенском, но как-то очень стеснительно. Диана хотела, чтобы Ноэль объяснил ей суть скамнумских убийств, и делала это слишком настойчиво. До всплеска раздражения оставался один шаг.

– Это просто абсурд какой-то, – говорила Диана. – Прошел почти целый день, а похоже, что вообще ничего не случилось. Не верится, что они вообще что-то знают. Как вы думаете, кто это сделал?

– Какой-то тупой осел, – расплывчато ответил Ноэль, едва скрывая раздражение. – Только осел способен на такое.

– Мне все это кажется чрезвычайно ловким и дерзким. Все сбиты с толку.

– Да, так же как и вы были бы сбиты с толку какой-то детской выходкой, которую вы не можете понять, потому что она слишком глупа. Убийства совершаются людьми с детскими мозгами. Задержка в развитии. Питер Пэн – вы когда-нибудь задумывались, какой это ужасный персонаж? Если бы мне пришлось выбирать убийцу из собравшихся здесь, я бы выбрал первостатейного осла – Питера Марриэта. Но я не знаю, насколько это интересно. Бедняги мертвы, и пусть полиция делает все возможное, чтобы поймать этого безумца.

– Именно так ведет себя герцог, – заметила Диана. – По-моему, это криспинское высокомерие.

– Ну-ну, Диана…

– Вот именно. «Ну же, ну же». Что же до осла Марриэта, не знаю, настолько ли он остановился в своем развитии, как все остальные, хотя его ментальный возраст – где-то лет восемь. Если бы вы следили по этому критерию, вам бы пришлось свалить в кучу почти всю честную компанию.

– Вы хотите сказать, что они все недоумки?

– Нет. Просто дети. Все – или почти все – с детской мотивацией под блестящей оболочкой. Питеру Марриэту просто не хватает защитного панциря взрослости – вот и все.

– Не слишком ли радикальный подход, что средний возраст рода человеческого – восемь лет?

– Не знаю. Но нельзя продать мыло или зубную пасту без знания того, что люди в большинстве своем дети. Возможно, что в наше время это просто прогрессирующее слабоумие. Именно так я думала, когда делала дамскую страницу, прежде чем занялась рекламой. Казалось, что средний ментальный возраст падал каждую неделю. На самом деле у нас было правило. Если цена оказывалась слишком высокой, чтобы обеспечить успех товара, а проект чрезмерно детским и глупым, мы просто откладывали его в резерв на месяц-полтора. А потом публика дозревала. По-моему, это и есть то, что называется историей.

– Да, – нерешительно ответил Ноэль. Он наконец-то добился обсуждения чего-то вселенского, и оно встревожило его. – Тогда что же делать? Позволить восьмилетним детям и одержимым страстью к убийствам юношам повзрослеть и самим отвечать за себя?

– А разве не этого вы добивались? Смерть Олдирна и темнокожего неинтересны: давайте говорить о жизни, женщине, искусстве и…

– Я хотел сказать… – обиженно начал Ноэль.

– Да ладно вам. Но когда продаешь мыло, делаешь дамскую страницу и видишь загнанных в угол людей, как беспомощных щенков, чувствуешь, что если встретишь честного, надежного, не трепача, то он выслушает тебя до конца.

– Да, – ответил Ноэль более оптимистично. Вообще-то он был серьезным юношей и очень хотел убедиться в серьезности Дианы.

– Или, возможно, просто хорошенько разузнаем, кто чем дышит. Например, вычислим этого злодея-убийцу.

– Да, – сказал Ноэль с едва заметным сомнением в голосе. Этот упорный интерес к убийству лорда Олдирна, основанный на благородном и в то же время зыбком принципе высокой морали, не очень-то соответствовал первой реакции Дианы на то же событие, проявленное ею в зале. Но для рассуждений об этом Ноэлю не хватало зрелости. – О да, – согласился он. – Разумеется, его надо вычислить. Хотя это работа Эплби.

– Именно так думает герцог, – возразила Диана.

– Вы же не думаете, что мы сами это раскрутим? У нас нет информации, которой обладает полиция, и я не вижу, чтобы у нас было хоть какое-то преимущество перед ней.

– Не уверена. Например, Ноэль, можно разделить людей по самым общим категориям, какие придут вам в голову. А потом так же определять тип преступника.

Ноэль в нерешительности задумался.

– Ну да… Начнем с того, что я думаю, что это чисто мужское преступление…

– Именно так! – воскликнула Диана, восторженно и в то же время негодующе.

– Послушайте, я что, бестактен? Права женщин и все такое?

– Нет. Просто самонадеянны, как и этот полицейский. Там слишком много дерзости и риска, чтобы подумать о женщине.

– Сомневаюсь, что Эплби примет как должное…

– Ему кажется, что не примет, но на самом деле он примет, – твердо заявила Диана. – А мы с вами в любом случае пройдемся по дамам. – Она взглянула на Ноэля, поняла, что добилась своего, и тут же добавила: – Ну пожалуйста, Ноэль. – Изучение мужского характера было, в конце концов, частью ее работы.

4

День клонился к закату. Эплби и сержант Мэйсон сидели в артистическом фойе и что-то вычерчивали карандашами на бумаге, словно играли в шарады. Вскоре к ним присоединился Готт.

– Не думал, что мы так далеко продвинемся, – рассудительно сказал Мэйсон.

– Не так уж и далеко, – ответил Эплби, глядя на удлинявшиеся тени на полу.

Готт окинул их беспокойным взглядом.

– Вы на верном пути? – спросил он. – Полагаю, что если вы станете работать только методом исключения, улики наверняка иссякнут прежде, чем окажутся полезными. Сколько, по-вашему, еще осталось?

– Четыре, – ответил Мэйсон. Он без особого энтузиазма относился к детективам-любителям. – Довольно впечатляюще. Но даже так…

– Возможно, мы получим что-то еще, – сказал Эплби. – В любом случае, Джайлз, видите ли вы любой иной доступный нам метод, хоть какой-нибудь способ приблизиться к истине?

– По-моему, он у нас есть.

Мэйсон вздохнул.

– То есть вы знаете способ, сэр? – тихо спросил он.

Готт нерешительно посмотрел на обоих профессионалов.

– Да, – ответил он, – это похоже на то, что ты знаешь, где лежит ключ, а находится он на дне моря. – Он хмуро посмотрел на кончики пальцев. – Безусловно, звучит абсурдно. Но я чувствую, что он кроется где-то в глубине моего мозга, и надо лишь вытащить его на поверхность.

– Понимаю, сэр, – кивнул Мэйсон.

Однако у Эплби слова Готта вызвали живой интерес:

– Другими словами, у нас есть достаточно свидетельств и улик – нам нужно лишь разглядеть их. Возможно, что и так. Но, конечно же, Джайлз, в вас присутствует не только интуиция, какие-то смутные ощущения? Вы наверняка знаете, что ваши чувства основываются на чем-то конкретном.

Готт кивнул:

– Да, конечно. Первое и главное – это сильное впечатление, что дело окружено ореолом театральности. Только лишь в свете этого мы должны смотреть гораздо дальше, нежели проверка алиби.

Мэйсон, человек здравый, отреагировал на эти слова несколько неожиданно:

– Полагаю, что у вас есть своя линия расследования, сэр. Думаю, что вы, возможно, раскроете преступление лишь путем копания в своей голове. Я не хотел бы критиковать ваш метод просто потому, что он не совпадает с моим. Однако как насчет того, чтобы сначала суммировать наши факты – алиби и все остальное? Это может послужить вам необходимой отправной точкой.

Готт кивнул:

– Конечно же. А мои измышления, возможно, оставим на потом.

Эплби внимательно смотрел на своего друга. Он чувствовал, что тот выдаст действительно что-то достойное. Он заметил в нем то же волнение, которое чуть раньше ощутил сам, когда нащупал важную связь между рассказом Такера об Олдирне и Маллохе и темой затянувшейся мести в «Гамлете». Подобные «озарения» могут оказаться пустышками, а могут попадать прямо в десятку. Но теперь он повернулся к Мэйсону.

– Продолжайте, – коротко произнес он.

– Да, сэр. Начну с первого убийства, хотя существуют предшествующие события, которые следует рассмотреть. Лорд Олдирн был убит выстрелом в сердце прошлым вечером ровно в одиннадцать часов. Из-за особенностей конструкции так называемой задней сцены никто не мог видеть, что произошло, за возможным исключением суфлера – индийского господина, – который, похоже, заплатил за увиденное им своей жизнью. Тем не менее мы обладаем неким количеством свидетельств того, что произошло. Поразительный факт состоит в том, что выстрел не был произведен из укрытия между двойными занавесами. Эксперты подтверждают это разбросом и размерами следов пороха. Предположительно, могли стрелять сверху, когда лорд Олдирн находился в лежащем положении. Иными словами, стрелять мог художник, мистер Коуп. Однако представляется более вероятным, что стрелял человек, пересекший заднюю сцену для произведения выстрела, тем самым рискуя быть замеченным суфлером. Могли иметь место кратковременная борьба или неловкое движение, поскольку железный крест упал с так называемого епископского кресла. Или же это могло произойти, когда убийца торопился снова спрятаться между занавесами. Следует особо отметить, что револьвер – компактное оружие иностранного производства, историю которого проследить будет нелегко – вынесли с места преступления и спрятали в весьма странном месте в этом самом артистическом фойе. И вот в этом месте мы с вами немного расходимся, сэр. Вы считаете это свидетельством преднамеренной дерзости – одним из подобных свидетельств. Но что бы мы ни думали о сокрытии пистолета в черепе, мне кажется, что убийца унес его с собой чисто машинально. Расчет, безусловно, подсказал бы убийце бросить оружие, прежде чем пытаться ускользнуть между занавесами. С этим я согласен. Однако расчет может и не присутствовать. Человеку не свойственно бросать оружие после выстрела: он скрывается вместе с ним.

– Прекрасное замечание, – тихо согласился Эплби. – Возможно, я не учел этот фактор.

– Итак, сэр, теперь следующий момент. Никаких отпечатков, никаких вещественных улик. И никто ничего не видел: по крайней мере, никто ничего не сообщил. И на этой стадии – за исключением того, что относится к делу мистера Боуза, – мы, похоже, имеем дело с тщательно спланированным и совершенным убийством. Мы знаем, что оно является делом рук одного из членов известной, но многочисленной группы людей, находившейся за кулисами. Больше нам ничего не известно.

Мэйсон на мгновение умолк, чтобы немного передохнуть.

– Следующий момент… точнее, нет, не следующий… это присутствие шпионов, преследующих цель похитить документ у лорда Олдирна. Я считаю, что они не являются частью нашего дела. Они действуют отдельно от него, параллельно, и, схватив их, мы не приблизимся к поимке убийцы лорда Олдирна. Какое-то время казалось, что они могли извлечь выгоду из убийства. Но теперь эта версия отпала. Один из шпионов – мы полагаем, что действовала небольшая группа, – сначала отправил своим руководителям обнадеживающее донесение. Он считал, что выстрел стал или успешным действием его сообщника, или же сообщник успешно воспользовался этим обстоятельством. Однако позже он внес коррективу, доложив, что смерть Олдирна не имела к их заданию никакого отношения и что их возможность оказалась упущенной. Таким образом, мы признаем, что шпионы присутствовали, но сработали неэффективно. Теперь они лишь уводят нас в сторону от главного дела.

– Несомненно, это верно, – заметил Готт, с уважением следивший за методическими выкладками Мэйсона. – Однако, тем не менее, представляется вероятным, что шпион до сих пор находится среди нас. Было бы неплохо узнать, кто же он или она.

– Да, сэр. Однако мы должны сосредоточиться на главном деле, прежде чем удовлетворять не относящееся к расследованию любопытство.

Это прозвучало резкой отповедью, и Готт принял ее, сделав примирительный жест. Мэйсон тем временем продолжал:

– Далее в соблюдение стандартной процедуры мы искали криминальные элементы. И у нас появились основания полагать, что медвежатник по кличке Счастливчик Хаттон находился на территории поместья и взломал три сейфа. Вероятно, он чуть позже мог смешаться с публикой во время антракта. Однако после перерыва он оказался бы отрезанным от кулис, как и все остальные. Поэтому, как и шпионы, он не имеет отношения к делу. Похоже, нам в руки попала его шляпа. Но этого мало, чтобы засадить его за решетку. Счастливчик отпадает.

Эплби прервал его:

– Прошу прощения, пришла телеграмма, которую вы еще не видели. – Он покопался в лежавших на столе бумагах. – Шляпа оказалась не его – не тот размер. Так что у нас на него нет вообще ничего, кроме того, что я видел его мчавшимся в Лондон, как напуганный кролик, где-то километрах в десяти от Скамнума, и того, что его специальность – сейфы. Так что шляпа принадлежит кому-то из гостей.

Готт хмыкнул:

– А как красноречиво вы об этом распространялись, Джон! Как вы красочно расписывали слабость Счастливчика Хаттона к цилиндрам… Ну, ну!

Мэйсон, возможно, скрывая усмешку, невозмутимо рассматривал свои огромные пальцы.

– Счастливчик отпадает, – повторил он. – И тут мы подходим ко второму убийству, смерти мистера Боуза. Можно почти с уверенностью утверждать, что мистер Боуз как суфлер видел достаточно из того, что произошло, чтобы представлять собой смертельную угрозу убийце. Но вместо того, чтобы сразу все рассказать, он последовал своему заморскому обычаю написать об этом домой, как он всегда, похоже, и делал. Так что его тоже убили. Его смерть высвечивает нам два важных момента. Первый: указывает на другое место и время действия убийцы, хотя и с меньшей точностью. Второй: дает еще одно подтверждение – на сей раз неоспоримое – некоего авантюрного поведения преступника: он тащил тело по дому просто ради показухи. А показное поведение, как мы пришли к выводу, является главной отличительной чертой всего дела.

Готт снова испытал легкое нетерпение. Его ум не привык к таким размеренным рассуждениям, ему хотелось стремительного рывка. Но Мэйсон, чувствовавший, что не стоит хаотично разбрасываться по сторонам, размеренно продолжал:

– Это убийство намеренно и с очевидным риском планировалось таким образом, чтобы совершить его в середине постановки шекспировского «Гамлета». Ему предшествовали несколько в разной степени угрожающих посланий, смысл которых сводился к мести. Суть их, таким образом, ясна. Возмездие, осуществленное в прямом смысле в театральной обстановке и при сенсационных обстоятельствах, является или подлинным, или ложным мотивом убийства Олдирна. В данном случае существует вероятность, что вся эта затея с призывом «Гамлет, отомсти» представляет собой отвлекающий маневр, а истинным мотивом является нечто другое. Когда мы дойдем до имеющих отношение к делу людей, определенному количеству людей, которые могли убить Олдирна, мы станем искать оба мотива. К субъектам мы перейдем позже, сразу после посланий.

Послания, хотя и отправленные с чрезвычайной изощренностью, дают нам вполне определенные пространственные и временные ограничения. И одно из посланий оказалось опасным для «отправителя». Опасным потому, что аппарат Банни, как выяснилось, представляет собой столь высокоточный инструмент, что записанный на нем голос можно идентифицировать, как бы его ни искажали. Отсюда нападение на Банни и похищение именно этой записи из его коллекции.

Теперь мы переходим к тридцати одному человеку, так или иначе задействованному в пьесе. Нам необходимо исследовать их передвижения и, по возможности, их помыслы и прошлое. Другими словами, нам следует искать ключевые моменты в расследовании убийства: возможность его совершения и мотив. Однако нам не следует выискивать мотив там, где отсутствовала какая-либо возможность совершения преступления.

Мэйсон, подумал Готт, не боялся очевидного. И все же он, скорее, являл собой тип успешного полицейского. Рядом с ним Джон Эплби казался обладателем неторопливого и созерцательного ума, чье истинное предназначение состояло, возможно, совсем в ином. Однако тут Эплби резко перебил коллегу:

– Это полностью зависит от вида мотива, присутствующего здесь.

Мэйсон удивленно посмотрел на него:

– Я не совсем понимаю…

– Сказанное мной относится и к выстрелу, и к отправке посланий. Возьмем момент, на котором мы сейчас остановились – собственно выстреле. Вы утверждаете, что нам не следует выискивать мотив там, где отсутствовала какая-либо возможность совершения преступления. Я же говорю, что это верно лишь в том случае, если имеет место особый тип мотива, такой, который практически исключает сговор. Будь мы уверены в том, что в данном случае мотив именно тот, каковым он представляется – личная неприязнь и давно вынашиваемая месть, – мы бы вполне обоснованно искали только среди тех, кто имел возможность совершить преступление. Однако вообразим себе такой мотив, который совместим со сговором с целью убийства: убийства ради огромной выгоды, политического убийства, убийства из анархических или террористических побуждений и так далее. Тогда ваши выкладки не верны. Мы вполне можем найти такой мотив в помыслах или прошлом кого-то, кто не обладал возможностью убить, и оттолкнуться от этого, чтобы установить факт сговора с тем, у кого такая возможность была. И опять же, есть вероятность того, что настоящий убийца – не столько сообщник, сколько некий посредник или креатура, который, возможно, и сам не знает об истинном мотиве преступления. Очевидно, те же соображения относятся и к посланиям. Допустите вероятность подобного убийства и эффекта, достигаемого совместными усилиями – и тогда весь метод исключения принимает совсем иной поворот. Исключить кого-то как убийцу Олдирна в таком случае окажется вовсе не достаточным, чтобы показать, что он не мог убить Боуза или напасть на Банни, или же быть замешанным в деле с каким-то из посланий. Этим мог заняться его сообщник.

Готт было возмутился и хотел вступиться за Мэйсона, но Эплби опередил его кивком головы:

– Да, да, знаю. Я сейчас критикую не выкладки Мэйсона, а свои прежние рассуждения. И даже в этом случае может статься, что я говорю академично. Если слово «академично» вам не нравится, считайте меня педантом. – Он улыбнулся Готту. – Я не вижу никаких оснований для заговора. Однако давайте уясним две вещи. Мы ищем возможность и мотив там, где мы можем их найти. Мы также чисто теоретически имеем в виду, что в этом деле мог участвовать более чем один субъект. А теперь, Мэйсон, продолжайте.

– Мы переходим, – терпеливо проговорил Мэйсон, – к тридцати одному человеку и приступаем к исключению. Предлагаю начать с лорда Олдирна.

Готт подумал, что он может оказаться не меньшим педантом, чем Эплби.

– Совершенно ясно, что он не застрелился?

– Если бы он застрелился, – язвительно ответил Мэйсон, – то совершенно невозможно обнаружить смысл или сообразность в предшествовавших и последующих событиях, вот и все.

– Это, к счастью, не все, – заметил Эплби. – Вот мистер Готт смог бы сочинить историю, в которой Олдирн застрелился, и, тем не менее, все остальные события – Боуз, послания, Банни – имели бы некую сообразность и выглядели бы вполне правдоподобно. Смогли бы, Джайлз?

– Боюсь, что смог бы, – хмуро буркнул Готт.

– Ну, здесь у нас больше уверенности. Имеется лишь одна рана. Пуля была выпущена из находящегося у нас оружия, и, по заключению экспертов, выстрел был произведен с расстояния от двух до пяти шагов. Не говоря уж о том, что оружие переместили в другое место. Доказательства против самоубийства однозначны. Олдирн исключается.

– Исключив Олдирна, – продолжил Мэйсон, – полагаю, надо перейти к следующей жертве и исключить Боуза.

– Предположим, – начал Эплби, – что Боуз разослал послания и убил Олдирна: политическое убийство. И предположим, что герцог узнал об этом и убил Боуза. Герцог, в конце концов, любопытный субъект. Касаемо документа, когда он предположил, что затронуты вопросы национальной безопасности, он реагировал совершенно нормально и логично. Однако его отношение к убийству весьма непонятно, кроме одного момента. Он явно не отличается энтузиазмом по отношению к полиции и формальному правосудию. – Эплби сконфуженно посмотрел на Готта. – Вы, возможно, сочтете это фантастичным и неуместным. Мы оба убеждены, что Боуз не из тех, кто убивает, и, несомненно, вы совершенно справедливо придерживаетесь того же мнения о герцоге. Просто мы не должны думать, что запираем двери, когда в действительности мы этого не делаем. Теоретическая возможность остается.

– Что герцог ударил Боуза ножом в спину в комнате своей же дочери, а потом протащил труп по Скамнум-Корту во имя торжества справедливости? – спросил Готт. – Это несовместимо с моим понятием о теоретической возможности. Это тщательно состряпанный абсурд. К тому же у вас остается Банни. Если Боуз разослал эти послания, то только он был заинтересован в том, чтобы напасть на Банни и завладеть компрометирующим валиком. А Боуз был мертв задолго до того, как Банни получил по затылку.

– Очень хорошо, – быстро сказал Эплби и кивнул Мэйсону.

