Энтони Беркли

Суд и ошибка. Осторожно: яд! (сборник)

Anthony Berkeley

TRIAL AND ERROR

NOT TO BE TAKEN

© The Society of Authors, 1937

© Anthony Berkeley, 1938

© Перевод. Э.Д. Меленевская, 2012

© Перевод. Л.Г. Мордухович, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Печатается с разрешения The Society of Authors и литературных агентств Campbell Thompson & McLaughlin Ltd и The Marsh Agency Ltd.

Суд и ошибка

Посвящается П.Г. Вудхаузу

Пролог

Симпозиум

– «Святость человеческой жизни сильно преувеличена», – процитировал Феррерс. – Только подумать, какое мужество требуется, чтобы произнести такое перед сборищем убежденных сентименталистов, причем некоторые из них – сентименталисты профессиональные.

– И вы верите, что так и есть? – осведомился преподобный Джек Дэнни.

– Конечно, так и есть.

– А! Ну что ж, вы – журналист, а журналисту причитается быть циничным. – Священник улыбнулся и пригубил свой портвейн.

Феррерс, улыбнувшись учтиво, поправил элегантный узел своего черного галстука. Он был не журналист, – если, конечно, не считать журналистом литературного редактора одного из самых старых и самых почтенных литературных еженедельников в Лондоне; и он распознал колкость в риторическом приеме преуменьшения. Они с Джеком Дэнни были давние противники.

– Так же, Джек, как человеку вашей профессии причитается быть сентиментальным, – не без вызова парировал он.

– Пожалуй, пожалуй, – мирно отозвался священнослужитель.

Сидевшие напротив военный и чиновник, отслуживший свое в Индии, обсуждали Новую Молодежь.

Майор Баррингтон, высокий, привлекательный джентльмен с седыми усами щеточкой, вскоре после войны вышел в отставку из регулярной армии, чтобы принять дипломатическое назначение, и не так давно женился на одной из сравнительно Новых Молодых, так что, можно было надеяться, кое-что об этой биологической разновидности знал. Дейла, чиновника, который вернулся из колонии в довоенном состоянии ума, Новые Молодые ввергали в откровенное замешательство: они даже изъяснялись на наречии, разительно отличавшемся от языка Старых Молодых, к коим когда-то принадлежал он сам.

Уловив отголосок разговора на другом конце стола, Дейл воспользовался им, чтобы подкрепить собственные аргументы.

– «Святость человеческой жизни»! – хмыкнул он, взъерошив седую гриву, которая падала на лоб, делая его похожим на шотландскую овчарку. – Вот именно. Примета времени. Как раз то, о чем я говорил. Они теперь так высоко ставят свои бесценные шкуры, что по сравнению с этим все остальное не важно. Но разумеется, приходится прикрываться велеречивой фразой вроде «святости человеческой жизни».

– Справедливости ради скажу, что они осмотрительны и тогда, когда дело касается чужих шкур, – вступился майор. – Нет, не думаю, что все упирается в эгоизм.

Мистер Тодхантер, как положено доброму хозяину, не упустил шанса сделать разговор общим. Вытянув вперед свою маленькую лысую голову, которая венчала его костлявое тело, как картофелина, не поместившаяся в мешок, сквозь стекла очков он уперся взглядом в чиновника.

– Значит, вы согласны с Феррерсом, Дейл, что человеческой жизни придается слишком большое значение? – спросил он.

– Ну, я выразился не вполне так.

– Но имели в виду именно это, – указал Феррерс. – Признайтесь, будьте мужчиной!

– Ну хорошо. Пожалуй.

– Разумеется. Всякий здравомыслящий человек так думает. Только сентименталисты вроде нашего Джека делают вид, что верят, будто жизнь всякого болвана священна. А, майор?

– Думаю, надо уточнить предмет спора, – заметил тот. – За или против обычной глупости я бы свидетельствовать не стал; но если вы скажете, что подразумеваете ту глупость, которая представляет собой угрозу, я целиком с вами.

– Вот видите, Джек! – Феррерс улыбнулся своей позапрошлого века улыбкой и изобразил легкий поклон. Феррерс был воплощенный восемнадцатый век. – Майор – смелый человек, как, впрочем, и полагается воину. Смелость нужна, чтобы высказать напрямую то, о чем мы все думаем, а именно: лучшее, что могло произойти с этим идиотом-автомобилистом, к примеру, – это что он погибнет как можно скорей, врезавшись в телеграфный столб, нам всем на благо. Или вы настаиваете на том, что его жизнь, которую он расходует нам во вред, священна?

– Конечно, настаиваю, – откинувшись на спинку стула, спокойно откликнулся маленький пухлый священник и улыбнулся соседу с той ласковой уверенностью в своей правоте вопреки всем доказательствам и всякой логике, которая так раздражает всякого, кто имеет глупость ввязаться в спор с духовенством.

Майор Баррингтон повертел в пальцах ножку бокала.

– Я-то даже не об этом бестолковом автомобилисте. А вот возьмите, к примеру, какого-нибудь государственного деятеля, который собирается ввергнуть страну в войну. Предположим, он один способен ее предотвратить и не делает этого. Он может стать причиной гибели сотен тысяч жизней, священных или нет, уж как вам угодно. И предположим, является некий патриотически настроенный убийца и из лучших побуждений стирает его с лица земли. Скажете вы тогда, что это деяние гнусное? Будете вы по-прежнему думать, что жизнь этого политика священна сама по себе, независимо от того, как он ею воспользовался?

– Добрая старая армия, – любезно пробормотал Феррерс. – Он поймал вас, Джек.

– «И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро?»[1], – произнес священник, глядя сквозь свой бокал. – Что ж, это весьма старая проблема, не так ли?

– Несомненно, – кивнул Феррерс. – Но давайте послушаем, что вы о ней думаете.

– Вот я, знаете ли, часто думал, что это и впрямь лучший способ предотвратить войну, – раздался неуверенный голос с другого конца стола. – Пригрозить одному-двум ведущим политикам, что их убьют, если они объявят ее. Но разумеется, надо сделать так, чтобы они в угрозу поверили.

– Похоже, вы невысокого мнения о политиках, – улыбнулся священник.

– Сдается мне, мы все теперь этого мнения, не так ли? – так же робко отозвался мистер Эмброуз Читтервик.

– Да, – сказал мистер Тодхантер, – но я склонен согласиться с вами, майор, в том, что скорее тот способ, каким мы используем жизнь, нежели чем сам факт существования, вводит в силу представление о святости жизни. Но отсюда следует любопытный вопрос. Каким именно способом лучше всего истратить свою жизнь?

Его вежливо выслушали, как положено слушать хозяина, но общее мнение, очевидно, заключалось в том, что поставленный вопрос в силу своей очевидности не делает чести мистеру Тодхантеру.

– Уж конечно, – вступил священник, – на этот счет не может быть никаких сомнений.

– Вы хотите сказать, служа человечеству?

– Разумеется.

– Да, конечно. Но служа в каком именно направлении? Ведь в наличии, как вы понимаете, два, широко говоря, позитивный и негативный. Распространение блага и уничтожение зла. И что лучше: взять за цель благо всего человечества или значительной его части, к примеру, нации, причем риск здесь велик, ибо неведомо, попадешь или промахнешься, – или же сосредоточиться на значительно меньшем числе людей и соответственно повысить вероятность добиться желаемого?

– Боже, да вы поднимаете вопросы заведомо неподъемные!

– Но довольно-таки отвлеченные, не так ли? – уронил Феррерс. Судя по остальным, все до одного понимали, о каких вопросах идет речь.

– Отвлеченные? – переспросил мистер Тодхантер. – Отнюдь. Если сумею, приведу конкретный пример. Погодите-ка. Да вот… Возьмем человека, которому врач сообщает, что жить ему осталось всего несколько месяцев. Он…

– О, я с таким зачином уже сталкивался! – рассмеялся Феррерс. – И скажу вам точно, что будет дальше! Взбудораженный известием о близкой смерти, человек, в обычных обстоятельствах вялый, нерешительный, подкаблучник, внезапно открывает в себе силы, доселе ему неведомые, вступает в отчаянную борьбу с ужасным злодеем, голыми руками справляется с бандой, в которой тот верховодит, влюбляется в непостижимо прекрасную девушку, которую поначалу принимает за бандитскую соучастницу, а затем обнаруживает прикованной к стене подземелья по шею в воде и не может позволить себе жениться на ней ввиду своей надвигающейся кончины, – но в последнюю минуту обнаруживается, что врач ошибся. Вы это имели в виду?

– Да, подобная ситуация частенько используется в романах, – вежливо улыбнувшись, согласился мистер Тодхантер. – Но в жизни она случается еще чаще. В конце концов, на свете столько неизлечимых болезней! И давайте допустим в рамках примера, который я привел, что подобный человек существует, и в последние месяцы своей жизни он желает сделать что-то полезное для своих ближних, желает, можно сказать, посвятить остаток дней тому, чтобы оказать им некую значительную услугу. Как, по вашему мнению, ему наилучшим образом поступить?

Поскольку мистер Тодхантер адресовал свой вопрос не кому-то отдельно, а компании в целом, ответствовал ему, с допустимой расторопностью, каждый.

– Застрелить Муссолини, – не раздумывая сказал майор Баррингтон. – Человек он, по моему убеждению, великий, но представляет опасность для всего мира.

– Нет, Гитлера, – поправил его индийский чиновник. – Гитлер – вот настоящее зло. И потом, я всегда считал евреев очень приличными людьми. Хотя еще лучше было бы истребить всех лидеров милитаристской партии в Японии. Наши собственные политики слишком мелки, чтобы мараться.

– Лично я в политические убийства не верю, – вступил Феррерс. – Уничтожение Гитлера не обязательно уничтожит гитлеризм. Такие движения должны себя изживать. Нет, будь я в таком положении, я бы склонялся к тому, чтобы истребить некоторых, возможно, вполне незначительных людей, которые сознательно делают невыносимой жизнь небольшой группы людей. Выигрыш в итоге, я думаю, будет больше, чем если угробить какого-нибудь диктатора, который, по сути, всего лишь рупор движения.

– Согласен, – произнес мистер Читтервик с таким чувством, словно ему помогли принять решение. – Если, конечно, под рукой нет политика, который лично ведет страну к войне и чья ликвидация поможет предотвратить ее.

Мистер Тодхантер перевел взгляд на священника.

– А вы, Дэнни?

– Я? Ну, вряд ли вы ожидаете, что я подхвачу этот клич к насилию. Я бы предложил себя медицинской клинике, пусть на мне проводят опасные эксперименты, которым нельзя подвергнуть того, кому не предстоит вскорости умереть. И убежден, человечеству от этого будет больше пользы, чем от любого из вас, знатоки кровавых мелодрам.

– Вот это идея новая! – оживился мистер Тодхантер.

Никто не обратил внимания на то, что сам он на свой вопрос никак не ответил.

– Вы, как всегда, ошибаетесь, Джек, – хмыкнул Феррерс. – Во-первых, никакая клиника не воспользуется вашей услугой, это я вам обещаю; шум, если эксперимент окажется слишком опасным, поднимется такой, что риск себя не оправдает. Да и в любом случае толку от вас будет не много, если вообще будет. Проводится ничтожно мало экспериментов, в которых человека нельзя заменить животным.

– Вы в этом уверены? – серьезно спросил мистер Тодхантер.

– Положительно уверен.

Священник пожал плечами:

– Ну, разговор ведь сугубо теоретический.

– Разумеется, – живо согласился мистер Тодхантер. – Тем не менее разве вам не кажется интересным, что из пяти высказавшихся четверо – за устранение, то есть за то, что я назвал негативным направлением, за принесение пользы путем изъятия зла, в противовес пополнению добра. Иными словами, за убийство. Что приводит нас туда, откуда мы начали, – к святости человеческой жизни.

Мистер Тодхантер налил себе еще портвейна и пустил графин по кругу. Дома его никто не ждал, и, следственно, он был волен сидеть за обеденным столом сколько ему вздумается; да и дам за столом в тот вечер не было, чтобы после портвейна присоединиться к ним. Графин обошел стол второй раз, и настроение у присутствующих заметно поднялось. Что может быть лучше, чем необременительно отвлеченная тема для разговора и хороший портвейн… и отсутствие нетерпеливых женщин за дверью тоже казалось благом.

– Отлично, – сказал Феррерс, – итак, чтобы разговор сделал полный круг, повторюсь: ценность человеческой жизни сильно преувеличена. И на этот раз попрошу каждого не согласного с этим пояснить мне, что это за святость такая в существовании алчного ростовщика, или шантажиста, или сифилитика, соблазняющего юных дев, или тупого чинуши, который в угоду вздорному хозяину выбрасывает на улицу приличных работящих людей, у которых на руках семьи… – Тут голос Феррерса неожиданно наполнился горечью. Он обвел взглядом сидящих за столом и взял себя в руки. – Да, если угодно, даже неизлечимо скорбного разумом… Итак, Джек?

– Вы хотите сказать, что назначите себя судьей жизни и смерти? – задал встречный вопрос священник.

– Отчего ж нет? Из меня получится весьма приличный судья.

– И цель ваша будет состоять в том, чтобы уничтожать людей, а не исправлять их?

– Если сочту, что исправить их невозможно.

– Значит, вы будете судить не только человека, но и самоё душу его, сколько добра содержится в ней, сколько зла?

Феррерса это нимало не испугало.

– Отчего ж нет? Это не так трудно, как вам кажется.

– Хотел бы я разделить вашу убежденность!

– Но не сможете, вероисповедание не дает. Вам приходится верить – или притворяться, что верите, – что души шантажистов, ростовщиков и соблазнителей исправимы. Я в это не верю. Но даже будь они исправимы, процесс стал бы слишком долгим и дорогостоящим, чтобы игра стоила свеч, если принять во внимание интересы всего общества.

– И вы по-прежнему думаете, что величайшее добро, которое человек способен сделать в том случае, который я привел, состоит в уничтожении источника зла? – вступил мистер Тодхантер со своей обычной серьезностью.

– Источника несчастья или несправедливости, – поправил Феррерс. – Меня не интересует абстрактное зло. Да, по-прежнему. По сути дела, я убежден в этом. Во всем, начиная с политической системы и кончая человеческим телом, надо сначала отсечь плохое, чтобы хорошее возросло. Приступишь к делу в обратном порядке, сведешь на нет всю работу. Вы согласны со мной, майор?

– Да, согласен. Да, полагаю, это суждение здравое.

– Полностью согласен, – кивнул чиновник.

Все посмотрели на мистера Читтервика. Тот покраснел.

– Да… боюсь, я тоже должен согласиться. Звучит мрачновато, но нам следует принимать вещи такими, как они есть, а не какими мы предпочли бы их видеть.

– В таком случае эта позиция прояснена, – подытожил мистер Тодхантер, – и, принимая во внимание следствия, скажем, что тезис о святости человеческой жизни имеет свои исключения, и величайшее благо, на которое способен человек, состоит в том, чтобы уничтожить избранного злоумышленника, смерть которого непременным образом должна осчастливить большую или маленькую группу людей. Все согласны?

– Не все, – твердо сказал священник. – Вы представили весьма благовидный предлог для убийства, но на это есть непреодолимый ответ: убийство не может быть оправдано, ни при каких обстоятельствах, никогда.

– Помилуйте, сэр! – возразил майор. – Разве это довод? Это просто суждение, причем ничем не доказанное. С тем же успехом и я могу сказать, что в некоторых случаях убийство оправдано. Это тупик.

Феррерс сверкнул глазами.

– Вы хотите сказать, майор, что впервые столкнулись с тем, что на девять десятых доводы Джека – всегда недоказуемые суждения? Но что еще остается бедному пастору, когда он призван защищать то, что доказать невозможно? Вот он и повторяет то, что выучен принимать за аксиомы. И если мы с вами их за таковые не принимаем, то тогда, конечно, разговор заходит в тупик.

– Вы-то сильно выиграли бы, Лайонел, если б приняли некоторые из них, – дружелюбно сказал священник.

– Сомневаюсь. Но конечно, вам положено так говорить.

– Хорошо, – сказал мистер Тодхантер. – Значит, мы пришли к тому, что человек, которому жить осталось всего несколько месяцев, не может сделать ничего лучше, чем совершить убийство оговоренного нами вида. Вы в самом деле верите в это?

– Меня не пугает неприятное слово, – улыбнулся Феррерс. – Как ни назови, убийство или уничтожение, это именно то, во что я верю.

– У человека в подобном положении, если он решился на праведное убийство, есть определенные преимущества, не так ли? – рассудил мистер Читтервик. – По крайней мере если правильно рассчитать время, то можно не бояться самого сильного довода против убийства – виселицы.

– Да, это истинная правда, – с интересом сказал мистер Тодхантер. – Но если мы сошлись на убийстве, какого рода убийство это должно быть? Двое из вас высказались в пользу политического убийства, на основании той идеи, что это послужит всему человечеству или хотя бы одной стране, а двое предпочитают убийство частное. Любопытно было бы выслушать аргументы обеих сторон.

– Ну, свое предложение насчет Муссолини я снимаю, – сказал майор Баррингтон. – Я сказал это легкомысленно, не подумав. Кроме того, для меня это слишком большая ответственность, решить, отвечают или нет Гитлер и Муссолини неким потребностям современного общества, – может быть, отвечают, хотя бы исходя из того принципа, что все должно ухудшиться для того, чтобы потом стало лучше. Иначе говоря, подобно Феррерсу, я отказываюсь от политического убийства.

– А вы, Дейл?

– Ну, если майор снял Муссолини, то я снимаю своего кандидата. Хотя должен сказать, не возражал бы, если б в нашей стране бесчестных политиков расстреливали.

– Кто ж тогда останется? – улыбнулся Феррерс.

– Помилуйте, – запротестовал священник. – У нас есть Стэнли Болдуин[2].

– И его трубка.

– Трубка мира, да.

– Мира любой ценой – хоть и за полтора миллиарда фунтов. Да, и еще его свиньи. Что ж, они-то и заполнят вакантные места в кабинете министров. Мы никогда не заметим разницы.

– Еще как заметим, – усмехнулся майор. – Свиньи никогда не подписали бы тот возмутительный договор с французскими премьер-министрами, который уронил нас в глазах всего мира, так что пришлось потом публично его дезавуировать. Тут как раз свиньи пришлись бы кстати.

– Пожалуй, – сказал мистер Тодхантер. – Значит, теперь мы пришли к тому, что убийство частного человека предпочтительней убийства политического. Любопытно услышать, какого рода частное лицо окажет большее благодеяние своим ближним, если умрет.

– Владелец газеты, который нагревает руки на том, что сознательно вводит читателей в заблуждение, – предложил майор.

– Не будет ли это означать всех владельцев газет? – осведомился мистер Читтервик, отнюдь не желая быть циничным.

Феррерс, приняв это на свой счет, вскинул бровь.

– О, «Лондонское обозрение» мы, разумеется, исключим, – успокоил его священник. – Мы все знаем, что «Лондонское обозрение» в газетном мире занимает место из ряда вон. Иначе Лайонел бы там не работал.

– «Лондонское обозрение» – не газета, – проворчал Феррерс.

– Ну а я бы отдал свой голос за злобного сочинителя анонимных писем, – сказал Дейл. – Вреда он приносит неисчислимо, а схватить за руку и призвать к ответу его трудней, чем кого-то еще.

– Разве еще шантажиста, вы не думаете? – вставил мистер Читтервик.

– Ну уж вам-то следует знать что-нибудь об убийствах, Читтервик, – сказал Феррерс. – Вы ведь были замешаны в двух, не так ли?

– Д-да, пожалуй, некоторым образом… – смущенно признал мистер Читтервик. – Однако…

– Конечно, конечно. Строго доверительно. Между друзьями и все такое. Не для публикации, обещаю. Ну же?

Несмотря на сопротивление, мистера Читтервика принудили рассказать случай-другой из его практики. Графин обошел стол в третий раз.

На этом мистер Тодхантер позволил дискуссии заглохнуть. Дальнейшие попытки продлить ее выглядели бы, на его взгляд, подозрительно. Да и в любом случае он выяснил что хотел.

Ибо неделю назад врач мистера Тодхантера сообщил ему, что он вряд ли протянет дольше нескольких месяцев, и тогда он созвал этот кружок тщательно избранных и отличных по духу и роду занятий людей, чтобы они, сами того не подозревая, порекомендовали, чем занять время, оставшееся ему.

И, к огромному удивлению мистера Тодхантера, оказалось, что рекомендация, причем поразительно единодушная, состоит в том, что ему следует совершить убийство.

Часть I, плутовская

Мистер Тодхантер подыскивает жертву

Глава 1

1

Когда мистер Лоуренс Тодхантер узнал от своего врача, что страдает аневризмой аорты и что жить ему осталось всего ничего, он решительно отказался этому верить.

– Ну хорошо, скажите, сколько вам лет? – распознав недоверие, спросил врач.

– Пятьдесят один, – ответил мистер Тодхантер, застегивая сорочку на своей тощей груди.

– Именно. И похвастаться особым здоровьем вы никогда не могли.

– В последние годы – да, – вдумчиво сказал мистер Тодхантер, – безусловно, не мог.

Врач взмахнул своим стетоскопом.

– И чего же вы ожидали? Кровяное давление у вас высокое уже много лет. Не следуй вы так старательно моим указаниям, давно б уже были мертвы.

Давнишний знакомый, эскулап в этой ситуации мог бы, на вкус мистера Тодхантера, проявить больше сердечности. Надеясь обозначить свой скепсис, приговоренный к смерти засмеялся свойственным ему кудахтающим смешком, однако и сам понял, что изобразил скорее что-то вроде жалкой бравады.

– Это все так, но услышать, что тебе осталось несколько месяцев… Похоже скорее на сцену из романа, чем на настоящую жизнь.

– И в настоящей жизни такое не редкость, – сухо сказал доктор. – В конце концов, на свете много неизлечимых болезней, помимо той хвори, которая досталась вам. И потом – рак! Раньше или позже тело сдается. А это, знаете ли, чрезвычайно сложный механизм. Чудо еще, что все его детали так долго функционируют.

– Похоже, к смерти вы относитесь очень легко, – не без упрека заметил мистер Тодхантер, под «смертью» подразумевая «мою смерть».

– Это так, – с полуулыбкой признался доктор.

– Что?! – переспросил мистер Тодхантер, ошеломленный тем, что можно легко относиться к смерти, да еще его собственной.

– Я сказал, это так. Нет-нет, это не потому, что я религиозен. По крайней мере не религиозен в привычном для нас понимании. Просто так случилось, что я твердо верю в бессмертие.

– О! – выдохнул озадаченный мистер Тодхантер.

– Я, видите ли, верю в то, что наша текущая жизнь в физическом плане – ужасная докука, и чем скорее мы из нее выберемся, тем лучше. Просить меня о сострадании к умирающему – то же самое, что просить о сострадании к человеку, которому предстоит выйти из тюрьмы на свободу.

– Черт побери! – не отрывая от него глаз, покачал головой мистер Тодхантер. – Должен сказать, для человека, который так любит добрый кларет, это чересчур!

– Ну должны же быть у заключенного какие-то радости! Нет, если уж сострадать, – разговорился доктор, – то тем, кто остается в тюрьме. Они горюют, потеряв близкого человека… хотя, строго говоря, разумней было бы завидовать, а не горевать. Однако в вашем случае, дорогой друг, не будет и этого. У вас ни жены, ни детей. Даже близких родственников и то нет. Вам повезло, вы счастливчик. Вы можете выйти на волю со спокойной душой.

Мистер Тодхантер, который ничуть не находил, что он счастливчик, сердито хмыкнул.

– Впрочем, – продолжил доктор, – если вы смотрите на вещи иначе, я полагаю, мы должны постараться и как можно дольше задержать вас в тюрьме. Не могу, впрочем, умолчать, что не прочь бы поменяться с вами местами. По правде сказать, на мой взгляд, вы похожи на того бедного старика из Музея мадам Тюссо, которого, помните, освободила из каземата Бастилии толпа, и он не смог этого пережить.

– Перестаньте нести ерунду! – мрачно сказал мистер Тодхантер.

– Поменьше гневайтесь, – дал рекомендацию доктор. – Это самое главное: никаких сильных эмоций, прошу вас, не то в момент вылетите из своего узилища. Точно так же – поменьше физических усилий. Ходите медленно, бегать нельзя, поднимаясь по лестнице, на каждой второй ступеньке отдыхайте. Возбуждение вам вредно, помните, что необходимо избегать резких нагрузок. Жизнь будет невеселая, но зато вы сможете продлить ее, раз уж вам в самом деле так этого хочется. Устрожить вашу диету мы не сможем просто потому, что дальше уже некуда, не то я б, конечно, это порекомендовал. В любом случае стенка артерии почти наверняка разорвется в течение полугода – о годе и речи нет, – как бы осторожны вы ни были. Ну, знаете, вы сами просили говорить с вами начистоту!

– О да, просил, – с горечью кивнул мистер Тодхантер.

– Отдыхайте как можно больше, – продолжил врач. – Алкоголя следует избегать. Курить нельзя. Помогай вам Бог, но на вашем месте я бы сейчас прямиком помчался домой, чтобы прибежать туда мертвым. Завещание сделали, полагаю?

– Даже представить не мог, – с отвращением посмотрел на него мистер Тодхантер, – какой вы на самом деле садист!

– Ничего подобного! – возмутился доктор. – Нашли садиста! Это все ваш дьявольский консерватизм, Тодхантер. Всегда склонялись перед условностями. Правила приличия диктуют нам горевать по мертвым – да, невзирая на религию, которая учит, что каждый, кто не негодяй, от смерти только выигрывает, – и вот вы считаете, что я должен преисполниться к вам сочувствия, а когда я говорю, что ничего подобного, я вам завидую, вы говорите, что я садист!

– Хорошо, – с достоинством произнес мистер Тодхантер, – пусть не садист. Но не могу не полюбопытствовать, не окрашен ли ваш диагноз вашей бескорыстной обо мне заботой. Иначе говоря, я бы хотел услышать и мнение другого специалиста тоже.

Врач ухмыльнулся и протянул ему листок бумаги.

– Меня это нисколько не задевает. Сделайте милость, выслушайте другого врача, и третьего, и четвертого тоже. Они все поддержат меня. Вот вам адрес. Весьма серьезный специалист, пожалуй, самый основательный как раз в этих вопросах. Он сдерет с вас три гинеи, но так вам и надо!

– Вот интересно, – с усилием произнес мистер Тодхантер, медленно натягивая пиджак, – вы в самом деле такой сукин сын, или мне кажется?

– Вы имеете в виду, есть ли смысл в том, что я говорю? Дорогой мой, да сколько угодно. Я глубоко убежден, что доказательства бессмертия существуют – научные доказательства! И что это нам дает? А то, что нет состояния более низкого и соответственно более неприятного, чем состояние физическое. Соответственно всякое последующее состояние должно – для обыкновенного приличного человека – быть значительно более приятным. А отсюда с уверенностью следует, что…

– Ну и ну, – пробормотал мистер Тодхантер и вышел за дверь.

2

Чувствуя себя непонятно на каком свете, мистер Тодхантер взял такси до Вэлбек-стрит. Хотя это было ему вполне по средствам, он впервые взял такси, чтобы доехать от Ричмонда, где жил, до Вест-Энда, ибо в финансовых делах мистер Тодхантер был не менее основателен, чем в вопросах здоровья. Однако случай был из ряда вон, и на этот раз потребовалось такси.

Специалист взял с него три гинеи и подтвердил как диагноз, так и, во всех деталях, прогноз.

Потрясенный мистер Тодхантер снова взял такси. Человек он был осторожный и редко принимал решения, не выяснив предварительно, что думают по этому поводу хотя бы три человека. Следовательно, он велел отвезти себя еще к одному специалисту, который никак не мог быть в сговоре с двумя первыми. Когда и тот полностью поддержал их выводы, мистеру Тодхантеру ничего не оставалось, как принять их.

Он взял такси и поехал в Ричмонд.

3

Мистер Тодхантер был холостяк.

Таков был его собственный выбор, поскольку, несмотря на полное отсутствие качеств, способных пробудить страсть в представительницах прекрасного пола, ему не раз намекали, что дело поправимо. И не то чтобы мистер Тодхантер питал отвращение к дамам, нет. Но характер его, который он не в силах был скрыть под маской циничного разочарования в жизни, был необычно мягок. Мистер Тодхантер, правду сказать, принадлежал к тем несчастным, которые то и дело напрашиваются на неприятности, неисправимо веря в лучшее в своих ближних. Никому не под силу было убедить мистера Тодхантера в том, что его друзья способны на недостойные поступки. Он знал, что, случается, взрослые обижают маленьких, что приличные на вид женщины пишут непристойные анонимные письма и что в этом далеком от совершенства мире, должно быть, многие ведут себя неприятно. Но это всегда кто-то другой вел себя таким странным, удивительным образом, никогда это не были друзья и знакомые мистера Тодхантера, которых мистер Тодхантер автоматически наделял своими высокими стандартами; и если ему предъявляли явные доказательства противного, их мистер Тодхантер с великим негодованием отвергал.

Это его свойство было сразу же очевидно любой женщине старше тридцати, и они, естественным образом, смотрели на мистера Тодхантера как на небесами сконструированного супруга. Дамы помоложе могли искоса поглядывать на его длинное костлявое тело, на небольшую лысую голову, виснущую с широких плеч, чтобы к ним адресоваться, на пыльный воротник его пиджака, как, впрочем, и на его, точно он старая дева, суетливость, озабоченность собственным здоровьем, равнодушие к их прелестям и некоторую даже обременительную ученость. Поглядывать они могли очень и очень искоса, не обладай мистер Тодхантер достоинством, которое перевешивало любую непривлекательность и какое угодно количество пыльных воротников, – а именно весьма приличным доходом.

Именно этот доход позволял мистеру Тодхантеру жить в комфортабельном доме на очень хорошей улице в Ричмонде под опекой экономки, горничной и человека, присматривающего за башмаками, садом и печными трубами.

Но сказать, что мистер Тодхантер жил в полном довольстве во всей этой красоте, – нет, нельзя. Его тревожила совесть, заставляя страдать, что он так избалован судьбой, когда два миллиона его соотечественников едва сводят концы с концами. Даже тот факт, что правительство прямыми и косвенными методами освободило его по меньшей мере от половины его состояния, с тем чтобы субсидировать его сограждан и убивать граждан других стран, не мог облегчить мук мистера Тодхантера. Не успокаивался он и тем, что на свои то ли одиннадцать, то ли двенадцать сотен в год обеспечивает комфортную жизнь одной экономке, одной горничной и одному старику, где-то еще поддерживает в докучливом безделье по меньшей мере одного трудоспособного, но потерявшего надежду рабочего и его семью, в значительной мере содержит неведомого ему чиновника, очень может быть, что никому и не нужного, и ежегодно дает своей стране полдюжины снарядов и, пожалуй, еще какую-нибудь существенно важную деталь для пулемета-другого… Нет, не удовлетворяясь всем этим, мистер Тодхантер регулярно переправлял все собранное по крохам, что удавалось сэкономить, в частные благотворительные общества, которые сам выбирал, а также собственноручно раздавал тем, кто стучался в его дверь с повествованием о жизненных передрягах.

Теперь, после всех консультаций, мистер Тодхантер рухнул в кресло, поспев как раз к чаю. Чай ему подавали в библиотеку ровно в пятнадцать минут пятого ежедневно. Ежели чай прибывал в четырнадцать минут пятого, мистер Тодхантер отсылал его назад с указанием, чтобы принесли в положенное время, а ежели на полминуты опаздывал, то мистер Тодхантер устраивал прислуге джентльменский разнос. Сегодня, поскольку ко времени хозяин не появился, чай опоздал на целых пять минут, и мистер Тодхантер, ссутулившись в своем кресле, ни слова на это не сказал.

– Ну и ну! – двумя минутами позже заметила горничная экономке. – А я-то думала, он в меня, можно так сказать, сахарницей запустит! Дурные известия получил, вот верьте слову!

– Помолчи, Эди, – одернула ее миссис Гринхилл.

Но Эди была права, и обе они это знали. Только очень плохая новость могла заставить мистера Тодхантера пропустить мимо глаз такую провинность.

4

Странные мысли бродили в голове мистера Тодхантера.

Они продолжали бродить всю последующую неделю, набираясь странности все больше и больше.

Всего три дня ушло у него на то, чтобы, затягивая как можно дольше, убедиться в том, что дела у него в порядке; и, как же иначе, в полном порядке они и были. После того оставалось только посиживать там и тут и никогда не взбегать по лестнице. Такое поведение, на взгляд мистера Тодхантера, выглядело неестественно, не говоря уж о скуке.

И вот тут-то эти странные мысли и вторглись в его мозг, ибо, просидев еще три дня, он понял, что больше сидеть не может. Он должен что-то сделать. Что именно, он не знал. Ну что-то. И хорошо бы что-то необыкновенное. Он вдруг осознал не без изумления, что прожил самую заурядную жизнь, и если эту унылую рутину надо прервать, то сейчас самое время. Впервые обыкновенный, подчиняющийся условностям человек, он испытал странное, нечестивое желание сделать что-то яркое, бьющее на эффект, один только раз сделать, а уж потом можно и умереть.

К несчастью, все яркие поступки других, которые приходили на ум, выглядели таким вздором! Кто-то, кажется, бросился под копыта в Дерби, чтобы доказать, что женщины имеют право голосовать. Кого-то за какую-то выходку вывели с публичной галереи палаты общин. И разумеется, этот Мосли[3], самый эффектный из всех и самый – Господи Боже мой! – дурацкий. Хотя, конечно, можно вспомнить Лоуренса Аравийского… Но вряд ли шанс, выпавший Лоуренсу, представится кому-то еще.

Что же тогда остается, все чаще думал мистер Тодхантер, в комфорте посиживая в своей библиотеке и потирая костлявые ладони, что же остается человеку в его положении, когда, движимый потребностью в самоутверждении, он жаждет совершить что-то из ряда вон, но при этом не связанное с поднятием тяжестей, беготней по лестницам и потреблением алкоголя? Ответа, кажется, не было.

Да и весь опыт жизни мистера Тодхантера ничего ему не подсказывал.

Он всегда жил, что называется, без тревог и забот. Сначала его оберегала матушка; потом закон, во время последней европейской войны запретивший брать в армию полуинвалидов и тем самым оградивший мистера Тодхантера от участия в ней, – вопреки его воле, но, нельзя не признать, во благо британской армии. Потом в чрезвычайно закрытой школе, где он одно время счел нужным трудиться, дабы избавиться от снедающего чувства своей никчемности, его щадили юные джентльмены, которые, безбожно донимая других учителей, обладали достаточным Чувством Приличия, чтобы понимать, что дразнить мистера Тодхантера – все равно что надеть перчатки на двухлетнее дитя и поставить его боксировать с чемпионом школы. Когда же несколько лет назад умерла матушка мистера Тодхантера, заботиться о нем стала его почтенных лет экономка; и всегда он был защищен от единственной воистину невыносимой напасти этого мира своим скромным, но достаточным состоянием. Таким образом, помочь мистеру Тодхантеру в том положении, в которое он попал, опыт его предыдущей жизни не мог ничем.

Что же касается его связей с внешним миром, они ограничивались игрой в бридж в кругу друзей среднего или преклонного возраста раз-другой в неделю, если по радио не передавали хорошей музыки; детской больницей, где по зову совести он каждую неделю проводил, преодолевая брезгливость, часов по шесть, обихаживая золотушных детишек ричмондских бедняков; и наконец, по средам, посещениями отдела литературы журнала «Лондонское обозрение», в котором мистер Тодхантер, обладавший ученостью и способностью к здравым, хоть и несколько буквоедским суждениям, каждую пятницу публиковал колонку с рецензией то на достойную внимания биографию, то на исторический труд. В самом деле среды, когда предстоял поход на Флит-стрит, где он в течение блаженного получаса перебирал в кабинете редактора дюжины томов, ждущих рецензии, или беседовал с самим Феррерсом, были отрадой жизни мистера Тодхантера.

Там-то он и пришел к мысли, что нужно, как у него водилось, спросить совета на стороне. Дело было, однако, такое, что консультацию следовало провести втайне. Поэтому он пригласил к себе на ужин тщательно отобранную компанию и за портвейном умело направил беседу в нужное русло. То единодушие, с которым гости, все как один безукоризненно порядочные люди, высказались за то, что проблему его решит убийство, повергло мистера Тодхантера в шок; он совсем не был уверен, что преподобный Джек Дэнни, популярный проповедник и неплохой игрок в крикет, не присоединился бы к остальным, выпей он лишний бокал портвейна, забудь про сутану и выскажись как мужчина.

Да, такой поворот дела мистера Тодхантера потряс – но и до глубины души впечатлил тоже. Мысль об убийстве никогда не приходила ему в голову. Он созвал этот ужин, имея самое смутное представление о некоем действии неопределенно-благотворительного характера, про которое и ясно-то только то, что совершить его следует во имя общественного блага. Но если вдуматься, убийство великолепно отвечало этой задаче. Разве устранение особи, представляющей угрозу миру, не полезнее человечеству, чем что угодно другое, и разве это не яркий поступок? Уж куда ярче!

И если так, то правы ли советчики, не рекомендуя браться за политическое убийство?

Мистер Тодхантер хоть и имел привычку советоваться, прежде чем склониться к решению, вовсе не следовал советам слепо. Зачастую его действия были прямо противоположны, – что, конечно, ничуть не умаляло пользы совета. Однако на этот раз вопрос был такой чрезвычайной важности, что остановиться на чем-то он оказался не в состоянии.

С точки зрения теории все выглядело вполне убедительно. Для человеколюбивого убийства его ситуация была идеальна. В минуты блаженного покоя, ввечеру, смакуя тот единственный бокал портвейна в день, в котором он, назло эскулапу, не стал себе отказывать, мистер Тодхантер воображал себя вершителем великого дела, личностью, изменяющей ход истории, слугой человечества. Это было захватывающе интересно и весьма утешительно в его положении больного, которому осталось недолго. Но на практике… нет, на практике убийство – вещь омерзительная. И только представив себе, до какой степени это гадко, мистер Тодхантер принимался сызнова подыскивать какой-то иной, столь же яркий способ облагодетельствовать своих ближних. И не находил ни единого.

И так, день за днем, понемногу мистер Тодхантер смирился с самой идеей убийства. Две или три недели ушло на то, чтобы мысль его перестала ходить по кругу. Остановилась, и больше ни с места. Да, убийство так убийство. Причем убийство именно политическое. В этом мистер Тодхантер уверился почти окончательно. В конце концов, с точки зрения общественного блага с политическим убийством ничто не сравнится, надо только правильно выбрать жертву, а уж в чем в чем, а в подходящих кандидатах недостатка не наблюдается. Если стереть с лица земли Гитлера, Муссолини или даже Сталина – в любом случае человечество сделает шаг по пути прогресса.

И вот, придя к выводу, что с пистолетом в руках он вернее всего человечеству послужит, мистер Тодхантер решил вновь просить совета. Нельзя допустить, чтобы столь благоприятная ситуация пропала даром, оружие следует направить на цель самую достойную. Необходимо только проконсультироваться у человека самого в этой области сведущего. Всесторонне обдумав этот вопрос, мистер Тодхантер не нашел ничего лучше, как прибегнуть к компетенции мистера А.У. Фёрза. И он позвонил мистеру Читтервику, который утверждал, будто немного знаком с Фёрзом, и выказал немалое хитроумие, чтобы его этому джентльмену представили.

Три дня спустя после знакомства последовало приглашение пообедать в клубе, членом которого состоял мистер Фёрз, каковое мистер Тодхантер с благодарностью принял.

Глава 2

1

Фёрз потер ладонью высокий лоб.

– Правильно ли я понял, – осторожно сказал он, – что вы предлагаете убить любого, кого я вам порекомендую?

Мистер Тодхантер поперхнулся.

– Хм… ну, если угодно без обиняков, то да.

– Думаю, в таких делах лучше избегать двусмысленности.

– О, несомненно.

Фёрз в задумчивости пожевал, потом обвел взглядом ресторан клуба. Стены были на месте, почтенные официанты тоже, и говяжий филей на столе с холодными закусками. Все выглядело абсолютно нормально, если бы не его гость.

– Что ж, позвольте, я суммирую то, что сейчас услышал. Вы неизлечимо больны. Жить вам осталось несколько месяцев. Но чувствуете вы себя неплохо. Вы хотите воспользоваться этой ситуацией, чтобы сделать для мира что-то хорошее, такое, на что способен только человек в вашем положении. И вы пришли к выводу, что наилучшим образом вашему желанию отвечает целесообразное убийство. Верно?

– Д-да, но я уже говорил, собственно идея принадлежит не мне. Несколько недель назад я пригласил на ужин друзей и предложил им обсудить этот случай, представив его сугубо гипотетическим. Все, кроме священника, сошлись на убийстве.

– Ясно. И теперь вы просите моего совета, ехать ли вам в Германию, чтобы убить Гитлера?

– Да, очень прошу.

– Что ж, я вам отвечу: нет, не ехать.

– Нет?

– Нет. Во-первых, вас к нему не подпустят. Во-вторых, вы сделаете все только хуже. Гитлер может оказаться не так страшен, как тот, кто придет после него. То же самое относится к Муссолини, Сталину и даже сэру Стаффорду Криппсу[4]. Другими словами, держитесь подальше от диктаторов, действующих или потенциальных.

У мистера Тодхантера нашелся контраргумент:

– Разве вы не согласны с тем, что убийца Хьюи Лонга[5] принес Америке больше пользы, чем даже Рузвельт?

– Пожалуй, согласен. Да и Синклер Льюис обратил наше внимание на моральную сторону этого дела. Но это единичный случай. Со смертью Хьюи Лонга движение распалось, но гитлеризм, если убить Гитлера, не исчезнет. Напротив, немецким евреям придется еще хуже.

– В этом примерно смысле высказались и мои приятели, – нехотя признал мистер Тодхантер.

– Толковые люди. Кстати, Читтервик знает, о чем вы хотели поговорить со мной?

– Ни в коем случае! Как и все остальные, он считает, что мы обсуждали тогда за ужином сугубо отвлеченный вопрос.

Фёрз позволил себе улыбнуться.

– А вы не думаете, что, будь они в курсе истинного положения вещей, вряд ли стали бы так настойчиво рекомендовать вам убийство?

– О, в этом я абсолютно уверен! – Мистер Тодхантер усмехнулся не без злорадства и пригубил кларет. – Видите ли, я и представил им дело как ситуацию вымышленную, потому что знал: иначе мне искреннего ответа не получить.

– Да, именно так. И Читтервик ничего не заподозрил, когда вы попросили нас познакомить?

– Ну, с какой стати ему что-то подозревать? Я сказал, что всегда восхищался вашей деятельностью и хотел бы пообедать с вами, потолковать. Но вы опередили меня, любезно пригласив на обед.

– Хорошо… – пробормотал Фёрз. – Нет, одного понять не могу, за каким дьяволом вам понадобился мой совет. Такие вопросы каждый решает сам. Зачем же навязывать мне ответственность за такое безумие?

Мистер Тодхантер навис над столом, более обычного напоминая собой черепаху, когда та тянет голову из-под панциря.

– Я вам отвечу, – истово сказал он. – Видите ли, у меня создалось впечатление, что вы не боитесь ответственности. Почти все боятся. Я и сам боюсь. И более того, мне кажется, то, что вы назвали «безумием», вас привлекает.

Фёрз вдруг расхохотался, да так, что официант вздрогнул.

– А что, тут вы, пожалуй, правы!

– И потом, – серьезно продолжал мистер Тодхантер, – вы один из немногих знакомых мне людей, которые в самом деле приносят пользу.

– Бросьте, – возразил Фёрз. – Множество людей трудятся, не привлекая внимания, не ожидая ни благодарности, ни почета. Вы не поверите, как их много.

– Вполне возможно, – отозвался мистер Тодхантер. – Но, так или иначе, Читтервик рассказывал мне, чего вы добились с начала войны для Лиги умеренных. И я знаю, сколько усилий вы приложили для того, чтобы все эти законы о страховании рабочих и прочем прошли через парламент… По словам Читтервика, в огромной мере это осуществилось только благодаря вам. Вот мне и подумалось, что вы как раз тот человек, с кем можно посоветоваться, как лучше использовать мое положение на общее благо.

– Все это чепуха. Десятки людей трудятся не покладая рук, чтобы хоть как-то выправить положение безработных. Слава Богу, альтруистов пока довольно, хотя никто не знает, насколько нас хватит. А что касается вашего случая, если уж вы действительно хотите услышать мое мнение…

– Да-да! – вскинулся мистер Тодхантер.

– Дайте себе волю, постарайтесь повеселиться на славу и выбросьте из головы Гитлера и иже с ним.

На лице мистера Тодхантера мелькнуло разочарование, он было втянул голову, словно пряча ее под панцирь, но тут же вытащил ее навстречу своему собеседнику.

– Да, я понимаю. Таков ваш совет. А теперь скажите, как бы вы поступили на моем месте?

– Ну, это совсем другое дело, – ответил Фёрз. – Но об этом я, если не возражаете, умолчу. В конце концов, мы с вами только что познакомились. Уверен, все, что рассказывает о вас Читтервик, правда, но я в самом деле не могу допустить, чтобы впоследствии меня обвинили в том, что я был осведомлен о преступлении и не предотвратил его.

– Прекрасно вас понимаю, – вздохнул мистер Тодхантер. – Да, конечно, идея звучит совершенно неправдоподобно. Вообще вы были очень любезны, что выслушали меня.

– Ну что вы, мне было интересно. Попробуете сыр? Зеленый чеддер здесь бывает неплох.

– Благодарю вас, нет. Боюсь, мне противопоказаны все сыры.

– Неужели? Вот жалость! Между прочим, как вы относитесь к крикету? Я был на «Лордс» в прошлую среду и…

– Удивительно. И я там был. Отличный получился финиш, верно? И кстати, помнится, мы ведь когда-то с вами играли друг против друга.

– В самом деле?

– Да-да. Я тогда играл в команде бедолаг, которая приезжала в Винчестер во время войны, вы тогда на воротцах стояли.

– В команде «Калеки»? Поразительно! Прекрасно помню тот матч. Так, значит, вы знакомы с Диком Уорбуртоном?

– Да, и близко. Мы в один год поступили в Шерборн.

– А, так вы Шерборн окончили? Сейчас там учится мой младший кузен.

– Правда? В каком отделении?

Встречаются еще темные и невежественные люди, которые утверждают, будто от привилегированных частных школ нет никакого проку. Как ошибочна эта идея, свидетельствует казус мистера Тодхантера, который мы только что описали. Ибо после десяти минут подобных воспоминаний он вернулся к своему главному вопросу и снова его задал:

– А теперь скажите как на духу, Фёрз, как бы вы поступили на моем месте?

На этот раз ответ был получен. Согретый воспоминаниями о школе, Фёрз снова потер лоб и сказал следующее:

– Не принимайте мои слова как руководство к действию, но будь я на вашем месте, я бы постарался найти человека, который отравляет жизнь доброй полудюжине ближних – по злобе или просто по недомыслию. Шантажиста, к примеру, или какого-нибудь богатого старого тирана, который и не умирает, и не дает ни гроша мрущим от голода потомкам, и… в общем, есть вещи, о которых не говорят.

– Боже, какое удивительное совпадение! – воскликнул потрясенный мистер Тодхантер. – Именно это посоветовали мне мои знакомые!

– Ну что же, – усмехнулся Фёрз, – несомненно, verbum sapienti sat est[6].

Но тут он вспомнил, что его собеседник – человек, которому вынесен смертный приговор, и убрал усмешку с лица.

Надо, впрочем, отметить, что во всем этом горячем обсуждении, возможно ли убийство из любви к человечеству, Фёрз ни слова не принял всерьез. И был глубоко не прав.

2

Ибо мистер Тодхантер был настроен чрезвычайно серьезно. Фёрз произвел на него впечатление; как это обычно бывает, мистер Тодхантер охотнее был готов прислушаться к его, малознакомого человека, совету, чем к совету друзей. Но, так или иначе, политическое убийство было отметено, и узнай об этом Гитлер и Муссолини, они, несомненно, вздохнули бы с облегчением.

И все-таки он по-прежнему видел в себе Исполнителя Миссии. Оставалось только найти объект, достойный возложенной им на себя задачи. Как именно он возьмется за дело, мистер Тодхантер предпочитал пока не задумываться. Если задуматься, подробности вырисовывались столь ужасающие, что он терял всякое соображение. Не исключено, что инстинкт самосохранения оберегал его, удерживая от осознания отвратительных сторон убийства во всей их полноте. До сих пор мистеру Тодхантеру удавалось взирать на это дело с сугубой отстраненностью, и само слово «убийство» было для него ну, может быть, лишь чуть больше, чем слово. А с другой стороны, он продвинулся уже так далеко, что мог не без изумления поздравить себя с тем, что обладает такими качествами, как отвага и решимость, о которых раньше и не мечтал, и это благодаря им хватало ему духу прийти к известному заключению. Сознание того, что отвагой и решимостью он не совсем обделен, доставило мистеру Тодхантеру немалую радость.

Но как ни отвлеченна была витавшая перед ним цель, он ясно осознавал одно: нужна жертва.

И не без внутреннего сопротивления он отправился на поиски таковой, не забывая об аневризме и потому передвигаясь неспешно.

3

Как ни решительно настроен человек на совершение благого убийства, найти жертву непросто. Не подойдешь ведь к приятелю, не скажешь: «Послушай, дружище, ты никого тут не знаешь, кого стоит убить? Потому что, видишь ли, я готов!»

И даже если вдруг подойдешь и скажешь, приятель скорее всего помочь не сможет. В конце концов, особ, которых мечтает увидеть в гробу среднестатистический человек, ничтожно мало, а если свести их число к тем, кто и впрямь достоин убийства, почти наверняка останешься с огорчительно отрицательным результатом.

Итак, наводить справки следовало весьма осмотрительно. Мистер Тодхантер со своей стороны полагал, что лучше всего подошел бы славный жирненький шантажист, но и тут было непросто, ведь шантажисты – твари скользкие, юркие, неуловимые. В отличие от почти всех, живущих сегодня, они не жаждут широкой известности. И если напрямую спросить кого-либо из знакомых, не жертва ли он, случаем, шантажа, дело такое, что знакомый наверняка в ужасе отшатнется.

Одно время мистеру Тодхантеру казалось, что он напал на след многообещающего автора анонимок, но злоба дамы, которую обиняками обвиняла в авторстве жертва этих посланий, адресовалась только одному человеку, и поскольку решающее доказательство тому обнаружилось в кабинете адвоката по делам Короны, а тот выразил желание встать на ее защиту, мистер Тодхантер решил, что лучше не связываться.

К концу месяца мистер Тодхантер оказался настолько выбит из колеи, что пару раз после еды даже забыл принять свои таблетки для пищеварения. Вот он, извольте, вполне готов на убийство, и никакого ответа на его безмолвный призыв! А дни идут. Еще немного, и он будет так занят ожиданием смерти, которая может нагрянуть в любой момент, что на убийство просто не останется свободного времени! Его это ужасно тревожило.

Перед лицом этой дилеммы мистер Тодхантер думал-думал и наконец решил пригласить мистера Читтервика на вечерок, чтобы в неторопливой беседе выспросить его хорошенько.

4

– Даже в июле порой бывает приятно смотреть на огонь, – благодушно заметил мистер Тодхантер.

– О, разумеется! – согласился мистер Читтервик, протягивая поближе к огню свои короткие пухлые ножки. – Вечера в самом деле прохладные.

Мистер Тодхантер начал издалека.

– Помнится, интереснейшая дискуссия завязалась у нас за ужином месяц назад, – как бы между делом сказал он.

– Да, чрезвычайно! Про опыление плодовых деревьев, не так ли?

– Нет, после этого, – поморщился мистер Тодхантер. – Про убийства.

– А, да, помню. Конечно. Да.

– Вы ведь член Клуба детективов, не так ли?

– Так. И в наших рядах немало людей выдающихся, – с гордостью сообщил мистер Читтервик. – Наш президент – Роджер Шерингэм, знаете?

– О да!.. Полагаю, – еще более небрежно продолжил мистер Тодхантер, – вы там, обсуждая различные вопросы, часто слышите о людях, которых следовало бы убить?

– Следовало бы убить?

– Да, помните, мы месяц назад говорили о том, что есть люди, которые, так сказать, коптят небо. Полагаю, вы часто сталкивались с такими?

– Нет, – озадаченно отозвался мистер Читтервик. – Отнюдь.

– Но вы, конечно же, знаете хотя бы нескольких шантажистов?

– Нет, ни одного не знаю.

– И что, торговцев наркотиками не знаете? А держателей притонов? – допытывался мистер Тодхантер.

– Нет, ни единого. Видите ли, мы только обсуждаем убийства.

– Как, те, что уже были совершены?

– Конечно, – удивился мистер Читтервик.

– Понятно, – разочарованно пробормотал мистер Тодхантер и мрачно уставился на огонь.

Мистер Читтервик заерзал в кресле. Он не оправдал ожиданий хозяина, хотя и не понимал, в чем именно, и теперь чувствовал себя виноватым.

Мистер Тодхантер меж тем обратился мыслями к Гитлеру – единственному, кто, по его мнению, определенно заслуживал смерти. Ну, кроме, конечно, Муссолини. Эти абиссинцы… евреи… да, это был бы широкий жест. Кто знает, возможно, ему потом, когда он умрет, памятник бы поставили. Это было бы славно. Только вот умереть придется под коваными сапогами разъяренных нацистов, как тому убийце в Марселе… А это уже не так заманчиво.

Он снова посмотрел на своего гостя.

– Неужели вы не знаете хотя бы одного негодяя, который достоин смерти? – с укоризной вопросил он.

– Н-нет, боюсь, что нет, – пробормотал мистер Читтервик, чувствуя, что от него ждут извинений, и недоумевая, с чего это мистеру Тодхантеру понадобилось, чтобы он был знаком с потенциальными убийцами, но спросить напрямую не решился.

Мистер Тодхантер хмурился, думая, что мистер Читтервик оказался не тем, за кого себя выдавал.

Думал он и о том, не бросить ли ему, пока не поздно, эту затею. Мистер Тодхантер не был готов к тому, чтобы разрекламировать в ежедневных газетах свои услуги в качестве благодетельного убийцы: обращайтесь, не пожалеете! – тем более что, как выяснилось, спрос на них, мягко говоря, совсем невелик. И не только облегчение сопутствовало этой мысли, но, странное дело, и разочарование тоже.

5

Бывает, человек отправляется на поиски, но не находит того, что ищет, а потом возвращается и узнает, что вот оно, дома, некий добрый друг принес на блюдечке с голубой каемочкой.

Во вторник вечером после провала с мистером Читтервиком мистер Тодхантер решил отказаться от своего великого замысла. А на следующее утро Феррерс, литературный редактор «Лондонского обозрения», предложил ему невзначай именно то, что требовалось. Пока мистер Тодхантер подыскивал подходящую жертву, рыская по столбовым дорогам и окольным путям, она сидела себе посиживала прямо на его тропке.

По своим местам все расставил случайный вопрос. Прежде чем отправиться к Феррерсу, чтобы выбрать на рецензирование очередную книгу, мистер Тодхантер прошел другим коридором, чтобы зайти поболтать к давнему другу и одному из ведущих авторов журнала, благодаря которому, по сути дела, и началось сотрудничество мистера Тодхантера в «Лондонском обозрении». Но друга в его кабинете он не нашел, а на двери висела табличка с другой фамилией.

– Кстати, – в просторном кабинете Феррерса с окнами на Флит-стрит заметил мистер Тодхантер, кладя свою древнюю коричневого фетра шляпу на кипу газет, – кстати, а Огилви что, болен? В кабинете его нет.

Феррерс поднял глаза от статьи, которую сокращал, орудуя синим карандашом.

– Болен? Ну нет. Он последний, кого ушли, только и всего.

– Ушли? – озадаченно переспросил мистер Тодхантер.

– Уволили! Вышвырнули нашего беднягу Огилви, попросту говоря. Сунули ему вчера чек на полугодовую зарплату и велели выметаться.

– Уволили Огилви! – Мистер Тодхантер был потрясен. Умница Огилви с его крупной головой и пером трезвым и проницательным всегда казался ему неотъемлемой частью «Лондонского обозрения». – Бог мой, а я думал, тут без него никак…

– Просто срам! – закипел вдруг Феррерс, вообще-то воплощенная сдержанность в брюках. – Выставили за дверь!

– Но из-за чего? – спросил один из литературных обозревателей, который рылся в свежих романах, горой лежащих на столе у окна.

– Да из-за проклятых закулисных интриг. Вам, молодой человек, этого не понять.

Обозреватель, который, между прочим, был на три месяца старше редактора, благодушно усмехнулся:

– Прошу прощения, босс. – Он тешил себя иллюзией, что обращение «босс» Феррерсу неприятно.

– Послушайте, давайте вернемся к Огилви, – попросил мистер Тодхантер. – Так из-за чего, вы сказали, ему пришлось уйти?

– Внутренняя реорганизация, дружище! – с горечью произнес Феррерс. – Вам известно, что это означает?

– Нет, – ответил мистер Тодхантер.

– Ну, насколько я разумею, это значит уволить всех, у кого есть характер, а блюдолизов оставить. То, что нужно для такого журнала, как наш, верно? – Феррерс искренне гордился «Лондонским обозрением» с его репутацией солидного, по старинке добропорядочного журнала, которую он стремился поддерживать даже после того, как еженедельник перешел под контроль газетно-журнального концерна «Объединенная периодика», определенно намеренного опустить планку.

– Но как же теперь Огилви?

– Кто ж его знает… А ведь у него жена и дети.

– Но надеюсь, – чрезвычайно расстроенный, проговорил мистер Тодхантер, – он без труда сможет найти работу где-то еще?

– Работу? Ох, сомневаюсь. Он ведь уже не мальчик. А потом быть уволенным из «Объединенной периодики» – честь сомнительная. Кстати, это и вас касается, молодой человек, – кивнул Феррерс своему литобозревателю.

– Платите побольше, и я не дам вам шанса уволить меня, – парировал тот.

– Какой смысл? Ни разу я не добился от вас такой рецензии, как мне нужно!

– Да, потому что вам нужно, чтобы моя колонка еженедельно источала елейные похвалы в адрес наших крупнейших рекламодателей и лопалась от толстых, жирных, многословных цитат! – вспылил обозреватель. – Я уже говорил вам: такое я кропать не согласен.

– А я, молодой человек, уже говорил вам, что вы плохо кончите. Надо реально смотреть на вещи.

Обозреватель, непочтительно хмыкнув, вернулся к своим романам.

Мистер Тодхантер распахнул дверцы большого книжного шкафа, где хранились присланные на рецензию книги, не подпадающие под разряд «беллетристика», но глаз его на сей раз не зажегся. Принадлежа к тем несчастным, кто вопреки доводам рассудка чувствует себя ответственным за всех попавших в беду или в стесненное положение, он всерьез расстроился из-за увольнения Огилви и затруднений, которые тому предстояли, и чувствовал, что обязан что-то предпринять.

– А кто уволил Огилви, Армстронг? – обратился он к Феррерсу.

Армстронг был новый управляющий «Объединенной периодики».

Феррерс, взявшийся было за синий карандаш, снова поднял глаза от статьи.

– Армстронг? О нет. В подобных вопросах его слово пока еще мало значит.

– Значит, лорд Феликсбурн?

Лорд Феликсбурн был владелец концерна.

– Нет. Это… Нет, пожалуй, мне не стоит об этом говорить. Но имейте в виду, дело грязное.

– А есть шанс, что следом уберут вас, Феррерс? – поинтересовался литературный обозреватель. – Знаете, я был бы рад, если б у нас наконец появился редактор, который не мешал бы мне хотя бы раз в месяц от души сказать, что дрянной роман плох.

– Разве я мешаю вам писать что хочется? По-моему, не мешаю.

– Нет, не мешаете! Вы просто вычеркиваете мои лучшие куски! – Обозреватель пересек кабинет, через плечо редактора заглянул в правку и с воплем отчаяния ткнул в нее пальцем. – Господи, вы что, выкинули и этот абзац?! Да за что, ради всего святого, за что? Это даже не резкость! Я только и сказал, что…

– Послушайте-ка, Тодхантер. Вот что тут у Байла написано: «Будь это первый роман мистера Фиркина, можно было бы найти оправдание потоку напыщенностей, приправленному штампами, словно крем комками, ибо это означало бы только одно: автор еще не дал себе труда подумать, как овладеть орудием своего ремесла; но это шестой роман мистера Фиркина, и к этой попытке автору следовало приступать, хотя бы овладев английской грамматикой. Что же касается остального, то если и кроется некий смысл под этим потоком слов, отыскать его мне, увы, не удалось. Хотелось бы, чтобы те из моих собратьев, кто, впечатлясь умением мистера Фиркина распространяться сколь угодно долго и все-таки ничего не сказать, расточал щедрые хвалы его ранним книгам, соблаговолили пояснить мне, чего ради этот роман написан. Или это секрет, известный только издателям мистера Фиркина?» И он еще говорит мне, что это не резкость! Ну скажите, как вы поступили бы на моем месте?

– Пожалуй, и правда чересчур откровенно… – с укором, смягченным виноватой улыбкой, признал мистер Тодхантер.

– О чем и речь! – И Феррерс размашисто украсил злополучный абзац еще двумя синими крестами.

Обозреватель, человек сильных страстей, в гневе притопнул ногой.

– Ну, знаете, Тодхантер! Уж вам бы следовало меня поддержать! Конечно, написано откровенно. А почему бы и нет, черт побери? Давно настала пора открыть миру глаза. Репутация Фиркина несусветно раздута. Писатель он никудышный. А все тошнотворно приторные рецензии на его книги публикуются только потому, что половине критиков лень продираться сквозь его писанину и они предпочитают отделаться похвалой, тогда как вторая половина считает по глупости, что неумеренная болтливость – признак гения, и не способна в полной мере оценить творца, который в книге в четыре раза короче выразит вдвое больше. Или же, есть еще вариант, критик идет на поводу у тех читателей, которые за свои деньги предпочитают томик потяжелей и увесистость принимают за достоинство. Черт возьми, да пора уже проткнуть этот пузырь!

– Все это очень мило, молодой человек, – ответил Феррерс, на которого эта тирада впечатления не произвела, – но есть способы проткнуть пузырь, не прибегая к топору мясника. Если я вашу филиппику опубликую как она есть, назавтра в редакцию придет дюжина посланий от добросердных старушек, которые станут пенять мне, что нечестно нападать на бедного мистера Фиркина, который столько труда потратил на свою книгу и не сделал вам ничего плохого, и намекать, что неплохо бы подыскать такого рецензента, который не размахивает топором, руководствуясь своими пристрастиями.

– Но у меня нет никаких пристрастий! – вскипел обозреватель.

– Да, я это знаю, – умиротворяюще отозвался Феррерс, – а они – нет.

Мистер Тодхантер почти наугад снял книгу с полки и тихонько вышел из кабинета. Удаляясь по коридору, он слышал взволнованный голос мистера Байла:

– Очень хорошо, тогда я увольняюсь! К черту ваших старушек! Мне на них наплевать. Не даете высказываться начистоту, значит, мне здесь нечего делать!

К этой угрозе мистер Тодхантер остался холоден. Мистер Байл с завидной регулярностью увольнялся каждую среду, если ему случалось застать редактора за правкой своего обзора книжных новинок. Если же не случалось, то забыв, что он там в обзоре понаписал, он шума не поднимал. Да и в случае конфликта проникновенные объяснения Феррерса, как трудно в короткий срок найти замену, достойную «Лондонского обозрения», неизменно смягчали сердце мистера Байла, и он оставался поработать еще недельку, после чего все сызнова шло по кругу.

Литературному редактору в первую очередь необходим такт. Во вторую и третью – тоже.

6

Мистер Тодхантер приступил к делу с несвойственной ему хитростью.

Ему хотелось узнать все обстоятельства увольнения Огилви, и хотя Феррерс отказался его просветить, мистер Тодхантер знал, где поднабраться сплетен, и направился к помощнику редактора.

Лесли Уилсон был общительный молодой человек, твердо намеренный оставить свой след в литературе. Кабинет он делил с музыкальным редактором, но тот редко бывал на месте. Приглашение мистера Тодхантера выпить чаю в ресторане на верхнем этаже того же здания Уилсон принял с охотой. Если не считать Феррерса и главного редактора, он мало к кому прислушивался, но мистер Тодхантер с его манерами старой девы и ученым складом ума всегда производил на него впечатление. Впрочем, мистер Тодхантер, который ввиду молодости и эрудиции Уилсона несколько тушевался, был бы весьма удивлен, узнав об этом.

Они поднялись лифтом, мистер Тодхантер поместил свой костяк, скудно прикрытый плотью, на жесткое сиденье стула и попросил официантку заварить им китайского чаю, указав в точности, сколько ложек чая положить в чайник, и ни ложкой больше. Уилсон выразил готовность есть и пить все, что сочтет нужным заказать мистер Тодхантер.

Затем они битых восемь минут изучали и обсуждали меню.

Наконец мистер Тодхантер, мимоходом упомянув Огилви, был вознагражден живой реакцией собеседника.

– Это позор! – с жаром выпалил юный Уилсон.

– Да, но почему его вдруг уволили? – Мистер Тодхантер осторожно разлил чай и подвинул сахарницу поближе к гостю. Было еще рано, и, кроме них, в зале никого не было. – На мой-то взгляд, он на редкость знающий человек.

– Да так оно и есть! Лучше Огилви авторов у нас не было. Тут дело совсем в другом.

– Так в чем же?

– О, это все наши игры. Огилви вышибли, потому что он не захотел согнуться перед Фишером.

– Фишером? Кто такой? Не припоминаю…

– Мерзавец, – без обиняков заявил помощник литературного редактора. – О, таких мерзавцев еще поискать! Его настоящая фамилия – Фишман. Черт знает что он сейчас тут у нас устраивает.

Мистер Тодхантер чуть надавил, юный Уилсон выложил всю историю, и история оказалась гадкая.

Незадолго до того «Лондонское обозрение» перешло из рук добродушного, мягкого сэра Джона Верни в руки лорда Феликсбурна. Лорд Феликсбурн, председатель «Объединенной периодики», олицетворял собой энергию и напор, хотя ему хватило здравого смысла понять, что одним из основных достоинств «Лондонского обозрения» является отсутствие вульгарности, заполонившей английскую прессу, и потому он одобрил устоявшуюся стратегию «Обозрения», которая заключалась в том, чтобы держаться золотой середины, не скатываясь ни в велеречивое занудство «Таймс», ни в развязность массовых изданий, которые обезьянничают с американских таблоидов. Лорд Феликсбурн вполне отдавал себе отчет в том, что именно такая стратегия обеспечивает «Лондонскому обозрению» на удивление высокий тираж: оно привлекало к себе того читателя, что еще сохранил вкус и здравость суждений, но зевал от напыщенного тона тех газет, которые разворачивал в субботу за завтраком.

Впрочем, лорду Феликсбурну этого оказалось недостаточно. Стратегию следовало проводить дальше, но те, кто ее проводил, должны были уйти – или же измениться. На Флит-стрит поговаривали, что работа в «Лондонском обозрении» – пожизненная. Здесь никого не увольняли, выговоры не применяли, сотрудникам верили. Именно такое положение вещей и желал изменить новый хозяин. Лорд Феликсбурн по опыту знал, что угроза немедленного увольнения при первой же малейшей ошибке заставляет всякого журналиста привстать на цыпочки, приняв позу готовности проявить профессиональную прыть. Человек не злой, он искренне полагал, что цыпочки – именно та часть тела, опираться на которую журналисту уместнее, чем на другие, более приспособленные для этого части. В таком смысле он и высказался, когда, придя к власти, произнес свою первую речь перед сотрудниками «Лондонского обозрения». Что серьезный еженедельник и ежедневная газета отнюдь не одно и то же, из виду он, думается, упустил.

Сотрудники «Лондонского обозрения» переполошились не слишком. Они знали свое дело и понимали, что делают его не хуже, чем сотрудники любого другого еженедельника, – и даже, по общему мнению, лучше. Начальство любит иногда навести шороху, припугнуть подчиненных, рассуждали они, – но тираж неуклонно растет, у издания высокая репутация в Европе, землетрясения возможны в Патагонии, но не в покойных кабинетах «Лондонского обозрения».