– Если Боуз не в счет, – начал Мэйсон, – у нас остается двадцать девять человек. Следующими мы исключаем герцогиню и мистера Клэя. Они находились на главной сцене на виду у публики и за несколько метров от задней сцены. В романе, конечно же, виновным окажется один из этой пары, просто потому, что они стояли там, где стояли. Мистер Готт, – с дружелюбной иронией добавил Мэйсон, – знает, как это закрутить.

– Для этого понадобился бы, – предположил Эплби, – заранее зафиксированный и нацеленный револьвер, приводимый в действие на расстоянии. Нечто вроде адской машины. Но версия неубедительная.

Готт на секунду задумался.

– Нет, не понадобился бы. Вы кое-что забыли. Точнее – не догадались о том, о чем еще не было упомянуто. Когда в зале раздался выстрел, он многократно отразился эхом от стены и потолка, как батарейный салют. Положим, Клэю понадобился бы всего один громкий фейерверк с часовым механизмом. Он взорвался бы, когда Клэй приближался к занавесам задней сцены. Он бы выждал секунду, потом рванулся вперед и застрелил бы Олдирна из маленького пистолета. Сам выстрел публика восприняла бы как один из последних раскатов эха. А то, что она приняла бы за настоящий выстрел, оказалось бы просто хлопушкой, остатки которой Клэй быстро бы спрятал в карман.

Бесстрастный Мэйсон наконец не выдержал. Он смотрел на Готта, выпучив глаза:

– Неужели все это могло произойти?

Тут вмешался Эплби:

– Нет. Это очень замысловато, но в данном случае не годится. Клэй слишком долго «преодолевал занавес», и отголоски сделались бы очень тихими. На самом деле они вообще бы стихли. Он отсчитывал время, потому что не хотел прерывать сцену.

Мэйсон достал большой носовой платок и громко высморкался.

– Я не сталкивался с такой замысловатостью с тех пор, когда читал жуткий роман «Убийство в зоопарке»…

– Клэй и герцогиня отпадают, – торопливо выпалил Готт. – Остаются двадцать семь.

– И, полагаю, еще двадцать семь пикировок, – заметил Мэйсон. – При таком темпе мы просидим здесь до полуночи.

– В пикировках рождается истина, – сказал Эплби. – Надеюсь, их будет немного. Итак, двадцать семь. Продолжайте.

– Так вот, сэр, на этом этапе – учитывая ваши слова о возможных сообщниках – мы должны провести разграничение. Нам следует разделить людей на три «класса». Первый: те, за кого могут поручиться другие в момент выстрела (хотя здесь снова может возникнуть версия сговора). Второй: те, кто не мог зарезать Боуза, напасть на Банни или быть связанными с одним или более посланиями. Третий: те, у кого нет алиби ни на одно из значимых событий.

Сначала возьмем людей, за которых могут поручиться другие. И тут, по-видимому, возникает упрощающий элемент, который, похоже, исключает сговор в этом смысле. Люди находились в группах. Если за человека ручаются, то в данном случае у него двое или больше поручителей в лице членов группы. Здесь нам необычайно повезло, однако я склонен полагать, что только здесь нам и повезло. Это означает, что эти люди – если отбросить почти нулевую вероятность многочисленного сговора – наверняка исключаются. Вот эти люди.

Два костюмера и камердинер герцога стояли у костюмерных кабинок и позвали одного из двух слуг. Это группа из четырех человек. Другой слуга находился в поле зрения мистера Готта и одной из дам-американок, мисс Стеллы Терборг: за него поручаются двое. Сам мистер Готт, мисс Стелла Терборг, мистер Ноэль Гилби и леди Элизабет Криспин стояли вместе вчетвером. Мистер Пайпер, мистер Поттс и лорд Траэрн стояли вместе втроем. Лорд Траэрн говорит, что он видел священника, доктора Крампа, и мисс Сэндис чуть поодаль. И поскольку эти двое ручаются друг за друга, за каждого из них могут поручиться еще двое. Наконец, мистер Такер, доктор Банни и еще одна мисс Терборг – мисс Ванесса. Эта группа несколько отличается от других, поскольку нет возможности взять показания у доктора Банни. Однако мне кажется, что ее можно принять. Вот пока все, что мы смогли узнать. Как я уже говорил, нам повезло, что мы так далеко продвинулись. У нас могли возникнуть ошибочные мнения и сомнения, однако этого не случилось. Если сделать скидку на замешательство и шок, мы считаем это неплохим результатом. Двадцать один человек исключается сразу же. Десять распределяются по остальным категориям.

– Не думаю, – усомнился Готт, – что это такой уж неплохой результат. Я был готов к замешательству и неразберихе, и все же мне кажется чрезвычайным, что в момент выстрела за кулисами оказались десять человек, невидимых друг для друга или для кого-то еще. И каждый из них, похоже, может предоставить вполне правдоподобное объяснение своих передвижений.

Мэйсон упрямо покачал головой:

– Причиной этому, сэр, стало отчасти освещение, а отчасти то, что эта зона была весьма замысловато огорожена и перегорожена: все эти кабинки и прочее. Добавьте сюда суету и неразбериху. И все они действительно вполне обоснованно объяснили свои передвижения. Я не смог подловить хоть одного из десяти. – Он повернулся к Эплби. – Продолжать по этому пункту?

Эплби кивнул.

– Герцог, спустившись со сцены после эпизода с молитвой, направился прямиком в небольшую каморку с телефоном за артистическим фойе. Он вспомнил, что хотел отдать распоряжения касательно вызова машин гостей после спектакля. По его словам, не успел он поднять трубку, как услышал выстрел и побежал на заднюю сцену. Здесь все в порядке. Миссис Терборг находилась одна в своей кабинке, Макдональд и доктор Биддл тоже. Мистер Марриэт был один в мужской туалетной комнате, куда выходят все кабинки джентльменов. Пока что можно сделать два заключения. Все эти люди вполне естественно объясняют свое местоположение, и все они утверждают, что находились на значительном расстоянии от сцены. Но последний пункт не столь убедителен: проворный и хитрый субъект мог, полагаю, вполне свободно проскользнуть из одного места в другое. И все же местоположение этих людей представляет куда меньший интерес, чем остающихся пяти, к которым я перехожу.

Мэйсон показался Готту человеком, исполненным решимости двигаться вперед и уверенным в том, что приближается к своей цели с каждой минутой. Стоявший рядом с ним погруженный в свои мысли Эплби представлялся воплощением осторожности и сомнения. Они, безусловно, прекрасно дополняли друг друга. Готт начал ощущать, что его эмпирические замечания по ходу расследования являлись весьма неэффективным способом высказывать свои возражения.

Мэйсон продолжал:

– Вот эти пятеро: мистер Коуп, сэр Ричард Нейв, профессор Маллох, мистер Джервейс Криспин и мадам Меркалова. Коуп, как мы знаем, находился на так называемой верхней сцене, прямо над местом преступления. Он был там один, и если это он убил Олдирна, то стрелял он через маленький люк. С ним пока все – он в любом случае находился близко. То же относится и к Маллоху. Маллох утверждает, что в момент выстрела поднимался по небольшой лесенке на верхнюю сцену. По его словам, ему пришло в голову посмотреть, как там Коуп. И опять, по-моему, все вполне логично. Он легко мог оказаться там незамеченным, поскольку лестница почти полностью скрыта за отделкой из шпунтовой доски. Но таким образом он оказывался очень близко от места преступления. Далее Нейв. Нейв стоял рядом с задними занавесами задней сцены, слушая эпизод с молитвой. По окончании его он постоял с минуту, после чего повернулся и пошел к артистическому фойе. Он успел пройти чуть больше полпути, когда услышал выстрел. Так что он тоже был рядом. И наконец, Джервейс Криспин и русская дама. Они вместе находились в артистическом фойе, когда им вздумалось взглянуть на публику. И снова все вполне логично, особенно в свете истории с портативным фотоаппаратом: несомненно, дама хотела увидеть, кто где сидел. Так вот, они вышли из артистического фойе и направились к сцене. Но у края задней сцены они разделились: Криспин пошел налево, а дама направо, так что задняя сцена скрывала их друг от друга. То есть каждый собирался тайком посмотреть через один из входов на главную сцену, расположенных по обе стороны задней сцены. И снова это вполне приемлемо, однако можно расценивать эти передвижения как начало скоординированного нападения. Оба сделались незаметными со стороны, а во «фланговом мешке» между ними находился лорд Олдирн, отделенный от каждого из них лишь двойными занавесами, образующими заднюю сцену.

Эплби вздрогнул.

– Боуз, – сказал он. – Между двойными занавесами, рядом с местом, где остановился Джервейс Криспин, находился Боуз – тот, кто мог видеть заднюю сцену.

Мэйсон кивнул:

– В этом и состоит версия о скоординированном нападении. Мадам Меркалова, скажем, должна была стрелять в лорда Олдирна, в то время как Джервейс Криспин каким-то образом отвлекал внимание Боуза. Только Джервейсу Криспину это не удалось.

– Это все теория, – заметил Эплби, – или ее часть. А теперь давайте выслушаем последнюю порцию фактов.

– Да, сэр. Эти факты касаются передвижений в иные важные временные отрезки тех десяти человек, чье местоположение не подтверждается на момент убийства Олдирна. Эти факты относятся к посланиям, убийству Боуза и нападению на Банни. И они являются фактами, как мы согласились, которые можно рассматривать как позитивно способствующие дальнейшему процессу исключения только в том случае, если мы отбросим возможность сговора. Вот они, так сказать, в сыром виде, поскольку мы еще не закончили проверку. Думаю, нет необходимости вдаваться в подробности. Изложу их сжато. Герцог не мог подбросить послание в машину Олдирна ни в Лондоне, ни позднее. Он не мог напасть на Боуза, он не мог напасть на Банни, он не мог быть на почте в Скамнум-Дуцисе в течение двух часов, в которые попадает время отправки телеграммы Джервейсу Криспину. То же относится к мистеру Марриэту: ничего из перечисленного он сделать не мог. Мадам Меркалова не обладает таким набором алиби, однако одно алиби у нее есть. Она не может аргументировать свои передвижения в те отрезки времени, когда произошли нападения на Боуза и Банни. Она заявляет, что в обоих случаях находилась одна в своей комнате. Нельзя, однако, утверждать, что у нее не было возможности послать телеграмму. В понедельник она уже находилась здесь и долго гуляла одна в парке. Но она не могла подбросить письмо в машину Олдирна. У доктора Биддла похожее частичное алиби, также убедительное по одному пункту. Он не мог убить Боуза: мы выяснили это у наших местных коллег. Он находился здесь и все время крутился вокруг них. Однако, похоже, он не может предоставить доказательств, что не залезал на крышу южной сторожки, не посылал телеграмму и не поднимался наверх после завтрака, чтобы ударить Банни по затылку. Нейв в том же положении, что и Биддл. Он чист только по одному пункту – нападению на Банни. В течение всего времени, когда оно могло произойти, он находился в зале вместе с вами и леди Элизабет. И наконец, у Джервейса Криспина есть алиби по всем пунктам, кроме одного. Он не мог побежать в деревню и послать телеграмму самому себе. Он не мог напасть ни на Боуза, ни на Банни. Однако он мог залезть на мостик над южной сторожкой и подбросить послание в машину Олдирна. Вот пока все, что у нас есть: остающихся четверых еще не допросили до конца. В настоящий момент положение таково: если мы допускаем возможность сговора, у нас десять подозреваемых в убийстве Олдирна и никаких явных способов двигаться дальше. Если мы отбрасываем сговор, то у нас остаются четверо, которых надо допросить. Есть возможность исключить кого-то из них. Заметьте, что нет никого, кому бы не удалось предоставить алиби – твердое алиби, даю гарантию – хотя бы по одному событию. Четверо остающихся – это Макдональд, миссис Терборг, Коуп и Маллох.

* * *

Воцарилось недолгое молчание. Мэйсон откинулся на спинку стула с видом человека, добросовестно выполнившего свой долг. Первым заговорил Готт:

– Весьма опрометчиво отвергать версию о сговоре, когда она явно бросается в глаза.

– Нам бросаются в глаза две версии, – ответил Эплби. – Первая из них включает сговор, а вторая фактически его исключает. Мы вновь вернулись к прежней ситуации с Джервейсом и Меркаловой, Джайлз. И конечно же, они снова довольно странно взаимодействуют. В критический момент они обходят заднюю сцену с обеих сторон, что наводит на мысли о чем-то большем, чем спланированный маневр. А когда мы начинаем изучать передвижения людей относительно других событий, мы обнаруживаем, что их алиби сходятся, словно частички головоломки. То, что не смогла бы сделать Меркалова – подбросить послание в машину Олдирна, – вполне мог бы сделать Джервейс. Вот вы сказали, что эта версия бросается в глаза. А как насчет мотива, заговорщического мотива? Их целью не являлся документ, составленный самим Джервейсом. Тогда какую цель они преследовали? В настоящий момент нет ни малейшего намека на мотив. Единственный мотив, который можно где-то отыскать, – это мотив, применимый к Маллоху. Но это, разумеется, другая версия, которая бросается в глаза. И она уводит нас от сговора. Полагаю, все мы согласимся, что если мотивом является месть за нечто случившееся давным-давно, то наличие сообщников представляется маловероятным.

– Тогда получается вот что, – сказал Мэйсон. – Если сговора не было, то у нас четверо подозреваемых: Макдональд, миссис Терборг, Коуп и Маллох, причем с сильным «упором» на Маллоха. Если сговор присутствовал, то к этим четверым мы должны добавить следующих вероятных убийц Олдирна: герцога, Марриэта, Биддла, Нейва, Джервейса Криспина и мадам Меркалову. В этом случае с «упором» на последних двоих. Однако подчеркну, что без сильного «упора». Должен признать, что взаимоувязанные алиби и передвижения на момент убийства сначала поражают. Однако впечатление об их блеске меркнет после того, как повнимательней к ним присмотришься. Вы подпали под это впечатление, мистер Готт, поскольку неразрывно связывали этих людей раньше, когда документ лежал на ковре.

Это здравое и логичное наблюдение Мэйсон, очевидно, припас в качестве последнего предварительного аргумента. Он начал набивать трубку и выжидающе смотрел на Готта, словно ждал обещанных мячей в свою сторону. Логика привела их к этой фазе расследования, если воображение позволит продвинуться дальше – тем лучше. Однако Готт тоже набивал трубку. Раскурив ее, он молча попыхивал, пока не раздался голос Эплби:

– Как вы думаете, Джайлз, мы куда-нибудь продвинулись?

– Полагаю, что у вас есть сдвиги. Я не рассматриваю смерть Олдирна как результат заговора. Исходя из этого и считая ваши пошаговые исключения верными, я признаю, что у вас четверо подозреваемых: Макдональд, миссис Терборг, Коуп и Маллох. Однако они не производят на меня того впечатления, которое должны были бы произвести. – Он сконфуженно посмотрел на бесстрастного Мэйсона. – На самом деле как подозреваемые они мне кажутся довольно бледными фигурами.

Однако Мэйсон никак не отреагировал на это. А Эплби, как и всегда в таких случаях, сказал:

– Продолжайте.

– Давайте приглядимся к ним поближе. Макдональд проработал здесь садовником где-то около сорока лет: сызмальства, как он сам бы сказал. Вы составили представление о нем: это строгий, спокойный, исполненный достоинства человек, несколько своенравный – своего рода квинтэссенция бескомпромиссного шотландского характера. Просто уму непостижимо, что он способен на убийство, причем не одно. К тому же против него вообще ничего нет, кроме рапорта местного сержанта, что нынче рано утром Макдональд зачем-то рыскал по залу. Почему-то я не придаю этому особого значения.

– Именно так, – кивнул Эплби.

– И все равно это нужно как-то объяснить, – возразил Мэйсон.

– Затем миссис Терборг. Разве она не представляет собой другой известный типаж? Рафинированная особа из Новой Англии с европейским образованием и привычками. И мы должны полагать ее виновной в двух убийствах, покушении на убийство и прочих бесчинствах, включая таскание трупа по особняку в предрассветные часы? Не понимаю.

– Именно так, – согласился Эплби. – Она и Макдональд на самом деле представляют собой два столпа добродетели, порожденных западным миром. Они, возможно, способны пойти на преступление, оказавшись в безвыходном положении, но они не решатся совершить одно убийство за другим ради спасения своей шкуры. Великолепный психологический довод. Продолжайте.

– Макс Коуп. Можно, конечно, предположить, что полубезумный старик решил убить Олдирна из-за какой-то давней смертельной обиды. Можно предположить, что Коуп рассылал послания. Он знал, откуда происходит послание Джервейса «Гамлет, отомсти!». И я помню, как он спрашивал, будет ли в зале детектив: это можно счесть подозрительным. Он довольно хитрый старикашка, возможно, зловредный. Но я не представляю, что у него хватило бы духу совершить все, что произошло. Я достаточно долго наблюдал за ним, и если он долгие годы не симулирует слабоумие, он просто не обладает остротой ума и решительностью, чтобы шаг за шагом проделать то же, что и преступник. Думаю, вы согласитесь, что одной хитростью здесь не обойтись. Здесь нужен ясный аналитический ум.

– Совершенно верно, – сказал Эплби. – Теперь Маллох, последний из четверки.

– Не забывайте, – вмешался Мэйсон, – что даже эти четверо оказались вместе только потому, что по ним нет достаточного количества данных. Именно их вскоре должен допросить инспектор Эплби. Кого-то из них можно будет исключить.

– Вполне вероятно, – сказал Готт, – что исключить можно будет их всех.

– Маллох, – вмешался Эплби, переменив тему, – известный ученый. Вот тут, Джайлз, вы не можете утверждать, что ученые иногда не ведут себя на редкость странно.

– Нет. Я не могу выдвинуть психологических доводов против Маллоха. И если Такер рассказал вам правду, то его рассказ производит яркое впечатление.

– Чистую правду, – подтвердил Эплби. – По крайней мере то, что описано в книге Андерсона. Это все здесь – подробный рассказ о якобитах и маллетах.

С этими словами он похлопал по лежавшей на столе книге.

– Я вижу, вы не теряли времени даром. Однако я считаю, что Маллох, возможно, автоматически исключится, по нашей версии об отсутствии сговора. Он прибыл в пятницу прямиком из Абердина.

Эплби кивнул:

– Да, знаю. И мы в этом скоро убедимся. Однако я оставляю его напоследок, так сказать, на закуску. – Он посморел на часы. – И это напоминает мне, что спокойной жизни нам осталось совсем немного. Начальник полиции графства уже направляется сюда. Он во весь опор примчался из Ирландии.

– Что он за человек? – поинтересовался Мэйсон.

– Очень смелый офицер. И совсем новичок в нашей работе.

– Ах вот как, – мрачно заметил Мэйсон и через мгновение добавил: – Однако мистер Готт еще не изложил нам все свои соображения.

Готт покачал головой:

– Это не то чтобы соображения. Я просто считаю, что существуют другие вероятные версии: у нас есть материал, который может прямиком привести нас к решению. Полагаю, нам нужно выяснить, почему Олдирна убили в то самое время и на том самом месте. То, что целью являлось просто «вписать» его смерть в контекст «Гамлета» и тем самым загадочным образом объявить о долгожданной мести – короче, «версия Маллоха», – кажется мне хитроумной, не вполне логичной. Обстоятельства совершения убийства были не просто театрально эффектными, но и имели структурную основу, понимаете? Вот мое первое ощущение.

– Да, – согласился Эплби. – Я тоже думал в этом направлении. Это случилось так, потому что должно было так случиться. Я вполне принимаю это в качестве общего посыла. То есть мне кажется, что преступник – такой субъект, который хотел, чтобы это произошло именно так. Однако в настоящий момент я не готов развивать эту мысль.

– Это первый момент, – продолжал Готт. – А второй заключается вот в чем: что-то пошло не так.

Мэйсон заворочался на стуле.

– Не так, сэр?

– С театральностью, с режиссурой. Даже если весь показной драматизм преследовал практическую цель, которая нам пока не известна, даже в этом случае драматизм как таковой доставлял убийце удовольствие. А потом произошла заминка. Что-то пошло не так.

Эплби приводил в порядок разбросанные по столу бумаги. Мэйсон глядел на Готта с каким-то ошеломленным уважением.

– Как вам это удалось, сэр? То есть откуда вы знаете?

– Я вполне готов поверить, что выгляжу ослом. Или, возможно, собакой, полагаю, что могу почуять след. Но мне кажется, я знаю, что внутреннее чувство драматизма – как и у убийцы – обостряется в процессе постановки пьесы. Однако вы не должны слишком серьезно относиться к моим словам. Я знаю, насколько это все витает в воздухе.

Эплби закончил прибирать бумаги.

– Начальник полиции, – сказал он, – увидит наши протоколы и описи на столе, даже если наши идеи витают в воздухе. Честное слово, по этому делу у меня тоже немало эфемерных измышлений. Во-первых, хотел бы я знать, почему меня постоянно манит образ Судьбы из «Предзнаменований»… – Он вдруг умолк и удивленно уставился на Готта. – Джайлз, какого?..

Взгляд Готта упал на верхний листок в одной из стопок. Он вскочил на ноги, схватил стопку бумаг и начал размахивать ею, как безумный.

– Джайлз, ради всего святого! Это лишь телеграммы, посланные по просьбам людей нынче утром. Что на вас нашло?

Но Готт выплясывал в таком возбуждении, что даже Мэйсон выпучил глаза.

– Да! – вскричал он. – Да! Да-да-да!

Он резко повернулся к Эплби:

– Я не закричу: Гамлет, отомсти!

Он обежал комнату и остановился.

– Была заминка! Конечно же, была заминка!

Он выбросил вперед руку и щелкнул пальцами, словно бился над решением трудной задачи. Вот уж действительно, подумал Эплби, Готт никогда так себя не вел.

– Произошла заминка, ужасная заминка. Но вот она, вот же она!

И он закружился по артистическому фойе, распевая:

– Приди сюда, таинственная ночь,

Закрой глаза сегодняшнему дню,

Рукой своей, окровавленной и незримой

Разбей мои оковы…

Из-за двери артистического фойе раздалось деликатное, но настойчивое покашливание.

– Начальник полиции графства, – объявил сержант Трампет.

5

– Прибыл Сэндфорд, – объявил герцог. Сэндфорд и был начальником полиции графства, но голос герцога прозвучал так, словно прибыла Последняя Надежда. – По собственному почину прервал свой отпуск в Ирландии и поспешил сюда. И как раз тогда, когда мы прекрасно поладили с этим скромным и ненавязчивым молодым человеком.

Герцогиня взглянула на часы.

– Как, однако, все неловко получилось! Он останется к ужину?

– И бегло обследует подозреваемых за супом? – намекнул Ноэль.

– Нельзя расследовать убийство без возникающих то и дело неловкостей, – спокойным тоном ответила миссис Терборг. – Возможно, Анна, он захочет поужинать с детективом. И, так сказать, обсудить… Как ты думаешь? Детектив кажется вполне…

– Да, – согласилась герцогиня. – Но я не знаю, как это все предложить.

– В последний раз, когда Сэндфорд у нас ужинал, – сказал герцог, – он начал с чепухи про сухую наживку, продолжил занудным описанием футбольного матча в Хэрроу и закончил нелицеприятными замечаниями по поводу портвейна. И все же, Анна, ты должна его пригласить, и пусть он взглянет на нас, как говорит Ноэль. Ступай же.

Герцогиня со вздохом поднялась со своего места.

– Тедди, – спросила она, – они, случайно, тебя не подозревают? Или тебя, Ноэль? Не могут же они подозревать Элизабет?

Герцог покачал головой:

– Не думаю, что у них есть основания подозревать кого-то из нас. – Он с удивлением взглянул на озабоченное лицо жены. – И мне не кажется, что мы обязательно должны чувствовать самоуничижение по этому поводу. У меня нет ни малейшего желания, чтобы обо мне сплетничали как о вероятном убийце Йэна.

– Ну, конечно же, нет. – Герцогиня затушила сигарету. – Но мне бы не хотелось сидеть сложа руки на виду у всех. И мне бы не хотелось, чтобы семья осталась от этого в стороне. Мы приглашаем массу людей, а потом убивают Йэна и мистера Боуза. Мы остаемся как бы ни при чем и зовем полковника Сэндфорда, чтобы тот подозревал бедняг, сидящих за столом. По-моему, это низко.

– Остается еще Джервейс, – весело произнес Ноэль. – Не уверен, что он у них все еще не на мушке. Так что шанс у семьи пока есть. Бодритесь, тетя Анна.

Тут в разговор решительно вмешалась миссис Терборг:

– Все это полная чепуха. Для начала все эти бедняги принимают полицию и все прочее как должное. Произошло нечто ужасное, и мы должны быть готовы к тому, что нас станут изводить допросами. И во-вторых, Анна, тебя совершенно не заботят все эти бедняги. Тебя заботит лишь то, что случилось, а переживания по поводу чувств твоих гостей – всего лишь защитная реакция светской дамы. И наконец, я уверена, что они просто не могут подозревать мистера Криспина. У них куда больше оснований подозревать его…

– Подругу, – твердым голосом закончила герцогиня. – Возможно, ты права, Люси. И спасибо за поддержку. А теперь пора встречать полковника Сэндфорда.

Герцог поднялся:

– Я тоже пойду. Бэгот должен спуститься в погреб и найти бордо похуже. Я дал себе слово никогда больше не угощать этого субъекта скамнумским портвейном.

Ноэль остался на террасе с миссис Терборг. Он с опаской смотрел на нее, без энтузиазма намереваясь приступить к своей работе. Однако мысленно он ощущал рядом с собой присутствие Дианы, непреклонной, словно гомеровская богиня, посылающая героя на подвиг. Несколько минут они непринужденно болтали. Затем миссис Терборг приготовилась уходить.

– Пора все же идти к себе, – сказала она.

Ноэль гнал от себя мысль о том, что произойдет, если он не воспользуется своим шансом.

– Послушайте, – начал он, – а вы никогда не гуляли у готического павильона Питера, миссис Терборг?

– У готического павильона?

– Да. – Ноэль тщательно скрывал свое рвение. – О нем никто не знает: он спрятан за садами с декоративными каменными горками. Я хотел бы показать его вам.

Миссис Терборг, возможно, сильно удивилась оказанному ей вниманию, однако внешне выразила лишь легкую благодарность.

– Как интересно… Этот Питер наверняка был чрезвычайно интересным человеком! Если у нас есть время…

– О да! – воскликнул Ноэль. – Идемте же.

И тут же искусно подбросил миссис Терборг приманку светской учености:

– Готический павильон, превращаемый в теплицу. Полагаю, идея взята из книги Хамфри Рептона «Теория и практика ландшафтного садоводства». Конечно, гораздо позже, поскольку Рептон умер – ведь так? – в самом начале восемнадцатого века. Обойдемте-ка вот тут. – И он повел миссис Терборг через сады.

Диана приготовила анкету. По ее словам, если умело получить ответы на все вопросы, то это пойдет на пользу будущему дипломату. Ноэль предпочел бы иметь анкету с собой на бумаге. Когда они репетировали с Дианой, все шло гладко и представляло собой невинную дружескую забаву. Однако теперь все пошло настолько не так, что Ноэлю показалось, что он все перепутал, как Питер Марриэт с репликами норвежского капитана. Или, возможно, причиной этому стало то, что ответы миссис Терборг кончались не там, где надо, так что было очень трудно перейти к следующему пункту. Миссис Терборг, казалось, еще не успела заподозрить подвоха, и когда он подошел к шестому вопросу, Ноэль начал ощущать уверенность в том, что обладает способностью к импровизации.

– Какая дивная вьющаяся роза! – воскликнула миссис Терборг.

Ноэль тотчас воспользовался возможностью задать седьмой вопрос. Он не понимал его, но Диана считала его особенно важным.

– Однако ужасно колючая, – ответил он. – Без садовых перчаток нечего и думать прикасаться к ней. Кстати, вы, случайно, не оставляли прошлой ночью в зале пару лайковых перчаток?

– Уверена, что нет, – твердо заявила миссис Терборг и смерила Ноэля долгим испытующим взглядом.

Ноэль почувствовал, как у него на спине выступает ледяной пот. Все это напоминало жуткую салонную игру, когда надо незаметно вплетать в разговор нелепые слова. И последняя попытка оказалась почти фатально неуклюжей и безрассудной. Нужно сбавить пыл и действовать с присущей Криспинам тонкостью.

Поэтому во время осмотра готического павильона он на время оставил вопросник и многословно рассуждал о Рептоне и Ланселоте Брауне.

– И в Скамнуме, Кавершеме Природа

Познала гениев Сальва́тора и Клода,

Пруды столь дивные, крутые водопады

Писал Рисдейл, покой ему отрада…

«Зарождение и развитие современного паркового искусства». Вам знакома эта книга? Чрезвычайно занимательно, не так ли?

Это действительно понравилось миссис Терборг. Экскурсия в павильон-теплицу на какое-то время имела огромный успех.

– Мэйсон, – непринужденно продолжал Ноэль, – в своих «Английских садах», романтической трагедии, чье действие разворачивается в английском парке… Так вот, полагают, что Мэйсон описал одну из скамнумских теплиц. Не эту, а классический зимний сад за оранжереей.

Возвысил он ее на ионических колоннах

Ротонду гордую, по обе стороны которой

Амфитеатром изгибались две больших веранды,

Оканчивавшиеся портиками дивными.

И все венчал большой стеклянный купол.

Весьма странно – привезти конструкцию теплицы из путешествия по европейским столицам. Вы часто бывали в Греции?

Миссис Терборг побывала и в Греции, и в Турции. Да, она несколько раз путешествовала по России. С другой стороны, это, возможно, представляло собой слишком изощренный подход к вопросам, касающимся Передвижений и Интересов, но проделано все было в высшей степени тонко. Ноэль снова сделался доволен собой, и все шло хорошо, пока они опять не оказались в садах с декоративными горками и он не перешел к пятнадцатому, почти последнему вопросу. Но именно на этом вопросе, хотя Ноэль считал его особенно искусно поданным, миссис Терборг запнулась.

– Прошу подальше руки, – сказала она.

Ноэль похолодел.

– О, послушайте, я ужасно извиня…

Но тут миссис Терборг нагнулась к бордюру.

– Видите вот этот побег с крохотными плоскими листьями? – спросила она. – Какое чудное название: «прошу-подальше-руки». Это льнянка. Когда кто-то к кому-то льнет, иногда говорят: прошу подальше руки. Да тут, я вижу, все: и девясил, и кирказон, и любисток, и розмарин, и мускатный шалфей…

Она продолжала упражняться в своей любимой сфере учености, пока они не дошли до дома. Ноэль не пытался отвлечь ее. Он заключил, как он позже объяснил Диане, что ему был сделан Намек.

* * *

И все же Диана не чувствовала себя обескураженной.

– Мы действуем, и весьма успешно, – заявила она.

– Действуем! Я успешно действовал на нервы мамаше Терборг, но что толку. И я вообще не вижу, представляют ли женщины какое-то поле для расследования. Разве что Меркалова внушает подозрения…

– Она та еще штучка, – злобно прошипела Диана.

– На самом деле мы видим в ней темную лошадку потому, что она наговорила о вас массу гадостей. И вот тут, мне кажется, нам надо остановиться.

– Затем, – продолжала Диана, – нам надо проникнуть в зал. Как думаете, удастся нам это сделать? Я хочу там пошарить.

– Пошарить?

– Ну да. Посмотреть, что да как. Ноэль, ну пожалуйста, протащите меня туда!

– Ну что ж, – ответил Ноэль, смягчившись, но все еще достаточно строго. – Поскольку за Терборг увиваться больше не надо, и при условии, что ни полицейские, ни старшие не станут слоняться там после ужина, полагаю, мы вполне сможем совершить рекогносцировку.

– Вот здорово! Однако, Ноэль, с Терборгами еще не все. Подумайте о двойняшках.

– Это все в прошлом. В настоящий момент я начинаю отвергать промискуитет.

– Спасибо. Но все же подумайте о них.

Ноэль послушно взмахнул рукой:

– Полагаю, именно так моя непреклонная тетушка Анна обращалась с молодым Тедди. Ну хорошо, я думаю о них. Что дальше?

– Разве не понятно… – Диана запнулась, увидев вышедшего на террасу Готта, который воззрился на них мечтательным взором. – Однако появился специалист. Мистер Готт, скажите, пожалуйста, если бы вы писали детектив, где Икс находится здесь, а Игрек находится там, вам бы не показалось, что два человека, могущие сойти друг за друга, – это ценная задумка?

Готт добрых десять секунд удивленно смотрел на нее.

– Просто бесценная, мисс Сэндис, бесценная, – ответил он.

Полковник Сэндфорд с грохотом повесил телефонную трубку.

– Это был министр внутренних дел, – объявил он. – Инспектор! Министр собственной персоной. Мы должны действовать.

– Он сказал, что мы должны действовать? – тихо спросил Эплби.

– Нет, нет. Совсем не это. Но он озабочен, чрезвычайно озабочен.

– Мы все озабочены, сэр, – мрачно произнес Мэйсон.

– Именно так. Однако мы должны быть готовы ускорить это дело. Ускорить, понимаете? Итак, инспектор, на какой стадии сейчас расследование? Я в огромной мере полагаюсь на вас, полагаюсь. Итак, что вы выяснили? Доложите, что вы разузнали.

Эплби не считал горевшего служебным рвением начальника полиции слишком зловредным человеком. Он ответил, тщательно подбирая слова:

– В настоящий момент ситуация обстоит следующим образом, сэр. Мы пытаемся разделить людей на три группы. В первую группу входят те, кто не мог застрелить лорда Олдирна. Во вторую группу входят те, кто мог застрелить лорда Олдирна, но не мог совершить одно или более из сопутствующих действий: разослать послания, зарезать Боуза и напасть на Банни. В третью группу, которую мы сейчас пытаемся определить, входят те, кто мог застрелить Олдирна и совершить все остальное. Незадолго до вашего прибытия нам оставалось допросить четырех человек. Только эти четверо могли совершить все вышеуказанные действия. Так что вы понимаете, где мы оказались. У нас, так сказать, осталось четыре возможности доказать вероятность того, что преступление совершил один человек. Если эти четверо смогли бы доказать, что они принадлежат ко второй группе – к тем, кто мог застрелить Олдирна, но не мог совершить всего остального, – тогда мы бы столкнулись с несомненным фактом наличия сговора. Фактом того, что у преступника был один или несколько сообщников.

– Понимаю, понимаю. На самом деле, если эти четверо окажутся во второй группе, вы вернетесь в изначальную точку отсчета.

– Вовсе нет, сэр, – терпеливым тоном возразил Эплби. – Мы просто вернемся к более обширной группе людей. К десяти, если быть точным, которые могли застрелить Олдирна, но не могли совершить одно или более из последовавших действий. Для них, на самом деле, нам придется искать сообщника или сообщников.

– Понимаю, понимаю. Прошу прощения, что схватываю все не так быстро, как вы. Однако если эти четверо как-то окажутся во второй группе, то это по крайней мере сильно затруднит работу?

– Именно так, сэр. Поэтому сейчас мы используем свой последний шанс. Четверо оставшихся людей – это старший садовник Макдональд, престарелый мистер Коуп, дама из Америки миссис Терборг и профессор Маллох.

– Коуп – это тот самый? Он писал портрет моего деда. Чертовски хорошо получилось.

– Да, сэр, – вежливо ответил Эплби. – Так вот, мы заинтересовались Макдональдом, поскольку сегодня рано утром он вел себя подозрительно. Его обнаружили что-то ищущим в зале, и он придумал историю о поиске трубочки для нюханья табака. Однако я не возлагал на него больших надежд из-за послания, подброшенного в машину лорда Олдирна. Для этого у него была единственная возможность, когда он поравнялся с ехавшей по южной дорожке машиной, и подбросить что-то было чрезвычайно трудно. На самом же деле Макдональд повел нас по ложному следу. Он не мог убить Боуза, он даже не мог отослать телеграмму из Скамнум-Дуциса. Так что он совершенно явно попадает во вторую группу.

– Но все же в чем-то подозревается? Что он там искал в зале?

– Я получил от него объяснения на этот счет, хотя и не без труда. Они звучат странно, почти фантастически, но я склонен им верить. Несколько дней назад Макдональда уговорили прочесть малый Катехизис и одно из стихотворений Бернса для американского филолога доктора Банни. Чуть позже, к своему величайшему раздражению, Макдональд узнал, что все его «декламации» записывались аппаратом Банни, с помощью которого, как вам известно, сэр, было передано одно из посланий. И когда Макдональд услышал о том, что аппарат Банни связан с посланиями, он буквально вышел из себя. Ведь он считал, что мы постараемся вычислить злоумышленника с помощью записей Банни – что мы и собирались предпринять, когда на Банни напали, – и все связанное с этой машиной неизбежно всплывет в суде. Так вот, он и мысли допустить не мог о том, что его «декламации» Бернса и Катехизиса будут заслушаны в суде присяжных. Поэтому он решил завладеть нужным роликом, который, по его убеждению, все еще был в аппарате. Сам же аппарат находился в артистическом фойе, и именно его-то он и искал. Как я уже сказал, все это странно. Однако мне кажется, что это вполне сочетается с характером Макдональда, и я склонен верить ему.

– Вот так конфуз, – произнес Сэндфорд. – Полагаю, его все-таки стоит привлечь. Однако, если все так и окажется, думаю, можно посмотреть на это сквозь пальцы. Я не очень-то его виню.

– Нет, сэр. Главный же момент состоит в том, что Макдональд отпадает как преступник-одиночка. И если быть кратким, Коуп и миссис Терборг также явно попадают во вторую группу. В таком случае у нас остается единственная, так сказать, бутылка.

Начальник полиции поразмыслил о подобающем обстановке поведении и решил рассмеяться. Рассмеялся он громогласно.

– И если эта бутылка вдруг разобьется, тогда в деле окажется замешанным более чем один субъект. Маллох, вы сказали? Он что, подозрительнее остальных?

– Да, сэр, в некотором роде. Я решил заняться с ним последним на случай того, что это может привести его в замешательство. Он в особом положении: единственный, кому пока что можно предъявить хоть какой-то мотив.

– Ах да, мотив! – нетерпеливо воскликнул Сэндфорд. – Мотив. Да, конечно, что чрезвычайно важно. Рад, что вы искали мотив. Я как-то о нем позабыл. Просто потрясающе – я совсем не подумал о мотиве.

– Да, сэр. Существует история, очевидно, имеющая под собой существенные основания, о чем-то вроде смертельной вражды между Маллохом и Олдирном. Что-то уходящее корнями в их студенчество.

– Вот как! – откликнулся Сэндфорд. – Тогда следует привести Маллоха сюда. Конечно, неудобно докучать почтенному джентльмену – но это необходимо. Я просто молча посижу рядом, и все. Пригласите-ка его.

– Слушаюсь, сэр.

* * *

Нейв вошел к себе в спальню и закрыл дверь. Солнечный луч, скользнув по горизонтали, упал на разложенный на стульях вечерний наряд. Человек пришел и ушел.

Нейв приблизился к окну и рассеянно выглянул наружу. Затем его взгляд остановился на вершине Хортон-Хилл. Толпа, тележки мороженщиков – все оставалось на своих местах. Он мрачно улыбнулся собравшейся вдали публике, как может улыбнуться ученый, получив желаемый результат. Затем повернулся и возбужденно зашагал взад-вперед по комнате, движимый то ли нетерпением, то ли сомнением, то ли еще каким-то неконтролируемым внутренним импульсом. Он внезапно остановился, словно пытаясь взять себя в руки, неторопливо разделся, отправился в ванную и открыл воду. Затем он вернулся.

Стоя посреди спальни, он неохотно, словно в трансе, перевел взгляд в дальний угол комнаты. Затем усилием воли он заставил его вернуться к запонкам. Однако его взгляд упрямо стремился в сторону.

Нейв подошел к книжной полке. Затем осторожно, словно совершая что-то запретное, снял оттуда книгу.

* * *

Мэйсон с казенной вежливостью поставил еще один стул.

– Профессор Маллет? – спросил Эплби.

– Маллох.

Маллох выглядел не более строго, чем обычный известный ученый муж. К тому же он не казался взволнованным.

– Маллох, прошу прощения. Хотел бы извиниться перед вами, что вызвал вас последним и почти прямо перед ужином. Боюсь, мы несколько бессистемно приглашали людей и беседовали с ними.

– Несомненно, – ответил Маллох. Он спокойно смотрел на Эплби через стол. Предстоял настоящий поединок, и в этом Эплби убедился сразу, как только осознал, что Маллох намеренно дал ему это понять. Это была объявленная дуэль с глубоко скрытым в ней непонятным наслаждением, свойственным участникам подобных поединков.

– Мистер Маллох, вы весьма интересуетесь «Гамлетом» и по этой причине прибыли в Скамнум, чтобы принять участие в постановке?

Маллох осторожно размышлял над этой линией нападения. Эплби вдруг подумал: а если он сразу запротестует, что вполне могло быть? Этот вопрос больше подходил адвокату в суде, нежели полицейскому, бравшему показания у возможных свидетелей. Но Маллох ответил на него подробно и не торопясь:

– Да, я опубликовал работу об этой пьесе под названием «Демонстрация насилия», по большей части относившуюся к литературной критике. – Литературная критика, как подразумевал тон ответа, являлась «отдохновением» ученого от более серьезных вещей. – И когда меня пригласили приехать, я с радостью согласился. Мистер Готт, хотя в большей степени является специалистом по текстам, высказал интереснейшие мысли касательно драмы в целом. Я с интересом ждал разговоров с ним.