Сотрудники обольщались. Добросердный лорд Феликсбурн знал, что проводить чистку собственноручно будет стоить ему нервов. Поэтому специально для этой цели он за немалые деньги выписал из Соединенных Штатов мистера Исидора Фишмана и наделил его всей полнотой власти. Под пятой Фишмана оказалась вся «Объединенная периодика». Не прошло и недели, как мистер Фишман показал когти, уволив самого редактора «Лондонского обозрения».

Юный Уилсон был сама беспристрастность. Он не отрицал, что старику Винсенту давно было пора на покой. Конечно, тот безнадежно устарел, был пережиток викторианского журнализма и сущий ходячий анекдот. Но по чести, лорду Феликсбурну полагалось бы улестить старика подать в отставку, а потом проводить с почетом и приличной пенсией, а не только что не вышвырнуть из редакции, как сделал этот Фишман, с чеком на сумму, равную годовому жалованью, и ни пенни больше. А когда Фишмана спросили, на каком основании он лишил Винсента пенсии, тот ответил, что старику и без того много лет переплачивали, у него наверняка куча денег, которую никак не истратить, сколько ему там жить осталось! Старик, и правду сказать, не нищий, но разве дело в этом? Солидная пенсия редакторам, покинувшим пост по старости (а по другим причинам из «Лондонского обозрения» не уходил еще ни один редактор), – это одна из журналистских традиций!

Сотрудники остались неприятно поражены. Однако это были цветики по сравнению с тем перешедшим в панику волнением, которое охватило все здание в последующие три месяца, ибо увольнение здесь стало явлением столь же обыденным, как первоцвет на лугах Девона. Над Флит-стрит разразился тайфун, и персонал «Объединенной периодики» вынесло на улицу, словно табачный пепел под вентилятором.

Вся беда, продолжал юный Уилсон, по-прежнему тщась быть объективным, вся беда, которая с каждой минутой усугубляется все сильнее, кроется в том, что Фишман абсолютно не годится для этой работы. Слегка встряхнуть сотрудников «Лондонского обозрения» было бы делом благим, да и четко выраженная линия поведения пошла бы на пользу, не позволяя редакционному болоту застаиваться. Но Фишман совершенно потерял голову.

Осатанев от вседозволенности, он принялся выгонять людей налево и направо, и не ввиду их неэффективности или никчемности, а при мельчайшем проявлении непочтительности к его персоне. Дошло до того, что в «Объединенной периодике» любая бездарь могла быть назначена редактором какого-нибудь из второстепенных изданий, вырази она готовность войти в клан подхалимов Фишмана; а людям с репутацией рано или поздно приходилось оставить редакцию, если им хотелось по-прежнему иметь свое мнение. Даже не требовалось проявлять враждебность: довольно было не поспешить приподнять шляпу, столкнувшись с Фишманом в коридоре, чтобы в течение полусуток вылететь невзирая на то, что в журналистике у тебя имя.

– Невероятно, – покачал головой мистер Тодхантер. – Конечно, ходят слухи о том, что творится в редакциях массовых газет, но чтобы такое, да здесь, в «Лондонском обозрении»!

– Спросите Феррерса, спросите Огилви, спросите кого угодно, – парировал Уилсон.

– Феррерса я уже спрашивал, – признал мистер Тодхантер, – он отвечать отказался.

– Ну да, – улыбнулся его собеседник, демонстрируя обаяние. – Феррерс считает, что лучше держать свое мнение при себе. К тому же там был Байл, верно? А Байл, знаете ли, прямо-таки вскипает, стоит заговорить о том, что он называет «абстрактной справедливостью», – мягко заметил Уилсон, сам только что кипевший по поводу вполне реальной несправедливости.

Что-то в этом роде пришло мистеру Тодхантеру в голову, когда он в рассеянности подумал, какой еще может быть справедливость, если она не абстрактна; но, разумеется, справедливость вполне может быть реальной, тогда как несправедливость обычно именно такова.

Мистер Тодхантер был расположен к Уилсону. Одним из его развлечений по средам было, смущенно посмеиваясь, наблюдать, как Уилсона, пока еще обделенного опытом Феррерса, который умел быть обходителен и непререкаем одновременно, загоняет в угол разъяренный Байл, желающий знать, почему самые сильные его порицания вычеркнуты синим карандашом, или клеймящий сотрудников за то, что они рассовывают по карманам романы, которые он как раз собирался отрецензировать. Уилсон вертелся как на сковородке, бормоча: «Послушайте… вы полегче… да не преувеличивайте вы так!», и мистер Тодхантер не без злорадного удовольствия убеждался в том, что юноша не овладел еще необходимым для жизни искусством кривить душой, избегая прямых ответов.

Именно поэтому он был склонен поверить тому, как трактовал сложившуюся ситуацию Уилсон, и ситуация эта не радовала. Происходящее было чуждо самой атмосфере «Лондонского обозрения», ибо мистер Тодхантер, как и все прочие сотрудники, гордился репутацией журнала, его традициями и тем, что он сам здесь работает.

– Боже мой, Боже мой… – бормотал он с выражением беспокойства на своей тощей физиономии. – Неужели лорд Феликсбурн не знает, что творится в редакции?

– Знает, но знать не хочет. Он дал этому типу полную свободу действий и вряд ли пойдет на попятную.

– Но не говоря уж о несправедливости, если все в самом деле так ужасно, как вы говорите, людям ведь предстоит бедствовать, не так ли? Не представляю, где они сразу смогут найти другую работу. А ведь у многих семьи, как у Огилви!

– То-то и оно! – почти вскричал Уилсон. – Половине из них точно никуда не пристроиться, слишком почтенный возраст. Огилви могло бы еще повезти – такие, как он, наперечет; но я и насчет него сомневаюсь. Говорю же, дела такие, что прямо хоть плачь.

Мистер Тодхантер покивал. И вдруг некая мысль явилась ему в голову, да с такой силой, что перехватило дыхание, и он вспомнил про аневризму, о которой, захваченный переживаниями, последние десять минут совсем позабыл.

– Обратите внимание, – продолжал Уилсон, – я не говорю, что ни один из выгнанных этого не заслуживал. Была, была пара-тройка типов, о которых никто тут скучать не будет… Но остальные десятеро…

– В самом деле? Так много? – рассеянно переспросил мистер Тодхантер, задумавшийся, что сказал бы юный Уилсон, узнай он сейчас, что беседует с человеком, которому и жить-то осталось месяца три-четыре. Его охватило нелепое желание поделиться своим несчастьем, выслушать нечленораздельно выраженную симпатию и утешиться этим.

– И даже больше. И это не все – уберут еще человек десять, пока этот гад не угомонится. А что делать? Армстронгу наплевать. Фишман назначил его редактором, он каждое утро, являясь на ковер, начисто вылизывает ему башмаки. Ну, мы докатились! Еще немного, и, чего доброго, станем газетенкой вроде «Ежедневного телеграфа»!

Мистер Тодхантер, вытянув шею, впился взглядом в лицо молодого человека.

– А что будет, если Фишмана самого уберут?

– Да кто ж его уберет! – с хриплым смешком сказал Уилсон. – Разве что он сам себя, а на это надеяться невозможно.

– Ну, скажем, серьезная болезнь принудит его уйти в отставку. Кого тогда назначит лорд Феликсбурн на его место – может, кого-то еще похуже? – спросил мистер Тодхантер, вспомнив про Гитлера и политические движения, которые должны себя исчерпать.

– Да уж куда хуже! – отозвался Уилсон. – Но если серьезно, Феликсбурн печалиться о нем не будет. Так или иначе, я уверен, что никого другого на эту должность он не назначит. Мы окажемся предоставлены самим себе. Армстронг без Фишмана долго не продержится. И когда во главе «Лондонского обозрения» встанет приличный человек вроде Феррерса, мы опять вернемся на круги своя.

– Вроде Феррерса?

– Наверняка следующим редактором будет он. Он давно намечен на эту должность, и Феликсбурну все-таки хватает ума оценить профессионала. Больше того, Феррерс вполне может вскоре сделаться главным редактором, боссом всего концерна. Потому-то его не уволили, как остальных, хотя, можете быть уверены, он не стал пресмыкаться перед этой свиньей Фишманом. И это, – в порыве искренности добавил Уилсон, – единственная причина, по которой я все еще здесь, потому что я в первую же неделю выложил Фишману все, что о нем думаю, а Феррерс не дал им меня уволить. Один Бог знает, как ему это удалось!

– А если Феррерс станет главным редактором, – вдумчиво спросил мистер Тодхантер, – сделает он что-нибудь для тех, кого преступно уволили?

– Ну разумеется! – с негодованием воскликнул Уилсон. – Феррерс – порядочный человек. Первым же делом он снова возьмет их на работу. И больше того, скажу я вам, Феликсбурн не станет против этого возражать.

– Ясно, – кивнул мистер Тодхантер. – А эти… приказы об увольнении… их рассылают когда придется или в определенный день?

– В субботу по утрам, а что?

– Да так просто, – отмахнулся мистер Тодхантер.

Глава 3

1

Мистер Тодхантер не собирался убивать Фишмана (если уж называть того настоящей фамилией), не наведя приличествующих поводу справок. Как уже упоминалось, не в привычках мистера Тодхантера было приступать к делу, не обсудив всех своих действий со множеством разных знакомых, и такой вопрос, как убийство, не подлежал исключению. Примирившись после мучительно долгих раздумий с необходимостью действий решительного характера, мистер Тодхантер чувствовал себя обязанным убедиться в том, что жертва соответствует цели, которую он себе поставил. Короче говоря, требовалось все проверить.

Первым шагом на этом пути стала поездка к Огилви в Хаммерсмит, каковую мистер Тодхантер предпринял назавтра после беседы с Уилсоном.

Огилви без пиджака яростно что-то строчил. Миссис Огилви, хрупкая поблекшая женщина, смущенно засмеявшись, исчезла. Мистер Тодхантер учтиво спросил Огилви, как тот поживает.

– Скверно, – угрюмо ответил Огилви, высокий мужчина в теле, какими частенько бывают мужья хрупких поблекших женщин; тяжелое его, с крупными чертами лицо выглядело даже серьезнее обычного.

– Очень жаль это слышать, – садясь на стул, произнес мистер Тодхантер.

– Душа не на месте, – продолжал Огилви. – Вы слышали, конечно, что я ушел из «Лондонского обозрения»?

– Да, Феррерс сказал.

– Из-за этого даже пищеварение расстроилось.

– И у меня от неприятностей случается несварение, – подтвердил мистер Тодхантер, сопереживая не столько приятелю, сколько себе самому.

– С тех пор как это случилось, мясо прямо видеть не могу.

– И мне мясо вредно, – с мрачным смирением кивнул мистер Тодхантер. – Больше того, мой врач утверждает…

– Даже чай…

– Всего один стаканчик портвейна…

– Да, неприятно, – вздохнул Огилви, – после стольких-то лет…

– Чем же вы теперь займетесь?

– А что я могу? Другой работы мне уже не найти.

– Не говорите так, – огорчился мистер Тодхантер.

– Почему же? Это правда. Я слишком стар. Вот, взялся за роман. В конце концов, – слегка оживился Огилви, – Уильям де Морган[7] начал писать только после семидесяти.

– Ну, кому ж и писать, если не вам… И все-таки, Огилви, как вы расцениваете случившееся? Насколько я понимаю, ваше увольнение – в ряду многих других.

– Это возмутительно, – внушительно заявил Огилви. – Верьте слову, этот человек – сумасшедший. Не говоря о моем случае, его поступки ничем не оправданы. Создается впечатление, что он решил избавиться от всех приличных сотрудников. Я просто не понимаю его.

– Возможно, он психически болен? Можно так сказать?

– Не поручусь, что нельзя. На мой взгляд, это единственное объяснение.

– Значит, если не оставить в стороне, как вы сами сказали, ваш случай, – осторожно сформулировал мистер Тодхантер, – вы убеждены, что этот Фишман являет собой угрозу благополучию множества людей, не имея для этого ни веских причин, ни оправданий?

– Убежден. Он принес уже много горя и принесет еще больше. Мне известно, что нескольких человек он уволил, хотя профессионально они не дали для этого ни малейшего повода, а у них жены, дети и ни гроша за душой. Что им теперь делать, не представляю. К счастью, наше с женой положение несколько лучше, но перспективы суровые и для нас тоже. В самом деле, Тодхантер, достойно сожаления, что один-единственный человек – вернее, один надутый индюк – способен навести страху на почти сотню человек, которые, поджав хвост, ждут, что в очередное субботнее утро они останутся без работы. Поневоле пойдешь в коммунисты!

– Ах да, – кивнул мистер Тодхантер, – субботнее утро… – И, подведя итог услышанному, в воодушевлении выпалил: – Вот убил бы его!

– Именно, – согласился Огилви, и затертую эту угрозу почему-то один из них произнес, а второй воспринял буквальнее, чем это обычно бывает.

2

По субботним утрам жизнь била ключом в огромном здании, которое занимал концерн «Объединенная периодика». Всего два месяца назад этот ключ журчал не без приятности. Оживленные мыслью о предстоящем досуге, помощники редакторов ярких еженедельников, на которых специализировался концерн, останавливали свой бег, чтобы поболтать с секретаршами; художник, встретив кинокритика, задерживался, чтобы пересказать свежий анекдот; даже редакторы бойчее обычного помахивали своими зонтами, ибо редакторы «Объединенной периодики» излишней чинностью не грешили.

Но в это субботнее утро, как и в пять предыдущих, приятных интермедий не наблюдалось. Помощники редакторов пробегали мимо секретарш с таким видом, словно все помыслы их сосредоточены на том, чтобы поскорее занять свое рабочее место; художники и кинокритики равно несли на лицах выражение глубочайшей преданности работе и интересам концерна; редактора шествовали с осмотрительностью и словно бы неохотно. Нет, в кабинетах жизнь по-прежнему била ключом, но в атмосфере отчетливо слышалась нота страха. В тех кабинетах, где шла основная работа, эта нота звучала резко, почти истерично.

Вскоре поползли слухи.

На третьем этаже молодой Беннет, помощник редактора «Соглядатая», едва уселся за стол, сам в ужасе от своего десятиминутного опоздания, как дверь распахнулась, и на пороге возникла длинная фигура художественного редактора Оуэна Стейтса.

– Бенни, я насчет центрального разворота, – громко начал он, прикрыл дверь и сразу понизил голос. – Получил?

– Нет. А что, кто-то уже?

– Пока не слышал. Еще рановато.

– Обычно он посылает примерно в одиннадцать.

– Да. – Стейтс побренчал мелочью в кармане. Лицо его сводила тревога. – Черт бы побрал эти субботние утра! Я весь на нервах. – У Стейтса были жена и маленький сын.

– Да тебе можно не волноваться.

– Ну конечно! Ты вспомни, что было на прошлой неделе с беднягой Грегори! Сдается мне, он решил избавиться от всех художественных редакторов.

– Работу Грегори передали тебе. Он не рискнет оставить без художника и «Соглядатая», и «Хозяюшку».

– Только Богу известно, на что он способен. – Стейтс мрачно пнул ножку стола. – Мака видел?

– Нет. Понимаешь, я опоздал на десять минут.

– Вот черт! На него не наткнулся?

– Нет. Но пришлось идти мимо его двери, а он, по-моему, видит и через дверь. Теперь сижу жду вестей.

– Не выдумывай… А вот и Батс-младший. Привет!

Батс, называемый «младшим», чтобы не путать его с его же дядей, редактором «Киномана», с кривоватой ухмылкой протиснулся в кабинет.

– Здорово, ребята! Послушайте, это правда, что Флетчеру конец?

– Флетчеру? Никогда! – изумился Стейтс. – «Воскресный вестник» без Флетчера пропадет!

– Месяц назад ты с тем же успехом мог сказать, что он пропадет без Пьюрфоя, а «Киноторговец» – без Фитча. Учитывая, что именно Фитч основал его и вел целые двадцать лет, принося хорошую прибыль! Но это его не спасло.

– Вот дьявол… – пробормотал Стейтс.

В дверь постучали, и в проеме возникла девушка с карандашом и блокнотом в руках, хорошенькая, но все трое уставились на нее, как на горгону Медузу.

– Мистер Беннет, мистер Фишер просит вас немедля прийти к нему.

Беннет неуклюже поднялся.

– М-меня? – переспросил он.

– Да. – На лице девушки отразилось сострадание. – Не знаю, надо ли говорить, но мистер Саути только что доложил мистеру Фишеру, что сегодня утром вы опоздали на четверть часа.

– О черт! – простонал Беннет. – Мне конец. Хорошо, мисс Мерримен, – поклонился он, имитируя бесшабашность. – Передайте этой крысе, пусть готовит свою чашу с ядом, я не премину выпить ее.

Девушка вышла, мужчины переглянулись.

– Боже мой! – взорвался Стейтс. – А ведь когда-то Саути был неплохим парнем! Сил нет видеть, как приличные люди превращаются в подлецов, ябед и подлиз – и все потому, что боятся лишиться работы!

– Твоя правда, Оуэн, – подтвердил Беннет, – и больше того, я непременно ему об этом скажу. Ну, до встречи, друзья. Ждите обреченного здесь.

Беннет отсутствовал всего пять минут. За это время Стейтс и Батс-младший перекинулись всего тремя фразами.

– Саути, понимаешь ли, женат, – заметил Батс.

– Я тоже, – возразил Стейтс. – Но будь я проклят, если паду так низко!

– Ну, значит, вылетишь, – заключил Батс.

Беннет вернулся с ошеломленным видом.

– Нет, – ответил он на вопросительные взгляды друзей, – нет, меня не уволили. Он сказал, что на моем месте любого другого выгнал бы, но он думает – представляете, он думает! – что я хороший человек и прочая чушь. И пригласил меня пообедать.

– Пообедать?!

– Да. Похоже, совсем сбрендил.

Его коллеги переглянулись.

– Значит, ты не сказал, что ты о нем думаешь?

– В таких-то обстоятельствах? Нет.

В дверь опять постучали.

– Мистер Стейтс? – смущенно спросил юный редакционный курьер. – Не застал вас в вашей комнате, сэр. Прошу прощения, сэр. Нам всем будет вас не хватать, сэр.

Стейтс принял конверт, едва взглянув на него.

– Спасибо, Джим… Ладно, Бенни, я сам все ему скажу. Толку от этого не будет, но и вреда тоже. И пожалуй, еще дам ему в рожу! – И с этими словами он вышел.

– Слушай, и двух минут не прошло, как я сказал, что его уволят, – пробормотал Батс-младший.

– И как, черт побери, – закипел Беннет, – нам теперь выпускать «Соглядатая» без художественного редактора? О чем только Фишер думает? Вот что мне интересно!

– А ты спроси его за обедом, – предложил Батс-младший и закрыл за собой дверь.

Беннет снова уселся за свой стол, а мистер Тодхантер поднялся со стула, на котором просидел все это время, в значительной мере прикрытый картотечным шкафом.

– Прошу прощения, – вежливо начал он, – моя фамилия Тодхантер. Уилсон из «Лондонского обозрения» просил меня узнать, не сможете ли вы сегодня с ним отобедать.

Беннет поднял на него остекленелый взгляд.

– Сегодня? Нет, никак не могу.

– Я так ему и скажу, – пообещал мистер Тодхантер и покинул кабинет, в тот момент не задумавшись, отчего взор Беннета показался ему таким странно остекленелым; нет, его удивило, почему молодой человек не спросил, как долго он пробыл в кабинете и что успел услышать.

Спускаясь по ступенькам каменной лестницы, ведущей на улицу, мистер Тодхантер несколько раз покачал головой. Принять окончательное решение он еще не успел, но уже достиг той стадии, когда понимаешь, что надо где-то приобрести револьвер и разобраться, о каких формальностях подумать в первую очередь.

Некто, взбегая вверх, чуть не сбил его с ног. Мистер Тодхантер как сквозь пелену признал Батса-младшего.

– Прошу прощения, – пробормотал тот.

– Ничего, – рассеянно кивнул мистер Тодхантер. – Послушайте, вы не знаете, где можно купить револьвер?

– Что?!

– Ничего, не обращайте внимания, – смутился мистер Тодхантер.

3

Револьвер он, как ни удивительно, приобрел без особых хлопот в оружейной лавке на Стрэнде. Это был шарнирный армейский револьвер, тяжелое оружие сорок пятого калибра; торговец заверил, что он как поступил от изготовителя, так и пылился на полке и уж тем более никогда не был в деле. Торговец пообещал в ближайшие два дня хорошенько его вычистить, поскольку забрать револьвер сразу мистер Тодхантер не мог никак: требовалось сначала заполнить обычные бланки регистрации и получить разрешение на ношение огнестрельного оружия.

Сомнительно, чтобы власти, изобретая все эти отсрочки, руководствовались тем соображением, что лучше не дозволять впавшему в гнев человеку войти в лавку и тут же выйти со смертоносным оружием; но, так или иначе, мистеру Тодхантеру промедление пошло впрок. Ибо к тому времени, когда револьвер наконец доставили ему на дом, то есть почти неделю спустя, он успел как следует все обдумать. Хладные размышления остудили его пыл. И сама эта затея, чтобы он, Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, не шутя задумал убить незнакомого ему человека, причем не более чем из желания впутаться в чужие дела, стала казаться ему невероятной.

Короче говоря, за несколько дней до доставки револьвера мистер Тодхантер решил полностью отказаться от своих замыслов и, узрев перед собой отталкивающее на вид оружие, порадовался тому, что пришел в чувство.

Это случилось в пятницу утром.

Ровно в четверть седьмого на следующий вечер Эди, как обычно, доставила в библиотеку поднос со свежим номером «Вечернего вестника». Не успел мистер Тодхантер взять газету в руки, как взгляд его привлек заголовок на первой полосе. В результате ближайшие полчаса в доме бушевало что-то вроде стихии.

– Господи милосердный! – запыхавшись, произнесла миссис Гринхилл, когда они с Эди убрали наконец горячую воду, холодные компрессы, лед, нюхательные соли, бренди, капли, тазы, полотенца, одеколон, грелки с горячей водой, одеяла, жженые перья и еще в изобилии всякого добра, полезного и бесполезного, что две переполошившиеся женщины натащили в библиотеку, чтобы привести в чувство хозяина, который вдруг осел в кресле с синими губами, сам весь белый как мел. – Спаси нас Бог, я уж думала, он отошел!

– И мне показалось, что уже не жилец, – пискнула перепуганная Эди. – А на вид-то каков был, а? Страсть Господня!

– Эди, – пала грузная миссис Гринхилл на ненадежный кухонный стул, – подите-ка принесите мне чайную ложку бренди из буфета в столовой. Совсем сил нет.

– А если заметит? – с сомнением спросила Эди.

– Да не пожалеет он для меня ложечки бренди, – отмахнулась миссис Гринхилл.

От самой уже двери Эди вернулась, видимо, не договорив.

– И подумать только, пришел в себя и не разрешил нам вызвать врача! Раньше, случись с ним такое, первым делом принялся бы названивать, верно?

– Да в последнее время он сам на себя не похож, – кивнула миссис Гринхилл, обмахиваясь грелкой для чайника. – Я тоже это заметила.

– С самого того дня, как я припоздала с чаем, а он не сказал ни слова. Помните, что я тогда сказала? И читает теперь не так много, как раньше. Часами сидит и руки свои потирает. Должно быть, думает. Ох, у меня прямо мурашки по коже, правда, когда я вижу его таким! А как он на меня порой смотрит! Поневоле решишь, что…

– Довольно, Эди. Сбегайте-ка лучше за бренди. Не одному мистеру Тодхантеру худо сейчас в этом доме.

Однако мистеру Тодхантеру было уже не худо. Хотя и впрямь успев было подумать, что настал его час, он, к своему изумлению, пришел в себя, отдышался и с целехонькой аневризмой принялся читать короткую заметку под заголовком, который едва его не убил.

4

В заметке без затей сообщалось, что мистер Исидор Фишер, американский эксперт в области эффективности производства, приглашенный для реорганизации концерна «Объединенная периодика», сбит грузовиком на Флит-стрит, у самого здания концерна, по пути на обед, и умер на месте.

Четыре дня ушло на расследование обстоятельств происшествия, в результате чего выяснилось следующее.

Мистер Фишер шел по улице не один, а в компании молодого человека, также сотрудника «Объединенной периодики», по имени Беннет; они направлялись пообедать.

По всему судя, мистер Фишер и Беннет переходили Флит-стрит, причем последний находился со стороны приближающегося транспорта. Они обошли сзади стоявший у тротуара автобус, и Беннет увидел, что к ним приближается грузовик. Он отступил, при этом загородив собой обзор Фишеру, и тот, в увлечении разговором не заметив грузовика, продолжал двигаться вперед. Беннет схватил его за руку и попытался оттащить на себя, но было поздно. Поскольку грузовик ехал без превышения скорости, сам Беннет, проявив обычную осмотрительность, без труда успел отскочить.

Свидетель, шофер автобуса, подтвердил показания Беннета и водителя грузовика. Он все видел, и ему показалось, что, заметив наконец грузовик, Фишер как будто бы не отпрянул, а, напротив, кинулся под колеса. Но это шофера не смутило, ему и прежде случалось наблюдать, как ведут себя пешеходы: им вроде бы кажется, что разумнее пробежаться вперед, чем отступить. По его мнению, виноват в случившемся был только сам Фишер.

Таким образом, причиной смерти признали несчастный случай, а всех участников оправдали – кроме погибшего, который не мог опротестовать вердикт.

Мистер Тодхантер у себя в библиотеке внимательнейшим образом изучил краткий отчет. Сам по себе несчастный случай был до того прост и зауряден, что, право же, никаких оснований не имелось прийти к тому выводу, к которому пришел мистер Тодхантер. Тем не менее он был убежден в своей правоте. Едва увидев заголовок статьи, мистер Тодхантер сразу с уверенностью, не поддающейся объяснению, понял, что смерть Фишмана была не случайна. Рука, протянутая якобы затем, чтобы спасти его… была протянута совсем для другого. Не оттащить его от колес, а толкнуть под колеса.

В горьком раскаянии мистер Тодхантер осыпал себя упреками.

Его слабость и трусость – вот что превратило славного молодого Беннета в убийцу. Револьвер находился в распоряжении мистера Тодхантера целых двадцать четыре часа, когда Фишман погиб. Куплен он был для немедленного уничтожения Фишмана. Не будь его владелец существом таким никчемным и малодушным, Беннету не пришлось бы идти по жизни с грузом убийства, отягощающим душу. Он, мистер Тодхантер, мог бы избавить его от такой участи – если б не спасовал.

Мистер Тодхантер обхватил ладонями свою лысую голову и застонал от сознания собственного бессилия. Уж он ли не мечтал принести пользу!

Почему мистер Тодхантер был так уверен в том, что молодой Беннет толкнул Фишмана под грузовик, когда они второй раз шли вдвоем пообедать, объяснить невозможно. Никому другому такое и в голову не пришло.

Но на самом деле мистер Тодхантер был совершенно прав.

Глава 4

1

Фишмана с дороги убрали.

Несмотря на свое раскаяние, мистер Тодхантер не мог не почувствовать, что некоторым образом у него камень с души свалился. Ему совсем не хотелось убивать Фишмана. Не хотелось убивать вообще никого, как бы гадок человек ни был. Не из того теста сделан мистер Тодхантер, чтобы убивать, теперь это ясно. Он понял, что обманывался в себе. Эта мысль его удручила, но у прозрения имелась и обратная сторона. Покой, вот к чему, в сущности, стремился мистер Тодхантер, и покой был ему по карману. Он предпринял попытку, она не удалась. Ничего не поделаешь!

По мере того как укреплялся его фатализм, мистер Тодхантер даже народы Италии и Германии хладно предоставил их судьбам и смирился со своей тихой кончиной.

Однако жизнь его потеряла всякий аромат, сделавшись вдруг невыносимо пресна.

Да, мистер Тодхантер жестоко обманулся в себе. Это ведь он, никому другому такое и в голову бы не пришло, безрассудно вообразил, что способен к великим свершениям. И как, совсем было настроив себя на подвиг, не впасть в уныние, осознав вдруг, что пружина, двигавшая тобой, – жеваная бечевка, не более! Все равно как если бы прыгун в высоту, взяв длинный разбег, чтобы перескочить через планку, обнаруживает, что она установлена не на шести футах над землей, а на шести дюймах.

Жизнь, хоть и пресная, текла мирно. Мистер Тодхантер стал поспокойнее, нервы перестали его донимать, днем он, как встарь, посиживал в саду, ночью спал крепче.

– А приступ тот, сдается мне, ему на пользу пошел, – поделилась Эди с миссис Гринхилл. – После него он как будто даже поздоровел.

– Будем надеяться, больше он нам такого не выкинет, – с чувством ответила экономка. – Я и сама-то едва в живых осталась, верно вам говорю.

И вот после того, как мистер Тодхантер совсем было справился со своим умственным несварением, вернулся к привычной, устроенной жизни и даже уже начал поглядывать на свои странные порывы как на своего рода заскок, вызванный шоком, одна случайная встреча вновь вырвала его из рутинного хода вещей и наложила свой отпечаток не только на короткий остаток его жизни, но и на жизнь нескольких других человек.

Встреча эта произошла на аукционе «Кристи». Мистер Тодхантер иногда приходил туда побаловать себя зрелищем того, как меняют хозяев ценности этого мира. В тот раз на торги была выставлена чаша семнадцатого века, с момента своего изготовления принадлежавшая одной безвестной церквушке в Нортгемптоншире. Готическая раннеанглийского стиля колокольня, как им и полагается, стояла на грани обрушения, священник решил, что колокольня церкви нужнее серебряной чаши, и добился разрешения обратить серебро в цемент.

У мистера Тодхантера был школьный товарищ, некто Фредерик Слайтс, которого он имел обыкновение уничижительно называть «этот тип Слайтс». Уничижение имело под собой ту подоплеку, что мистер Тодхантер, когда ему случалось упомянуть в разговоре мистера Слайтса, опасался, что его заподозрят в желании похвастаться знакомством со знаменитостью, – ибо мистер Слайтс писал романы, и, по мнению мистера Тодхантера, романы отличные. Этого мнения, однако, широкая публика не разделяла: мало кто из читателей слышал о мистере Слайтсе; так что в уничижении, выраженном даже из лучших побуждений, особой нужды не было.

Фредерик Слайтс и мистер Тодхантер изредка ужинали вместе и в гостях друг у друга, разумеется, сталкивались с другими людьми. Эти другие вылетали из головы мистера Тодхантера в ту же секунду, как они поворачивались, чтобы уйти, поскольку мистер Тодхантер с трудом запоминал имена, лица и даже особые приметы. Но, как выяснилось, другие не так легко забывали мистера Тодхантера; вот и перед аукционом, когда он безмятежно рассматривал чашу, выставленную на зеленом сукне, кто-то поприветствовал его, назвав по имени, и в ответ на вежливый, но недоуменный взгляд напомнил, что они встречались в прошлом году у Слайтса.

– Фарроуэй! – с деланным радушием повторил мистер Тодхантер, глядя на невысокого мужчину со стриженой бородкой. – Конечно, помню! А как же! – И действительно, фамилия Фарроуэй в сочетании с этой аккуратной остроконечной бородкой показалась ему знакомой.

Обсудив достоинства чаши, они перешли к раннегеоргианскому чайнику.

Мистер Тодхантер понемногу собрался с мыслями. Фарроуэй! Это, надо полагать, Николас Фарроуэй, автор, как бишь ее, «Искупления Майкла Стейвлинга» или какой-то другой книги с не менее ужасным заголовком, а также дюжины других, под столь же непривлекательными названиями. Популярное чтиво. Разумеется, сам мистер Тодхантер ничего этого не читал. Но теперь он припомнил, как познакомился с создателем этих опусов, и припомнил, что знакомством остался доволен. По крайней мере подумал тогда, что вроде бы Фарроуэй не так плох, как, должно быть, плохи его книги. Выражение лица у него было мягкое, несколько даже мечтательное, а поведение отличалось отсутствием всего показного, что вступало в противоречие с ходульным представлением о том, каким следует быть автору модных романов. Слайтс еще заметил потом, что Фарроуэй совсем не испорчен успехом. Да, и не он ли хвалил рецензии мистера Тодхантера, опубликованные в «Лондонском обозрении»? Да, именно он, вдруг вспомнил мистер Тодхантер. Славный малый этот Фарроуэй. Пожалуй, мистер Тодхантер совсем не прочь провести часок-другой в его компании.

Мистер Тодхантер и мистер Фарроуэй обменялись взглядами и одновременно произнесли:

– Подумываете что-то купить?

– Отвечайте первым, – предложил мистер Тодхантер.

– Я? Нет. – Фарроуэй с некоторой рассеянностью огляделся. – Я просто смотрю на цены. Видите ли, меня это интересует…

– Цены?

– Ну, всё в целом. А вы?

Мистер Тодхантер хмыкнул. Он обладал бесстрастным, холодноватым чувством юмора, крайне раздражавшим других людей, и заключалось оно в умении с серьезнейшим выражением лица нести самую нелепую ахинею; и чем доверчивее была жертва, тем решительнее расцвечивал мистер Тодхантер свои фантазии. Вследствие чего, если не знать его очень близко, никак нельзя было разобраться, когда мистер Тодхантер говорит правду, а когда – нет.

– Ну, я, – солидно сказал он сейчас, – пожалуй, попробую поторговать этот кубок из Колчестера. Конечно, если ставки не взлетят слишком высоко.

Было очевидно, что Фарроуэй, к дьявольскому удовольствию мистера Тодхантера, проглотил это абсурдное заявление во всей его полноте. С неприкрытым уважением глядя на собеседника, тем почтительным голосом, каким декламируют стихи радиочтецы Би-би-си, Фарроуэй осведомился:

– Что, собираете?

Мистер Тодхантер махнул сухонькой ручкой.

– Да так, понемногу, – скромно уронил он. Было дело, однажды он купил с аукциона серебряные сахарницу и молочник, которые почти составили гарнитур с доставшимся ему по наследству чайником времен Георга III, – и это приобретение, считал он, вполне позволяло ему ответить подобным образом.

– А! – задумчиво откликнулся Фарроуэй и умолк.

Они продолжили свое продвижение по залу.

Любопытство мистера Тодхантера было задето. Известие о том, что он коллекционер, произвело столь явное впечатление на Фарроуэя, что трудно было не удивиться внезапному, почти невежливому отказу от продолжения разговора. С другой стороны, в этом «А!» чувствовался намек на то, что он отложен лишь временно и будет возобновлен при более благоприятных обстоятельствах. Но в любом случае, что за разница Фарроуэю, коллекционер он или нет? Скорее всего, решил мистер Тодхантер, Фарроуэй сам причастен к коллекционированию и рад был бы поболтать с человеком сходных занятий; но, если так, странно, что он не воспользовался случаем.

В достаточной мере заинтригованный, чтобы продлить игру, мистер Тодхантер сделал несколько заявок на серебряную чашу, когда пришла ее очередь пойти с молотка, – разумеется, ничем не рискуя, а когда цена превысила шесть тысяч фунтов, изобразил сожаление, пояснив, что сумма превышает его возможности.

Фарроуэй кивнул.

– Да, деньги большие, – сказал он на удивление завистливым тоном. Мистер Тодхантер насторожился. Неужели у этого человека такая тяга к деньгам, что он явился сюда ради удовольствия понаблюдать, как переходят из рук в руки крупные суммы? Ведь у столь популярного романиста, как Фарроуэй, должен быть весьма приличный доход, тысяч десять в год, не меньше! Все это, на взгляд мистера Тодхантера, выглядело довольно странно.

И еще страннее выглядело то, как, стоило им выйти на улицу, откровенно и неуклюже Фарроуэй принялся допрашивать мистера Тодхантера насчет его материального положения. Не сказав ничего такого, что можно было бы впоследствии поставить ему в вину, мистер Тодхантер забавы ради весьма тонко намекнул, что его дом в Ричмонде раза в четыре больше, чем на самом деле, что доход его соответствует дому, что в средствах он не стесняется и даже пользуется некоторым влиянием в финансовых кругах как друг денежных мешков и приятель финансовых воротил. В самом деле мистер Тодхантер считал обстоятельства столь подходящими для того, чтобы поупражнять свой дар к suggestio falsi[8], что едва не перешел границ разумного.

О, в тот час он и знать не знал, что расплата поджидает всех любителей розыгрышей, даже самых невинных, что возмездие уже скалит зубы у него за спиной. Ибо на сей раз шутка обернулась против самого шутника… Удержись тогда мистер Тодхантер, не пусти в ход свое шаловливое чувство юмора, он был бы избавлен от великого множества неприятностей. Мирная кончина была бы припасена ему, на которую он себя настроил, отнюдь не та неупокоенная смерть, что ему предстояла. Никогда бы не увидел он окаянного каземата, никогда бы не… но что толку перечислять! Возмездие поджидало мистера Тодхантера.

Простой вопрос его спутника запустил в действие колеса судьбы.

– Какие у вас планы на ближайшее время? – спросил Фарроуэй.

Мистер Тодхантер не распознал своего шанса. Ничто не подсказало ему, что если он твердо сошлется на срочную деловую встречу в Сити и сразу уйдет, то сможет еще спастись. Но нет, вместо того он ответил, доверчивый простофиля, попавшийся на удочку лихоимке-Фортуне:

– Да, в общем, никаких.

– В таком случае не зайдете ли ко мне выпить чаю? Я живу совсем рядом.

Мистер Тодхантер, по своему недомыслию, увидел в этом только возможность еще немного позабавиться на чужой счет.

– С удовольствием, – учтиво ответил он.

Судьба у него за спиной отложила в сторону настоящий слиток золота, убрала с глаз фальшивый вексель и снова засунула в карман листок с липовой балансовой ведомостью. Простофиля попался.

2

С первого взгляда на обиталище Фарроуэя мистер Тодхантер понял, что ошибся в оценке его владельца. Он озадаченно обвел взглядом комнату, в которой его оставили одного. Нет, никогда бы он не подумал причислить Фарроуэя к людям, которые укрывают крышку пианино китайской вышивкой, а на телефонный аппарат сажают куклу в кринолине. Фарроуэй был невысок ростом, но аккуратен и подтянут сугубо в мужском духе. Никто бы не заподозрил его во вкусе столь женоподобном, да к тому же еще удручающе дурном. Мистер Тодхантер впал в недоумение.

Квартира оказалась роскошной. Комната, в которой с некоторой неловкостью сидел, ожидая хозяина, мистер Тодхантер, с широкими окнами и видом на парк, была так поместительна, что годилась бы и для загородного дома; а войдя с улицы в просторный холл, мистер Тодхантер успел заметить два длинных, широких коридора, в каждый из которых выходило до полудюжины дверей. Арендная плата за такую квартиру должна обходиться очень недешево. Даже преуспевающему романисту жизнь в подобном окружении может оказаться не по карману.

Размышления мистера Тодхантера перебил хозяин, явившийся не один, а с молодым привлекательным джентльменом.

– Мой зять, – отрекомендовал его Фарроуэй. – Винсент, вы уже пили чай?

Молодой человек, по которому было видно, что самоуверенности у него на десятерых, вдруг отчего-то смутился.

– Нет, я ждал… вас. – Пауза перед последним словом была непродолжительной, но заметной.

– В таком случае позвоните, – предложил Фарроуэй более сухим тоном, чем требовала столь обыденная просьба.

Последовало молчание, затянувшееся так надолго, что стало неловко.

Мистер Тодхантер думал о том, что раз у Фарроуэя есть зять, значит, есть и жена, и тогда можно найти оправдание женственному убранству комнаты. Но все-таки трудно понять, как мог Фарроуэй жениться на женщине с таким отвратительным вкусом и с какой стати он позволяет ей упражняться в нем, если она им обладает.

Фарроуэй меж тем, некоторое время разглядывавший ковер, поднял глаза на зятя, буквально поднял, поскольку последний был выше его дюйма на четыре, не меньше, этакая белокурая, кудрявая помесь Аполлона и гребца из студенческой команды, на взгляд мистера Тодхантера, красивая почти до непристойности.

– Джин говорила, когда вернется?

Молодой человек не повернул головы, отсутствующе глядя в окно.

– Я ее не видел, – отозвался он. Прислонясь к каминной полке, он курил с видом столь отчужденным, что эффект это имело почти вызывающий.

Даже мистер Тодхантер, отнюдь не отличавшийся проницательностью, понял, что здесь что-то не так. Эти двое держались почти как враги. И кем бы ни была неведомая Джин, женой или дочерью Фарроуэя, странно, что его зять так раздражается, когда упоминают ее имя.

Раздражение передалось и Фарроуэю.

– Что, Винсент, на фирме дали вам выходной? – осведомился он с резковатой ноткой в его обычно негромком голосе.

Молодой человек смерил его надменным взглядом.

– Я здесь по делу.

– Вот как? Что, «Фитч и сын»? – Сарказм прозвучал почти оскорбительно.

– Нет. По частному делу, – ледяным тоном ответил молодой человек.

– В самом деле? В таком случае воздержусь от расспросов. А мы с мистером Тодхантером…

– Ну ладно, – грубо перебил его зять. – Я все равно собирался уходить.

Коротко кивнув в направлении мистера Тодхантера, он тяжелым шагом вышел из комнаты. Фарроуэй вяло упал в кресло и вытер лоб. Мистер Тодхантер, смущение которого росло с каждой минутой, не нашел ничего лучше как заметить:

– На редкость красивый молодой человек.

– Винсент? Да, пожалуй. Он инженер, служит в «Фитч и сын». Большая компания, что-то там со стальными конструкциями. Железобетон – кажется, это так называется. Ума не палата, но в своем деле толков. Он женат на моей старшей дочери. – Фарроуэй снова вытер лоб, словно эта биографическая справка лишила его последних сил.

От необходимости отвечать мистера Тодхантера избавила чрезвычайно хорошенькая горничная, изящество которой подчеркивал почти опереточный наряд: чересчур короткая, пышная юбка из черного шелка, крошечный, перегруженный оборками фартук, а в волосах – замысловатая кружевная наколка.

– Чай, сэр, – войдя, объявила она с неприкрытой дерзостью в голосе.

– Спасибо, Мари, – безжизненно отозвался Фарроуэй, но когда горничная направилась к двери, добавил: – Да, Мари, я жду звонка из Парижа. Если позвонят, доложите немедля.

– Слушаюсь, сэр! – Девушка выпорхнула из комнаты.

Мистер Тодхантер ждал, что на пороге она сделает антраша, но не дождался.

– Надеюсь, я буду иметь честь познакомиться с вашей женой? – решился спросить он.

Фарроуэй взглянул на него поверх чайника.

– Моя жена дома.

– Дома?

– На севере. Мы живем в Йоркшире. Я думал, вы знаете, – тусклым голосом произнес Фарроуэй, механически разливая чай. Похоже, уход греческого бога поверг его в хандру. – С молоком и сахаром?

– Один кусочек сахара, поменьше, пожалуйста, потом налейте заварки, а потом совсем чуточку молока, – четко указал мистер Тодхантер.

Фарроуэй растерянно посмотрел на поднос.

– А я уже налил заварки… что, так неправильно? – Он неуверенно посмотрел на колокольчик, не вызвать ли горничную, чтобы принесла чистую чашку.

– Ничего, не беспокойтесь, так тоже можно, – вежливо заверил мистер Тодхантер. Однако его мнение о Фарроуэе, которое неуклонно снижалось с тех пор, как он вошел в эту комнату, упало еще на пару дюймов. Человек, который обольщается, что в чашку сначала наливают заварку, а уж потом кладут сахар, даже хуже человека, который позволяет жене застилать пианино вышитой дорожкой и наряжать горничную как хористку из кабаре. – Нет, – продолжал он с деланным оживлением, – я не знал, что вы живете на севере. Значит, этот лондонский дом – ваше временное пристанище?

– В некотором роде. – Фарроуэй как будто сконфузился. – Видите ли, это квартира не моя, вернее… словом, я пользуюсь ею, когда бываю в Лондоне. Скажем так: у меня есть здесь спальня. Понимаете, мне приходится довольно часто сюда приезжать. По делам… и так далее. И обе мои дочери постоянно живут здесь, в Лондоне.

– Ах вот оно что! – покивал мистер Тодхантер, гадая, с чего это Фарроуэй вздумал оправдывать перед ним, малознакомым ему человеком, свою необходимость приезжать в Лондон.

– Моя младшая дочь, видите ли, еще не замужем, – с неожиданным пылом продолжил тот. – Я решил, что время от времени за ней нужно приглядывать. Жена согласна со мной.

– Вот оно что, – повторил мистер Тодхантер. Недоумение его возрастало.

– Ну, вы же знаете, театр… – неопределенно проговорил Фарроуэй и рассеянно откусил от тонкого, словно вафля, ломтика хлеба с маслом, которым только что с чувством размахивал.

– О, ваша дочь играет в театре?

– Фелисити? Нет, не думаю. Точнее говоря, не знаю. Раньше – да, играла, но, кажется, ушла… Сказала мне, что хочет уйти, когда я в последний раз ее видел. Но это было уже довольно давно.

Не будь мистер Тодхантер так хорошо воспитан, он вытаращил бы глаза. Теперь он ничуть не сомневался, что имеет дело с умалишенным, а он с такими иметь дела избегал. В нарастающей тревоге он даже взял с блюда маленький кекс, покрытый сахарной глазурью, хотя кексы с глазурью грозили ему несварением. Только он стал подумывать, под каким предлогом лучше уйти, как Фарроуэй вдруг резко переменил тему:

– Кстати, вы заметили ту маленькую картину маслом, которую выставили сразу после большого Лоуренса? Ее приписывают одному из ван Остаде, но, по-моему, это совсем не их стиль. Я бы не удивился, если б оказалось, что это ранний Франс Хальс. Я чуть было не принял участие в торгах. И принял бы, если б мог себе это позволить.

Временное прояснение, решил мистер Тодхантер и поспешил поощрить собеседника.

– Помню, помню! – сказал он, погрешив против истины. – Постойте-ка, за сколько ее продали?

– За двадцать четыре фунта.

– Ах да, конечно. Очень любопытно. Да, вполне возможно… – Про себя мистер Тодхантер удивился, что человек с доходами Фарроуэя сомневается, что может себе позволить отдать двадцать пять фунтов за картину, но задерживаться на этой мысли не стал, чтобы не дать разговору сбиться с разумной темы.

На протяжении десяти минут они обсуждали произведения искусства. Фарроуэй оказался ценителем знающим и опытным. Хандру его как рукой сняло, речь стала точной и выразительной. Затем откуда-то послышался перезвон, и Фарроуэй навострил уши.

– Похоже, это мне, – заметил он.

Вскоре на пороге возникла горничная из оперетки.

– Париж на проводе, сэр! – ослепительно улыбнувшись, объявила она и кокетливо взмахнула подолом почти несуществующей юбки, – жест, который в равной мере мог адресоваться и мистеру Тодхантеру. Тот скромно отвел взгляд, его собеседник извинился и вышел. Если что и пугало мистера Тодхантера и отталкивало его, так это кокетливые авансы со стороны прекрасного пола. К счастью, на его долю их выпадало не много.

Оставшись в одиночестве, мистер Тодхантер провел ладонью по своей веснушчатой лысине и протер пенсне, гадая, что лучше, дождаться хозяина или сбежать, пока путь к двери открыт. Преимущества второго решения были очевидны, но природное любопытство (а природа наделила мистера Тодхантера изрядной его долей) призывало его остаться и снова направить разговор на частную жизнь Фарроуэя, поскольку то, что жизнь эта необычно занимательна, было очевидно так же, как блеск отполированной лысины мистера Тодхантера. И полминуты не прошло в таких размышлениях, как их прервали голоса за дверью той комнаты, где находился мистер Тодхантер.

Хлопнула тяжелая дверь, скорее всего входная, и низкий женский голос произнес холодно и размеренно:

– Я плачу вам за то, чтобы вы открывали дверь сразу, Мари, а не заставляли меня ждать на пороге.

3

Мистер Тодхантер не постеснялся приставить костлявую ладонь к уху. Голос, даром что низкий, показался ему столь неприятным и резким, что любопытство взыграло.

Ответа горничной он не расслышал, но следующая реплика новоприбывшей дамы прозвучала вполне отчетливо:

– Телефонные разговоры мистера Фарроуэя меня не интересуют. Должна напомнить вам, Мари, что вы служите у меня, а не у мистера Фарроуэя. В последнее время я заметила, что вы этого, видимо, не понимаете. Сделайте одолжение, не заставляйте меня напоминать вам об этом еще раз. – Горничная почтительно извинилась вполголоса, вслед за чем мистер Тодхантер услышал раздраженное: – Джентльмен? Какой еще джентльмен?

И не успел мистер Тодхантер и пальцем пошевелить, как дверь распахнулась и обладательницу неприятного голоса внесло – другого слова не подберешь – в комнату. Мистер Тодхантер торопливо поднялся на ноги.

Это было создание воистину великолепное – высокая стройная темноволосая женщина, элегантно и роскошно одетая, умеющая носить меха. Одного этого хватило бы, чтобы выбить мистера Тодхантера из колеи, а она к тому ж еще и взирала на него холодно, враждебно и вопросительно; но окончательно добило его любопытное свойство глаз этой дамы. Темно-карие, большие, сияющие, они были даже прекрасны, но, на вкус мистера Тодхантера, определенно великоваты. Виделось в них что-то наглое, почти бесстыжее, а хуже всего было то, что они неудержимо притягивали к себе блекло-голубой взор самого мистера Тодхантера.

«Если долго смотреть в эти глаза, – нелепым образом подумал вдруг он, – она меня загипнотизирует, и это будет в высшей степени неприлично». Но оторвать взгляда не смог.

– Добрый день, – отнюдь не гостеприимно произнесла дама.

– Добрый день, – промямлил мистер Тодхантер, как заколдованный продолжая пялиться на эти несоразмерные глаза. – Я должен извиниться… за это вторжение… но я понятия не имел… мистер Фарроуэй… – И, потерявшись, умолк.

– Мистер Фарроуэй, похоже, заговорился по телефону. Придется нам знакомиться без него.

– Моя фамилия Тодхантер, – виновато представился мистер Тодхантер.

– Вот как? – Своей фамилии дама не назвала. Вместо этого она смерила мистера Тодхантера взглядом так, словно эта его фамилия окончательно переполнила чашу ее обид, и принялась снимать свои меха. Пока мистер Тодхантер раздумывал, не стоит ли даме помочь, приняв их и положив куда-нибудь, или же она, чего доброго, воспримет это превратно, дама сама решила его проблему, швырнув меха в одно кресло и усевшись в другое. – Давно вы знакомы с мистером Фарроуэем, мистер Тодхантер?

– О нет! – Мистер Тодхантер схватился за эту спасительную соломинку и осторожно присел на самый краешек поместительного кресла. Взор дамы с нескрываемым отвращением остановился на его брюках – обвислых, без намека на заутюженную складку, достойных, что и говорить, порицания. Несчастный мистер Тодхантер порадовался уже тому, что пустоты брюк удается отчасти заполнить мосластыми коленями. – Нет, отнюдь. Прежде мы встречались только однажды. А сегодня днем случайно столкнулись на «Кристи».

– Вот как? – произнесла дама, тоном своим недвусмысленно давая понять, что выше ее разумения, с чего вдруг Фарроуэй замусорил таким человеческим отребьем ее изысканную квартиру.

Теперь она внимательно рассматривала жилет мистера Тодхантера. Украдкой глянув, что могло привлечь к нему внимание дамы, мистер Тодхантер заметил большое яичное пятно. Он даже припомнить не мог, когда в последний раз ел яйца. Вот незадача!

– Ну-ну! – Дама сорвала с головы шляпку, бросила ее на диван, швырнув следом за ней перчатки и сумочку.

Мистер Тодхантер чувствовал себя как на сковородке. Последнее междометие явно означало, что его самым определенным образом подталкивают к тому, чтобы он встал и ушел, причем чем скорее, тем лучше. И давно уж пора бы, в отчаянии думал мистер Тодхантер, но все не мог придумать, что бы такое поучтивее сказать на прощание. Безуспешно копаясь в памяти, он вдруг поймал себя на том, что опять самым невежливым образом пялится на хозяйку. Поняв это по тому, как возмущенно она вскинула бровь, он поспешно перевел взгляд на окно.

И в этот ужасный момент, когда жизнь стала ему совершенно невыносима, в гостиную вернулся Фарроуэй. Мистер Тодхантер, качнувшись ему навстречу, поднялся с места.

– Мне пора, – пробормотал он, и дама впервые взглянула на него с одобрением.

– Нет-нет! – запротестовал Фарроуэй. – Вы непременно должны познакомиться с Джин!

– Вам, кажется, известно, что перед театром мне следует отдохнуть, – холодно заметила дама.

– Да, конечно-конечно. Но несколько минут ничего не изменят. А я хочу, чтобы вы познакомились с Тодхантером…

Мистера Тодхантера покоробило. Он не желал, чтобы его задерживали. К тому же в голосе Фарроуэя слышалась неискренняя сердечность, которую он нашел отвратительной. Явно не замечая, какие чувства он возбуждает в присутствующих, Фарроуэй нес свое:

– Присядьте, Тодхантер, сейчас Мари принесет коктейли. Так вот, дорогая, я встретился с мистером Тодхантером у «Кристи». На продажу выставили прекрасную старинную чашу, и я…

– Право, Ник, вам ли не знать, какую скуку наводят на меня все эти нудные подробности ваших вечных аукционов!

Фарроуэй вспыхнул:

– Да, дорогая! Но тут речь о том, что наш мистер Тодхантер собирался приобрести эту чашу. Он был готов выложить за нее шесть тысяч, но куда там! Она ушла за восемь. И все-таки – шесть тысяч, а? Такие деньжищи!

– Что, за дурацкую старую миску? Мистер Тодхантер! Неужели вы и впрямь были готовы потратить такую сумму? – почти проворковала хозяйка. Всю холодность вдруг как водой смыло. Чрезмерные глаза принялись излучать на гостя благоволение.

– Ну, как вам сказать… – промямлил мистер Тодхантер, сообразив, что нелепая забава даром ему не пройдет, но не зная, как теперь поступить. – Э-э… всего хорошего!

– Никуда вы не пойдете! – запротестовала дама. – Вы останетесь, чтобы выпить со мной коктейль, мистер Тодхантер. Я решительно на этом настаиваю!

– Вы же знаете, какова Джин, когда она настаивает, – усмехнулся Фарроуэй. – Остается только смириться.

Мистер Тодхантер хмыкнул что-то в ответ, совершенно не представляя, какова Джин, когда она настаивает, и не понимая, с какой стати ему это знать.

Прочтя, должно быть, эти чувства на лице гостя, Фарроуэй изумился:

– Как, неужели вы не узнали Джин?! Только вообразите себе, Джин, мистер Тодхантер вас не узнал!

– А с чего вы взяли, Ник, что все с первого взгляда обязаны меня узнавать? – великодушно отозвалась дама.

– Тодхантер, перед вами Джин Норвуд! – провозгласил Фарроуэй так, словно вручал приз охотнику за знаменитостями.

– Боже милостивый! – вежливо откликнулся мистер Тодхантер, который в жизни своей не слышал этого имени.

– Вы что, и впрямь ее не узнали?

– Признаться, нет.

– Вот она, слава! – пафосно воскликнул Фарроуэй, сопроводив это восклицание трагическим жестом, который мистер Тодхантер счел в высшей степени пошлым. – Но у действия есть и противодействие. Спросите-ка Джин, узнала ли она в вас Лоуренса Тодхантера, знаменитого критика из «Лондонского обозрения»!

– Так вы пишете, мистер Тодхантер? – любезно осведомилась мисс Норвуд.

Мистер Тодхантер пробормотал что-то утвердительное.

– Полагаю, ради развлечения?

– Э-э… да.

– Вы должны написать для меня пьесу! – заявила мисс Норвуд, расположение которой к мистеру Тодхантеру росло с каждой минутой.

– Что за вздор, дорогая! – вмешался Фарроуэй. – Видные литературные критики не пишут пьес, даже для таких великих актрис, как вы.

– А я уверена, что мистер Тодхантер напишет, если я попрошу, – игриво запротестовала мисс Норвуд, уложив свою длинную, узкую, очень ухоженную руку поверх ладони Фарроуэя, лежавшей у нее на плече. – Не так ли, мистер Тодхантер?

Мистер Тодхантер болезненно улыбнулся.

– А вот и коктейли! – все с той же фальшивой искренностью, так неприятно поразившей мистера Тодхантера, объявил Фарроуэй. – Прекрасно, Мари, поставьте их сюда. – Он вскочил и занялся шейкером. – Прошу, дорогая.

– Благодарю, дорогой. – Мисс Норвуд приняла бокал с бледно-зеленым коктейлем, на взгляд мистера Тодхантера, предпочитавшего херес, отвратительным, пригубила его и вынесла свой вердикт: – Опять эта кретинка не долила лимонного сока. Позвоните, Ники.

Явилась Мари, выслушала реприманд и, взяв шейкер, удалилась, чтобы исправить дело. Фарроуэй извинился за то, что заставил гостя ждать. Мистер Тодхантер сбивчиво объяснил, сославшись не на болезнь, а на общую слабость здоровья, что коктейли ему врач запретил. И добавил, что все-таки хотел бы уйти.

– Нет, сначала мы назначим день, когда вы придете ко мне обедать, – вмешалась мисс Норвуд. – Мы отделаемся от Николаса и мило поболтаем вдвоем. Обожаю знакомиться с людьми! Тем более что среди моих знакомых нет ни одного видного литературного критика.

И тут неожиданно для себя мистер Тодхантер пообещал явиться на обед к мисс Норвуд в следующий вторник, ровно в час.

Мисс Норвуд посмотрела на него с задумчивостью во взгляде.

– Приятно, должно быть, позволить себе такое хобби… Я имею в виду – сделать хобби своей профессией. Конечно, я обожаю театр и, разумеется, играла бы, даже если б была богата. Но для мужчины, должно быть, это особенно приятно.

– Да, так и есть, – с неловкостью отозвался мистер Тодхантер.

– Знаете, мистер Тодхантер, – продолжала мисс Норвуд, – а я никогда бы не приняла вас за богатого человека. То есть за очень богатого.

– Да? – уныло отозвался мистер Тодхантер. – Отчего же?

– Не знаю… Вы как-то не производите впечатления состоятельности, – сердечно пояснила мисс Норвуд, охватив взглядом жилет мистера Тодхантера, украшенный яичным пятном, и брюки, пузырящиеся на коленях.

– Ну так я и не богат, – мужественно признался мистер Тодхантер. – Уверяю вас, это ошибка.

Мисс Норвуд лукаво погрозила ему пальчиком.

– Вот вы, богачи, всегда так говорите! Ладно, я вас не виню. И без того довольно охотников отхватить кусок от вашего пирога.

– На пирог мистера Тодхантера они могут не рассчитывать, – бойко вставил Фарроуэй. – У него муха не пролетит. Спросите лучше, какие у него связи в Сити!

– И спрошу – во вторник, когда будем обедать, – любезно посулила мисс Норвуд и на этом позволила мистеру Тодхантеру удалиться.

С облегчением выйдя на тротуар, он вытер взмокший лоб и твердо решил, что в следующий вторник у него разыграется мигрень, он подхватит заразную, чрезвычайно опасную болезнь, а если понадобится, то и умрет. Все, что угодно, только бы не обедать с мисс Норвуд.

И тут он, как выяснилось, обольщался.

Глава 5

1

Мистеру Тодхантеру приоткрылся чуждый доселе мир, мир роскоши и элегантных нарядов, тонких духов, коктейлей, букетов и горничных в нарядах а-ля варьете. Из своего ричмондского далека мистер Тодхантер нашел этот мир не слишком манящим и определенно пугающим. Он окинул взглядом свою библиотеку, выполнявшую также функции гостиной. По сравнению с гостиной мисс Норвуд она выглядела мрачно, убого и непривлекательно, но мистеру Тодхантеру нравилась.

Он был доволен, что одним глазком заглянул в мир, о котором ходило столько слухов, совершенно, на его взгляд, неправдоподобных; но знакомиться с этим миром поближе ему совсем не хотелось.

Что касается Джин Норвуд, мистер Тодхантер, к своему удовлетворению, многое про нее узнал. Исходя из того, что она актриса, он изучил театральные объявления в «Таймс» и в самом деле обнаружил, что некая Джин Норвуд блистает в пьесе «Опавшие лепестки», которая идет в театре «Соверен». Поскольку мистер Тодхантер установил в доме твердое правило в течение трех месяцев хранить все газеты и только потом их выбрасывать, он отправил горничную Эди за кипой «Санди таймс» и вскоре разыскал там объявление о новой постановке. Читая между строк, он выяснил, что мисс Норвуд питает пристрастие к популярным пьесам с претензией на «интеллектуализм», что она не только актриса, но и импресарио, и что «Опавшие лепестки», похоже, еще несколько месяцев будут пользоваться успехом у жителей пригородов, осаждающих Вест-Энд, чтобы увидеть пьесу.

– Ну-ну, – пробормотал мистер Тодхантер.

Бывает, что имя, прежде неслыханное, вдруг потом попадается три-четыре раза подряд, а встречи с человеком, которого дотоле не знал, учащаются сразу после знакомства. То ли дело в том, что встреч этих подсознательно ждешь, то ли в простом совпадении, но, так или иначе, мистер Тодхантер столкнулся с обеими разновидностями этого феномена в первые же четыре дня после встречи с Фарроуэем.

Первой, кто назвал ему имя Джин Норвуд, была молодая дама, дальняя родственница, заглянувшая к мистеру Тодхантеру в субботу на чай. Мистер Тодхантер отнюдь не чурался молодежи, особенно молодых дам: с ними он чувствовал себя свободно, не ожидая подвоха. Он любил слушать их бесхитростный щебет, посмеивался, изображая цинизм и пресыщенность, хотя, сказать по правде, молодежь питала гораздо меньше иллюзий, чем сам мистер Тодхантер. У него вошло в привычку разыскивать дальних родственников и поддерживать с ними знакомство. Юноши, случалось, просили у него взаймы, и мистер Тодхантер, ценя родственные узы, охотно одалживал им деньги, а девушки приезжали в Ричмонд, чтобы выпить с ним чаю и поделиться семейными новостями, касавшимися главным образом людей, о которых он слышал впервые, которых сроду не видел, но которые между тем живо его интересовали.

В тот субботний вечер, едва ступив на свежепостриженную лужайку мистера Тодхантера, его юная четвероюродная сестра принялась делиться своими успехами:

– Лоуренс, ты не представляешь! Угадай, с кем я познакомилась на прошлой неделе!

– Ни за что не угадаю, Этель.

Про себя мистер Тодхантер находил Этель Маркхэм провинциалкой, вульгарной и недалекой. Она служила секретаршей в ателье модной одежды на Оксфорд-стрит, и ему никак было не понять, за что ей платят такое непомерное жалованье, как она утверждает.

– Я думала, и на этой вечеринке будет тоска смертная, но ошиблась! После спектакля туда заехала Джин Норвуд. Ты не поверишь, но, кажется, я, скромная-незаметная, ей понравилась! А? Что скажешь?

– Отвратительная особа, – скривился мистер Тодхантер.

– Да нет же, очаровательная! Прелесть! Милее я мало кого встречала!

– Правда? А по-моему, просто отрава.

Четвероюродная сестрица уставилась на него в упор.

– А что ты о ней знаешь?

– Ну, позавчера, так случилось, я зашел к ней на коктейль, – небрежно сказал мистер Тодхантер, с отвращением присовокупив: – У нее пианино в розовых бантах.

– Чушь! Джин Норвуд не такая, чтобы любить розовые банты!

– Ну, если правду, то там на крышке дорожка с китайской вышивкой, но это ничуть не лучше. А ее горничная – зовут Мари, только вообрази себе! – наряжена, как субретка!

– Лоуренс, ты меня разыгрываешь! Ты никогда в жизни не был у Джин.

– Уверяю тебя, дорогая моя. Более того, на следующий вторник я приглашен там отобедать, но, должен сказать, приглашения этого не приму. И сделай мне одолжение, Этель, – строго продолжил мистер Тодхантер, – называй впредь мисс Норвуд по имени только в том случае, если познакомишься с ней поближе. Что за манера фамильярничать со знаменитостями по примеру неотесанной публики из предместий или, хуже того, развязных газетчиков! Знаешь ли, хочется верить, что мои родственники выше этого.

– Всегда говорю, тебе следовало бы родиться сто лет назад, Лоуренс, – ничуть не обиделась его юная собеседница. – И не джентльменом, а старой девой. Так и вижу тебя с редкими волосами, убранными в пучок на затылке, и в жутком корсете из китового уса!

– Ну что за вздор ты несешь! – сердился мистер Тодхантер.

Вторым мисс Норвуд упомянул сосед, солидный, похожий на моржа мужчина, сбегавший иногда от ворчливой жены, дабы угоститься виски мистера Тодхантера и посидеть в покое и тишине, нацепив на голову вторую пару радионаушников. Мистер Тодхантер страстно любил Баха и отрывался от какого угодно занятия, чтобы приникнуть к радиоприемнику, когда в эфире звучала музыка обожаемого композитора. Однако же по причине, загадочной для его друзей, мистер Тодхантер так и не обзавелся репродуктором, а обходился допотопным детекторным приемником.

Просидев в полном молчании тридцать восемь минут, сосед мистера Тодхантера вдруг изрек, что на прошлой неделе они с женой ходили в театр «Соверен» на Джин Норвуд. С тем вниманием к словам, которое присуще писателям, мистер Тодхантер отметил, что супруги ходили не на «Опавшие лепестки», а «на Джин Норвуд». Название пьесы они, надо полагать, пропустили мимо ушей и уж как пить дать не знали имени драматурга, который, сочинив пьесу, тем самым предоставил мисс Норвуд случай себя показать.

Помолчав еще семь минут, гость дополнил свое сообщение, сказав, что знавал одного джентльмена, который был знаком с Джин Норвуд. Звали его Баттерсби. Так вот этот Баттерсби уверял, что мисс Норвуд – женщина поразительная, причем и на сцене, и в жизни; добра необыкновенно, выискивает молодых актрис и им помогает; короче говоря, золотое сердце.

– Золотое, – кивнул мистер Тодхантер. – Да… в следующий вторник я приглашен к ней обедать, – добавил он.

Его гость вынул трубку изо рта и вытаращил глаза.

– Да вы что! – благоговейно пробормотал он.

Мистеру Тодхантеру это польстило.

Тем не менее он был озадачен.

Пожалуйте, два человека отзываются о мисс Норвуд, как о воплощении обаяния и доброты, тогда как сам мистер Тодхантер иначе как грубым словом и назвать-то ее не может. Будучи человеком справедливым, он призадумался. Неужто он был предвзят? Неужто позволил чувству неполноценности, возникшему у него при виде роскошной квартиры, склонить чашу весов в ущерб хозяйке? Но нет, никакого чувства неполноценности он не испытал. Да, квартира произвела на него впечатление, возможно, даже вопреки его воле, но ничуть не поколебала его мнения о доме 267 по Лоуэр-Патни-роуд в Ричмонде как о жилище бесконечно более привлекательном; и мнения этого он придерживался не из чувства самозащиты, а от всего сердца.

Нет и еще раз нет. Эта женщина встретила его враждебно, холодно, грубо. Никаких в этом сомнений. И тут является Фарроуэй, почти в лоб дает ей понять, что он, мистер Тодхантер, человек состоятельный, и ее отношение к нему мгновенно меняется! Ужас как некрасиво. То, что она поклоняется деньгам, очевидно. Откровенно неприятный ей человек сразу набрал цену в ее глазах, едва она узнала, что он богат; тот, кто раньше вызывал зевоту, стал интересен; ничем не примечательный сделался… «Да она, чего доброго, и в любовники меня возьмет», – в тревоге думал мистер Тодхантер, который очень мало что знал о подобных вещах и брезговал тем, о чем догадывался. Потому что Фарроуэй, например, несмотря на весь свой писательский успех, как мужчина ничем не примечателен. Однако же он живет в этой роскошной квартире в качестве… в качестве кого? Он явно тяготит мисс Норвуд, однако она терпит его присутствие. И с ноткой иронии эхом повторяет за ним ласкательные имена, которые он к ней обращает. Не без отвращения мистер Тодхантер пришел к выводу, что эти двое состоят «в связи». И потом, Фарроуэй раньше был богат, это определенно. Однако теперь он почти что набивался мистеру Тодхантеру в посредники по продаже дорогого антиквариата за комиссионные; и если не это цель его ухаживаний, то что же еще может за ними крыться?