Воцарилось недолгое молчание. Сэндфорд подумал, что все это напоминало начало ответственного матча – медленную и осторожную «пристрелку». И забыв о том, что министр внутренних дел ожидал незамедлительных действий, он принялся слушать.

– И как и большинство остальных, вы фактически согласились принять участие в постановке до своего прибытия сюда?

Маллох ответил на явный и скрытый вопросы:

– Да, я не думал, что окажусь тут не к месту. Подбиралась весьма представительная труппа.

И это было правдой. Не существовало бы никаких оснований утверждать, что он проявил подозрительно непрофессиональное легкомыслие, оказавшись там, где находился убийца Олдирна, – в постановке.

– Кстати, вы знакомы с семьей?

– Я немного знал герцогиню. Однако я приехал, как уже говорил, по большей части благодаря содействию мистера Готта.

– Вы знали лорда Олдирна?

– Мы когда-то вместе учились в Эдинбурге. Потом мы довольно часто встречались.

– И вы хорошо знакомы с мистером Коупом?

– С Коупом? Только понаслышке и по его работам. Не припомню, чтобы мы с ним встречались раньше.

– Понимаю. Мне казалось, что вы, возможно, друзья, поскольку вы собирались навестить его на верхней сцене, кажется, почти в момент смерти лорда Олдирна. Разве ваш визит не помешал бы ходу пьесы?

– Я просто собирался несколько мгновений постоять в тени и взглянуть на холст Коупа. Он приглашал меня туда чуть ранее, когда мы с ним обсуждали, насколько он может продвинуться в написании картины за время представления.

Эплби знал, что это правда и что это один из самых сильных козырей Маллоха. Однако тот выложил его на стол, не придав ему никакого значения.

– Но вы ведь на самом деле так и не поднялись на верхнюю сцену?

– Нет. Я добрался до середины небольшой лестницы – полагаю, одолев с десяток ступеней, – когда услышал выстрел. На несколько секунд я застыл, гадая, что же могло случиться. Потом я почувствовал запах пороха и понял, что произошло нечто серьезное. Я повернул назад и спустился вниз как раз тогда, когда начали сбегаться люди. Как я понимаю, никто из них не видел, как я спускался по лестнице. Там стояла ужасная неразбериха.

– Совершенно верно, – сказал Эплби. – Однако вы, сэр, находились в исключительной близости от места преступления. Возможно, ближе всех, за исключением мистера Боуза. Можете ли вы каким-то образом нам помочь? Возможно, у вас есть какая-то информация или предположения?

Маллох не спешил с ответом.

– У меня нет никакой особой информации, иначе бы вы давным-давно получили ее вне зависимости от нашей запоздалой беседы. – Он мрачно улыбнулся Эплби. – Мое же мнение касательно этого дела вряд ли чем-то отличается от вашего. Прежде всего я бы предположил, что количество разнесенных в пространстве действий, совершенных преступником, является едва ли не ключевым фактором в его поимке.

Это звучало как уверенное заявление, но это могло быть блефом.

– Да, мы вскоре должны к этому вернуться. Но меня не оставляет мысль о «Гамлете», о том факте, что лорд Олдирн погиб в середине постановки. Я подумал, не могли бы вы, с вашим знанием пьесы, помочь нам в этом аспекте?

– Не думаю, что смогу, – ответил Маллох.

– Я особо думал о мотиве. Существует наделенный богатым воображением преступник…

– Неуместный посыл, инспектор. Лучше скажите «прихотливый преступник». – Эплби спокойно воспринял эту академическую поправку. – Существует преступник с причудливым или вовсе фантастическим складом ума. Он убивает лорда Олдирна при причудливых или фантастических обстоятельствах и для достижения цели идет на огромный риск. Почему?

– Предположительно потому, что преступник, как и Гамлет, представляет себя стремящимся к возмездию. Убить свою жертву посреди пьесы означает заявить об этом – пусть грубо, бесцеремонно и фантастично.

Наступила пауза. Затем Эплби продолжил:

– Размышляя подобным образом – признаюсь, так я и думал, – можно ли продвинуться дальше? Можно ли, например, определить вид возмездия, которым одержим Гамлет и наш предполагаемый преступник?

Маллох ответил медленно, но без заминки:

– Возможно, это довольно тонкая ниточка, однако по ней можно, разумеется, продвинуться вперед, причем более чем в одном направлении. Есть, например, мотив для мести Гамлета: тема наказания за братоубийство, кровосмешение и узурпацию власти. В нашем преступнике нужно искать что-то равнозначное этому. Или можно отказаться от мотива мести Гамлета и рассмотреть ее характер. В большинстве случаев это отложенная месть. Именно об этом всегда спорят касательно «Гамлета»: почему он медлит?

На сей раз молчание затянулось. Маллох стоял непоколебимо, как скала. Было ясно, что он заранее прокрутил в голове дело против себя и намеренно сделал его обсуждение неизбежным. Обладал ли он мощным резервом? Эплби очень опасался, что да: непоколебимым алиби в Абердине. Он решил зайти с другого конца.

– Мистер Маллох, самый безопасный способ совершить убийство – это не привлекать к себе внимание: выстрел в безлюдном месте, удар ножом в толпе. Когда убийство происходит при необычных обстоятельствах – как убийство лорда Олдирна, – существуют два вероятных объяснения. Первого мы уже коснулись. Преступник, возможно, страдающий психическими отклонениями, желает воплотить в жизнь некую фантазию, убить странно или напоказ. Второе объяснение убийства, сопровождающегося странными или необычными обстоятельствами, состоит в том, что предпринимается попытка вовлечь в него невинного человека, подставить его. Отмеченные особенности обстоятельств имеют место, поскольку они на кого-то указывают. Вы следите за моими мыслями?

– Подозреваю, – ответил Маллох, – что я их предваряю.

Полковник Сэндфорд заморгал, услышав этот едкий ироничный ответ. Мэйсон невозмутимо записывал. Эплби произнес:

– Похоже, что так.

После чего снова наступило молчание.

– Если вы хотите выслушать мое мнение, – продолжил Маллох, – о вероятности моделирования обстоятельств с целью обвинить невинного человека, я его выскажу. Я считаю эту вероятность малой.

Это прозвучало слишком хладнокровно. Эплби вдруг решил играть в открытую:

– Я выдвигаю версию, что некий неизвестный субъект, прочитавший книгу Андерсона или обладавший другой информацией, застрелил Олдирна после того, как состряпал всю эту интермедию «Гамлет, отомсти» с целью обвинить в убийстве вас, профессор Маллох. Вы считаете это маловероятным?

Маллох мрачно кивнул головой:

– Вы, несомненно, хотите выдвинуть предположение, что эта версия должна обладать для меня определенной привлекательностью. Возможно, что и так. Однако с точки зрения человека, привыкшего взвешивать свидетельства и доводы, я не могу ее принять.

– Соблаговолите объяснить – почему?

– Разумеется. Во-первых, это полная чушь. Не существует никого, знавшего или не знавшего о выходе писанины Андерсона, кто хотел бы навести на меня обвинение в убийстве. Это факт, с которым человек, возможно, знаком. Во-вторых – и это произведет на вас большее впечатление, подобная версия не выдержит логического разбора и анализа. Подбрасывая послания и убивая Олдирна таким образом, как это проделал преступник, он подвергался смертельному риску. Прежде чем решиться на это, можете не сомневаться, он хотел бы быть более или менее уверенным в достижении своей цели – то есть в обвинении меня. Мог ли он с точки зрения здравого смысла рассчитывать на такую ситуацию, в которой он оказался бы чист, а я – скомпрометирован? Думаю, нет. И в конечном итоге его метод подставить меня, предлагаемый вами, почти наверняка окажется способом оправдать меня. Эти послания, которые, в конце концов, лишь косвенно указывают на меня, на самом деле станут фатальной угрозой провала плана. Уму непостижимо, что он должен подробнейшим образом знать обо всех моих передвижениях с точностью буквально до минуты, чтобы быть уверенным, что на одно или больше посланий у меня нет твердого алиби. А при наличии единственного твердого алиби весь рискованный и тщательно продуманный план тотчас рухнет. Любезно выдвинутая вами версия рассыпается.

– Я склонен согласиться с вами, – кивнул Эплби.

Перед его внутренним взором предстала стена без бутылок и далекие, вымощенные брусчаткой улицы Абердина. Маллох достаточно гладко подошел к последнему козырю Эплби – алиби на ранние послания.

Маллох тихо продолжил:

– И факт того, что я, вероятно, не обладаю «прикрытием» для любого из значимых отрезков времени, является поразительным обстоятельством, на которое, вероятно, не рассчитывал ваш предполагаемый преступник.

На какое-то мгновение Эплби не придал значения этим словам, но затем он понял заключавшийся в них смысл.

– Ах да, – так же спокойно ответил он. – Сейчас мы к этому подойдем. Вы должны понять, что вопросы, направленные на установление алиби, являются стандартной процедурой и задаются всем.

– Несомненно, – согласился Маллох.

– И что информация, которую вы по своей воле предоставляете нам в помощь, может быть по вашему желанию предана временному умолчанию до тех пор, пока вы не получите юридическую консультацию.

– Именно так, – сказал Маллох.

– И что все сказанное вами будет занесено в протокол и может быть использовано как против вас, так и в вашу пользу.

– Несомненно, – произнес Маллох.

– А теперь, с вашего позволения, мы пойдем от позднего к раннему. Нападение на доктора Банни нынче утром между девятью тридцатью и десятью часами. Никто не упомянул, что находился в вашем обществе, так что я полагаю…

– Сразу после завтрака я отправился в библиотеку и находился там один.

– Благодарю вас. Вы никого не встретили по пути туда или обратно?

– Нет, никого.

– Убийство мистера Боуза между часом сорока и двумя часами ночи.

– Вскоре после досмотра в зале я направился к себе в комнату и оставался там.

– Благодарю вас. Большинство людей, конечно же, поступило так же. Время убийства лорда Олдирна мы уже обсуждали. Теперь обратимся к посланиям. Я понимаю, что вы прибыли из Абердина…

Маллох спокойно вынул карманные часы и посмотрел на них.

– Весьма жаль, что я не успею переодеться к ужину, – произнес он. – Возможно, это ускорит дело, если я объясню, что больше недели находился в Лондоне, прежде чем приехал в Скамнум.

Эплби смерил Маллоха суровым взглядом.

– Но у всех создалось впечатление…

– Именно что. Дело тут в так называемом общественном увиливании. Меня очень звали приехать пораньше, однако, хотя я и с нетерпением ждал постановки, мне не особо хотелось участвовать в долгих приготовлениях. Так что я отговорился большим объемом работы в Абердине и условился приехать сюда в пятницу после ужина. На самом деле я ожидал именно такого развития событий. Однако выяснилось, что я смог освободиться на неделю раньше. Поэтому я воспользовался возможностью поехать в Лондон и поработать в библиотеке Британского музея. Затем я прибыл сюда в пятницу вечером, как и было условлено. И я решил, что нет необходимости объяснять мои предшествовавшие передвижения.

– На самом деле вы дали понять, что прибыли прямиком из Абердина?

– Косвенно – возможно, что так, – невозмутимо ответил Маллох.

– Поступило пять посланий, о которых нам известно. Если снова двинуться назад, то одно из них прозвучало по радиограммофону в ночь на воскресенье. Не думаю, что у вас более чем у кого-либо из остальных, спавших в доме в ту ночь, есть алиби на этот предмет?

– Уверен, что его нет.

– Так же, как и касательно послания, прозвучавшего за завтраком в субботу из аппарата доктора Банни? Думаю, вам объяснили принцип действия этого устройства вскоре после вашего приезда в пятницу вечером?

– Да. Алиби нет.

– Так же – снова, как у остальных – касательно письма, отправленного в пятницу мистеру Гилби из Уэст-Энда?

– Алиби нет. Отправку письма мог устроить любой.

– Совершенно верно. А теперь вы не могли бы подробно описать все ваши передвижения в пятницу до прибытия сюда?

– Я приехал в Британский музей к десяти и работал в библиотеке, иногда перебрасываясь взглядами со знакомыми мне людьми, до половины первого. Затем я взял такси до клуба «Атенеум», где мы договорились пообедать с проректором Кадвортского университета. Он посредственный ученый, но заслуживающий доверия свидетель. В его распоряжении был лишь час, и мы расстались с ним без четверти два. Стоял прекрасный день, и я решил прогуляться по Сент-Джеймскому парку. Я взял такси и вернулся в музей в самом начале четвертого.

– Во время прогулки вы не встретили никого из знакомых?

– Никого.

– Вы могли находиться рядом с квартирой лорда Олдирна у Пиккадилли около двух часов и подбросить послание в его машину?

– Если бы я знал, что машина Олдирна стояла у Пиккадилли, я бы, несомненно, оказался рядом с ней в нужное время.

– Благодарю вас. Остается лишь один важный временной отрезок, относящийся к телеграмме, посланной мистеру Джервейсу Криспину из Скамнум-Дуциса. Вы можете припомнить события восьмидневной давности, то есть прошлого понедельника?

– Да, – ответил Маллох. – В тот день я отправился на Хортонские скачки.

Мэйсон с хрустом сломал карандаш. В мертвой тишине это прозвучало как выстрел. Затем Эплби спросил:

– И вы все еще отвергаете мысль о том, что вас подставили?

– Да. Я бы не ухватился за нее, даже как за соломинку. Убежден, что здесь имеет место совпадение, и ничего больше.

– Вы можете рассказать о ваших посещениях скачек?

Однако сарказм вопроса не произвел на Маллоха ни малейшего впечатления.

– Разумеется. Возможно, оттого, что я – человек из народа, я люблю вращаться среди простых людей. Причиной тому отнюдь не любопытство и наблюдательность: я просто люблю смешаться с толпой. Это моя маленькая слабость – просто иногда исчезнуть на несколько часов. И в понедельник я просто отправился туда экскурсионным поездом, побродил в толпе у беговых дорожек и вернулся тем же путем.

– И вы, конечно, не встретили никого из знакомых?

– К счастью, нет. Или, возможно, к несчастью. Поскольку я полагаю, что являюсь единственным, кто подходит под все ваши желаемые условия. Кто мог на самом деле совершить все деяния, не так ли? – Лицо Маллоха побледнело, но по-прежнему сохраняло спокойствие.

– Профессор Маллох, при условии, что все деяния совершены одним человеком, вы единственный, кто может быть ответственен за них. – Эплби умолк. В наступившей мертвой тишине он начал перечислять: – Два убийства, нападение на Банни, пять посланий…

Вдруг пронзительно зазвонил телефон. Эплби взял трубку.

– Алло… – Он вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул, потом нажал на рычаг, отпустил его и резким тоном произнес: – Коммутатор? Откуда поступил этот звонок? Откуда?..

Он положил трубку и обвел взглядом находившихся рядом с ним.

– Шестое послание, – объявил он. – Снова строка из «Гамлета» и снова о мести: «И ворон, каркая, ко мщению зовет». Похоже, что злодейства еще не закончились.

Мэйсон спрятал блокнот в карман. Сэндфорд выругался.

– Откуда?! – взревел он. – Черт подери, они определили?!

Эплби замялся.

– Ну, сэр, – ответил он, – явно не от профессора Маллоха.

С этими словами он выбежал из комнаты.

* * *

Десятью минутами позже Эплби сбегал по лестнице и налетел на облаченного в изящный смокинг Готта.

– Когда прибыл Сэндфорд, я не посмел даже приблизиться, – сказал Готт. – Как дела?

– К худшему. Бутылок на стене не осталось. Маллох был последним и только что случайно упал. Так что все, как вы предсказывали. Что касается версии убийцы-одиночки, то исключены все до единого. Теперь ключевое слово – «сговор».

Готт покачал головой:

– Если я это предрекал, то я ошибался. И кажется, что я ничего не предрекал. Я говорил лишь о том, что в методе исключения слишком много случайных элементов. Можно запутаться. И кто-то запутался. Я все еще могу найти вам убийцу-одиночку.

Эплби уставился на своего друга.

– Черт возьми, можете! И, полагаю, расскажете мне все о шестом послании?

– Было шестое послание? Возможно, я вам его процитирую. «И ворон, каркая, ко мщению зовет».

Эплби буквально подпрыгнул:

– Джайлз! Как вы узнали?

– С помощью вашего любимого метода, Джон. Исключением.

Эплби взял его под руку.

– А вот тут, – произнес он, – настало время неторопливой беседы скромного ученого с полицией.

6

– Уверен, – начал полковник Сэндфорд, стоя у камина и говоря несколько застенчивым и в то же время отеческим тоном, – что все вы пережили очень непростое время, очень непростое.

Уже был произведен арест, известия о нем облетели весь дом, первое потрясение улеглось и начало сменяться огромным облегчением: безумный кошмар неизвестности и напряженного ожидания закончился. И вот теперь, в половине десятого вечера, начальник полиции собрал небольшую группу людей в малой гостиной. Он явно был доволен, ликуя от осознания того, что предпринял энергичные действия и что в Уайтхолле воцарилось спокойствие. Однако держался он скромно и полуофициально, что делает солдата, выступающего в роли полицейского, еще более привлекательным в глазах обитателей Скамнум-Корта. И эта линия поведения являлась совершенно правильной. Герцог мог бы взять обратно свои замечания по поводу портвейна.

– Время смятения и тревоги, – подчеркнул полковник Сэндфорд. – И поэтому я считаю, что вы вправе получить объяснения по поводу того, как разрешилось это дело. – Он на мгновение задумался. – Возможно, это не совсем верное выражение. Точнее сказать, вправе получить объяснения, каким образом мы достигли теперешнего положения дела. И поскольку все вы, согласно статус-кво, будете привлечены в качестве свидетелей, я не думаю, что мне следует посвящать вас во все оперативные подробности. Это будет выглядеть некорректно, весьма некорректно. Однако я намерен попросить мистера Готта, который систематизировал и свел воедино все факты, изложить вам краткое описание дела. Будьте любезны, мистер Готт.

Мистер Готт выглядел так, словно у него полностью отсутствовало желание быть любезным. Однако он отовсюду ощущал на себе выжидательные взгляды, от которых не было спасения. Отказаться значило выставить себя фокусником, сходящим со сцены, так и не продемонстрировав широко разрекламированного трюка. Готт поглубже вжался в глубокое и просторное кресло и начал осторожным и вместе с тем непринужденным тоном:

– Дело изобиловало противоречиями, и даже теперь трудно разобраться в них. Например, существовали все признаки преднамеренного убийства, к тому же убийства, в буквальном смысле объявленного под звук фанфар. Однако я не знаю, что убийство замышлялось. И я совершенно уверен, что не существовало намерения стрелять в лорда Олдирна. Когда появились первые подозрения в этом, действительно можно было увидеть некоторые признаки определенности.

По малой гостиной пробежал шепот, приглушенный и какой-то хрупкий, словно стоявшие вдоль стен китайские вазы. Он напоминал нетерпеливое бормотание публики перед волшебным появлением Исчезающей Дамы.

– И вновь загадка казалась непостижимой. Но в каком-то смысле она не задумывалась таковой. И когда понимаешь, что она таковой не задумывалась, появляется шанс, что она таковой не окажется. Если это не совсем понятно, я изложу иначе. Дело отличалось театральностью. Как все мы с самого начала ощутили, в нем присутствовал элемент показной демонстративности. Что же именно выставлялось напоказ? Я стал свидетелем интересного разговора по этому вопросу между мистером Эплби и сэром Ричардом Нейвом. Мы подробно остановились на точке зрения о том, что демонстрировался мотив, что особые обстоятельства гибели лорда Олдирна содержали в себе таинственную и вместе с тем очень реальную манифестацию мотива. Так вот, мотив, уже объявленный в посланиях, присутствовал – месть. Учитывая главную проблематику «Гамлета», мы сошлись на концепции отсроченной мести. В данном случае мы оказались недалеки от истины, поскольку подобная точка зрения, мне кажется, неоднократно высказывалась. Тем не менее разработка выставленного напоказ мотива оказалась своего рода отвлекающим фактором. Она отвлекала от вопроса: демонстрировалось ли что-нибудь еще?

Отсутствие ответа на этот вопрос, как мне кажется, откладывало решение на очень долгий срок. Мистер Эплби, проанализировав все события, ставшие ему известными и с которыми он столкнулся, пришел к заключению, что главным в деле стал элемент сговора. В конечном итоге ему пришлось иметь дело со значительным числом людей – по-моему, с десятью, – любой из которых мог быть убийцей Олдирна. Однако каждому из них потребовался бы сообщник для совершения одного или более действий, предположительно связанных с делом. Так вот, расследование только лишь по этим направлениям в конце концов закончилось бы ничем: по той простой причине, что сговора не было. После этого было бы вполне естественно выяснить, каким образом преступнику удалось проделать все самому, создав видимость того, что было невозможно совершить все им содеянное, не имея сообщника. Но это расследование также оказалось бы безуспешным, поскольку оно основывалось бы на неверном посыле. Факты таковы: мистеру Эплби представлялось, что ни один из причастных людей не мог совершить всех действий. На самом деле один из них мог совершить все. Однако внешние признаки противоположного явились не чем-то подстроенным преступником, а цепью случайностей.

Таким образом, я говорю, что решение откладывалось на долгий срок при отсутствии ответа на вопрос: демонстрировалось ли что-нибудь еще, кроме мотива? И этот вопрос должным образом не рассматривался. Так получилось, что в определенный момент ответ на него оказался у меня под самым носом. Вы поймете излагаемую мной точку зрения, хотя изложить ее – это на самом деле предугадать. В этом деле присутствовал элемент тщательно спланированного поединка. Преступник выставлял напоказ некоторые вещи, которые можно было заметить или не заметить. На самом деле он вводил извращенный соревновательный элемент. И во время совершения всех своих действий преступник не сделал ни одной ошибки: улика находилась лишь там, где она подбрасывалась.

Однако теперь позвольте мне задать некоторые вопросы в том порядке, в каком они возникали.

Почему лорда Олдирна убили посреди постановки «Гамлета»? Это первый вопрос, и не понадобилось много времени, чтобы понять, что он недостаточно точно поставлен. Лучше сформулировать его так: почему лорда Олдирна убили в третьем акте, четвертой сцене, на двадцать третьей строке «Гамлета», поставленного в Скамнуме? Вот тогда появлялся очевидный ответ: потому что лорд Олдирн находился один в небольшом замкнутом пространстве и потому что в тот момент все в пределах слышимости ожидали, что он станет действовать определенным образом. Он должен был позвать на помощь.

Теперь из заключения экспертов – полагаю, из наличия микрочастиц пороха – нам известно, что лорда Олдирна застрелили с довольно близкого расстояния. Отбросив вероятность того, что в него стреляли сверху, становится ясно, что убийца вышел на середину задней сцены. Здесь возникает второй вопрос. Зачем убийца сделал это? Зачем отказываться от безопасного прикрытия занавесов, откуда тоже можно выстрелить, и выходить, весьма вероятно при этом попадая в поле зрения суфлера? Три вещи предлагают ответ: послания, ответ на первый вопрос и некоторое навязчивое воспоминание о балете «Предзнаменования», о котором мне поведал мистер Эплби. Мистер Эплби вспомнил Судьбу или Участь, чью угрожающую фигуру внезапно замечаешь стоящей на краю сцены. Судьба, воздаяние, месть – вы видите, какую цепочку выстроил мистер Эплби. Вы также видите, что должно было произойти на задней сцене. Мститель, уже столь явно угрожавший Олдирну посланием, подброшенным в его машину, должен был выступить вперед, несмотря на огромный риск быть замеченным мистером Боузом, и лицом к лицу сойтись со своей жертвой. И вы представляете особое наслаждение, которое сулило это действие. В те предсмертные секунды, когда Олдирн узнает напавшего на него и его намерения, он окажется беззащитным. Он мог бы позвать на помощь словами, машинально пришедшими ему в голову, – и никто в зале не усомнился бы в том, что это слова зовущего на помощь Полония: «Помогите! Эй!» И это со структурной точки зрения объясняет, почему убийство произошло именно в этом месте «Гамлета», и относительно этого любое декоративное представление о манифестации присутствующего в пьесе мотива являлось вторичным. Все это было задумано с дьявольской изощренностью.

Готт умолк – и умолк посреди гробовой тишины. На какое-то мгновение кошмар сгустился снова, даже несмотря на то что он начал рассеиваться. Но вскоре Готт продолжил – тихим, почти неохотным тоном:

– Полагаю, что мистер Эплби, хотя он об этом ничего не скажет, додумался до всего этого гораздо раньше меня. Однако следующий пункт удалось раскрыть мне. Так же, как он ощущал смутные параллели с «Предзнаменованиями», так и меня не покидало навязчивое ощущение по поводу постановки, что что-то пошло не так. Эффект получился не таким, каким задумывался. Я долго ломал над этим голову и не мог найти какого-либо объяснения. По направленности против лорда Олдирна все было продумано досконально. Затем я заметил, что чего-то не хватало в другом аспекте – в аспекте преподнесения публике. Публике наверняка что-то представлялось: мы все разделяли уверенность в наличии показного элемента. Работал человек с артистическим складом ума, и я чувствовал, полагаю, сосредоточившись на театральных эффектах, что из идеальной схемы выпало что-то, чего не смог устроить этот дьявольски изощренный ум. И наконец я нашел это недостающее звено. Состояло оно в том, что убийство заявило о себе пистолетным выстрелом. Выстрел потрясает сам по себе. Однако все выглядело бы куда более эффектно, если бы Гамлет отодвинул занавес, как это предусмотрено ходом пьесы, и обнаружил бы, что Полоний-Олдирн действительно мертв! Почему Олдирна убили так «шумно»? Не лучше ли, например, тихо ударить его ножом и оставить лежать, чтобы Гамлет открыл его публике? Некоторое время я размышлял над этим вопросом и нашел его, как, возможно, сделаете и вы, довольно странным: утонченной игрой воображения. Так что я на время отложил его в сторону. Я не осознавал, что, размышляя над ним, я размышлял над сутью дела.

Готт снова умолк.

– Я не осознавал, – продолжил он, погруженный в свои мысли, и не заметив произведенного его словами непонятного эффекта, – чрезвычайно важной связи между убийством Олдирна и тем, что «друг» мистера Эплби Счастливчик Хаттон все-таки не забыл в Скамнуме свою шляпу.

Снова воцарилось молчание. Где-то в глубине комнаты растерянно вздохнул Питер Марриэт, проскользнувший туда без приглашения. Все сказанное как-то не укладывалось у него в голове.

– Не знаю, можно ли было в тот момент догадаться, где скрывается истина. Однако этой ночью я стал свидетелем разговора, который на самом деле мог дать ключ к разгадке. Если бы я или мистер Эплби ухватились за эту ниточку, мы, очевидно, разгадали бы тайну неким драматическим способом. А вовсе не так, как раскрыли ее: по свидетельствам и уликам, которые убийца, движимый извращенным стремлением к соревнованию, намеренно предоставлял нам.

Теперь позвольте мне на секунду обратиться к мотиву. Поиски мотива, как я уже сказал, в некотором смысле отвлекали от ответа на вопрос: что же еще убийца мог вкладывать в свой манифест, в демонстрацию? Тем не менее поиски мотива дали определенные результаты. Преступление – убийство Олдирна, сделавшее произошедшее позже убийство Боуза лишь следствием, – казалось совершенным на почве страсти и эмоций, вполне вероятно, основанным на идее мести или воздаяния, как это на первый взгляд следовало из посланий. Месть или воздаяние за что? Или, если учитывать основную проблематику «Гамлета», запоздалая или отложенная месть за что?

Полагаю, что мистер Эплби уделял должное внимание тому, что можно назвать «манифестационным» фактором. При этом он не забывал о ситуативной причине смерти Олдирна, произошедшей именно там, где она случилась: о постановке жертвы в ситуацию, когда она напрасно станет звать на помощь. Он взял за основную доминанту пьесы идею отсрочки, а затем попытался интерпретировать преступление как акт отмщения за некое личное оскорбление, имевшее место давным-давно. Однако на меня произвело впечатление нечто, сказанное сэром Ричардом Нейвом, в разговоре, о котором я упомянул. Полагаю, он хотел сказать, что очень запоздалая месть произведет – по крайней мере, на некоем интеллектуальном уровне – ошеломляющее впечатление, если только причина предполагаемого оскорбления все еще присутствует. В качестве примера он привел украденную вещь, до сих пор выставляемую напоказ. Теперь в умозрительно выстраиваемом мистером Эплби деле, в детали которого мне нет нужды вдаваться, появилась так называемая украденная вещь, о которой ему рассказал мистер Такер. Однако имелись все основания полагать, что эта украденная вещь давным-давно исчезла со сцены. Поэтому я склонялся поразмыслить над другим предположением, выдвинутым Нейвом. Запоздалая месть, предположил он, могла стать следствием ожесточенного и непримиримого идеологического конфликта, тянувшегося долгие годы. Это меня заинтересовало. Ведь тогда как в версии мистера Эплби фигурировал молодой и несдержанный Йэн Стюарт из далекого прошлого – слишком далекого, как мне представлялось, – то другая версия относилась к современному лорду Олдирну, государственному деятелю и философу, к человеку, иногда использовавшему свою власть для обращения своих философских воззрений в практическую плоскость. На самом деле я чувствовал, ища подобный мотив, что приближался – и если бы только приближался – к психологической вероятности в отношении интеллектуально развитых и просто широко мыслящих людей, собравшихся в этом доме. Вы скажете, что люди не совершают убийств с целью защитить свои идеологические воззрения, и уж тем более ради доказательств их верности. Они убивают из-за страха, алчности или из-за отклонений на сексуальной почве. Однако это, вероятно, не в полной мере относится к нашему времени.

Готт умолк, словно ища способ сжато и ясно выразить свои мысли.

– Разве сегодня по всему миру мы не сталкиваемся с угрожающим ростом идеологической нетерпимости, и разве террор и насилие не занимают умы все большего числа людей? И все это вбивание беззакония и примитивных инстинктов в рамки «суровой, но справедливой» философии, «мироустройства» или идеологии, которые должны и станут главенствовать, – разве это не то, что влечет и манит нестойких от природы людей, несмотря на личные убеждения каждого из них? Современный мир полон безумных толп жертв и палачей. Мы сплачиваемся миллион за миллионом, и шестьдесят миллионов готовы ненавидеть и убивать. Убивать, как мы убеждаем себя, во имя идеи. И нам ли удивляться, когда то тут, то там кто-то убивает просто потому, что ненавидит? И просто потому, что ненавидит идею?

На этой стадии, полагаю, можно было бы раскрыть преступление, обладая достаточно острым умом. Однако я не обладаю подобной проницательностью, а мистер Эплби в это время был занят совершенно иным, но очень серьезным делом, о котором я вскоре упомяну. Так что решение пришло не драматическим, а случайным путем. Я говорю «случайным» без малейшего преувеличения. Вышло так, что у преступника есть некий родственник. Он не имеет к делу ни малейшего отношения. Но если бы этот родственник не существовал, мы бы, к своему стыду, никогда бы не обнаружили, что преступник дерзко подписывался под убийством, причем не однажды, а раз за разом.

Малую гостиную начал медленно окутывать вечерний мрак. Последний луч заката скользнул по плечам Анны Диллон на портрете работы Уистлера, висевшем на стене, и погас. Голубые и серебристые ночные пейзажи, ранние работы Коупа в стиле пуантилизма, броские и яркие картины Диллона словно бы плыли по стенам. В открытое окно ворвался порыв холодного ветерка, прошуршал сквозь стоявшие в огромной вазе цветы и заставил кого-то робко пересесть подальше от окна. А голос Готта продолжал, отдаляясь и становясь все холоднее:

– Смею заметить, что если бы у сэра Ричарда Нейва не было брата, также занимающегося медициной, то он так бы и остался вне подозрений.

Он навлекал на себя подозрения. Полагаю, он знал о своем безумии, что создаваемый им состязательный элемент представлял его здравую половину, с научной беспристрастностью взиравшую на его растущее безумие и пытавшуюся не допустить, чтобы безумец не вырвался на свободу. Возможно, это слишком сложно, что это одна из тонкостей его профессии. Мы никогда этого не узнаем. И я не забываю, что в юридическом смысле Нейв не безумен, далеко не безумен. Я не отрицаю, что в последнем случае он не невменяемый преступник, а просто преступник.

Он навлекал на себя подозрения серией показных действий, не скрытно намекая на свой мотив, а почти в открытую заявляя о себе. Эти показные действия – я имею в виду, конечно же, послания – подверглись тщательному изучению. Но именно эта тщательность скрывала содержавшийся в них ключевой момент. Касательно посланий мистер Эплби задавался двумя вопросами: когда и как? Когда их послали? Каким способом? Какой из возможных подозреваемых мог составить и отправить то или иное послание? Существовал, конечно же, другой вопрос: зачем эти послания? Однако ответ казался столь очевидным, что над этим аспектом долго не раздумывали. Послания являлись просто способом актерствующего преступника объявить о своих намерениях. «Гамлет, отомсти!» Это первое послание, отправленное мистеру Криспину в палату общин, и на нем не стоит долго останавливаться. Там все просто и по существу: сочетание угрозы и предстоящей постановки пьесы. Второе послание – лорду Олдирну – в свете последовавших событий видится прибавляющим мрачного драматизма. В машине, провезшей лорд-канцлера под стенами Скамнума, найдены слова леди Макбет о еще одной предопределенной жертве.

Охрип и ворон,

Тот, что прокаркал с моих стен

О Дункана зловещем появлении.

Следующее послание, адресованное мистеру Гилби, содержало пару строк из «Тита Андроника», которые лишь повторяли мысль о мести.

И прошепчу им имя страшное свое:

То месть, она заставит всех обидчиков дрожать.

Слово «обидчик», сделало послание чуть более конкретным. Тем не менее именно на этом послании мистер Эплби задержался, чтобы задаться очень важным вопросом: зачем все эти послания? Они производили неодинаковый эффект. Зачем преступник, столь аккуратный в своих «демонстрациях», отправил целых пять посланий с различной степенью воздействия? Ответ мистера Эплби, разумеется, оказался точным: разнообразие посланий представляло собой вызов. Преступник как бы заявлял: «Смотрите, сколько посланий я могу отправить, и всякий раз по-иному, и все мне сходит с рук». Но кроме вопроса «Зачем столько много посланий?» существовал еще один вопрос: зачем именно эти послания?

И именно этому вопросу следовало стать главенствующим после следующего послания, прозвучавшего из диктофонного аппарата доктора Банни: «Я не крикну: Гамлет, отомсти!» Способ доставки этого послания был эффектным, однако само послание кажется бессмысленным. В свете последовавших событий какую цель могло преследовать подобное «отречение»? И тут я должен сказать, что мне стыдно за себя. Мне не удалось сразу же определить источник этого послания. И с каким-то упрямством, которое, возможно, вызовет сочувствие у профессора Маллоха, я отказался от поиска источника. Я не придал этому делу особого значения и не собирался терпеть поражение по поводу того, что я знал наверняка. На самом же деле фраза «Я не крикну: Гамлет, отомсти!» происходит из стихотворения Сэмюеля Роулендса «Ночной ворон». Я вспомнил об этом в тот момент, когда случайно взглянул на телеграмму Нейва, отправленную им сегодня утром под наблюдением полиции и отменявшей прием пациента. Обычно телеграммы подписываются только фамилией, но поскольку у Нейва есть брат, тоже занимающийся медициной, он расписывается иначе. Я взглянул на подпись «Р. Нейв» и сразу же почувствовал, что тут кроется нечто, похожее на анаграмму.

Воцарилось недолгое молчание. Питер Марриэт, слишком зачарованный происходящим, преодолел свою застенчивость и спросил:

– Скажите, пожалуйста, а что такое анаграмма?

– Когда вы из букв одного слова или нескольких слов, путем их перемещения, получаете другое слово. Здесь же я обратил внимание на согласные «р», «н» и «в» в подписи «Р. Нейв», – нравоучительно ответил Готт, – и, меняя их местами, получается «в», «р» и «н», то есть те, из которых складывается слово «ворон». Другими словами, Нейв – хотя и весьма изощренным способом, что характерно для нынешних психоаналитиков – поставил свою подпись под двумя из пяти изначальных посланий. На самом деле под тремя. Ворон охрип, цитата из «Ночного ворона». И второй отрывок из «Макбета», который прозвучал ночью из радиограммофона и который я выключил перед словами не о вороне, а о карканье и «грачином лесе». Когда нынче вечером мистер Эплби сообщил мне, что получено шестое послание, я смог дословно разгадать его. Поскольку было одно послание, самое меткое из всех, которое не поступило: послание, где ворон, месть и «Гамлет» связаны воедино. Большинство из вас помнит, что я имею в виду: восклицание Гамлета в пьесе «И ворон, каркая, ко мщению зовет». Мистер Эплби почти ждал дальнейших посланий. И эти слова Гамлета были сказаны ему по телефону несколько часов назад. Звонок, как смог сообщить ему телефонист из коммутатора, был сделан из комнаты Нейва. Когда мистер Эплби ринулся туда, он обнаружил рядом с телефоном принадлежавший Нейву томик Шекспира, открытый на той самой странице. На полсантиметра ниже этой строки экспресс-анализ выявил свежий отпечаток указательного пальца правой руки Нейва. Это стало концом – или совсем не концом – дела. Повторяю, в Нейве присутствовало нечто, что не позволило убийце скрыться. Он дал полиции ниточку, и когда расследование, казалось, застопорилось, снова подбросил улику. «И ворон, каркая, ко мщению зовет».

* * *

Готт слегка переменил позу.

– Я сказал – совсем не концом дела. Даже на этой стадии существовала загвоздка. Но прежде чем перейти к ней, позвольте мне вкратце изложить то, что, по моему мнению, произошло, и рассказать о некоторых важных моментах, которые я еще не упомянул, например, о железном кресте.

Не будь железного креста, я полагаю, не было бы и убийств. И именно из-за железного креста возникла та заминка в деле в том аспекте, как оно видится публике. Однако начну с самого начала.

Вот лорд Олдирн, подлинный символ некоего старого миропорядка. Он, повторяю, государственный деятель, философ и теолог. Его творения широко известны, они стоят на полках большинства думающих людей, включая, как мне известно, мистера Эплби. И вот снова сэр Ричард Нейв, другая типичная фигура: ученый, закоренелый номиналист, воинствующий атеист – в чем многие из вас сумели убедиться из разговоров с ним – и ярый обличитель суеверий, духовенства, обрядничества и всего прочего. Что же происходит потом? Решает ли Нейв покончить с символом всего, что противостоит ему? Думаю, что нет. Но он совершает нечто другое. Частично из-за некой потребности своего характера и частично, как я предположил, подвергнувшись влиянию нынешнего идеологического терроризма, он начинает плести паутину разрушительных фантазий вокруг фигуры Олдирна. У меня в голове засели две его фразы, по-моему, сказанные им относительно детективных романов и фильмов-боевиков: «здоровая трансформация подавляемых преступных наклонностей в фантазии» и «предохранительные клапаны». Сейчас вполне возможно, что придумывание воображаемых преступлений есть «здоровая трансформация» и все такое. Я не знаю. Но то, что сделал Нейв, представляло собой нечто иное: он начал обдумывать и представлять себе преступление против реального человека, которого он по-настоящему ненавидел. Вообразить, что это являлось предохранительным клапаном, – психологический дилетантизм. И настал момент, когда влечение перешло границы фантазии и стало мало-помалу воплощаться в реальность.

Именно это я имел в виду, когда говорил, что убийство в некотором смысле не являлось предумышленным. Даже когда появились послания, ситуация складывалась лишь таким образом, что фантазии угрожающе вышли из-под контроля. Я не знаю, когда Нейв обзавелся револьвером, но именно на это действие я бы указал, если бы мне пришлось определять момент, когда безумие возобладало. Он вооружался на случай всяких неожиданностей.

Однако, как я уже сказал, он не намеревался стрелять в Олдирна: револьвер служил для обороны. Его захватывала и неумолимо влекла вперед уникальная драматическая возможность, возможность противостоять Олдирну в истинном образе Возмездия и убить его в тот момент, когда он напрасно зовет на помощь. Мне кажется, он планировал зарезать Олдирна, так же, как зарезали Боуза, и оставить тело, чтобы его обнаружил Гамлет. Это была навязчивая фантазия, и можно сказать, что стечение обстоятельств окончательно лишило его разума. Но даже тогда все могло остаться чистой фантазией, а послания – невинной причудой, которой так и не нашли бы объяснения. Фатальной поворотной точкой стало появление железного креста.

И вот, почти прямо под рукой, над епископским креслом должен был стоять тяжелый железный крест. Какое жутко символическое и ритуальное значение приобрели бы его действия, если бы он смог схватить этот символ и вышибить мозги своей жертве! Так что он отказался от кинжала, который намеревался использовать, однако на крайний случай оставил револьвер.

Тогда почему его план не сработал? Зачем он стрелял? В идеале можно было бы найти ответ – и, соответственно, вплотную приблизиться к поимке преступника – на основании двух моментов, которые я упомянул: подслушанный разговор и шляпа, не принадлежавшая Счастливчику Хаттону. Короче говоря, мистер Эплби нашел шляпу в комнате лорда Олдирна и заключил, что это шляпа не его, поскольку по размеру была больше остальных шляп лорд-канцлера. Однако есть определенное условие, что чья-то новая шляпа будет по размеру больше, чем его же старая: если тот страдает от болезни Педжета.

Если Готт наслаждался странным поворотом, который принимал его рассказ, то он и виду не подал. Его голос звучал почти бесстрастно.