Что-то странное там происходит, решил мистер Тодхантер, вспомнив и жену на севере Англии, и двух почти позабытых дочерей. Странно весьма и весьма.

А потом настала очередь третьего из череды совпадений, которые случаются так часто, что заставляют нас недоумевать, действительно ли они случайны, или все сущее, включая и наши малозначительные персоны, есть часть единого Плана?

Престарелый кузен мистера Тодхантера (по материнской линии) имел обыкновение проявлять семейную солидарность тем, что каждый год посылал мистеру Тодхантеру бесплатный билет на ежегодную выставку Королевского общества садоводов в Челси. В садоводстве мистер Тодхантер решительно ничего не смыслил, за тем исключением, что по какой-то глубоко безотносительной причине мог отличить и назвать по-латыни двадцать семь видов диких орхидей; но в целом он благоволил всем цветам сразу и, глядя на них, отдыхал душой; потому-то он каждый год надлежащим образом и являлся в Челси. Вот и нынче он не позволил своей аневризме лишить себя этого маленького удовольствия, а вывел ее проветриться и прогуливал не торопясь, присаживаясь отдохнуть, как только найдется свободное место, что, впрочем, случалось нечасто.

Именно там, в треугольнике, образованном альпинарием, регулярным парком и дамским туалетом, скрытый рододендроном в вазоне, огромнее которого он в жизни не видел, мистер Тодхантер заметил женщину, чье лицо показалось ему знакомым. Она флиртовала с мужчиной, которого он тоже уже где-то видел. Женщина была стройна, элегантна и с шиком укутана в песцовый мех, мужчина молод и почти до неприличия привлекателен. То, что они флиртуют, не подлежало сомнению: затянутая в перчатку ручка дамы лежала в ладони ее спутника, и на глазах мистера Тодхантера, в муках припоминавшего, где же он их видел, спутник пытался эту ручку поцеловать. Дама при этом давала ему отпор – но так, что даже мистеру Тодхантеру было ясно: это обстоятельства места она находит неподходящими, а не обстоятельства действия.

«Что-то память все чаще меня подводит, – с досадой думал мистер Тодхантер. – Несомненно, я где-то видел эту парочку, но где?..»

– Послушайте! – раздался взволнованный женский голос у него за спиной. – Это же Джин Норвуд. Да-да, это она. Ну скажите, разве она не прелесть!

Мистер Тодхантер еле удержался, чтобы не обернуться и не заявить: «Нет, мадам. Никакая она не “прелесть”, ибо под этим эпитетом подразумевается существо милое и приятное, а перед нами, в сущности, хищная кошка. И это еще не все: я таки пойду в следующий вторник к ней на обед – и за тем пойду, чтобы понять, в чем смысл ее грязной игры и почему она так нагло флиртует с красавцем зятем своего глупого, потрепанного любовника».

2

Это произошло в среду. Приняв решение, мистер Тодхантер решил с толком использовать оставшиеся в его распоряжении дни.

Первым делом он позвонил Фарроуэю по номеру, который тот ему почти навязал, и пригласил в пятницу пообедать; приглашение было принято с ходу, чтобы не сказать – с поспешностью почти неприличной.

– Жаль, что Джин сейчас здесь нет, – рассыпавшись в благодарностях, заметил Фарроуэй под конец разговора. – Она была бы не прочь перемолвиться с вами словечком. Но увы, она в Ричмонде.

– В Ричмонде?

– Да, она там живет.

– Я не знал, – отозвался мистер Тодхантер.

За обедом Фарроуэй пытался навести разговор на антиквариат и отличные, редкие вещи, которые идут за бесценок и на которые он мог бы обратить внимание собеседника, но мистер Тодхантер не позволял разговору отклониться с заданного им курса, а именно с мисс Норвуд и семьи Фарроуэя. Обед длился долго, поскольку мистер Тодхантер нехотя, но выбрал чрезмерно дорогой ресторан, подобающий роли богатого дилетанта, которую, на его взгляд, ему следовало играть дальше, и был намерен окупить хоть малую долю потраченного, затягивая трапезу до предела, – к явной досаде метрдотеля, верховного жреца этого храма еды, и официантов, его служителей. Досаду эту нимало не смягчили скудные чаевые, которыми мистер Тодхантер, запуганный тем, что его запугают и он даст слишком много, в конце концов вознаградил их за в основном совершенно излишние услуги.

Зато за эти два с четвертью часа мистер Тодхантер весьма пополнил свои познания. К примеру, выяснилось, что мисс Норвуд большей частью живет в особнячке на берегу реки в Ричмонде, а роскошную квартиру держит на тот случай, если надо передохнуть днем или переночевать, когда нет сил после спектакля добираться до Ричмонда.

– Бедняжка, она столько работает! – заметил ее поклонник голосом, приторнее которого мистер Тодхантер в жизни не слышал. – Жизнь в театре чертовски тяжела, Тодхантер, – я знаю, о чем говорю. Да, и чем ближе к вершине, тем тяжелей. Я и представления не имел до встречи с Джин, как трудятся актрисы. Целыми днями то одно, то другое, с утра до вечера!

– И впрямь, – с сочувствием кивнул мистер Тодхантер. – Столько дел! То надо дать газетчикам интервью, пожаловаться, что пропали жемчуга, то поделиться с публикой, какую замечательную зубную пасту выпускает та или иная косметическая фирма… или крем для лица… Действительно, жизнь на износ… Кстати, – учтиво добавил он, – не находит ли мисс Норвуд утомительным то состязание, в которое превратили рекламное дело наши ведущие актрисы?

– Реклама – удел звезд музыкальных комедий, а не серьезных драматических актрис вроде Джин, – оскорбился Фарроуэй.

Мистер Тодхантер принес свои извинения и возобновил расспросы, на его собственный взгляд, весьма тонкие и искусные.

О мисс Норвуд он узнал еще много нового. Например, как зовут директора театра «Соверен», совладелицей которого она является. И что она могла бы с легкостью добыть денег на любую новую постановку, поскольку богатеи из Сити с радостью финансировали бы ее спектакли, но она предпочитает ставить их на свои средства. И что по редкостной доброте душевной мисс Норвуд давала младшей дочери Фарроуэя, Фелисити, роли в целых трех пьесах подряд, пока не стало ясно, что бедняжка удручающе бездарна – настолько, что даже Джин не решилась впредь ставить под удар репутацию своей труппы.

– Боже мой, как это должно быть ужасно для бедной девочки! – Мистера Тодхантера искренне тронула неудача Фелисити.

– Да, она была просто раздавлена. И даже высказалась весьма резко и необдуманно, забыв, сколько шансов ей предоставили себя проявить. Художественный темперамент, я полагаю! И хуже всего, знаете ли, когда нет таланта, чтобы его, темперамент этот, оправдать. Ну, если вообще есть на свете такая штука, как темперамент. Я-то, благодарение Господу, ничем подобным похвастаться не могу, – не без самодовольства прибавил Фарроуэй, – и, по правде сказать, считаю, что это попросту высокопарное словцо, за которым кроется глубочайший эгоизм… не более.

Но мистер Тодхантер не имел намерения отвлекаться на обсуждение такого явления, как художественный темперамент. Он хотел знать, в чем именно выразилась резкость и необдуманность Фелисити Фарроуэй, и спросил об этом ее отца.

– Ну, не знаю… – С рассеянным видом Фарроуэй подергал свою аккуратную бородку. Мистер Тодхантер обратил внимание на его руки, белые, маленькие и изящные, как у женщины, с длинными трепетными пальцами. Руки истинного художника, подумал мистер Тодхантер, а он только и сочиняет что расхожую беллетристику.

– Как это не знаете?

– Ну, вы же понимаете, как это обычно бывает. Оскорбила свою благодетельницу, укусила руку, кормящую ее, обвинила в случившемся всех, кроме самой себя, и, конечно, твердила, что она – великая актриса, которой завистники не дают занять подобающее ей место. Словом, все эти банальные жалобы на жестокую судьбу… Бедняжка! Боюсь, мы довольно сильно поссорились из-за этого. Пожалуй, по моей вине. Не следовало принимать ее всерьез.

– И после этого она со сцены ушла?

– О да. После того как за бесталанность Джин уволила ее из труппы, другой работы она найти не смогла. Знаете, такие слухи расползаются быстро.

– Полагаю, она вернулась домой?

– Ммм… нет. – Фарроуэй замялся. – Кажется, занялась чем-то еще… нашла работу. Хотя должен признаться, после той стычки мы с ней больше не виделись.

– Любопытно, что за работу может найти подобная девушка? – бесхитростно полюбопытствовал мистер Тодхантер, ковыряясь ложкой в заварном креме, который он заказал, к нескрываемому ужасу жреца, принимавшего заказ. И между прочим, мистер Тодхантер нашел, что крем, который миссис Гринхилл готовит у него дома, не в пример вкуснее.

Фарроуэй, однако же, сначала выпил слишком много коктейлей, которыми энергично угощал его лукавый мистер Тодхантер, а потом столько же шампанского, чтобы обидеться на бесцеремонное вторжение в его личную жизнь. Напротив, оставив в покое антиквариат, принялся с охотой распространяться о своем семействе:

– Виола, моя старшая дочь, говорила, что глупая девчонка работает в каком-то магазине. Это уж совсем ни к чему! Мать была бы рада, если бы она вернулась домой. И от меня она брать денег не хочет. Наотрез отказалась. Фелисити всегда была независима. – Фарроуэй говорил ровным, незаинтересованным тоном, словно ему было все равно, что и почему стряслось с его дочкой. – Ей-богу, превосходное шампанское, Тодхантер.

– Рад, что вам нравится. Позвольте мне заказать еще бутылочку? – Сам-то мистер Тодхантер пил ячменный отвар, полезный для почек.

– Нет-нет, вторую я один не одолею.

Мистер Тодхантер с расчетливой беззаботностью подозвал жреца и заказал вторую бутылку.

– Только на этот раз безо льда, – добавил он, осмелев, надо думать, от ячменного отвара. – Этот джентльмен предпочитает пить шампанское, как полагается, – охлажденным, но безо льда.

Верховный жрец, который, подобно большинству метрдотелей, в винах, конечно, разбирался, но посредственно, удалился, кипя от гнева. Мистеру Тодхантеру стало полегче.

Вторая бутылка шампанского привела его к новым открытиям. Он узнал фамилию и адрес замужней дочери Фарроуэя, проживающей в Бромли, выяснил, что миссис Фарроуэй никогда не понимала своего супруга, что Фарроуэй не виделся с женой уже семь месяцев, за прошедший год не написал ни одного романа и в ближайшем будущем тоже не собирается.

– Никак не могу взяться, – пожаловался он на судьбу. – Терпеть не могу это дело – кропать сентиментальный вздор для подписчиц провинциальных библиотек. Всегда это занятие ненавидел. Но раньше хоть получалось, хватало запалу. А теперь совершенно утратил веру в себя – с тех пор как столкнулся с настоящим талантом.

– С талантом? – не понял мистер Тодхантер.

– Джин, – торжественно провозгласил Фарроуэй, – открыла мне мир дотоле неведомых чувств. До встречи с ней я как бы и не жил вовсе. Был глух, слеп и нем – называйте как хотите, годится любая метафора. Но теперь, когда я познал, что такое настоящая любовь, я не могу и дальше писать о подделке.

Мистер Тодхантер, которого разрывало между отвращением и любопытством к откровениям почти до слез расчувствовавшегося Фарроуэя, поощрил его, заметив:

– А вот я, знаете ли, никогда не был влюблен.

– Вы счастливчик, Тодхантер. Да, определенно счастливчик. Любовь… ах, любовь – это сущий ад. Ей-богу, лучше бы мне в жизни не знать Джин. Но как это могло быть, что вы никогда не встречали женщину, в которую могли бы влюбиться, старина, а? Да, любовь – ад. Интереснейший опыт, бесспорно. Но страшный.

Покончив с признаниями, Фарроуэй нетвердо поднялся на ноги, смахнул пот с белой как мел физиономии и во всеуслышание осведомился:

– А где здесь клозет?

Трое официантов и метрдотель собственной персоной поспешно вывели его из почти уже опустевшего зала. Пока он отсутствовал, мистер Тодхантер деловито записал все, что сумел запомнить: имена, адреса и прочие важные факты. Вернувшийся ровно через двенадцать минут Фарроуэй выглядел совершенно трезвым, но выразил желание немедля уйти.

– Кстати, насчет тех тарелок, о которых мы говорили… – молвил он, когда гардеробщик подавал ему щегольскую серую шляпу и замшевые перчатки, а мистеру Тодхантеру – то ужасное, бесформенное, засаленное нечто, которое тот употреблял вместо головного убора и к чему надменный молодой гардеробщик прикоснулся так, словно жалел, что руководство не снабдило его пинцетом как раз на такой случай. – Да, насчет майолик… вам надо повидать Хердера с Виго-стрит. В Лондоне по майолике лучше его никого нет. Он вам все объяснит, и при том, что в вопросах экспертизы слово его – закон, берет он совсем недорого. Вот я ему тут написал вашу фамилию на визитке, вместо рекомендации. Как только он узнает, что вы мой друг, он поможет всемерно.

– Благодарю вас. – Мистер Тодхантер машинально перевел взгляд на визитную карточку, на которой было написано:

Рекомендую мистера Лоуренса Тодхантера с просьбой оказывать ему всяческое содействие. Н.Ф.

Мистер Тодхантер сунул визитку в карман.

3

Все эти дни мистер Тодхантер прекрасно отдавал себе отчет в том, что занимается ерундой. Он нимало не собирался вторгаться в личную жизнь Фарроуэя, он знал это точно. Фарроуэй был ему более чем безразличен, а семья Фарроуэя интересовала его и того меньше. Однако забавно было притворяться перед собой, что можешь вмешаться и оказать влияние. Забавно воображать себя «богом из машины», обладающим властью разрешить мелочные проблемы смертных, метнув молнию куда надо; молнией, разумеется, выступала пуля из револьвера, все еще мирно лежавшего в ящике туалетного стола. А потом эта забава отвлекала его от мыслей об аневризме.

Поэтому, твердо убежденный, что ни к чему это не приведет, мистер Тодхантер все-таки продолжил свое расследование, так тщательно анализируя ситуацию, в которой оказался Фарроуэй, словно после фиаско, постигшего его в истории с Фишманом, и не отказывался наотрез от идеи альтруистического убийства.

Следственно, он старательно проработал список имен и адресов, составленный по результатам обеда с Фарроуэем, под предлогом аневризмы разъезжая повсюду на такси и транжиря деньги с беспечностью, которая год назад повергла бы его в шок, взорвав все артерии разом. Один только пресловутый обед с Фарроуэем обошелся мистеру Тодхантеру в целых шесть фунтов, и ни единой минуты он об этом не пожалел.

Особо хотелось потолковать мистеру Тодхантеру с тремя людьми: двумя дочерьми Фарроуэя и директором театра «Соверен». Еще в ресторане он сообразил, что с той дочкой, которая была замужем и жила в Бромли, разумнее всего встретиться не откладывая, сразу после обеда с Фарроуэем, поскольку в пятницу после полудня супруг ее наверняка будет в отсутствии, тогда как в последующие два дня – скорее всего дома. Именно потому, расставшись с Фарроуэем, он направился на вокзал Виктория и купил там билет до Бромли.

В адресе значился дом в окрестностях Гроув-парка, и на вокзале в Бромли таксист указал мистеру Тодхантеру с той смесью жалости и презрения, которую особи, владеющие информацией, испытывают к тем, кто информацией не владеет, что лучше бы ему поездом добраться с вокзала Чаринг-Кросс до Северного вокзала в Бромли, откуда на такси вышло бы дешевле; вслед за чем, впрочем, шофер выразил сомнение в том, что у Северного вокзала в Бромли отыщешь в такой час свободное такси.

– Хорошо-хорошо, – оборвал мистер Тодхантер эти интереснейшие рассуждения и сложился втрое, чтобы усесться на пассажирское место. – Газаните-ка лучше.

– Что? – удивился таксист.

Мистер Тодхантер высунул в окно лысую голову – вылитый печальный гриф, выглядывающий из гнезда где-нибудь в скалистых горах.

– Газаните, говорю.

– Идет, – покладисто отозвался водитель и в самом деле газанул.

Семейство Палмеров обитало на одной из тех новых улиц, что, обстраиваясь на глазах, соединили Бромли с расположенными севернее поселениями. Такси остановилось у небольшого особняка на две семьи, судя по виду, построенного лет пять назад, не больше. Расплачиваясь с водителем, мистер Тодхантер приметил, как аккуратно подстрижена живая изгородь из бирючины вдоль фасада и как стихийно оплетают крыльцо плети клематиса. Поскольку одна улика вступала в противоречие с другой, мистер Тодхантер от выводов воздержался.

Удача, однако, ему сопутствовала. Горничная, одетая, как положено, в черное с белым, открыв дверь, сообщила, что миссис Палмер дома, и прямиком провела его в гостиную, где на просторном мягком диване дремала хозяйка дома. Та вскочила в смущении и досаде, невысокая, миловидная молодая брюнетка лет двадцати четырех – двадцати пяти, очаровательно растрепанная. Конфуз мистера Тодхантера, впрочем, оказался настолько очевиднее, чем ее собственный, что хозяйка тут же перестала и смущаться, и досадовать.

– Ох мне эта Элси! – рассмеялась она. – Два года назад, когда мы сюда переехали, она поступила ко мне совершеннейшей неумехой, и бесполезно притворяться, что я чему-нибудь ее научила. Однако она все-таки назвала вашу фамилию… мистер Тодхантер, если не ошибаюсь?

– Да, Тодхантер, – пробормотал гость, заливаясь краской так, что даже уши, похожие на общипанные крылья, побагровели, и горько сожалея о своем импульсивном визите. – Прошу прощения… вторгся незваным… друг вашего отца… проходил мимо… зашел…

– О, так вы друг отца? Как интересно! Садитесь же, мистер Тодхантер.

Покопавшись неторопливо, чтобы справиться с неловкостью, мистер Тодхантер извлек из записной книжки визитную карточку Фарроуэя и протянул ее Виоле Палмер, которая приняла ее, прервав для этого свои попытки привести в порядок прическу.

– А, хорошо. Чем я могу вам помочь, мистер Тодхантер?

Мистер Тодхантер, протянув сухонькую руку за визитной карточкой, снова сунул ее в записную книжку. Он понял, что она ему еще пригодится, эта визитка. Затем он кашлянул, прочищая горло, поправил очки, положил по ладони на каждое из своих костлявых колен и подался к собеседнице, надеясь, что выглядит внушительно.

– Миссис Палмер, я весьма обеспокоен положением вашего отца.

– Отец? – Виола Палмер насторожилась.

– Да, – кивнул мистер Тодхантер. – Из-за Джин Норвуд!

Миссис Палмер уставилась на него с возгласом изумления.

Мистер Тодхантер с тревогой следил за ней. Это был аккорд наугад, вот так безо всякого вступления начать с главной темы, но если, подумал мистер Тодхантер, это позволял себе Иоганн Себастьян Бах, то, может, и ему с рук сойдет?

– Господи, да мы все им обеспокоены! – воскликнула хозяйка дома. – Это… это что-то ужасное. Эта женщина – сущий дьявол!

Мистер Тодхантер с облегчением хлопнул себя по тощим ляжкам. Аккорд прозвучал в лад. Миссис Палмер без тени сомнения приняла его за давнего друга отца, не собиралась приставать с неудобными вопросами и скрытничать. Поскольку мистер Тодхантер горел желанием выяснить, известно ли ей что-нибудь о похождениях ее собственного супруга, такая ее доверчивость его порадовала.

– Дьявол, – повторил он. – Вот именно. Лучше не скажешь. Самое точное для нее слово.

– Но все только и говорят, что она прелесть!

– Плохо они ее знают!

– Это верно.

– Что ж тут предпринять? – выдвинул вопрос мистер Тодхантер.

Его собеседница пожала плечами:

– Один Бог знает!.. Разумеется, разговаривать с ним бесполезно. Или у него ответ наготове, или он сразу становится таким жалким и беспомощным… И я уже пыталась, и мама, но похоже, мы все только испортили. Бедная мама! Ей так тяжело!

– Еще бы! – Мистер Тодхантер энергично закивал было, но, опомнившись, сбавил пыл. – Вполне понятно. Она по-прежнему на севере?

– Да. Приезжать сюда ей бесполезно. Она сама это понимает. И потом вряд ли у нее сейчас есть на что…

– Что вы имеете в виду?

– Видите ли, с тех пор как отец перестал выдавать ей содержание, у нее нет ни пенни. Я ей кое-что посылаю, но…

– Боже милостивый, я и не подозревал, что дела так плачевны! – воскликнул мистер Тодхантер. – Конечно, я слышал, что они расстались, – добавил он, почти не солгав, – но понятия не имел, что она осталась без средств.

– Формально они не расстались, нет. Он просто не посылает ей ничего, ни фартинга, с тех пор как уехал. А когда мама обращается к нему с просьбами, сразу изображает из себя несчастного и твердит, что у него у самого нет денег. И все это время содержит эту женщину, снимает эту квартиру, буквально швыряется фунтами! По-моему, – подвела итог дочь Фарроуэя, – он спятил.

– В известном смысле – да, – согласился мистер Тодхантер. – С великим моим сожалением вынужден признать, что отец ваш не вполне вменяем. Такое не редкость, – присовокупил он, – когда речь о страстной любви.

– Да уж, спорить с ними с обоими бесполезно, – отозвалась миссис Палмер.

Сказано это было с такой горечью, что мистер Тодхантер присмотрелся к ней повнимательнее.

– А! – многозначительно выдохнул он. – То есть… Значит, вы знаете… Да, я как раз гадал, известно ли вам…

– Конечно, известно, – на грани слез усмехнулась она.

– Как же вы намерены поступить?

– С Винсентом? Я еще не решила.

– Ничего пока не предпринимайте, – со значением посоветовал мистер Тодхантер.

– Ничего? – переспросила она.

– Именно. Я… не стану скрывать, я мало что понимаю в таких делах и все-таки думаю, что на этой стадии, вмешавшись или впрямую противодействуя мужу, можно навредить делу, и непоправимо… Не исключено, все еще устроится как-нибудь, миссис Палмер… а может, и нет. Однако ж прошу вас, потерпите еще хотя бы неделю. Кстати, он знает, что вы знаете?..

– Нет, не думаю.

– Превосходно. Значит, договорились: повремените пока что-либо предпринимать?

Миссис Палмер задумалась.

– Ну что ж, – с некоторым сомнением согласилась она.

Вскоре после того мистер Тодхантер ушел, унеся с собой впечатление от личности определенно более значительной, нежели мистер Фарроуэй. Когда его дочь призналась, что не решила – пока еще не решила! – как ей следует поступить, мистер Тодхантер понял: приняв решение, она не остановится ни перед чем. Миссис Палмер хоть и была молода, но наверняка не принадлежала к тем людям, кто будет сидеть сложа руки и ждать, когда все исправится само собой.

Перед уходом мистер Тодхантер попросил у нее адрес второй дочери Фарроуэя и получил его.

По пути в Лондон размышляя над тем, как протекала беседа, он решил, что получилась она интересной, но мало что прибавила к тому, что он и так уже знал.

4

Однако с двумя последующими его собеседниками все вышло иначе.

В тот же вечер мистер Тодхантер разыскал директора театра «Соверен». Звали его Бадд, и был он унылого вида человек лет примерно пятидесяти, черноволосый, с физиономией из тех, которые всегда кажутся небриты. Потребовалось некоторое время и бездна такта, чтобы завоевать его доверие, но когда это произошло, мистеру Тодхантеру за его труды перепали откровения, которые поклонников мисс Норвуд неприятно бы поразили.

– Да стерва она, мистер Тодхантер, – провозгласил мистер Бадд с мрачным негодованием. – Среди актрис стервы не редкость, но хуже ее мне еще ни одна не попадалась. И как только меня угораздило с ней связаться! Но работа в наши дни – всего лишь работа, и пусть она себе думает, что я всеми потрохами принадлежу ей и ее театру, уж дома-то я себе хозяин! – Он с маху допил остатки двойного виски и пристукнул стаканом по столу, требуя повторения. Молоденький официант бегом кинулся на зов.

– Неужели стерва? – удивился мистер Тодхантер. – Бывает же! А что такое?

Мистер Бадд охотно пустился в подробности.

Они сидели в клубе «Фойе», куда мистер Бадд зазвал мистера Тодхантера «пропустить стаканчик-другой» после спектакля в «Соверене». Мистер Тодхантер, явившись к нему, предъявил визитку Фарроуэя, пояснил, что собирает материал для статьи о театре для «Лондонского обозрения», и сказал, что рассчитывает на помощь мистера Бадда. Тот выразил всяческую готовность, пусть только мистер Тодхантер соблаговолит дождаться, когда опустится занавес и театр закроют на ночь. Мистер Тодхантер дождаться соблаговолил и теперь вопреки всем наставлениям врача сидел в этом в тесном и грязноватом «Фойе», хотя было уже далеко за полночь, попивал ячменный отвар и слушал мистера Бадда, который расходился все больше.

– Дело обстоит так. Она действительно видит в себе великую актрису – самую великую со времен Сары Бернар. Больше того, подозреваю, в глубине души она считает, что и Бернар нашла бы чему у нее поучиться. Само собой, она заблуждается. Никакая она не великая актриса. Она просто умеет удерживать внимание зрителей. Но и не скажу, что она актриса плохая. Напротив, – великодушно признал мистер Бадд, – неплохая, и очень. Но великая? Нет! Официант, мне еще стаканчик того же. Мистер Тодхантер, и ваш стакан пуст. Ради Бога, да выпейте вы чего-то покрепче!

Мистер Тодхантер не без труда отбился от этого предложения, что мистер Бадд чуть было не принял как личное оскорбление, но сумел вернуть разговор к волнующей его теме.

– Да, но что она за человек? Судя по всему, ей дано недюжинное актерское обаяние. Распространяется ли оно на ее отношения с другими людьми?

– Нет, – твердо ответил мистер Бадд. – Джин – это разрушительная стихия. Могу поклясться, что все до единого режиссеры Лондона напьются на радостях, узнав, что она ушла со сцены и больше никому не устроит головомойки.

– Да что вы?

– Ну да. Говорят, с тех пор как она выбилась в примы, ни один спектакль, в котором она участвует, не вышел без скандала на репетициях. Повод всегда найдется: она вздорит с режиссером, требует, чтобы автор переписал ее реплики, обижается на то, на это и на кого угодно из труппы – словом, абсолютно всем устраивает сущий ад.

– Тогда почему же, – изумился мистер Тодхантер, – с ней продолжают иметь дело?

Этот вопрос раз за разом задают непосвященные, когда речь идет об актрисах типа Джин Норвуд, но исчерпывающего ответа на него не существует. Вот и мистер Бадд туманно сказал:

– Видите ли, она что-то вроде приманки… На нее идет публика. Без нее никак.

– Да стоит ли оно того? Такой траты времени и такой нервотрепки?

– Помню, однажды, в двадцать пятом году, мы ставили «Серебряную монету». Джин тогда как раз только сделала себе имя, и публика ее обожала. Она чертовски хорошо знала, что нам без нее не обойтись. И вот одну девчушку назначили на роль горничной… Кстати, вы помните эту пьесу? Нет? А ведь она шла почти целый год… Так вот, для той девочки это была первая роль в Вест-Энде, и на репетициях она, понятное дело, немного нервничала. А Джин вечно к ней придиралась. И вот однажды эта девочка подала Джин не ту реплику – кажется, из второго акта, а мы репетировали первый. Джин подлетела к рампе и заявила старине Джорджу Фернесу, он пьесу и ставил: «Мистер Фернес, увольте ее и найдите настоящую актрису, иначе я играть не буду». Ну что тут было делать? Джин уговаривали, девочка плакала, но все зря. Так и пришлось уволить.

– Но это же возмутительно! – не выдержал мистер Тодхантер.

– И в этом вся Джин, – с безрадостным смирением молвил мистер Бадд. – А взять бедолагу Альфреда Гордона, который был у нее директором до меня… – И мистер Бадд поведал, как мисс Норвуд не давала этому Гордону житья, и тогда старик, который, если б его уволили, ни за что не нашел бы другой работы, отравился газом в своей квартирке у Ноттинг-Хилл-гейт. – Мне потом рассказали, что он оставил записку, где высказал все, что о ней думает, но это дело замяли. И вскоре она снова распоясалась и стала давать нам жару как ни в чем не бывало.

– Но зачем же тогда с ней работать?

Мистер Бадд одарил собеседника легкой улыбкой.

– Сразу видно, как мало вы причастны к театральному миру, мистер Тодхантер. Знаете, найти работу не так-то просто. А потом, – цинично добавил он, – каждый, кто может сказать о себе, что хоть пару лет продержался в труппе Джин Норвуд, прибавляет себе весу. Любой режиссер знает, что после дрессировки у Джин все становятся шелковыми. К тому же она отбирает только таких, кто действительно умеет играть, этого у нее не отнимешь. Проницательна и удовлетворяется только лучшим. Хотя, конечно, тому, кто стоит на одной доске с самой Джин, долго в труппе не жить. А с другой стороны, – рассудил мистер Бадд, – нельзя же надеяться, что она позволит другой актрисе переиграть себя на своей же сцене, верно? Вот, к примеру, дочери вашего приятеля Фарроуэя…

Мистер Тодхантер выпрямился.

– Фелисити Фарроуэй? Значит, она умеет играть?

– Еще как! Я мало встречал актрис, более талантливых от природы! Конечно, лоска и техники ей недостает, но способности у нее есть. А Джин растоптала ее так же, как многих других молодых актрис. Теперь никто не осмелится дать ей еще один шанс.

– Не осмелится?! – вознегодовал мистер Тодхантер. – Неужели директора всех театров трепещут перед мисс Норвуд?

Мистер Бадд поскреб свою синеватую от щетины скулу.

– Ну, если угодно, можно и так сказать. Мы, знаете ли, все в этой профессии – стадо овец. Стоит пронестись слуху, что мисс Такая-то никуда не годится и что ее как бездарность выгнали из последней постановки Джин Норвуд, мисс Такая-то может до конца жизни обивать пороги, но предложить ей роль никто не рискнет. Джин этот слух и пустит, будьте уверены. И так получится, что мисс Такой-то ходу на зрителя больше нет.

– Да зачем же мисс Норвуд губить девушке жизнь? – спросил мистер Тодхантер.

– А затем, что стерва, – коротко объяснил мистер Бадд. – Стерва, и все тут. Эй, официант!

5

Итак, в воскресенье утром мистер Тодхантер автобусом добрался до района Мейда-Вейл, где отыскал дом, номер которого назвала ему миссис Палмер, и вскоре беседовал с очаровательной молодой женщиной – светловолосой, голубоглазой, с персиковым цветом лица, но отнюдь не слабохарактерной, какими часто бывают особы, одаренные такой комбинацией свойств, как будто природа, поработав над внешней привлекательностью, глубже не пошла, сочтя, что с них и этого хватит. В этом отношении Фелисити Фарроуэй столь же походила на сестру, сколь обе они отличались от своего отца.

Она приняла мистера Тодхантера в крошечной гостиной, которую попытались осовременить, до предела сократив обстановку, – однако комнатка была так мала, что даже с тем минимумом мебели, без которого никак было не обойтись, казалась тесной. Взглянув на бесценную визитку Фарроуэя, предъявленную мистером Тодхантером, и отправив куда-то невзрачную девицу, которая делила с ней квартиру, мисс Фарроуэй усадила гостя в одно из кресел, второе, и последнее, заняла сама и выразила готовность выслушать все, что гость имеет сказать.

Мистер Тодхантер прибегнул к тому же зачину, который перед тем показался ему успешным, однако присовокупил к нему новую концовку, что вызвало неожиданную реакцию.

– Мисс Фарроуэй, меня всерьез волнует состояние вашего отца. Уверен, что и вы разделяете это чувство.

Использованный во второй раз прием стоил мистеру Тодхантеру немалого беспокойства, поскольку Фелисити Фарроуэй сначала уставилась на него, потом растерянно оглядела комнату, затем вернулась взглядом к его лицу и, наконец, разрыдалась.

– О Господи! – испугался мистер Тодхантер. – Я не хотел вас расстроить! Ради Бога, простите… я…

– Как же вы не понимаете? – захлебываясь слезами, выговорила мисс Фарроуэй. – Это же все же из-за меня же!

Сбитый с толку мистер Тодхантер даже упустил из виду столь экспрессивное строение фразы.

– Из-за вас? – эхом повторил он.

– Да! Ведь я их и познакомила!

– Ах вот что! Господи, ну конечно! Но…

– Да! – с жаром кивнула девушка. – Я знала, какая она, и знала, каков отец. Да меня утопить следует за то, что не сумела предвидеть, что из этого выйдет! Утопить! – И она уткнулась в носовой платок – кусочек шифона размером с небольшую почтовую марку.

– Полно! – в ужасе от того, что наделал, возразил мистер Тодхантер. – Зачем же так укорять себя? Уверяю вас…

– Вы ведь друг отца, правда?

– Да, я… видите ли…

– Значит, вы все уже знаете?

– Полагаю, что да, но… но давайте-ка вы мне расскажете обо всем с вашей точки зрения, мисс Фарроуэй, – сумел вывернуться мистер Тодхантер.

– Не думаю, что точка зрения что-то значит. Вот факты – это да. И видит Бог, это ужас что такое! В общем, как-то раз отец зашел в театр повидаться со мной. А Джин в этот момент заглянула в гримерную, которую я на двоих занимала с еще одной девушкой. Я представила Джин отца. Ну, тут она пустила в ход свое обаяние – вы же знаете, она это умеет. Понимаете ли, она запоем прочла все его книги, все они замечательные, он ее любимый писатель, гений, не меньше, и не согласится ли он с ней пообедать? Ну, словом, заморочила ему голову самой обычной лестью. А отец и рад. Он ведь, знаете, очень доверчив. Что ни скажи ему люди, всему верит. А потом я вдруг узнаю от мамы из Йоркшира, что она встревожена постоянными отлучками отца в Лондон, подозревает, что он слишком часто встречается там с Джин, и, в общем, ей хотелось бы знать, что мне об этом известно. Ну, я сначала посмеялась, откуда мне знать, я-то с отцом совсем не виделась. Во всяком случае, знала, что в театре он не бывает. Так что я подтвердила маме, что он ездит в Лондон по делу, как и говорит. А неделю спустя после того он уехал и больше уже не вернулся. Это случилось почти год назад.

– Но насколько я понял, официально ваши родители не разведены?

– Официально – нет. А по сути – да. Знаете, я прямо не знаю, как быть. Джин, конечно, впилась в него всеми своими когтями, но я и мысли не допускала, что отец способен с таким пылом рухнуть к чьим-то ногам. Ведь все мы просто разом перестали для него существовать.

– Ваша сестра, миссис Палмер, считает, что он не вполне способен отвечать за свои поступки.

– О, так вы знакомы с Виолой?.. Да, похоже на временное помешательство. Наблюдать это ужасно. Особенно у родного отца.

– Еще бы, – покивал мистер Тодхантер и, гадая, известно ли его собеседнице о дальнейшем развитии событий, пустил пробный шар. – Но насколько я понял, намерения мисс Норвуд сейчас несколько изменились?

– Вы хотите сказать, она его бросила? О, благодарение Богу! Впрочем, странно, что она не сделала этого раньше. Ведь, наверное, она уже давно вытянула из него все, что было. А кто новая жертва?

– Вот, право, не знаю… – подался в кусты гость, понимая, что слишком поторопился. – Представления не имею…

Обманщик из мистера Тодхантера был никакой, и в течение двух минут из него вытянули все, что нужно.

Фелисити пережила настоящее потрясение. Грудь ее вздымалась, дыхание участилось, глаза заискрились, причем скорее от гнева, чем от слез.

– Мистер Тодхантер, надо что-то делать!

– Согласен, – с чувством произнес мистер Тодхантер. – Более чем.

– Эта женщина испортила жизнь десяткам людей! Наверное, вы уже слышали, что она погубила мою карьеру?

– Да, я…

– Понимаете, я на самом деле умею играть, – совершенно бесхитростно объяснила девушка. – Но конечно же, ей пришлось избавиться от меня, когда она подцепила отца. Впрочем, это не важно. Важно то, что нельзя допустить, чтобы она сломала жизнь Виоле. Винсент в общем-то простак, а эта особа способна окрутить хоть самого дьявола.

– Верно, – согласился мистер Тодхантер. – И как вы намерены остановить ее?

– Не знаю, но непременно остановлю. Вот увидите. Понимаете, мистер Тодхантер, на самом деле положение куда хуже того, что я вам сейчас рассказала. Не знаю, что именно вам известно… Маме пришлось даже продать дом и мебель, поскольку от отца она не может добиться ни пенни. И она не захотела обращаться с этим в суд, хотя я ей очень советовала. Я думала, что такая угроза образумит отца. Но вы же знаете маму!

– Н-нет, по правде сказать, не имел удовольствия…

– Ну, она очень горда, непреклонна и все такое прочее. Скорее умрет с голоду, как настоящая леди, чем допустит себя до такой вульгарности, как потащить отца в суд, пусть даже по бракоразводному делу. И разумеется, отец на это рассчитывает. Ну, некоторым образом, потому что, бедняжка, он слишком дурачок, чтобы понимать, что он вытворяет. Я уговаривала маму воззвать к его совести ради Фейт, но она не пошла даже на это.

– Ради Фейт? – озадачился мистер Тодхантер.

– Как же, Фейт, – удивилась мисс Фарроуэй. – А, я поняла. Вы о ней не слышали. Фейт – моя младшая сестра, ей тринадцать. Месяца два назад мама рассказала мне, что наша чудная кухарка напилась и выложила Фейт все дело. Ну, мы все были вне себя от этой истории, но представьте, каково столкнуться с таким впечатлительной девочке! На следующий день мама еле уговорила ее пойти в школу, настолько ей было стыдно. И конечно, Фейт все время об этом думает, и мама говорит, она на грани душевного заболевания. Это просто черт знает что такое! И все из-за тщеславия и алчности этой мерзкой особы!

Мистер Тодхантер, человек достаточно старомодный, чтобы поморщиться, заслышав в устах юной девушки брань, подумал, однако, что если и существует на свете оправдание такому поведению, то это как раз тот случай.

– Боже мой! Ну и ну! – беспомощно забормотал он. – В самом деле… О Господи… Я понятия не имел, что все так плохо… И ваша карьера…

– Да ну, карьера! – отмахнулась девушка. – Это обидно, конечно, но настоящей важности не имеет. Меня всерьез злит только то, что актрисой я могла бы зарабатывать в три раза больше, чем в ателье, и посылать маме в десять раз больше, чем могу сейчас.

– Да, это так. Конечно… Боже мой, приемщица… я слышал, это очень утомительно, – сбивчиво заговорил мистер Тодхантер. – Стоять за конторкой…

– Нет-нет, за конторкой я не стою, – улыбнулась девушка. – Я, видите ли, одна из тех надменных юных леди в черном, которые с томным видом слоняются в глубине ателье, – кстати, теперь это называется «модная лавка». Примерно вот так! – Она вскочила с места и изобразила, как упомянутая юная леди обслуживает дородную провинциальную матрону, да так забавно и правдоподобно, что мистеру Тодхантеру, который в жизни своей не бывал в ателье модной одежды, вдруг показалось, что он знает о них все.

– Послушайте! – воскликнул он. – Да вы не хуже Рут Дрейпер[9]! – Для мистера Тодхантера, который ходил на спектакли мисс Дрейпер всякий раз, как та приезжала в Лондон, это была почти небывалая похвала.

– О нет, с Рут Дрейпер никто не сравнится! – С легким смешком девушка вернулась на место. – Но спасибо вам, вы очень добры.

– Так или иначе, играть вы умеете, – подвел черту мистер Тодхантер.

– О да, – не без уныния согласилась Фелисити Фарроуэй. – Умею. И много же толку от этого и мне, и моей маме…

– Кстати, – смущаясь, заговорил мистер Тодхантер, – кстати, вы мне напомнили… Позвольте давнему другу вашего отца… не имею чести быть знаком с вашей матушкой… но… сочту привилегией… м-да… – И, совершенно потерянный, мистер Тодхантер достал чековую книжку, вынул авторучку и, покраснев так, что вспыхнули уши, выписал чек на пятьдесят фунтов.

– О! – изумилась девушка, когда мистер Тодхантер вручил ей чек, невнятно попросив отправить его матери. – О, вы ангел! Агнец! Чудо что такое! – Вскочив, она обвила нежными руками жилистую шею мистера Тодхантера и пылко поцеловала его.

– Что вы! Что вы! О Боже! – растроганно закудахтал мистер Тодхантер.

Вскоре после того он с сожалением отклонил самое настоятельное приглашение остаться на обед (слишком хорошо зная от своей экономки, какая тягость угощать нежданного гостя, когда магазины уже закрыты) и ушел, весьма довольный собой и немало взволнованный.

Глава 6

1

Следует признать, что мистер Тодхантер в те дни жил полной жизнью и получал от нее удовольствие.

Он искренне и близко к сердцу принял положение, в котором оказались Фарроуэи, его тревожили мысли о несчастной девочке, живущей в Йоркшире, но роль, которую он играл во всем этом, определенно ему нравилась. Во-первых, она придавала ему веса. Он и припомнить не мог, когда еще раньше чувствовал себя таким значительным человеком, и чувство это было чрезвычайно приятное. Все эти люди: Виола Палмер, очаровательная Фелисити Фарроуэй, даже угрюмый мистер Бадд, – смотрели на мистера Тодхантера так, словно в его силах в самом деле было что-то исправить. В глубине души мистер Тодхантер понимал, что сам – возможно, бессознательным образом – способствовал тому, что у людей создавалось такое от него впечатление. Ему было немного неловко, но угрызения совести совсем не портили удовольствия.

«Ибо, – размышлял он, – если бы я и вправду решился предпринять что-то, то, несомненно, только усугубил бы положение, и всем стало бы еще хуже. А как приятно наслаждаться жизнью и даже пожинать плоды славы, но при этом не нанести никакого урона!»

Подобные размышления наполняли мистера Тодхантера ощущением своей избранности и превосходства, подспудно внушая ему уверенность в том, что он, только захоти, мог бы совершить что-то весьма полезное. Но разумеется, ничего такого он не хотел. Он со всем этим уже давно разобрался. Куда разумнее держаться в отдалении от глупых житейских раздоров. Философская отстраненность в сочетании с сочувственным интересом – вот как следует держать себя человеку в его положении.

И так, подобно профессору энтомологии, изучающему муравейник, не имея ни малейшего желания превращаться в муравья и бестолково носиться с громадными яйцами, явился во вторник мистер Тодхантер в обиталище Норвуд и Фарроуэя. Нечего и говорить, что он не горел желанием туда идти, ибо мисс Джин Норвуд принадлежала к тем людям, в присутствии которых ему всегда было мучительно не по себе, однако все же он предвкушал известную долю сардонического удовольствия от наблюдений за тем, как она будет пытаться его поработить, – а в том, что она будет, мистер Тодхантер не сомневался. Технику обольщения, очевидно, употребит ту же, что опробована на Фарроуэе. Станет он притворяться, что порабощен, или не станет, мистер Тодхантер пока не знал, хотя и отдавал себе отчет в том, что такая роль для него трудновата; все зависело от того, до какой степени ему будет не по себе. Однако в своем намерении обмануть даму, поддерживая ее в заблуждении, что он богач, мистер Тодхантер был непреклонен. Уж такого с собой обращения Джин Норвуд заслуживала наверняка.

Именно потому он злорадно явился на обед в таком виде, что хуже некуда (и это еще мягко сказано), облачившись в тот самый заношенный костюм, на который мисс Норвуд морщила свой хорошенький носик при первой их встрече, напялив на голову такую древнюю, пришедшую в упадок шляпу, что даже до настоящего профессора при виде ее дошло бы, что с ней что-то неладно, и с тем же яичным пятном, непонятным образом по сию пору не выведенным, на жилете. Войдя в образ эксцентричного богача, мистер Тодхантер с ехидным смешком нажал на кнопку звонка и приготовился исполнить свою роль так, как ее задумал.

2

Мистер Тодхантер не мог не признать впоследствии, что при всех своих недостатках мисс Норвуд знала, что заказать на обед. (Ему и в голову не пришло, что мисс Норвуд ничего не заказывала, а просто оставила все на усмотрение своей опытной и отчаянно дорогой кухарки.) Беда заключалась в том, что, как и полагается не равнодушному к своему здоровью больному, мистер Тодхантер так же, как в прошлый раз от коктейлей, отказывался от одного блюда за другим. Когда ж наконец хозяйка в отчаянии спросила, чего бы ему хотелось отведать, мистер Тодхантер скромно ответил, что стакан молока с сухариками. То, что для попытки порабощения складываются не слишком многообещающие условия, было ясно и хозяйке, и гостю.

Если ж, однако, перед мистером Тодхантером и витали красочные видения полуобнаженной мисс Норвуд, томно манящей его на леопардовую шкуру, то он был разочарован. Послеобеденная беседа протекала согласно самым строгим приличиям. За чашкой кофе мисс Норвуд развлекала гостя весьма здравыми суждениями касательно проблем современного театра, а мистер Тодхантер, жалея, что пришлось отказаться от угощения на редкость ароматного, с одобрением ей внимал. К своему изумлению, он вдруг обнаружил, что чувствует себя вполне непринужденно. Пуще того, обнаружил, что мисс Норвуд никак не совпадает с тем ее образом, который сложился у него после первой их встречи. Ни единого намека на его предполагаемое богатство; никаких ужимок, кокетства и жеманства, которые так коробили его, когда рядом присутствовал Фарроуэй; перед ним сидела естественная, очаровательная, умная женщина, которая не скрывала, что ей приятно его общество, и прилагала старания, чтобы и он не скучал. Настороженность мистера Тодхантера, которую он сохранял в продолжение обеда, развеялась, уплыла, растаяла. Он расслабился, смягчился, сделался добродушен.

«А ведь и впрямь прелесть, – подумал он. – Мы были не правы. Никакой она не дьявол, а самая милая и приятная из всех дам, каких мне довелось видеть. Еще немного – и, чего доброго, сам влюблюсь».

Он усмехнулся.

– Что-то смешное, мистер Тодхантер? – вежливо осведомилась хозяйка.

– Да вот подумал: еще немного – и я сам в вас влюблюсь! – признался мистер Тодхантер.

– Вот уж не вздумайте! – улыбнулась мисс Норвуд. – Это была бы такая докука! Я вас никогда не полюблю, а вы представить себе не можете, какую смертную скуку вызывает вид влюбленного мужчины, когда ты не в силах ответить ему взаимностью!

– Воображаю себе, – вдумчиво сказал мистер Тодхантер.

Мисс Норвуд подняла руку так, чтобы широкий рукав упал до плеча, и с рассеянным видом принялась разглядывать эту изящную белую колонну.

– Мужчины, когда влюбляются, ведут себя удивительно, – поделилась она. – Похоже, они думают, что сам факт влюбленности дает им право на собственность, не говоря уж о праве ревновать! Но конечно же, нет, ничего они, бедняжки, не думают, потому что в таком состоянии способность думать у них как отрубает.

Мистер Тодхантер скрипуче посмеялся.

– А что, пожалуй. Впрочем, судить не могу, сам я в подобном состоянии, к счастью, никогда не бывал.

– Как! Вы никогда не были влюблены, мистер Тодхантер?

– Нет, никогда.

Мисс Норвуд всплеснула своими точеными руками.

– Но это же замечательно! Вы именно тот человек, которого я искала – уж и не помню, с каких пор. И отчаялась его отыскать. Скажите же мне, что это правда, мистер Тодхантер.

– Что именно? – любезно уточнил мистер Тодхантер.

– Ну как же, то, что мы с вами можем быть обыкновенными друзьями, без навязчивости и недоразумений. Вы будете моим другом, мистер Тодхантер?

– Искренне надеюсь, что буду, – отозвался тот с намеком на пылкость.

– Отлично! Значит, решено. Но что бы нам такое сделать, чтобы отметить такое событие? Конечно, я могу прислать вам билеты в ложу на «Опавшие лепестки», и пришлю… Но это же так банально… О, знаю! Давайте пообещаем друг другу выполнить любую просьбу, ладно? Какой бы она ни была? Вот это идея! А? Вы согласны?

– Что, безо всяких ограничений? – снова насторожился мистер Тодхантер.

– Безо всяких! Ну как, достанет вам смелости? Мне – да! – Мисс Норвуд выглядела по-настоящему взволнованной. Она подалась вперед, ее огромные глаза (мистер Тодхантер со стыдом вспомнил, что когда-то нашел их наглыми и бесстыжими) засияли, как у ребенка, захваченного игрой. – А вам, мистер Тодхантер, вам хватит смелости? – повторила она.

Осторожность мистера Тодхантера сделала последнюю попытку ухватиться за борт, сорвалась и пропала под водой.

– Да, – произнес он с улыбкой, увидев которую на чужом лице сам назвал бы дурацкой. Он и вправду вел себя не очень умно.

– Вот это по-нашему! Значит, договорились. Запомните: мы дали друг другу клятву. Итак, просите меня о чем угодно!

– Нет-нет, – глупейшим образом захихикал мистер Тодхантер. – Дамы – вперед! Я уступаю. Просите вы.

– Ну что ж… – Мисс Норвуд прикрыла свои блестящие глаза, сложила ладони, соединив алые ноготки, и задумалась. – Что бы это могло быть? Мой первый настоящий друг… о чем бы мне его попросить?

И тут осторожность, которая, как казалось мистеру Тодхантеру, давно утопла и лежала на дне, высунула вдруг голову из воды и самым беспардонным образом принялась его вразумлять: «Ты, олух царя небесного, разве ты не видишь, что она играет с тобой? Сейчас она попросит бриллиантовое колье или что-то вроде того, и тебе, бедному недоумку, придется, хочешь не хочешь, выполнить условия договора! Разве тебе не говорили, что это за особа?»

Перепуганный мистер Тодхантер вцепился в подлокотники кресла, в отчаянии ища способа выкрутиться из положения.

Дама открыла глаза и улыбнулась ему.

– Я придумала.

Мистер Тодхантер судорожно сглотнул.

– И что же это? – дрожащим голосом вопросил он.

– Я попрошу вас посвятить мне свою следующую книгу. Напишите на ней: «Моему другу Джин Норвуд».

Мистер Тодхантер перевел дыхание и вытер лоб скомканным носовым платком. От облегчения, а не от агонии, которую он испытывал раньше, его покрыло испариной.

– Да, разумеется! Буду рад… такая честь!..

Когда-то мистер Тодхантер опубликовал за свой счет исследование, посвященное неизвестному автору XVIII века, оставившему после себя дневники, – которого сам он приравнивал к Ивлину и Пипсу[10]. Распродать удалось сорок семь экземпляров, автор дневников так и остался безвестен. Издавать мистер Тодхантер больше ничего не собирался, но не видел нужды сообщать об этом мисс Норвуд.

– А теперь вы! – Та радостно засмеялась. – Уверяю вас, я выполню любую просьбу. Разве это не смелое заявление – особенно для женщины? Но я смею думать, что хорошо знаю людей. Итак, чего изволите?

Внезапно мистера Тодхантера осенило. Не задумываясь, он выпалил:

– Отправьте Фарроуэя в Йоркшир, к жене.

Мисс Норвуд уставилась на него, раскрывая глаза все шире и шире, пока мистер Тодхантер сам не усомнился, что бывают на свете такие гигантские глаза. И тут она рассмеялась, естественно и непритворно.

– Но, дорогой мой, именно это я и пытаюсь сделать уже целых полгода! Не могу передать, как я мечтаю о том, чтобы он наконец убрался. Но не хочет, и все!

– Он выполнит все, о чем вы его ни попросите, – упрямо сказал мистер Тодхантер. – А вы пообещали мне. Отошлите его.

– Отошлю, – взмахнула рукой мисс Норвуд. – Это я вам обещаю. Однако же обещать, что он уедет, я не могу.

– Вы заставите его, если постараетесь. Я прошу вас, пусть он уедет.

Мисс Норвуд на секунду вскинула свои тонкие брови и улыбнулась. Мистеру Тодхантеру такой улыбки видеть еще не доводилось. Это была, правду сказать, улыбка вызывающая, довольная, втайне ликующая, слегка даже насмешливая… Но мистер Тодхантер прочесть этого не сумел.

– Послушайте, – мягко сказала мисс Норвуд, – а зачем это вам? Откуда это стремление отправить Николаса на север? Скажите мне, как своему другу.

– О, полно вам! – воскликнул мистер Тодхантер. – Только не говорите, что вы сами этого не понимаете!

– Кто знает, может, и понимаю, – негромко выговорила мисс Норвуд и улыбнулась чуть шире.

– Значит, вы заставите его уехать? – всерьез попросил мистер Тодхантер.

– Он уедет, я вам обещаю, – под стать всерьез ответила мисс Норвуд.

– Спасибо, – просто сказал мистер Тодхантер, облегченно вздохнул и заулыбался, глядя на хозяйку. Теперь он был убежден, что мисс Норвуд – жертва людского недоброжелательства и злой молвы. Видимо, так ей приходится платить за свое величие, за ревность, которую к ней питают, и так далее. Но всякий, кто узнает ее поближе, непременно оценит этот чудесный нрав.

– Сдается мне, мистер Тодхантер, – заметила страдалица с пленительно порочным смешком, – вы упустили свой шанс! А такие шансы, знаете ли, два раза в жизни не выпадают. Ведь я была в ваших руках… Ну, по крайней мере могла быть.

– Навряд ли это было бы честно, – подыграл ей мистер Тодхантер.

Мисс Норвуд склонила набок очаровательную головку.

– А разве все честно, когда война… и в других ситуациях?

Мистер Тодхантер, чувствуя, что он – хоть куда, радостно засмеялся своим кудахтающим смешком. Впервые за шесть недель он напрочь забыл про аневризму.

Ему свойственно было придерживаться наилучшего мнения о людях.

3

Пробило уже три, когда мистер Тодхантер поднялся, чтобы уйти, и сделал это с большим нежеланием.

– Это было восхитительно, мисс Норвуд, – произнес он, пожимая хозяйке руку. – Не припомню, чтобы когда-нибудь прежде получал такое удовольствие от обеда.

– Помилуйте, – улыбнулась дама. – Для своих друзей я просто Джин. «Мисс Норвуд» звучит ужасающе мрачно.

– А меня зовут Лоуренс, – проворковал мистер Тодхантер, очевидно, не замечая, что рукопожатие затянулось.

Они расстались, условившись, что встретятся вновь в самом ближайшем будущем.

И только спускаясь по лестнице, мистер Тодхантер вспомнил о заблуждении, жертвой которого оставалась его хозяйка. Что-то там было сказано о том, что в следующий раз мисс Норвуд навестит его в Ричмонде. Она-то рассчитывает увидеть дворец, а увидит… не хижину, нет, но викторианский особняк на две квартиры, на вид довольно непривлекательный. Нечестно было оставлять ее с впечатлением, что он богат. Не то чтобы это имело какое-нибудь значение для такой широкой натуры, как мисс Норвуд, но… в общем, друзей обманывать стыдно.

Мистер Тодхантер повернулся и вызвал лифт.

Это спорный вопрос, могла бы мисс Норвуд сохранить свою жизнь, не будь он столь щепетилен. Сделай он свое признание в письме или даже по телефону, мисс Норвуд рассталась бы с ним без всякого шума, Николас Фарроуэй в любом случае вернулся бы в свой Йоркшир, поскольку, исчерпав всю свою наличность, в Лондоне не имел применения и никого не интересовал, а сам мистер Тодхантер в отмеренный срок должным образом скончался бы от своей аневризмы. Но этот неприхотливый ход событий нарушило ответственное отношение мистера Тодхантера к дружбе.

Ибо вышло так, что дверь в квартиру мисс Норвуд в момент возвращения мистера Тодхантера оказалась слегка приоткрыта. Там был поломан замок, который обещали починить еще утром, но слесарь подвел, не явился, тем самым вбив гвоздь в гроб мисс Норвуд так же натурально, как если бы и впрямь орудовал молотком. Таким образом, мистеру Тодхантеру выпал случай отчетливо услышать несколько фраз мисс Норвуд, которые та через открытую дверь спальни адресовала горничной, надо полагать, прибиравшейся в гостиной, причем тон хозяйки разительным образом отличался от того, каким только что она обращалась к нему.

– Мари, ради Бога, стакан бренди, и побыстрей! Это актерство за сценой в сто раз утомительней, чем настоящее!

– Да, мадам, – послышался дерзкий голосок горничной. – Мне показалось, сегодня вы превзошли себя самоё, мадам.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

– О, ничего, мадам. Прошу прощения.

– Бренди давай!

– Слушаюсь, мадам.

Рука мистера Тодхантера, протянутая было к звонку, упала сама собой. Получилось, что он невольно подслушивает, и он помедлил в растерянности, не зная, звонить ли. Тем временем из-за двери вновь донесся голос мисс Норвуд:

– И еще, Мари!

– Да, мадам?

– Отныне для мистера Фарроуэя меня нет дома, благодарение Богу! По крайней мере в Ричмонде. Здесь я его приму, но…

– Значит, съезжать с этой квартиры все-таки не придется, мадам?

– Думаю, нет, Мари. Думаю, нет.

Даже неискушенному мистеру Тодхантеру голос мисс Норвуд показался сытым и самодовольным до неприличия.

– По-моему, вы очень мило расположили его к себе, мадам. Если не ошибаюсь, он из тех, кто будет платить за жилье и даже не попросит себе ключа, верно?

– Черт возьми, Мари, с кем ты, по-твоему, говоришь? – Мисс Норвуд, похоже, разъярилась, поскольку подняла голос до визга. – Ты забыла свое место? В таком случае я тебе напомню, дорогая моя. Я плачу тебе – и плачу за то, чтобы ты прислуживала, а не сплетничала о моих личных делах.

– Прошу извинить меня, мадам, – проговорила горничная с той интонацией, с какой говорят что-то сто раз на дню.

Тут мистер Тодхантер ушел восвояси. Опыта ему недоставало, но простофилей он не был. И находился он в этот момент в состоянии такого негодования, что просто чудо, как его аневризма это перенесла.

4

Пуще всего прочего его ранила вульгарность той сценки, которую он невольно подслушал. Дело в том, что мистера Тодхантера можно было назвать своего рода снобом. Однако снобизм его был не того неприятного пошиба, который состоит в элементарном нежелании знаться с представителями низших сословий. Он считал, что у каждого класса, в том числе и у знати, есть свои обязательства и что леди отличается от обычной женщины тем, что не берет в наперсницы горничных. Мистер Тодхантер по ошибке принял мисс Норвуд за леди и теперь был разбит тем, как ужасно его провели. Так уж курьезно он был устроен, мистер Тодхантер, что это расстроило его даже больше, чем та открывшаяся ему истина, что мисс Норвуд считает, что он уже пленен ее чарами, и готова передоверить ему обязанности Фарроуэя по оплате ее роскошной квартиры.

Мысленно перебирая события того дня в тихой гавани своей библиотеки, мистер Тодхантер пришел к выводу, что для него не составит труда принять решение больше не иметь дел с мисс Норвуд, Фарроуэем и прочими участниками этой гнусной трагикомедии; однако оставались еще вопросы, ответа на которые он не знал. Зачем, к примеру, мисс Норвуд требуется, чтобы кто-то платил за ее жилье? Как актриса и администратор с длинным списком успехов, неужели она не зарабатывает достаточно, чтобы самой оплачивать свои расходы? И разве ее поведение не идет вразрез с тем, как предписано держаться серьезным актрисам? В общественном мнении так ведут себя скорее опереточные хористки, нежели полные достоинства благородные героини.

Отсюда был уже только шаг до того, чтобы задаться вопросом, правильно ли он истолковал услышанное, а к тому времени как принесли чай (в четверть пятого с точностью до секунды), мистер Тодхантер уже маялся вовсю, сомневаясь, что услышал именно то, что слышал, и ел себя поедом за то, что придал устрашающий смысл совершенно невинному разговору. Короче говоря, он был в совершенном замешательстве.

И тут, наливая себе вторую чашку чаю, мистер Тодхантер вспомнил про Джозефа Плейдела, театрального критика «Лондонского обозрения», известного не только как тончайший во всем Лондоне ценитель по части драматургии и актерского мастерства, но и как человек, как никто знающий всех и вся в театральном мире. Мистер Тодхантер так обрадовался, что вскочил, успев наполнить чашку только наполовину, тут же позвонил Плейделу по телефону и впервые в жизни пригласил человека на ужин сегодня же вечером, не потратив хотя бы двадцати минут, чтобы озабоченно обсудить с миссис Гринхилл меню и расходы. Пожалуй, ему повезло, что мистер Плейдел, по обязанности посещающий все премьеры (мистер Тодхантер совсем упустил это из виду), не смог принять приглашение. В процессе настойчивых уговоров, впрочем, выяснилось, что Плейдел живет в Патни, всего в полумиле от дома мистера Тодхантера, и потому вполне сможет зайти к нему на полчаса после спектакля.

Это была удача. В беседе, которая состоялась около полуночи, мистер Тодхантер узнал все, что хотел знать.

Джин Норвуд, пояснил мистер Плейдел, отвечая на расспросы хозяина дома, – прелюбопытный типаж. Редкая скупость и невероятная алчность сочетаются в ней с почти болезненной жаждой восхищения. Артистизм у нее есть, но дарование невелико, и то, чего ей недостает, она с лихвой восполняет чутьем; ибо в театре Джин Норвуд занимает то же примерно место, что определенного рода популярный писатель – в литературе.

– Посредственность, страстно взывающая к посредственности – вот как это называется, – сухо заметил мистер Плейдел, – и это себя оправдывает. Джин Норвуд – посредственность во плоти. Она точно знает, что ждут от пьесы жители предместий, и играет именно так, как им нравится. Вы же знаете, она похваляется тем, что не знает провалов.

– Стало быть, она очень богата? – предположил мистер Тодхантер.

– Отнюдь.

– Но по крайней мере у нее есть средства?

– О да.

– Значит, она расточительна?

– Напротив, говорю же вам, скупа донельзя. Никогда не платит сама, если может найти мужчину, готового заплатить за нее; причем, побуждая его к этому, она не стесняется в средствах.

– Боже, Боже! – причитал мистер Тодхантер. – Ничего не понимаю!

Мистер Плейдел пригубил свое виски с содовой и пригладил аккуратную заостренную бородку.

– Так тут и зарыта собака. Кабы не это ее свойство, Джин Норвуд была бы вполне обыкновенная дамочка, а так она из ряда вон, во всяком случае, на английской сцене. Разгадка этой мудреной натуры кроется в ее страсти к аплодисментам. Именно ради аплодисментов Джин Норвуд готова до последней возможности ужать свои личные расходы и даже, без обиняков говоря, стать содержанкой всякого, кто состоятелен и не болтлив, поскольку публике, конечно же, знать об этом не следует. Сдается мне, она искренне верит в то, что таким образом жертвует собой ради зрителей.

– Но каким же образом?.. Боюсь, я все-таки ничего не понял.

– Ну как же, она тратит на себя лишь минимум того, что зарабатывает в театре, только то, что необходимо, чтобы не ронять статус и одеваться. Из доходов она прежде всего откладывает некую сумму на финансирование следующей постановки, поскольку всегда сама финансирует их, и деловая хватка у нее, надо сказать, крепкая. Остальное идет обратно на сцену. Иначе говоря, она тратит почти все, что зарабатывает – а это немало, – на то, чтобы ее пьесы держались на сцене еще долго после того, как они перестали приносить прибыль. Ради этого она жертвует всем. Уверен, надо было бы – села бы на хлеб и на воду.

– Но зачем? – изумился мистер Тодхантер.

– Затем, что она не может позволить себе не то что провала – провалов у нее и не было! – но даже успеха, который нельзя назвать грандиозным! Разве вы не заметили, что с каждым разом пьесы с участием Джин Норвуд держатся на сцене все дольше? Раз за разом она побивает все рекорды, и новая пьеса непременно должна побить рекорд, поставленный предыдущей. Это невероятно. И говорю же, ради этих рекордов она не остановится ни перед чем. Разумеется, пресса в восторге, а публика ликует так, что крышу сносит, каждый раз, как рекорд побит. Для театра «Соверен» все это превратилось в игру. Вот ради чего живет Джин Норвуд – ради шумихи.

– Как странно! – заметил мистер Тодхантер.

– До чрезвычайности. Сомневаюсь, что найдется еще хоть одна заметная актриса такого уровня, которая за сценой ведет себя как профессиональная куртизанка, но иначе Джин Норвуд не назовешь. Впрочем, должен сказать, она самым искренним образом убедила себя в том, что действует в одном ряду с храмовыми проститутками древности и служит богу Искусства преданно, как никто. Но, понятно, такая женщина способна убедить себя в чем угодно.

– Тогда какого вы – лично вы – мнения о ней как о человеке? – полюбопытствовал мистер Тодхантер.

– Ядовитая гадина, – бросил мистер Плейдел. – И бесчестье великой профессии, – добавил он чуть более темпераментно.

– Однако… А она… – осторожно осведомился Тодхантер с намерением употребить слово, в последнее время существенно претерпевшее урон, – она – леди?

– Отнюдь. Ни по склонности, ни по рождению. Ее отец вроде бы мелкий торговец в Балхеме, а мать из прислуги. Оба достойные люди и по сию пору живы. Но с дочерью не видятся, разве если только решатся потратиться на билеты в партер. Джин давно отреклась от них, бедняжка. Поверить ей, так ее отец, гвардейский полковник, погиб при Монсе, а мать, бедная, но гордая, – отпрыск старинного королевского рода, чуть ли не из Плантагенетов. Вот так обстоят дела.

– Неужели у нее нет ни одного достоинства, искупающего эти пороки? – спросил мистер Тодхантер.

– Вы же знаете, трудно найти человека беспросветно дурного, однако, на мой взгляд, Джин приближается к этому, как никто.

– А могли бы вы сказать, что она принесла существенный вред очень многим людям? – продолжал допытываться мистер Тодхантер.

– Безусловно! Так и есть. Но с другой стороны, от нее есть и польза. Я имею в виду, что она доставляет немалое и здоровое развлечение великому множеству добропорядочного народа.

– Но ведь это может делать кто угодно.

– О нет! Джин Норвуд – такая же редкость, как Этель М. Делл[11]; в своем роде гений.

– И все-таки, – упрямо настаивал на своем мистер Тодхантер, – сказали бы вы, что в целом всем стало бы лучше, если б она умерла?

– О, намного лучше! – без колебаний подтвердил мистер Плейдел.

Мистер Тодхантер пригубил свой ячменный отвар.

5

«Ну, что до меня, то я убивать ее не стану, – подумал мистер Тодхантер, протягивая костлявую руку к изголовью кровати, чтобы выключить свет. – С этим наваждением давно покончено, и я чрезвычайно этому рад». Придя к такому решению, мистер Тодхантер безмятежно уснул.

Часть II, мелодраматическая

Убийство в старом амбаре

Глава 7

1

Размышляя о случившемся, мистер Тодхантер только руками разводил, как легко его провели. Теперь, когда у него открылись глаза, он понял, как это было проделано, осознав также не без стыда, как легко, с самозабвенной прытью кролика, скачущего в тенета, он попался в ловушку. Сеть растянули прямо у него на глазах, и он положительным образом ринулся в самую ее середину. Если бы не чистая случайность, не укол совести, заставивший его вернуться к лифту…

Мистер Тодхантер злился на самого себя, а на мисс Джин Норвуд – еще больше. Но разумеется, он не собирался ничего по этому поводу предпринимать.

И вероятно, не предпринял бы, если бы телефонный звонок, случившийся вскоре после обеда с мисс Норвуд. Звонила младшая дочь Фарроуэя, Фелисити.

– Мистер Тодхантер, – не скрывая волнения, начала она, – не могли бы вы приехать ко мне сегодня вечером? Мама сейчас в Лондоне, и… не знаю, как это объяснить по телефону, но я ужасно, ужасно обеспокоена. Я понимаю, это непростительно – вовлекать вас в наши проблемы, могу только сказать в свое оправдание, что мне совершенно не с кем посоветоваться. Вы приедете?