– Лорд Олдирн был смертельно болен. Однако откуда вдруг такие страсти вокруг обсуждения медицинских тонкостей диагностики между Нейвом и доктором Биддлом в разговоре, подслушанном в зале мной и мистером Эплби? Я припоминаю, что они говорили. Нейв сказал: «Явно локализованная форма. Леонтиаз костный». А доктор Биддл ответил: «Леонтиаз раскосый! Простая, генерализованная болезнь Педжета». И по поводу этого Нейв жутко разозлился. Почему? Ну, я не хочу и не могу вдаваться в медицинские тонкости. Скажем, было так. Нейв, по существу, говорил следующее: «В тот момент, когда я собирался нанести удар, я вдруг вспомнил полузабытую общую медпрактику. Я увидел, что хочу пробить патологически толстый и плотный череп, напоминающий слоновую кость. Поскольку я не мог рисковать, я отбросил крест и вместо этого выстрелил». А доктор Биддл, в сущности, ответил вот что: «Вы ошиблись. Череп, конечно, аномально толстый, но отнюдь не аномально плотный – скорее, наоборот». Другими словами, Нейв использовал револьвер и тем самым свел на нет предполагаемый эффект, поскольку, внезапно убедившись в смертельной болезни Олдирна, из-за недостатка знаний не смог поставить, так сказать, «молниеносный» диагноз. Он предполагал, что ударит по чему-то вроде бильярдного шара. На самом деле это было не так. Его удар вполне мог достичь цели. И эта ошибка уязвила его тщеславие. Доктор Биддл говорит мне, что если бы Нейв основательно не подзабыл общую медпрактику, он бы давным-давно определил недуг Олдирна по характерной сгорбленной походке и другим симптомам.

Именно вопрос о внезапном изменении плана является наиболее яркой отличительной чертой дела. Именно там преступник столкнулся с непредвиденным. И именно там он мог быть схвачен, так сказать, случайно, нежели по уликам и намекам, которые он добровольно предоставлял. Компетентный человек – проницательный судмедэксперт, – послушав профессиональные разговоры в зале, полагаю, мог бы сделать на основании этого далеко идущие выводы. В любом случае именно здесь становится очевидной вся причудливость и извращенность дела. Рассказывая о нем ради красивости и интриги, здесь вполне можно бы и закончить. Тем не менее существует еще один немаловажный фактор, который я должен разъяснить.

Даже с учетом всего этого в деле против Нейва существовала загвоздка, некая нестыковка. Мистер Эплби, как вы помните, в своем расследовании достиг определенного этапа, на котором он исключил возможность совершения преступления одним человеком. Анализируя события, связанные со смертью Олдирна, с точки зрения того, что было известно и доказано касательно передвижений людей, он выяснил, что никто не мог совершить всех действий один. У убийцы должен был быть сообщник. Был ли он у Нейва? Преступление, которое ему вменяется – воплощение своей фантазии в реальность, – не из тех преступных деяний, где можно ожидать наличие сговора. Тогда что же представляло собой истинное положение вещей? Нельзя было доказать, что Нейв не мог отправить любое из посланий. Нельзя было доказать, что он не мог убить Олдирна. Нельзя было доказать, что он не мог убить Боуза. Однако можно было убедительно доказать, что он не мог напасть на доктора Банни. В момент нападения Нейв разговаривал в зале с леди Элизабет, мистером Эплби и мной. Казалось бы, что логично в первую очередь искать вероятного сообщника Нейва. Но сообщника у него не было.

Рассмотрим взаимоотношения всех этих событий, на которые опирался мистер Эплби при использовании метода исключения. Послания явно согласуются между собой и связаны с убийством Олдирна. Вне всякого сомнения, отправлявший их субъект прямым образом замешан в этом убийстве. Затем возьмем смерть мистера Боуза. Ей существует лишь одно разумное объяснение: его убили потому, что он что-то знал о смерти Олдирна. Вот теперь мы подходим к нападению на доктора Банни.

Было ли это нападение наряду с другими событиями связано с убийством лорд-канцлера? По существующей версии выходит, что да. Нынче утром за завтраком мистер Клэй высказал предположение, что аппарат Банни, являющийся высокоточным диктофоном, может содержать некую улику или ниточку. С его помощью можно определить голос, пусть даже изощренно измененный, который продиктовал послание «Я не крикну: Гамлет, отомсти!». В связи с этим, предположительно, преступник всполошился и вскоре напал на доктора Банни с целью завладеть потенциально инкриминирующим его валиком. Эта версия подкрепляется тем фактом, что искомый валик, подписанный «Любопытное послание», действительно исчез. Однако остается вопрос, является ли это единственным возможным объяснением нападения на Банни, является ли это убедительным или даже вероятным объяснением. Зачем, к примеру, едва не убив человека, красть из его комнаты нечто, что вполне можно похитить без применения насилия? Для подобного похищения была масса времени между замечанием мистера Клэя за завтраком и тем моментом, когда Банни отправился к себе. Так вот, я считаю, что вполне доказуемо, что нападение на Банни не являлось ни делом рук убийцы, ни его сообщника. Оно относится к совершенно другому делу.

Общеизвестно, что события, свидетелями которых мы стали, осложнились версией о возможном шпионаже. У лорда Олдирна был с собой важный документ, и его безопасность вызывала тревогу. На самом деле бумага находилась вне опасности, но, тем не менее, тревога была вполне обоснованной. Шпионы, охотившиеся за этой бумагой, находились среди нас. Их возможные действия в огромной мере вызывали беспокойство и озабоченность мистера Эплби, о чем я уже говорил. Однако их работа не увенчалась успехом. Они не имели к убийствам никакого отношения, и предполагалось, что они исчезли со сцены. Однако они в конце концов заявили о своем присутствии весьма небезуспешными действиями, поскольку нападение на Банни представляет собой их последнюю попытку завладеть документом.

Позвольте мне задать два вопроса. Как именно напали на Банни? Его ударили сзади по голове в темном коридоре неподалеку от его комнаты. Где находился документ в момент нападения? В кармане у мистера Эплби. Пожалуйста, взгляните на мистера Эплби.

Ярко вспыхнул свет. Все недоуменно уставились на Эплби. Это произвело яркий, хотя и немного банальный эффект, который Готт позволил себе в конце своего рассказа.

– Вы тотчас же увидите, что я имел в виду. Первое, о чем я вскользь упомянул в разговоре с мистером Эплби о Банни, это то, что они с ним похожи. И то же самое мистер Эплби говорит мне. Раут, здешний эконом, спутал его с Банни. Так вот, шпионы, догадавшись, что документ перешел в руки мистера Эплби, предприняли последнюю отчаянную попытку. Однако человек, которого они приняли за мистера Эплби, направляющегося в комнату Банни для проведения расследования, на самом деле оказался самим Банни. И когда они поняли, что их план провалился, они очень ловко похитили «Любопытное послание», тем самым отведя от себя подозрение в нападении и искусно «переведя стрелки» на убийцу. С осознанием этой простой последовательности событий последние аргументы в защиту Нейва теряют всякий смысл.

Долгое молчание, воцарившееся в малой гостиной, вскоре нарушило все сильнее доносившееся снаружи звяканье стекла.

– Ага, – произнес герцог. – Виски? Ну что ж, идемте же, идемте.

Часть четвертая

Эпилог

Что, привидение опять сюда являлось?

1

– Да, они вправду все ушли, – сказал Ноэль, осторожно заглянув внутрь. – И все это вполне естественно. Все разрешилось, и только священнику осталось пробормотать поминальную молитву по падшему неверному.

– Вперед! – свирепо рявкнула Диана, втолкнув Ноэля в зал.

* * *

Готт недоуменно смотрел на Эплби.

– Вы хотите сказать, что воздержались бы? Вы не нашли все это убедительным?

Эплби беспокойно расхаживал по комнате, словно чего-то ожидая.

– Я не воздерживался, когда вы все это вывалили Сэндфорду. И разумеется, все было убедительно, даже очень. Вот только, мой дорогой Джайлз, вы излагали все это со своих позиций. Знаете, чего не хватало?

– Чего же?

– Опытного адвоката по уголовным делам, чтобы высмеять вас в суде. – Голос Эплби звучал сухо, но без злобы или сарказма.

– Что, все так плохо?

– Ну, взять хотя бы эпизод с черепом Олдирна. Прозвучит ли это убедительно, убедительно в суде, если его станет опровергать ловкий юрист?

– Но все же сходится.

– Именно так. И я думаю, что это триумф. Однако не кажется ли вам, что суд упустит тот факт, что это триумф вашего ремесла – захватывающей беллетристики? Все могло произойти именно так. Звучит прекрасно. Но не существует ровным счетом никаких доказательств того, что Нейв вообще брал в руки этот крест, прикидывал плотность черепных костей Олдирна или смазал весь драматический эффект, использовав револьвер. Адвокат минут за десять докажет, что все это – прекрасный вымысел.

– Вы не верите?..

– Да при чем здесь я! Моя работа – думать о судье и присяжных. И когда я смотрю на дело с их точки зрения, мне становится страшно. Скажем, мне нужны доказательства.

– Послания.

– Подброшены.

– Свежий отпечаток пальца Нейва на строчке про ворона. Вы обнаружили его через три минуты после того, как из его комнаты поступило послание. Это и есть доказательство. Вы же сами говорили, что отпечатки пальцев помогают ловить преступников пачками. Нейв знал, что нельзя оставлять никаких следов на револьвере или на кресте. Однако, проведя пальцем по странице «Гамлета», он как-то об этом не подумал.

– Да, этот отпечаток… – Эплби рассеянно пинал по ковру какой-то воображаемый предмет. – Именно на основании этого отпечатка я некоторым образом дал согласие на действия Сэндфорда. Сказать по правде, если Нейв пойдет под суд и его признают виновным, то этот отпечаток спасет меня от позора. – Эплби застыл как вкопанный. – Он говорит, что принимал ванну.

– Во время шестого послания? А что он говорит об отпечатке?

Эплби почти снисходительно покачал головой:

– Слава богу, он пока еще об этом не знает. Пока придержим этот отпечаток. И обещаю вам, что к нему потребуется прибавить что-то еще. Нужны доказательства – вот в чем штука. Кстати, Джайлз, о мотиве. Вам не кажется, что вы немного увлеклись?

– Возможно, я его немного утрировал.

– Именно так. В каком же нестабильном мире мы нынче живем. И поэтому некий Ричард Нейв, возведенный в рыцарское звание, обладающий одними убеждениями, злодейски убил некоего Йэна Стюарта, барона Олдирна, обладавшего другими…

– Право же, Джон.

– Хорошо, хорошо. Но я говорю лишь то, что будет представлено в суде. Они сведут все к тому, что дело станет выглядеть именно так. А какие у нас доказательства? В случае с Маллохом у нас, по крайней мере, имелась реальная смертельная вражда, и мы могли предоставить ее свидетелей. Однако с Нейвом у нас нет ни единого свидетельства того, что он вынашивал хоть какие-то планы мести Олдирну – с момента рождения и по сей день включительно. Все сказанное вами о силе безличной идеологической ненависти может действительно оказаться сущей правдой. Однако среди присяжных не будет тех, кого вы называете «интеллектуалами и широко мыслящими людьми». Там будут мясники и пекари – что, возможно, и к лучшему. И они окажутся основательно сбитыми с толку, когда им скажут, что в деле нет личного или частного элемента и что Нейв – убийца, поскольку он является закоренелым номиналистом, отвергающим мотивированность субъективно понимаемой эпистемологической проблемы…

– Я не…

– Но именно это они и скажут! И я сам вам говорил, что мотив слаб. Он частично исходит из вашего образа мыслей, Джайлз. Если говорить о ненависти, то никто не ненавидит открытого и воинствующего атеиста вроде Нейва столь сильно, как запутавшийся и апологетический агностик вроде вас, сознательно увязший в постулатах христианской традиции.

Готт быстро провел рукой по волосам.

– Все верно, – ответил он. – Полагаю, что вскоре вы сможете убедить меня, что я свалял страшного дурака.

– Дело в нас, а не в вас. Однако главный вопрос – доказательства. Согласитесь – нам не хватает доказательств.

– Да, но я хочу услышать ваше мнение, Джон. Если взять дело против Нейва в моей трактовке, есть ли там что-то, чему вы откровенно не верите?

– Да, есть. И именно это заставляет меня думать, что дело еще не закончено. Разумеется, без большего количества доказательств мы проиграем в суде. Не думаю, что вы действительно разъяснили загвоздку, то есть происшествие с Банни и не подлежащее сомнению алиби Нейва на этот счет. Я согласен с сильной стороной вашей аргументации: зачем нападать, если можно просто украсть? Но дальше этого я пойти не могу. Я не представляю себе шпионов, ведущих меня по всему Скамнуму. И что бы там ни говорили вы и ваш драгоценный близорукий Раут, я не могу представить себя в качестве двойника Банни. Если бы речь шла о настоящих двойниках, например, о близняшках Терборг, я бы принял эту версию. Но дело в том, что сходство не такое уж близкое. Прежде чем вот так ударить человека по голове, неплохо бы удостовериться, кого бьешь. И это адвокат распознает в вашей версии как еще один элемент беллетристики. Мне нужно более правдоподобное объяснение случившегося с Банни. Пока что я знаю, что это станет слабым местом в версии.

Готт задумчиво взглянул на Эплби.

– Кажется, вы вообще не верите моей версии.

– Нет, – очень осторожно ответил Эплби. – Если бы я вообще не верил вашей версии, я бы выступил против ареста – по принципиальным, если не прагматическим соображениям. Существует дело против Нейва, и оно слишком серьезно, чтобы вообще ему не верить. Его арест был оправдан. Однако у меня есть кое-какие сомнения. И в основе их – по крайней мере, в некотором роде – лежит факт, что это ваше дело, Джайлз. Столь блистательно ваше. Поймите меня правильно. Мне просто страшно от ваших умопомрачительных способностей в подобных вещах. Вы создали великолепное дело или, по крайней мере, великолепный эффект. Однако кто-то скажет, что вы могли проделать то же самое с полудюжиной других подозреваемых.

– На самом деле я безответственный сочинитель. Знаете, все было совсем не так.

– Я не говорю, что это было так. Уверен, что вы тщательно взвесили все вероятностные варианты, прежде чем позволили мне проводить вас к Сэндфорду. Однако вы знаете, что я на самом деле имею в виду.

– Вы имеете в виду, что моя извращенная фантазия готова ухватиться за что угодно. Подтолкните ее, и она полетит. И это отчасти верно. Но я отверг очень много фальстартов, поскольку они представляли собой лишь сюжеты для пустого фантазирования. Я прошелся по всему, что произошло за последнюю неделю, и в процессе этого проанализировал все события, мнения и точки зрения. Вещи, сказанные тем или иным человеком, от которых, полагаю, может оттолкнуться сочинитель.

Эплби все никак не мог успокоиться, расхаживая по комнате и нещадно пыхтя трубкой.

– Да… да. Например?

– Хотя бы Пайпер. Я уже вам об этом говорил. Пайпер демонстрировал неотступную тягу к чему-то злодейскому и порочному. От этого можно оттолкнуться.

– Что-нибудь еще?

Готт раздраженно взмахнул рукой.

– Пустые фантазии, – ответил он. – Например, герцогиня. Проезжая по подъездной дорожке в своей машине, Олдирн сказал о герцогине что-то такое, что можно расценить как едкую иронию. Она неделями работала взаперти, чтобы достичь сиюминутного совершенства – или, возможно, сиюминутного абсурда. А чуть позже Элизабет сказала нечто мрачное о Банни: что он шпион в черном, что он прячет государственные тайны в черном ящике.

Что-то хрустнуло. Эплби подхватил падающую трубку, вытащил изо рта откусанный мундштук и посмотрел на него. Затем он взглянул на Готта и направился к двери.

– Джон, что это все значит? И куда это вы собрались?

– Это значит, что забрезжил первый огонек истины. Я собрался по-дружески поболтать с Нейвом. С глазу на глаз, не привлекая внимания.

Не успел он дойти до двери, как она открылась. В образовавшемся проеме показалась голова мистера Гилби.

– Слушайте, можно нам войти? Диане кажется, что она сорвала аутодафе.

– Она что?

– Прекратила преследования еретика Нейва. Видите ли…

– Вперед! – раздался из коридора голос Дианы. Через мгновение она влетела в комнату и резким движением протянула Эплби мягкий белый предмет. – Вот! – воскликнула она.

Эплби осмотрел его.

– Да. Но там, знаете ли, все обыскали…

– Обыскали! – хмыкнула Диана. – Похоже, у ваших сыщиков нет носов. Понюхайте-ка.

Эплби принюхался.

– Да, – сказал он и протянул предмет Готту. Тот втянул носом воздух и покачал головой. Эплби повернулся к Ноэлю: – А вы?

Ноэль также покачал головой. Эплби бросил предмет на стол.

– Как и следовало ожидать, – произнес он, – запах еле уловимый. Однако, хотя мы с мисс Сэндис чувствуем его, это не доказательство. Но это ниточка. – Он повернулся к Диане: – Это мадам Меркаловой?

– Ее, – довольным голосом ответила Диана.

– А сообщник… – Эплби напряг память. – Один из пяти: герцог, Джервейс Криспин, доктор Биддл, Клэй и Коуп.

Готт недоуменно уставился на него:

– Боже мой, почему именно они?

– Потому что эти пятеро находились на задней сцене, а потом разговаривали с вдовствующей герцогиней Хортон.

* * *

Клэй и Элизабет шли по длинному коридору к своим спальням.

– Как же хорошо, что все кончилось, – сказал Клэй. – Однако на самом деле, разумеется, еще ничего не кончилось. Полицейский суд, потом суд присяжных и так далее – все это ужасно.

– Все-таки жаль, что его нельзя по-тихому отправить в сумасшедший дом. Это представляется самым разумным решением.

Клэй покачал головой:

– Возможно, что и так – но только после суда. Безумен он или нет, но ему надо дать последний шанс. Однако он все равно опасен и, как мне кажется, страшно мучается. Лучше уж ему умереть. Лично я был бы рад, если бы его повесили.

Элизабет чуть вздрогнула. Они остановились у двери Клэя.

– Боюсь, – произнес Клэй, – что вы все еще испытываете потрясение. Пока есть тайна, напряжение заставляет двигаться. Но потом обычно понимаешь, что ощущаешь лишь сильное потрясение.

– Нет, – твердо ответила Элизабет, сделавшись в чем-то похожей на Диану, поскольку его слова явно намекали на ее принадлежность к слабому полу. – Потрясения я не ощущаю. Только сильный голод.

– Боже мой! Тогда съешьте печенье. – С этими словами Клэй скрылся за дверью и вскоре появился с небольшой серебряной коробочкой в руках.

Элизабет взяла печенье, а затем удивленно уставилась на коробочку. Там оставалось не меньше дюжины печений.

– Вот оно что! – весело воскликнула она. – Так это вы пробрались в кладовку и расстроили Раута!

– Мне ничего об этом не известно, – ответил Клэй.

– Но ведь больше шести никогда не кладут… – Элизабет посмотрела на Клэя. Их взгляды встретились, и она умолкла. Он совершил ошибку – возможно, первую за все время, – и знал это. Теперь это знала и она. И он об этом тоже знал.

Элизабет героически надкусила печенье.

– Как глупо с моей стороны, – пробормотала она, едва отдавая отчет своим словам. – Спасибо вам. Спокойной ночи. – Она неторопливо направилась к себе, хотя мысли вихрем неслись у нее в голове.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней, ожидая, пока буря уляжется и голова сделается ясной. Она поняла, что не узнала ничего нового. Все время или с того момента, когда Клэй показывал изумительные фокусы в малой гостиной, она знала… что-то знала. Теперь она просто увидела, что именно.

– Глупо! – сказала она вслух, стараясь не впасть в истерику. Затем, не обращая внимания на пораженную камеристку, она открыла дверь и снова вышла в коридор. Возможно, на нее просто нашло какое-то затмение. В любом случае она собиралась довести дело до конца.

По коридору и за угол – и вот она снова у двери Клэя. Она вдруг ощутила мимолетный порыв постучать в дверь напротив, к Чарлзу Пайперу. Однако она подавила его и подняла руку, чтобы постучаться к Клэю. За дверью она услышала голос, и что-то – возможно, что-то в интонации доносившегося сквозь толстое дерево бормотания – снова заставило ее остановиться. Она вдруг поняла, что находится на грани опасности, что все приличия не имеют значения и что она хочет осуществить задуманное. Ее поднятая рука скользнула к дверной ручке, повернула ее и осторожно приоткрыла дверь на полсантиметра. Она явственно услышала голос Клэя, тихо, но возбужденно говорившего по внутреннему телефону:

– Анна, ты одна? Слушай. Через пятнадцать минут, возможно, через десять, они все узнают. Можешь прямо сейчас подойти к коровнику? Знаешь, где это? Не бери ничего… нет… сперва туда… это спрятано там. Через стену… там станут ждать… Живей…

Элизабет неслышно закрыла дверь. Прямо сейчас к коровнику… спрятано там… станут ждать. Она повернулась, побежала к себе и буквально влетела в комнату.

– Джин, найди полицейских, мистера Готта, мистера Гилби. Скажи им сейчас же идти к коровнику. Сейчас же, понимаешь. Ступай живо!

Нынче в Скамнуме могло случиться что угодно. Сама же Джин была из Кинкрея. Эти странные события попортили ей немало нервов, и она решила, что это не должно повториться.

– Да, миледи, – ответила она и выбежала из комнаты.

Элизабет сбросила вечерние туфли и надела уличные. Затем она выскочила из комнаты и побежала налево по коридору, чтобы не пройти мимо комнаты Клэя. Через минуту она оказалась внизу и выскользнула на улицу через боковую дверь.

– Бежим, девочки, бежим! – подгоняла она себя. Ее взгляды на женский спорт были диллоновскими и ироничными. Однако ее дух сочетал в себе Диллонов и Криспинов, когда она неслась вниз по ступенькам террас. Последние ступени она преодолела одним прыжком. Ее сердце стучало в такт бегу: спрятано там… спрятано там.

* * *

Чарлз Пайпер сидел у себя в комнате и записывал события уходящего дня. Будучи особого мнения о том, что интересно, а что нет, он был далек от того, чтобы посвятить свое внимание исключительно загадочному и печальному делу сэра Ричарда Нейва. Он имел дивную беседу с Ванессой Терборг – интересным типажом – и записывал свои впечатления о ней. Он придумал небольшой рассказ, действие которого происходит в Венеции, для круга читателей вроде герцогини. Потом он изменил Венецию на Пьенцу как на менее банальное место действия. А затем его мысли обратились к Мелвиллу Клэю.

Из всех находившихся в Скамнуме Клэй интересовал его больше всего. Дело заключалось не в его головокружительной карьере, когда он появился из ниоткуда и за несколько лет достиг огромной известности. Дело было в нем самом. Взять, например, его женственность… Как он тем самым утром стоял спиной к окну, вертя зеркальцем для бритья вокруг лица то так, то сяк.

Пайпер нахмурился. Потом хмурый взгляд сменился удивлением. В зале после убийства, когда он мельком из-за занавеса увидел Клэя, говорившего с вдовствующей герцогиней… Конечно, там присутствовало похожее выражение… связанное с чем? С напускной легкостью – вот с чем! Легкость осанки и движений, которые на самом деле представлялись пристальному взору результатом огромной сосредоточенности и внутреннего напряжения. Зачем? Почему? И еще одно мимолетное видение в зале, попавшее в самый край поля зрения Пайпера… Что-то удивительное… Странная картина… Ну конечно же – старая дама спала.

А зеркальце?.. Пайпер вскочил на ноги, слегка вскрикнув, оглянулся, словно в поисках оружия, а потом выбежал в коридор к двери Клэя. На мгновение он замер. Затем открыл дверь и вошел внутрь – прямо в мир мелодрамы. Клэй исчез. Однако на полу лежала камеристка – камеристка Элизабет, – связанная и с кляпом во рту.

Пайпер тотчас принялся действовать. Он развязал девушку, выслушал ее, позвонил и отправил ее к полицейским. Затем он подскочил к окну и вскочил на подоконник. Затем спрыгнул на внешний бордюр, потом на козырек крыши, на колоннаду и, наконец, на землю. Пайпер побежал изо всех сил. Он порвал тапочки и в кровь расцарапал ноги – но, безусловно, подобным образом он выиграл тридцать секунд.

Он бежал быстро и ровно, как бегают те, кто занимается дыхательной гимнастикой.

2

Элизабет осторожно остановилась на пороге живописного коровника герцога Питера. Оттуда не доносилось ни звука. Она успела опередить их. И если повезет, полиция тоже успеет опередить их и поймать в ловушку. Если только – и от этой мысли она вздрогнула – они сами уже не были здесь и не устроили ловушку. Тут Элизабет поняла, что совершенно по-дурацки стоит под арочным входом. Она быстро скользнула в тень.

Коровник, обычно воспринимавшийся как милая нелепость, теперь выглядел зловеще. Низкая полоска луны мелькала среди сгущавшихся туч. Мерцающий свет плясал среди декоративных развалин, играя на ступенях, так искусно стертых, словно по ним прошли целые поколения праведников, скользя по тщательно вытесанным одеяниям святых, расставленных по прихоти хозяина без голов или рук. Полуразвалившаяся башня, изначально построенная таковой, взмывала вверх, вызывая беспокойство и страх. Обвивавший башню плющ тускло вспыхивал под ночным ветерком мириадами зеленых огоньков, вокруг мелькали летучие мыши, из какой-то бойницы доносилось глухое уханье совы. Элизабет подумала, что все это очень бы понравилось Питеру, но сейчас обстановка еще больше действовала на нервы. На мгновение выглянула луна. Элизабет проскользнула внутрь. Там царила полная темнота. Внезапно запаниковав, она резко обернулась, словно кто-то хотел ее зарезать, как Боуза. Никого и ничего. Она прижалась спиной к стене и замерла, чувствуя, как покалывает ладони. Плющ зашуршал от легкого порыва ветра. Снова выглянула луна. Элизабет вглядывалась в образовавшийся полумрак, но увидела лишь неясные тени. И вдруг она едва не вскрикнула. На бледном каменном полу она заметила россыпь красных капель.

Однако красное отдавало каким-то странным свечением. Элизабет издала осторожный вздох облегчения, взглянув на намеренно разбитый ажурный узор окна-розетки и на рубиновые осколки намеренно расколотых витражей.

– Ах, Питер, – выдохнула она, – как же ты меня напугал!

После этого она смело двинулась вперед. В этом мире романов ужасов надо просто взять себя в руки, и все будет хорошо: любую ужасную тайну легко разгадать. Но стоит расслабиться, и сразу перекричишь Стеллу Терборг.

Это спрятано здесь. Если бы она знала, что именно спрятано, она бы догадалась, где лучше всего это искать. И она хотела это найти. Кто-то, что-то – возможно, машина – ждал Клэя и женщину за стеной. Если бы Клэй оказался здесь, скажем, в течение пары минут, он бы, вероятно, успел опередить полицию. И скрыться, скрыться с этим.

Коровник использовался как склад садового инвентаря. На полках, поставленных вокруг старых стойл, громоздились цветочные горшки, мешки с известью и минеральными удобрениями, инструменты и прочее. Она быстро прошла к дальнему стойлу, и ее взгляд, словно обретя поразительную зоркость, на мгновение задержался на верхней полке. Там рядком стояли небольшие мешки. Они казались одинаковыми, но из одного из них на пол высыпалась горка какого-то беловатого вещества. Элизабет потянулась к мешку. Верховина его была завернута, но не зашита. Она засунула руку внутрь.

– Есть! – ликующе прошептала она, воодушевленная своим успехом.

И в тот же миг она услышала снаружи какой-то звук, не похожий ни на шелест плюща, ни на хлопанье крыльев летучей мыши, ни на уханье совы.

В мгновение ока она прошмыгнула в соседнее стойло и спряталась там, согнувшись в три погибели. Луна скрылась за тучами. Когда она снова показалась, Элизабет увидела поднятую руку – нет, тень поднятой руки, – тянувшуюся к открытому мешку. Секундой позже Клэй тихонько выругался. Элизабет сидела смирно почти в метре от него. Стук ее сердца, казалось, заставит каменные руины герцога Питера скрипеть и дрожать, как мельницу. Она вспомнила – не столько вспомнила, сколько вновь остро ощутила – само присутствие около нее этого человека, его каждодневную непринужденную настороженность, его тщательно выверенные движения и взгляды. Теперь он тоже застыл, напряженно прислушиваясь. Она представила его таким же, как в сцене в женском монастыре, – Гамлетом, напряженным до предела в ожидании скрытых врагов. Стоило ему хорошенько поискать, и ей конец. Где же Джайлз, Ноэль, полиция? Джин наверняка успела им давно все рассказать.

Клэй обшаривал стойла. И пока он это делал, он находился между ней и дверью. Тогда ей конец. В надежде найти хоть какое-то орудие защиты, она пальцами шарила в темноте. Коснувшись чего-то, она нащупала лишь пустую жестянку из-под краски, однако это навело ее на мысли. Над дверью располагалось незастекленное оконце в форме трилистника. Если бы она могла просунуть сквозь нее жестянку, у нее появился бы хоть какой-то шанс. Если это не удастся, ей надо только оставаться неподвижной.

Снова наступила темнота. Она подождала, пока зашелестит плющ, что скроет звук от легкого движения, после чего неуклюже двинулась к своей едва различимой цели. И жестянка пролезла в оконце. Снаружи раздался раскатистый грохот, явно намекавший, как она злорадно подумала, на появление настоящего готического привидения, закованного в цепи. В одно мгновение Клэй вылетел наружу, и в ту же секунду Элизабет рванулась за ним и прижалась к гребневидному выступу наружной стены.

Поднимался ветер. Луна то появлялась, то исчезала в разрывах тяжелых туч. Всполохи лунного света проносились над садами, словно мертвенно-бледные молнии. Элизабет увидела Клэя, стоявшего метрах в десяти от нее с револьвером в руке. Он осмотрелся, не заметив ее, повернулся и снова вбежал в коровник. Однако она еще не была в безопасности. Прямо перед ней лежала длинная дорожка к дому – триста метров пути между возвышавшимися живыми изгородями и бездушными статуями. По этой дорожке ей предстоит идти. Со стороны дома вскоре должна прийти помощь, однако на нее пока что не было ни малейшего намека. И через несколько секунд Клэй снова выйдет. А у нее не появится шанса ускользнуть незамеченной, пока она не одолеет сто с лишним метров дорожки.

Слева от нее виднелась едва заметная тропинка, петлявшая среди кустарника. Сможет ли она снова провести его так же, как ей это удалось в первый раз? Элизабет не стала терять время на расчеты. Она выбрала пару камней потяжелее из аккуратно сложенной груды булыжника герцога Питера. Элизабет испуганно вскрикнула и быстро бросила камни как можно дальше в заросли кустарника. Вполне могло показаться, что кто-то наугад пробирается через кусты, однако Элизабет услышала лишь звуки двух упавших камней. Она едва поверила своим глазам, когда Клэй выбежал наружу и промчался мимо нее на подозрительные звуки. Он двигался грациозно, как пантера. Тем не менее, отметила Элизабет, попавшись на подобную удочку, он наверняка испугается – даже сильнее, чем она. Она снова приподняла юбки волочившегося по земле платья и побежала. Мимо нее проносились похожие на утесы живые изгороди и бледные силуэты статуй, мелькавшие на их фоне.

Она одолела полпути, даже больше, чем полпути. И тут вдруг позади нее раздался голос Клэя, взорвавший ночь протяжным сигналом тревоги:

– Ан-на! О-на и-дет!

Почти в то же мгновение проблеск лунного света выхватил из мрака конец дорожки, по которой она бежала, и на секунду Элизабет заметила там выжидавшую что-то человеческую фигуру. Скорее всего это была женщина – Меркалова. Она наверняка вооружена. А позади себя Элизабет слышала, как приближался Клэй, что-то выискивая на своем пути. По обе стороны от нее стояли высокие непроходимые живые изгороди. А помощи и в помине не было.

Она оказалась в ловушке.

* * *

Эплби рванулся назад от стоявшего в гараже «Бентли». Слегка поскользнувшись на бегу, он снял с предохранителя массивный револьвер, который вытащил из машины. До остальных оставалось пятьдесят метров… сорок… тридцать пять.

* * *

Клэй набросился на Меркалову:

– Ты упустила ее!

– Нет! Но разве это важно? Это у тебя? – Она схватила его за руку. – Быстро назад и через стену.

Клэй выругался, всматриваясь в тени.

– Это у нее… и ты ее упустила… кто же еще… – Он вдруг умолк. Откуда-то из темноты доносился топот бегущих ног. – Ну ладно, назад. – Он резко развернулся, и в ту же секунду показалась луна. – Боже! – Он поднял руку и прицелился куда-то вверх. И тотчас же из корней живой изгороди выросла человеческая фигура, словно восставший из земли краснокожий, и ударила его в челюсть.

Клэй пошатнулся. Чарлз Пайпер в прыжке ринулся на него. Меркалова рванулась к Пайперу, чтобы застрелить его в упор, и на бегу попала под пулю, выпущенную Клэем.

В каком-то оцепенении они долю секунды смотрели друг на друга поверх бездыханного тела. Затем Клэй снова прицелился.

– Развернулся, – приказал он, – и пошел назад.

И тут Пайпер снова прыгнул на него. Сверкнула вспышка, раздался грохот, и Пайпер пошатнулся, слегка оглушенный касательным ранением в голову.

– Да чтоб тебя! – серьезным тоном прошипел Пайпер и снова двинулся на противника. На сей раз Клэй не спешил. Его револьвер опустился на уровень сердца Пайпера. Его лицо, холодное и сосредоточенное, белело в луче лунного света, похожего на огни рампы. И тут в сорока метрах от них раздался глухой, но мощный хлопок. Крупнокалиберная пуля попала Клэю прямо в лоб, отчего он подпрыгнул на пару сантиметров, а потом рухнул на спину, словно срубленное дерево.

Эплби выпрямился.

– Оба мертвы.

Наступило молчание. Луна почти скрылась. Ноэль включил электрический фонарик и на глаз прикинул расстояние.

– Господи, мистер Эплби, вот это выстрел!

Луч фонарика, хаотично плясавший по земле, выхватил из темноты то, что некогда было лицом Мелвилла Клэя. Как-то очень поспешно Ноэль прислонился к пьедесталу статуи какой-то слабо различимой богини и снова посмотрел на тела.

– Даже у подножия помпейской скульптуры, – произнес он с легким оттенком истерики в голосе.

Снова молчание. И тут из темноты раздался голос статуи.

– Неплохо бы мне сейчас одеться, – твердо изрекла она.

Все подпрыгнули от изумления. Ноэль вскрикнул:

– Какого дья!.

– Пандемийская Венера, – мягко отозвалась Элизабет со своего пьедестала.

3

Банни с обмотанной бинтами головой сел на постели. Его глаза возбужденно сверкали.

– Науке неизвестно, – начал он, – для каких целей…

Он умолк, словно поняв, что ему надо беречь силы, и взял в руки валик.

– А леди Элизабет удалось сохранить его, несмотря на все злоключения!

Он вставил валик в свой черный ящичек и щелкнул выключателем. Из диктофона донеслось:

«Что хочешь делать ты убить меня эй помогите помогите эй боже мой произошло несчастье прошу всех оставаться на своих местах очень плохие новости, матушка с йэном я собираюсь объявить что его застрелили у меня плохие новости пистолетный выстрел который вы все слышали был направлен против лорда олдирна он мертв в настоящий момент никто не должен покидать зал…

…сидите смирно тетя элизабет сейчас подойдет биддл спасибо Джервейс у меня нет желания бегать туда-сюда биддл возможно подойдет если захочет это так печально так печально мы не должны поддаваться панике тогда выпейте это сударыня вскоре мы сможем уйти надеюсь с вами все будет в порядке если сейчас я вернусь какое потрясение меморандум кабинета министров об организации основных химических производств в чрезвычайной ситуации дата второго шестого тридцать…»

– Благодарю вас, – сказал Эплби.

Со счастливой улыбкой на лице Банни выключил диктофон.

* * *

– Итак, – обратилась к Эплби герцогиня, – в конечном итоге это все-таки оказалась шпионская версия – от начала до конца.

– От начала до конца, но закамуфлированная таким образом, чтобы выглядеть совсем по-иному.

Герцогиня положила изящные руки на каменную балюстраду, уже теплую от утреннего солнца. Она посмотрела на Эплби, затем на герцога, а потом вновь перевела взгляд на Эплби. После этого она устремила свой взор на вершину Хортон-Хилл.

– Йэн погиб, и бедняга Боуз тоже. Элизабет же осталась жива лишь благодаря мужеству Пайпера, а Пайпер – лишь благодаря вашей меткости, мистер Эплби. Возможно, я никогда больше не захочу и слова услышать об этом. Однако я любопытна и хотела бы, чтобы вы рассказали мне обо всем этом в форме истории. Возможно, в знак благодарности за историю о Боузе, рассказанную мной ночью.

– Да-да, – подхватил герцог, – было бы интересно услышать все целиком еще раз. Однако боюсь, что не смогу остаться. Надо повидать Макдональда – венки и все такое, знаете ли. Прекрасный у вас получился выстрел, мистер Эплби, просто прекрасный. Вам обязательно надо как-нибудь приехать в Кинкрей. Всего доброго, всего наилучшего.

Герцогиня смотрела вслед удалявшейся фигуре мужа.

– Он никогда об этом больше не заговорит, – произнесла она. – Но я, боюсь, сделана из другого теста. Итак, мистер Эплби. – Она похлопала ладонью по балюстраде.

Эплби послушно сел.

– История начинается с Меркаловой. Она-то и была настоящей шпионкой. Она сблизилась с мистером Криспином, боюсь, просто оттого, чтобы совсем близко подобраться к источникам власти и информации. Примечательно, что Нейв заметил в их отношениях нечто странное и что некоторые дамы – не столь терпимые, как вы – думали о ней, скажем, нелицеприятно.

– Джервейс вел себя так, как будто состоял с ней в браке, – коротко бросила герцогиня.

– Что делает еще более поразительным тот факт, что она предпочла продолжать заниматься своей «профессией», если это можно так назвать. Однако дело обстояло именно так, и она, как я подозреваю, вовлекла в него Клэя. А Клэй был беспринципен, смел, решителен и к тому же артист. Более всего артист: скорее всего он ввязался в эту игру просто потому, что она открывала новые и несравненно восхитительные возможности для его артистического таланта. Разумеется, дело тут было не в деньгах, поскольку на сцене он зарабатывал гораздо больше. И это все хорошее – если это действительно так, – что можно о нем сказать.

Эта парочка направилась в Скамнум, возможно, без какого-то конкретного злого умысла. Меркалова потому, что ее взял с собой мистер Криспин, а Клэй потому, что здесь, по крайней мере, открывались многообещающие возможности и обширное поле для самой захватывающей из всех игр – шпионажа.

Герцогиня огорченно всплеснула руками.

– А я-то думала, что проявила недюжинную смекалку, заполучив его!

– Но вскоре замаячила вполне определенная перспектива. Собирался приехать Олдирн. Именно Олдирну поручались самые сложные дела и вопросы. К тому же – весьма возможно – им стало известно о несколько странной привычке Олдирна возить с собой важные документы. Именно тогда Клэю показалось, что стоит набросать предварительный план. Он был изобретательным, безжалостным и безрассудным субъектом, а шпионы, вопреки расхожему мнению, обычно редко обладают подобными качествами. И все эти качества вошли в его план, что, к моему огромному стыду, сбило нас с толку на раннем этапе расследования. Должен признаться, что мы попались на удочку, говоря: «Шпионы так не действуют», а Клэй подстроил все именно так, чтобы подвести нас к этой мысли.

Все должно было выглядеть жестоко, безысходно и – как в самом начале метко выразился Джайлз – театрально. Это преследовало две цели. Во-первых, придать делу окраску, как можно более далекую от шпионажа, встречающуюся разве что в дешевых авантюрных романах. Во-вторых, удовлетворить неуемную страсть Клэя к театральности – к драматическим эффектам. Задолго до того, как появилась реальная перспектива серьезного дела, связанного с Олдирном, он забавлялся тем, что тщательно обдумывал предполагаемые убийства. И тут они с Меркаловой начали рассылать послания.

– Чтобы тем самым переложить вину на Нейва.

– Да. Однако попытка втянуть Нейва в любое преступление, которое могло совершиться, на том этапе столь серьезно не разрабатывалась. Все, что планировал Клэй, – это определенное стечение обстоятельств и развитие событий, которые бы заставили полицию, по крайней мере, в течение некоторого времени расследовать убийство на почве какой-то личной непримиримой вражды. Его забавляла мысль о том, что мы в конце концов случайно раскроем анаграмму и вцепимся в Нейва. К тому же я думаю, что идею посланий о мести также подсказало знакомство с книгой Андерсона. То есть он думал, что нас можно заставить потратить время еще и на Маллоха. Однако, как заметил сам Маллох, вероятность того, что это сфабрикованное дело окажется полностью убедительным, представлялась очень малой. Клэй не мог рассчитывать на то, что Маллох окажется столь «уязвимым» касательно временных интервалов и пространственных перемещений, как это выяснилось в ходе разговора с ним. Еще меньше он мог рассчитывать на ошеломляющее дело, выстроенное против Нейва Джайлзом Готтом – костный леонтиаз и все остальное. – Эплби усмехнулся.

– Это было прекрасное дело, – с живостью возразила герцогиня. – И по словам доктора Биддла, этот самый леонтиаз являлся совершенно приемлемой версией. И если вы не поверили в нее сами, мистер Эплби, вы действовали очень безответственно. – Она взглянула на Эплби. – Или же полковник Сэндфорд, – добавила она.