– Непременно, дорогая моя, приеду, – энергично решительно пообещал мистер Тодхантер.

В четверть девятого он подозвал такси и велел отвезти себя, сколько бы то ни стоило, в Мейда-Вейл.

Фелисити Фарроуэй встретила его не одна, а в компании высокой седовласой величественной дамы с невозмутимым взглядом. Мистер Тодхантер сразу распознал тип. Точно такие дамы заседали в комитетах, обследующих условия жизни малолетних, выделяющих молоко школьникам из бедных семей и учреждающих детские приюты, – и мистер Тодхантер заседал вместе с ними, волей-неволей подчиняясь своему чувству гражданского долга.

Фелисити представила даму как свою мать, миссис Фарроуэй коротко извинилась за беспокойство и сдержанно поблагодарила за чек, благодаря которому смогла купить билет до Лондона. Мистер Тодхантер смешался, получил приглашение присесть, подчинился и сел, потирая острые колени. Чувствуя, что его опять принимают за кого-то другого, он поежился от уколов совести.

– Мама приехала, чтобы разобраться во всем сама, – без особых преамбул сообщила Фелисити.

Пожилая дама кивнула:

– Да. Пока дело касалось одной меня, я предпочитала ни во что не вмешиваться. На мой взгляд, каждый человек вправе поступать так, как он считает нужным, – при условии, что он не причиняет вреда другим людям, именно поэтому я была готова позволить Николасу идти своим путем. Но Фелисити передала мне то, что вы, мистер Тодхантер, сообщили ей насчет Винсента, предварительно обратившись к Виоле, которая полностью все подтвердила, и тут я поняла, что терпению моему пришел предел. Нельзя допустить, чтобы мисс Норвуд сломала Виоле жизнь.

Фелисити энергично закивала.

– Это черт знает что такое! Пристрелить ее нужно, вот что. Бедняжка Виола!

Миссис Фарроуэй слабо улыбнулась на кровожадные слова дочери.

– Фелисити строит самые невероятные планы, предлагая сделать так, чтобы эту женщину арестовали по какому-нибудь ложному обвинению, и…

– По сфабрикованному обвинению, мама. Это очень просто. Ручаюсь, она и так ходит по краю пропасти и с законом не в ладах. Есть надежда, что отец продал не все твои драгоценности. Мы выясним, это легко, не подарил ли он что-то из них этой женщине, а потом ты подашь на нее в суд, обвинив в краже. Или подбросим ей кольцо, например, а потом под присягой подтвердим, что она его украла… Да, это вполне возможно, отчего ж нет! – пылко заключила девушка.

Миссис Фарроуэй снова улыбнулась, глядя на мистера Тодхантера.

– Думаю, все-таки лучше нам действовать не так мелодраматично. Мистер Тодхантер, хотя вы и друг Николаса, надеюсь, вы можете взглянуть на эту прискорбную ситуацию в какой-то мере со стороны. Что бы вы нам посоветовали?

Тут они обе – и мать, и дочь – взглянули на гостя с надеждой.

Мистер Тодхантер заерзал. Что посоветовать, он и понятия не имел. В голове у него не было ни единой мысли.

– Право, не знаю… – беспомощно начал он. – На мой взгляд, ваш супруг не в себе, миссис Фарроуэй, простите мне мою откровенность. Думаю, вряд ли какие-то меры покажут себя действенными, за исключением самых… самых решительных.

– Я же говорила! – воскликнула Фелисити.

– Боюсь, вы правы, – спокойно согласилась миссис Фарроуэй, – хотя считаю, от всякого рода «фабрикаций» нам следует воздержаться. Но о каких именно мерах мы говорим? Какого рода? Вы понимаете, я так мало сталкивалась с подобными ситуациями, что не знаю, как с ними разбираться. Мы всегда жили очень тихо, несмотря на репутацию Николаса. Мне совестно втягивать вас в эту историю, мистер Тодхантер, но больше нам решительно не к кому обратиться. И вы, вероятно, слышали, – добавила она, сочувственно ему улыбаясь, – что мать способна кем угодно пожертвовать ради своих детей. Боюсь, так оно и есть, во всяком случае, в том, что касается вас.

Мистер Тодхантер принялся уверять, что он и сам более чем готов, просто жаждет, чтобы его принесли в жертву, и приложил все старания высказать что-то дельное. Но в подобных делах он был еще неопытнее, чем миссис Фарроуэй, и хотя разговор затянулся на добрых два часа, единственным внятным его итогом стало то общее мнение, что не стоит миссис Фарроуэй пытаться обсудить положение с мужем, дабы не ожесточить еще более его упрямства, и вообще с чем-либо к нему обращаться. Пусть лучше, последовал вывод, этим займется мистер Тодхантер; поручить переговоры Фелисити в ее нынешнем состоянии духа значило бы непоправимо испортить дело – это было ясно всем троим, включая ее самое.

После чего мистер Тодхантер пообещал приложить все старания, чтобы выяснить, есть ли в обстоятельствах Фарроуэя уязвимое место, на которое направить атаку, и удалился с чувством, что сегодня он не в ударе.

В ту ночь он спал скверно, выбитый из колеи тревожной мыслью, явившейся ему по дороге домой. Миссис Фарроуэй заявила, что мать, защищая своих детей, не остановится ни перед чем. Мистеру Тодхантеру не мог не прийти на ум предыдущий случай, когда другой его собеседник тоже сказал, что готов на все. Ужели подобно тому, как юный Беннет обдумывал убийство, в последний раз с ним беседуя, под безмятежным лбом миссис Фарроуэй зреет та же идея? Не в силах отделаться от впечатления, что такое не исключено, мистер Тодхантер ворочался с боку на бок. Ибо надо же что-то предпринимать!

2

Тщательно все обдумав, мистер Тодхантер решил в дальнейшем, имея дело с Фарроуэем, и впредь играть роль богатого дилетанта; скромный ричмондский дом этой роли не соответствовал, следственно, приглашать туда Фарроуэя не следовало. Но и в ресторан снова идти не хотелось: там звон посуды и общая суета мешали бы ему сосредоточиться и провести как надо обещанный дамам разговор. Поэтому, набравшись духу, он позвонил Фарроуэю и, на удивление застав того дома, спросил, нельзя ли заехать к нему утром по делу. Фарроуэй откровенно обрадовался и сказал, что с нетерпением его ждет.

Потрясенный собственным двоедушием, чувством, доселе ему неведомым, мистер Тодхантер повесил трубку, вытер вспотевший лоб и принялся обдумывать, как бы поубедительнее обосновать свой визит.

Явившись назавтра утром по адресу, который Фарроуэй продиктовал ему по телефону, он оказался на лестничной площадке мрачного многоэтажного дома на Бейсуотер-роуд, где тот занимал две скромные, весьма скромные комнатки – именно комнатки, а не квартирку, поскольку отдельного входа в них не было. Озадаченный мистер Тодхантер прошел за Фарроуэем в гостиную, явно меблированную владельцем дома, а не ее нынешним обитателем.

И впрямь, прикрывая дверь комнаты, Фарроуэй счел нужным с извиняющейся улыбкой оправдать жалкую обстановку:

– Жилье, конечно, не очень, но мне тут, знаете ли, удобно.

– О да. Собираете материал для романа, я полагаю? – учтиво отозвался мистер Тодхантер.

– Пожалуй, в некотором роде… впрочем, не знаю. Да… Присаживайтесь, Тодхантер. Так что у вас за дело?

Оставив этот вопрос без ответа, мистер Тодхантер решился проявить беспардонность, сказав:

– А я, признаться, думал, что та, другая квартира, где мисс Норвуд, на самом деле принадлежит вам.

Фарроуэй вспыхнул:

– Ну, так и есть… То есть я уступил ее Джин. Ей необходимо какое-то пристанище в Вест-Энде, чтобы передохнуть после утренних спектаклей и прочее. Но вы, безусловно, правы: эта квартира моя. Я… оставил за собой комнату, но, конечно же, там почти не бываю. Джин следует оберегать свою репутацию. Это поразительно, как мгновенно распространяются сплетни, если речь об актрисе… даже когда к тому нет ни малейшего повода… Ни малейшего, – вызывающе добавил Фарроуэй, – поверьте мне.

– Да-да, конечно, – умиротворительно поддакнул мистер Тодхантер. Его заинтриговало это слишком многословное, чтобы не сказать жаркое, объяснение. Неужели мисс Норвуд сдержала свое так легко данное обещание, подумал он, неужели запретила бедняге Фарроуэю пользоваться комнатой, которую тот себе зарезервировал? – Видитесь ли вы с мисс Норвуд? – напрямик спросил он.

– С Джин? – Фарроуэй с потерянным видом прошелся взглядом по комнате. – О да. День или два назад. Мне, понимаете ли, ужасно некогда в последнее время. А вы ведь обедали вместе… не так ли? Ну и как она? Здорова, весела и так далее? Знаете, Джин… она такая нежная… Работа невероятно утомляет ее. Иногда я вообще не понимаю, как она выдерживает такую нагрузку.

Подавив в себе острое желание ударить хозяина по голове чем-нибудь тупым и тяжелым, мистер Тодхантер известил его, что в последнюю их встречу мисс Норвуд произвела на него впечатление особы вполне благоденствующей и отлично скрывающей усталость. И тут он приступил к тому, чтобы бросить приготовленную гранату, ибо, пару часов сосредоточенно поразмышляв над планом атаки, пришел к выводу, что эффективнее всего начать будет именно с нее.

– А вчера я видел еще и вашу жену, – как бы невзначай сказал он. – И она, судя по всему, также очень хорошо держится.

Граната произвела именно то действие, на которое он рассчитывал. Фарроуэй побелел.

– Мою ж-жену? – с запинкой переспросил он.

Мистер Тодхантер почувствовал, что полностью овладел ситуацией. Нервозность Фарроуэя придала ему уверенности. Без околичностей и уловок он маршем двинул силы вперед.

– Да. Это и есть то дело, по которому я хотел встретиться с вами, Фарроуэй. Я принес вам оливковую ветвь от вашей жены. Она хочет, чтобы вы вернулись с ней домой и раз навсегда покончили с этим грязным делом. И если вы это сделаете, я думаю, можно твердо рассчитывать на то, что она не попрекнет вас ни словом. На мой взгляд, она прекрасная женщина, а вы обошлись с ней гнусно.

Мистер Тодхантер умолк, и установилась долгая пауза. Фарроуэй, поначалу ошеломленный, несколько оправился, неторопливо вытащил портсигар, зажег сигарету, а потом откинулся на спинку стула и погрузился в раздумье. Мистер Тодхантер тем временем тайком поглядывал на гравюру, украшавшую стену напротив, с изображением оленя и девочки, которая гладила ему рог, и пытаясь угадать, как бы это могло называться.

– Вы, вероятно, считаете меня подлецом, Тодхантер? – произнес наконец Фарроуэй подавленным голосом.

– Да, – подтвердил мистер Тодхантер, беззаветно преданный истине и редко упускавший возможность доказать это делом.

Фарроуэй кивнул:

– Ясно. Как и все остальные. И все-таки… нет, я не ищу себе оправданий, но все-таки, прежде чем осудить кого-то, надо войти в его положение, так сказать, прочувствовать изнутри. Вы видите только то, что лежит на поверхности. Не следует торопиться с выводами, пока не познакомишься с делом всесторонне.

Слегка удивленный мистер Тодхантер призвал на помощь банальность.

– У любого явления есть две стороны, если вы об этом.

– Да, примерно. Вот послушайте, я вам сейчас все расскажу. Мне даже легче, наверное, станет. Самоанализ – скучнейшее дело, если нет возможности с кем-то обсудить свои выводы. А потом, если вы и впрямь официальный посланец с оливковой ветвью, думаю, вам следует знать все. – Он машинально потянулся к коробку спичек, потом заметил, что сигарета в его руке еще тлеет, и отложил коробок. – Прежде всего позвольте заверить вас, что Грейс, моя жена, женщина превосходная. Воистину замечательная. Не думаю, что она действительно смотрела на это дело с моей точки зрения, но вела она себя так, словно все понимает. Грейс, – задумчиво добавил Фарроуэй, – всегда была просто чудо, редкостное создание. – Он помолчал. – Тогда как Джин – обыкновенная стерва, и вы наверняка это уже поняли.

Мистер Тодхантер замер от изумления. Фарроуэй говорил монотонным, лишенным эмоций голосом, и меньше всего мистер Тодхантер ожидал услышать от него подобные речи. Фарроуэй улыбнулся:

– Да, теперь вижу, что поняли. Не трудитесь возражать. Мне давно уже прекрасно известно, что представляет собой Джин. Влюбленность отнюдь не ослепляет, как уверяют нас романисты моего склада. Поразительно другое: влюбленность не умирает даже после того, как у влюбленного отверзаются очи.

Что ж, вот как эта чертова история началась.

С год назад я приехал в Лондон по делу и как-то раз вечерком зашел в «Соверен» к Фелисити. Думал, приглашу ее поужинать после спектакля. По чистой случайности в этот момент в гримерную заглянула Джин, и Фелисити нас познакомила. Иронично, не правда ли? Дочь знакомит отца с его будущей любовницей! Вас такие вещи не забавляют? О, на иронию у меня нюх! Жаль, мне редко удается воспользоваться. Широкой публике ирония не по вкусу… Итак, мы немного поболтали, потом мы с Фелисити ушли. Должен честно признаться: Джин не произвела на меня особого впечатления. Конечно, я понял, что она очень красива, но я уже сталкивался с женщинами такого типа, и в целом он мне не нравился. Словом, я сразу забыл о ней.

Затем, недели через две, я снова зашел в театр – на этот раз днем, после репетиции. Фелисити, однако, уже ушла, зато мне встретилась Джин. Она повела себя очень дружелюбно, завела разговор о моих книгах и так далее. И это были не пустые слова – она действительно читала их! Само собой, я был польщен. Так что когда она предложила мне зайти к ней на Брантон-стрит (в то время у нее была квартира на Брантон-стрит), выпить по коктейлю, я сказал, что буду в восторге. Я и вправду был очень доволен. Просидел час или два, мы стали друзьями. Она…

– Она предложила вам стать ее другом? – перебил мистер Тодхантер.

– Да, именно так. А в чем дело?

– Причем другом самым простым и обычным, без «докуки и недоразумений»? – живо выспрашивал мистер Тодхантер. – Говорила, что, похоже, вы именно тот человек, которого она всю жизнь ищет и уже отчаялась отыскать?

– Именно так все и было. Так в чем дело?

Мистер Тодхантер вдруг рассмеялся скрипуче, но потом, вспомнив про торжественность момента, оборвал себя и извинился:

– Да нет, пустяки. Прошу меня извинить. Продолжайте, пожалуйста.

Собравшись с мыслями, Фарроуэй продолжил свою сагу:

– Так это все и началось. Говоря «это», я имею в виду что-то вроде навязчивых видений. Ибо после этого дня, чем бы я ни занимался, перед глазами стояла она. Это было невероятно – я просто видел ее, и все! Ни влечения, ни страсти я не испытывал. И уж точно никакого желания. – Фарроуэй помолчал, в задумчивости гася окурок. – Но избавиться от витающего передо мной образа Джин я не мог. Он преследовал меня день за днем, пока я не забеспокоился. Промаявшись целую неделю, я позвонил ей и попросил разрешения прийти. Затем навестил ее еще и еще. Джин, похоже, не возражала. Я боялся наскучить, но она с радостью встречала меня. После третьего визита я понял, в чем дело: эту женщину я желал так, как ничего и никогда в жизни. Навязчивое желание видеть ее переросло в желание физически обладать ею – если хотите, самое заурядное.

Рискуя выглядеть в ваших глазах подлецом еще пущим, – неторопливо продолжал Фарроуэй, – все-таки скажу, что Джин нимало не возражала. Более того, рискуя выставить себя подлецом уж совсем беспримерным, добавлю, что прежде она подробно выспросила меня о моем финансовом положении, в то время вполне прочном. Что тут поделаешь! Мне известно, какова Джин, но она не изменится, даже если, описывая ее, я постараюсь сгладить некоторые несовершенства ее духовного облика. И знаете, это даже забавно – впервые рассказать о ней всю неприкрытую правду.

– Понимаю, – с неловкостью отозвался мистер Тодхантер. Беззаветный приверженец истины, он вдруг обнаружил в себе достаточно человеческого, чтобы смутиться, заслышав истину из чужих уст.

– Так началась наша связь, – продолжал Фарроуэй, не обращая внимания на молчание и смущение гостя. – «Связь»… Отличное, многозначное слово. Оно льстит мне. Прочие не подходят. Отношения с Джин Норвуд достойны такого названия или в крайнем случае какого-то галльского эвфемизма. «Отношения» вообще звучит как-то вяло.

Никаких мук совести я не испытывал. Нет лучше способа, сказал я себе, покончить с этим наваждением. Мало того, другого способа покончить с ним просто не существует. Так я себя уверял, понимая при этом, что лукавлю перед собой. Ибо если прежде я был жалким приспешником своего желания, то теперь воистину стал рабом его осуществления. Да, именно обладание этой женщиной поработило меня окончательно и бесповоротно. Вы усматриваете здесь психологическое противоречие? Поверьте мне, дорогой мой, в этом и состоит подлинная основа всех чувств, которые мужчина испытывает к женщине. Инстинкт, заставляющий искать обладания, – сугубо животный. Но чувства, овладевающие нами после обладания: любовь, страсть, называйте это как вам угодно, – вот что отличает нас от животных. И я животным завидую. Потому что нашему положению не позавидуешь. Отнюдь.

Не успел я опомниться, как Джин стала смыслом моего существования. Это ходячая фраза, но так оно и есть. Так и было. Все остальные: моя семья, все без исключения – отодвинулись на обочину. Ей были нужны деньги, чтобы спектакль продержался на сцене неделей больше и тем самым побил рекорд (если помните, это был «Амулет»). Я дал ей денег. Мимоходом она восхитилась автомобилем в витрине. Я купил ей автомобиль. Потом она нашла ту квартиру. Я снял ее на свое имя – для Джин. Я отдавал себе отчет в том, что разоряю себя. Понимал, что обираю семью. Мне было все равно. Работать, чтобы возместить деньги, которые тратил на нее, я был не в состоянии. Но и это меня не волновало.

Фарроуэй снова закурил сигарету – не торопясь, словно собираясь с мыслями.

– Знаете, в драматургии есть такой избитый сюжет: девушка хочет замуж за молодого человека. Ее мать из лучших побуждений заявляет, что скорее умрет, чем позволит ей выйти именно за него. Однако девушка все-таки становится его женой, и все ей симпатизируют, хотя ее мать в самом деле умирает с разбитым сердцем. Почему же? А потому что любовь – плотская любовь – превыше всех чувств. Это общая истина. Но по какой-то причине люди не применяют ее, эту истину, к той любви, которая возникает у человека уже женатого. В этом случае ход мысли совсем иной. Люди говорят: «О нет, ему следовало задушить в себе этот порыв». Они говорят так потому, что сами через такое не проходили. Что, если задушить этот порыв человек просто не в состоянии? Нет, об этом никто не думает. А вот если бы люди пережили подобное сами, они знали бы, что любовь – ну, или вожделение, страсть, одержимость, увлечение, совершенно не важно, как именно это назвать… – если она вспыхнула ярко, задушить невозможно. Есть меж людей такие особи, принадлежащие к фатальному типу, ничего не попишешь. Если вам посчастливилось никогда с ними не сталкиваться, ваша жизнь пройдет тихо и благородно. В противном случае она разобьется вдребезги. Вам конец.

Фарроуэй излагал эти сентенции бесстрастно и монотонно. Мистер Тодхантер мог только кивать. Ни разу в жизни не встретив фатальной для себя женщины, он мог лишь с уважением отнестись к страданиям человека, который сейчас изливал перед ним душу, пусть даже его собственная душа таких эмоциональных глубин не изведала.

– Поначалу, – продолжил Фарроуэй все тем же унылым тоном, – я боролся с собой. Как же без этого? Я называл себя слабаком. Говорил себе, что это оскорбительно, смехотворно; отчего такая напасть случилась именно со мной? Винил себя в том, что оказался не лучше тех, кого сам презирал когда-то за необоримую страсть к женщине. А потом понял, что представления о силе и слабости в данном случае не годятся: они не имели никакого отношения к состоянию, в котором я находился. Как бы мне это описать? Предположим, принимая ванну, вы решили просидеть под водой десять минут. И разве вы слабак, если задохнулись и вынырнули после первой минуты? Нет. У вас кончился кислород. Вы ничего не могли поделать. При чем здесь сила или слабость? Так было и в моем случае.

Конечно, я прекрасно понимал, что все это означает для моей семьи. И я ведь не злой человек, я родным очень сочувствовал. Но что я мог поделать? Расстаться с Джин было немыслимо – так же невозможно, как даже самому лучшему пловцу пробыть под водой более нескольких минут. Разумеется, я принес им несчастье. Я понимал это и презирал себя. Но и мне жилось нелегко. Отчасти потому, что я им сочувствовал, отчасти потому, что ревновал. Прежде я даже не догадывался, что способен на ревность… никогда никого не ревновал… но с Джин превратился в Отелло. Я понимал, что это глупо и отвратительно, но опять-таки был бессилен. Панически боялся, что меня лишат того самого кислорода, которым я дышу.

А Джин поводов для ревности давала сколько угодно. Потому что даже если сейчас она мне верна, то скоро не будет. Она ведь тоже над собой не властна, бедняжка. Ее влечет к мужчинам… правда, не к мужчинам как таковым, а чтобы испытать на них свою власть. И влечет к деньгам. Короче говоря, я на ее счет не обольщаюсь. Она уже… как бы это сказать?.. поощряла вас в определенном направлении?

– Да, – сказал мистер Тодхантер.

Фарроуэй кивнул:

– Конечно, она ведь знает, что я выжат досуха. Бедняжка! Что и говорить, Джин попросту аморальна, сколько бы она ни прикрывалась высокопарным вздором о себе и своем искусстве. О любви там и речи нет. Джин никогда никого не любила, потому что любит только себя. Себя она обожает. Вот в чем состоит ее мания. Думаю, ей и в голову не приходит сделать что-нибудь для других, потому что она просто не осознает, что вокруг нее тоже люди.

Доводилось вам слышать о сэре Джеймсе Бохуме, психиатре? Он не только знающий специалист, но и человек очень неглупый. Как-то мы встретились с ним в гостях, и после ужина мне удалось вовлечь его в разговор. Так вот, он сказал, помню, что секс – область, наименее доступная для исследования. Со временем мы все больше узнаем о скрытых мотивах людских поступков, но в том, что касается секса, разбираемся меньше, чем в эпоху палеолита. Особенно удивляет выбор сексуальных партнеров, не поддающийся никаким объяснениям. Почему А потерял голову из-за Б? Никто не может сказать. Это всего лишь факт, который следует принять, не анализируя его и не критикуя. Любовь к С смягчила и облагородила его, любовь к В превратила его в безумца.

Я рассказал сэру Джеймсу о своей теории «фатального типа», и он прямо ухватился за нее. Тут, по его мнению, происходит что-то вроде химической реакции. Сами по себе два ингредиента могут быть совершенно безвредны и сохраняют свою безвредность в сочетании со всеми другими субстанциями. Но стоит смешать их между собой – прогремит взрыв. С дымом и вонью, само собой. Я спросил его, есть ли способ побороть любовное безумие, и он ответил, что единственный, о котором он знает, – сублимация в иную форму, например, в религию, но осознанно, силой воли этот способ не применить, он работает, только если все происходит само собой.

И теперь я понимаю, что он прав. Делать нечего, остается только ждать. Может, безмозглый автомобилист собьет меня насмерть на улице. Или Джин поймет, что взять с меня больше нечего, и прогонит прочь. Но пока я ей нужен, я буду откликаться на зов. Сегодня утром по телефону меня так и подмывало отрезать: «Нет!» Но я не смог. Сил на это у меня нет. Или, конечно же, у нее появится кто-то другой. Это непременно случится в самом ближайшем будущем, и я жду этого с содроганием. Потому что добром это не кончится. Вот если бы Джин умерла… это был бы наилучший выход. Но на такую удачу нечего и надеяться. Джин не настолько великодушна.

Разумеется, я не раз подумывал ее убить… Незачем так удивляться, Тодхантер, – безрадостно усмехнулся Фарроуэй. – По-моему, каждый, кто безумно влюблен, не прочь иной раз убить предмет своей страсти. Как правило, из-за пустяка. Но в случае Джин это был бы не пустяк. Если есть на свете женщина, заслужившая, чтобы ее убили, так это она. Заметьте, она не зла – в том смысле, что, по существу, она не стремится причинять боль окружающим. Но она хуже любой злодейки, потому что даже не замечает, что вокруг нее живые люди. Особи такого типа – и женщины, и мужчины – вот кто несет ответственность за девять десятых всех человеческих страданий. Истинное зло – большая редкость. Я склонен считать его патологическим феноменом. Равнодушие – вот что страшно…

Мистер Тодхантер ждал продолжения, но Фарроуэй, по-видимому, закончил.

– Прошу меня простить, – наконец заговорил мистер Тодхантер, – но вы упомянули телефонный разговор сегодня утром. Правильно я понял, что мисс Норвуд позвонила вам и пригласила ее навестить?

Фарроуэй поднял на него тусклый взгляд.

– Да, а что? Она всегда так делает, если я несколько дней не появляюсь. Хочет удостовериться, что я не забыл ее, не разлюбил и так далее. Видите ли, пса надо держать на коротком поводке.

– Понимаю, – отозвался мистер Тодхантер, не уточнив вслух, как он трактует ситуацию, а именно, что мисс Норвуд, похоже, благоразумно намерена держать на привязи старого пса, пока не привяжет надежно нового, несмотря на все свои обещания отослать, чтобы его безболезненно усыпили.

Он озадаченно потер свою лысую макушку. То, что ему сейчас выложили, на его взгляд, было манифестом пораженчества в чистом виде. Притом совершенно искренним. Может ли человек успешно бороться с безумной страстью, осторожный мистер Тодхантер судить был не готов, хотя и придерживался мнения, что попробовать стоит. Но Фарроуэй явно был пораженец, он не обладал данными, чтобы бороться, – разве что физически, когда возникнет соперник. И что он тогда выкинет, в своем нынешнем помутнении ума, предугадать было невозможно.

3

В скверном расположении духа мистер Тодхантер отправился к себе в Ричмонд.

Он думал, что оставил все эти глупости далеко позади; сама идея ему и поначалу не нравилась, а уж теперь попросту внушала отвращение и ужас. Но совесть не давала ему покоя. Теперь, когда ему отчетливо представили способ принести перед смертью хоть какую-то пользу, прежде чем покинуть сей мир месяц-другой спустя, совесть не позволяла ему уйти в сторону. Бранясь и вздыхая, несчастный мистер Тодхантер оказался перед необходимостью при ближайшей возможности убить мисс Норвуд.

Глава 8

1

Полагая себя обязанным совершить убийство, афишировать этот факт мистер Тодхантер вовсе не собирался. Припомнив всех своих кузенов и кузин, он представил, как они ахнут, узнав, что в семье таился убийца. Намерений своих он не стыдился, но счел своим долгом перед семьей совершить задуманное как можно более тайно.

В растерянности, как поступить далее, мистер Тодхантер потратился на покупку целой кипы детективов в дешевых изданиях, чтобы ознакомиться с тем, как принято совершать преступления в подобных случаях. Из литературы он выяснил, что если убийцу не застали на месте преступления и он не оставил компрометирующих улик и отпечатков пальцев, а также не имел повода лишить жертву жизни, то можно быть уверенным в том, что в книге его поймают, а в жизни скорее всего – нет.

Не вполне этим выводом удовлетворенный, мистер Тодхантер потратился еще больше на книги по популярной криминологии и, преодолев гадливость к тому малограмотному слогу, которым они по большей части излагались, прилежно их изучил. Из сих трудов он узнал, что самые успешные мастера убивать – то есть те, кто совершил достаточно крупный промах, чтобы в итоге их заподозрили, но до того имевшие на своем счету два-три благополучно не раскрытых преступления, – избавлялись от трупа предпочтительно посредством огня. Но мистер Тодхантер ни на что подобное не рассчитывал. Убить наивозможнейше милосердно и безболезненно и как можно скорее скрыться с места преступления – вот как он видел свою задачу. Проделывать что-то с трупом он, уж конечно, не собирался. Поэтому самое пристальное внимание он уделил тем казусам, когда преступник совершал убийство быстро, бесшумно, не оставив по себе никаких значимых улик.

Постепенно, почти к сожалению и даже к вящему ужасу мистера Тодхантера, к началу лета у него сложился некий, в наметках, план.

Первой составляющей этого плана была необходимость ознакомиться не только с ричмондским домом мисс Норвуд, но и с ее распорядком в те дни, когда она там бывает, – причем не возбудив подозрений и не допустив, чтобы кто-то припомнил позже, что подобные расспросы производились. Обдумав вопрос всесторонне, мистер Тодхантер пришел к выводу, что лучшей осведомительницей будет сама хозяйка дома. При этом, однако, предпочтительно было всячески избегать каких-либо дел с мисс Норвуд на публике, чтобы их знакомство впоследствии выглядело самым поверхностным. С этой точки зрения удачнее всего выглядела идея подстеречь мисс Норвуд где-то на улице, например, когда она будет прогуливаться, пройтись с ней, в несколько минут разрешить все вопросы, а потом расстаться, и никаких свидетелей разговору.

Сказано – сделано. Чувствуя себя злодеем из мелодрамы, мистер Тодхантер принялся прохаживаться вблизи лондонской квартиры мисс Норвуд примерно в тот час, когда после дневного отдыха ей надлежало отправиться в театр на вечернее представление. В первые два дня увидеть ее ему не удалось. На третий мисс Норвуд вышла из дома вместе с Фарроуэем, и они тут же сели в такси, а мистер Тодхантер торопливо отвернулся, – впрочем, успев заметить, что Фарроуэй с виду влюблен до самозабвения, сияет от счастья и ничуть не похож на человека, которого отправили восвояси. Но на четвертый день упорство мистера Тодхантера было вознаграждено. Мисс Норвуд вышла одна и принялась озираться в поисках свободной машины. Рискуя своей аневризмой, мистер Тодхантер поспешно направился к ней.

Его приветствовали яркой улыбкой и живо простертой рукой.

– Мистер Тодхантер! А я уж думала, вы меня забыли! Право, вы меня огорчили! Почему вы не позвонили мне, чтобы я заказала вам ложу? Я же обещала! – И, не отпуская его руки, мисс Норвуд легонько пожала ее в знак упрека.

Мистер Тодхантер, находя такую игривость несносной, попытался высвободить руку, но безуспешно.

– Ну, я думал, вы позвоните мне сами… – промямлил он.

– Вот уж действительно! Будто бы у меня больше дел нету, кроме как докучать вам по телефону? Знали бы вы, как я занята! День-деньской и напролет всю неделю. Впрочем, как и вы, финансовые воротилы. Не так ли?

– Что, простите? – переспросил финансовый воротила.

– Ну ведь… спросить вас, так только вы и работаете. И все-таки, – смягчилась мисс Норвуд, – раз вы наконец пришли меня навестить, пожалуй, придется простить вас. Как жалко, что как раз сейчас мне пора в театр. И увы, не может быть и речи об ужине после спектакля.

Мистер Тодхантер выдернул наконец свою руку и в тревоге, что кто-то запомнит, как они тут у подъезда мисс Норвуд вдвоем любезничают, несколько забылся.

– Нет, я ужинаю дома, – брякнул он. – Просто проходил мимо.

Мисс Норвуд на мгновение растерялась, а потом в голос расхохоталась – и не сказать, что вполне непринужденно.

– Ну какая же вы прелесть! Вот за это я вас и ценю. Вы не такой, как все. Знаете, всякий другой на вашем месте схватился бы за случай уверить, что шел навестить меня.

– В самом деле? – растерялся мистер Тодхантер. – А почему?

Мисс Норвуд прищурила на него свои огромные глаза.

– А потому, что… впрочем, это не важно, если вы сами не понимаете… Ну что ж, не стану вас задерживать, мистер Тодхантер. Или, если вы не очень спешите, потратите пару секунд, чтобы поймать для меня такси?

– Что вы, я совсем не спешу, – придя в чувство, галантно отозвался мистер Тодхантер. – И почту за честь, если вы позволите мне проводить вас до театра.

– Боюсь, вам это будет скучно, – холодно заявила дама.

Мистер Тодхантер, подавив в себе острое желание хорошенько встряхнуть ее, изобразил улыбку, сделал бессмысленное лицо и сказал:

– А мне-то казалось, что мы друзья, Джин.

Мисс Норвуд мгновенно растаяла.

– Что, вы, значит, не передумали? А я уж было решила… Знаете, мистер Тодхантер, вы для меня загадка.

– Правда? – Торопясь скорее убраться от дома мисс Норвуд, мистер Тодхантер двинулся по тротуару; той поневоле пришлось следовать за ним. – Как же это?

– Ну, я никак не могу раскусить вас. В тот день, когда мы обедали, мне казалось, мы прекрасно понимаем друг друга. А сегодня… сегодня вы какой-то другой.

– В самом деле? – ускорил шаг мистер Тодхантер. – Нет, я не чувствую себя другим. То есть… я хочу сказать, что мое восхищение вами ничуть не уменьшилось.

Мисс Норвуд вновь разразилась смехом, заставив своего спутника в страхе оглядеться, не привлекла ли она этим непрошеного внимания прохожих.

– Нет-нет! – заливалась мисс Норвуд. – Ни в коем случае не делайте комплиментов! Это вам не идет. Вам идут прямота и неприкрытая откровенность. Вот перед чем не в силах устоять мы, слабые женщины.

– Неужели? – Мистер Тодхантер снял свою кошмарную шляпу и как бы невзначай протер платком лысину. – Мм… я и не знал… Мм… послушайте, кажется, у вас дом в Ричмонде?

– Да, – слегка удивилась мисс Норвуд. – А почему вы спрашиваете?

– А я тоже живу в Ричмонде. Вот и подумал, – в отчаянии продолжал мистер Тодхантер, – раз мы живем по соседству, могли бы как-нибудь встретиться.

– О, с удовольствием! Почему бы в воскресенье вам не зайти ко мне пообедать? Или поужинать?

– В воскресенье? – Мистер Тодхантер, отнюдь не собиравшийся ходить к ней в гости, принялся искать предлог для отказа. – Боюсь, в воскресенье я не смогу, но… кстати, а где именно расположен ваш дом?

– На самом берегу. Чудное место. Сад сбегает прямо к реке. Люди, которые катаются на лодках, высаживаются и устраивают пикник у меня на газоне. Все твердят, что мне следует поставить ограду, но я считаю, надо проявлять щедрость. Ведь правда, если людям приятно отдыхать у меня на лужайке, я думаю, отчего же мне им мешать? Пока они не делают ничего плохого? Видите, я должна предупредить вас: я почти коммунистка. Вы очень шокированы?

– Отнюдь. Я и сам коммунист в некотором роде, – ответил мистер Тодхантер, сбивая мисс Норвуд с толку, но совсем не намеренно. Сказать по правде, он не привык гулять по Вест-Энду в компании красивых разнаряженных дам, и его нервировали те взгляды, которыми всякий, кто проходил мимо, сопровождал его спутницу. Мистеру Тодхантеру в его нервозном состоянии казалось, что все сразу ее узнают и что контраст между тем, как она элегантна, и тем, как он сам непригляден, до того велик, что не может не броситься в глаза, а значит, каждый, кто видит их, сможет потом опознать его на суде. Но сесть в такси было еще опаснее: их маршруты, как он выяснил из детективных романов, установить так же просто, как выяснить, куда ведут следы на снегу.

Он попытался сосредоточиться на том, ради чего явился.

– Значит, ваш дом у реки? А мой нет. Но я часто катаюсь по реке. Наверное, миную и ваш дом. Где именно он расположен?

Мисс Норвуд подробно описала, где стоит ее дом, и мистер Тодхантер, который неплохо знал местность, без труда вспомнил его. Так он и сказал.

– Значит, часто катаетесь по реке? – подхватила мисс Норвуд. – Отчего бы вам как-нибудь не захватить и меня? Обожаю, когда меня катают!

– Я был бы счастлив, – раздумчиво произнес мистер Тодхантер, которому как раз явилась идея. – Значит, если увижу вас в саду как-нибудь вечером…

– Вечером я всегда в театре.

– Ах да, конечно. А в воскресенье?

– А в воскресенье повсюду столько народу… – вздохнула мисс Норвуд. Она взглянула на своего спутника, и его понурое лицо вдруг подвигло ее на неожиданное решение. Похоже было на то, что он весь пылал. На беду мисс Норвуд, она не владела искусством читать по глазам, не то точно не стала бы перестраивать свои планы, потворствуя желаниям нового поклонника. – Знаете что? Как ни удивительно, в следующее воскресенье я буду совсем одна. А когда я по вечерам бываю одна, то посиживаю в моем любимом местечке, которое устроила специально для этого. Это маленький уголок, где высажены розы и душистые цветы, он скрыт отовсюду, но оттуда есть чудесный вид на реку, а позади него длинная пергола, которую я перестроила из развалин старого амбара. Там просто несказанно чудесно! Так вот если вдруг, – игриво продолжила мисс Норвуд, – в следующее воскресенье вы случайно окажетесь свободны, захотите покататься на лодке и повидаться со мной, чтобы поболтать при луне… только и нужно, что пристать к берегу у моей лужайки, пройти вверх по саду, держась левой стороны, и вы окажетесь в моем уголке!

– Очень надеюсь, что это сможет осуществиться, – произнес мистер Тодхантер, пряча радость под чрезмерной рассудительностью.

Судя по виду мисс Норвуд, она предпочла бы ответ более определенный, поскольку на мгновение лицо ее сделалось жестким и расчетливым. Всего на одно мгновение – но мистер Тодхантер, который как раз тогда на нее взглянул, успел это отметить.

– Ах, как было бы славно, – мечтательно произнесла мисс Норвуд, – побыть наконец одной, наедине с другом – настоящим другом… поговорить… открыть душу…

– Да, – согласился мистер Тодхантер, сочтя про себя, что мисс Норвуд переигрывает.

Они уже приближались к театру, и его все больше смущали восхищенные взгляды и даже приветствия прохожих, обращенные к его спутнице. Прогулка стала напоминать триумфальное шествие, и если для мисс Норвуд такое было в порядке вещей, то для мистера Тодхантера – ни в коем случае нет. Зато та во внимании просто купалась. На все взгляды она отвечала очаровательными полупоклонами, в нужной пропорции сочетая дружелюбие и снисходительность, а тех, кто с ней здоровался, одаривала еще и полуулыбкой.

Мистер Тодхантер не вынес всего этого и поддался панике.

– Прошу меня извинить, – ни с того ни с сего сказал он. – Совсем забыл… назначена встреча. Чрезвычайно важное дело… речь о миллионах… то есть о тысячах. Примите мои извинения. Э… до воскресенья, надеюсь. Прощайте! – И, круто развернувшись на каблуках, он оставил даму стоять посреди Лондона, изумленно глядеть, как он удаляется шаркающей походкой.

А мистер Тодхантер, удаляясь, заметил некие изменения в составе воздуха, которым дышал, и не сразу, но объяснил это тем, что вышел из облака пахучих духов, которыми обильно поливалась мисс Норвуд.

«Фу! – с несказанным отвращением подумал он. – Да она смердит!»

2

Не имея обыкновения заниматься самоанализом, мистер Тодхантер, однако, следующие несколько дней внимательно присматривался к своим чувствам: что он испытывает, во-первых, к мисс Норвуд, а во-вторых, к идее ее убить.

К большому своему удивлению, он обнаружил, что идея сама по себе не вызывает у него внутреннего, природного отторжения. Отторжение, когда оно возникало, коренилось в культурных нормах цивилизации и являлось результатом отношения к убийству как явлению в его чистом виде. Применив рациональный подход, он сразу понял, что избавление мира от мисс Норвуд, причинившей немало страданий множеству людей, будет поступком, который в философском смысле достоин безусловного одобрения. Нечего и говорить, что подобное избавление должно быть произведено безболезненно. Принципы строго запрещали мистеру Тодхантеру причинять боль любому живому существу – даже такому, как мисс Норвуд. Но смерть – это не боль. Мистер Тодхантер, не обладая твердыми воззрениями на загробную жизнь, лишь тешил себя надеждой, что таковая возможна и что она, кто знает, может оказаться повеселее, чем здешняя, как она видится тем, кто слаб здоровьем; следовательно, он ведать не ведал, куда собрался отправить мисс Норвуд – в юдоль, где ей придется искупать грехи, совершенные в земной жизни, или в безвидное ничто. Да, по сути, его это и не интересовало.

Таким образом размышляя, он понял, однако, что сколь ни рассматривай убийство мисс Норвуд как деяние теоретически благородное, он ни за что не решился бы осуществить его сам – никогда и ни за что! – если б не понимал, что отойти в данный момент в сторону не только непростительно, но и опасно. В самом деле мистер Тодхантер роптал на злую судьбу, по милости которой оказался в ловушке, да так, что теперь вряд ли что мог изменить. Ибо, на его взгляд, велика была вероятность, что если он не вмешается и не убьет мисс Норвуд, это сделают либо Фарроуэй, либо его жена, и если миссис Фарроуэй произвела на него впечатление женщины вполне здравой, то Фарроуэй был, несомненно, глуп, вполне мог выдать себя с головой и тем самым навлечь еще больше бед на свое и без того злосчастное семейство.

«Вот же олух!» – с горечью восклицал мистер Тодхантер не раз и не два, а многажды, поскольку, даже не находя ни нравственных, ни этических возражений против насильственного устранения мисс Норвуд, никак не мог примириться с необходимостью убивать ее самому.

Тем не менее, подталкиваемый двумя фуриями, долга и совестливости, он достал из ящика комода свой новенький револьвер и, преодолевая себя, тщательно смазал всю его поверхность. Зачем это нужно, он не знал, но чувствовал, что поступает правильно.

Однако трудиться заказать ялик на вечер следующего воскресенья он не стал. Не так прост был мистер Тодхантер.

3

Сделал же он вот что: отыскал проулок, выходивший к реке всего через два участка от сада мисс Норвуд, и с бесконечными предосторожностями, стараясь, чтобы никто его не заметил, а аневризма продержалась еще десять минут (что потом – уже не имело значения), перебрался через ограду первого сада. Преодолев вторую и третью ограды и продравшись сквозь густые кусты живой изгороди, ровно в четверть десятого воскресным вечером мистер Тодхантер оказался в саду мисс Норвуд. Его сердце страшно стучало, во рту пересохло, и то, что ему предстояло, отвращало его так, как ничто и никогда в жизни.

Остается открытым вопрос, вполне ли мистер Тодхантер владел собой, когда крался по саду, бездумно следуя указаниям мисс Норвуд. Позднее ему казалось, что голова его в те минуты была пуста абсолютно. Он помнил, как то и дело хватался за карман, чтобы убедиться, что не потерял револьвера, и как отчаянно молил судьбу, чтобы путь к старому амбару растянулся до бесконечности и он никогда его не прошел. Еще он помнил сад в летних сумерках, сгустившихся в тот вечер сильнее обычного, поскольку небо как раз заволокла большая туча, и как он напряженно, только что не теряя рассудок, сделав несколько шагов, снова и снова вслушивался, нет ли кого вокруг. Он помнил, как подошел к длинному сооружению на колоннах, увитых розами, и понял, что это и есть злополучный бывший амбар. И наконец, словно сквозь сон припоминал свой первый взгляд на мисс Норвуд, раскинувшуюся в кресле, – та, как и обещала, была в беседке одна.

О последующем он предпочитал не вспоминать.

4

Мистер Тодхантер сунул револьвер в карман. Огляделся. Слышал ли кто-нибудь выстрел? Беседка-пергола, длинное низкое сооружение на месте амбара, стояла на выровненной площадке на полпути от реки к дому. За ней тускло мерцал в сумерках склон, засаженный каким-то цветущим густым и высоким кустарником. Дома было не видно. Мистер Тодхантер стоял не дыша. Вокруг было тихо. Не доносилось даже тех звуков, которые обычно слышатся от реки. Теперь он был уверен, что выстрела никто не заметил.

Он перевел взгляд на Джин Норвуд. Она по-прежнему лежала, откинувшись на спинку хитро сплетенного кресла-качалки, поставленного почти на выходе из беседки. Голова ее была повернута набок, руки от плеч висели плетью. На груди платья из белого атласа, слишком вычурного для летнего вечера в саду, алело пятно, и так большое, но продолжавшее разрастаться.

Мистер Тодхантер принудил себя подойти ближе и коснуться сначала ее лба, а затем груди. Мертва, никакого сомнения. Преодолевая позыв к дурноте, он вгляделся в алое пятно. Отличный выстрел. Благодаря удаче, конечно, никак не меткости, ему удалось попасть прямо в сердце. Любопытно, где пуля?

Усилием воли утихомирив нервы, он отклонил безжизненное тело от спинки кресла. В гладкой голой спине зияла ужасная красная рана – вид ее чуть не лишил мистера Тодхантера чувств. Но он не упал в обморок, потому что отвлекся на нечто, тусклым металлом блеснувшее в пухлой обивке кресла. Вытащив это нечто, он позволил телу принять прежнее положение. Да, это была пуля, точно, и почти совсем не сплющенная, даром что из мягкого свинца. Видно, прошла навылет, ни единой косточки не задев. Мистер Тодхантер опустил ее в карман пиджака.

Он постоял немного, глядя на убитую женщину. На левом запястье у нее были часики на браслете, дорогая вещица, усыпанная бриллиантами и жемчугом, с маленьким овальным циферблатом по центру. Как во сне, мистер Тодхантер стянул браслет с вялой кисти и сунул в тот карман, где уже лежала пуля. Дико было бы утверждать, что ему хотелось оставить себе сувенир на память об этом событии, и все-таки некий чрезвычайно схожий мотив, должно быть, определил этот почти механический жест.

Мистер Тодхантер помедлил в нерешительности. Разум его снова включился, и он осознал, что предстоит много дел: принять меры безопасности, замести следы, уничтожить улики.

Он огляделся. На столе под рукой у трупа стоял поднос с графином бренди и двумя бокалами. Если когда-нибудь во всю его жизнь, проведенную в воздержании, мистер Тодхантер и хотел выпить, так именно в тот момент, но – не решился. Рухнуть тут замертво рядом с мисс Норвуд – вот был бы позор. Семья не переживет такого скандала.

Он взял один из бокалов и тщательно протер его носовым платком. Бокалы, припомнил он с невеселой усмешкой, непременно протирают в детективных романах, чтобы стереть отпечатки пальцев. Будет над чем полицейским поломать голову.

Он поставил бокал на место, из предосторожности держа его платком, и только собрался взять второй, как звук, прозвучавший снаружи, перепугал его до того, что едва не разорвалась аневризма. Всего-то лишь ухнула, пролетая, сова, но в ушах мистера Тодхантера ее крик прозвучал воем полицейской сирены.

– Нет, это не по моим нервам, – пробормотал он и с колотящимся сердцем покинул беседку.

Насколько он понимал, делать ему там было нечего, и все-таки, пока он семенил, неся свою длинную тень по мокрому от росы саду, ему мерещилось, что он оставил за собой имя убийцы мисс Норвуд, кровавыми буквами кричащее по всему полу.

Выйдя в проулок между садами, мистер Тодхантер повернул направо и спустился к реке. Там достал из кармана пулю и забросил ее как мог дальше от берега. Романы, которых он начитался, научили его, какой красноречивой уликой способна стать пуля в руках эксперта по баллистике.

Глава 9

1

В ту ночь ему не спалось. Видение двух повисших плетьми рук и алого пятна по белому атласу преследовало его так же назойливо, как мисс Норвуд при жизни преследовала Фарроуэя.

И не оставляла мысль, что он еще не все сделал.

Ну, например, касательно револьвера…

Касательно револьвера мистер Тодхантер наутро следующего дня отправился к Фарроуэю. Идея состояла в том, чтобы выяснить, имеется ли у того револьвер, и если имеется, то подменить его своим. Мистер Тодхантер не считал, что таким образом подвергает риску самого Фарроуэя. Всегда есть алиби, найдется какое-нибудь и у Фарроуэя. А если нет, мистер Тодхантер готов его предоставить.

Фарроуэй, однако, только что не обезумел от горя, и толку от него было мало. Фарроуэя, хотя не пробило еще и десяти, уже посетила полиция, и это в сочетании с крикливой статейкой в утренней газете напрочь выбило его из колеи. Не стесняясь, он плакал, так что мистеру Тодхантеру, выпестованному в традициях привилегированной частной школы, сделалось за него неловко. Однако он все-таки выяснил, что своего револьвера у Фарроуэя нет, зато есть надежное алиби: весь вечер до закрытия он пил в местном пабе, а напившись, преисполнился жалости к самому себе и во всеуслышание пустился разглагольствовать о том, как убоги и примитивны вкусы читающей публики. Это обстоятельство, само по себе любопытное, к проблеме револьвера отношения не имело и потому оставило мистера Тодхантера равнодушным. Он поднялся, чтобы уйти.

– Кто мог это сделать, Тодхантер? – слезливо твердил Фарроуэй, провожая его к двери. – Кто? И зачем? Это необъяснимо… ужасно… бедная милая Джин!

– Но вы же несколько дней назад говорили, что сами не прочь ее убить, – строго напомнил ему мистер Тодхантер.

– Говорил, ну и что? Мы все говорим, но дальше-то дело не идет. Кто ж на самом деле мог сделать такое?

Кое-как мистер Тодхантер отделался от него. Переживай он сколько-нибудь по поводу безвременной кончины мисс Норвуд, сейчас, насмотревшись на Фарроуэя и особенно услышав его слова, он, надо полагать, ожесточился бы и переживать перестал. Несомненно, когда-то Фарроуэй был порядочным, в обычной степени уверенным в себе человеком. Достойно сожаления, что какая-то женщина довела его до жалкого нынешнего состояния – причем умышленно довела, чтобы воспользоваться его деньгами. Нет, определенно мисс Норвуд свою участь заслуживала.

Мистер Тодхантер отправился в Мейда-Вейл.

Здесь он опередил полицию.

Дверь ему открыла миссис Фарроуэй. Она сообщила, что Фелисити совершенно разбита, лежит, подняться не в силах: они прочли ужасную новость в утренней газете, и Фелисити лишилась чувств. Впечатлительна чрезвычайно, пояснила миссис Фарроуэй.

В крошечной гостиной статная дама и ее гость обменялись долгим, настороженным взглядом.

– Мистер Тодхантер, – неторопливо, со значением начала миссис Фарроуэй, – думаю, мне следует быть с вами откровенной. Другой возможности может не найтись. Я думаю… нет, я уверена: вы знаете, кто застрелил мисс Норвуд. И… боюсь, я тоже знаю.

У мистера Тодхантера ухнуло вниз сердце, а голос его, когда он заговорил, к собственному его неудовольствию, прозвучал хрипло, как крик вороны:

– И что же вы намерены предпринять?

– Ничего.

– Ничего?

– Да. Мне известно лишь – в официальной версии! – что мы с Фелисити провели вчерашний вечер здесь и, на удачу, – миссис Фарроуэй мрачно усмехнулась, – не выпускали друг друга из виду, пока не улеглись спать в половине двенадцатого. Это все, что я знаю.

– А больше ничего и не нужно, – столь же многозначительно проговорил мистер Тодхантер. – Благодарю вас. И…

– Да?

Повернув голову, он устремил взгляд на окно.

– Кто бы это ни сделал и по какой бы причине… не судите его строго, миссис Фарроуэй.

По лицу миссис Фарроуэй промелькнуло удивление. Потом она кивнула.

– Не буду. Кто я такая, – добавила она тихо, – чтобы судить?

Опасаясь того, что сцена станет слишком эмоциональной, мистер Тодхантер живо отвернулся от окна.

– Ах да! – воскликнул он, стараясь говорить как можно непринужденнее. – Еще одно. У вас, случайно, нет здесь револьвера?

– Револьвера? – растерялась миссис Фарроуэй. – Да, как раз есть. Винсент принес…

– Я могу взглянуть на него? – перебил мистер Тодхантер. – В любую минуту сюда может явиться полиция, и…

– Сейчас принесу, – заметно побледнев, ровным голосом сказала миссис Фарроуэй и спокойно вышла из комнаты.

Минуты три спустя она вернулась с оружием. Мистер Тодхантер взял его с осторожностью, но револьвер оказался не заряжен. Он вынул из кармана свой и сравнил их. Оба были армейские, фирмы «Фримен и Стерлинг», неотличимые совершенно. Мистер Тодхантер испустил вздох облегчения.

– Откуда у вас второй? – удивилась миссис Фарроуэй.

– Это мой, – лаконично ответил мистер Тодхантер.

Миссис Фарроуэй отошла к окну. Атмосфера сгустилась; мистеру Тодхантеру стало не по себе.

– Винсент говорит, что лучшая защита – ничего не знать, – негромко произнесла она. – Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не помнить.

– Винсент? – переспросил мистер Тодхантер. – А, так он звонил вам!

– Нет, заходил. С час назад. Разве я не говорила? Он тоже был ею увлечен, как вы знаете, но теперь это сойдет на нет, слава Богу. Понятно, что он чрезвычайно взволнован. Несколько раз повторил, что несет ответственность за… за ее смерть.

– Ответственность? – нахмурился мистер Тодхантер.

– Полагаю, он говорит об ответственности моральной. То есть не будь он замешан в этом деле, ее бы не убили – примерно в таком духе.

– Значит, он не знает, кто… мм… застрелил ее? – забеспокоился мистер Тодхантер.

Миссис Фарроуэй помедлила с ответом.

– Догадывается, – наконец выговорила она.

– Было бы лучше, если бы он не знал наверняка, – пробормотал мистер Тодхантер, – при таких обстоятельствах…

Миссис Фарроуэй кивнула:

– Гораздо лучше.

У мистера Тодхантера возникло ощущение, что между слов они поговорили о многом. Он вытащил свой платок, протер лысину. Ситуация была тягостная. Но в конце концов, когда решаешься на убийство, не стоит рассчитывать, что дела потом пойдут как по маслу.

Молчание, которое становилось мучительным, прервал звонок, прозвучавший от входной двери.

С мыслью о полиции собеседники испуганно переглянулись. Миссис Фарроуэй поспешила к двери. Мистер Тодхантер, поддавшись смутному инстинкту утаивания, рассовал револьверы по карманам, которые заметно оттопырились, и попытался придать лицу невинное выражение.

Из холла послышались голоса, дверь гостиной открылась.

– Это Винсент, – объявила миссис Фарроуэй.

Винсент Палмер, внушительный и самоуверенный, как всегда, но сегодня откровенно расстроенный, вошел в комнату вслед за ней. Взгляд его упал на съежившегося мистера Тодхантера.

– Кто этот человек? – требовательно спросил он.

Миссис Фарроуэй объяснила, что мистер Тодхантер – друг ее мужа.

– Мы как-то уже встречались, – добавил мистер Тодхантер, – если помните, у… – И сконфуженно умолк, сообразив, что про ту встречу лучше не вспоминать.

– Помню. Что вы тут делаете?

– Винсент, уймитесь, – спокойно вмешалась миссис Фарроуэй. – Мистер Тодхантер пришел узнать, не нужна ли нам помощь.

– Не нужна. Нам придется справляться самим. Я весьма сожалею, мистер Тодхантер, но…

– Довольно, Винсент, – произнесла миссис Фарроуэй так невозмутимо и властно, что мистер Тодхантер взглянул на нее с восхищением. Похоже, она и впрямь привыкла командовать неуправляемыми дамскими комитетами. – Лучше скажите, почему вы вернулись так быстро?

Молодой человек, усмиренный, но не смирившийся, метнул в гостя враждебный взгляд.

– Я пришел за… за…

– За револьвером? Он у мистера Тодхантера. – И миссис Фарроуэй поспешила предотвратить грозу, предсказанную тут же нахмурившимся челом зятя. – Винсент, прошу вас! Мистер Тодхантер считает, что разумней…

Гроза все-таки разразилась – с приглушенными, но раскатами грома.

– Плевать я хотел на то, что считает мистер Тодхантер! Рекомендую мистеру Тодхантеру держать и свои соображения, и себя где-нибудь подальше отсюда. Отдайте мой револьвер!

– Ну конечно, конечно, – готовно закивал мистер Тодхантер, который помнил, что положил свой револьвер в правый карман… или в левый? Нет, в правый, а чужой в левый. И он вытащил тот револьвер, что оттопыривал его правый карман, – но тут вспомнил, что перед обменом следует убедиться, что у Винсента есть надежное алиби. – Только прошу вас, сначала ответьте мне, – не обращая внимания на угрожающе протянутую к нему руку, сказал он. – Это важно. Где вы были вчера между девятью и десятью вечера?

– В газетах пишут, – вмешалась миссис Фарроуэй, – что смерть наступила предположительно между без четверти девять и четвертью десятого.

– Хорошо, – принял поправку мистер Тодхантер, – с половины девятого до половины десятого?

Молодой человек так растерялся, что снизошел до ответа:

– Я… я был дома.

– И можете доказать это? – допытывался мистер Тодхантер.

– Думаю, да, – кивнул его собеседник. – Мы были вдвоем с женой.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Нет, никто. У горничной был выходной. Мы ужинали вдвоем.

– Может, после ужина вы сидели в саду… или где-то еще, и вас могли видеть?

– Нет, мы не выходили из дому… Постойте, к чему вы клоните? Послушать вас, так меня могут заподозрить!

– Заподозрить могут всех, – потеряв всякое терпение, отрезал мистер Тодхантер. – Экий вы бестолковый! Неужели вы этого не понимаете? И вас, и кого угодно – причем вас даже скорей, чем других, если ваши выходки выйдут наружу. Знаете, вряд ли я один видел вас на выставке цветов в Челси.

– На выставке… в Челси? – запинаясь, переспросил мистер Палмер.

– Именно там. Что ж, пожалуй, ваше алиби не хуже любого другого. Так и быть, возвращаю вам ваш револьвер. Однако я дам вам совет, юноша: не вздумайте разговаривать с полицейскими так, как говорили со мной. Только и добьетесь, что настроите их сразу против себя. Миссис Фарроуэй, позвольте откланяться. Если понадоблюсь, я весь к вашим услугам. И знаете, этот молодой человек прав в том, что касается линии поведения. Хорошо бы он тут, под вашим крылом, усвоил себе, что он также ничего не знал, ничего не видел и ничего вспомнить не может.

И мистер Тодхантер, выполняя то, за чем явился с этим визитом, вручил молодому человеку совсем не тот револьвер, а молодой человек, нимало не усомнившись, принял его, как собственный, и даже не позаботился осмотреть.

Весьма довольный собой, мистер Тодхантер эффектно удалился со сцены.

Жаль, конечно, что миссис Фарроуэй узнала правду, – а она узнала, в этом сомнений не было, – но мистер Тодхантер не сомневался, что она его не выдаст.

2

Убийство меняет умонастроение человека. Переступив эту черту, человек становится просто неузнаваем. Может статься, именно в эту ловушку попалось столько убийц: они не могли предвидеть, в какую личность преобразятся. Все направление их мыслей и чувств претерпевает внезапный перелом, и некоторое время они совсем сбиты с толку.

Мистер Тодхантер не считал, что совершил убийство; в глубине души он знал очень твердо, что никакого убийства не совершал. Ведь не придет же кому в голову назвать убийцей профессионального палача. И все-таки, хотя мистер Тодхантер неделями привыкал к самой идее убийства, хотя проработал в уме все детали, и не один раз, а сотню, так что, можно сказать, вид настоящей крови ничего уже не добавил к тому, что рисовало ему воображение, теперь, когда дело было сделано, беспокойство одолевало его еще сильнее, чем прежде.

Самоуверенность, которую он выказал в квартире миссис Фарроуэй, и то состояние душевного подъема, в котором он покинул квартиру после обмена револьверами, быстро иссякли. Мистер Тодхантер метался, тревожился глубоко и непрестанно. Явление смерти, вид мертвой женщины и особенно понимание того, что он же и приговорил ее к казни, совершенно расстроили привычный ход его мыслей.

При этом волноваться мистеру Тодхантеру, по всей видимости, было нечего. Полиция к нему так и не пришла. Заставить себя читать газеты, даже отчеты о расследовании, которые печатались в его рассудительном «Тайм», он не мог: все, что имело отношение к убийству, вызывало у него физическую тошноту. Тем не менее было очевидно, что полиция в тупике. Даже не читая статей, мистер Тодхантер понимал это по заголовкам, которые волей-неволей попадались ему на глаза. Нигде ни слова ни о каком аресте, и менее всего об аресте самого мистера Тодхантера. Мало-помалу он уверился в том, что еще удастся умереть в своей постели – и к тому ж, мнилось ему, довольно скоро. Сказывались напряжение и бессонница, от которой он теперь ночь за ночью страдал. Через неделю после убийства мистер Тодхантер выглядел так, словно постарел лет этак на пятнадцать.

Угрызения совести были тут ни при чем. Совесть его была чиста. Старило его беспокойство. Мистер Тодхантер и без того всю жизнь изводил себя по любому пустячному поводу, но теперь у него были для этого самые серьезные основания, и он изводился вовсю, день за днем накручивая себя до такого состояния, что хоть плачь. Он рвался сделать хоть что-нибудь. Считал, что должен что-нибудь сделать. Но что? Он не знал.

Некоторое время он носился с мыслью пойти с повинной. Но какой смысл? Чего он этим добьется? Не говоря уж о том, что мистер Тодхантер теперь самым определенным образом знал, что в тюрьму он садиться не хочет. Прежде ему было все равно, уличат его или нет. Мысль о том, что он попадет за решетку, казалась ему сардонически забавной, поскольку подразумевалось, что он умрет задолго до казни, а перед этим сумеет с совершеннейшей отстраненностью понаблюдать за процессом, на котором его будут судить за убийство. Надо полагать, такое развлечение редко кому удавалось… Только ради семьи он решил от него отказаться.

Но теперь все было иначе. В тюрьму ему не хотелось, не хотелось, чтобы его судили и вообще как-нибудь беспокоили. Если чего и хотелось, так это бежать. Жизнь еще имела над ним свою власть, и казалось разумным насладиться тем, что от нее осталось. Однако он нимало не наслаждался сейчас, это уж точно. Ни читать не мог, ни играть, даже Бах утратил былую прелесть. Он словно попал в незримые тиски, выдавливающие из него жизненную силу. Ничего похожего он не испытывал с тех самых пор, как, проведя первые ужасные дни в подготовительной школе, осознал, какой унылой и беспросветной бывает жизнь.

От всего этого мистер Тодхантер стремился сбежать. Он понимал, конечно, что уезжать не следует, но напряжение становилось невыносимым.

И настал день, когда он вдруг нанял кеб, съездил в Вест-Энд и купил там билет на пароход, которому предстояло наполовину обойти Землю. Круиз был рассчитан почти на четыре месяца. Мистер Тодхантер знал, что вернуться живым ему не суждено. Это его ничуть не печалило. Как приятно будет умереть в роскоши и комфорте и упокоиться в теплых водах какого-нибудь тропического моря!

3

Мистера Тодхантера можно уподобить быку, которого выпустили пастись на небольшой луг, обнесенный такой высокой и плотной живой изгородью, что за ней ничего не увидишь. По этому лугу он бродил круг за кругом да печально мычал, но теперь, так сказать, перемахнул через кусты и очутился на просторном пастбище, где жизнь предстала ему совсем в ином свете. Иначе говоря, решившись отправиться в круиз, мистер Тодхантер почувствовал, что снова себе хозяин.

Со свойственной ему методичностью он начал собираться в дорогу. Дом в Ричмонде должен был ждать его возвращения, миссис Гринхилл оставалась в нем за хозяйку. Мистер Тодхантер завещал дом двум пожилым и обедневшим кузинам, которых предусмотрительно поселил у себя, чтобы в свое отсутствие избавить их от лишнего беспокойства. Он добавил пару новых пунктов к своему завещанию. Посетил своего врача, который не меньше прежнего разозлил его, назойливо поздравляя с грядущим избавлением, однако назвать точную дату оного избавления не мог, поскольку аневризма с поразительной стойкостью перенесла все напряжение последних недель и в целом ее состояние за последние четыре месяца ничуть не ухудшилось.

И наконец, собрав багаж и ничего не оставив на волю случая, мистер Тодхантер написал подробное признание, поведав миру, как он убил мисс Джин Норвуд, и в качестве доказательства сообщил, что браслет наряду с револьвером надежно заперт в определенном ящике комода, который стоит в его спальне, запечатал сей документ во внушительного вида конверт и отправил его своему поверенному, присовокупив к нему записку с просьбой после его смерти переслать конверт в Скотленд-Ярд.

Таким образом, рассудил он, дело будет отличным образом закрыто. О семействе Фарроуэев он не слыхал ничего со времен своего визита в Мейда-Вейл и искренне надеялся, что больше никогда не услышит. Он сделал что мог. Пусть теперь Фарроуэи сами заботятся о своем спасении.

Лишь в одном пункте мистер Тодхантер отклонился от этого своего решения, и стоит, пожалуй, описать инцидент, заставивший его сделать это, чтобы проиллюстрировать то настроение, которое овладело им по завершении черной его недели.

Он случайно столкнулся с директором театра «Соверен», мистером Баддом. Произошло это на Кокспер-стрит возле судовладельческой конторы, куда мистер Тодхантер зашел справиться насчет какого-то пустяка, хотя вполне мог сделать это по телефону.

Мистер Бадд, с подбородком еще более посинелым, чем прежде, сразу узнал его и кинулся приветствовать с таким градусом теплоты, что мистер Тодхантер удивился. А дело было в том, что близился час закрытия питейных заведений, и мистер Бадд, у которого был временный финансовый спад, надеялся, что его пригласят выпить и они успеют пропустить по стаканчику, – а на то, чтобы угостить в ответ, времени уже не останется.

Мистер Тодхантер не особенно жаждал встречи с мистером Баддом или кем угодно другим, кто мог бы напомнить ему о мисс Норвуд, но не сумел совладать с тем избытком радушия, который обрушил на него мистер Бадд. Тот, надо сказать, старался, как мог, но удачи ему не было. Последние пять минут до закрытия паба истекли, а они все еще стояли на тротуаре. Смирившись, мистер Бадд пригласил мистера Тодхантера в клуб «Зеленая комната», а мистер Тодхантер, не успевший придумать отговорку, да и не уверенный, нужна ли она ему, позволил себя туда сопроводить. Вот на каком волоске висело все будущее Фелисити Фарроуэй!

В клубе мистер Бадд, изложив свою скорбную сагу (ибо «Соверен», конечно, закрылся, и мистер Бадд имел все основания ожидать, что останется без работы, как только истечет срок аренды), каким-то образом перевел разговор на пьесу, которую он недавно читал и которая, если его послушать, являла собой «выстрел в яблочко», «первый сорт» и «верное дело».

– Она велела мне отослать ее автору, – жаловался мистер Бадд, – но я не стал. Я не мог выпустить ее из рук!

Не слишком заинтересованный, мистер Тодхантер вежливо попросил объяснений. Из них он понял, что в многочисленные обязанности мистера Бадда входило прочитывать десятки пьес, которыми драматурги-любители с воодушевлением заваливали мисс Норвуд. Все, что он находил достойным внимания, он передавал ей, чтобы она ознакомилась, и доля таких рукописей не составляла и одного процента.

– Да полная безнадега! – жарко говорил мистер Бадд. – Девяносто девять из ста – обыкновенная дрянь. Почитаешь и сразу поймешь, что эти олухи никогда не были в театре!

Однако пьеса, о которой шла речь, похоже, оказалась из ряда вон. Это был первый опус никому не известного автора, и, по словам мистера Бадда, опус этот станет сенсацией – если удастся его поставить, конечно.

– Но куда там! Я же объяснял вам, да, какие мы все овцы? Пьеса мистера Икс-Игрек-Зет имеет успех – директора всех театров Лондона обивают его порог, выпрашивая другую. Пьесы мисс Эй-Би-Си еще никогда не ставились – и не будут, потому что ни один смельчак не пойдет на такой риск… Однако мисс Норвуд отказалась от этой пьесы совсем по другой причине. Сказала-то она, что, дескать, сырой материал, но и тут покривила душой: ей, как и мне, было известно, что пьеска – в самое яблочко. Нет, она отказалась взяться за нее потому, что не могла сыграть в ней главную роль. Эта роль, во-первых, для юной девушки, а во-вторых, чертовски сложна. Надо отдать Джин должное, она знала свои пределы. Однако…

Мистер Тодхантер вдруг сел прямо и насторожился, как хищная птица, предвестник беды, готовая спикировать на добычу.

– Так, говорите, хорошая пьеса? – перебил он.

– Да, – подтвердил мистер Бадд несколько удивленно.

– А скажите, главная роль в ней могла бы подойти Фелисити Фарроуэй?

– Фели… О, помню девочку, помню! Мистер Тодхантер, – с восхищением сказал мистер Бадд, – вы попали в самую точку. В этой роли Фелисити переиграет всех актрис Лондона. Да она просто создана для этой роли! Но как вам пришло в голову?

– Вы сами мне говорили, что мисс Фарроуэй – талантливая актриса.

– Верно. Припоминаю. Да, вы же друг ее отца. Бедняга, как его эта история подкосила…

– Во сколько обойдется постановка этой пьесы с мисс Фарроуэй в главной роли?

Мистер Бадд задумался.

– Трех тысяч легко бы хватило… Но знаете, я бы вам не советовал. Риск чертовски велик. Неизвестная актриса, неизвестный драматург – все против вас! Конечно, если заполучить публику на первый спектакль, но… И кому вы поручите постановку? На мой взгляд, Дэйн подошел бы, но… послушайте, вам ведь нужен антрепренер, не так ли? – оживился мистер Бадд.

– Через три дня я уезжаю за границу, – раздумчиво проговорил мистер Тодхантер, – и сам заняться спектаклем не смогу. Не согласились бы вы взять на себя всю ответственность: уладить дело с драматургом (контракт непременно должен быть одобрен в Обществе авторов, я на этом настаиваю), пригласить мисс Фарроуэй, найти остальных актеров, выбрать режиссера и сделать все остальное – при условии, что перед отъездом я выпишу вам чек на три тысячи?

– Но вы же меня совсем не знаете, – чуть не разрыдался мистер Бадд. – Вы не можете так поступить! А если я удеру с деньгами, а если… да вы спятили!

– Так вы согласны? – усмехнулся мистер Тодхантер.

– Клянусь костьми и грудинкой! – выпалил мистер Бадд. – Еще бы я не согласен! И если вы не обогатитесь на этом, то не по моей вине. Ох… Черт! Эй, малый, принеси-ка мне еще порцию!

4

Три дня спустя мистер Тодхантер отплыл на корабле «Анчуза». Расследование убийства мисс Норвуд так и не сдвинулось с мертвой точки. Газеты открыто обвиняли полицию в беспомощности, и полиция вроде бы соглашалась, что газеты от истины недалеки. Мистеру Тодхантеру казалось, что он наконец выбрался из кошмара.

Тут он жестоко ошибался.

Поскольку в Токио мистер Тодхантер узнал, что почти пять недель назад по обвинению в убийстве Джин Норвуд арестован Винсент Палмер.

Часть III, детективная

Чрезмерно удачное убийство

Глава 10

1

В конце ноября мистер Тодхантер вернулся в Англию, преодолев расстояние от Японии со всей мыслимой быстротой. До суда над Винсентом Палмером оставалась еще неделя. Об этом он узнал из английской газеты, купленной в Кале перед самой посадкой на пароход. Решив, что часок-другой ничего не изменят, с вокзала Виктория мистер Тодхантер направился в Ричмонд, оставил там свой багаж, поздоровался с кузинами и миссис Гринхилл, а потом уехал в Скотленд-Ярд.

Было уже половина пятого, когда он туда прибыл – в твердой уверенности, что находится в самом конце своего путешествия, готовый к аресту и казни. Никакой паники, одно легкое беспокойство. Что касается аневризмы, ее состояние, по всей видимости, было примерно таким же, как в тот момент, когда он оставил Англию; разумеется, во время круиза мистер Тодхантер всячески оберегал ее, воздерживался от чрезмерных нагрузок и не прикасался к спиртному. Вояж определенно пошел ему на пользу. Душа его обрела покой, с успехом не подпуская к себе мисс Норвуд; лишь изредка та являлась к нему во сне. Известие об аресте Палмера взбудоражило его не на шутку, он винил себя в том, что уехал за границу, не сумев предвидеть такой промах со стороны следствия, – но, разумеется, еще немного, и ошибка будет исправлена. Если обойдется без волокиты, Палмер к ужину будет уже на свободе.

– Мне нужно видеть следователя, которому поручено дело Норвуд, – пробормотал мистер Тодхантер, обращаясь к рослому полицейскому у дверей Скотленд-Ярда.

– Стало быть, старшего инспектора Морсби, – дружелюбно отозвался полицейский. – Заполните этот бланк, сэр, и укажите, по какому вопросу он вам понадобился.

Мистер Тодхантер, тронутый таким дружелюбием, положил на стол свою бесформенную шляпу и послушно заполнил бланк. В качестве повода, по которому он собирался побеспокоить старшего инспектора Морсби, он указал «важные сведения касательно смерти мисс Джин Норвуд».

Затем рослый полицейский предложил мистеру Тодхантеру присесть и удалился.

Минут десять спустя он известил мистера Тодхантера, что старший инспектор Морсби вскорости его примет.

Получасом позже в ответ на запрос мистера Тодхантера полицейский поведал, что старший инспектор Морсби – очень занятой человек.

Лишь через двадцать минут после этого мистера Тодхантера допустили пред ясные очи старшего инспектора Морсби.

Из-за простого стола поднялся ему навстречу дородный человек с обвислыми моржовыми усами. Он с подчеркнутой сердечностью поздоровался с мистером Тодхантером за руку, предложил стул и осведомился, чем может помочь.

– Это вы расследуете… мм… дело Норвуд? – осторожно начал мистер Тодхантер. Не хватало еще, чтобы после такого долгого ожидания он попал не к тому, кто нужен.

– Я, сэр, – учтиво подтвердил старший инспектор.

Мистер Тодхантер потер макушку. Пафоса он не терпел, но трудновато изложить новость такой жизненной важности, не впав в некоторый драматизм.

– Я, знаете ли… в последнее время я находился за пределами Англии. Лишь несколько недель назад… по сути дела, в Японии… я узнал об аресте мистера Палмера. Это известие потрясло меня, – заплетающимся языком проговорил мистер Тодхантер.

– Да, сэр? – с бесконечным терпением поощрил его старший инспектор. – Отчего же известие об аресте мистера Палмера потрясло вас?

– Ну как же… оттого что… видите ли… – замямлил мистер Тодхантер безо всякого драматизма, – оттого что это я застрелил мисс Норвуд.

Старший инспектор уставился на мистера Тодхантера, а тот – на старшего инспектора. К вящему удивлению мистера Тодхантера, Морсби не бросился доставать наручники и защелкивать их на его костлявых запястьях, которые он уже готов был протянуть. Вместо этого инспектор произнес:

– Так-так. Значит, это вы застрелили мисс Норвуд, сэр? Ай-ай-ай! – Он покачал головой, словно говоря, что мальчишество есть мальчишество, но взрослым полагается вести себя соответственно.

– Э-э… да, – озадаченно подтвердил мистер Тодхантер.

Похоже, старший инспектор нимало не удивился. Он даже не взволновался нимало, хотя дело против Винсента Палмера разваливалось у него на глазах. Он лишь покачивал головой укоризненным образом да подкручивал кончик уса.

– Я хочу сделать признание, – решительно сказал мистер Тодхантер.

– Да, сэр, а как же, – ласково отозвался старший инспектор. – То есть вы совершенно уверены, что хотите этого?

– Разумеется, я уверен, – удивился мистер Тодхантер.

– Вы хорошо все обдумали? – настаивал старший инспектор.

– Я думал об этом всю дорогу из Токио в Лондон, – огрызнулся мистер Тодхантер.

– Видите ли, взять на себя убийство – дело очень серьезное, – добродушнейше указал старший инспектор.

– Конечно, серьезное! Такое же серьезное, как убить. Такое же серьезное, как арестовать невиновного.

– Ну хорошо. – С выражением смирения на лице, весьма удивившим мистера Тодхантера, старший инспектор придвинул к себе блокнот и взял карандаш на изготовку. – Я вас слушаю.

– А разве не следует оформить мое заявление официально, чтобы я мог его подписать? – осведомился мистер Тодхантер, вспомнив, чему учат учебники по криминалистике.

– Сначала просто все расскажите. Если понадобится, протокол составим потом, – словно ребенку, пояснил ему старший инспектор.

Запинаясь, мистер Тодхантер начал свое повествование. Надо признать, рассказывал он плохо, но только отчасти потому, что ему мучительно было говорить на эту тему. Мешало еще то, что необходимо было исключать из числа действующих лиц Фарроуэя с его семейством.

– Так, – произнес старший инспектор, когда мистер Тодхантер кое-как подвел свой рассказ к не слишком убедительному финалу. Насколько тот мог судить, старший инспектор не сделал в блокноте ни единой пометки. – Так. Но почему вы решились застрелить мисс Норвуд? Вот что мне непонятно.

– Ревность, – горестно пояснил мистер Тодхантер, сам понимая, как неубедительно это звучит. – Выше моих сил было… э-э… делить ее с кем-то еще.

– Еще бы. Но разве возникал вопрос о… дележке? Если я правильно вас понял, сэр, вы встречались с мисс Норвуд всего раз или два. Хотите ли вы сказать, что во время одной из этих встреч вам было оказано… хм… особое расположение? – деликатно осведомился старший инспектор.

– Мм… нет… То есть не вполне, но…

– Но вы на это надеялись?

– Именно, – благодарно согласился мистер Тодхантер, – именно что надеялся.

Если старший инспектор и счел, что пылкого любовника мистер Тодхантер напоминает меньше всего на свете, свое мнение он оставил при себе.

– Следовательно, вопрос о дележке, по сути дела, не возникал, поскольку своей доли у вас, так сказать, никогда не было?

– П-пожалуй.

– И вы говорите, что убили ее прежде, чем смогли добиться своей доли? По существу, убили ее, продолжая питать надежду?

– Ну, если вы так ставите вопрос… – с сомнением отозвался мистер Тодхантер.

– Я никак не ставлю вопрос, сэр. Я просто повторяю ваши слова.

– Мы поссорились, – с жалким видом сказал мистер Тодхантер. – Такая была… мм… любовная ссора.

– А, вот оно что! Бурная?

– Весьма.

– Кричали друг на друга и все такое?

– Конечно.

– И в котором часу это было, сэр?

– Думаю, – неуверенно произнес мистер Тодхантер, – думаю, без четверти девять.

– И в разгар ссоры вы застрелили ее?

– Да.

– И она не пыталась побежать к дому, спрятаться и прочее в том же духе?

– Нет, – удивился мистер Тодхантер, – не пыталась.

– Ну, вы бы заметили, если б пыталась, верно?

– Безусловно!

– Тогда чем вы объясните тот факт, что она разговаривала с горничной в доме в девять часов, сэр? По вашей версии, к этому времени она уже умерла.

– Это не версия, – рассердился мистер Тодхантер. – Я говорю вам правду. Могу ошибиться примерно на четверть часа, но это не важно. Из того, что я говорю, вы не можете не понимать, что в главном я прав. К примеру, я могу точно описать, как все выглядело, когда я оттуда ушел. Мисс Норвуд лежала… – И мистер Тодхантер описал мизансцену как мог подробно. – На столе стояло два бокала, – торжествуя, добавил он. – Я вытер отпечатки только с одного из них.

– А почему со второго не вытерли? – грубовато поинтересовался старший инспектор.

– Я потерял голову, – признался мистер Тодхантер. – Мне послышался шум… сова ухнула… и я кинулся оттуда со всех ног. Но сам факт того, что мне известно, что один бокал был вытерт, а второй – нет, доказывает, что я был там! – К этому времени мистер Тодхантер не мог уже не сообразить, что болван инспектор с величайшим скептицизмом отнесся к его исповеди.

– Да, несомненно, – принялся играть карандашом инспектор, уложив его поперек своего толстого короткого пальца так, чтобы тот сохранял равновесие, чем вызвал крайнее раздражение у своего собеседника. – Вам случается читать газеты, мистер Тодхантер? – вдруг беспечно поинтересовался он.

– Нет. То есть да. Обычно я – да, читаю. Но по этому делу – нет.

– Отчего ж так?

– Мне было неприятно, – с достоинством ответил мистер Тодхантер. – Застрелив женщину, которую я… мм… любил, я не имел желания видеть, как пресса делает из этого сенсацию… Но почему вы спрашиваете? – вдруг встревожился мистер Тодхантер. – Неужели про два бокала говорилось в газетах?

Старший инспектор кивнул:

– Да, сэр. Как и все прочие подробности, которые вы мне сообщили. Абсолютно все.

– Но это же я сделал! – вышел из себя мистер Тодхантер. – Черт возьми, я застрелил ее! Не может быть, чтобы я не смог доказать это. Задавайте вопросы! Расспросите о том, что не попало в газеты!

– Хорошо, сэр. – Старший инспектор подавил зевок и принялся спрашивать мистера Тодхантера о том, как расположен амбар относительно дома, летнего домика, стоящего где-то неподалеку, и о прочих топографических обстоятельствах.

Мистер Тодхантер, не в силах ответить толком, лихорадочно оправдался тем, что видел это место всего один раз, ночью. Тогда инспектор поинтересовался, что он сделал с револьвером после того, как выстрелил.

– Револьвер в ящике… – И тут мистер Тодхантер хлопнул себя по лбу: – Ха! Вот оно, доказательство! – вскричал он. – Господи, как я мог забыть! Сейчас я докажу вам… Если вы, старший инспектор, согласитесь съездить со мной в Ричмонд, я представлю вам неопровержимое вещественное подтверждение тому, что я говорю правду. У меня дома хранится бриллиантовый браслет, который я снял с руки мисс Норвуд сразу после того, как она… мм… скончалась.

Впервые за все время разговора инспектор несколько оживился.

– Браслет? Будьте добры описать его, сэр.

Мистер Тодхантер описал.

– Нам сообщили о пропаже браслета, – кивнул инспектор. – А он, значит, у вас?

– Я не знал, что пропажа замечена, но теперь браслет… да, у меня.

Старший инспектор нажал на кнопку на своем столе.

– Я отправлю с вами в Ричмонд сержанта, сэр. Если ваши слова подтвердятся, нам придется заняться этим делом всерьез.

– Я рассказал вам чистую правду, – внушительно произнес мистер Тодхантер, – и настоятельно советую отнестись к рассказанному серьезно. У вас в тюрьме невиновный! Если его предадут суду, я выступлю на процессе, и обвинение потерпит фиаско.

– Несомненно, несомненно, – отозвался невозмутимый старший инспектор. – Мы проследим за этим, мистер Тодхантер.

Сержанту, когда он прибыл, были даны соответствующие указания, и, получив под свою опеку мистера Тодхантера, тот повел его вниз. К удовлетворению мистера Тодхантера, их ждала полицейская машина.

– Полагаю, я арестован? – осведомился он не без самодовольства, когда машина, осторожно сунувшись за ворота, влилась в поток транспорта на Уайтхолл.

– Ну, я бы так не сказал, сэр, – ответил сержант, похожий на армейского инструктора строевой подготовки.

Больше он так ничего и не сказал. До Ричмонда они ехали почти в полном молчании: мистер Тодхантер – встревоженный и возбужденный одновременно, а сержант – напоминая чучело морского льва выражением физиономии, за которой могли кипеть (а могли и не кипеть) сложные чувства.

Мистер Тодхантер открыл дверь своим ключом и, жестом попросив спутника не шуметь, первым поднялся по лестнице. Полицейская машина осталась ждать, – надо полагать, для того, чтобы доставить его в тюрьму. Мистер Тодхантер смутно представил, как его выводят из дома, может быть, даже в наручниках, по бокам сержант и водитель в штатском…

Потянув время, чтобы выбрать нужный ключ, мистер Тодхантер открыл ящик комода. Там под стопкой носовых платков лежал револьвер. Мистер Тодхантер вынул его и протянул сержанту.

Сержант переломил ствол и глянул в него опытным глазом.

– Он чист, сэр.

– Ну конечно, я же его вычистил, – пробормотал мистер Тодхантер, роясь в ящике.

– Я про то, что из него никогда не стреляли.

Мистер Тодхантер бросил рыться и уставился на сержанта.

– Как это никогда?.. Стреляли!

– Из этого – никогда, сэр, – несгибаемо повторил сержант.

– Как же так… – И тут мистера Тодхантера осенило. – О Боже! – пробормотал он. – О Боже! – Он помедлил, не зная, как быть. – Э-э… послушайте, сержант, может быть, вы вправе ответить на один мой вопрос? Скажите, у Винсента Палмера обнаружили револьвер?

– Да, сэр.

– И это был револьвер, из которого недавно стреляли? Прошу вас, ответьте мне! Это чрезвычайно важно.

– Магистратному суду были представлены убедительные доказательства того, что из револьвера, принадлежащего мистеру Палмеру, незадолго до изъятия был произведен выстрел, – бесстрастно провозгласил сержант.

– Да, и это был мой револьвер! – в отчаянии воскликнул мистер Тодхантер. – Я случайно перепутал его с револьвером мистера Палмера, на следующее утро после убийства. Понимаете ли, я пытался избавиться от улик… Мне и в голову не пришло, что его могут заподозрить. Я заслуживаю осуждения, да, безусловно… Это было преступно! Но именно это я сделал: невольно подменил револьвер.

– В самом деле, сэр?

– Я могу это доказать. Есть свидетель. При этом присутствовала миссис Фарроуэй. Это произошло в ее квар… – смолк мистер Тодхантер на полуслове: сержант, мрачный сержант во весь рот улыбался.

– Хорошо, но все-таки где же браслет, сэр?

– Ах да, браслет. Вот тут вам меня не обойти! – почти с вызовом заявил мистер Тодхантер и вернулся к ящику комода. Через две минуты все его содержимое валялось на полу. Через три на пол отправилось содержимое всех остальных ящиков. Наконец, перерыв все, мистер Тодхантер, отчаявшись, прекратил поиски. – Он пропал, – объявил он. – Ничего не понимаю… Наверное… наверное, его украли.

– Пропал, да? – переспросил сержант. – Ну, в таком случае и я пойду. Всего хорошего, сэр.

– Но он же был тут! – вскричал мистер Тодхантер. – Это противоречит всякому здравому смыслу! Я застрелил эту женщину! Вы должны арестовать меня.

– Да, сэр. Конечно, сэр, – с редкой невозмутимостью подтвердил сержант. – Но не думаю, что мы вас сейчас арестуем. На вашем месте, сэр, я бы выбросил это дело из головы.

Минуту спустя несчастный мистер Тодхантер, стоя у окна, смотрел, как сержант усаживается в полицейскую машину, где дожидался его водитель. От мистера Тодхантера не укрылось, как сержант со значением постучал по виску и большим пальцем ткнул в сторону дома. Что сержант думает обо всем этом деле, сомнений не вызывало.

2

Через десять минут после этого фиаско мистер Тодхантер уже звонил своему поверенному.

– Документ, который вы мне оставили? – переспросил тот, слегка удивленный той резкостью, с какой мистер Тодхантер оборвал его приветствия, однако, как всегда, сдержанный и деловитый. – Да, помню. Он у меня, да… Что, простите, я должен сделать?

– Сейчас же отвезите его в Скотленд-Ярд, – громко повторил мистер Тодхантер. – Сию же минуту, понимаете? Попросите там, чтобы вас принял кто-то из начальства. Объясните ему, как к вам попал этот документ, и приведите точную дату, когда это случилось. Если понадобится, возьмите с собой клерка, пусть засвидетельствует. Настаивайте на том, чтобы документ прочли в вашем присутствии. Или, если сочтете нужным, зачитайте его вслух. А затем будьте любезны приехать сюда ко мне.

– Что все это значит, Тодхантер?

– Не важно, – отрезал мистер Тодхантер. – Делайте что сказано. Это вопрос жизненной важности и чрезвычайной срочности – большего я вам сказать не могу. Вы согласны?

– Согласен, – хладнокровно ответил поверенный. – Надо думать, у вас есть свои резоны. Я приеду в Ричмонд, как только смогу. До встречи.

– До встречи. – Мистер Тодхантер с облегчением повесил трубку. Бенсон – толковый малый, на него можно положиться. Если кто и способен вдолбить толику здравого смысла в головы этих недоумков, так только Бенсон.

И мистер Тодхантер уселся дожидаться поверенного.

Почти через три часа тот прибыл – сама опрятность и положительность в корректном черном пиджаке и полосатых брюках. Мистер Бенсон, старший партнер фирмы «Бенсон, Уиттейкер, Даблбед и Бенсон», был воплощенный образец семейного стряпчего.

– Ну что? – нетерпеливо спросил мистер Тодхантер.

Пользуясь своим положением близкого к семье человека, мистер Бенсон предпочел прежде всего высказаться от души. Окинув мистера Тодхантера взглядом сначала с головы до ног, а затем с ног до головы, он произнес:

– Вы сошли с ума, Тодхантер.

– Да нет же! – воскликнул мистер Тодхантер. – Я застрелил эту женщину.

Мистер Бенсон покачал головой и уселся, не дожидаясь приглашения.

– Пожалуй, нам стоит хорошенько все обсудить, – вздохнул он и с заботой о том, чтобы не повредить складке брюк, уложил ногу на ногу.

– Разумеется, стоит, – сверкнул глазом мистер Тодхантер. – Итак, с кем вы виделись?

– Со старшим констеблем Бакли, я с ним немного знаком и теперь жалею, что виделся. Уверяю вас: если бы я знал, о чем речь в этом вашем бесценном документе, я бы ни за что его туда не повез.

– Вот как? – язвительно усмехнулся мистер Тодхантер. – Значит, по-вашему, не следует помогать правосудию?

– Напротив, следует, и еще как следует, дружище. Именно потому я надеюсь уговорить вас воздержаться от глупостей. Насколько я понял, сегодня вы сами явились в Скотленд-Ярд и попытались склонить их к тому, чтобы вас арестовали. Очень жаль, что предварительно вы не проконсультировались со мной.

Усилием воли мистер Тодхантер взял себя в руки.

– Вы показали констеблю мое признание?

– Да, конечно. Я выполнил все ваши распоряжения.

– И что он сказал?

– Рассмеялся. О вашем визите ему уже доложили.

– Мое признание не убедило его?

– Ни в коей мере.

– А вас?

– Дорогой мой Тодхантер, напрасно вы считаете меня таким легковерным.

– Что вы хотите этим сказать?

Мистер Бенсон благодушно улыбнулся:

– Вы должны помнить, что перед тем, как вам отправиться в круиз, я составил ваше новое завещание. Мне известно, какой интерес вы испытываете именно к этому семейству, я помню, что вы предполагаете вскорости умереть, я знаю, что по натуре вы донкихот, и…

– Никакой я не донкихот! – громко и неучтиво перебил мистер Тодхантер.

Мистер Бенсон пожал плечами, отчего раздражение мистера Тодхантера вспыхнуло с новой силой.

– Послушайте, неужели вы в самом деле считаете, что я все выдумал?

– Я вполне в этом уверен, – с легкой улыбкой ответил поверенный. – Что касается документа, он, разумеется, не имеет никакой ценности. Я внимательно все прочел. Там нет ни одного факта, о котором вы не могли бы узнать из газет, там нет ни грана улик. Вы утверждаете, что сняли с убитой браслет, но не смогли предъявить даже его!

– Наплевать на браслет. Он найдется… Бенсон, что бы вы ни думали, я говорю правду. Я согласен, что доказать ничего не могу, но я на самом деле стрелял в эту женщину.

Мистер Бенсон медленно покачал головой:

– Мне очень жаль, Тодхантер…

– Вы мне не верите?

– Я слишком хорошо вас знаю. Я не поверил бы вам, даже если бы вы предъявили самые неопровержимые доказательства. Вы просто не в состоянии кого-то убить, не говоря уж о даме. Так что…

– Ладно, я докажу вам! – яростно посулил мистер Тодхантер. – А если не сумею, бедняга Палмер пойдет под суд за преступление, которого он не совершал. Мне необходимо переубедить полицию, а вы должны помочь мне.

Мистер Бенсон снова покачал головой:

– Увы, здесь я вам не помощник.

– Что такое?

– То, что вы слышали. Я не смогу действовать от вашего имени. Если вам угодно упорствовать в своей безрассудной затее, наймите себе другого юриста.

– Ну что ж, – поднимаясь, с достоинством отозвался мистер Тодхантер, – значит, нам больше не о чем говорить.

Мистер Бенсон тоже поднялся. У двери он помедлил.

– Мне очень жаль, Тодхантер…

– Надеюсь, еще сильнее вы пожалеете, когда повесят невиновного, – неумолимо бросил мистер Тодхантер.

3

Мистер Тодхантер одиноко сидел в библиотеке.

Две его преклонных лет кузины отправились почивать, покачивая седыми буклями и выражая сомнения, пошел ли вояж на пользу дорогому Лоуренсу, который на вид сам не свой, и мистер Тодхантер, предоставленный наконец себе, поник головой, пятнистой от старости, как страусиное яйцо, и принялся обдумывать свое положение.

Он и вправду был вусмерть расстроен и, разумеется, понимал, как и почему все это произошло. Из литературы он знал, что после любого шумного дела полицейским начинают докучать всякие неуравновешенные личности, которые являются в участки, чтобы взять вину на себя. Вот его и приняли как раз за такого сумасшедшего. Сознавать это было унизительно до чрезвычайности.

Однако с точки зрения Палмера, происшедшее было трагедией. Палмер невиновен. Уму непостижимо, как его могут приговорить. И все-таки… у полиции должны быть какие-то улики, иначе его бы не арестовали. Но что именно можно поставить ему в вину?

Мистер Тодхантер в отчаянии метнулся мыслями с вымышленного обвинения против молодого Палмера к своему вполне реальному преступлению и к тому, как вопиюще плохо он обставил свое признание. Возможно, он сделал ошибку, назвав мотивом ревность. Но что другое он мог назвать? Возможно, не так уж важно было стараться обойти всякое упоминание о Фарроуэе, тем более что причастность того к делу наверняка известна полиции. Однако привести истинный побудительный мотив было немыслимо. Мистер Тодхантер знал – ибо так утверждалось в тех трудах по криминологии, которые он прочел, – что полицейские лишены воображения. Поэтому он сразу решил, что рассказывать, что двигало им на самом деле, не стоит. Его все равно не поймут. Никто не поверит, что можно совершить абсолютно отвлеченное, абсолютно бескорыстное убийство ради почти незнакомого человека и его семьи. От этого не уйти: выложенная как на духу история звучит фантастически. Хотя если вспомнить, как она развивалась шаг за шагом, ничего фантастического в ней нет.

А ревность… Мистер Тодхантер был вынужден признать, что скверно сыграл свою роль. Ничуть он не похож на страстного, снедаемого ревностью любовника. Он и представления не имеет, что чувствует страстный ревнивец. Ревность, на его взгляд, вообще сущая глупость. Да, с ревностью он промахнулся.

Но, как бы то ни было, что же теперь делать?

Внезапно им овладела паника. Что, если аневризму разорвет раньше, чем он успеет убедить полицию в невиновности Палмера? Что, если Палмера, как это ни невероятно, признают виновным… повесят – за преступление, которого он не совершал и совершать даже не собирался! Одна мысль об этом наводила ужас. Мистер Тодхантер решил любой ценой держаться на плаву, пока не восторжествует истина. Чтобы не умереть, требовалось сохранять спокойствие. Но как тут не волноваться, черт побери?

И тут ему явилась вдохновенная мысль. Одна голова хорошо, а две – лучше. Надо найти доверенное лицо, раз от Бенсона нет толку, найти помощника. Кто бы это мог быть? И тут же явился ответ. Единственная подходящая кандидатура – Фёрз! Завтра же он увидится с Фёрзом и все ему выложит. Фёрз пользуется влиянием, он положит конец этой оскорбительной неразберихе.

Воспрянув духом, мистер Тодхантер взобрался в спальню, за-ради спасения жизни Палмера останавливаясь перевести дух на каждой ступеньке.

4

– Так, говорите, это вы ее застрелили?

– Я, – торжественно подтвердил мистер Тодхантер.

Фёрз поскреб подбородок.

– Эк вас угораздило! А ведь мне тогда и в голову не пришло, что вы это всерьез!

– Как же, и не могло. Так несообразно это звучало. По правде, – признался мистер Тодхантер, – в то время я и сам не был уверен, что это всерьез. Беда в том, что понемногу я свыкся с самой идеей убийства. Так что когда подвернулся как раз такой случай, как надо, я был уже почти что на полдороге.

– Любопытно… – кивнул Фёрз. – Несомненно, спланировать убийство – это наполовину его исполнить. Пожалуй, именно поэтому многие из нас тормозят как раз по эту сторону перекрестка: желание у нас есть, но нет охоты пройти остаток пути и осуществить его. А что касается вашего случая, право, не знаю, что тут можно предпринять.

– Надо что-то придумать, – настоятельно произнес мистер Тодхантер. – Мой олух-поверенный…

Они сидели в тесном кабинете Фёрза на улице Куин-Эннс-гейт. Когда Фёрз к десяти часам приехал на службу, мистер Тодхантер уже дожидался его в приемной.

– Прошу прощения, что отнимаю у вас время, – сообразил извиниться мистер Тодхантер. – Но вы сами видите, дело спешное.

– Да. Чертовски спешное дело. Но что я, по-вашему, могу сделать?

– Я надеялся на то, что вам удастся убедить полицию…

– Легко сказать, – нахмурился Фёрз. – На полицию могут воздействовать только улики, а у вас их как раз и нет. Знаете что, переговорю-ка я с Макгрегором. Он помощник комиссара и член моего клуба. Пожалуй, он нам поможет. Если ж нет… вот был бы у нас тот браслет, уже было бы легче.

– Не представляю, куда он мог подеваться, – повесил голову мистер Тодхантер. – Под присягой поклясться могу, что положил его в тот же ящик, что и револьвер.

– В таком случае прежде всего сосредоточьтесь на поисках. И хорошо бы вам попытаться добыть хоть сколько-то непротиворечивых свидетельств, которые легли бы в основу ваших показаний. Ясно, что полиция не поверила ни единому слову. Но если удастся доказать, что в тот вечер вы находились в саду мисс Норвуд, уже будет толк. Послушайте, а почему бы вам не позвонить Читтервику?

– Читтервику? – вяло переспросил мистер Тодхантер.

– Да, он ведь дока по этой части. По убийствам.

– Убийствам?.. А, вы имеете в виду расследование убийств. Да, конечно. Да, а как же… Что-то мне в этой связи припоминается… Господи, да я же с ним консультировался как раз в этой связи! Память моя совсем стала никуда!

– Так вот, позвоните Читтервику и спросите, возьмется ли он за это дело, а я через Макгрегора нацелюсь на Скотленд-Ярд. Не знаю, что мы на этом этапе еще можем сделать, но уверен, что-нибудь да выйдет… Разумеется, я исхожу из того положения, что вы в здравом рассудке и не страдаете от галлюцинаций. Вы действительно убили эту женщину?

– Никаких галлюцинаций, можете быть уверены! – Мистера Тодхантера передернуло. Он вспомнил безжизненное тело и алое пятно на белом атласе нарядного платья.

– Да, поскольку я знаю предысторию, поверить вам мне куда легче, чем полиции и вашему поверенному, – со свойственной ему откровенностью заявил Фёрз. – И разумеется, если дойдет до самого худшего, смогу подтвердить под присягой, что три месяца назад вы обдумывали убийство. То же касается и Читтервика, в известной степени.

– Надеюсь, вы не думаете, что дойдет до самого худшего? – встревожился мистер Тодхантер.

– То есть что беднягу Палмера повесят? Нет, не думаю! – живо ответил Фёрз. – Отнюдь. Тот оттенок сомнения, который бросит на его дело ваша история, на мой взгляд, послужит достаточным основанием, чтобы оправдать его.

– Как вы полагаете, что лучше – повидаться с поверенными Палмера или сначала переговорить с Читтервиком? – смиренно осведомился мистер Тодхантер.

– Позвоните Читтервику и возьмите его с собой к поверенным. Это заставит их отнестись к вам серьезней. Конечно, необходимо предуведомить их о том, что доказательств у вас подкрепить свои слова никаких, но вы сделаете все возможное, чтобы найти доказательства. Скажите им, что согласны выступить свидетелем на суде, и попросите их сотрудничать с вами всячески и всемерно. Они проявят готовность прибегнуть к вашему содействию, даже если сочтут вас безумцем. Хотя, конечно, не исключено, – задумчиво добавил Фёрз, – что адвокат посоветует им отказаться от такого свидетеля. Видите ли, ваша история звучит настолько фантастично, что может принести больше вреда, чем пользы. Впрочем, все зависит от того, насколько уверены они в положении своего доверителя.

– Да, понимаю… – пробормотал мистер Тодхантер, поблагодарил и откланялся.

5

Однако же он не позвонил Читтервику и не направился к поверенным, а взял такси и поехал в Мейда-Вейл, на встречу, о которой договорился перед тем, как уехать утром из дома.

На встречу с миссис Фарроуэй.

Со смерти мисс Норвуд прошло три месяца, и миссис Фарроуэй, как нетрудно было предположить, даром времени не теряла. Переждав неделю-другую, чтобы муж несколько пришел в себя от удара, она твердой рукой вернула его в семью, уладила его дела и увезла на север, домой, – и вернулась в Лондон одна, как только пришло известие об аресте зятя. Фарроуэй остался дома. У него, правду сказать, в разгаре был душевный надлом, и мистер Тодхантер, услышав об этом по телефону, счел, что для Фарроуэя это лучший выход из положения. Во всяком случае, теперь он ни у кого не путался под ногами, не мог выступить свидетелем на процессе и, следовательно, не мог выставить себя в глазах света в известной степени подлецом и полноценным болваном.

Миссис Фарроуэй, таким образом, приняла его одна, хотя и дала понять, что Фелисити дома, еще не вставала с ночи. От девушки, на пару с которой мисс Фарроуэй снимала квартиру, похоже, недавно удалось избавиться, поэтому вторая спальня оказалась в распоряжении миссис Фарроуэй, если ей понадобится переночевать в Лондоне.

Первыми же словами, обращенными к гостю, она выразила благодарность за то, что мистер Тодхантер сделал для ее дочери.

– О Господи! – воскликнул мистер Тодхантер. – Совсем из головы вон! Да-да, пьеса! Так, значит, она еще идет?

– Еще идет? – Миссис Фарроуэй рассмеялась. – Ну, право, другого такого импресарио, как вы, нет на свете! Пьеса имеет успех. Огромный успех! И Фелисити тоже. У нее теперь имя благодаря вам. Но неужели вы и впрямь ничего не знали?

– Видите ли, у меня вылетело из головы, что надо следить за прессой, – виновато ответил мистер Тодхантер. – И потом я уезжал… на Борнео.

– В таком случае могу сказать лишь, что мы все от души вам признательны, и попозже Фелисити непременно выйдет, чтобы поблагодарить вас. Надеюсь, вы понимаете, что заработали целое состояние?

– Целое состояние? – скрипуче засмеялся мистер Тодхантер. – Вот уж нет. Понятия не имел. А что, правда? Что ж, значит, не зря… Значит, этот человек… как его… Бадд, кажется… справился с делом?

– Мистер Бадд выше всех похвал. Он взял на себя аренду театра и… ну, пусть лучше Фелисити посвятит вас в подробности. А теперь присядьте, прошу вас, мистер Тодхантер, и расскажите, что за дело у вас ко мне.

Мистер Тодхантер, устроив свое несуразно длинное тело на хрупком стуле, вытянул ноги перед собой, сложил ладони так, чтобы подушечки пальцев соприкасались, и поверх них глянул на миссис Фарроуэй.

– Вы, конечно, знаете, что Винсент Палмер невиновен, – без обиняков начал он.

– Да, – недрогнувшим голосом ответила миссис Фарроуэй. – Я знаю это.

– И конечно, знаете, – твердо продолжал мистер Тодхантер, – что это я убил мисс Джин Норвуд. – Он взмахнул рукой, словно отметая все возражения. – Дело слишком серьезное, чтобы ходить вокруг да около, миссис Фарроуэй. Давайте поговорим начистоту. Это я убил мисс Норвуд – и сделал это по причинам, которые по сию пору нахожу убедительными. Я ни разу об этом не пожалел, не пожалею и после того, как завершится этот несчастный судебный процесс. Но я хочу, чтобы вы точно себе представляли, как это вышло, чтобы субъект вроде меня, совсем для этого не пригодный, совершил убийство. Дело было так…

И мистер Тодхантер во всех подробностях изложил свою версию событий, начиная с того, как он узнал, что жить ему осталось всего несколько месяцев, и до того, как мимоходом услышал от спутника в Токио, что Винсент Палмер арестован. Он повинился в путанице с револьверами, рассказал о визите в Скотленд-Ярд, упомянул, как беспокоит его то, что аневризма может вдруг разорваться и тогда он не успеет восстановить справедливость, и, наконец, сообщил, какие шаги наметил себе предпринять в ближайшем будущем.

– Я хочу, – самым убедительным тоном заключил он, – чтобы вы пересказали своим родным то, что я сейчас вам рассказал. В первую очередь, конечно, дочерям, но и мужу, если, разумеется, у вас нет против этого возражений. Справедливость требует, чтобы они знали, как обстоят дела; но помимо того, что справедливо, это еще и необходимо, настоятельно необходимо. Вы меня понимаете? – И мистер Тодхантер посмотрел миссис Фарроуэй прямо в глаза.

– Понимаю, – тихо ответила та, – я…

И вдруг, к невыразимому смущению мистера Тодхантера, она разразилась слезами, вскочила, схватила его руку, поцеловала ее и выбежала из комнаты. Для сдержанной в обычных обстоятельствах женщины такое поведение было удивительно. Но, впрочем, и случай был необыкновенный.

Посидев некоторое время в нерешительности, мистер Тодхантер решил, что разговор с Фелисити вполне может подождать до другого раза, схватил свою шляпу и на цыпочках вышел из комнаты, из квартиры и, наконец, из дома.

6

– Боже мой! – запыхтел мистер Читтервик в телефонную трубку. – О Господи… так-так-так… Да, а как же… Все, что в моих силах… Да, само собой… Боже, Боже!

– Значит, вы приедете? – уточнил мистер Тодхантер.

– Да, немедленно. Господи, как это ужасно! Слов нет!

– Именно, – сухо отозвался мистер Тодхантер и положил трубку.

– Боже, Боже! – квохтал мистер Читтервик. – Ах ты Боже, ты Боже мой!

Мистер Тодхантер взирал на него с укоризной. В последние полчаса мистер Читтервик мало что изрек, кроме этого. Мистер Тодхантер ждал от него совсем другого.

– Браслет, – с плохо скрытой досадой напомнил он.

– Ах да, браслет, – спохватился мистер Читтервик. Его круглое, розовое, как у херувима, лицо подобралось, пухлое тельце на глазах подтянулось. – Браслет. Да, безусловно, следует отыскать браслет, – убежденно заявил он.

Глава 11

1

Они расположились в собственной гостиной мистера Читтервика. Тот делил кров в Чизуике с престарелой теткой, которая, было время, вела его по жизни железной рукой и с неослабной суровостью, однако с тех пор как мистер Читтервик добился некоторой известности в обществе, он осмелел до того, что стряхнул путы и даже сумел отвоевать себе личную гостиную. Кроме того, где кнутом, а где пряником ему удалось принудить злобно и неустанно ворчащую старуху предоставить ему столько свобод, сколько ему хотелось, – что, впрочем, было немного, и пользовался он ими умеренно.

Мистер Читтервик побывал у мистера Тодхантера в Ричмонде и выслушал его печальный рассказ. Конечно, он сразу вспомнил, как безуспешно пытался мистер Тодхантер выудить у него имя возможной жертвы, и потому, подобно Фёрзу, ему не составило труда поверить ему. Он с готовностью согласился приложить все старания, чтобы помочь мистеру Тодхантеру в его на редкость затруднительном положении.

Совместно они нанесли официальный визит в юридическую контору, представлявшую интересы Винсента Палмера, где их принял старший партнер, иссохший старик, которого с трудом удалось убедить в том, что мистер Тодхантер настроен совершенно серьезно. Кое-как уразумев, что насущная задача визитера состоит в том, чтобы усесться на скамью – любую скамью в зале суда – и с этого места взять на себя вину в убийстве мисс Норвуд, мистер Феликстоу (ибо так именовали иссохшего джентльмена) охотно пообещал всячески содействовать тому, чтобы мистер Тодхантер добился желаемого, однако же с удручающим пессимизмом оценил его шансы на успех. Указав, что ввиду полного отсутствия доказательств, подтверждающих его правоту, присяжные вряд ли поверят мистеру Тодхантеру, а обвинители высмеют его прямо в зале суда, он не исключил и того, что судья, известный своей суровостью, обвинит его в издевательстве над судом. Мистер Феликстоу пообещал проконсультироваться самым деликатным образом у знающих людей насчет того, разумно ли привлекать к делу столь неоднозначного свидетеля, сам высказавшись в том смысле, что, учитывая все обстоятельства, лучше бы мистеру Тодхантеру повременить со своей затеей и не ошеломлять исполненный скептицизма мир своим признанием, покуда не будет вынесен приговор Палмеру, каковой, теплится некоторая надежда, может оказаться и оправдательным. Затем мистер Феликстоу подал мистеру Тодхантеру руку, подобную холодной вяленой рыбе, и поблагодарил его за визит. Не оставалось сомнений, что юрист не поверил ни единому его слову, сочтя его в лучшем случае дураком, а то, чего доброго, и безумцем. Да, с поверенными мистеру Тодхантеру не везло. Он так разъярился, что аневризма вновь оказалась в опасности.

И теперь, когда они сидели в гостиной мистера Читтервика, который всю дорогу из Линкольнз-инн в Чизуик клохтал не переставая, настроение мистера Тодхантера вряд ли много исправилось.

– Обед! – заслышав, как в холле пророкотал гонг, не без облегчения произнес хозяин.

Принимать пищу в столовой в обычай тетушки мистера Читтервика не входило. Она предпочитала, чтобы поднос приносили ей в кабинет, где большую часть дня она в окружении своих канареек просиживала над своей коллекцией мхов и лишайников. Но на сей раз, сопровождаемая компаньонкой, она объявилась в столовой как раз в тот момент, когда мистер Читтервик усердно собирал ей поднос, стараясь, чтобы все было так, как она любит.

– Как, уже начал? – воскликнула мисс Читтервик, принюхавшись. – А ведь мог бы и меня дождаться, мне кажется.

Держалась она так, словно мистер Тодхантер был невидимкой.

Компаньонка принялась хлопотливо ее усаживать, поправляя пышные юбки, укрывая колени пледом.

– Это мистер Тодхантер, тетя, – произнес мистер Читтервик, дождавшись завершения процедуры.

– Что ему надо? – отозвалась мисс Читтервик, не удостоив гостя и взглядом.

– Я пригласил его отобедать… А вы разве не останетесь, мисс Белл? – спросил мистер Читтервик, заметив, что худенькая увядшая дама, компаньонка мисс Читтервик, стараясь не привлекать внимания, ретируется к двери.

– Нечего ей тут делать! – провозгласила мисс Читтервик. – Весь разговор испортит. Пусть ей отнесут поднос к тебе в комнату. В свою я ее не пущу – глазом не успеешь моргнуть, пожар устроит. Отрежь ей кусочек, Эмброуз, только, смотри, поменьше. В ее возрасте вредно переедать.

Вымученно улыбаясь, мисс Белл завершила свое отступление. Мистер Читтервик продолжил разделывать птицу.

– Так это вы убийца? – брякнула вдруг мисс Читтервик, впервые взглянув на гостя.

– Э-э… да, – кивнул мистер Тодхантер, чувствуя себя как провинившийся школьник.

– Помилуйте, тетушка, да откуда же вы узнали? – закудахтал мистер Читтервик.

– Подслушала под дверью, – очень довольная собой, похвасталась мисс Читтервик. – Сразу почуяла, что-то не так, как только ты его притащил. Так кого вы убили, мистер Снодбантинг?

– Тетя! – укоризненно воскликнул мистер Читтервик.

– Я не с тобой разговариваю, Эмброуз. Я задала мистеру Снодбантингу вопрос, но он, кажется, не намерен снизойти до ответа.

– Я… я убил леди по имени Джин Норвуд, актрису, – поспешно объяснил мистер Тодхантер.

– Раз актриса, значит, не леди, – поправила его мисс Читтервик.

– Тетя… она слегка отстала от жизни, – хихикнул племянник.

– Что за вздор, Эмброуз! – рассердилась мисс Читтервик. – Ты что, разве не слышишь, как я говорю? Моя мать говорила совсем не так. Значит, ничего я и не отстала… Так она была леди, мистер Снодбантинг?

– Нет, – ответил мистер Тодхантер.

– Понял, Эмброуз? В следующий раз думай, а потом уже умничай… А это еще что такое? Утка? Ты же знаешь, я утку не ем.

– Виноват, тетя. Я…

Трясясь от гнева, мисс Читтервик схватила тарелку в две пожелтелые клешни и сунула ее прямо под нос мистеру Тодхантеру.

– И только гляньте, что он мне дал! Два кусочка, которыми впору голубя покормить! А все для того, чтобы самому досталось побольше. Вот он какой, Эмброуз. Гадкий!

– Простите, тетя, я подумал… – И мистер Читтервик поспешно подложил ей еще ломтик грудки. Смилостивившись, старая дама принялась за еду.

Мистер Тодхантер счел разумным не встречаться взглядом с мистером Читтервиком.

Несколько минут все ели молча.

– Так за что же вы ее пристрелили? – с полным ртом требовательно произнесла мисс Читтервик.

Мистер Тодхантер кое-как объяснил.

– И что, вас повесят? – оживилась мисс Читтервик.

– Боюсь, что нет…

– Это еще что такое, «боюсь, что нет»? Я бы подумала, следует бояться, что повесят! А, Эмброуз? Что он такое несет?

Мужчины беспомощно переглянулись.

– Вы что, надо мной смеетесь? – не унималась старуха.

– Боже сохрани! – И мистер Тодхантер, не видя иного выхода, еще раз пересказал свое дело.

Мисс Читтервик выслушала его с недоверием и повернулась к племяннику:

– Прямая ему дорога в приют для душевнобольных. Ну, на мой взгляд.

– Да, тетя, – покорно поддакнул мистер Читтервик.

– Именно туда сажали таких, как он, когда я была маленькая.

– Да, тетя.

Мистер Тодхантер вдруг решился себя защитить:

– Так что же, вы ни слову моему не поверили?

Мисс Читтервик подняла на него свои проницательные старые глаза.

– О Боже, конечно, поверила! Вы слишком глупы, чтобы уметь врать.

– Абсолютно согласен, – с облегчением подхватил мистер Читтервик. – То есть я хотел сказать, – поспешно поправился он, – что тоже верю мистеру Тодхантеру.

– Но таких, как мы, найдется не много. И это понятно, – заявила мисс Читтервик.

– Собственно, в этом-то и беда, – пожаловался мистер Тодхантер.

– Вы что, так рветесь на виселицу?

– Я хочу принять на себя всю полноту ответственности за то, что я же и сделал, и спасти невиновного, мадам, – с достоинством возразил мистер Тодхантер.

– Значит, вы еще глупее, чем я думала, – отрезала мисс Читтервик.

Мистер Тодхантер неожиданно для самого себя рассмеялся.

– Хорошо, давайте сойдемся на этом, но что бы вы посоветовали мне сделать, чтобы меня повесили, а, мисс Читтервик?

– Что уж меня спрашивать! Спросите лучше Эмброуза. Это он теперь у нас специалист по убийствам, – съехидничала старуха.

– Но меня интересует именно ваше мнение.

– Вот как? – Мисс Читтервик помолчала. – А в газетах нынешних Эмброуза кличут детективом. Наверное, не знают, какой он пустомеля. Так почему бы вам не попросить Эмброуза, чтобы он расследовал это убийство? Господи, да любой болван, даже Эмброуз, раскроет убийство, заранее зная, кто его совершил! А?

– Раскроет убийство… – эхом повторил пораженный мистер Тодхантер. – С самого начала… Как будто ему ничего не известно… Мисс Читтервик, да это блестящая мысль!

Мисс Читтервик, как взнузданная, тряхнула своей древней головой, и по тому, как затрепетали сиреневые ленты чепца, племянник ее понял, что она польщена, – хотя, конечно, скорее умрет, чем в этом признается.

– Да, именно так, – продолжал размышлять вслух мистер Тодхантер. – Так мы и сделаем, Читтервик, – конечно, если вы любезно согласитесь потратить на это свое время. Мы будем расследовать убийство вдвоем. Побываем на месте преступления…

– Попробуем найти кого-нибудь, кто видел вас в тот вечер, – подхватил мистер Читтервик, воодушевленный тем, что его тетка довольна.

– Поищем мои следы…

– И отпечатки пальцев…

– Докажем, что Палмера обвинили ошибочно…

– Выясним, кто в тот вечер катался по реке…

– Расспросим мою прислугу…

– Найдем человека, который слышал выстрел…

– И продавца, у которого я приобрел револьвер…

– Точно рассчитаем время…

– Шаг за шагом пройдем по моим следам…

– Обнаружим место, где вы пробрались через живую изгородь…

– И… Боже милостивый, конечно, вы как никто правы, мисс Читтервик! Мы подойдем к этому делу самым методическим образом и предъявим мне убедительно составленное обвинение. В конце концов, вы не можете не справиться с этим, зная, кто настоящий убийца, Читтервик!

– Да, этот камень преткновения в нашем деле отсутствует, – просиял мистер Читтервик.

Мистер Тодхантер доел последний кусок со своей тарелки.

– Итак, – объявил он с налетом свойственного ему когда-то сардонического юмора, – надеюсь, вы и вправду хороший детектив, Читтервик, поскольку я – необыкновенно искусный убийца. Мне удалось сбить с толку весь Скотленд-Ярд. Остается уповать, что я не собью с толку вас.

– Разумеется, – подтвердил мистер Читтервик, – нас обоих вам с толку не сбить.

– Разве что я и впрямь совершил идеальное убийство. – Мистер Тодхантер снова усмехнулся. Несмотря на всю серьезность положения, парадоксальность его бросалась в глаза. Предстояло столкнуться с трудностями расследования убийства, которое он сам планировал так долго и так старательно.

2

И трудности были не вымышленные, ибо судебное дело против Винсента Палмера оказалось столь же убедительным, сколь простым. Некоторые его подробности мистер Тодхантер и мистер Читтервик узнали от защитников Палмера; основные же факты, разумеется, были оглашены при обосновании иска в магистратном суде.

Оказалось, что молодой человек солгал, заявив как мистеру Тодхантеру, так и полиции, что вечер убийства провел в Бромли, дома, с женой. Оказалось, он побывал тогда не только в Ричмонде, но и на территории сада мисс Норвуд, – во всяком случае, это готовы были подтвердить под присягой не менее трех свидетелей. Они же слышали шум ссоры, доносящийся из амбара, визгливые в запале голоса.

Затем мисс Норвуд в явном смятении вбежала в дом, где, столкнувшись со своей камеристкой, велела передать горничной, что сегодня ее ни для кого нет дома. Она вернулась в сад, а несколько минут спустя ее горничная высунулась в окно в надежде услышать продолжение ссоры. (Вспомнив Мари, мистер Тодхантер легко этому поверил.) Услышав звук выстрела, она не распознала его как таковой, а решила, что дал перебой лодочный мотор на реке.

Решающим фактором в обвинении, предъявленном Палмеру, оказался тот самый злосчастный бокал, который не потрудился протереть мистер Тодхантер. Отпечатки на нем неоспоримо указывали на Палмера. Свидетели могли ошибаться, но эти отпечатки доказывали, что тот вечер Палмер провел не в Бромли, а в Ричмонде, и доказывали так неопровержимо, что Палмеру пришлось в этом сознаться. Но если он не убивал Джин Норвуд, зачем же тогда солгал? Чтобы вбить последний гвоздь, только и требовалось, что найти у Палмера револьвер, из которого недавно стреляли, – и револьвер нашли.

Перед лицом всех этих улик мистер Читтервик счел нужным поставить мистеру Тодхантеру на вид, что, хладнокровно и благоразумно изъяв роковую пулю, он совершил ужасную ошибку. Путаницу с револьверами легко было прояснить, поскольку полиция точно установила бы, какой из них приобретен мистером Тодхантером, обратившись к учетным записям той оружейной лавки, где он был куплен. Но определить, из какого револьвера убили мисс Норвуд, можно было, только имея пулю.

Мистер Тодхантер повесив голову признал это.

– Видите ли, – объяснил ему мистер Читтервик после обеда, когда они сидели в гостиной, убедив мисс Читтервик удалиться в ее кабинет, под присмотр мисс Белл, – видите ли, личный револьвер Палмера, судя по всему, как средство идентификации никуда не годится. Это армейский револьвер, доставшийся ему от отца, который участвовал в войне, у него нет номера, и никаких документов на него не сохранилось.

– Это понятно, – согласился мистер Тодхантер, который уже слышал, как об этом толковал адвокат. – Но нужно помнить, что из того факта, что оружие принадлежало человеку, который был на войне, вовсе не обязательно следует, что из него когда-то стреляли. Его, возможно, даже не вывозили из Англии. Продавец в магазине, где я купил свой револьвер, обратил мое внимание на то, что он необстрелян, хотя до меня им кто-то владел, и выдвинул он это предположение, когда я спросил его, как же могло быть, что из револьвера, побывавшего на войне, никогда не стреляли. Да, кстати, а можно вообще определить, стреляли ли когда-нибудь из оружия или нет?

– Эксперт может определить, несомненно.

– В таком случае, – торжествующе подхватил мистер Тодхантер, – сержант, который осматривал тот револьвер, который хранился в моем комоде, то есть револьвер Палмера, либо не был экспертом, либо своими словами оправдал Палмера – потому что он заявил, что из этого оружия никогда не стреляли.

Мистер Читтервик потер лоб.

– Что-то эта путаница с двумя револьверами уж слишком… путаная, – признался он.

– И я так думаю, – пришлось согласиться мистеру Тодхантеру. – Например, когда я подменил револьвер Палмера, я, должен признаться, совсем упустил из виду тот факт, что мое оружие полиция может определить по номеру, зарегистрированному у продавца. Чертовски глупо с моей стороны!

– Значит, вы положительно уверены, что револьвер, который сейчас в полиции – тот, который изъят у Палмера, – именно тот, что был куплен вами?

– Безусловно. И смею предположить, что его принадлежность мне не установили только потому, что полицейские убеждены в том, что армейский револьвер отца Палмера не поддается опознаванию.

– Даже так, странный для полиции промах, – пробормотал мистер Читтервик, сморщив в недоумении свое пухлое круглое лицо. – На Морсби это никак не похоже. Морсби – сама ответственность и кропотливость.

– Так вы что, с ним знакомы? – вскричал мистер Тодхантер.

– Да, и довольно близко.

Мистер Тодхантер в сердцах выругался.

– Почему же вы раньше мне не сказали? К вам он прислушается. Пойдемте к нему немедленно!

– Очень сожалею… наверное, да, мне следовало упомянуть об этом, – покаялся мистер Читтервик. – Но вот насчет того, что он прислушается…

– Разве вы не понимаете, – мистер Тодхантер с трудом держал себя в руках, – что если выяснится, что револьвер, который сейчас находится у Морсби, по данным торговца оружием, зарегистрирован на мое имя, делу Палмера придет конец?

– Да, затрещит по швам, – оживился мистер Читтервик. – Определенно затрещит. Правда, еще остаются свидетели, которые видели его в Ричмонде, да и сам он уже признался, что был там. Однако… да, пожалуй. Сержант заявил, что из револьвера, найденного у вас, никогда не стреляли? Боже мой, если это правда и удастся доказать, что этот револьвер – Палмера… да, полиции придется снять с него подозрения.

– И тогда дело прикроют даже без браслета? Ведь мы и так нашли доказательства?

– По всей видимости, да, – засиял мистер Читтервик.

– Немедленно едем в Скотленд-Ярд! – Мистер Тодхантер неуклюже поднялся на ноги.

– А не заехать ли сначала в Ричмонд, чтобы взять с собой тот, другой револьвер? – предложил мистер Читтервик.

– Нет нужды, – нетерпеливо отмахнулся мистер Тодхантер. – Полицейские смогут съездить со мной и забрать его.

Сказать по правде, мистеру Тодхантеру по-детски хотелось еще разок прокатиться в полицейской машине.

Мистер Читтервик безропотно подчинился. Вероятно, мистер Тодхантер несколько подавлял его.

3

– Ну, мистер Читтервик, сэр, чем я могу вам служить?.. О, да с вами мистер… мистер… если не ошибаюсь, мистер Тодхантер?

– Э… да, – робея, подтвердил мистер Читтервик.

– Э… да, – в голос с ним пробормотал мистер Тодхантер.

– Что ж, присаживайтесь, джентльмены. Итак, в чем дело?

– Морсби, – истово произнес мистер Читтервик, – вы совершили ужасную ошибку!

– Да, вот мистер Тодхантер вчера уже сообщил мне об этом, – отозвался инспектор, не потеряв душевного равновесия.

– Но это чистая правда. У нас есть доказательства.

– Что, нашли тот браслет? – осведомился корпулентный инспектор, весело сверкнув глазом, и мистер Тодхантер вспыхнул от гнева.

– Нет, браслета мы не нашли, но…

– Но мы можем доказать, что у вас не тот револьвер! – возбужденно пискнул мистер Читтервик. – Право же, старший инспектор, вы должны выслушать нас. Тот револьвер, который приложен к делу, принадлежит мистеру Тодхантеру, а тот, что находится у него дома в Ричмонде, – револьвер Палмера.

– Мистер Тодхантер что-то такое уже говорил вчера моему сержанту, – снисходительно отозвался Морсби.

– И вот мы пришли, чтобы сообщить вам, в каком оружейном магазине мистер Тодхантер приобрел свое оружие, и это можно доказать, проверив регистрационный журнал.

Мистер Тодхантер торжественно покивал.

– Посмотрим, правильно ли я вас понял, сэр. Вы говорите, что на том револьвере, который находится у нас, стоит тот же номер, под которым зарегистрирован в оружейном магазине револьвер, приобретенный там мистером Тодхантером?

– Именно так.

– И это все, с чем вы пришли?

– М-да, все. Но я считаю, что этого достаточно.

– Вы ошибаетесь, сэр, – благожелательно уронил Морсби.

– Как это?..

– Вернувшись вчера от мистера Тодхантера, сержант озаботился этим вопросом. С оружейником все ясно, больше обращаться к нему незачем. Он нашел копию сертификата, выданного мистеру Тодхантеру, и подтвердил, что номер на проданном ему револьвере совпадает с номером того револьвера, который сейчас у него находится.

– Боже милостивый! – с необъяснимым отвращением выговорил мистер Тодхантер. Это отвращение он адресовал самому себе, и никому более. Слабое опасение, которое тревожило его с тех пор, как сержант от него уехал, подтвердилось. Он совершил промах, и грубый: в смятении и суматохе он не подменил револьвера.

– Э… Могу я попросить вас задержаться, мистер Читтервик, сэр? – попросил Морсби.

Мистер Тодхантер один вышел в холодный каменный коридор.

4

– Единственная улика, единственное неопровержимое доказательство тому, из какого револьвера был произведен роковой выстрел, валяется на дне Темзы! – сокрушался мистер Читтервик.

Мистер Тодхантер молчал. Что тут ответишь!

Мрачнее тучи, в безутешном молчании они шли по Уайтхолл.

– Зачем он просил вас остаться? – спросил вдруг мистер Тодхантер.

Его спутник смутился.

– Зачем? – свирепо повторил мистер Тодхантер.

– Ну, он… – заюлил мистер Читтервик, – он… он посоветовал мне не… не лезть в это дело…

– Да почему? Отчего же?

– Он считает, вы не в своем уме, – с несчастным видом объяснил мистер Читтервик.

Аневризму мистера Тодхантера спасло только чудо.

– Но у нас остался еще браслет, – очень вовремя напомнил ему мистер Читтервик.

Глава 12

1

– Надеюсь, сэр, вы не думаете, что я в этом замешана? – к досаде мистера Тодхантера, кажется, уже в тысячный раз строго произнесла миссис Гринхилл.

– Конечно, нет. Если бы я вас в чем-то подозревал, миссис Гринхилл, я бы прямо сказал об этом. Мы просто пытаемся выяснить, может, вы что-то знаете насчет того, куда мог деться браслет.

– Надеюсь, сэр, вы не думаете, что я в этом замешана? – как заведенная твердила свое миссис Гринхилл.

– Говорю же вам, ничего я такого не думаю. Но браслет-то исчез!

– Это вы так говорите, сэр. А я его в глаза не видела и точно знаю, что не брала. И я удивлена, сэр, что вы можете думать такое обо мне после стольких лет службы!

– Да не думаю я ничего такого! Но он пропал! – повысил голос мистер Тодхантер.

Миссис Гринхилл поджала губы. Эди зарыдала сильнее. Дознание, которое по очереди проводили мистер Тодхантер и мистер Читтервик, продолжалось уже двадцать минут, девятнадцать из которых Эди, заливаясь слезами, твердила о своей непорочности.

Мистер Читтервик поспешил загладить ситуацию.

– Послушайте, миссис Гринхилл, и вы тоже, Эди, – самым проникновенным тоном начал он, – дело в том, что…

– Прекратите хныкать, Эди! – закричал мистер Тодхантер, выведенный из себя громким всхлипом этой тонкой натуры.

– Я… я не могу, сэр, – прохныкала Эди. – Никто мне еще такого не говорил, и это сущая правда!

– Никто вам ничего и не сказал, Эди, – вмешался мистер Читтервик уже построже, – кроме того, что браслет исчез, и это факт. И если вы устроили такой шум из-за простого факта, то нам, знаете ли, поневоле придется предположить, что тут дело нечисто.

К изумлению и самого мистера Читтервика, и всех присутствующих, это подействовало. Эди подвывать прекратила.

– Мистер Тодхантер считает, что это я взяла его, – с пафосом заявила она.

Мистер Читтервик кинулся пресекать новую вспышку гнева.

– Ради Бога, Тодхантер, держите себя в руках! – взмолился он. – Помните, если вы взорветесь сейчас, то есть если ваша аневризма взорвется, один Бог знает, что тогда произойдет! – Затем, изо всех сил стараясь выглядеть строго, что при его розовощекости было непросто, он повернулся к честной парочке. – А вы обе должны помнить, что здоровье мистера Тодхантера в серьезной опасности, и если вы и впредь намерены досаждать ему тем, что вас якобы обвиняют в том, в чем обвинить вас никто даже не думал, то я за последствия не ручаюсь!

– Да я только и сказала-то, что не хочу, чтобы мистер Тодхантер или кто-то другой думал, что я имею к этому отношение! – включилась миссис Гринхилл, пораженная этой отповедью так, словно ручной волнистый попугайчик вдруг отхватил ей добрую часть уха.

– Так никто этого и не думает! – засиял мистер Читтервик, вернувшись в образ волнистого попугайчика. – Лучше давайте посмотрим, что нам известно. Факты таковы: отправляясь в круиз, мистер Тодхантер оставил ценный браслет, украшенный бриллиантами, в верхнем правом ящике комода. Ящик был заперт на ключ. Когда мистер Тодхантер вернулся, ящик по-прежнему был заперт, но браслета в нем не оказалось. Я сам осматривал ящик, никаких следов взлома на нем нет. Но с другой стороны, замок там настолько прост, что опытный вор без труда мог открыть его. Поскольку ни вы, миссис Гринхилл, ни вы, Эди, отнюдь не опытные воры, – продолжал мистер Читтервик, – вашу непричастность можно считать доказанной. Вам все ясно?

Ответом ему был маленький благодарный хор.

– Вот и прекрасно. Его взял кто-то другой. Посторонний человек, не из домочадцев. Итак, миссис Гринхилл, не могли бы вы вспомнить, кто из посторонних заходил в дом, когда мистер Тодхантер был в отъезде?

Прислуга переглянулась.

– Никто сюда не приходил, сэр. Никто посторонний не переступал порог этого дома, когда мистер Тодхантер был в отъезде.

– Вот как? Что, неужели никто не приходил снять показания с газового счетчика, починить проводку, осмотреть краны, что-нибудь чинить или прочищать?

– Ах вот вы о чем! – удивилась миссис Гринхилл.

После пяти минут терпеливых расспросов в распоряжении мистера Читтервика оказался список, включивший себя газовщика, электрика и так далее, общим числом в семь человек.

– И это все?

– Да, сэр, насколько могу припомнить.

– Хорошо. Если всплывет что-нибудь еще, не забудьте, дайте знать мистеру Тодхантеру.

– Вы же не думаете, что это был взломщик, а, сэр? – поднявшись, чтобы уйти, покачала головой миссис Гринхилл.

– Такая возможность не исключена, – любезно ответил мистер Читтервик. – Но следов взлома я нигде не нашел, а вы с Эди, я совершенно уверен, достаточно осторожны, чтобы не оставлять окна открытыми на ночь?

– О нет, сэр, можете не сомневаться. Каждый вечер перед тем, как лечь спать, мы проверяем шпингалеты на каждом окне. Я сама обхожу весь дом.

– Очень разумно. Что ж, если вам нечего добавить, мы не станем вас дольше задерживать.

Служанки удалились, а мистер Читтервик покачал головой:

– Боюсь, пользы от них мало.

– Едва в могилу меня не свели! – возмутился мистер Тодхантер.

– Да, да. Кого угодно выведут из терпения. Но с другой стороны, оправдывает их то, что они поняли двусмысленность своего положения.

– Вы не думаете, что это кто-то из них? – с надеждой спросил мистер Тодхантер.

Мистер Читтервик покачал головой:

– Нет, на мой взгляд, обе – честные женщины. Но…

– Что «но»?

– Хотелось бы знать, замужем ли пожилая особа?

– Миссис Гринхилл? Она вдова.

– Жаль… Подобных женщин частенько ждет дома муж-неудачник. Он пришелся бы весьма кстати в нашем расследовании…

– Да, но в отсутствие неудачника-мужа, – нетерпеливо перебил мистер Тодхантер, – что, по-вашему, случилось с браслетом?

– Увы, сказать не могу, – приуныл мистер Читтервик. – Видите ли, след уже остыл. Можно опросить всех, кто, по нашим сведениям, побывал в доме. Кто-то из них вполне мог улучить момент и проскользнуть к вам в спальню. Я полагаю, – осторожно осведомился он, – уезжая, вы не позабыли запереть этот ящик?

– Разумеется, не позабыл!

– Да-да, конечно, – поспешно закивал мистер Читтервик. – Я просто… да, конечно.

– И сколько, по-вашему, уйдет времени, – с сарказмом спросил мистер Тодхантер, – чтобы выяснить, что делали в доме все эти люди, а также каковы их личные обстоятельства и мотивы? Месяца два?

– Несомненно, это займет некоторое время, – неохотно признал мистер Читтервик.

– В таком случае поищем другой путь! – рявкнул мистер Тодхантер, у которого совсем расшатались нервы. – В нашем распоряжении всего пять дней, или вы забыли?

– Нет, что вы! Ни в коем случае. Уверяю вас, я помню об этом.

– Проклятие! – разразился мистер Тодхантер. – Это я застрелил ее! Что вы за детектив, если за пять дней не можете разоблачить убийцу, когда я вам с начала до конца рассказал, как все было?

– Только не волнуйтесь, Тодхантер! – взмолился мистер Читтервик. – Прошу вас, не нервничайте!

– Ну, на моем месте и вы бы расстраивались, не так ли? – хмыкнул мистер Тодхантер.

– Я и на своем расстроен, – ответил мистер Читтервик, и по лицу его было видно, что он говорит правду.

2

В тот вечер мистер Читтервик отужинал с мистером Тодхантером, после чего они битых два часа обсуждали свою затею, по большей части спокойно. Так велика была способность мистера Читтервика к умиротворению, что аневризма мистера Тодхантера ни разу опасности не подверглась. К сожалению, ни к какому решению они не пришли, никакой перспективной линии расследования не наметили. Только и порешили, что на следующее утро повторить при дневном свете весь тот маршрут, которым в роковой вечер прошел мистер Тодхантер, – и плевать, если это вызовет возражения у владельцев тех садов, в которые им случится проникнуть! На сем мистер Читтервик ушел.