– Моральная ответственность за арест Нейва, – серьезным тоном произнес Эплби, – лежала на мне, даже если официально она ложится на начальника полиции. Я склонялся к тому, чтобы верить этой версии, за исключением одной детали, что я вскоре разъясню. И в любом случае… – Тут он осекся.

– И в любом случае, – с внезапной проницательностью подсказала герцогиня, – вы считали, что это, возможно, разрядит обстановку.

Эплби посмотрел на нее с неподдельным восхищением.

– Иногда так случается, – ответил он. – Преступник постоянно находится в напряжении, и вдруг ему кажется, что опасность наконец миновала. После чего он на какое-то мгновение теряет бдительность. Именно так и произошло. Клэй на секунду расслабился, и тут-то леди Элизабет и «срезала» его.

Герцогиня не сказала «Он ее едва не зарезал»: нельзя все время опекать своих питомцев. Вместо этого она воскликнула:

– Бедный Джайлз!

– Да. Вы, очевидно, полагаете, что я не думал, что Сэндфорд официально потребует от него изложения его версии. По крайней мере, она скорее всего позабавила Клэя. Однако вернемся чуть назад. Мы должны снять с Клэя обвинение в попытке – на той ранней стадии – отправить другого человека на виселицу. Он просто старался создать атмосферу безумного преступления на почве личной неприязни и указать одного-двух подозреваемых, чтобы мы ими занимались. И все это, заметьте, являлось временной мерой на тот случай, если в игре появится более крупная ставка.

И она появилась. Нам неизвестно, как и когда он все узнал. Хотя если мы выйдем на шпионскую сеть, частью которой он был, мы еще сможем это выяснить. Подозреваю, что до начала пьесы он не только знал, что документ находился у Олдирна, но и имел представление о его содержании и о том, как он выглядит. Мне кажется, что на самом деле изначальный план основывался на подмене документа. Однако все предполагалось осуществить с изуверской жестокостью, план обязательно включал убийство – в этом-то отчасти и заключалось удовольствие. К этому времени, как я подозреваю, Меркалова превратилась в простую подручную. Она делала то, что приказывали, какими бы страшными эти приказы ни были. Вот таков был план…

– Совершенно очевидно, – прервала его герцогиня, – насколько прав был Джайлз, когда увидел, что все это как-то увязано с главной темой пьесы.

Эплби улыбнулся. Герцогиня явно была полна решимости убедиться, что несчастному Готту воздано должное.

– Совершенно верно. Вот только главным аспектом пьесы являлся не мотив личной мести, а вопрос о государственной власти. Там действительно шла борьба не на жизнь, а на смерть между Гамлетом и, скажем, правителями Эльсинора – или Скамнума.

Таков, повторяю, был план. Документ находился у Олдирна. Очень хорошо. Когда Олдирн останется один на задней сцене, Меркаловой просто оставалось выстрелить в него из своего укрытия между занавесами, выстрелить и тут же ускользнуть. Клэю, задержавшемуся на главной сцене ровно настолько, чтобы продемонстрировать, что он никоим образом не причастен к случившемуся, предстояло проскользнуть на заднюю сцену и завладеть документом. Он рассчитывал, что перед ним окажется только Боуз, и именно Боуза он мог послать за помощью. Преимущества подобного плана очевидны. Он сразу же отметал любую мысль о краже. Поскольку если бы кто-то заподозрил кражу, он бы тотчас заметил, что Олдирна застрелили при таких обстоятельствах, что покушавшийся просто не располагал временем, чтобы что-то похитить, прежде чем появятся Клэй или Боуз.

После завладения документом его планы целиком зависели от того, что подозревали, а что нет. Если бы тело Олдирна не обыскивали, он мог рассчитывать на то, что подозрений по поводу похищения не существует, что убийство расценивается таким, каким кажется на первый взгляд: безумным преступлением, совершенным автором посланий. В этом случае он считал, что сможет выйти из зала при отсутствии общего досмотра. Или, по крайней мере, ухитрится передать документ сообщнику из публики, который этому досмотру не подвергнется. Но если бы тело Олдирна обыскали, тем самым выказав подозрение, он предполагал, как мне кажется, прибегнуть к помощи поддельного документа, который он заранее заготовил. Он спрячет его в свиток, который подальше отшвырнет ногой, чтобы его не осматривали, а потом сделает так, что свиток вдруг найдется. Если поддельный документ на какое-то время примут за подлинный, и поэтому тревога немного уляжется, тогда у него снова появится неплохой шанс ускользнуть без общего досмотра. И наконец, в запасе у него оставался портативный фотоаппарат Меркаловой. В самом худшем случае он надеялся скрыться в своей уборной и там сфотографировать документ, что технически довольно непросто, а позже благополучно вынести крохотную камеру за пределы зала. Возможно, у него и был план, предусматривавший довольно большую вероятность этого. Я не могу его себе представить, однако уверен, что Джайлз смог бы.

Так вот, именно так – с небольшим отклонением от плана, к которому я подойду, – обстояли дела, когда сразу после выстрела Клэю пришел в голову более изощренный способ. И если вы думаете, что он действовал на грани фантастики, вы должны помнить, что сам по себе документ его нисколько не заботил. Все, чего он хотел, – это выглядеть гениальным в глазах Мелвилла Клэя.

Первое, что он сделал, когда придумал новый способ, – это освободился от средств, обеспечивавших старый план. Он избавился от ставшего ненужным фотоаппарата Меркаловой, и избавился от него при содействии мистера Криспина. Это был великолепный ход.

Эплби умолк, как показалось герцогине, словно Лионель Диллон, умолкавший при упоминании плотна Эль Греко «Погребение графа Оргаса». Он умолк, словно воздавая Клэю дань профессионального восхищения.

– Это был ход гениального ума, которым я хотел бы обладать. Ведь тем самым он подготовил ловкий трюк, когда подослал Меркалову, чтобы та набросилась на нас в комнате мистера Криспина и пафосно воскликнула: «Джервейс, они узнали?!» – после чего швырнула фотоаппарат на кровать. Эта сцена, разумеется, почти неразрывно связала мистера Криспина и Меркалову у меня в голове. И когда я выяснил, что мистер Криспин не может подозреваться в шпионаже, я автоматически оправдал и ее в этом аспекте.

Эплби сочувственно посмотрел на герцогиню. Она была ему симпатична.

– На самом деле, – продолжил он, – мне кажется, что есть вероятность того, что это дело станет известно у нас в конторе под названием «Полный крах Эплби».

Герцогиня рассмеялась:

– Весьма надеюсь на это: нынче утром мое сочувствие не распространяется дальше Джайлза и Нейва. Однако я в это не верю. Вы так складно все излагаете и, несомненно, напишете великолепно аргументированный отчет. А теперь, как вы неустанно повторяли всем вчера, продолжайте, пожалуйста.

– Так вот, Клэй избавился от фотоаппарата и, вне всякого сомнения, сжег поддельный документ, как и мисс… но это не важно. Затем он начал ждать момента, чтобы сыграть лучшую роль в своей жизни. В первом ряду, вдали от остальной публики, совершенно одна сидела вдовствующая герцогиня, престарелая дама, постоянно клевавшая носом и засыпавшая. А рядом с ней стоял аппарат Банни, тихонько урчавший и готовый записать все, что в него скажут. Несколько человек подходили поговорить с пожилой дамой. Это, похоже, не считалось общением со зрителями. Так что Клэй дождался, пока она снова заснула после микстуры Биддла, сошел с главной сцены, участливо сел рядом с ней, изобразил отрывки утешительного разговора, чтобы сидевшие рядом слышали это. А тем временем он мало-помалу прочитал весь документ в устройство Банни. Бумагу он держал, полагаю, спрятанной в программке, так что с виду сидевшим сзади казалось, что он две-три минуты учтиво беседовал с пожилой дамой. Вскоре он ушел и вернулся со старым мистером Коупом – великолепное завершение сценического эффекта. Затем он просто вложил документ в свиток, где его впоследствии и нашли. Если бы его не обнаружил Боуз, Клэй, несомненно, придумал бы что-нибудь сам.

Однако он ни в коей мере не был в безопасности. Ведь герцог, несмотря на запоздалое обнаружение документа, все же принял меры предосторожности. Он отпустил зрителей, воспрепятствовав любому общение между ними и актерами. А затем он продержал актеров в зале до моего приезда из Лондона. К этому времени Клэй уже вытащил валик из аппарата – проделать это незаметно при его недюжинных способностях было нетрудно – и разгуливал с ним в кармане. Теперь-то он догадался, что предстоит досмотр. Мне чрезвычайно стыдно признаться в том, что он легко и непринужденно переправил валик за пределы зала прямо у меня перед носом. Он просто опустил его в пустой кофейник, который Бэгот машинально унес перед тем, как принести полный, и который стоявший у двери констебль так же машинально позволил вынести. Все это было довольно фантастично – слишком фантастично, разумеется, для меня, поскольку я стоял на сцене и внимательно следил, как Бэгот выходит. Но опять же вспомните, что Клэй не был заурядным шпионом, стремящимся что-то похитить, благополучно улизнуть и получить «гонорар». Это был безрассудный и полный вдохновения человек, игравший главную роль своей жизни.

Вот таким образом закончился первый акт. В нем, с точки зрения Клэя, произошли два непредвиденных поворота. Первое. Меркалова стреляла в Олдирна не из укрытия между занавесами, а прямо с задней сцены. Второе. Содержимое документа теперь находилось, как это ни странно, на восковом валике в кофейнике, находившемся где-то в подсобных помещениях Скамнума. Первый их этих непредвиденных поворотов дал шанс мисс Сэндис, а второй – леди Элизабет.

Меркалова недотягивала до первоклассной шпионки и не являлась достойным Клэя партнером. У нее все шло чуть-чуть не так. Например, когда она набросилась на нас в комнате мистера Криспина, она дважды совершила ошибку. Она появилась как-то слишком вовремя, поэтому у меня сложилось смутное ощущение, что все это подстроено. Вреда это особого не принесло, это просто чуть дольше отвлекло мое внимание на несуществующий сговор Криспина и Меркаловой. Куда более серьезной ошибкой стала сплетня, которую она распустила о мисс Сэндис, серьезной потому, что она «подпитывала» шпионскую версию. У нее все шло слегка не так, поэтому неудивительно, что Клэй обвинил ее в том, что она прошлой ночью позволила леди Элизабет выскользнуть из ловушки, когда на самом деле леди Элизабет находилась совсем недалеко.

– Я рада за Элизабет, – сказала герцогиня. – Это было умно с ее стороны.

– Это было гениально. Но главное в том, что Меркалова боялась промахнуться. И именно за это зацепилась мисс Сэндис. И пока мы с Джайлзом обсуждали тонкие материи, почему убийца вышел из укрытия прямо под взгляд Боуза, железный крест, зловещего мстителя, версию Судьбы в «Предзнаменованиях» и все остальное, пока наши головы работали в этом направлении, голова мисс Сэндис работала следующим образом. Она искала ответ на вопрос: «Зачем выходить из укрытия, чтобы подойти поближе?» «Потому что боишься промахнуться». Затем она задалась другим вопросом: «Почему ты боишься промахнуться с такого сравнительно близкого расстояния?» И она нашла ответ – с несравненным блеском и объективностью, если принять во внимание ее феминистские взгляды: «Потому что ты женщина». Затем она пошла дальше в том, что в данном деле оказалось чисто сыскной работой. Револьвер нашли. Отпечатков пальцев там не было. Как не оставить отпечатков? Или протереть предмет после чего-то, или действовать в перчатках. В перчатках надежнее, поскольку вряд ли удастся тщательно стереть пальчики, особенно если мало времени. Мужчины были без перчаток, а женщины в перчатках: они пришли в зал переодеваться прямо с торжественного ужина. После досмотра они в большинстве своем ушли в актерских костюмах. Перчатки остались в зале. Так что мисс Сэндис проникла в зал вместе с мистером Гилби, нашла перчатки Меркаловой и убедила себя и меня – вряд ли кого-то еще, – что правая перчатка чуть-чуть пахнет порохом, чего в сложившихся обстоятельствах было бы вполне достаточно. В данном случае мисс Сэндис обскакала нас, и это придется изложить в, как вы сказали, великолепно аргументированном отчете.

Теперь другой момент – валик в кофейнике. Клэй знал, как все заведено в больших домах, и знал, что ни один слуга не станет мыть кофейник в два часа ночи. Его оставят на утро для посудомойки или мальчишки-подручного. И он примерно представлял себе, где искать кофейник глубокой ночью. Не знал он лишь о суровом и педантичном характере мистера Раута, которому нравится все запирать. Вследствие этого Клэю пришлось взломать замок в кладовке и тем самым оставить следы. Чтобы отвести подозрения от того, что он действительно там искал, он вскрыл жестянку с печеньем, набил им карманы, а потом переложил его в коробочку в своей спальне. Это-то его и сгубило. Ведь леди Элизабет, прекрасно знакомая с порядками, заведенными великолепным Раутом, знала, что и в каком количестве ставят в комнатах, и сразу догадалась, что скорее всего именно Клэй проник в кладовку. А сам Клэй совершил ошибку, став это отрицать.

Теперь рассмотрим ситуацию, сложившуюся на вчерашнее утро. Валик находился у Клэя, днем ему удалось спрятать его в коровнике. Опасности, возникшей оттого, что Боуз видел, как Меркалова стреляла, больше не существовало по той простой причине, что Клэй убил Боуза. Что же делать дальше? Да ничего, кроме как по возможности поддерживать представление о том, что все дело основывалось на личной мести. Были ли у полиции какие-то другие версии? Он получил ответ на этот вопрос, когда утром выглянул из окна и увидел, что дом охраняется и оцеплен по периметру. Тогда он понял, что у нас возникли серьезные подозрения. Возможно, он догадался, что мы перехватили сообщение, которое действительно перехватили: сообщение, обещавшее доставку товаров. В таком случае, если мы знали о присутствии шпионов, в данной ситуации лучше всего было убедить нас, что их операция не удалась. С этой целью он составил еще одно перехваченное послание. Я принял все меры для того, чтобы ночью из Скамнума нельзя было послать ни одного более или менее длинного сообщения с помощью световых сигналов. Но для этой цели требовалось лишь три-четыре слова. И он их отправил с помощью нескольких солнечных зайчиков, пущенных зеркальцем для бритья из окна спальни Пайпера в сторону Хортон-Хилл. Таким образом, второе сообщение априори предназначалось полиции и попало к ней: операция провалилась, убийства не имеют к ней отношения, шансов больше не осталось. Ему пришлось посылать сообщение из комнаты Пайпера: она являлась единственной, куда он мог войти и которая выходила окнами на холм. Однако он сильно рисковал, но риск он любил. Ведь Пайпер, хоть по натуре и медлительный, обладает острым аналитическим умом. И в самом деле – через несколько часов Пайпер обо всем догадался.

Чтобы подкрепить версию преступления, которую он старался навязать, Клэй пошел на риск протащить тело Боуза через полдома. Теперь лишь одно внушало ему серьезные опасения. Когда он передал послание с помощью аппарата Боуза, он не учел, какую роль этот аппарат сыграет чуть позже. В любой момент кому-нибудь могло прийти в голову исследовать голос, запись которого хранилась у Банни. Сомневаюсь, что сам этот факт его хоть как-то волновал. Однако опасность таилась в другом. Ведь как только Банни получит аппарат, чтобы осуществить свою идею на практике, он обнаружит, что последний валик с записью прерванного спектакля исчез. Отсюда и нападение на Банни. Клэй напрямую заговорил об этом за завтраком, а затем сделал так, чтобы Банни молчал, по крайней мере, в течение суток. Разумеется, он похитил валик с пометкой «Любопытное послание». Тем самым он убил двух зайцев. Во-первых, ликвидировалась любая потенциальная опасность, что его голос опознают. Во-вторых, появлялся мотив для нападения на Банни, который отвергал любой намек на связь со шпионской версией. Кстати сказать, был один момент, который положительно заинтересовал меня в версии Джайлза, – что Банни приняли за меня. Я пытался прикинуть, что бы это могло значить: что все-таки присутствовал сговор, что в конечном итоге здесь замешаны шпионы, когда меня целиком захватили последние бурные события.

Клэй сделал еще один ход для укрепления версии о мести. У него была привычка заходить в комнаты к людям, и вчера вечером он заглянул к Нейву. Тот принимал ванну. А на столе лежал томик Шекспира, открытый на второй сцене третьего акта «Гамлета». Видите ли, Нейв раньше всех догадался об анаграммах – на то он и психолог. Он знал, что кто-то хочет свалить вину на него, и прикидывал, что же еще может последовать. Вскоре он, словно зачарованный, стал просматривать Шекспира в поисках «воронов», «отмщений» и так далее. Он только что натолкнулся на самую подходящую строку, и почти убийственно для себя приложил к ней указательный палец. После этого вошел Клэй и увидел раскрытую книгу. Искушение оказалось непреодолимым, и он отправил шестое послание по телефону из комнаты самого «ворона». – Эплби ненадолго умолк. – Это был решающий ход, чтобы отправить Нейва на виселицу. Другими словами, Клэй был трусливым негодяем и вместе с тем весьма и весьма способным человеком.

А теперь мне надо пойти попрощаться с Джайлзом. «Смерть в Скамнум-Корте» не увенчалась для нас с ним удачной охотой. Это был «дамский день». Мисс Сэндис вычислила Меркалову, а леди Элизабет – Клэя.

Эплби поднялся.

– А герцогиня Хортон посреди ужасной ночи вспомнила, что надо рассказать историю так, как может только она.

* * *

Джин укладывала чемоданы в багажник машины Элизабет. Сама же Элизабет размещала собачек на заднем сиденье. А талантливый автор «Смерти в зоопарке» и «Отравленного загона» весьма нерешительно спускался по ступенькам.

– Уже уезжаете, Элизабет?

– Уезжаю. По-моему, они отправятся в Кинкрей раньше обычного, так что я выступаю в «авангарде». По отцовскому наказу. Это дело должно выветриться из девичьей головы.

– Хорошо бы оно выветрилось. Я совершил абсолютно ужасную…

– Скажите, Джайзл, Нейв злится?

– Нет. Вот что самое странное. Для него это дело представляет научный интерес. Я не верю в то, что, хотя он и бравирует своими радикальными убеждениями, он способен хоть на каплю ненависти к любому живому существу. Мы собираемся прогуляться после чая и все это обсудить. Подумать только! – Готт нервно провел пальцами по волосам и робко посмотрел на Элизабет. Как сказал Нейв: обостренные поиски ответов на вопрос «что делать дальше?». – Отрадно видеть вас целой и невредимой, Элизабет, – благодарение Богу и Пайперу.

– О да, – ответила Элизабет. – Пайпер действовал решительно. Кстати, я обязана ему одной идеей.

– Идеей?

– Да. Если бы вчера за завтраком он не попытался высмеять вас – помните, по поводу Пигмалиона и его статуи? – я никогда бы не подумала о пандемийской Венере.

Элизабет села в машину, затем вздохнула – почти как ее мать.

– Джайлз, как же все-таки жаль. Я о том, что все было совсем не так. А какая прекрасная вышла история.

– Послушайте, не надо преувеличивать.

– И все-таки прекрасная. Все должно было быть так. Можете передать Нейву мое мнение во время вашей прогулки.

Элизабет обернулась, чтобы убедиться, что Джин удобно устроилась, после чего нажала на стартер.

– До свидания, Элизабет. Надеюсь, что вы действительно выбросите это из головы – нашу пьесу и все, что случилось потом.

– Возможно, мы снова сыграем эту пьесу, Джайлз. – Элизабет включила передачу.

– И вы снова сыграете Офелию, даже если ставить буду я?

– Даже если вы сыграете Гамлета – безумного, сумасшедшего Гамлета.

Элизабет отпустила сцепление, и машина плавно покатилась вперед. А Готт отступил чуть назад.

– О, нимфа! Помяни, – произнес он вслед, – мои грехи в своих молитвах.

Примечания

1

Здесь и далее цитаты из «Гамлета» приводятся в переводе А. Кронеберга.

Content

Майкл Иннес
Смерть в апартаментах ректора. Гамлет, отомсти! (сборник)

Смерть в апартаментах ректора

От автора

Глава 1

I

II

III

IV

Глава 2

I

II

III

Глава 3

I

II

Глава 4

I

II

III

Глава 5

I

II

Глава 6

I

II

III

Глава 7

I

II

III

Глава 8

I

II

Глава 9

I

II

Глава 10

I

II

Глава 11

I

II

III

Глава 12

Глава 13

I

II

III

Глава 14

I

II

III

Глава 15

I

II

III

IV

V

Глава 16

I

II

Глава 17

I

II

III

IV

V

Глава 18

Гамлет, отомсти!

Часть первая

Пролог

1

2

3

4

5

Часть вторая

Развитие

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть третья

Разгадка

1

2

3

4

5

6

Часть четвертая

Эпилог

1

2

3

Примечания