А назавтра – это была суббота, четвертое декабря, – согласно этой договоренности он в десять утра снова явился в Ричмонд, и вскоре они с мистером Тодхантером пустились в путь. Физиономии их несли на себе печать суровой решимости, даже мистеру Читтервику с его личиком херувима удалось придать себе выражение, намекающее на непреклонность. Мистер Тодхантер шагал по тротуару неуклюже, но широко; мистер Читтервик семенил сбоку, подскакивая на каждом шагу, как большой резиновый мяч.

Наконец мистер Тодхантер уверенно свернул в переулок, прошел вдоль забора высотой футов в шесть, остановился, огляделся и сообщил:

– Вот где-то тут я через него перелез.

Мистер Читтервик с удивлением взглянул на ограду.

– Перелезли? Через такой? Ну и ну!

– Когда-то я неплохо лазал по деревьям. Перебраться через такой забор несложно.

– Но вы могли погубить себя!

– На это я и надеялся, – признался мистер Тодхантер, – но напрасно. Врачи – публика ненадежная.

– Но вы ведь не собираетесь и сейчас снова преодолевать эту ограду, правда? – встревожился мистер Читтервик.

– Не собираюсь. Если мы с этой стороны найдем место, где я в тот раз через нее перебрался, то обойдем сад и отыщем другой вход в него, чтобы взглянуть на это место изнутри сада.

Физиономия мистера Читтервика отобразила сомнение.

– Боюсь, следы уже стерты… прошло столько времени… – И с выражением беспомощности он уставился на забор, явно не зная, что с ним делать.

– Припоминаю, в какой-то момент ближе к верху у меня сорвалась нога, – настаивал мистер Тодхантер. – На доске могла остаться царапина. И уж в любом случае нужно забор осмотреть.

– Да-да, – готовно подхватил мистер Читтервик, – конечно, давайте осматривать.

Они взялись за дело, и спустя несколько минут можно было видеть, как мистер Тодхантер изучающе разглядывает еле заметную ссадину на поверхности доски в верхней части ограды. Мистер Читтервик присоединился к нему.

– Это совпадает с тем, что вы говорили, – кивнул он, не проявляя особого энтузиазма.

– Можно оставить такую царапину носком ботинка?

– Вполне! – приглядевшись, подтвердил мистер Читтервик. – Но что с того? Ее нельзя считать доказательством того, что вы перелезли через ограду именно здесь.

– На другой стороне могли остаться следы, там, где я приземлился, – предположил мистер Тодхантер, ставший вдруг непривычно благодушным благодаря тому, что расследование сдвинулось с места. – Например, отпечатки ног. Понимаете, я ведь спрыгнул.

– А что, возможно… если там нет какой-нибудь клумбы, но… – Мистер Читтервик, обычно такой оптимист, похоже, считал, что то, чем они сейчас занимаются, более чем бесполезно.

– Посмотрим, можно ли попасть в сад, не преодолевая забора, – объявил мистер Тодхантер.

Они прошли дальше по улице. Ближе к реке в заборе нашлась калитка, которая, на счастье, оказалась незапертой. Проникнуть в сад оказалось легко.

Поскольку мистер Читтервик предусмотрительно пометил верхушку доски с отметиной, они отыскали ее со стороны сада, чтобы осмотреть землю в ее основании. Под забором росла живая изгородь из жимолости, почва в корнях которой на ширину примерно в фут, давно не вскопанная, слежалась и окаменела. Вдоль забора шла посыпанная гравием дорожка. Не успели они наклониться, чтобы вглядеться получше, как мистер Тодхантер пробормотал что-то ликующее.

– Что это? – спросил он, костлявым указательным пальцем ткнув в какую-то вмятину в земле.

Мистер Читтервик плюхнулся на четвереньки.

– Похоже на след каблука. Несомненно.

– Оставленный человеком, спрыгнувшим с ограды?

– Очень может быть, – осторожно отозвался мистер Читтервик.

– Что значит «очень может быть»? Так все и было.

– Да, несомненно, – поспешил согласиться мистер Читтервик. – Конечно!

– Что ж, это удовлетворительный результат, не так ли? Мы нашли то, что хотели найти! Если нам так же повезет с другими оградами, мы сумеем доказать, что кто-то проник через эти сады в сад мисс Норвуд, тогда как Палмер, это известно, попал в него через калитку.

– О, несомненно, – почти засиял мистер Читтервик сквозь тень беспокойства, все-таки застилавшую его физиономию.

– Что же тогда вас тревожит?

– Видите ли, я не уверен, согласятся ли полицейские с тем, что эти следы сделаны именно в день убийства, пусть мы даже сумеем найти их в каждом саду по пути в сад мисс Норвуд. В полиции могут решить, что это следы случайные, что мы выбрали их без достаточных на то оснований, произвольно…

– Но ведь это не так!

– Я только пытаюсь взглянуть на дело глазами полиции, – смиренно пояснил мистер Читтервик.

Мистер Тодхантер фыркнул:

– Пошли-ка взглянем, есть ли что на другой стороне сада! – И он зашагал через газон. Мистер Читтервик последовал за ним, не без робости поглядывая на дом, во владения обитателей которого они вторглись. Как все англичане, мистер Читтервик страшился нарушить границы чужой собственности.

Чтобы вполовину сократить отчет о работе, которую проделали в то утро наши герои, скажем, что свидетельства тому, что три месяца назад мистер Тодхантер прошел этим путем, были найдены у каждого забора, и если не всегда это были следы очевидные, то в качестве таковых выступали сломанная ветвь, погнутый стебель и тому подобное, но отпечатков ног больше нигде не нашлось.

Именно при осмотре самой последней изгороди, отделяющей их от сада мисс Норвуд, сбылись худшие опасения мистера Читтервика. Позади их раздался голос, громкий и хриплый, вследствие чего мистер Читтервик так вздрогнул, что чуть не выпрыгнул из пальто, а аневризма мистера Тодхантера оказалась на грани.

– Эй, вы двое! Какого дьявола вы там делаете?

Крупный, плотный здоровяк с круглым красным сытым лицом взирал на них с откровенным неудовольствием.

Мистер Читтервик забормотал что-то невнятное, оправдываясь, но тут мистер Тодхантер отдышался и твердо взял ситуацию под свой контроль.

– Я должен извиниться за бесцеремонное вторжение, сэр, но дело не терпит отлагательств. Мы ищем в этих садах улики.

– Улики? Какие еще улики?

– Вам, вероятно, известно, – самым любезным тоном предположил мистер Тодхантер, – что несколько месяцев назад в саду, граничащем с вашим, была застрелена женщина, и…

– Очень даже известно, и меньше всего я хочу, чтобы кто-нибудь был застрелен в моем саду! – мрачно перебил здоровяк. – Вы что, из полиции? Честно сказать, на полицейских вы не очень похожи.

– Нет, мы не из полиции, но…

– Тогда убирайтесь вон!

– Но также мы не охотники за сенсациями, – учтиво продолжал мистер Тодхантер, – как вы имели полное право подумать. Джентльмен перед вами – мистер Эмброуз Читтервик, не раз помогавший Скотленд-Ярду расследовать сложные случаи. Моя фамилия Тодхантер. У нас есть все основания считать – и более того, мы знаем точно, – что по обвинению в убийстве мисс Норвуд арестован невиновный. Мы знаем, что настоящий убийца проник в сад мисс Норвуд через ваш сад и те сады, которые находятся между этим местом и переулком, ведущим к реке. Хотя след уже, как говорится, остыл, мы все-таки обнаружили несколько важных улик в подтверждение того, что мы правы. Мы как раз осматривали вашу живую изгородь, с тем чтобы найти свидетельства того, что убийца именно этим путем проник в сад мисс Норвуд. И что касается меня, я очень рад вас видеть, поскольку нам необходим независимый свидетель, который мог бы подтвердить существование найденных нами улик, если они будут оспорены следствием, которое естественным образом будет настаивать на своей трактовке событий и сопротивляться тому, чтобы снять обвинение с арестованного. Таким образом, мы призываем вас, сэр, во имя правосудия помочь нам в этом и во всех других отношениях.

– Боже милостивый! – воскликнул хозяин дома, в то время как мистер Читтервик взирал на своего соратника с неприкрытым восторгом. – Так вы говорите, Палмер невиновен?

– У меня есть самые веские основания в этом не сомневаться.

– Какие же?

– А такие, – просто сказал мистер Тодхантер, – что это я убил мисс Норвуд.

Здоровяк вытаращил глаза.

– Да вы спятили!

– Полицейские тоже так думают. Но уверяю вас, я в здравом уме. Я застрелил мисс Норвуд и могу доказать это любому разумному человеку… Только, как выяснилось, не полицейским.

Здоровяк по-прежнему не отрывал от него глаз.

– Ну, на мой взгляд, говорите вы как нормальный, – пробормотал он.

– Так я нормальный и есть, – мягко подтвердил мистер Тодхантер.

– Слушайте! – Здоровяк, похоже, пришел к какому-то решению. – Давайте-ка зайдем в дом. Нам надо об этом потолковать.

– С удовольствием. Но могу я иметь честь сначала узнать ваше имя, сэр?

– Можете! – Здоровяк приосанился и с достоинством глянул на мистера Тодхантера. – Меня зовут Приттибой. Эрнест Приттибой.

Мистер Тодхантер поклонился. Это имя ничего ему не говорило. Однако мистер Читтервик ахнул:

– Неужели… неужели сэр Эрнест Приттибой?

На этот раз поклонился хозяин сада.

– Наслышан о вас, мистер Читтервик, – добавил он.

– О, какая удача! – вскричал тот. – Редкостная удача. Тодхантер, это же сам сэр Эрнест Приттибой, королевский адвокат! Умоляю, расскажите ему все! Это может иметь решающее значение.

3

– Поразительная история, – заключил королевский адвокат сэр Эрнест Приттибой, ероша тугие черные завитки, покрывающие его крупную голову.

– Да, именно так, – согласился мистер Тодхантер.

– Но я вам верю, – объявил сэр Эрнест, тоном своим давая понять, что с этого момента историю следует считать правдивой.

Мистер Тодхантер учтиво поблагодарил его.

– Но что вы нам порекомендуете, сэр Эрнест? – озабоченно застрекотал мистер Читтервик. – Я понимаю, что это противоречит всем правилам, при нашем разговоре должен присутствовать адвокат. Это ведь консультация…

От правил сэр Эрнест отмахнулся.

– Следует тщательно продумать план действий, – веско заявил он.

– Да-да, – благодарно подтвердил мистер Читтервик, – я бы и сам предложил ровно то же.

Сэр Эрнест взглянул на мистера Тодхантера и усмехнулся. Человек он был ни в коей мере не высокопарный, но порой привычка вещать в зале суда волей-неволей давала о себе знать.

– Вы попали в чертовски затруднительное положение, друг мой.

– Верно, – признал мистер Тодхантер. – Это просто нелепость, до чего оказалось трудно убедить полицейских, что именно я совершил убийство.

– А вы попробуйте поставить себя на их место. Во-первых, мне случилось узнать, что в этом убийстве сознались уже человек восемь. Что ж удивляться тому, что полицейские полны скептицизма!

– Восемь? – эхом повторил мистер Читтервик. – Однако!.. Ах да, я понял. Она была знаменитость, это не могло не привлечь тех, кто помешан на желании погреться в лучах чужой славы.

– Вот именно. А во-вторых, ваш рассказ, по сути, не более убедителен, чем то, что рассказывают эти помешанные. Нет ни единого доказательства в вашу пользу. И очень жаль, что вы так импульсивно кинулись в Скотленд-Ярд, не посоветовавшись, как положено, с адвокатом. Любой юрист, имеющий отношение к уголовным процессам, с ходу бы предсказал вам, чем все закончится.

– Да, теперь я это понимаю. Наверное, я и сам подумывал о том, чтобы пойти к адвокату, хотя в последнее время память так часто меня подводит, что, право, не поручусь. Но в любом случае от моего собственного поверенного, как выяснилось впоследствии, толку никакого.

– Я сведу вас с надежным человеком. И вот что еще скажу: если вам когда-то везло в жизни, так это сегодня утром, когда вы наткнулись на меня в ходе вашей противозаконной экспедиции, поскольку я кое-что знаю об этом деле. Мы с погибшей соседи, и полицейские битых два месяца каждый день обивали мой порог. И конечно, они не считали нужным что-то от меня скрывать. Так вот могу сказать вам определенно: они не сомневаются в том, что настоящий убийца пойман.

– Но это же смехотворно! Я…

– Не так уж и смехотворно, с их точки зрения. Косвенные улики против бедняги Палмера выглядят так убедительно, как только могут выглядеть косвенные улики – а это означает железное обвинение. Не чугунное, чугун хрупкий, а из кованого железа.

– Однако же адвокаты Палмера настроены оптимистично, – вмешался мистер Читтервик.

– Да, в обвинении есть лазейки. Но мотив преступления налицо, возможности совершить его налицо, средства тоже… Кстати, расскажите-ка мне еще раз про револьверы.

– Да-да, – закивал мистер Читтервик. – И меня эта история с револьверами как-то… сбивает с толку.

– Дело в том, что подмена не состоялась, – пристыженно пробормотал мистер Тодхантер и еще раз поведал, как этот промах произошел.

Мистер Читтервик внес свой вклад в перечень промахов, рассказав, как мистер Тодхантер выбросил злополучную пулю.

– Но разве отсутствие пули не является недостающим звеном в цепи доказательств, обвиняющих Палмера? – спросил мистер Тодхантер. – Ведь без пули никак не докажешь, что мисс Норвуд убили именно из того револьвера, который принадлежал Палмеру.

– Да, несомненно, звена этого недостает, но оно пустяк по сравнению с той мощной уликой, которую обеспечила бы нам пуля, доказав, что выстрел определенно был не из его револьвера. – И сэр Эрнест снова приник к кружке пива, с которой не расставался на протяжении всей беседы. Перед мистером Читтервиком стояла такая же кружка, а мистеру Тодхантеру пришлось удовольствоваться стаканом лимонада.

Сэр Эрнест откинулся на спинку кресла. Все трое сидели в кабинете королевского адвоката, и увесистые тома законов на полках, протянувшихся вдоль всех четырех стен, казалось, неодобрительно морщатся при виде этого необычного совещания.

– Что ж, полагаю, мне понятны обстоятельства дела. Думаю, оно небезнадежно в любом случае, хотя полицейские, не являясь профессиональными психологами, вряд ли сочтут ваш мотив убедительным.

– Именно потому я привел ревность в качестве мотива убийства, – вставил мистер Тодхантер.

– Да, но поверить в это им будет еще трудней, – сверкнул глазом сэр Эрнест. – В самом деле жаль, что вы не обратились к юристу. Однако, как я уже сказал, я вашей истории верю, и мы еще поглядим, что тут можно сделать.

– Так вы нам поможете? – подскочил мистер Читтервик.

– Профессиональная этика не позволяет мне сидеть сложа руки и ждать, когда свершится несправедливость. А кроме того, – усмехнулся вдруг сэр Эрнест, – думаю, дельце выйдет чертовски интересное и поучительное. Что ж, давайте подумаем, как использовать внутреннюю информацию, которой я располагаю… Да! Известно ли вам, что по свидетельским показаниям у сада мисс Норвуд был причален ялик примерно в то время, когда слышали выстрел? Полиции так и не удалось выяснить, кто приплыл в лодке.

Мистер Читтервик кивнул:

– По радио передавали объявление с просьбой объявиться и помочь полиции.

– В самом деле? Да, припоминаю. Но никто не откликнулся. Это показалось мне странноватым.

– Тому могли быть причины, – глубокомысленно заметил мистер Читтервик.

– О да! – подмигнул ему сэр Эрнест. – Еще как могли. Но самое интересное тут то, что один из свидетелей показал, что ялик, когда он проплывал мимо него в лодке, был пуст.

– Да? – озадачился мистер Читтервик. – Но какое отношение это имеет к нашему делу?

– Может, и никакого. Но если предположить, что той ночью в саду был кто-то еще… Это был бы чрезвычайно ценный свидетель, не так ли?

– А, понятно. Да, действительно. Так вы считаете, что тот человек – или те люди высадились на берег?

– А с чего бы тогда ялик был пуст?

– Конечно, конечно, – согласился мистер Читтервик, словно досадуя на свою глупость. – Но как нам найти этих людей, если полиции это не удалось?

– Пока не знаю, – признался сэр Эрнест и обратился к мистеру Тодхантеру: – Скажите, а у вас тогда не было ощущения, что вы в саду не один?

– Нет, не было, – твердо ответил мистер Тодхантер. – Стояла почти полная темнота. А потом я, знаете, так сильно нервничал…

– Да, еще бы. Значит, этот вопрос оставим пока в стороне. Лучше расскажите-ка мне про те улики, что вы сейчас обнаружили, когда пробирались от переулка к саду мисс Норвуд, обследуя чужие сады. Думаю, нам следует пойти и убедиться в их присутствии вместе.

Не без гордости мистер Тодхантер и мистер Читтервик провели новообретенного союзника по переулку, показали ему царапину на заборе там, где через него перелез мистер Тодхантер; после чего, вторгаясь в чужие сады так же бесцеремонно, как давеча, продемонстрировали ему вмятину от каблука, сломанные ветки и все прочее. Но на этот раз они не остались во владениях сэра Эрнеста, а пробрались в сад мисс Норвуд. Дом ее, пояснил сэр Эрнест, еще никому не сдан, пустует; полиция свои дела уже завершила, так что они могут спокойно все осмотреть.

– Пожалуй, давайте взглянем на место преступления, – предложил сэр Эрнест, – хотя трудно сказать, что это может нам дать.

Мистер Тодхантер с удивлением огляделся. Он впервые видел эти места при дневном свете и был поражен тем, что от изгороди до перестроенного амбара – рукой подать, а той ночью в сумерках эти несколько шагов показались ему восхождением бесконечно долгим и мучительным.

Стоя на лужайке у самого берега, они окинули взглядом беседку-перголу на фундаменте старого амбара с ее серыми, потемневшими от непогоды колоннами и видом состаренности, от которой, пусть даже старина была настоящая, неуловимо веяло фальшью.

– А беседка не так просторна, как я думал, – пробормотал мистер Тодхантер. – В сумерках она казалась огромной.

– В темноте все кажется больше, чем оно есть, – заметил мистер Читтервик.

– Итак, пока что мы никуда не продвинулись, – заключил сэр Эрнест. – Какие будут предложения? Хорошо, давайте восстановим сцену убийства. Вот тут в беседке еще стоят садовые кресла. Где именно она сидела, Тодхантер?

По указаниям мистера Тодхантера, мизансцена была восстановлена так, как она сохранилась в его памяти. Затем сэр Эрнест Приттибой, который вошел во вкус и, похоже, развлекался от всей души, заставил мистера Тодхантера шаг за шагом проделать все то, что предшествовало убийству.

– Я подошел, если не ошибаюсь, отсюда, – преодолевая себя, начал мистер Тодхантер, которого эта комедия ужасала. – Подошел довольно близко, и…

– И что, она вас не видела? – перебил сэр Эрнест.

– Она ничем не показала, что видит меня, – сухо сказал мистер Тодхантер.

– Да? А потом?

– А потом я выстрелил.

– А она?

– Она вроде бы… нет… нет… этот выстрел был не первым. Он был… Господи милосердный! – Мистер Тодхантер хлопнул себя по лбу. – Кажется, я схожу с ума!

Мистер Читтервик, сопереживая, сочувственно поцокал языком.

Сэр Эрнест быстрее вник в ситуацию.

– Что случилось? – выкрикнул он, только что не подпрыгивая от нетерпения. – Думайте, вспоминайте! Говорите, первый выстрел? Значит, был второй?..

– Да, – в оцепенении проговорил мистер Тодхантер, – я стрелял дважды – но вспомнил об этом вот только сейчас.

4

– Но вы должны помнить, в какую сторону вы стреляли! – в отчаянии воскликнул сэр Эрнест.

– Вот в эту, – в десятый раз повторил мистер Тодхантер. – Надо полагать, я не очень меткий стрелок.

Сэр Эрнест застонал.

День был в разгаре. Утром, после того как на мистера Тодхантера снизошло откровение, они потратили полчаса на лихорадочный поиск первой пули, но ничего не нашли. Затем, несмотря на их вежливые протесты, сэр Эрнест зазвал спутников к себе пообедать и представил жене, которая нимало не удивилась появлению незнакомцев, и двум маленьким Приттибоям разного пола, проявившим полное к ним равнодушие. Теперь, подкрепясь ростбифом с хреном, яблочным пирогом и (это касалось мистера Читтервика) более чем недурным кларетом (для любителей подробностей такого рода сообщим, что это был «Понте-Кане» 1925 года, легкой выдержки, еще вполне пригодный, но на грани устаревания), они снова взялись за дело. Отвечая на просьбу как можно точнее установить свое местоположение, позу и направление выстрела, мистер Тодхантер постоял уже в полудюжине мест и не меньше дюжины раз пальнул из пальца.

– Меня не покидает ощущение, – наконец высказался мистер Читтервик, все еще не освоившийся в присутствии именитого и самоуверенного адвоката, – что эта отметина на кирпичном полу тут не случайно. Если пуля сюда ударила, а потом отскочила…

– Срикошетила, – поправил сэр Эрнест.

– Да, срикошетила, – с благодарностью принял поправку мистер Читтервик, – то она может оказаться буквально где угодно.

– Но, черт возьми, как он мог попасть в пол? – возразил сэр Эрнест. – Вы ведь не стали бы стрелять в пол, а, Тодхантер?

– Попасть я мог куда угодно, а в пол попасть – легче всего, – невесело усмехнулся мистер Тодхантер.

– Значит, вы неважный стрелок?

– Думаю, в Англии хуже меня нет.

Сэр Эрнест фыркнул и присоединился к мистеру Читтервику в поиске не самых вероятных, а самых невероятных мест, куда могла попасть пуля. Эта тактика почти сразу привела их к успеху. Не кто иной, как мистер Читтервик обнаружил бесформенный комочек свинца в поперечной балке на дальнем конце беседки, хотя, видя, как ликует довольный собой сэр Эрнст, можно было прийти к выводу, что находка принадлежит ему. Как бы то ни было, именно сэр Эрнест осторожно извлек пулю из дерева своим карманным ножом.

– Я – ваш свидетель, – объявил он, когда мистер Читтервик нерешительно осведомился, не лучше ли оставить столь важную улику на месте преступления. – Все в порядке. И потом, пуля нам нужна. Я не большой эксперт в баллистике, хотя об огнестрельном оружии кое-что знаю, а пулю нужно исследовать. Если выяснится, что ею выстрелили из вашего револьвера, Тодхантер, они у нас в руках.

Мистер Тодхантер с сомнением взглянул на сплющенный, бесформенный кусочек металла на ладони у сэра Эрнеста.

– Неужели эксперты смогут сказать, из какого револьвера вылетела эта штука? – спросил он.

– Ну, не знаю, – с неохотой признался сэр Эрнест, оптимизм которого слегка поиссяк. – Непохоже, чтобы тут остались какие-то следы. Тем и плохи эти свинцовые пули. Особенно если они отскакивают от пола. Вот была бы она из никеля… – Своим тоном он выражал неодобрение, что мистер Тодхантер воспользовался свинцовой пулей. Мало того, казалось, он советует мистеру Тодхантеру на следующий раз, когда тот будет готовиться к убийству, дабы не затруднять расследование, воспользоваться никелевой пулей. – Во всяком случае, – продолжал он, – надо надеяться на лучшее. Я знаю, кому мы ее отправим. Вместе с вашим револьвером, Тодхантер. Кстати, я бы и сам хотел взглянуть на него. Сейчас вызову машину.

– Машину? – растерянно повторил мистер Тодхантер.

– Мы ведь здесь закончили, не так ли? – удивился сэр Эрнест. – Ну так давайте поедем посмотрим на револьвер. Времени у нас слишком мало, чтобы транжирить его попусту.

Понукаемый сэром Эрнестом, мистер Тодхантер уже двадцать минут спустя отпирал свою парадную дверь. Чувствуя себя несколько принужденно, он пригласил своих спутников пройти наверх.

В спальне сэр Эрнест проявил интерес к комоду, из которого исчез браслет, а револьвер из рук хозяина взял с непринужденностью человека, привыкшего иметь дело с оружием. Мистер Тодхантер с интересом наблюдал, как адвокат преломляет ствол, принюхивается, вертит туда-сюда барабан…

– Сержант – болван, – наконец объявил он.

– Простите? – не понял мистер Тодхантер.

– Сержант сказал, что из этого револьвера никогда не стреляли, верно? Так вот, он ошибся. Из револьвера стреляли, и совсем недавно, но потом его тщательно вычистили.

– И я сказал ему то же самое, – не без облегчения сообщил мистер Тодхантер.

– Дело пошло! – просиял мистер Читтервик.

Глава 13

1

Мистер Читтервик рано радовался.

На следующий день было воскресенье, и предпринять почти ничего не удалось. Суд над Винсентом Палмером начинался в следующий четверг в Олд-Бейли. На то, чтобы доказать виновность мистера Тодхантера, оставалось только три будних дня. Всего ничего.

Эти три дня мистер Читтервик трудился как одержимый. Целый день он потратил, пытаясь напасть на след браслета, расспросил всех и каждого, кто, согласно миссис Гринхилл, побывал в доме мистера Тодхантера в его отсутствие. В каждом случае мистер Читтервик не только потерпел неудачу, но и удостоверился в том, что его собеседник не имеет отношения к воровству. Точно так же не смог он найти хоть одно свидетельство тому, что кто-то посторонний, проникнув в дом, присвоил браслет. Он снова провел прямые и перекрестные допросы миссис Гринхилл и Эди, невзирая на их слезы, протесты и негодующие угрозы уволиться. И ни на шаг он не приблизился к цели.

Кроме того, мистер Читтервик поместил во всех крупных газетах, в колонке личных объявлений, вопль души с просьбой откликнуться пассажира того ялика, который в роковой вечер был причален у сада мисс Норвуд. Никто на его призыв не ответил.

В довершение всего разочаровали и результаты баллистической экспертизы. Пуля оказалась так деформирована, что идентифицировать ее с определенностью оказалось невозможно, и самый оптимистичный вывод гласил, что она могла быть выпущена из револьвера мистера Тодхантера. Вслед за тем пулю передали в Скотленд-Ярд, и старший инспектор Морсби сообщил по секрету мистеру Читтервику, что в Скотленд-Ярде провели свою экспертизу и результаты ровно такие же. Как решающий аргумент в деле, пуля, на которую возлагалось столько надежд, оказалась никчемной.

Эти три дня был не менее занят и мистер Тодхантер. Поначалу мистер Читтервик хлопотал над ним, как наседка над цыпленком, опасаясь, что в спешке и суете мистер Тодхантер погубит все дело, доведя себя до преждевременного разрыва аневризмы, да и сэр Эрнест Приттибой вел себя как сторожевой пес, охраняющий драгоценного, но хрупкого здоровьем свидетеля. Когда же мистер Тодхантер взвыл от этой опеки и заявил, что в состоянии сам позаботиться о собственной аневризме, с него взяли слово, что он будет вести себя так спокойно и рассудительно, словно все идет как обычно, взамен же ему позволили одному разъезжать в такси и проводить какие считает нужным расспросы. Таким образом, мистер Тодхантер смог вновь повидаться с Фёрзом и узнал, что помощник комиссара, которого Фёрз так превозносил, выслушав дело, пренебрежительно от него отмахнулся. В Скотленд-Ярде считали, что двух мнений тут быть не может. Впрочем, мистер Тодхантер уже не проходил там как сумасшедший. О нем навели справки и приняли во внимание состояние его здоровья.

– И что же? – поторопил мистер Тодхантер, когда Фёрз сделал паузу.

– Общее мнение состоит в том, что, будучи другом семейства, вы пытаетесь спасти Палмера, поскольку знаете, что вам так и так осталось недолго.

– Черт бы их побрал! – Только усилием воли мистер Тодхантер сохранил спокойствие. – Что, и все доказательства, которые я собрал, не заслуживают внимания?

– Именно так.

– Но… но…

– Видите ли, – с нажимом сказал Фёрз, – в Скотленд-Ярде готовы поверить, что вы были в саду в тот вечер. Отчего бы в самом деле, считают они, вам не нанести визит мисс Норвуд? Сдается мне, они вбили себе в головы, что именно вам принадлежал тот пустой ялик. Но если вы и были в саду мисс Норвуд, считают они, то уже после того, как ее застрелили.

– Черт! – взорвался мистер Тодхантер. – Черт! Дьявол! Проклятие!

– Осторожней! – воззвал Фёрз. – Ради Бога, поберегите себя!

– Вы правы, – мрачно согласился мистер Тодхантер. – Будь я проклят, если умру раньше времени.

Помимо Фёрза, мистер Тодхантер еще раз встретился и переговорил с миссис Фарроуэй, причем изъяснялся с великой осторожностью, в основном обиняками и намеками. Фелисити была в театре, поэтому мистер Тодхантер опять ее не увидел; но, сказать по правде, он умышленно избегал этой встречи. То очень немногое, что он знал про актрис, внушало ему опасения, что Фелисити может оказаться склонна излишне драматизировать частную жизнь. Однако миссис Фарроуэй, не в пример тому, поразила его своим спокойствием. Держалась она так, словно находила не важным то, что все попытки мистера Тодхантера доказать свою виновность пока что потерпели фиаско и что ее зятя обвиняют в преступлении, которого он не совершал. Более того, миссис Фарроуэй зашла еще дальше, заявив, что, на ее взгляд, эта история пойдет Винсенту на пользу.

– А если его признают виновным? – спросил мистер Тодхантер.

– Этого не случится, – с полной в себе уверенностью улыбнулась миссис Фарроуэй.

Такой оптимизм весьма впечатлил мистера Тодхантера. Сам-то он считал суд прямой дорогой на виселицу, хотя и не мог сказать почему.

Лишь один вечер мистер Тодхантер выделил себе, чтобы немного развеяться. Пригласив сэра Эрнеста и леди Приттибой (мистер Читтервик был крайне занят), он посетил театр «Соверен», чтобы ознакомиться с пьесой и посмотреть, как играет Фелисити. К великому его негодованию оказалось, что свободных лож нет, лишь по счастливому стечению обстоятельств нашлось три места в партере: кто-то сдал билеты в самый последний момент. У мистера Тодхантера, который и не подумал загодя позвонить в театр и явился туда с гостями всего за пару минут до начала спектакля, сложилось впечатление, что отсутствие свободных лож есть следствие нераспорядительности, и в антракте он не преминул намекнуть на это мистеру Бадду. Мистер Бадд, однако, переполненный ликованием, поздравлениями и, надо признать, виски, вряд ли вслушивался в то, что там ему мямлил мистер Тодхантер.

Занавес закрылся в последний раз, и мистер Тодхантер счел необходимым извиниться перед своими гостями. Фелисити Фарроуэй играла хорошо, да, даже превосходно. Но пьеса, на взгляд мистера Тодхантера, была самая дрянная. Он искренне удивился, услышав, что его спутники с ним не согласны, и решил, что протестуют они из вежливости.

На следующее утро начался суд над Винсентом Палмером.

2

Судебное заседание началось с большой помпой. Предполагалось, что процесс продлится дней десять. Но на самом деле он закончился в восемь дней, с девятого по шестнадцатое декабря.

Защита с самого начала держалась уверенно. Обвинение, выдвинутое против подсудимого, было самого мрачного свойства, но, по общему ощущению, подвисало в воздухе. Обвинению недоставало улик. Даже тот факт, что из револьвера, принадлежащего Палмеру, недавно стреляли, не имел особого значения, поскольку не нашлось пули, чтобы подтвердить, что мисс Норвуд убита именно из этого оружия. Если бы пуля нашлась и удалось доказать, что она определенно вылетела не из револьвера Палмера, дело против него просто распалось бы (этот аргумент повторялся в прениях так часто, что порядком поднадоел мистеру Тодхантеру), но и при отсутствии таких конкретных улик в пользу защиты считалось, что и у обвинителей конкретных улик явно недостает.

Вопрос о том, должен или не должен предстать перед судом мистер Тодхантер, до последнего оставался нерешенным. Сам Палмер был категорически против. Зная, что невиновен, он не мог поверить в то, что ему и впрямь грозит обвинительный приговор, и не видел причин, по каким мистер Тодхантер ради него, Палмера, должен вдруг добровольно объявить себя убийцей. То есть, попросту говоря, мистер Палмер, который необъяснимым образом с первого взгляда невзлюбил мистера Тодхантера, заявил, что не желает принимать от него благодеяний, и вообще будь он проклят, если пойдет на это.

В целом адвокаты склонялись к тому же мнению. Было известно, что в полиции считали, что мистер Тодхантер подставляет себя ввиду идиотической степени альтруизма, и предвиделся непростой перекрестный допрос по этому поводу. Необходимо было учесть также тот эффект, который явление мистера Тодхантера может произвести на присяжных: те могли подумать, что положение защиты, видимо, крайне шатко, раз она предъявляет суду столь неправдоподобную историю. Ибо печальная правда состояла в том, что история мистера Тодхантера выглядела по-прежнему неправдоподобной, и менее убедительного свидетеля ей, чем мистер Тодхантер, надо было еще поискать. Более того, никто из адвокатов защиты не поверил в нее ни на минуту.

Следственно, в конце концов было решено, несмотря на неофициальные, но настоятельные советы сэра Эрнеста Приттибоя, не привлекать мистера Тодхантера к делу. В результате этот джентльмен, не вполне понимая, что он чувствует – досаду или облегчение, получил привилегированную возможность весь процесс просидеть в зале суда на скамье свидетелей.

Поначалу все шло гладко. Вступительная речь обвинителя отчетливо продемонстрировала всю слабость дела против Палмера, и генеральный прокурор, который лично вел дело, с такой очевидностью придерживался самых умеренных выражений, что из этого следовал только один вывод: он и сам не слишком убежден в виновности обвиняемого. Вплоть до того, как привели к присяге последнего свидетеля, перевес определенно был в сторону подсудимого.

А потом все пошло не туда. Сам Палмер оказался на редкость антипатичным свидетелем: грубым, высокомерным и упрямым. Мрачность, с которой он признал, что соперничал с собственным тестем за благосклонность покойной, презрение, с которым он отзывался о мисс Норвуд, явная перемена в отношении к ней (он говорил так, словно вспоминать о ней ему отвратительно), внезапные вспышки ярости в ответ на некоторые, особенно щекотливые вопросы, – все это с неизбежностью оттолкнуло присяжных.

К примеру, его спросили, почему поначалу он отрицал, что в тот роковой вечер посетил Ричмонд. Эта ложь, как было известно мистеру Тодхантеру и его сторонникам, произвела чрезвычайно неблагоприятное впечатление на полицию, ибо показания Палмера касательно того, что известный вечер он провел дома, подтвердила его жена. Только неопровержимые свидетельства, указывающие на то, что он находился в доме мисс Норвуд, принудили Палмера отказаться от своей лжи и признать, что так оно и было; а жена, объяснил он, подтвердила его алиби по его настоятельной просьбе. В глазах полиции такое положение дел выглядело как сговор и служило подавляющим доказательством вины Палмера.

Вызвать в суд миссис Палмер, чтобы она дала показания относительно своего участия в этом сговоре, было нельзя, поскольку это равнялось бы принуждению свидетельствовать против мужа, а обвинения в пособничестве ей не предъявили. Самого Палмера, однако, допросили по этому вопросу весьма жестко и настоятельно; и он признался, что дал ложные показания касательно своего визита в Ричмонд прежде всего ради жены, желая избавить ее от лишних страданий, поскольку ей, знавшей о его увлечении мисс Норвуд, и без того было несладко. А кроме того, дескать, когда его при первом допросе спросили, где же он тогда был, если не в Ричмонде, Палмер, потеряв голову, ответил, что провел вечер дома, не сообразив, что таким образом втягивает в дело жену, которой придется либо поддержать, либо опровергнуть его показания.

Мистер Тодхантер, выслушав это объяснение, отнесся к нему скептически. Он ведь сам тогда специально спросил Палмера, готова ли жена подтвердить его слова, и Палмер ответил утвердительно. Очевидно, они все-таки сговорились между собой, сделав это в отрезок времени, разделявший два прихода Палмера к миссис Фарроуэй; и если бы не показания прислуги мисс Норвуд, и муж, и жена настаивали бы на своей версии. Выглядело это не очень красиво.

Еще более сложным оказался вопрос о том, зачем это Палмер с раннего утра, едва узнав об убийстве, понес свой револьвер в квартиру свояченицы. Что это было – порыв невинного человека, который боится, что его неправедно обвинят, или лихорадочные метания убийцы? Палмер угрюмо ответил, что, конечно, первое: опасаясь, что кто-то слышал его ссору с убитой, он подумал, что будет лишним, если в его доме обнаружится револьвер. На настойчивые расспросы, как вышло так, что, судя по состоянию револьвера, из него недавно стреляли, Палмер самым вздорным образом заявил, что такого не может быть. Его защитники потребовали отдать оружие на повторную экспертизу, чтобы прояснить эти разногласия, но дурное впечатление у присяжных уже сложилось, и Палмер не делал ничего, чтобы его улучшить.

В довершение всего судья по причине, известной только ему, держался крайне враждебно и, когда подводил итоги процесса – перед тем как присяжным удалиться на совещание, – строжайшим образом придерживался фактов, но между слов отчетливо дал понять, что он на самом деле обо всем этом думает. Более того, он указал, как ему и следовало, на досадное отсутствие на процессе Фарроуэя, чьи показания ввиду его затянувшегося нездоровья пришлось под присягой взять в письменной форме. А вот наличествуй Фарроуэй во плоти, сказал судья, он мог бы прояснить несколько туманных моментов. Но поскольку он на процессе не появился, присяжные должны по поводу этих моментов сформировать свое мнение самостоятельно. Подтекст этой речи был очевиден всем: по мнению судьи, при перекрестном допросе показания Фарроуэя определенно были бы не в пользу подсудимого, и его отсутствие является следствием семейного сговора с целью спасти Палмера.

Присяжные заседали почти пять часов, и эти пять часов стали самыми долгими в жизни мистера Тодхантера. Когда ж наконец они вернулись в зал, вряд ли там был хоть один человек, который не готов был услышать вердикт: «Виновен». Так оно и произошло.

– Что ж нам теперь делать, черт побери? – пронзительно вскрикнул мистер Тодхантер, когда они с сэром Эрнестом Приттибоем в хвосте толпы покидали зал.

– Тихо, тихо! – утешил его сэр Эрнест. – Мы предъявим ваши показания. Я знаю, они не правы. Вот увидите. Все будет хорошо. Его не казнят.

3

Министр внутренних дел, похоже, с сэром Эрнестом не согласился.

В положенный срок была рассмотрена апелляционная жалоба Палмера, поданная на том основании, что приговор вынесен вопреки совокупности доказательств по делу. Ее отклонили, с соблюдением всех формальных требований, трое сведущих в праве судей.

Вслед за тем древним и величественным слогом составили исковое заявление, в котором говорилось, что Лоуренс Баттерфилд Тодхантер сознался в том, что на нем лежит ответственность за смерть вышеупомянутой Джин Норвуд, и готов за свое деяние подвергнуться всем необходимым допросам, наказаниям и взысканиям, ввиду какового факта, а также ввиду серьезных сомнений, которые оный факт бросает на виновность осужденного Винсента Палмера, податель сего смиренно ходатайствует перед министром внутренних дел об отсрочке исполнения приговора до окончания расследования, которое служащие королевского судебного ведомства проведут по фактам, изложенным в заявлении вышеупомянутого Лоуренса Баттерфилда Тодхантера (податели сего документа очень хорошо знали, что казнь, если отсрочка приговора дарована, никогда не приводится в исполнение). На все это министр резко ответил, что осужденный Винсент Палмер должным образом приговорен судом присяжных, которые в состоянии здраво оценивать факты, что он консультировался по этому делу с высокоученым судьей, который председательствовал на процессе, и с высокоучеными судьями, которые рассматривали апелляцию, поэтому причин вмешиваться в решение присяжных министр не видит.

Это известие мистеру Тодхантеру сообщили с такими обходными маневрами и с такой заботой, что ушло битых два часа, прежде чем он понял, что министр внутренних дел считает его сознательным и в общем-то несерьезным лжецом.

– Хорошо, – отозвался мистер Тодхантер с похвальной сдержанностью. – В тот день, когда казнят Палмера, я застрелюсь на ступенях министерства.

– Да ну? А давайте-ка сообщим об этом в газеты! – с энтузиазмом вскричал сэр Эрнест Приттибой. – Ничто не идет так на пользу делу, как огласка, которой придано верное направление!

Сэр Эрнест был верен своему слову. На следующее утро на первых полосах всех популярных газет появились броские заголовки, посвященные угрозе самоубийства, в то время как более солидные издания с известным пренебрежением отозвались на нее заметкой на одной из последних полос. Мистер Тодхантер с любопытством отметил, что популярная пресса с готовностью поддержала его, тогда как другие газеты, хотя и склонные полагать, что это как раз тот случай, когда министр внутренних дел мог бы использовать свое право на милосердие, не выражали сомнений в виновности приговоренного.

Броские заголовки не помогли. Министр был человек сухой, юрист до мозга костей, в голове одни судебные прецеденты, и шумиха в прессе лишь ожесточила его, укрепив в стремлении действовать по букве закона, как бы ни относилось к этому общественное мнение. Будь по его, Винсент Палмер уже болтался бы на виселице.

– Мы еще спасем его, клянусь вам! – кипел сэр Эрнест. – Да если бы во главе министерства стоял настоящий мужчина, а не этот тюк древних пергаментов, перевязанный красной лентой! Не повезло! Хуже министра за сто лет еще не было. Но мы не сдались. Есть еще старина Пауэлл-Хэнкок.

Мистер Читтервик, просветлев, кивнул. Мистер Тодхантер выразил лицом скепсис. Сэр Артур Пауэлл-Хэнкок был еще одной «веревочкой» сэра Эрнеста.

Мистера Тодхантера прямо-таки поражало то доверие, с каким сэр Эрнест Приттибой относился к своим «веревочкам». Сэр Эрнест, по всей видимости, человек вполне целеустремленный и деятельный, казалось, играл в игру, по правилам которой никому не полагалось делать что-то самому. Полагалось обратиться за помощью к кому-то другому, и чем более окольным путем, тем лучше. Эту игру сам сэр Эрнест называл «дернуть за веревочку». Старина Такой-то может «дернуть за веревочку» адвоката по делам Короны, старина Сякой-то учился вместе с генеральным прокурором, а старина Этакий знаком с двоюродной сестрой жены министра внутренних дел и как таковой тоже может быть не без пользы. Действовать следует, опираясь на мнения знакомых, а не вникая в обстоятельства дела. Сэр Эрнест и сам был лично знаком со всеми важными чинами, притом довольно близко, но вроде бы свято верил в то, что на точку зрения министра, справедливо ли казнить невиновного, скорее повлияет реплика престарелой тетушки непременного секретаря, оброненная за чаепитием в Бейсуотере, нежели профессиональная дискуссия, проведенная в тиши министерского кабинета. Еще более поражало мистера Тодхантера то, что адвокаты, да и вообще все, кто знал, как система работает, не просто разделяли эти взгляды, но и считали, что по-другому и быть не может.

Мистер Читтервик, с которым мистер Тодхантер обсуждал этот феномен, нашел, что в целом так выражает себя попытка противостоять инертной массе бездушного бюрократизма, которая губит любые преобразования и даже элементарные проявления гуманизма.

Сэр Артур Пауэлл-Хэнкок был парламентской «веревочкой» сэра Эрнеста. Изумление мистера Тодхантера усилилось, когда выяснилось, что казнь Винсента Палмера трактуется как вопрос политический. Те парламентарии, что поддерживали правительство, в целом стояли за министра и казнь Палмера, оппозиционеры же, признав историю мистера Тодхантера заслуживающей доверия или по меньшей мере расследования, обвиняли правительство в гонениях, отказе в правосудии и даже, пожалуй, продажности, тогда как газета «Хроника дня» глубокомысленно пыталась подвести базу под то, что гражданская война, как раз бушующая в Испании, – прямой результат злокозненного умысла правительства повесить невинного человека.

Сэр Артур Пауэлл-Хэнкок, хотя и был сторонником правительства, почти умудрился поднять вопрос о казни на заседании палаты общин. (Мистер Тодхантер пришел к умозаключению, что, по всему судя, это должно было расположить в пользу сэра Артура некоторых участников спора касательно отмены платного проезда через какой-то мост, расположенный на его избирательном участке, что на первый взгляд к делу отношения не имело, однако сэр Эрнест возлагал на этот мост большие надежды.)

За четыре дня до того, как Винсенту Палмеру было назначено умереть, сэр Артур сдался наконец перед доводами в пользу платного переезда и официально заявил о своем намерении поднять для обсуждения внеочередной вопрос, или как это там еще в парламентах называется. Мистер Тодхантер на этот счет пребывал в состоянии неопределенности.

Он вообще в течение двух последних недель не выходил из этого состояния. У него окончательно отняли инициативу. Ему, главному действующему лицу, полагалось играть свою роль, а его оттеснили в кулисы. Сэр Эрнест Приттибой говорил от его имени, действовал от его имени, волновался за него и только что не ел за него. По существу, сэр Эрнест настоятельно советовал мистеру Тодхантеру улечься в постель и не вставать, ибо остаться в живых – это единственное, чем он может помочь делу. В тот день, на который сэр Артур запланировал свое выступление в парламенте, мистер Тодхантер последовал этому совету, предварительно съездив в Мейда-Вейл, чтобы в последний раз переговорить с миссис Фарроуэй, на внешней невозмутимости которой уже стали сказываться напряжение и усталость. Он еще раз попросил миссис Фарроуэй ничего не предпринимать, не отвечать ни на какие вопросы и ни во что не вмешиваться до шести утра того дня, когда предстояло умереть Винсенту Палмеру. А вот после этого часа можно будет делать все, что заблагорассудится, с ноткой отчаяния заключил мистер Тодхантер.

4

Отчет о заседании палаты общин мистеру Тодхантеру в тот же вечер доставили прямо в постель мистер Читтервик, присутствовавший там лично, и неутомимый сэр Эрнест Приттибой, который забросил свои дела и процессы и день за днем все больше скандализировал своих коллег.

Сэр Артур Пауэлл-Хэнкок встал с места, чтобы поднять вопрос о казни Палмера, когда в палате шло вялое обсуждение деятельности комитета по поставкам. Выслушав его, парламентарии разделились приблизительно на пять групп. Были среди них те, кто считал вопрос политическим и находил разумным нежелание министра в него вмешиваться; были и более косные, исповедующие непогрешимость суда присяжных. На противоположной стороне, поддерживающей сэра Артура Пауэлл-Хэнкока, находились, во-первых, те немногие, кто поверил в историю мистера Тодхантера, во-вторых, записные оппозиционеры и, наконец, довольно многочисленная группировка, которая в виновности Палмера усомнилась всерьез и сочла, что не будет большого вреда в том, чтобы спасти жизнь приговоренному ради того, чтобы расследовать вновь открывшиеся обстоятельства, пусть даже Палмеру придется сидеть в тюрьме до конца своих дней. Именно на этой группировке зиждился основной расчет сэра Эрнеста, и именно ее прирастания добивался он всеми доступными ему средствами.

Однако ни закулисное красноречие сэр Эрнеста, ни пламенные статьи в прессе как за, так и против Палмера не смогли пробудить энтузиазма ни с одной, ни и с другой стороны, – и довольно скучная речь сэра Артура также не преуспела в этом. Прения, затянувшись, переросли в отвлеченную дискуссию, участники которой уже забыли, что на карту поставлена человеческая жизнь. Поразительным образом больше всех Палмеру поспособствовал сам министр внутренних дел, в речах которого проявилось до того вопиющее отсутствие человечности и хотя бы намека на сердечную теплоту, что от него отвернулись даже некоторые из его сторонников.

Несмотря на это малое преимущество, мнение большинства все-таки склонялось не в пользу Палмера, и тогда сэр Эрнест выложил свой козырь. Козырь был неожиданным, о его существовании не подозревал даже сэр Артур Пауэлл-Хэнкок, да и сэр Эрнест не выложил бы его, если б не видел, что ситуация складывается определенно не в его пользу. Тут-то посыльный и передал сэру Артуру записку, которую тот несколько минут озадаченно изучал, а потом принялся ловить взгляд председательствующего. Поймав же его, сэр Артур поднялся и объявил:

– Я только что получил записку. Ее смысл не вполне ясен, но, насколько могу судить… хм… возбужден гражданский иск против мистера… хм… Лоуренса Тодхантера. Да, гражданский иск по обвинению в убийстве. Мои друзья-юристы наверняка лучше меня понимают, что сие значит. Но если против этого джентльмена возбуждено дело об убийстве – том самом убийстве, виновным в котором уже признали Винсента Палмера, – думаю, я вряд ли ошибся, предположив, что члены палаты согласятся с тем, что следует отсрочить казнь Палмера по меньшей мере до завершения разбирательства процесса над мистером Тодхантером… это ведь будет процесс? – надеюсь, я не слишком напутал в терминологии…

Сугубое замешательство, в которое впал сэр Артур, избавило его от произнесения тех банальностей, которые последовали бы в обычном порядке, и вопрос тут же поставили на голосование, показавшее, что у сторонников отсрочки казни Винсента Палмера имеется небольшой перевес: они победили ста двадцатью шестью голосами против ста семи.

– О Господи! – ахнул мистер Тодхантер и съел виноградинку.

Глава 14

1

Мистер Тодхантер оказался в самом водовороте событий. Его поведение обсуждалось в парламенте, его именем назывались судебные прецеденты, и к тому ж он попал в эпицентр небывалого судебно-юридического кризиса. И странное, тоскливое ощущение бессилия поглотило его, когда он обнаружил, что даже находясь в средоточии всей этой значимой и неоднозначно воспринимаемой активности, он способен влиять на нее не более чем на ход Луны, огибающей Землю: он был всего лишь неподвижной осью вращения – и лучше постели места ему не нашлось.

Идея пустить в ход частное обвинение в убийстве была, вероятно, самым блестящим озарением во всей блестящей карьере сэра Эрнеста. Такая юридическая уловка, вообще говоря, имела свои прецеденты, но только гений сумел бы сообразить, что механизм воскрешения этого курьеза гражданского права по сию пору пребывает в полной исправности.

В двух словах суть заключалась в следующем: хотя по всем уголовным делам обвинителем почти неизменно именовалась верховная власть, теоретически действительно владеющая такой прерогативой, на практике обвинителем в делах по мелким правонарушениям почти всегда выступало частное лицо, которому был нанесен ущерб, действующее, само собой, совместно с полицией.

– Но в нашем случае, друг мой, – жизнерадостно вещал сэр Эрнест, – полиция не только не захочет помочь, она, дай ей волю, будет всячески нам препятствовать! Почему? Да потому, что у них есть уже свой кандидат на виселицу, и если они примутся помогать искать другого, то окажутся в глупом положении. Не говоря уж о том, что они по-прежнему твердо убеждены, что уже поймали убийцу.

– Но ведь у нас совсем не мелкое правонарушение! – заметил мистер Тодхантер, который любил продвигаться к ясности шаг за шагом.

– Вы правы, не мелкое. Кстати, а вы заметили, какие мы, юристы, ловкие бестии? Опираясь на силу обычая и прочие уловки, в случаях мелких преступлений мы потихоньку переложили бремя обвинения на плечи самих потерпевших. Это избавило власти от массы хлопот. Между прочим, такая практика присуща только английской юриспруденции. Кто б еще догадался!

– Да, но убийство все-таки никак не мелкое преступление! – твердил свое мистер Тодхантер.

– Так и есть, но если частное обвинение допустимо в процессах по мелким преступлениям, то, значит, допустимо и по серьезным, хотя, конечно, это чрезвычайно редко делается в условиях, когда уклоняются от действий сами представители власти. Видите ли, частного обвинителя ноги кормят, и лишь очень немногие из нас способны не дать преступнику уйти безнаказанным, если за то, чтобы упечь его за решетку, придется выкладывать свои кровные.

– Но вы сказали, – терпеливо напомнил мистер Тодхантер, – что в таких делах обвинителем выступает потерпевшая сторона. В случае убийства это невозможно, не так ли? Потерпевший не может выступить обвинителем, ведь он мертв.

– О, обвинитель не обязательно потерпевший, – бойко отозвался сэр Эрнест. – Слышали выражение «истец за всех»? Это частное лицо, которое представляет обвинение в делах как по тяжким, так и по мелким преступлениям, в которых оно само ущерба не понесло.

– Значит, и у меня будет «истец за всех»? – сообразил мистер Тодхантер.

– Ни в коем случае. «Истец за всех» представляет обвинение, имея в виду получить некую выгоду: пеню или штраф, предписанный за то правонарушение, о каком речь, или же солидный от него куш, а также и по другим причинам, никогда, впрочем, не бескорыстным, – а, к примеру, чтобы изобличить своих сообщников.

– Как же тогда будет называться та личность, которая предъявит обвинение мне? – в отчаянии возопил мистер Тодхантер.

– Обвинитель, – просто сказал сэр Эрнест. – По сути дела, он узурпирует функции государства, и прежде чем ему это позволят, он будет вынужден взять несколько барьеров.

– Барьеров?!

– Да. Большое жюри придется убедить в необходимости утвердить обвинительный акт, магистрат – в том, что вас нужно предать суду, и вообще одному Богу известно, сколько еще препон воздвигнут на нашем пути недружественно настроенные инстанции.

– Однако же нелегко приходится человеку, который стремится попасть на виселицу! – посетовал мистер Тодхантер.

– Еще бы! – со всей сердечностью признал сэр Эрнест. – А не то чувствительные натуры вроде вас каждый день в восемь утра по всей стране выстраивались бы в очередь к тюремным воротам.

2

Столь запутанная ситуация естественным образом повлекла за собой множество дискуссий, обсуждений и консультаций.

Мистеру Тодхантеру такое положение дел в общем-то нравилось. Он чувствовал себя значительным человеком, и по душе пришелся ему новый поверенный, которого подыскал сэр Эрнест, – моложавый мужчина по фамилии Фуллер, внешне настолько же не похожий на традиционные представления о поверенном, насколько сам мистер Тодхантер им соответствовал. У Фуллера была копна светлых волос, которую он время от времени расчесывал своей пятерней, а то и, если положение этого требовало, двумя пятернями; костюм его был вечно помят, а характер столь нетерпелив и восторжен, что когда распалялся, а это случалось часто, то тараторил так, что слова слипались и ничего было не разобрать.

Однако в праве он был сведущ первостатейно и немалые свои познания предоставил в полное распоряжение мистера Тодхантера, присовокупив к ним пламенный энтузиазм по отношению к столь увлекательному юридическому казусу. В сущности, мистер Фуллер взялся за дело с таким рвением, что порой мистер Тодхантер поеживался при мысли, что все силы этого человека брошены на то, чтобы благополучно отправить своего клиента, пусть и теоретически говоря, на виселицу.

Что до личности того, которому предстояло выполнить роль обвинителя, то, взявшись обдумывать свой выбор, мистер Тодхантер воистину испытал озарение. Он понял, что только один человек способен сыграть эту роль – Фёрз. Деятельный сэр Эрнест, услышав об этом, вмиг подхватился, помчался в штаб-квартиру Лиги умеренных и там, не сходя с места, изложил Фёрзу суть дела. Тот был только рад помочь. Идея сама по себе отвечала своеобразному чувству юмора Фёрза, которому доставляло удовольствие натянуть нос законодателям, используя провалы в законах.

Затем встал вопрос о финансах. Все издержки по судебному процессу над самим собой должен был оплачивать, разумеется, сам мистер Тодхантер, и внушительные суммы, еженедельно поступающие на его счет из театра «Соверен», были предназначены исключительно для этой цели, о чем мистер Тодхантер предусмотрительно известил матушку основной добытчицы этих средств, Фелисити Фарроуэй.

Надо сказать, денег требовалось немало. Сэру Эрнесту Приттибою естественным образом было поручено вести дело – вернее, он препоручил его себе сам, – так что тут вопрос о гонораре не стоял, но имелись еще помощники, адвокаты, свидетели и сотни прочих дыр, в которые проваливались, не успев поступить в кассу, деньги мистера Тодхантера. Ибо речь шла не об одном судебном процессе. Сначала требовалось еще пройти слушание в магистратном суде, где, как и в последующих инстанциях, мистеру Тодхантеру, буде судьи соблаговолят признать его виновным, полагалось оплачивать услуги не только своего обвинителя, но и защиты, оборонявшей его от этого обвинителя.

В самом деле ситуация становилась абсурдной чем дальше, тем больше. В тот момент сэра Эрнеста Приттибоя больше волновало то, что магистратный суд не примет иск мистера Тодхантера против него самого, чем вероятность оправдательного приговора со стороны присяжных. Поэтому сэр Эрнест и мистер Фуллер решили вопреки, разумеется, мистеру Тодхантеру, что когда дело дойдет до суда, ему следует заявить, что он невиновен.

– Но я виновен! – подал голос с постели мистер Тодхантер. – Зачем утверждать, что это не так? Меня, чего доброго, оправдают!

– Да вас скорей оправдают, если будете настаивать, что виновны, – возразил сэр Эрнест. – Разве не понятно, что, приняв на себя вину, вы зарубите процесс на корню! Вы даже не сможете вызвать своих свидетелей, уж какие они у вас есть. А я не смогу метать в вас громы и молнии, чтобы бестолковые присяжные убедились в вашей вине. Они вас выслушают, посмеются и до конца дней засадят в лечебницу для душевнобольных, а Палмер останется в своей камере. Таково мое мнение.

– Но как я могу заявлять, что я невиновен? – спросил сбитый с толку мистер Тодхантер.

– Вы заявите, что в преднамеренном убийстве вы невиновны, а виновны в неумышленном, – бойко объяснил сэр Эрнест. – Заявите, что, собираясь к Джин Норвуд, захватили с собой револьвер, чтобы пригрозить ей, и пригрозили, но в волнении и по неопытности в обращении с оружием нечаянно выстрелили, и она погибла. Разве дело было не так?

– Боже мой, нет! – с отвращением выговорил мистер Тодхантер. – Я же с самого начала намеревался…

– Разве дело было не так? – во всю мощь хорошо поставленного голоса прогремел сэр Эрнест.

– Ладно, ладно, – скис мистер Тодхантер. – Так оно все и было.

– Ну вот, – удовлетворенно выдохнул сэр Эрнест.

– Только не вздумайте на этом основании меня оправдать! – грозно предупредил мистер Тодхантер.

– Не забывайте, дорогой мой, что я выступаю от обвинения, – заявил сэр Эрнест. – Я жажду вашей крови – и упьюсь ею.

– Тогда кто же будет защищать меня?

– В самом деле! – откликнулся сэр Эрнест. – Об этом надо подумать!

– Как насчет Джеймисона? – предложил Фуллер. – У него хватит ума, чтобы разыграть спектакль, но не настолько, чтобы оправдать нашего друга.

– Да, Джеймисон подойдет, – согласился сэр Эрнест.

– Подойдет? – уныло переспросил мистер Тодхантер.

3

Происходящее в самом деле угнетало его. Мистер Тодхантер всегда с трудом ухватывал детали, а процесс мало-помалу обрастал таким количеством сложных подробностей, что поневоле впадешь в отчаяние.

Например, Фёрз, который иногда принимал участие в этих совещаниях, тот, разумеется, давал поручения своим адвокатам, которые также были «в игре», и сэру Эрнесту, строго говоря, надлежало прислушиваться к указаниям этих адвокатов, в то время как мистер Тодхантер, постоянно консультирующийся с юристом, которому предстояло его обвинять, ни разу даже не встречался с юристом, которому предстояло его защищать от нападок этого обвинителя, каковые нападки сам мистер Тодхантер был всячески намерен поддерживать. От всего этого у него в голове была каша.

Пресса также пребывала в недоумении. Сэра Эрнеста Приттибоя в газетах обычно именовали представителем интересов мистера Тодхантера, как – неофициально – и было на самом деле, тогда как официально дело обстояло ровно наоборот, а мистер Тодхантер выступал одновременно главным свидетелем и обвинения, и защиты, и это соответствовало действительному положению вещей, если не де-юре, то де-факто. Некоторые из изданий поздравомыслящее, заботясь о читателе, время от времени пытались разгадать эту головоломку, описывая ситуацию в тоне холодном и отчужденном; менее здравомыслящие, не вникая в подробности, продолжали действовать на руку мистеру Тодхантеру, создавая вокруг него такую шумиху, что сэр Эрнест только довольно пофыркивал.

– Это не может не произвести впечатление на присяжных, – торжествовал он. – Никак не может! Они поймут, что им некуда деться, и вынесут вам обвинительный приговор. Вот увидите!

Тем временем подготовка к суду методически продвигалась вперед. Расспрашивали свидетелей, которые могли подтвердить эту невероятную историю с самого ее начала, которым мистер Тодхантер назначил тот небольшой ужин, на который созвал, как казалось теперь, призраков из далекого, далекого прошлого. К счастью, он советовался тогда с таким множеством народу, подробно обсуждая теоретическую возможность убийства, что не было недостатка в людях, которые могли подтвердить, что идея убийства уже тогда присутствовала в сознании мистера Тодхантера, а мистер Читтервик и Фёрз могли засвидетельствовать это более основательно. Таким образом, покуда все шло неплохо, и при поддержке столь многих свидетелей, считая и тех, кто без раздумий готов был заявить под присягой, что мистер Тодхантер «с детства был чудаком», ожидалось, что даже эта невероятная история приобретет в умах присяжных необходимую достоверность – хотя бы в силу того, что будет повторена раз за разом.

Недостаток вещественных доказательств, вот говоря о чем все скорбно покачивали головами, ибо приходилось признать, что по неблагоприятному стечению обстоятельств доказательства вины мистера Тодхантера определенно выглядят далеко не столь убедительно, как Винсента Палмера.

– Браслет! – стенал мистер Фуллер и только что не раздирал грудь ногтями.

Этот браслет с самого начала не давал ему покоя. Под руководством мистера Читтервика разыскания возобновились, по старому следу прошлись еще раз, но только по старому, потому что новых идей, где искать, не нашлось. Никаких результатов поиск не дал, но мистер Фуллер, единственный из них четверых, не сдавался.

– С браслетом мы точно выиграем, – повторял он, – а без него – не ручаюсь.

– Есть еще вторая пуля, – напоминал ему кто-нибудь.

– Которая доказывает, что мистер Тодхантер знал о ее существовании. Но не более. Полицейские просто ответят, что в тот вечер в саду он услышал два выстрела и, зная, что найдена только одна пуля, предположил, что нужно искать вторую. Вот и все.

И мистер Тодхантер, который находкой второй пули весьма гордился, снова сникал.

4

Исчезновение браслета, однако ж, отнюдь не выказало себя обстоятельством непреодолимой силы. Ибо в назначенный срок мистер Тодхантер покинул свою спальню и предстал перед магистратным судом, а в другой срок, гораздо позднее и после многих перед оным судом появлений, в ходе которых он чувствовал себя решительно лишним, обнаружил, что его делу назначено судебное разбирательство – каковое решение решительно сбитый с толку магистратный суд принял скорее всего затем, чтобы на всякий случай подстраховаться.

Всякое появление в зале суда вызывало у мистера Тодхантера чрезвычайную неприязнь. На входе и выходе его неизменно окружала толпа, шумно его приветствовавшая, – за какие заслуги, было выше его разумения, разве что за убийство идола, ноги которого оказались вроде как бы из глины. Его фотографировали, зарисовывали и упоминали в заголовках; предпринимались самые решительные попытки взять у него интервью или вырвать хотя бы слово из почти фанатично сжатых губ. Короче говоря, будь мистер Тодхантер дамой с титулом на продажу, такая реклама опьянила бы его безумным восторгом, однако ему, приверженцу старомодных взглядов, она внушала лишь отвращение.

Сэр Эрнест, ничего не оставляя на волю случая, бросил все свои прецеденты и сам присутствовал на заседаниях магистратного суда. Мистер Джеймисон, напротив, этого не сделал (в самом деле мистер Тодхантер уже усомнился, существует ли он в природе), и того, кто сидел на скамье подсудимых, пока что не узника и вряд ли узником станет, защищал взволнованный молодой адвокат, потерпевший поражение, на которое все и рассчитывали.

С мрачной любезностью мистер Тодхантер поблагодарил магистрат за то, что его приговорили, и вернулся в свою постель.

На этот раз власть, могущественная и безликая, даже не попыталась вставлять палки в колеса. Полицейские, казалось, скрестили руки на груди и в смирении и холодной отстраненности ждали исхода. Они не стали арестовывать мистера Тодхантера ни по обвинению в пособничестве и соучастии, ни даже по обвинению в преступных намерениях; не стали они и препятствовать ему выставлять себя на посмешище. Полиция послала в суд своего официального представителя, и тот ни разу не вмешался в процесс.

Сэр Эрнест ликовал.

– Конечно, им пришлось пойти на это после заседания в палате, – твердил он, забыв обо всех опасениях, терзавших его минувший месяц, – но с магистратными судьями надо держать ухо востро. Строптивая это публика, и чем старше они, тем строптивей.

Он наполнил свой бокал и поднял тост за мистера Тодхантера, состав суда и их общее дело.

– Стало быть, вы считаете, что с Большим жюри все пройдет так же гладко? – спросил мистер Тодхантер, лежа в постели, в которую, как непослушного ребенка, его отослали сразу после суда, ибо время его истекало, а потерять его (и он сам это понимал) – значило проиграть процесс века.

– С Большим жюри? О да, думаю, да. Присяжные вряд ли откажутся рассматривать это дело. Вся страна с нетерпением ждет этого процесса. Если его отменить, чего доброго, революция грянет!

– О, если бы у нас был браслет! – простонал мистер Фуллер, запустив обе пятерни в свою гриву.

– Кажется, на этот счет у меня появилась одна мыслишка, – скромно подал голос мистер Читтервик, сидевший по другую сторону от постели.

Мистер Фуллер подскочил на своем стуле с таким пылом, что мистер Читтервик даже отпрянул, словно опасаясь, что молодой человек схватит его в объятия.

5

Да был ли он, этот браслет?

Этот вопрос, казалось угнетенному сознанием своей вины мистеру Тодхантеру, с самого начала маячил в уме каждого. Не то чтобы ему было в чем винить себя, – нет, он-то прекрасно знал, что браслет был на самом деле. Он просто не мог не терзать себя, поскольку полагал, что сомнения насчет браслета непременно должны были испытывать другие и испытывали, но по доброте своей никогда не высказывали вслух.

Вот и в голосе мистера Читтервика не звучало ни малейшего намека ни на какие сомнения, но они все же мерещились чересчур чувствительному мистеру Тодхантеру, когда мистер Читтервик принялся излагать суть своей идеи.

– Как вам известно, – начал он, – мы уже перебрали все возможности, и я убежден: никто из тех, кого мы опрашивали, не имеет отношения к пропаже браслета. Это касается и превосходных горничных нашего друга. Но несколько дней назад я столкнулся с Эди на лестнице и заметил, что она заплакана. Более того, она продолжает плакать и посейчас. – Мистер Читтервик умолк и лучезарно улыбнулся присутствующим.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил сэр Эрнест.

– О, прошу прощения! Понимаете, мне вдруг стало ясно, отчего она плачет! – И мистер Читтервик засиял снова.

– И отчего же? – вопросил сэр Эрнест.

– Ну, точно сказать не могу…

– Так о чем мы сейчас говорим, черт побери?

– Это была просто догадка, понимаете? – смутившись, кинулся объяснять мистер Читтервик. – Помните расхожее выражение, которое употребляют, когда с мужчиной случается что-то из ряда вон? «Cherchez la femme»? Вот мне и пришло в голову… если плачет девушка, вполне уместно сказать: «Cherchez l’homme»! То есть «ищите мужчину»!

– Да понимаю я по-французски, – заметил ему сэр Эрнест.

– О, прошу прощения! Это я из-за своего выговора, – порозовел мистер Читтервик. – Я опасался, что вы… Опасался, что я… что выговор мой не вполне соответствует тому, к которому вы привыкли…

– Так что там насчет «homme»? – перебил сэр Эрнест.

– Ну, имеется вероятность, – робея, пояснил мистер Читтервик, – что если такой homme… то есть мужчина существует и ведет себя так, что Эди часто плачет (если принять, что плачет она именно из-за мужчины), то тогда… – тут мистер Читтервик совсем сник под саркастическим взглядом сэра Эрнеста, – в общем, не исключено, что этот мужчина ведет себя не очень порядочно, а отсюда следует…

Если сэр Эрнест соображал туго, то мистер Фуллер ловил прямо-таки на лету. Он вскочил на ноги и хлопнул мистера Читтервика по плечу со всем возможным энтузиазмом.

– А что, надо попробовать! – воскликнул он. – Ей-богу, надо!

– Что попробовать? – осведомился сэр Эрнест.

Без промедления нажав на звонок, мистер Фуллер объяснил что, причем выражался в основном односложно.

– Подумаешь! – фыркнул сэр Эрнест, явно досадуя на свою недогадливость и соответственно на догадливость мистера Читтервика. – Девушки плачут не только из-за мужчин, верно?

– Право, не знаю, – смутился мистер Читтервик: он и в самом деле не знал.

– Можно, я сам с ней поговорю? – спросил мистер Фуллер, когда на лестнице послышались тяжелые шаги экономки. Не успели ему ответить, как миссис Гринхилл вошла, и, взяв дело в свои руки, он обратился к ней почти отеческим тоном: – Присядьте, миссис Гринхилл. Мы хотим задать вам еще несколько вопросов, хотя я думаю, вы от них, наверное, уже устали.

– Всячески готова помочь, сэр, в такое-то нелегкое время, – хмуро отозвалась миссис Гринхилл.

– Уверен, уверен в этом. Но на этот раз – ничего серьезного. Просто поговорим об Эди и ее молодом человеке. Как его… вечно я забываю его имя…

– Алфи, сэр. Алфи Брюэр.

– Ах да, Алфи Брюэр! Ну разумеется! Кажется, они подумывают пожениться?

– Эди-то подумывает, да, сэр, – мрачно кивнула миссис Гринхилл. – А вот Алфи… Один Бог знает, о чем он думает… хотя есть у меня кое-какие соображения на этот счет.

Мистер Фуллер энергично покивал:

– Именно. Точно. Как раз об этом я и хотел поговорить с вами – от имени мистера Тодхантера, разумеется. Видите ли, он очень беспокоится за Эди, а вы ведь знаете, как вредно ему волноваться. Но как же не волноваться, когда он слышит от нас, что бедная девушка постоянно в слезах!

– Эди не следует плакать в рабочее время, – с осуждением уронила миссис Гринхилл.

– Ну, девичьи слезы такое дело! Да, так вот Алфи… он ведь, кажется, из тех, от кого следует ждать беды?

– В беду он покуда не попадал, – с некоторым сомнением отозвалась миссис Гринхилл. Даже мистер Тодхантер понял, о какой беде идет речь – о неладах с законом.

– Да, но кто знает, что будет дальше? Такой парень, как он, легко может сбиться с пути! Особенно если живет в таком районе, верно?

– Я вечно твержу Эди, что зря это она разменивается, встречаясь с парнем со Смитсон-стрит, – кивнула миссис Гринхилл.

– Вот именно. А его родители, они…

– О, Алфи живет не с родителями, сэр. Они оба умерли. Он снимает комнату у семейства по фамилии Сдатч.

– Весьма уместное имя, – улыбнулся мистер Фуллер. – Да. Ну так и часто Алфи бывал здесь, когда мистер Тодхантер путешествовал за границей?

– Нет, сэр, ни в коем случае, сэр! Я его не одобряю и сразу сказала, что не позволю ему бывать здесь! Если Эди угодно ронять себя, встречаясь с субъектом такого рода, – что ж, пусть встречается где угодно, но не под крышей дома, за который я отвечаю… – Тут миссис Гринхилл вдруг широко раскрыла глаза. – А, так это из-за браслета, сэр!

– Верно, – кивнул мистер Фуллер, – из-за браслета.

– Нет, сэр, не думаю, что Алфи пошел на это. По крайней мере я на это надеюсь, ради Эди. Но мне известно, что как раз тогда у него было туго с деньгами. Эди одолжила ему все свои сбережения. Одолжила! Да с таким же успехом она могла бросить их в реку! Я ей так и сказала. И все-таки я надеюсь, что такой дурости Алфи не сделал. А Эди пусть будет урок, это уж точно. Как говорится, чем раньше, тем лучше.

– Значит, насколько вам известно, миссис Гринхилл, – перейдя на более официальный тон, подвел черту мистер Фуллер, – этот человек никогда не бывал в доме?

– Насколько мне известно – нет… но Эди могла приводить его, когда меня не было… С нее станется. Хитрить, знаете ли, стала, с тех пор как связалась с ним, с этим Алфи Брюэром…

– Так я и думал. – Мистер Фуллер повернулся к сэру Эрнесту. – Нам известно, что в ломбард браслет пока не сдавали, да и в скупку краденого, я думаю, тоже еще не отнесли: слишком известная, слишком опасная вещица. Если этот тип ее выкрал, браслет еще у него. Значит, можно съездить к нему и… – Он засомневался и умолк.

– Нет! – всполошился мистер Тодхантер. – Позвоните в Скотленд-Ярд, пусть полицейские получат ордер на обыск и сами туда поедут. Иначе они опять не поверят, что браслет был у меня. Поделом им, пусть сами его найдут.

Предложение было одобрено, мистер Фуллер ушел звонить в полицию.

Сэр Эрнест грозно нахмурился, глядя на миссис Гринхилл, которая очень прямо сидела на самом краешке стула.

– Девчонке ни слова, ясно?

– Разумеется, сэр, – встрепенулась миссис Гринхилл. – Надеюсь, я умею себя вести.

– Я тоже на это надеюсь, – отозвался сэр Эрнест.

6

Ровно четыре часа спустя раздался звонок из Скотленд-Ярда, и самым вежливым образом им сообщили, что пропавший браслет обнаружен в каминной трубе в комнате Альфреда Брюэра и что мистера Тодхантера благодарят за ценную информацию.

– Благодарите Читтервика, – ведомый долгом, буркнул сэр Эрнест, и мистер Читтервик просиял.

– Вот теперь у нас есть доказательства! – ликовал мистер Фуллер.

– Гм! Неплохо бы еще разузнать что-то о той пустой лодке, – пробормотал неблагодарный сэр Эрнест.

7

Заслуживает упоминания лишь еще один инцидент, имевший место до начала суда над мистером Тодхантером.

За два дня перед этим его навестила Фелисити Фарроуэй, устроив в высшей степени тягостную сцену.

Без труда проникнув в спальню, она обвинила мистера Тодхантера, поначалу темпераментно, а потом все более и более истерично, в том, что он жертвует себя на алтарь дружбы. Она придерживалась того мнения, что мистер Тодхантер никогда не стрелял в мисс Норвуд и сам знает, что не совершал ничего подобного, что он очерняет себя в глазах всего мира из чистого благородства, которого она, мисс Фелисити Фарроуэй, вынести не в силах и выносить не намерена.

Мистер Тодхантер, сам найдя эту сцену совершенно невыносимой, отвечал поначалу мягко, а потом с нарастающим раздражением под стать ее истерическому тону.

Когда мисс Фарроуэй договорилась до заявления, что если мистер Тодхантер, чтобы спасти ее близких, возьмет вину на себя, она сделает признание тоже и, более того, принудит мистера Палмера признаться во всем, в чем только можно, и скорее всего спровоцирует этим повальную оргию альтруистических исповедей, – тогда уже крик в спальне мистера Тодхантера достиг таких степеней, что миссис Гринхилл в испуге призвала мистера Фуллера и тот живо выставил мисс Фарроуэй из дома.

Мистер Тодхантер с облегчением вытер лоб.

– Женщины – порождение дьявола, – заявил он с непоколебимой убежденностью, ибо всерьез опасался, что с мисс Фарроуэй станется исполнить эти безумные угрозы.

Однако мистер Читтервик все уладил. Узнав о случившемся, он в тот же вечер побывал у мисс Фарроуэй в гримерной, где, чувствуя себя ужасно не на своем месте, сумел ее образумить.

Более никаких препятствий не встало на пути, избранном мистером Тодхантером.

Часть IV, журналистская

Место действия – суд

Глава 15

1

Солнечным мартовским утром в Олд-Бейли, центральном уголовном суде Лондона, начался гражданский процесс над мистером Лоуренсом Тодхантером, обвиняемым в убийстве Джин Норвуд. Сам мистер Тодхантер с интересом наблюдал за происходящим.

Возле зала номер четыре, в котором назначено было протекать процессу, мистер Тодхантер впервые обменялся рукопожатием со своим адвокатом, мистером Джеймисоном – рослым, жилистым мужчиной в парике, на вид ему тесноватом, с меланхоличным выражением лица. Он оглядел мистера Тодхантера и уныло заметил с явным шотландским акцентом:

– Чрезвычайно странное дело.

Сэр Эрнест, который, как и прежде, служил мистеру Тодхантеру чичероне, провел его в зал, указал ему на скамью подсудимых и представил тем светилам права, которые жаждали этой чести. Не оставалось сомнений, что мистер Тодхантер является здесь главным действующим лицом. Его встречал оживленный шепот; представители прессы, сплетничающие за отведенными им столами рядом с судейским помостом, все как один подвергли его пристальному осмотру; официальные лица, забыв о своем достоинстве, неприлично глазели. Обычная попытка вырвать у мистера Тодхантера досудебное заявление для прессы сорвалась, поскольку сэр Эрнест добродушно, но с большим мастерством держал репортеров на расстоянии.

Все это, на взгляд мистера Тодхантера, выглядело весьма непринужденно, пока он стоял со своей свитой юристов, обсуждая погоду.

Тут вдруг сэр Эрнест спохватился, хлопнул себя по лбу и заботливо, словно опытная сиделка, усадил мистера Тодхантера на свидетельскую скамью.

– Но я превосходно себя чувствую, – запротестовал мистер Тодхантер, который в самом деле чувствовал себя куда лучше, чем все последнее время, может быть, потому, что наконец покинул постель и мог начать действовать.

– Дружище, – внушительно отозвался сэр Эрнест, – моя задача – сделать так, чтоб вы дожили до конца процесса, и я ее выполню. Джеймисон, как только он начнет давать показания, попросите разрешения усадить его, ладно? Вы, конечно, слышали, в каком состоянии его здоровье?

Мистер Джеймисон согласился попросить, чтобы клиенту позволили сесть, тоном своим выразив сомнение в том, что эта просьба будет уважена.

Зал суда наполнился гулом голосов. Мистер Тодхантер, взглянув вверх, заметил над балконными перилами ряд голов, вытянутых, чтобы его увидеть, вытаращенные глаза и рты, приоткрытые, как у рыбин. Он поспешно отвел взгляд.

Постепенно зал заполнялся. Мистеру Тодхантеру указали на видного французского юриста и не менее видного американского судью. Очевидно, дело его имело не только национальный, но и международный резонанс. С не меньшим удивлением мистер Тодхантер заметил в зале несколько вызывающе одетых дам, которые глазели на него и перешептывались, демонстрируя то отсутствие манер, которое до оснований потрясло его старомодные представления о дамах и их поведении на публике. С некоторым отвращением он осведомился у сэра Эрнеста, кто бы это мог быть.

– Шлюхи, – не церемонясь, объяснил тот.

– Но зачем они здесь?

– Да чтобы поглазеть на вас, дружище, и развлечься задешево.

– Но как их сюда пустили?

– Ну, об этом лучше справиться у лорд-мэра и судебных исполнителей. Они…

– Тс-с! – перебил его Фуллер. – Идут!

Где-то вроде бы за помостом раздалось три громких стука, и все поспешно поднялись, в том числе и мистер Тодхантер. Через боковую дверь, в которую, собственно, и стучали, в зал вошла небольшая процессия. Первым шагал лорд-мэр, осанистый и статный в своей мантии и цепи, потом три олдермена, судебные исполнители с помощниками, и, наконец, показалась крохотная, как у карлика, иссохшая фигурка самого судьи, который славился тем, что никогда не шутил и не ронял лишнего слова.

Вошедшие расселись за столом, лорд-мэр засиял своей цепью ровно по центру. Тонким голоском судья пригласил французского юриста и американского судью занять два свободных трона. Теперь все места на помосте были заняты.

– Ступайте же, – прошептал сэр Эрнест мистеру Тодхантеру.

– Куда? – тупо спросил тот.

– На скамью подсудимых.

С таким лицом, что лучше бы ему провалиться сквозь землю, мистер Тодхантер направился к загородке, в которой полагается сидеть подсудимому. Полицейский вежливо придержал для него дверцу. Надзирателей внутри загородки не было – мистер Тодхантер под арестом не числился. В пространстве ограды чувствуя себя потерянным и одиноким, мистер Тодхантер сместился к барьеру, вцепился в него, как утопающий, и, моргая, уставился на судью. Положение его было самое дурацкое, и он не мог не чувствовать недовольства.

Тут до него дошло, что кто-то торопливо и монотонно что-то зачитывает.

– Если кто-нибудь может известить милордов королевских судей или королевского прокурора, выступающих по этому делу, возбужденному его королевским величеством против обвиняемого, находящегося на скамье подсудимых, об изменах, убийствах, тяжких преступлениях и неблаговидных поступках, совершенных данным обвиняемым, пусть они выйдут вперед и будут выслушаны, ибо обвиняемый находится на скамье подсудимых в ожидании оправдательного приговора. И все те, кто призван обвинением и защитой дать показания против подсудимого или в его пользу, пусть они выйдут вперед и дадут свои показания или откажутся от своих показаний. Боже, храни короля.

Сразу после этого откуда-то из-за помоста выскочил неизвестный в парике и мантии и обратился непосредственно к мистеру Тодхантеру:

– Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, вы обвиняетесь в том, что двадцать восьмого сентября минувшего года убили Этель Мэй Бинс. Виновны вы или невиновны?

– Простите? – растерялся мистер Тодхантер.

Какая Этель Мэй Бинс? Никакой Этель Мэй Бинс он не убивал! Но потом он припомнил, словно во сне, что ведь ему называли настоящее имя Джин Норвуд… да, наверное, как раз оно и было – Этель Мэй Бинс…

– Да, виновен, – в замешательстве отозвался он, заметил выражение ужаса на обширном лице сэра Эрнеста, где с избытком хватало места для всех выражений. Это зрелище потрясло его. – То есть, – спохватился мистер Тодхантер, пытаясь собраться с мыслями, – нет, невиновен.

– Вы заявляете, что невиновны? – четко переспросил секретарь суда.

– В убийстве невиновен, – повторил мистер Тодхантер, пытаясь произносить слова так же четко. Вцепившись в барьер, он чувствовал на себе все взгляды, все острее осознавал, что начал хуже некуда, и дикая мысль мелькнула в его голове: еще, чего доброго, оправдают, но признают помешанным!

Мистер Джеймисон меж тем, не слишком надеясь на удачу, выполнял наказ сэра Эрнста.

– Ваша честь, я ходатайствую от имени обвиняемого. Состояние его здоровья внушает серьезные опасения. Будет ли ему позволено сесть до того, как приведут к присяге присяжных?

Его честь склонил свою дряхлую голову.

– Разумеется.

Мистер Джеймисон изобразил лицом удивление.

Дружелюбного вида полицейский придвинул к мистеру Тодхантеру стул, и тот с благодарностью сел. Происходящее все еще казалось ему нереальным, как театральная постановка. С тем же ощущением сна он следил за тем, как приносят присягу присяжные.

Отводов присяжным не было. Судьбу мистера Тодхантера предстояло решить десяти мужчинам и двум женщинам. С вполне естественным интересом пристально посмотрев на них, мистер Тодхантер заметил вдруг, что все они стараются не встретиться с ним взглядом. Порозовев, он отвернулся и перевел глаза на юркого, оживленного судебного секретаря. Он не привык к тому, чтобы люди избегали его взгляда.

Судебный секретарь обратился к присяжным:

– Господа присяжные заседатели, подсудимый Лоуренс Баттерфилд Тодхантер обвиняется в убийстве Этель Мэй Бинс, совершенном двадцать восьмого сентября прошлого года. Он заявил о своей невиновности. Вам предстоит выслушать показания свидетелей и решить, виновен он или нет.

Присяжные выглядели самым торжественным образом.

«Мог бы обойтись и без Баттерфилда», – кисло подумал мистер Тодхантер, который терпеть не мог свое второе имя и последние двадцать лет успешно скрывал его.

Тут неспешно поднялся сэр Эрнест Приттибой, совсем по-домашнему, чем несколько удивил мистера Тодхантера, завернувшись в свою мантию, как в банное полотенце, и заговорил благодушно и непринужденно:

– Возьму на себя смелость обратить внимание его чести и господ присяжных, что дело это не совсем обычное. Как нам известно, другой человек уже приговорен по обвинению в совершении этого преступления и теперь находится в тюрьме в ожидании казни; казнь же отложена до окончания данного судебного процесса. Само по себе это обстоятельство уже довольно-таки необычно. Мало того, необычность его усугубляется тем, что это частное обвинение. Поручение вести дело поступило ко мне не от представителей власти, а от частного лица, а именно мистера Фёрза.

Мотивы, побудившие мистера Фёрза к возбуждению этого практически беспрецедентного дела, суть мотивы порядка самого высшего и затрагивают интересы всего общества. Как вы услышите от него самого, он оказался в совершенно особом положении – в положении, не оставившем у него сомнений, что смерть мисс Бинс является делом рук мистера Тодхантера, а не Винсента Палмера, который уже приговорен к смерти за это преступление. Вам станут ясны причины убежденности мистера Фёрза, и не в последнюю очередь – то, что за несколько недель до преступления мистер Тодхантер в приватной беседе сообщил мистеру Фёрзу о своем намерении совершить убийство. В то время он еще не выбрал жертву и, по сути дела, советовался с мистером Фёрзом по этому поводу.

Таким образом убежденный в том, что обвинительный приговор по этому делу вынесен невиновному, мистер Фёрз счел необходимым возбудить новые слушания, дабы исправить вопиющую, по его мнению, ошибку правосудия, и возбудил их, сразу скажу, с полного согласия и одобрения самого мистера Тодхантера, который так же и даже более того заинтересован в том, чтобы исправить несправедливость. Замечу, что с момента совершения своего преступного деяния, в котором он полностью сознался, мистер Тодхантер ведет себя в соответствии со всеми нормами нравственности и приличия. И считаю своей обязанностью, – торжественно заявил сэр Эрнест, – обязанностью неприятной, но неизбежной, подчеркнуть, что надлежащие органы власти – не стану изъясняться намеками, я говорю о служащих полиции и представителях закона, к которым мистер Тодхантер обратился с признанием, едва услышав об аресте Винсента Палмера, – не придали никакого значения его рассказу.

Я не ставлю под сомнение их мотивы, – продолжал сэр Эрнест. – Ни на мгновение не допускаю, что поразительную исповедь мистера Тодхантера они отказались принять во внимание потому, что уже арестовали одного подозреваемого с явным намерением его приговорить, и не желали публично признаваться в своей ошибке. Ни на мгновение не допускаю я, что такое возможно. Допускаю, что на такой гнусный – иного слова не подберешь – поступок, возможно, способна любая полиция, но только не наша. Нет, я считаю, что полицейские были уверены в том, что арестовали виновного и что мистер Тодхантер лезет не в свое дело и не вполне за себя отвечает. Но мистер Тодхантер не мог с этим смириться, поскольку на карту поставлена человеческая жизнь. Не могли отступить и те, кто был осведомлен об истинном положении дел. Вот почему эти слушания дела возбуждены столь необычным способом, и на скамье подсудимых сидит свободный человек, а не арестованный. Если ему вздумается, он волен выйти из зала суда и исчезнуть, поскольку, несмотря на обвинение в убийстве, предъявленное ему, представители власти по-прежнему бездействуют. Они отказались подписать ордер на его арест. Господа присяжные, мой долг – доказать вам, что эти представители власти ошиблись, а мистер Фёрз поступил правильно.

Ваша честь, – со всей внушительностью обратился сэр Эрнест к судье, – я должен просить вас о снисхождении. Среди представителей нашей профессии не принято самим давать показания по делу, в разбирательстве которого они участвуют. Но на мой взгляд, случай настолько примечателен, что личные показания будут только уместны, и с разрешения вашей чести я хотел бы обрисовать в двух словах мое положение. Ваша честь, господа присяжные, я буду краток. Мне, как члену коллегии адвокатов, многажды представлявшему в процессах интересы Короны, не пристало лично участвовать в столь серьезном деле, когда действия представителей власти способны подвергнуться резкой критике как с моей стороны, так и со стороны моего ученого друга, и я в полной мере осознаю свою ответственность.

Повторюсь: в полной мере осознаю. С этим делом несколько недель назад меня свел случай: я стал невольным свидетелем находок, подтверждающих виновность подсудимого. В свое время вы об этом еще услышите, когда станете очевидцами беспрецедентного зрелища, и сам адвокат будет свидетельствовать против подсудимого. Случай и впрямь из ряда вон выходящий, но отнюдь не невозможный, и в деле, имеющем такое количество уникальных особенностей, такое непрофессиональное на первый взгляд поведение можно приветствовать с сочувствием и одобрением. Поскольку должен сказать, что события и находки, случайным свидетелем которых я стал, твердо убедили меня в невиновности человека, уже приговоренного по этому крайне огорчительному делу, а последующие события эту мою уверенность окончательно подтвердили. Поэтому я и предстал перед вами сегодня добровольно и даже охотно – чтобы послужить не просто человеку, а правосудию. Ваша честь, господа присяжные, надеюсь, вы простите мне это отступление, которое я счел своим долгом сделать как для вас, так и для самого себя.

Теперь же позвольте последовательно изложить вам события, которые, по моему убеждению, привели к смерти Этель Мэй Бинс. Четырнадцатого июня прошлого года мистер Тодхантер побывал у своего врача…

И сэр Эрнест коротко обрисовал действия мистера Тодхантера с того момента, как тот узнал, что его дни если не сочтены, то уже переданы в ведение верховного счетовода, начиная со званого ужина, на котором он получил роковой, хоть и в неведении данный совет, и вплоть до того момента, как сегодняшним утром он добровольно уселся на скамью подсудимых.

Речь в целом вызвала искреннее восхищение мистера Тодхантера. У него даже мелькнула сардоническая мысль – а не описать ли свои ощущения в статейке для «Лондонского обозрения»? Времени написать ее до казни у него будет в избытке – конечно, если его вообще признают виновным.

Движимый истинно исследовательским духом, он шепотом попросил служителя дать ему бумагу и карандаш и, когда их принесли, торжественно записал: «Вступительная речь Э.П. со стороны обвинения оказалась более емкой, краткой и содержательной, чем я надеялся, и я выслушал ее с большим удовлетворением. Его доводы звучат весьма убедительно. Я думаю, шанс у нас есть».

2

До обеденного перерыва суд успел допросить только одного, но крайне важного свидетеля – Феррерса.

Показания Феррерса распределялись по двум пунктам: во-первых, застольный разговор во время пресловутого ужина, а во-вторых, личные отношения с мистером Тодхантером в пределах «Лондонского обозрения». Учтивый и сдержанный, как всегда, Феррерс прекрасно помнил тот ужин. Он подтвердил, что мистер Тодхантер и впрямь довольно настойчиво расспрашивал своих гостей, какую пользу может принести людям человек, узнавший от своего врача, что ему недолго осталось, – и отчетливо помнил, что в итоге присутствующие почти единодушно высказались в пользу убийства.

– Значит, когда подсудимый в завуалированной форме попросил вашего совета, вы порекомендовали ему убийство? – нахмурился явно шокированный сэр Эрнест.

– Боюсь, мы не приняли эту дискуссию всерьез, – с легкой улыбкой пояснил Феррерс. – Иначе наш совет был бы иным.

– Но по существу дела он оказался именно таким?

– Если вы настаиваете на такой формулировке – да.

– Настаиваю.

– В таком случае, – любезно отозвался Феррерс, – не стану вам перечить.

– Но вы не ожидали, что подсудимый последует вашему совету?

– Такое нам и в голову не приходило.

– Зная подсудимого, вы удивились бы, что он все-таки сделал то, что сделал?

Феррерс задумался.

– Пожалуй, нет.

Тут сэр Эрнест приготовился выложить свой второй козырь.

– Вы хорошо знаете подсудимого?

– Думаю, достаточно хорошо.

– Под вашим руководством он продолжительное время сотрудничал с редакцией известного издания?

– На протяжении нескольких лет он регулярно участвовал в публикациях «Лондонского обозрения», где я редакторствую, – объяснил Феррерс, не упустив случая лишний раз прорекламировать свой журнал.

– И в течение этих лет у вас было немало возможностей наблюдать его вблизи не только как сотрудника, но и как частного человека?

– Разумеется.

Сэр Эрнест принялся дотошно уточнять, когда и в каких обстоятельствах Феррерс имел случай видеть мистера Тодхантера и разговаривать с ним как на службе, так и в неслужебное время.

– И за эти годы у вас составилось впечатление, что подсудимый вполне отдает себе отчет в своих поступках?

– Безусловно.

– Вы никогда не замечали за ним никаких странностей?

– В широком смысле слова – никогда.

– Что вы имеете в виду? – вскинулся сэр Эрнест.

– То, что у него имелись свои причуды, как и полагается любому старому холостяку.

– Ну кто ж из нас без причуд! Но если не считать некоторой эксцентричности, всем нам свойственной в малых дозах, вы никогда не замечали в его поведении ничего необычного, что могло бы навести вас на мысль о том, что он психически неадекватен?

– Тодхантер всегда производил на меня впечатление самого здравомыслящего человека в моем кругу, – отчеканил Феррерс с учтивым поклоном в сторону скамьи подсудимых.

– Благодарю вас, – сказал сэр Эрнест и сел на свое место.

С той же учтивостью и охотой Феррерс принялся отвечать на вопросы мистера Джеймисона.

– Мистер Феррерс, – начал последний, – вы редактор?

– Да, редактор.

– Следовательно, вам приходится много читать, причем не только художественную, но и научную литературу?

– Да.

– Надо полагать, самые разные книги. Не приходилось ли вам, к примеру, по долгу службы читать книги по психологии?

– Приходилось, и очень много.

– В том числе и по криминальной психологии?

– Да.

– Можно ли сказать, что благодаря этому вы хорошо начитаны в современной психологии, в том числе криминальной?

– Я не эксперт, – возразил Феррерс так энергично, что все в зале сразу сочли его экспертом, – но некоторыми знаниями в этой области – да, располагаю.

– Встречались ли вам в процессе такого чтения описания случаев, когда некто убеждает себя в насущной необходимости совершить определенный поступок, который требует значительного присутствия сил и духа, успешно завершает все приготовления – и вдруг в самый последний момент сдается и отказывается от своих намерений?

– Такое явление весьма распространено, – с компетентным видом кивнул Феррерс.

– И такой человек способен убедить себя, что он готов убить кого-то, по его мнению, отвратительного, купить для этого револьвер, даже явиться к выбранной жертве в полной уверенности, что сейчас убьет ее, а в последний момент спасовать и всего лишь угрожающе помахать револьвером?

– Отчего ж нет?

– То есть вы согласны, что такое возможно?

– О да.

– Так что если бы в таких обстоятельствах револьвер выстрелил случайно, вследствие того, что человек не умеет обращаться с огнестрельным оружием, как бы вы, с вашим уровнем представлений о криминальной психологии, расценили такое убийство: как умышленное или непредумышленное?

– Непредумышленное.

– Спасибо, мистер Феррерс, – заключил мистер Джеймисон с видом человека, который получил больше, чем рассчитывал. – Это проливает свет на наш случай. Вот вы только что заявили судье и присяжным, что считаете подсудимого самым здравомыслящим среди ваших знакомых. Вы сделали этот вывод на основании своих познаний в психологии?

– Познания в психологии, которыми я обладаю, – неторопливо проговорил Феррерс, – на мой взгляд, способствовали такому выводу.

– Вот именно. И вы по-прежнему придерживаетесь этого мнения?

– Да.

– Вернемся теперь к той воображаемой личности, о которой мы только что говорили, мистер Феррерс, человеку, который убедил себя, что ему нужно убить кого-то. С этой целью он купил револьвер и даже явился с ним к избранной жертве, но в конце концов так и не сделал намеренного выстрела. Вы сочли бы такого человека вполне здравомыслящим и нормальным?

– На основании единственно этих фактов, – осторожно ответил Феррерс, – нельзя сделать вывод, что человек, о котором идет речь, не в своем уме.

– Не могли бы вы пояснить свой ответ судье и присяжным?

– В данном случае можно говорить лишь о человеке, у которого сдали нервы, – мягко объяснил Феррерс, обращаясь к судье. – На мой взгляд, ни один из перечисленных фактов не указывает на отклонение от нормы. У нас у всех, бывает, сдают нервы. Но разумеется, в этих вопросах я не специалист.

– Так, – сказал судья. – Мистер Джеймисон, я должен задать вам вопрос. Мне не вполне ясно, куда вы клоните со своим перекрестным допросом. Правильно ли я понимаю, что ваша цель – доказать, что подсудимый не отвечал за свои действия?

– Нет, милорд, – возразил мистер Джеймисон с таким пылом, что акцент его вдвое усилился. – Со всем уважением должен заявить, что я преследовал цель прямо противоположную. В мои намерения входит самым почтительным образом доказать, что мой клиент за свои действия отвечал полностью.

– Стало быть, по этому вопросу между сторонами нет расхождений, поскольку сэр Эрнест придерживается того же мнения. Не понимаю, зачем вам понадобилось трудиться.

– По той причине, милорд, что, на мой взгляд, этот вопрос может всплыть в дальнейшем, – загадочно произнес мистер Джеймисон, – и что не исключены попытки усомниться в способности моего клиента судить здраво. Поэтому я стремлюсь к тому, чтобы в этом зале прозвучали показания лиц, близко знающих подсудимого, и чтобы у присяжных была возможность ознакомиться с мнением тех, кто в состоянии авторитетно высказаться по этому поводу.

– Продолжайте, – снисходительно бросил судья.

Однако мистер Джеймисон уже высказал что хотел, еще в первых своих вопросах толково наметив линию защиты, и Феррерсу позволили покинуть свидетельскую трибуну, что он и сделал, не забыв попрощаться с судьей учтивым поклоном.

3

– Но каков старина Джейми, а? Я от него даже не ожидал, – с нескрываемым восхищением объявил сэр Эрнест. – Чертовски толковый ход, вся эта болтовня про нервы, которые сдали в последний момент, и потому – убийство по неосторожности. Умно, право слово, умно!

Втроем они обедали в ресторанчике на Флит-стрит, поскольку в Олд-Бейли в отличие от Дома правосудия не было местечка, где адвокаты и свидетели могли бы утолить голод. Прочим обедающим определенно льстило соседство с такой знаменитостью, как мистер Тодхантер, они поедали его глазами и еду свою подносили ко рту машинально, повинуясь инстинкту.

Мистер Тодхантер, который к тому времени уже более-менее привык к бесцеремонному любопытству толпы, согласился, что мистер Джеймисон избрал удачную линию защиты.

– Ох и ловко он первым сделал выпад насчет того, что вы не в своем уме, – заметил сэр Эрнест между двумя кусками пирога с почками.

– Да, – согласился мистер Тодхантер и вздохнул.

Дело в том, что к этой фазе тяжкого своего испытания он относился с опаской. Чтобы прояснить вопрос отныне и во веки веков, решено было позволить представителю полиции подвергнуть его перекрестному допросу, а потом обратиться к присяжным. Таким образом версия полиции, состоящая в том, что мистер Тодхантер невиновен и не имеет ни малейшего отношения к смерти мисс Этель Мэй Бинс, будет присяжным должным образом представлена и ими, как и полагается, рассмотрена. Однако мистер Тодхантер совсем не был уверен, что с честью выдержит допрос юриста враждебно настроенного, жаждущего доказать его невиновность. Подобно большинству людей, мистер Тодхантер не верил в себя как в свидетеля, вдобавок память его настолько ослабела, что он побаивался схватить подсунутую ему приманку и попасть на крючок, да так, что потом и не выпутаешься.

– А в целом – как вы оцениваете наше положение? – поинтересовался он и сделал глоток молока.

– Покуда что все неплохо, – с воодушевлением ответил сэр Эрнест. – Присяжные, судя по их виду, сбиты с толку, но мы направим их на путь истинный. Вот увидите.

4

Присяжные и впрямь были сбиты с толку.

И по мере того как свидетель за свидетелем, выходя давать показания, клятвенно утверждал, что мистер Тодхантер выказывал убийственные, пусть даже и несколько расплывчатые поначалу намерения, замешательство присяжных не рассеивалось, а усугублялось. Им казалось невероятным, что можно задумать злодеяние, основываясь на чистом альтруизме, на благо человечеству убить малознакомого человека.

Однако даже присяжным уже становилось ясно, что мистер Тодхантер определенно вынашивал подобные планы. Все, кто присутствовал на памятном ужине, подтвердили показания Феррерса (за исключением мистера Читтервика, чей звездный час еще не настал), а затем пришел черед свидетельствовать избранным сотрудникам «Объединенной периодики». В частности, молодой Уилсон подтвердил, что поведал мистеру Тодхантеру всю историю Фишмана, подробно описав ужас и отвращение собеседника; Огилви рассказал о визите, который нанес ему мистер Тодхантер, воссоздав негодующий возглас последнего: «Вот убил бы его!» Стейтс, юный Батс и Беннет изложили суду содержание того обмена мнениями в кабинете Беннета, свидетелем которого, сидя за шкафом, стал мистер Тодхантер, и Беннет засвидетельствовал, что обнаружил посетителя только после ухода других участников разговора. Давая показания, Беннет заметно нервничал, но только мистер Тодхантер догадывался о причине его волнения.

Юный Батс заявил также, что в тот день столкнулся с мистером Тодхантером на лестнице и тот спросил у него, где можно купить револьвер. Батс добавил, что выражение лица у него было твердое и непреклонное и что он часто дышал, как человек, принявший такое решение, которое внушает ужас ему самому. Затем вызвали оружейника, и тот подтвердил, что в указанный день мистер Тодхантер побывал у него и купил револьвер, тот самый, который теперь предъявлен суду.

Таким образом используя множество свидетелей, один за другим, сэр Эрнест сумел доказать, убедив даже присяжных, что мистер Тодхантер несомненно носился с идеей убийства еще до того, как познакомился с мисс Норвуд. Мистер Тодхантер благодарил судьбу за эпизод с Фишманом, хотя в свое время и отчаивался, что потерпел фиаско. Но теперь значение этого эпизода возросло многократно: не будь его, сомнительно, и весьма, что их попытки убедить суд увенчались бы успехом.

– Присяжные под большим впечатлением, – поделился мистер Тодхантер с мистером Эрнестом, когда тот почти с материнской нежностью подсаживал его в такси возле Олд-Бейли, а мистер Читтервик и мистер Фуллер сдерживали напирающую толпу.

– Еще под каким! – согласился сэр Эрнест, просовывая голову в окно. – Этого я и добивался.

Мистер Читтервик неуклюже забрался в машину, и такси тронулось под приветственные крики толпы.

– Ну, каково вам на скамье подсудимых, Тодхантер? – полюбопытствовал мистер Читтервик, в своем углу укладывая одну пухлую ногу на другую.

Мистер Тодхантер, покачивая торсом, потирал свои костлявые колени. Все та же неописуемая шляпа криво сидела на его лысой голове. Он походил на кого угодно, только не на убийцу.

– Больше всего похоже на визит к фотографу, – признался он.

5

Мистер Тодхантер стал самой популярной персоной в Лондоне.

Вздумай полицейские поставить у его дома охрану, сразу выяснилось бы, что она не нужна. Мистер Тодхантер пребывал под надежной охраной: едва он вышел из такси, как его приветствовала гулом еще одна толпа, а на следующее утро, когда он вышел из дома, встретила аплодисментами третья, целый выводок репортеров. Время от времени кто-то из них отрывался от стаи, чтобы испробовать новую уловку с целью добиться права на интервью, как правило, безуспешно; большей же частью репортеры просто болтались вокруг дома, готовые запечатлеть для потомства любое самое пустячное действие, предпринятое как самим мистером Тодхантером, так и мистером Читтервиком (который временно переселился сюда), кузинами мистера Тодхантера, кухаркой, экономкой и даже врачом и сиделкой, коих нанял сэр Эрнест вопреки возмущенным протестам мистера Тодхантера, дабы они пеклись о его драгоценном здоровье.

Стоило мистеру Тодхантеру приехать домой, как эта парочка завладела им и, невзирая на сопротивление, уложила в постель; однако мистеру Читтервику, после приятного ужина в обществе врача, пожилых кузин и бутылочки дорогого сердцу хозяина «Шато Лафит» 1921 года, было позволено скоротать вечер в обществе мистера Тодхантера, обсуждая сегодняшние удачи и задачи на завтра.

Мистеру Тодхантеру, кроме того, потребовалось узнать, каков медицинский прогноз, что доктор думает насчет его шансов дожить до конца процесса, на что мистер Читтервик ответил, что шанс есть.

– Он говорит, если избегать малейших нагрузок и треволнений, ничто не помешает вам протянуть еще месяц-другой, – добавил мистер Читтервик, сам поражаясь тому, что они способны обсуждать приближение смерти так, словно речь шла о походе в театр, а не о убытии в мир иной.

Мистер Тодхантер довольно хмыкнул.

В остальном вечер прошел без особых событий, разве что в половине двенадцатого мистер Тодхантер настоятельно попросил послать за поверенным, дабы добавить еще один пункт к своему завещанию. Ему вздумалось отписать сиделке, к которой он питал неприязнь стойкую и ничем не мотивированную, пять фунтов на покупку полного собрания сочинений Чарлза Диккенса, поскольку эта особа ни в какую не соглашалась признать свое вопиющее сходство с миссис Гэмп, – сходство, которое, втайне считал мистер Тодхантер, говорило само за себя.

Мистер Бенсон обреченно покорился судьбе. Завещание мистера Тодхантера уже содержало около сотни дополнений, и за последние пять месяцев его пришлось полностью переписывать семь раз.

Глава 16

1

На второй день процесса первым свидетелем в зал суда был вызван Фёрз.

Сэр Эрнест приветствовал его с вкрадчивым подобострастием, с которым, по мнению мистера Тодхантера, несколько перебрал.

– Мистер Фёрз, вы ли предъявили подсудимому чрезвычайно серьезное обвинение – в убийстве?

– Я.

– Не сообщите ли суду и присяжным, что подвигло вас на столь серьезный шаг?

– Я был убежден, что правосудие допустило грубую ошибку, исправить которую иначе нельзя.

– Значит ли это, что вы исходили в своих действиях только и исключительно из интересов общества?

– Надеюсь, что так.

– Ничего другого, – с легким поклоном отозвался сэр Эрнест, – я и не ожидал услышать от человека, подобно вам, мистер Фёрз, посвятившего себя служению обществу, – уверен, незачем напоминать присяжным о вашей бескорыстной и достойной восхищения работе в Лиге умеренных. Но скажите, мистер Фёрз, на каком основании сложилось у вас мнение, что произошла судебная ошибка?

– На основании двух моих бесед с мистером Тодхантером, – ответил Фёрз, помаргивая за стеклами больших очков.

– Не будете ли вы так любезны сообщить суду и присяжным содержание этих бесед?

Мистер Тодхантер со своей скамьи подсудимых одобрил то, как держится Фёрз, осмотрительно и с несомненной искренностью. На его взгляд, тот удовлетворял всем требованиям к идеальному свидетелю: говорил только о том, что спрашивали, и не давал повода усомниться в своей правдивости.

– Первая наша встреча, – отвечал Фёрз, – произошла в моем клубе примерно с полгода назад. Я отчетливо ее помню, ибо была она весьма необычна. Насколько я помню, мистер Тодхантер приступил к делу, задав мне вопрос, не знаю ли я человека, которого необходимо убить. Полагая, что он шутит, я спросил: неужели он готов убить любого, кого бы я ни порекомендовал? – и мистер Тодхантер ответил утвердительно. Затем мы обсудили возможность убийства Гитлера или Муссолини, к чему мистер Тодхантер определенно склонялся, однако я отговорил его, приведя ряд причин, которые, полагаю, не стоит перечислять.

– В самом деле не стоит, – промурлыкал сэр Эрнест. – Значит, по вашим словам, вы отнеслись к просьбе мистера Тодхантера назвать имя человека, который достоин смерти, как к шутке. Это шутливое настроение продолжалось в течение всего разговора?

– Да.

– То есть вы не принимали его всерьез?

– Увы, нет. Но теперь понимаю, что жестоко ошибся.

– Вас едва ли можно винить в этом, мистер Фёрз. Итак, вы, конечно, поняли, что мистеру Тодхантеру осталось жить всего несколько месяцев. Предложили ли вы ему какой-то совет насчет того, как еще можно распорядиться этим временем, помимо подготовки к убийству?

– Да. Кажется, я посоветовал ему развлечься и выбросить из головы и Гитлера, и всех прочих.

– Весьма разумно. Остается лишь пожалеть, что мистер Тодхантер не прислушался к вашему совету. Что еще было сказано в ходе этой беседы, о чем вам хотелось бы сообщить присяжным?

– Если не ошибаюсь, речь зашла об убийстве шантажиста или человека, так или иначе отравляющего жизнь другим людям.

– Ах да. Вы обсуждали с мистером Тодхантером убийство какого-то совершенного незнакомца, который определенно является для окружающих причиной их страданий и горя?

– Да.

– Но со своей стороны вы не приняли разговор всерьез?

– Ни на минуту.

– И не поняли, что мистер Тодхантер настроен серьезно?

– У меня создалось впечатление, что эта идея любопытна ему сугубо с отвлеченной, идеалистической точки зрения. Мне и в голову не пришло, что он когда-либо приведет ее в исполнение.

– Понятно. Но вы упоминали о двух беседах. Когда состоялась вторая?

– Около двух месяцев назад; то есть после ареста Палмера за убийство, но до того, как начался судебный процесс. Мистер Тодхантер явился ко мне и сообщил, что это он совершил убийство, в котором обвинили Палмера. Он обратился ко мне за советом, как ему поступить, поскольку полицейские не поверили его признанию.

– Так, и что же вы ответили?

– Объяснил, что ему придется доказать свою виновность, порекомендовал обратиться к нашему общему знакомцу, мистеру Читтервику, имеющему опыт раскрытия преступлений, и выяснить, готов ли он взяться за расследование этого убийства.

– То есть вы посоветовали мистеру Тодхантеру в сотрудничестве с мистером Читтервиком расследовать преступление, которое он сам же и совершил?

– Именно так.

– О чем еще был разговор?

– Еще я посоветовал мистеру Тодхантеру не слишком волноваться по поводу Палмера, поскольку считал сомнительным, что того признают виновным. Более того, выслушав рассказ мистера Тодхантера, я рассудил, что обвинительный приговор Палмеру невозможен.

– Значит, приговор стал для вас полной неожиданностью?

– Полнейшей.

– И вы сочли, что это судебная ошибка?

– Да, вопиющая судебная ошибка.

– Вы предприняли какие-нибудь шаги?

– Разумеется. Переговорил с одним из высших должностных лиц полиции и лично убедился в его полной и искренней убежденности в том, что у них под замком самый настоящий убийца.

– Но на этом не успокоились?

– Напротив, встревожился, поскольку это могло означать лишь одно: полиция станет всячески препятствовать повторному рассмотрению дела.

– Вы следили за ходом расследования, проводимого мистером Читтервиком?

– Да.

– То, что вы узнали от него, подтверждало или опровергало вашу уверенность в том, что полицейские ошибаются?

– Подтверждало.

– И тогда вы, имея полное одобрение мистера Тодхантера, предприняли свой решительный шаг, возбудив против него частное дело об убийстве?

– Именно так.

– Благодарю вас, мистер Фёрз.

Мистер Джеймисон задал ему лишь пару вопросов, с тем чтобы закрепить у присяжных то впечатление, что данный свидетель действительно поначалу счел разговор об убийстве сугубой игрой ума, и Фёрз согласился с тем, что вполне возможно вести такие разговоры, долго и обстоятельно, вплоть до конца, – но в глубине души знать, что об убийстве всерьез даже не помышляешь.

2

Поток свидетелей не иссякал.

Процесс шел уже полных три дня, и невозможно, хоть бы и был в этом толк, дать краткое изложение всех свидетельских показаний. Скажем только, что юный Фуллер прекрасно справился со своей задачей. В суд вызвали всех, кто мог оказать хоть малейшее содействие. Терпение судьи было неистощимо. Свидетелей, по мере возможности, вызывали в том порядке, в каком они участвовали событиях.

Появление одного из свидетелей стало для мистера Тодхантера сюрпризом. Он знал, что Фарроуэю послали повестку, но никак не ожидал увидеть того в зале. В данном случае медицинское заключение о невозможности явиться в суд казалось ему естественным откликом на повестку. Однако то ли методы работы Фуллера были эффективнее, чем у адвокатов Палмера, то ли еще что, но когда в зале выкрикнули имя Фарроуэя, к свидетельской трибуне подошел именно он.

Сэр Эрнест щадил его насколько возможно. Его связь с Джин Норвуд была упомянута, но внимание на ней не заострялось. От мистера Фарроуэя требовалось лишь изложить содержание его бесед с подсудимым. На этом и сосредоточил свои усилия сэр Эрнест.

Фарроуэй повел себя благородно. Если сэру Эрнесту было угодно щадить его, он сам себя не щадил. (Мистер Тодхантер подозревал, что это следствие разговора начистоту с миссис Фарроуэй.) Как свидетель он оказался полезен и в иных отношениях, поскольку определенно был уверен в виновности мистера Тодхантера, а чем больше людей выказывали такое убеждение, тем выше была вероятность, что присяжные последуют их примеру.

Фарроуэй рассказал про обед в дорогом ресторане, когда мистер Тодхантер узнал, что его спутник увлечен мисс Норвуд до такой степени, что готов ради нее разорить свой дом, и про второй, длительный и роковой разговор на квартире у Фарроуэя. Зал замер, затаив дыхание. Порой голос свидетеля снижался почти до шепота, но не было необходимости просить его говорить громче. И судья, и присяжные слышали каждый вздох.

– Я говорил ему, – с таким надрывом бормотал Фарроуэй, что мистер Тодхантер на скамье подсудимых поежился от неловкости, – я говорил, что не знаю никого порочней ее. Говорил, что порой стою на грани убийства, но мне не хватает духу. Помнится, я сказал, что если кто и заслуживает смерти, так это она. В то время я любил ее, – с отчаянным мужеством прошептал он, – но не мог не видеть, что она за человек…

– Мистер Фарроуэй, – в тон ему торжественно произнес сэр Эрнест, – мой долг – задать вам несколько щекотливых вопросов. Если предположить, что подсудимый в тот момент решал для себя, достойна ли эта женщина смерти, согласитесь вы с тем, что ваше отношение к ней и выбор выражений, которые вы употребили, могли склонить чашу весов в пользу убийства?

Фарроуэй поднял голову.

– Да, – ответил он чуть громче, чем прежде. – Этот вывод я сделал давно. Должно быть, это я подбил его на убийство.

Несколько вопросов мистера Джеймисона, целью которых было показать, что Фарроуэй как романист и, следовательно, знаток психологии с излишней готовностью принял за факт то, что в намерения мистера Тодхантера входило не убивать мисс Норвуд, а лишь напугать ее, размахивая револьвером, не вызвали ничего, кроме разочарования.

В целом показания Фарроуэя оказались самыми убедительными. Было очевидно, что на присяжных они произвели глубокое впечатление.

Затем на свидетельском месте появился мистер Бадд, который с не меньшим благородством признался в том, что воспламенил негодование мистера Тодхантера, поведав ему о неприглядном поведении мисс Норвуд в театре. Далее мистер Бадд подтвердил, что, вне всяких сомнений, мистер Тодхантер интересовался именно мисс Норвуд и особенностями ее характера. Его поддержал в этом театральный критик, мистер Плейдел, который привел воистину достопамятную деталь: мистер Тодхантер справлялся у него, станет ли мир лучше без мисс Норвуд. Тут вызвали свидетельницей миссис Винсент Палмер, показания которой должны были продвинуть ход дела в нужном направлении.

Вопросы, к ней обращенные, прозвучали весьма загадочно.

– Скажите, – допытывался сэр Эрнест, – вы когда-нибудь видели револьвер у своего мужа?

Миссис Палмер ответила утвердительно.

– Вы знали, что у него есть револьвер?

– Да.

– Вам случалось брать его в руки?

– Да.

– А стрелять из него?

– Да.

– Зачем?

– Сама не знаю. Просто захотелось попробовать, когда мужа не было дома.

– Когда это было?

– Точно сказать не могу, но не так давно.

– В этом году?

– Да, конечно.

– В последние полгода?

– Пожалуй. Кажется, это случилось в конце лета… прошедшего лета.

– Во что вы стреляли?

– В садовую клумбу.

Сэр Эрнест, будто фокусник, извлек из-под стола лист бумаги.

– Прошу вас взглянуть сюда. – Он передал листок судебному приставу, и тот отнес его миссис Палмер. Мистер Тодхантер взирал на нее с восхищением. Она превосходно справлялась со своей ролью: создавалось полное впечатление, что этот лист она видит впервые. Но мистер Тодхантер уже знал, какой обработке подвергаются свидетели до того, как оказываются в зале суда, и после этого. – Это план вашего сада, миссис Палмер?

– Да, это он.

– На нем обозначены все клумбы?

– Все до единой.

– Вы покажете присяжным, в какую из них вы выстрелили?

– Вот в эту. Она помечена красным крестом.

– Благодарю вас, миссис Палмер. У меня все.

Пока присяжные разглядывали план, миссис Палмер неприметно выскользнула из зала. Появление в зале суда было для нее испытанием, и непростым, но она выдержала его с честью.

Сэр Эрнест перехватил взгляд мистера Тодхантера и только что не подмигнул. Мистер Тодхантер поспешно отвернулся. В показаниях миссис Палмер не было для него ничего нового. В сущности, предложить ей эти вопросы придумал именно он и чрезвычайно гордился этим.

Одним из пунктов обвинения во время суда над Палмером было то, что из принадлежащего ему револьвера недавно стреляли. Сам Палмер утверждал, что не прибегал к нему много лет. Значит, либо его адвокат упустил из виду возможность, что из револьвера мог стрелять кто-то другой, либо миссис Палмер непостижимым образом запамятовала, что это сделала она. Так или иначе, мистер Тодхантер, пока ему еще позволяли вести расспросы самостоятельно, однажды днем ускользнул из-под надзора мистера Читтервика и еще раз съездил в Бромли, где без обиняков поставил перед миссис Палмер вопрос, не могло ли быть так, что это она стреляла из револьвера, – и миссис Палмер, хотя и не сразу, ответила утвердительно.

Затем мистер Тодхантер установил, что пальнула она, скуки ради, в одну из клумб, и, вернувшись в Лондон, сразу отправил в Бромли мистера Читтервика и эксперта-баллистика. Эксперту дали в руки лопату и велели перекопать клумбу, где в свой час и была обнаружена свинцовая пуля, которая могла быть выпущена только из армейского револьвера. Отправив пулю на экспертизу, без труда установили, что вылетела она из револьвера, принадлежащего Палмеру. И конечно, дело было чистое, не подкопаешься, в результатах экспертизы не усомнишься, поскольку револьвер Палмера по-прежнему находился в полиции и никак не мог быть изъят оттуда ради такой сомнительной цели, как подделка улик. Этим остроумным ходом мистер Тодхантер, таким образом, если не уничтожил, то по меньшей мере подорвал один из столпов, на которых зиждилось обвинение Палмера.

Чтобы окончательно прояснить дело, сэр Эрнест вызвал эксперта-баллистика и попросил его указать, где именно была найдена пуля и из какого револьвера ее выпустили.

Затем он положил пулю так, чтобы она была видна всем, и продолжил изумлять публику: продемонстрировал эксперту бесформенный комочек свинца, выковырянный из балки в беседке мисс Норвуд, и поинтересовался, могло ли случиться, что и эта пуля была выпущена из того же оружия. И эксперт с готовностью отрапортовал, что нет, никак не могло.

– Сделайте одолжение, поясните присяжным, почему вы так уверены в этом, – попросил сэр Эрнест.

– Пожалуйста. У револьвера, означенного буквой «В», ствол имеет изъян, оставляющий отчетливые и характерные отметины на всех пулях, выпущенных из этого оружия. Несмотря на сильную деформацию пули, помеченной буквой «С», метка от ствола револьвера «В», как легко заметить, определенно отсутствует.

– То есть вы уверены, что этой пулей из револьвера «В» не стреляли, но не можете сказать, из какого револьвера она была выпущена?

– Верно.

– Вы осматривали револьвер «А»?

Так был обозначен револьвер, принадлежащий мистеру Тодхантеру.

– Да, осматривал.

– Пуля «С» могла быть выпущена из него?

– Я провел экспертизу и определенно могу сказать, что такая возможность не исключена. Но однозначно утверждать, что это произошло в действительности, не рискну.

Сэр Эрнест кивнул и заставил эксперта повторить это заявление еще двумя-тремя разными фразами, так чтобы до самых тугодумов-присяжных дошло, что Винсент Палмер никак не мог выстрелить из револьвера пулей, найденной в беседке, а у мистера Тодхантера такая возможность была.

Когда эта небезынтересная деталь утвердилась в сознании присутствующих, опрос свидетелей пошел дальше.

Следующей явилась миссис Фарроуэй засвидетельствовать превосходные личные качества мистера Тодхантера, рассказать, как он помог лично ей и семье в целом, как близко к сердцу принял положение, в каком они оказались. Она подтвердила, что его отношение к мисс Норвуд было самое отрицательное и что он нимало этого не скрывал. К сугубому разочарованию зрителей, Фелисити Фарроуэй для дачи показаний вызвана не была. Она только и могла, что подтвердить слова матери, поэтому в ходе сцены, имевшей место в спальне мистера Тодхантера, он самым решительным образом высказался против того, чтобы Фелисити выступила в суде. Она устроит истерику, сказал он, и это принесет делу один вред.

Отсутствие Фелисити сэр Эрнест компенсировал, пригласив последнего на тот день свидетеля, чем произвел фурор.

– А теперь я вызываю… – произнес он так, что отдалось даже в дальних углах зала, – Винсента Палмера!

Аудитория отозвалась восторженным гулом. Один лишь судья сохранил внешнюю невозмутимость, но, конечно, пробрало и его. Услышать, что свидетелем вызван человек, уже приговоренный к смерти за то самое убийство, за которое он, судья, судит в данный момент совсем другого человека… тут у кого угодно холодок пробежит… И судья, несмотря на мантию, поежился.

Не то чтобы мистеру Палмеру в самом деле имелось что сообщить. Сэр Эрнест, дабы сократить время процесса и вместе с присяжными удостовериться в том, что дело о смерти мисс Норвуд рассмотрено под всеми возможными углами, предложил суду ознакомиться с официальными протоколами допросов Палмера на его собственном процессе, признав их свидетельскими показаниями. Судья это предложение одобрил, и присяжным раздали машинописные экземпляры протоколов, чтобы они не спеша их изучили.

Согласно этим протоколам, Палмер признался, что в тот вечер посетил мисс Норвуд, но уверял, что покинул ее живой и здоровой не позднее девяти вечера. То, что мисс Норвуд позже девяти видели полной жизни, было установлено как факт, однако свидетельств тому, что Палмер расстался с ней до того, обнаружено не было. Следствие полагало, что мисс Норвуд на тот момент, когда ее видели, оставила гостя на несколько минут, а потом вернулась к нему.

На расспросы сэра Эрнеста Палмер в очередной раз рассказал, что, идя в тот вечер от дома мисс Норвуд к автобусной остановке, слышал, как неподалеку церковный колокол пробил девять, – и запомнил он это потому, что, невольно подстроив свой шаг к бою колоколов, обнаружил, что на каждый удар делает четыре шага. Наблюдение было занимательное, но, разумеется, его можно было сделать когда угодно, так же как и тот вывод, что Палмеру, чтобы добраться до указанного им места к девяти часам, следовало покинуть владения мисс Норвуд не позднее 8:55.

– Уходя из сада, вы кого-нибудь видели? Или, может быть, слышали? – спросил сэр Эрнест.

– Нет, никого. Уже стемнело, и потом я был расстроен. Понимаете, мы повздорили. Сомневаюсь, что я был способен кого-то услышать, если б он даже был в саду, и уж точно никого не заметил.

– Прискорбно весьма, причем для всех заинтересованных сторон… В нашем представлении дела, ваша честь, – конфиденциально заметил сэр Эрнест, обращаясь к судье, – мы высказываем предположение, что свидетель покинул сад как раз в тот момент, когда подсудимый проник туда. – Сэр Эрнест продемонстрировал завидную широту суждений, но с противной стороны возражений не поступило. – Находясь в саду, вы не видели ялика, причаленного к берегу? – продолжал он допрос свидетеля.

– Нет, к реке я не спускался.

– Позвольте… – Сэр Эрнест торопливо перелистал протокол. – Итак, вы утверждаете, что провели во владениях мисс Норвуд не более двадцати минут. И что в течение этого времени вы не видели и не слышали ничего подозрительного, что свидетельствовало бы о присутствии там постороннего?

– Именно так.

Затем вступил адвокат, который задал несколько вопросов касательно встречи Палмера и мистера Тодхантера, случившейся на следующее утро на квартире у Фарроуэя. Но Палмеру и тут почти нечего было сказать. Войдя в квартиру, он увидел свой револьвер у мистера Тодхантера; он понятия не имеет, как револьвер оказался в кармане мистера Тодхантера и почему последний проявил к этому оружию такой интерес. Однако теперь Палмер знает, что у мистера Тодхантера имелся свой, точно такой же револьвер и что миссис Фарроуэй видела его у гостя еще до прихода Палмера (миссис Фарроуэй в своих показаниях это подтвердила). Как бы Палмер сейчас, зная все обстоятельства, отнесся к тому, что намерение мистера Тодхантера подменить собственный, запятнанный преступлением револьвер невинным револьвером Палмера объясняется естественным чувством вины? Что, если, считая себя единственным подозреваемым, он стремился избавиться от инкриминирующих улик? Мистер Палмер несколько насупился, но своего мнения по этому поводу не имел.

А сэр Эрнест знай себе улыбался. Свое мнение он довел до присяжных еще в начале процесса; остальное его не волновало. К примеру, то, что после пары-другой второстепенных вопросов Палмер, не сообщив ничего существенного, так и покинул зал суда под опекой двух надзирателей. Сэр Эрнест показал присяжным несправедливо приговоренного человека, как в цирке, предоставил им случай испытать острые ощущения и надеялся, что они выразят свою благодарность вердиктом.

3

На следующее утро настала очередь мистера Читтервика.

Допрашивал его, и весьма подробно, сэр Эрнест. Мистер Читтервик сумел дать важные показания, начиная с того случая, когда мистер Тодхантер пытался разузнать у него, нет ли у него на примете человека, которого не жаль убить, и кончая находкой пропавшего браслета. Скромный и застенчивый мистер Читтервик произвел превосходное впечатление на судью и присяжных и под руководством хитроумного сэра Эрнеста, сам того не осознавая, привел всех, кто присутствовал в зале, к тому важному выводу, что раз уж столь обаятельный человек считает, что дела обстоят таким образом, то, значит, так они, видимо, и обстоят.

Третий день процесса ознаменовался сенсацией: после мистера Читтервика вышел к барьеру и подвергся допросу от лица собственного помощника сам сэр Эрнест Приттибой, создавший тем самым прецедент в анналах английского правосудия. С устрашающей серьезностью поведал он залу о находках в саду, уже упомянутых мистером Читтервиком, и сумел донести до слушателей, что мистер Тодхантер никак не мог подделать эти улики и даже знать бы не мог, где их искать, не создай он их самолично в день преступления. Затем сэр Эрнест спешно покинул трибуну, дабы судья или другая какая выскочка не напомнили бы присяжным, что никто, даже полицейские, не оспаривает больше того, что мистер Тодхантер в тот роковой вечер какое-то время присутствовал в саду мисс Норвуд, и, следовательно, следы его присутствия там никоим образом не помогают установить, чей именно палец нажал курок. Внушительная немногословность сэра Эрнеста стоила целой груды скучных улик.

Следующими к даче показаний были призваны полицейские, принимавшие участие в обнаружении благодаря сведениям, полученным от мистера Тодхантера, украденного браслета, и, разумеется, сэр Эрнест не упустил случая всячески подчеркнуть особую значимость этих свидетельств. После обеденного перерыва суд выслушал медицинское заключение, из которого следовало, что, судя по предполагаемому времени смерти мисс Норвуд, убил ее скорее мистер Тодхантер, нежели Палмер. После этого выступили врач мистера Тодхантера, миссис Гринхилл, Эди и различные знакомые подсудимого, все как один подтвердив, что в Лондоне трудно будет найти человека более здравомыслящего. Дошло до того, что судья, выслушивая этот поток свидетельств, потерял терпение и указал сэру Эрнесту, что никто не ставит под вопрос здравость рассудка подсудимого, и поскольку собственные адвокаты подсудимого уже разобрались с этим аспектом дела, незачем так уж на него напирать.

– Ваша честь, – отозвался сэр Эрнест, – при всем уважении к суду должен заметить, что вопрос о вменяемости подсудимого, относительно которой мы с моим ученым другом, его адвокатом, находимся в полном согласии, может возникнуть у прочих участников процесса, и, предвидя такой оборот дела, считаю своим долгом показать, что подсудимый несет всю полноту ответственности за свои действия.

– Ну что ж, – сдался судья.

4

Мистер Тодхантер записал очередное наблюдение: «Я поражен тем, как сильна наша позиция. До начала процесса я думал, что сложно будет представить события в нашей трактовке хотя бы выполнимыми, не то чтобы убедительными. Но совсем иначе все выглядит, когда ты видишь, как выходят свидетели и один за другим подтверждают всю историю с начала до конца. На мой взгляд, наша победа предопределена. То, что я сам смогу добавить, стоя на свидетельском месте, будет уже излишне. Меня это очень радует».

Сэр Эрнест, однако, был не так оптимистичен.

– Посмотрим еще, дружище, что скажет тот парень из полиции, – предостерег он. – В нашей истории, знаете ли, зияют приличные дыры, а полицейские мастаки, когда нужно разорвать их пошире.

– Напрасно мы пригласили его выступить на процессе, – встревожился мистер Тодхантер.

– Нет, это мы сделали правильно. Иначе, если бы вас признали виновным, вердикт стал бы поводом для апелляции – на том основании, что присяжных не ознакомили с версией полиции.

– Но кто подаст апелляцию, если и защита, и обвинение будут удовлетворены приговором?

– Государство.

– Какое же право государство имеет вмешиваться в дело, в рассмотрении которого оно не участвовало?

– Не задавайте глупых вопросов, – попросил сэр Эрнест.

5

На следующее утро заседание открылось кратким заявлением мистера Джеймисона, того же примерно содержания, что и в прошлый раз. Затем защитник вызвал одного-единственного свидетеля, и мистер Тодхантер, шаркая, поплелся давать показания.

Ночь он провел скверно. Допрос страшил его, необходимость в лжесвидетельстве внушала отвращение, причем самым гнусным казалось то, что без лжесвидетельства они даже не добились бы и процесса. Но, как ни верти, деваться было некуда, и без лукавства было не обойтись.

Первая часть допроса прошла довольно гладко, но, несмотря на направляющую руку мистера Джеймисона, мистер Тодхантер так и не был уверен, что ему удалось втолковать присяжным, какое душевное состояние привело его роковой ночью в сад мисс Норвуд.

– Это… хм… решение я принял, предварительно испросив совета у многих людей, которые, надо подчеркнуть, о мотивах моих расспросов не догадывались, – забубнил он в ответ на предложение адвоката объяснить суду и присяжным, каким образом он пришел к чудовищной идее убийства. – Я полагал, что знай они, как серьезно я настроен, то не сказали бы откровенно, что у них на уме. Поэтому я представил им это дело как случай… гипотетический. Единодушие, с которым мне со всех сторон стали рекомендовать убийство, произвело на меня самое глубокое впечатление. И чем дольше я размышлял об этом, тем более склонялся к этому выбору. Убийство, лишенное… хм… всякого личного мотива, подходило мне оптимально.

– И вам не приходило в голову, что ваши знакомые, вероятно, шутят?

– Увы, нет. И потом я ни за что не поверю, что они шутили, – с вызовом добавил мистер Тодхантер. – Они говорили то, что на самом деле думали.

– Пожалуйста, поясните чуть подробней, что вы имеете в виду, когда говорите, что такое убийство подходило вам оптимально?

– Я имею в виду, что в тот момент не надеялся дожить до казни, – просто объяснил мистер Тодхантер.

– Как? Вы отмерили себе такой короткий срок?

– Да… я полагал, что к настоящему времени буду уже месяц как мертв, – смутился мистер Тодхантер.

– То, что ваши ожидания не сбылись, в данных обстоятельствах, пожалуй, можно считать удачей, – сухо заметил его защитник.

Медленно отвечая на множество наводящих вопросов, мистер Тодхантер довел свой рассказ до того момента, когда решил извести мисс Джин Норвуд.

– К тому времени, – говорил он, – я опросил всех, кого только мог, и не мог не прийти к выводу, что ее смерть… хм… многих бы осчастливила.

– У вас что, сложилось впечатление, что мисс Норвуд была плохим человеком?

– Ядовитая тварь она была, вот кто! – выпалил мистер Тодхантер, чем потряс и восхитил зал.

Пять минут спустя он уже мужественно лжесвидетельствовал.

– Я имел твердое намерение убить ее вплоть до того момента, как мы столкнулись лицом к лицу. Однако…

Зал затаил дыхание.

– Однако? – подтолкнул его мистер Джеймисон.

– Ну, я… словом, я спасовал.

– Вы угрожали ей револьвером?

– Да. И он… выстрелил. Дважды. Я плохо обращаюсь с оружием, – виновато прибавил мистер Тодхантер.

– Но как же он мог выстрелить дважды?

– Ну, видите ли… первый выстрел перепугал меня. Застал, понимаете ли, врасплох. И наверное, от испуга палец дернулся… я снова нажал курок, и… в общем, ничем другим я это объяснить не могу.

– Что же случилось дальше?

– Я несколько… оторопел, – с облегчением вернулся мистер Тодхантер на путь истины. – А потом до меня дошло, что она упала на спинку кресла. Все ее платье спереди… было в крови. Я растерялся.

– И что же вы сделали?

– Заставил себя подойти и осмотреть ее вблизи. На мой взгляд, она была мертва. Я слегка наклонил ее на себя и тут увидел, что пуля прошла… хм… прямо насквозь… навылет. И застряла в спинке кресла. Я… выковырял пулю… сунул ее в карман. А потом забросил в реку.

– Зачем вы это сделали?

– Я где-то читал, что по пуле можно определить, из какого оружия был произведен выстрел. Вот я и решил в целях самозащиты, что разумнее мне избавиться от нее. Но теперь понимаю, что сделал это напрасно.

– Что-нибудь еще делали, прежде чем уйти?

– Да. Там на столе стояли два бокала. Один я вытер своим платком, а второй вытирать не стал.

– Почему?

– Не знаю, – признался мистер Тодхантер.

– Что-нибудь еще вы предпринимали?

– Да. Еще я снял с руки мисс Норвуд браслет.

– С какой целью?

– Теперь уже и сам не пойму, – понуро признал мистер Тодхантер. – Я… плохо соображал, что делаю. Потрясение оказалось слишком велико.

– Но какой-то мотив для таких действий у вас наверняка был?

– Да, я думал, что браслет послужит уликой, если понадобится доказывать свою… вину.

– Вы хотите сказать, если возникнет та ситуация, в какой вы оказались сейчас?

– Да, именно так.

– Вы что, предвидели такую ситуацию?

– Боже мой, конечно, нет! Такое мне и в голову не могло прийти. Ни в коем случае.

– То есть вы не ожидали, что в совершенном вами преступлении обвинят другого человека?

– Конечно, не ожидал. Иначе бы…

– Продолжайте.

– Иначе бы я никогда этого не сделал, – с достоинством заключил мистер Тодхантер.

– Благодарю вас, мистер Тодхантер… Ваша честь, – внушительно заявил мистер Джеймисон, – я сделал что мог, чтобы сократить время допроса подсудимого, и сделал это ввиду крайне тяжелого состояния его здоровья. У меня имеется заключение врача, согласно которому подсудимый вообще не в том состоянии, чтобы участвовать в процессе. Однако же запрет врача разволновал его еще сильнее, чем присутствие на процессе. По сути говоря, врач без обиняков утверждает, что мистер Тодхантер может умереть в любую минуту, что любые волнения и встряски могут оказаться фатальны. Я говорю об этом в присутствии моего клиента только потому, что ему самому это прекрасно известно. Ввиду всего вышесказанного я предложил бы закончить допрос. Смею думать, что мне удалось осветить все необходимые обстоятельства, однако же если ваша честь находит, что имеются упущенные мной пункты, которые для полноты впечатления следует прояснить, почтительнейше предлагаю вашей чести самолично опросить моего клиента.

– Не думаю, что что-то упущено, мистер Джеймисон. Ваш клиент признает, что это он убил покойную. Единственное, что мне хотелось бы уяснить для себя, было ли это убийство преднамеренным или его можно квалифицировать как убийство по неосторожности. Если угодно, я спрошу подсудимого об этом сам… Итак, мистер Тодхантер, ответьте нам: вы стреляли в Этель Мэй Бинс преднамеренно и, как выражается закон, со злым умыслом?

– Нет, ваша честь, – отозвался мистер Тодхантер с оттенком печали. – Нет. То есть злого умысла у меня не было.

Тут вскочил со своего места сэр Эрнест.

– В свете того, что было сказано моим ученым коллегой, ваша честь, я отказываюсь от перекрестного допроса подсудимого.

В последних рядах раздались жидкие хлопки, тут же пресеченные.

Поднялся тощий, изнуренного вида барристер.

– Ваша честь, я имею честь представлять на этом процессе комиссара полиции. Заявление мистера Джеймисона осложнило мое положение; тем не менее я понимаю, что именно по желанию подсудимого меня пригласили сюда для проведения перекрестного допроса. Вынужден спросить вас, ваша честь, допустима ли столь нестандартная процедура?

– Здесь столько всего нестандартного уже произошло, мистер Бэрнс, что еще немного ничего не изменит. Впрочем, мне следует убедиться в том, что подсудимый готов ответить на ваши вопросы. – И судья повернул свою дряхлую голову к мистеру Тодхантеру. – Подсудимый, угодно ли вам получить возможность публично ответить на вопросы представителя комиссара полиции?

– Исходя из интересов… правосудия, ваша честь, я считаю это настоятельно необходимым, – отозвался мистер Тодхантер.

– Хорошо. Мистер Бэрнс, прошу вас, – кивнул судья.

Тощий мистер Бэрнс одернул свою мантию и крепко вцепился в нее обеими руками, словно боялся, что она может сбежать.

– Надеюсь, вы примете во внимание сложность моего положения, – спокойным, уверенным тоном обратился он к мистеру Тодхантеру. – Возможно, некоторые из моих вопросов вызовут у вас волнение. Если такое произойдет, прошу сразу указать на это, и тогда его честь даст вам возможность отдышаться.

Мистер Тодхантер, не вставая со своего стула, слегка поклонился.

– Прошу прощения за… хм… неудобства, доставленные суду, – пробормотал он, уже слегка волнуясь, и уставился на своего оппонента, твердо пообещав себе не попасться в подстроенные им ловушки. Он очень хорошо понимал, что наступает кульминация процесса.

– Я буду так краток, насколько это возможно, – посулил мистер Бэрнс и вскинул глаза к потолку, словно в поисках вдохновения. – С позволения суда я попробую объединить множество вопросов в одно целое… Итак, предположим, что вы никогда не стреляли в эту женщину: она была мертва, когда вы нашли ее, но из дружеских чувств к семье Фарроуэй решились взять на себя ответственность за это преступление, зная, что, каким бы ни был приговор, вы вряд ли доживете до его исполнения…

Мистер Тодхантер сделал попытку что-то сказать, лицо его приняло ужасающий бледно-зеленый оттенок, ладонь взлетела к груди, и он повалился со своего стула вперед.

Весь зал кинулся к нему.

Глава 17

1

Нет, на свидетельской трибуне мистер Тодхантер не умер.

Минуту-другую спустя он очнулся и принялся недовольно отмахиваться от тех, кто пытался помочь ему. Тем не менее судья настоял на получасовом перерыве, чтобы дать ему время прийти в себя, и двое могучих полицейских, несмотря на его громкие протесты, вынесли мистера Тодхантера из зала, а в арьергарде нервозно приплясывал его врач, не пропустивший ни одного заседания.

– Ну, на этот раз вас спасло чудо, – заметил он откровенно, осмотрев пациента в просторной пустой комнате, непонятно для чего в здании суда предназначенной. – Что это вас так взволновало?

Распростертый, сколько ни протестуй, на простом, на козлах, столе, на подложенном под голову пальто врача, мистер Тодхантер слабо усмехнулся.

– То, чего я с самого начала боялся. Видите ли, я вполне могу доказать, что собирался убить эту женщину, если такие вещи вообще доказуемы, и, уж конечно, могу доказать, что был у нее в тот вечер. Но доказать, что это я ее и убил, я не вижу ни малейшего способа. И старина Приттибой его не видит, и Читтервик, и Фуллер – никто! Черт меня дернул, дурака, выбросить пулю, – но что сделано, то сделано. И вот – разве вы не видите? – одним-единственным вопросом этот умник разрушил все, что так тщательно выстраивал Приттибой! Я чертовски боюсь, что болваны-присяжные вспомнят о презумпции невиновности и решат, что я неподсуден. Или, если этого не произойдет, полиция воспользуется поводом и засадит Палмера в тюрьму по гроб жизни! Чертовски досадно!

– Хорошо-хорошо, только успокойтесь. Я вообще в толк не возьму, с чего вам понадобилось ввязаться в это убийство, – проворчал врач. – Вы же всегда были приличным малым, Тодхантер. Подумали бы, сколько хлопот вы мне доставляете!

– Больше мне думать не о чем, как о вас! – огрызнулся мистер Тодхантер.

– Ну, тогда о других – им тоже несладко пришлось, – согласился доктор, пряча довольную улыбку. Мистер Тодхантер реагировал на раздражители даже лучше, чем можно было надеяться. Малейший пинок под зад, фигурально говоря, действовал на него как возбуждающее средство.

Так прошло полчаса, и мистера Тодхантера, под прежние жалобы на бесправие, внесли в зал. Чувствовал он себя неплохо и с облегчением думал о том, что худшее уже позади.

Мистер Бэрнс чинно принес извинения за то, что причинил страдания подсудимому.

Мистер Тодхантер вежливо ответил, что это пустяки.

Судья осведомился, в силах ли мистер Тодхантер отвечать на вопросы.

Мистер Тодхантер высказался в том смысле, что не только в силах, но и рвется в бой.

Мистер Бэрнс снова уставился в потолок.

– Начнем с того, что вы так и не ответили на мой первый вопрос, мистер Тодхантер. Может быть, попробуем еще раз?

– Разумеется, – с решительностью ответил мистер Тодхантер. – Все ваши предположения я могу отвести как беспочвенные.

– Вы не принимаете их?

– Я утверждаю, что они не соответствуют действительности.

– И тем не менее они вас, так сказать, выбили из колеи?

– Да.

– Не могли бы вы объяснить почему? – осведомился мистер Бэрнс, осматривая потолок с таким очевидным интересом, словно обнаружил деталь лепнины, которая в любой момент может оборваться и рухнуть на чью-нибудь высокопоставленную голову.

– Охотно воспользуюсь случаем, – жестко сказал мистер Тодхантер, – чтобы сразу снять все недопонимания. Дело в том, что я могу лишь утверждать, что именно я убил мисс Норвуд, но никак не в состоянии доказать, что это мой палец нажал курок… преднамеренно или нет. И если меня что-то выбило из колеи, так это мысль, что такой ничтожной лазейкой могут воспользоваться те, кто допустил грубый просчет и теперь, чтобы сохранить лицо, держит в тюрьме невиновного!

Зал ахнул. В этом была удаль – признать свое слабое место и истрактовать его в свою пользу. Сэр Эрнест нахмурился. Случалось, присяжные отдавали удали должное, но чаще все-таки не отдавали. Лицо судьи выражало сомнение, не слишком ли подсудимый злоупотребляет речами. Лишь мистера Бэрнса по-прежнему интересовало только и исключительно состояние потолка.

– Почему же вы не обратились в полицию и не сознались в своем преступлении сразу после убийства?

– Я не видел в этом резона.

– Предпочли дождаться, когда обвинение предъявят невиновному?

– Мне и в голову не пришло, что кого-нибудь обвинят.

– Но вы же знали, что полиция предпримет расследование?

– Что предпримет – знал, но не предполагал, что допустит ошибку.

– А не думали вы о том, что под подозрение в первую очередь попадут те, у кого имелись мотивы более явные, чем у вас?

– Нет, не думал. Я вообще постарался выбросить эту историю из головы.

– И отправились в вояж?

– Да.

– С какой целью?

– Мне хотелось побывать в Японии… перед смертью.

– Значит, вам важнее было увидеть Японию, нежели остаться здесь и лицом к лицу встретить последствия своего поступка?

– Никаких последствий я не ожидал. – Мистеру Тодхантеру хотелось вытереть лоб, но он боялся, что этот жест будет истолкован как симптом приближающегося обморока.

– А не было ли так, что вы отправились путешествовать, чувствуя облегчение, что убийство, которое вы задумали, совершил кто-то другой, и можно с чистой совестью любоваться красотами Японии?

– Разумеется, нет.

– И совесть вас не мучила?

– Ни в малейшей степени. Мой… хм… поступок не назовешь рядовым, но я все-таки убежден, что по своим последствиям он исключительно благотворен.

– Мне бы не хотелось ограничивать вашу свободу, мистер Тодхантер, но, право же, вынужден напомнить, что свидетелям полагается отвечать на вопросы, а не произносить речи.

– Прошу меня извинить.

– Ну что вы… Итак, только услышав об аресте Палмера, вы решили, что пора признаться в содеянном?

– Да.

– Но ведь к этому времени вы могли умереть?

– Мог. Однако я оставил поверенному подробный отчет в своих действиях и распорядился в случае моей смерти отправить его в полицию.

– Да, данный документ фигурирует в деле как вещественное доказательство. Но согласитесь ли вы с тем, что он являет собой не более чем сухой перечень фактов?

– Это перечень действий, которые я совершил.

– Не подкрепленный ни малейшими доказательствами.

– Я считал, что доказательств довольно, и посейчас так считаю.

– И как отнеслись к вашему признанию в полиции?

– Над ним посмеялись, – с горечью признал мистер Тодхантер.

– Иначе говоря, никаких действий, исходя из него, не предприняли?

– Никаких.

– Итак, полицейские, заметим, добросовестные профессионалы, отказались принять ваше заявление всерьез. Могли бы вы предложить какую-то иную причину, по которой они это сделали, – кроме той, что они попросту сочли его выдумкой?

– Я уверен, что они восприняли его именно так.

– И все-таки вы считали свое признание достаточным, чтобы удовлетворить их в том случае, если бы вас уже не было в живых и вы не могли бы помочь его удостоверить?

– Да, я так считал.

– Мистер Тодхантер, ваши коллеги-журналисты и ваши знакомые утверждали здесь, что, на их взгляд, вы обладаете интеллектом выше среднего. Принимая это в расчет, замечу, что если бы вы в самом деле убили мисс Норвуд, то никак не ограничились бы своим туманным и бездоказательным – вы не можете этого не видеть – «признанием», а постарались бы собрать улики, определенно указывающие на вашу вину, дабы под подозрением не оказался никто другой.

– Я как тогда не считал свое признание туманным и бездоказательным, так и сейчас не считаю.

– И вы не согласитесь с тем утверждением, что ваше поведение после убийства скорее подобало человеку с чистой совестью, чем преступнику, особенно имея в виду тот факт, что, как вы уверяете, вы действовали из побуждений исключительно благородных и ничего не теряли даже в том случае, если ваша вина откроется?

– Да, не соглашусь.

– И что человек, который затеял – заблуждаясь, разумеется, но искренне, – то, что можно назвать «благородным убийством», способен такой человек сбежать, оставив невиновных под подозрением, и даже обречь их, ввиду полной неубедительности «признания», на плаху?

– Возражаю против слова «сбежать»!

– Хорошо, я выражусь иначе. Соответствует ли, на ваш взгляд, ваше поведение после свершения преступления тем благим намерениям, из которых вы, как вы утверждаете, исходили, когда задумывали его?

– Вполне соответствует. Возможно, я поступил глупо, но…

– Скажу еще раз – только прошу, не волнуйтесь! – что доводы, выдвинутые на этом процессе вашей защитой, похоже, отвечают истинному положению вещей: вы лишь поигрались с идеей убийства. Вам сообщили, что дни ваши сочтены, и затея с убийством оказалась достаточно щекочущей нервы, чтобы отвлечь вас от мыслей о приближающейся смерти, – но в глубине души убивать вы, конечно, не собирались, прекрасно зная, что не решитесь на это, когда придет пора действовать; когда ж вы узнали, что некто, член семьи, к которой вы питаете чувства дружбы и уважения, совершил то самое убийство, которое вы теоретически запланировали, вы поняли, каким образом можно представить улики так, что тень подозрения коснется и вас тоже. И так, будучи джентльменом высокопорядочным и благородным, взяли на себя преступление, которого никогда не совершали.

Те, кто ожидал, что мистер Тодхантер снова хлопнется в обморок, просчитались.

– Все было совсем не так, – с несвойственной ему твердостью заявил он.

Его мучения были позади.

2

На месте для свидетельских показаний мистер Тодхантер провел все утро.

Поскольку врач счел недопустимым, чтобы в перерыв он вышел на улицу, поднос с обедом ему доставили в ту самую комнату непонятного назначения.

Прежде чем отправиться перекусить, сэр Эрнест зашел туда с поздравлениями.

– Вы молодец, справились. Обратили ситуацию в свою пользу. Рискованная затея, но, думаю, окупится. Иначе ваш обморок поставил бы нас в несколько неловкое положение.

– Как вы думаете, какое впечатление произвела его версия на присяжных? – с тревогой спросил мистер Тодхантер.

Сэр Эрнест помрачнел.

– Не предугадаешь. Хотя мне кажется, в вердикте им приятней было бы объявить вас скорей благородным рыцарем, чем убийцей.

– Но ведь это означает, что Палмер останется за решеткой!

– Вот именно.

– Черт побери, никакой я не рыцарь! – вскипел мистер Тодхантер.

– Ну-ну, – подбадривающе пробормотал сэр Эрнест и поспешил выйти.

3

После обеденного перерыва пришла очередь тощего мистера Бэрнса обратиться к присяжным. Выступление по существу он предварил, рассыпавшись в благодарностях подсудимому и его защите, которые великодушно предоставили ему возможность высказаться, что, впрочем, вслед за тем ничуть не помешало ему со всей прямотой и убежденностью ознакомить присяжных с точкой зрения полиции.

Речь его в основном представляла собой развернутое изложение того тезиса, который он высказал утром, допрашивая мистера Тодхантера, с добавлением нескольких новых пунктов. К примеру, исходя из того факта, что подсудимый избавился от пули, мистер Бэрнс разыграл целый спектакль.

– Подсудимый уверяет нас, что несет ответственность за смерть мисс Норвуд – в данный момент не важно, произошла эта смерть умышленно или случайно. Но все поступки подсудимого, решительно все до единого говорят нам о том, что он невиновен.

Он заявил, что выбросил роковую пулю из соображений собственной безопасности. На первый взгляд причина убедительная. Но давайте рассмотрим ее повнимательней, и она рассыплется в прах!

Мы тут много слышали о психологии. Мои ученейшие коллеги подробно осветили нам эту сторону дела; психологию, несомненно, в той или иной мере следует принимать в расчет даже в зале суда. Превосходно. И что ж говорит нам эта наука в отношении брошенной в реку пули? Подсудимый утверждает, что руководствовался примитивным инстинктом самосохранения. Если так, чего же он опасался? Чем грозил ему неумолимый закон? По сравнению с заурядным убийцей – ничем. По крайней мере так, по его же словам, он сам тогда думал. С какой же стати было уничтожать эту единственную бесценную улику, неопровержимо указывающую на виновника?

Да чтобы со спокойной душой отплыть в Японию, отвечает подсудимый. Отплыть в Японию – и предоставить событиям идти своим чередом, тем чередом, когда под подозрение попадают невинные люди и невиновный оказывается под арестом? Нет! С точки зрения психологии единственным объяснением, которое не противоречит поведению подсудимого вплоть до этой минуты, представляется следующее. Он выбросил пулю не потому, что выстрелил ею из своего револьвера, а потому, что она вылетела из револьвера, принадлежавшего человеку, которого он знал, действия которого одобрял, которого был готов любой ценой защитить. Я глубоко убежден, господа, что именно по этой причине подсудимый избавился от злополучной пули.

Мистер Тодхантер бросил обеспокоенный взгляд в сторону сэра Эрнеста. Доводы мистера Бэрнса произвели на него впечатление. Однако сэр Эрнест сидел расслабленно, как ни в чем не бывало, и перекинуться с ним взглядом не удалось Между тем, к растущей тревоге мистера Тодхантера, мистер Бэрнс обнаружил на потолке еще одну прореху в защите.

– Как уже было сказано, подсудимый не совершил ни единого, даже самого мелкого, поступка, который можно было бы интерпретировать как указание на его виновность. Возьмем, к примеру, случай с подменой револьверов, которую мистер Тодхантер хотел произвести и долгое время заблуждался, что это у него вышло. Какова была цель этой подмены? Нам известно, что ей предшествовало: осторожные расспросы, чтобы убедиться, что револьвер в тот момент находится в квартире, – и Палмер, зять Фарроуэя, действительно тем утром, в неурочно ранний час принес туда револьвер.

Итак, что подсудимый делает дальше? Просит разрешения взглянуть на оружие. И что он видит? А видит он, что револьвер Палмера – копия его собственного, оба они – старые, стандартные армейские револьверы. Пожалуй, я вышел бы за рамки своих полномочий, если бы принялся строить предположения на тот счет, как поступил бы подсудимый, окажись револьверы разных марок, к примеру, унес бы револьвер Палмера с собой и избавился от него так же, как избавился он от пули. Он ведь и на самом деле тогда предпринял попытку унести револьвер Палмера, подменив его своим.

Подсудимый, однако, придерживается другой трактовки. Он уверяет, что его целью было оставить у Фарроуэев свой револьвер. А я полагаю, что, напротив, он собирался унести револьвер Палмера.

Зачем это ему понадобилось? Чтоб утопить револьвер в реке, как он утопил пулю? Не думаю. Отправляясь в круиз, подсудимый оставил это оружие, которое продолжал считать принадлежащим Палмеру, в ящике своего комода. Его можно предъявить суду, если понадобится. В чем состоял смысл этих манипуляций? Подсудимый сообщил нам, что плохо знаком с огнестрельным оружием. Нельзя ли, следственно, предположить, что он знать не знал о том, что все оружие – номерное? Что каждое ружье, каждый пистолет несет на себе индивидуальный номер, под которым это оружие зарегистрировано и благодаря этому его в любой момент можно безошибочно опознать?

Полагаю, что, меняя револьверы местами, подсудимый втайне надеялся, что впоследствии револьвер Палмера ошибочно примут за его оружие, и наоборот. Ни вы, ни я не допустили бы подобной ошибки, зато ее жертвой легко мог пасть отшельник, ученый, книжный червь, мало сведущий в огнестрельном оружии.

В чем же, исходя из сего, могла крыться причина подмены револьверов, которую попытался произвести подсудимый? Если мои объяснения верны, значит, револьвер Палмера имел какую-то очевидную отличительную особенность, которой у револьвера подсудимого не было. Что это могло быть? Характерные отметины на пуле, оставленные трением о ствол револьвера, тут ни при чем, ведь от пули подсудимый избавился. Осмелюсь предположить: компрометирующая особенность состояла в том, что из револьвера, принадлежащего Палмеру, недавно стреляли, а из револьвера подсудимого – нет. Этим, и только этим, на мой взгляд, объясняется загадочная попытка поменять револьверы местами. Предположить вслед за подсудимым, что он ставил себе задачей подсунуть инкриминирующую улику члену той самой семьи, к которой он питал теплые дружеские чувства, которую всячески хотел оберечь, было бы все равно что вычеркнуть из словаря слово «психология» – ведь оно потеряло бы тогда всякий смысл.

Мистер Тодхантер подавил стон. Это было ужасно, невыносимо. Они допустили ошибку, пригласив на процесс этого человека, ошибку, которая вполне может стать роковой. Кто устоит перед этой дьявольской логикой?

Но худшее было впереди.

Мистер Бэрнс уже адресовал вопрос судье:

– Ваша честь, как я уже говорил, я в этом деле посторонний. Я нахожусь здесь единственно потому, что приглашен заинтересованными сторонами. Ввиду этого я ограничился допросом подсудимого, не добиваясь дополнительных привилегий вроде перекрестного допроса других свидетелей или предъявления суду контрдоказательств. Но, думаю, все, кто сегодня присутствует в зале, – может быть, вынужден это заметить, с одним исключением, – заинтересованы только в том, чтобы докопаться до истины. Поэтому я намерен выдвинуть ходатайство, которое ваша честь наверняка сочтет на этой стадии процесса нарушающим нормы. Таким образом, прошу у суда снисхождения, а у моих ученых коллег – позволения вызвать свидетеля, который уже побывал в этом зале, сержанта Мэтерса, а вслед за ним еще двух моих свидетелей. Я не стал бы выступать с такой просьбой, если бы не надеялся на то, что те несколько вопросов, которые я предполагаю задать данным свидетелям, помогут установить факт такой важности, что он сам по себе вполне способен разрешить нашу запутанную головоломку.

Судья провел рукой по впалой стариковской щеке.

– Вы настаиваете на том, что эти свидетельства настолько важны?

– Да, ваша честь.

– Отлично. Что скажет на это сэр Эрнест Приттибой?

Перед сэром Приттибоем встала дилемма, однако как он мог заявить, что не заинтересован в установлении истины?

– Никаких возражений, ваша честь.

– А у вас, мистер Джеймисон?

Мистер Джеймисон, который как раз в этот момент перешептывался со своим клиентом через барьер, повернулся к судье.

– Мой клиент приветствует любые данные, какие мой ученый друг соблаговолит представить суду. Мой клиент руководствуется, подобно всем нам, исключительно интересами правосудия.

Надо признать, он кривил душой, ибо в ответ на его вопрос мистер Тодхантер с перекошенным лицом прошептал, что представления не имеет, что затеял мистер Бэрнс, но нимало не удивится, если этот тип не остановится даже перед подлогом, чем, как и следовало ожидать, шокировал мистера Джеймисона.

Под нетерпеливый гул зала место для свидетельских показаний занял сержант Мэтерс.

– Когда вы доставили подсудимого к нему домой в ноябре прошлого года, после его визита в Скотленд-Ярд, он показывал вам револьвер?

– Да.

– Вы осматривали его?

– Осматривал.

– И что же вы обнаружили?

– Что револьвер новехонький.

– Что вы имеете в виду?

– Из него никогда не стреляли.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

– По каким признакам вы определили, что из револьвера никогда не стреляли?

– Осмотрел дуло. Оно было покрыто изнутри старой, высохшей смазкой. Там, где смазка осыпалась, ствол выглядел гладким.

– И давно его смазывали, по-вашему?

– Несколько месяцев назад, судя по виду.

– А что вы ожидали увидеть, если б из этого револьвера недавно стреляли? Скажем, несколько недель назад? Что изменилось бы?

– Смазка выглядела бы не такой старой, а на не покрытых смазкой участках ствола были бы заметны царапины и, возможно, пороховой нагар.

Прозвучало это убийственно, и кто знает, возможно, сэр Эрнест, пока вставал с места, чтобы приступить к перекрестному допросу, горько жалел, что он не в Соединенных Штатах, где в таких случаях адвокатам обычно выделяют час или два на то, чтобы обдумать, как использовать неожиданно объявившегося свидетеля. Но в данных обстоятельствах сэру Эрнесту приходилось рассчитывать лишь на смутные представления об огнестрельном оружии, оставшиеся у него с последней войны, и природную сообразительность.

– Вы считаетесь в Скотленд-Ярде экспертом по огнестрельному оружию, да, сержант Мэтерс? – с приветливой улыбкой начал сэр Эрнест.

– Нет, сэр.

– Нет? – изобразил изумление сэр Эрнест. – Разве вы не эксперт?

– Не эксперт, сэр, но имею, так сказать, практические познания.

– Ну, как и многие из нас. И в какой же степени ваши познания в области оружия превосходят познания обычного человека?

– Проходя подготовку к службе, я прошел курс обучения.

– И этот курс, хотя и не выдвинул вас в эксперты, позволил, произведя беглый осмотр, провозгласить, как давно производились выстрелы из того или иного оружия?

– Знания, полученные благодаря подготовке, позволяют мне распознать оружие, из которого никогда не стреляли.

– Исследуя револьвер, вы разобрали его на части?

– Нет.

– Рассматривали его в лупу?

– Нет.

– Так вы вообще-то осматривали его или просто взглянули?

– Осмотрел, насколько счел нужным.

– Другими словами, просто заглянули в дуло?

– Нет.

– Неужели даже не заглянули?

– Я очень внимательно осмотрел внутреннюю поверхность ствола.

– Внимательно? Понятно: зрение ваше так превосходно, что удалось выявить отсутствие нагара и бороздок на стволе без применения лупы?

– Проведенный осмотр меня удовлетворил.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, но, к сожалению, он не удовлетворяет меня. Давайте проясним дело. Вы действительно искали нагар, борозды и так далее или просто заглянули в дуло и сказали себе: «Смазка сухая, значит, из револьвера не стреляли»?

– Мне было ясно, что из этого револьвера не стреляли.

– На мой вопрос вы не ответили, ну да ладно. Пойдем дальше. Правильно ли я понял, сержант, что вы сказали не «из этого револьвера в последнее время не стреляли», а «из этого револьвера никогда не стреляли». Наличие сухой смазки ничего не говорит о том, стреляли из оружия или не стреляли много лет назад. Что вы на это скажете?

– Я навел справки и выяснил, что из этого револьвера не стреляли ни разу.

– И где же вы навели справки?

– У оружейника, который продал этот револьвер.

– И оружейник сообщил вам, что мистер Тодхантер приобрел оружие совершенно новое?

– Нет, не совсем новое.

– Но вы же ответили моему коллеге, что револьвер был новехонький.

– Позвольте, сэр, уточнить: револьвер можно назвать новехоньким, если из него никогда не стреляли, – терпеливо растолковал сержант, – но вообще-то он довольно старый.

– Старое, ржавое оружие едва ли можно назвать «новехоньким».

– Оно не ржавое.

– Не ржавое? Хорошо, к этому мы еще вернемся. Значит, это старое, военных времен оружие никогда не было в действии? Вы это имели в виду?

– Именно это, да, сэр.

– Стало быть, револьверу двадцать лет, и все-таки он не ржавый?

– За ним хорошо следили.

– То есть старая, высохшая смазка предотвращает появление ржавчины?

– Этого сказать не могу.

– Но вы же эксперт!

– Но не по смазке.

– Но разве забота о состоянии оружия, включая смазку его, не является важной частью предмета?

– Это специальные знания, я ими не обладаю.

– Кто бы мог подумать, что нужно обладать специальными знаниями, чтобы понимать, что старая, никуда не годная смазка вряд ли противостоит образованию ржавчины. И все-таки, по вашим словам, на револьвере ее не было. Ствол, насколько вы могли рассмотреть, выглядел чистым и блестящим?

– Насколько я помню, да.

– Вы согласитесь с тем, что выстрел, когда пуля, вылетев из ствола, могла снять, соскрести с него всякий налет, вкупе с последующей тщательной чисткой револьвера являются более правдоподобным объяснением отсутствия ржавчины?

– Нет.

– Вы находите это менее правдоподобным, чем магические свойства старой смазки, которая предотвращает появление ржавчины даже после того, как высохли составляющие ее масла?

– Что старая смазка предотвращает ржавчину, я сказать не могу.

– Но вы согласны, что если объяснение засохшей смазке еще можно найти, то никак нельзя выяснить, стреляли из этого оружия недавно или нет?

– Я выяснил, что из него не стреляли.

– Ах да – вы навели справки. И когда это произошло?

– В прошлом ноябре.

– До того, как увидели – не станем употреблять слово «осмотрели» – револьвер, или после?

– После.

– И в результате выяснилось, что из этого оружия никогда не стреляли?

– Именно так.

– Разве вы не утверждали в присутствии подсудимого, что из револьвера никогда не стреляли, после того как мельком взглянули на оружие?

– Может, и утверждал.

– Если я правильно понял, так и было?

– Очень может быть.

– Еще до того, как навели справки?

– Да.

– Но если именно информация, полученная вами в результате расспросов, убедила вас в том, что из этого револьвера никогда не стреляли, как вы могли утверждать это наверняка еще до того, как навели справки?

– Наличие высохшей смазки и отсутствие царапин и следов нагара создали у меня впечатление, что из этого револьвера никогда не стреляли. А расследование, проведенное позже, это впечатление подтвердило.

– Ах, теперь вы называете это «впечатлением»?

– Я был убежден в том, – повторил сержант с упорством, которое бесило мистера Тодхантера так, что хоть кричи, – что из этого оружия никогда не стреляли.

– Насколько я понимаю, у вас была возможность осмотреть дом мистера Тодхантера. Какое впечатление он на вас произвел?

– Что ж, довольно уютный дом… – Выучка выучкой, а в голосе сержанта послышались растерянные нотки.

– Как вам показалось, там живет человек, который ценит комфорт?

– Пожалуй, да. Можно сказать и так.

– Не опасайтесь высказать свое мнение. Вы же видели этот дом своими глазами. К примеру, как там было – прибрано или нет?

– Мне показалось, что в нем довольно чисто.

– А холодно в доме или тепло?

– Тепло.

– Вы заметили какие-нибудь отопительные приборы – к примеру, батареи центрального отопления?

– Да, я заметил, центральное отопление установлено.

– А электрические камины в спальнях?

– Я побывал только в одной спальне.

– Ну и был в ней электрокамин?

– Да, был, – кисло кивнул сержант, сообразив наконец, куда дует ветер.

Сэр Эрнест сбросил маску.

– Вот именно! А вам известно, что масла, особенно очищенные, которые используются для ухода за огнестрельным оружием, чувствительны к воздействию тепла?

– По маслам я не специалист.

– Разве надо быть специалистом, чтобы знать, что в тепле смазка быстро высыхает?

– Не могу сказать.

– Вы сообщили нам, что увидели револьвер не ранее ноября. Как известно, мисс Норвуд убита в сентябре. Вы готовы подтвердить под присягой, что за полных два месяца в жарко натопленной комнате теплого дома смазка револьвера не высохнет?

– Я не намерен подтверждать под присягой что-либо касательно смазки, – как сумел, извернулся сержант.

– Но однако же, будучи не под присягой, считали возможным высказываться по этому поводу?

– Я просто выразил мнение.

– Да. Правильно ли я понял, что, не располагая необходимым опытом и познаниями, вы высказали вслух мнение, для которого у вас не было оснований, повторили его перед начальством не как мнение, а как установленный факт, и теперь ищете оправданий своему безапелляционному и беспочвенному заявлению?

Вот тут-то он наконец ухватил сержанта за живое.

– Это несправедливо – так излагать дело! – возмутился он.

– Излагаю, как есть, – парировал сэр Эрнест и, довольный собой, сел.

Мистер Бэрнс, приняв эстафету, бережно обратился к своему взъерошенному свидетелю:

– Не вдаваясь в технические и прочие, может быть, не столь уж и важные детали, справедливо ли будет утверждать, что ваша подготовка, не включавшая знакомства с особыми свойствами смазок, тем не менее позволила вам при осмотре револьвера сразу определить, что из него никогда не стреляли?

– Да, сэр, – буркнул сержант, был отпущен и с явным облегчением покинул место для дачи показаний.

Мистер Тодхантер, который слушал этот допрос с негодованием: и как этому сержанту хватает совести выдавать за установленный факт совершенно необоснованную догадку? – все-таки не мог не посочувствовать свидетелю. Сам-то он чувствовал облегчение еще большее. Умница сэр Эрнест на редкость ловко вывернулся из затруднительного положения.

Но мистер Бэрнс еще не закончил.

Он пошуршал бумагами и взглянул на судебного пристава.

– Пригласите мисс Джулию Фэйри.

Это еще кто такая, вскинулся мистер Тодхантер, мисс Джулия Фэйри?

Любопытство его было немедля удовлетворено.

Странное, согбенное, немолодых лет создание громадной улиткой вползло на свидетельскую трибуну и принесло присягу тоненьким, как мышиный писк, голоском.

Согласно отчетам в прессе, показания мисс Фэйри состояли в следующем:

– Проживаю я в доме номер восемьдесят шесть по Гамильтон-авеню в Ричмонде, я там кухаркой. А в соседнем доме проживала покойная мисс Норвуд. Я часто видела, как она гуляет, некоторые участки ее сада из наших окон как на ладони. Планировка сада покойной мисс Норвуд мне знакома. Месяца три назад я возвращалась на Гамильтон-авеню из театра. Было уже поздно. Думаю, около полуночи. Дата – третье ноября – запомнилась мне потому, что в тот день я единственный раз за весь прошлый год посмотрела спектакль в Вест-Энде. Как раз когда я входила в дом, я услышала громкий звук со стороны сада мисс Норвуд, примерно с того места, где там беседка. Я насторожилась, вспомнила, что прошлым летом там застрелили мисс Норвуд, и поспешила войти в дом. Звук был похож на выстрел. Или на взрыв. На следующий день я рассказала об этом другим слугам. Несколько дней потом мы искали в газетах сообщение, не застрелили ль кого-нибудь, как мисс Норвуд.

Озабоченный, но не павший духом сэр Эрнест поднялся с места, чтобы принять участие в допросе.

– Этот звук загадочный… говорите, он прозвучал как выстрел?

– Очень похоже, сэр.

– Сколько выстрелов вы слышали за свою жизнь, мисс Фэйри?

– Никогда не слышала, сэр.

– В таком случае отчего ж вы решили, что похоже на выстрел?

Свидетельница озадачилась.

– Просто узнала, и все, сэр.

– А не правильней было бы сказать, что, поскольку вы наверняка слышали треск фейерверков, этот звук напомнил вам фейерверк?

– Ну да, он был и таким, как фейерверк, громким.

– Или выхлоп автомобильного двигателя?

– Да, и на это похоже.

– Или рев лодочного мотора на реке – знаете, как ревут моторные лодки, когда их заводят? Вы, наверное, много раз слышали, как это бывает. Похоже было на такое?

– Да, очень похоже, сэр.

– Итак, давайте посмотрим, – располагающим тоном продолжал сэр Эрнест, – вы живете через два дома от меня, чуть повыше, значит, из наших окон открывается примерно одинаковый вид. Когда вы услышали тот звук, беседка в саду мисс Норвуд располагалась между вами и рекой?

– Да, так.

– Стало быть, этот треск, который, как вам показалось, послышался из беседки, на самом деле мог прозвучать на реке?

– Да пожалуй, что и мог, если вы так говорите, сэр.

– Но, что и говорить, куда занимательней было на следующее утро рассказать о выстреле в беседке?

– Боюсь, я не совсем понимаю вас, сэр.

– Это не важно. Сколько вам лет, мисс Фэйри?

– Пятьдесят шесть, сэр.

– Что вы говорите! Надо же. Становитесь туговаты на ухо? – спросил сэр Эрнест, немного понизив голос.

– Простите, сэр?

– Я спрашиваю, не ухудшился ли у вас с возрастом слух, – повторил сэр Эрнест тем же приглушенным тоном, вполне тем не менее мистеру Тодхантеру внятным.

– Извините, сэр, что-то я не пойму…

Сэр Эрнест понизил голос еще на полтона:

– Я спрашиваю, хорошо ли вы слышите?

– Не разберу вашего вопроса, сэр. – Мисс Фэйри наивно приставила ладонь к уху.

– Я спросил, – громогласно произнес сэр Эрнест, – не нарушился ли у вас слух?

– Ничего подобного! Я прекрасно все слышу, – возмутилась мисс Фэйри, – когда люди говорят как полагается! – И в изумлении огляделась, когда в зале раздался смех.

Под этот хохот сэр Эрнест сел на место.

Мистер Бэрнс опять возвел очи посоветоваться с потолком.

– Так или иначе, мисс Фэйри, вы твердо уверены в том, что слышали ночью третьего декабря. Это был звук, похожий на выстрел, и донесся он с того места сада покойной мисс Норвуд, где расположена беседка?

– Да, сэр. Так я и сказала, сэр, – сердито заявила мисс Фэйри и выползла из зала гигантской улиткой.

– Приведите констебля Силверсайда, – обратился к приставу мистер Бэрнс.

Констебль Силверсайд изложил свои показания гладко, как по писаному.

– В ночь на третье декабря я дежурил с полуночи до четырех утра. В мой участок входит и Лоуэр-Патни-роуд. Мне знаком дом подсудимого. Несколько раз я бывал там по разным делам и нередко беседовал с подсудимым. Нередко при встречах он желал мне доброго утра или доброго дня, в зависимости от времени суток. Я знаю, как выглядит его дом ночью. Когда стемнеет, там раньше всех на моем участке гаснет свет, почти всегда незадолго до полуночи. Но в ночь на третье декабря свет в окнах горел еще во втором часу ночи – в окнах второго этажа. Причем во время первого моего обхода, в двенадцать, в них было темно. Свет вспыхнул примерно в половине первого и горел с полчаса. Я обратил на это внимание, потому что знал, что джентльмен слаб здоровьем. Я подумал, не заболел ли он, и подошел к парадной двери узнать, не нужна ли помощь. Дверь была заперта. Звонить я не стал. Пока я стоял у двери, свет погас. Дату я запомнил потому, что сделал пометку в блокноте, на тот случай, если у джентльмена случился приступ и позднее надо будет выяснить, когда это произошло.

Сэр Эрнест начинал понимать, в чем смысл этого загадочного свидетельства, но сделать пока мог не много.

– Это что, у вас обычай такой – стоять под дверьми обитателей вашего участка, на тот случай, если понадобится сиделка? – не скрывая сарказма, осведомился сэр Эрнест.

– Нет.

– Тогда почему ж вы в данном случае так поступили?

– Так случилось, что я знаю, каким заболеванием страдает джентльмен, вот и подумал, что может возникнуть срочная надобность вызвать помощь.

– А вам не приходило в голову, что воспользоваться телефоном в таком случае гораздо быстрее?

– Я знал, что в доме живут только женщины, и если джентльмену плохо, им будет спокойней знать, что под рукой есть мужчина.

– И долго вы стояли под дверью?

– Всего минуту-другую, а потом свет погас.

– Вы говорите, что заметили свет еще в половине первого. Тогда вы не подошли к дому?

– Нет.

– Почему?

– Я не думал, что это необходимо. Но когда я снова прошел мимо дома, спустя полчаса, свет горел по-прежнему, и это меня удивило. И пока я стоял у дома, свет погас.

– В какое время вы дежурили той ночью?

– С полуночи до четырех утра.

– Вы каждую ночь обходите свой участок в эти часы?

– Нет, мы меняемся.

– И как часто вам выпадают ночные дежурства?

– Раз в шесть дней.

– Значит, в течение пяти дней из шести у вас нет возможности наблюдать за домом подсудимого глубокой ночью?

– Верно.

– Следовательно, у вас нет оснований утверждать, что есть что-то необыкновенное в том, что в доме ночью горит свет?

– Прежде я никогда такого не видел.

– Вы увидели свет сквозь шторы?

– В просвет между шторами.

– Шторы были неплотно задернуты?

– Между ними виднелась полоска света.

– А вот если бы шторы были задернуты как полагается, вы могли бы сказать, горит в комнате свет или нет?

– Не знаю.

Пожав плечами, сэр Эрнест сел.

И опять мистер Бэрнс задал своему свидетелю один-единственный вопрос:

– Вы уверены в том, что с половины первого до часу ночи в окнах второго этажа дома подсудимого горел свет и это вас удивило?

– Уверен.

Сэр Эрнест обратился к судье:

– Ваша честь, боюсь, мне придется еще раз воззвать к вашей снисходительности. Дело обстоит так, что всплыли некоторые вопросы, и было бы справедливо, если бы подсудимый получил право ответить на них. Вы позволите мне еще раз попросить его ненадолго занять свидетельское место?

– Пожалуй, – со вздохом согласился судья.

Мистер Тодхантер, который последние полчаса с трудом удерживал на лице маску невозмутимости, серьезно рискуя жизнью, был бережно препровожден на свидетельскую трибуну.

– Мистер Тодхантер, – начал сэр Эрнест тоном глубокого соболезнования, – вы можете сказать нам, горел ли свет на втором этаже вашего дома с половины первого до часу ночи третьего декабря прошедшего года?

– Нет, не могу.

– А у вас имеется какое-то объяснение этому факту?

– Разумеется. Я страдаю бессонницей, часто просыпаюсь посреди ночи. Когда понимаю, что мне уже не уснуть, я включаю свет и берусь за чтение.

– Такое бывает часто?

– Очень часто.

– Какие шторы у вас в спальне?

– Из плотного репса на подкладке, – гладко отозвался мистер Тодхантер. Еще не хватало, чтобы его ловили на бытовых деталях.

– Можно сквозь них с улицы увидеть горящий в комнате свет?

– Не думаю.

– На ночь шторы в вашей спальне задергивают?

– Насколько я знаю, да.

Тут уж сэр Эрнест ухватил быка за рога.

– Мистер Тодхантер, скажите нам, было ли такое, чтобы в ночь на третье декабря вы вышли из дома, проникли в сад мисс Норвуд, там у беседки сделали свой первый выстрел из револьвера и вернулись домой примерно в половине первого ночи?

Мистер Тодхантер изумленно уставился на него.

– Не могли бы вы повторить?

Сэр Эрнест повторил вопрос.

– Боже мой, конечно, такого не было! – воскликнул мистер Тодхантер.

Сэр Эрнест вопросительно взглянул на мистера Бэрнса, но тот, не сводя глаз с потолка, безмолвно покачал головой.

– Благодарю вас, мистер Тодхантер, – сказал сэр Эрнест.

На сем суд до завтрашнего дня прекратил свою работу, что, по мнению мистера Тодхантера, было более чем уместно. Нагрузка становилась ему непереносима.

4

– Так вот куда он клонил! – воскликнул укрытый пледом мистер Тодхантер, когда такси миновало толпу зевак.

– Вот именно. Изобретательно, правда? Этот Бэрнс малый не дурак, – великодушно заявил сэр Эрнест.

На что мистер Читтервик не преминул вставить реплику, которая напрашивалась сама собой:

– Но не чета вам! Вы так провели перекрестный допрос, что его версия рухнула.

Сэр Эрнест просиял:

– Что ж, пожалуй, я пробил в ней дыру. Но особо полагаться на удачу не будем. Присяжные – странный народ. Например, наши: дай им малейший шанс, и они оправдают нашего друга.

– Вы так думаете? – встревожился мистер Читтервик.

– Просто нам не следует злоупотреблять оптимизмом, вот и все. – Сэр Эрнест потер свою румяную щеку. – Интересно, как он до этого додумался? Чертовски остроумная мысль. А скажите, Тодхантер, вы точно уверены, что не устраивали в декабре подобного рода ночных прогулок?

– Что за вздор вы несете?! – вскинулся мистер Тодхантер.

– Все-все, – испугался сэр Эрнест и сидел смирно, пока таксист не остановился у его клуба.

Глава 18

1

На следующее утро мистер Бэрнс предложил суду детальную разработку своей версии.

Имеется два основополагающих факта, на которых, по мнению обвинения, зиждется причастность подсудимого к преступлению, заявил он. Во-первых, тот факт, что он обладал браслетом убитой женщины, а во-вторых, вероятность того, что единственная пуля, найденная в беседке, выпущена не из револьвера, принадлежащего Винсенту Палмеру, – с той подоплекой, разумеется, что она вылетела из револьвера, принадлежащего подсудимому.

Однако же, если вдуматься, оба факта не выдерживают никакой критики. Факт обладания браслетом доказывает только одно: что подсудимый знавал погибшую. Он не может служить уликой даже того, что подсудимый видел мисс Норвуд убитой, поскольку еще при жизни она прекрасно могла отдать ему этот браслет, например, затем, чтобы укрепить шатающийся камень, сделать второй экземпляр или в каких угодно иных целях. Тем не менее полицейские готовы признать, что мистер Тодхантер побывал на месте преступления после смерти мисс Норвуд. К чему они не готовы, так это признать, что он причастен к убийству.

– А что касается револьверной пули… – И мистер Бэрнс пренебрежительно дернул плечом. – Пулю обнаружили застрявшей в балке в дальнем углу беседки. Оказаться в таком месте она могла только вследствие на редкость скверного выстрела мимо цели. Более того, мистер Тодхантер явно забыл про эту вторую пулю (что была вторая, нам, кстати, известно только от него самого), несмотря на то что напомнить о ней должны были две оставшиеся в барабане стреляные гильзы, от которых предстояло избавиться, а не одна. Однако же мистер Тодхантер вспомнил об этом, весьма удачно, лишь в присутствии двух независимых свидетелей. Одно это уже настораживает.

Еще больше сомнений в том, что касается этого эпизода, вызывают заслушанные присяжными показания: свидетельницы, которая декабрьской ночью слышала звук выстрела со стороны беседки, и свидетеля, как раз в ту ночь в неурочный час видевшего в доме подсудимого свет, – из чего ясно, что подсудимый тогда по меньшей мере бодрствовал, а то и вообще еще не ложился. Можно придумывать этим фактам самые разнообразные объяснения; тем не менее они есть, и с ними нужно считаться.

Что же из них следует? Прежде всего то, что рассказ мистера Тодхантера о второй пуле – вымысел. Ее выпустили из револьвера отнюдь не в сентябре прошлого года, а в декабре. К тому времени мистер Тодхантер, когда-то наивно веривший в то, что стоит ему явиться в полицию и признаться в каком-нибудь преступлении, как его немедленно арестуют, – к тому времени он уже осознал, что никаких улик против него нет. Поэтому он эти улики фабрикует. Первейшей уликой в таком деле, естественно, считается пуля – и вот в ночь на третье декабря он отправляется на место преступления, приходит туда незадолго до полуночи и впервые стреляет там из своего револьвера. В ходе той же ночной прогулки он, несомненно, оставляет в саду следы, каковые, ликуя, в присутствии двух свидетелей находит на следующее утро. Тем же утром, при тех же свидетелях на редкость вовремя он «вспоминает» про пресловутый второй выстрел. Вот как, на мой взгляд, шел ход событий – и разве это не более убедительное объяснение, к тому же подкрепленное показаниями, чем сумасбродные утверждения обвиняемого – или нам стоит переименовать его в «самообвинителя»? Предложенное мной объяснение к тому же правдоподобно обосновывает те весьма полезные отпечатки ног, сломанные ветки и тому подобное, что обнаружили два свидетеля на пути через сады соседей к саду мисс Норвуд. Ибо здравый смысл и весь опыт жизни не позволяют нам допустить, чтобы эти следы могли сохраниться долгие месяцы вопреки дождям и непогоде нашей английской зимы!

Присмотритесь к рассказу мистера Тодхантера. Присмотритесь, и вы поймете, что это сплошные утверждения – и никаких доказательств. Возьмем что угодно – вот, к примеру, тот факт, что выброшена единственная неопровержимая улика, смертоносная пуля. Мистер Тодхантер утверждает, что сам ее выбросил, и нам остается только принять это на слово. Но слово-то это таково, что в данных обстоятельствах положиться на него никак не возможно! Нам уже доводилось отмечать, как необычен сам по себе этот поступок, но тогда мы рассматривали мотив, а не действие. Давайте же теперь возьмемся за действие. И что мы увидим? Да ту вероятность, что оно, это действие, существовало единственно в богатом воображении мистера Тодхантера; никуда он не выбрасывал никакой пули, но, однако же, знал, что некая пуля была выброшена, знал, кто ее выбросил, может быть, даже видел, как это произошло. Доказательства и еще раз доказательства – вот что требуется в суде, но именно доказательств недостает этому причудливому самооговору, и, – рискнул предположить мистер Бэрнс, – ничего более несуразного не происходило еще ни в одном из судов Великобритании.

Обратите внимание на то, как подсудимый изменил свои показания. Он сам признал, что когда впервые явился в полицию, его история была не совсем правдива. Почему? Потому что думал, что так она прозвучит убедительнее. Это ли не ключ к разгадке? Как только требуется внятное объяснение по любому пункту – у мистера Тодхантера оно наготове. Но это отнюдь не значит, что он говорит правду. И когда вы просите его подтвердить слова доказательствами, в ответ неизменно слышите: «Доказательств нет. Вы должны верить мне на слово». Но разве так подают дело, когда хотят, чтобы его принимали всерьез?

И так далее. И тому подобное.

Мистер Тодхантер давным-давно перестал это слушать. Крепко прижав ладони к ушам, он одиноко съежился на скамье подсудимых и предался отчаянию. Никакого нет смысла даже пытаться сохранить лицо. Дело проиграно. Этот Бэрнс оставил от него рожки да ножки. Палмер обречен.

Когда сэр Эрнест поднялся, чтобы произнести заключительную речь от лица обвинения, мистер Тодхантер даже не взглянул на него. Сэр Эрнест – человек прекрасный, но и самый распрекрасный человек в мире не справится с таким делом, где на весах лежит престиж всей полиции.

2

Однако сэр Эрнест, казалось, ничуть не осознавал, как невыполнима его задача. Речь свою он начал положительно в мажоре:

– Ваша честь, милорд! Господа присяжные! Мне незачем напоминать вам о необычном характере этого процесса. В анналы британского правосудия он войдет как уникальный сразу по нескольким причинам, и не в последнюю очередь потому, что перед обвинением и защитой стоит, по сути дела, один и тот же вопрос, а именно – чей же палец на самом деле нажал на спусковой крючок револьвера, причем обе стороны, и обвинение, и защита, противостоят третьей, промежуточной, которая, строго говоря, в этом процессе представлена не была. Однако мы сошлись на том, что дело должно быть представлено вам для вынесения вердикта, о котором не прошу ни я, ни мой друг мистер Джеймисон, – вердикта «невиновен». Считаю своим долгом добавить, что ученый коллега, выступавший здесь передо мной, изложил суть дела с похвальной подробностью и внятностью. Хитроумие его объяснений наверняка очевидно вам так же, как мне.

И все-таки это лишь хитроумие. К примеру, оратор говорит, что линия обвинения построена исключительно на утверждениях обвиняемого, что в ней ни на йоту нет доказательств, что каждое действие подсудимого открыто интерпретациям. Но что, если те же претензии применить к делу против Винсента Палмера в том виде, в каком оно было представлено другому составу суда? Разве под огнем такой критики оно не более уязвимо? Вы читали материалы этого дела. Имеется ли там хоть гран улик в пользу того, что именно Палмер совершил это преступление? Я утверждаю, что нет, нет ни грана! Дело против Палмера с начала и до конца состоит из догадок и предположений. Неужели мой друг Бэрнс скажет, что умозаключения, сделанные следствием, имеют право на существование, а предположения и утверждения частного лица – полный вздор? Уверен, что ничего подобного он не скажет. Однако именно на этой платформе, рассуждая логически, и зиждется его трактовка!

Однако мы, выстраивая обвинение против человека, который сидит сейчас на скамье подсудимых, опирались отнюдь не только на его утверждения, как полагает мой друг мистер Бэрнс. Он заявляет, что у нас нет доказательств. На это я говорю: есть, и это доказательства сокрушительной силы. Вы все слышали их. Вам судить, крепче ли они жидкой водички, которая сошла за доказательства против Палмера, крепче ли шампанское имбирного пива.

Позвольте мне еще раз напомнить вам, как развивались события, приведшие подсудимого в этот зал, в той логической последовательности, в какой излагали их под присягой свидетели…

Вслед за чем сэр Эрнест потратил час с четвертью, живописуя картину искушения и падения мистера Тодхантера, причем самыми насыщенными, яркими красками.

По мере того как длилась речь обвинителя, настроение мистера Тодхантера менялось на глазах. Все выше и выше поднималась его маленькая лысая головка, плечи расправились, спина выпрямилась, на лице заиграла недоверчивая улыбка, в костлявой груди пробудился росток надежды. Ибо сэр Эрнест водил кистью рукой мастера. Послушав его, даже мистер Тодхантер почти поверил, что в глубине души он – сущий злодей. Глянув в сторону присяжных, он перехватил взгляд толстого торговца в клетчатом костюме. Толстяк поспешно отвел глаза. Мистер Тодхантер с трудом удержался от торжествующего смешка.

Меж тем сэр Эрнест, взывая к присяжным, близился к кульминации.

– Палец ли подсудимого нажал на спусковой крючок в момент рокового выстрела? Вот в чем самый существенный вопрос разбираемого нами дела. Можно счесть, что побудительным мотивом рокового выстрела была недопустимая самонадеянность, но можно и счесть, что мотив был не так уж предосудителен. Можно – но вы вообще не должны обращать на мотив внимания. Ваш долг – судить действия, а не их мотивы, согласно этому вы и вынесете свой вердикт. Мой же долг – указать вам, что подсудимый действовал умышленно, тогда как защита будет убеждать вас в том, что случай этот следует трактовать не более как прискорбную случайность.

Но ваша задача не только в том, чтобы выбрать одну из этих двух точек зрения. В эту минуту другой человек уже приговорен к смерти за то же самое преступление. Вы видели его в зале; вы сами можете судить о его состоянии. Вы слышали доводы, на основании которых этого человека обрекли на смерть; вы слышали, как наш нынешний подсудимый излагал подлинную историю этого ужасного преступления и о том, сколько воистину отчаянных стараний он приложил, чтобы исправить совершенное им зло.

Ибо в споре о том, что касается этой вопиющей ошибки правосудия, мы, обвинение и защита, придерживаемся одного мнения. Со всей серьезностью мы уверяем вас в этом. Мы просим вас по достоинству оценить лукавость аргументации и передержки фактов в изложении дела представителем полиции; мы просим вас принять простое, а не запутанное объяснение.

Человек, который сидит сейчас на скамье подсудимых, несет на своих плечах бремя огромной ответственности. Мы, юристы, делим с ним эту ношу. Подсудимый не в состоянии выступать от себя, он рассчитывает, что мы поможем ему донести до вас истину. Что ни говори о его деяниях, а с тех пор как ему стало известно, что невинный обвинен в преступлении, которое, как он заявил вам, его рук дело, мистер Тодхантер повел себя безупречно. Воистину он предпринял такие отчаянные усилия, чтобы исправить ошибку суда, что полицейские решили, будто он давний друг семьи обвиненного. Но это не так. Как вы слышали, с этими людьми подсудимый едва знаком. С Палмером до встречи здесь, в зале суда, он виделся всего дважды, да и то не дольше, чем несколько минут. Альтруизма, о котором шла речь, здесь нет и в помине. Мистер Тодхантер вовсе не жертвует собой ради друзей, но от этого задача его ничуть не менее велика. Жить ему осталось всего несколько недель – а может, и несколько дней. И каждую минуту этих оставшихся ему дней он положил на то, чтобы исправить чудовищную судебную ошибку, дабы, когда придет последний его час, не осознавать с отчаянием, что невинному человеку придется расплачиваться за преступление, которое совершил он!

Господа присяжные, на этом моя миссия завершилась. Теперь дело за вами. В ваших руках судьба – и не одного человека, но двух. Да помогут вам небеса вынести справедливый вердикт!

На последних словах у сэра Эрнеста сорвался голос. Он постоял неподвижно, глядя на присяжных в упор, и только потом сел на место.

На перерыв суд удалился в полном молчании, которое стало высшей наградой красноречию сэра Эрнеста.

3

На взгляд мистера Тодхантера, сэр Эрнест заслужил все мыслимые похвалы, какими только можно осыпать человека.

– Это была лучшая судебная речь, которую я когда-либо слышал, – признался он, когда они бок о бок вышли из здания суда. И это была правда: мистеру Тодхантеру раньше не доводилось слушать речей в суде.

– Да, но дело-то еще не закончено, – подмигнул ему сэр Эрнест, выйдя из роли обвинителя. – Вы обратили внимание на судью? Видели, как старикан посмотрел на меня, когда я пытался разжалобить присяжных? Меня это настораживает.

– А по-моему, самое страшное уже позади, – высказался мистер Тодхантер, вообще говоря, нечасто поддававшийся оптимизму. – Что вы на это скажете, Читтервик?

– Я думаю, – осторожно произнес мистер Читтервик, – что нам чрезвычайно повезло с адвокатами.

– За это я приглашаю вас выпить, – весело отозвался сэр Эрнест. – А вы отправляйтесь в свою личную столовую, Тодхантер. В выпивке вы нам не товарищ.

4

Первые двадцать минут после перерыва ушли на мужественные старания мистера Джеймисона развести турусы на колесах. Сказать ему было нечего, поскольку и задачи защищать подсудимого перед ним не стояло, и после того, как он обозначил себя со всеми подобающими реверансами в сторону ученого друга-обвинителя и метнул несколько камешков в огород отсутствующего мистера Бэрнса, мистеру Джеймисону оставалось только воззвать к присяжным с призывом признать мистера Тодхантера виновным в убийстве всего лишь по неосторожности – на том зыбком основании, что как-то неловко приговаривать его к казни.

Наконец судья приступил к подведению итогов.

– Господа присяжные, – заговорил он старчески слабым, но внятным голосом, – мне вменено в долг вместе с вами пересмотреть доказательства, предъявленные нам в ходе этого уникального, по справедливому замечанию обвинителя, процесса. Как вам известно, по этому же преступлению смертный приговор вынесен другому человеку, и, чтобы спасти его, убежденный в его невиновности мистер Фёрз возбудил данный процесс. Нет причин сомневаться в мотивах мистера Фёрза или полагать, что двигало им что-то иное, а не высшие принципы; нам следует воздать должное беспристрастности и гражданской ответственности мистера Фёрза. Справедлива ли его вера в невиновность приговоренного к смерти, решать вам.

Для вас не имеет значения то обстоятельство, что дело возбуждено частным лицом, а не государством, как это обычно бывает в делах такой важности. Тем не менее вам следует задать себе вопрос, почему оно возбуждено не государством и почему власти, располагающие всеми уликами и показаниями, предъявленными вам, не сочли их достаточными, чтобы принять по ним меры, – или, могу я сказать, предпочли не принимать никаких мер. Как указал представитель полиции мистер Бэрнс, одного признания для этого недостаточно. Примеры ложных признаний – не редкость в криминальной истории. Такие признания делают по самым разным мотивам, от помешательства до желания защитить виновного, – и зачастую от них отказываются, как только виновный спасен. Следовательно, вам не следует чрезмерно доверять признанию подсудимого; принимая решение, должно опираться единственно на улики, подтверждающие такое признание. А теперь я повторю для вас эти показания и, ввиду важности рассматриваемого дела, довольно подробно.

И судья сделал, как обещал. Медленно, методично и с неуклонной точностью он повторял показания участников процесса до конца дня и назавтра, когда заседание суда возобновилось.

Под монотонный старческий голос мистер Тодхантер пережил целый спектр эмоций.

Озвученные этим тихим, бесстрастным голосом доказательства каким-то образом казались куда менее убедительны, чем в гладких, звучных и эффектных периодах сэра Эрнеста. Сказать по правде, в изложении судьи виновность мистера Тодхантера выглядела на удивление слабо. Свидетельских показаний было довольно, но подтверждали они лишь его намерения, а отнюдь не поступки. Мистер Тодхантер, который заранее прекрасно об этом знал, но сумел убедить себя, что как-нибудь обойдется, тревожился все сильнее. Сказать, что судья так или иначе умалял важность свидетельских показаний, было никак нельзя, тем не менее эффект был уменьшительный. Мистер Тодхантер осознал с беспокойством, как сильно зависит дело от красноречия того, кто его излагает.

Один пассаж судьи, прозвучавший в начале утреннего заседания, усилил волнение мистера Тодхантера. Судья пересказывал показания, свидетельствующие о том, что подсудимый побывал на месте преступления скорее после наступления смерти мисс Норвуд, нежели до нее. Сделав краткую паузу, судья добавил:

– В этой связи я обязан вас предостеречь: даже если вы признаете нынешнего подсудимого виновным, это не обязательно означает, что по предыдущему процессу был вынесен неверный вердикт. Имеется еще одна вероятность, в которую вас не посвятили, но которую тем не менее вам следует иметь в виду: суть ее в том, что Палмер и Тодхантер, возможно, состояли в сговоре. Доказательств тому, что так было, нет, но нет и доказательств обратного. Вы должны помнить, что и такое возможно, и я упоминаю об этом, дабы вы из сентиментальных соображений не поддались искушению вынести обвинительный приговор ради спасения жизни молодого и полного сил мужчины за счет другого, который в любом случае обречен. Подобные соображения решительно неуместны, и я уверен, вы им не поддадитесь. А ежели поддадитесь, то должен предупредить вас – желаемого эффекта они могут не возыметь.

Мистер Тодхантер сидел сам не свой. Пожалуй, напрасно он полагался на чувствительность и подсознательное ее воздействие на умы присяжных. Сам-то он определенно рассчитывал на то, что за обвинительным приговором в его, мистера Тодхантера, адрес неизбежно последует признание Палмера невиновным. И вдруг выясняется, что имеется некая лазейка в законах, благодаря которой власти в любом случае вольны не отпустить несчастного юношу. Ему хотелось встать и прокричать: «Он невиновен! Хватит болтать чепуху, признайте истину! Говорю вам, он невиновен – мне это известно, как никому другому!»

Так-то оно так, мистер Тодхантер почти единственный в мире имел весомейшее из оснований знать о невиновности Палмера, но убедить в этой простой истине других оказалось совсем не просто. Меж тем хотелось, чтобы невиновность Палмера производила впечатление прочной, нерушимой гранитной глыбы, чтобы никто в ней не усомнился.

Волнение его все росло, но только когда судья подошел к концу своей речи, мистер Тодхантер понял, что доведен до точки кипения.

Вплоть до того поведение судьи было безупречно. На протяжении пространной своей речи преодолевая, что мало кому из судей по силам, искушение вразумлять окружающих, как жить согласно букве закона, он высказывался строго по существу дела. Но под занавес не устоял и, как это обычно бывает, в последних словах выдал себя, показав, что на высоком своем посту руководствуется не столько законами, сколько нормами этики и морали.

– Не исключено, господа присяжные, что кое-кто из вас склоняется к еще одной формулировке приговора, которая совсем здесь не обсуждалась. Я имею в виду вердикт «виновен, но невменяем». Когда защита предлагает такой вариант, обязанность судьи отметить, согласуется ли он с фактами по делу. Итак, на случай если кто-то из вас обдумывает приговор подобного рода, сообщаю: в отсутствие каких-либо доказательств на этот счет такой вердикт будет совершенно недопустим. В сущности, и защита весьма разумно не предлагала его. Я упомянул о нем лишь потому, что некоторые из вас могли подумать, что сама сущность признаний подсудимого говорит о его невменяемости.

В самом деле, вопиющая самонадеянность, в которой сознался подсудимый и которой он, по всей видимости, упивается, самонадеянность, выраженная в готовности распоряжаться чужой жизнью и смертью, вполне может показаться признаком мании величия и даже хуже того. Но закон дает четкое определение безумию, и в данном случае нет оснований сомневаться в том, что подсудимый здраво сознавал свои действия и намерения. В этом вся суть.

Таким же образом вы должны остерегаться того, чтобы отвращение к подсудимому – чувство естественное для любого нормального и порядочного человека – повлияло на ваше решение. Если вы считаете, что его вина не доказана, ваш долг – вынести оправдательный приговор независимо от того, какое презрение и ненависть вызывают в вас его хладнокровные интриги. Тому, что он в оные времена обдумывал бессмысленное, идиотское убийство вполне невинного человека, есть доказательства, на которых я уже останавливался; вам предстоит решить, что крылось под его сумасбродными разговорами: стремление ли произвести впечатление на знакомых, зловещий ли субстрат истинных намерений?

Тем не менее, как я уже сказал, даже если вы находите в подсудимом, и, пожалуй, с основанием, личность бессердечную и безответственную, носителя извращенных представлений об общественном долге, даже если так, не допустите, чтобы это чувство окрасило ваш вердикт, и в равной же мере не дайте повлиять на вердикт тому обстоятельству, что другой человек уже признан виновным в преступлении, которое мы сегодня рассматриваем. Ваша задача – вынести приговор на основании представленных вам фактов, и никак иначе.

Завершив речь дополнительными пояснениями касательно отличий убийства умышленного от непреднамеренного и того, что необходимо при вынесении приговора в том и другом случаях, судья отпустил присяжных в совещательную комнату.

5

Мистер Тодхантер просто кипел.

– Как смеет этот старый болван обзывать меня отвратительным?! – взорвался он, едва встав со скамьи подсудимых. – Ведь я же не обзываюсь ему в лицо, хотя он неуместнейшим образом у всех на виду чистит уши! Какая-то невиданная беспардонность!

– Ой, да все старые судьи ведут себя так, – небрежно отмахнулся сэр Эрнест. – Когда-нибудь и я стану.

– Значит, пора на покой! – отрезал мистер Тодхантер. – «Презрение и ненависть»! В самом деле! Да никто не считает меня ничтожней, чем я сам, но ответьте мне, неужели в других я вызываю ненависть и презрение? – в небывалом бешенстве воззвал он к мистеру Читтервику.

– Что вы, что вы! – запротестовал мистер Читтервик. – Ни в коей мере! То есть если уж что-то, то чувства совершенно, совершенно обратные!

– Как это «если уж»? Я ведь должен какие-то вызывать, правда?

– Ну да, я и говорю, – поспешил подтвердить мистер Читтервик. – Совершенно обратные.

– И как это я могу быть идиотом и в здравом уме, ответственным и безответственным в одно время? – в гневе продолжил мистер Тодхантер. – Как? Объясните мне это. Разве так уж необходимо страдать манией величия, чтобы понять, что без гадкого человека в этом мире всем только лучше? Ну вот, черт побери! В жизни не слыхивал такой ахинеи!

– Тихо, тихо, – забеспокоился сэр Эрнест, видя, что мистер Тодхантер не затихает, а кипятится все больше, и добавил вполголоса, обращаясь к мистеру Читтервику: – Где ж этот чертов доктор?

К счастью, врач появился прежде, чем мистер Тодхантер успел лопнуть от гнева, и увел пациента усмирять волнение подальше от посторонних глаз.

В этой вспышке, однако, благотворным оказалось то, что длилась она дольше двух часов, почти все время, что отсутствовали присяжные, и мистер Тодхантер не маялся ожиданием.

Присяжные совещались два часа и сорок минут. Затем судебный чиновник объявил, что они готовы вернуться в зал.

– Послушайте-ка, Тодхантер, – озабоченно произнес врач, – вам предстоят несколько крайне волнующих минут. Держите себя в руках, и покрепче.

– Я в порядке, – пробормотал мистер Тодхантер и побледнел.

– Представьте, что вы спите и это сон, или повторяйте про себя какое-нибудь стихотворение, – посоветовал врач. – Скажем, «Гораций на мосту»… знаете? И будьте готовы к любому вердикту. Не позволяйте себе волноваться. Вы уверены, что не хотите укола? – Врач уже предлагал сделать ему инъекцию, чтобы пригасить вспышки эмоций и замедлить работу сердца.

– Уверен! – отрезал мистер Тодхантер, направляясь в зал. – Все уже позади! Приговор вынесен, дело сделано, и если я, Бог даст, признан виновным, то чем скорей испущу дух, тем лучше. Вы же не хотите, чтобы я дожил до виселицы, верно?

– Ладно, ладно, поступайте как знаете, – отмахнулся врач. – Как бы то ни было, вы везунчик.

Мистер Тодхантер проворчал что-то невразумительное.

Зеваки в зале суда вертели головой, посматривая то на мистера Тодхантера, то на входящих в зал присяжных. В качестве подсудимого беспокойнее других в лица присяжных, пытаясь прочесть, что кроется за ними, вглядывался и сам мистер Тодхантер; и, как обычно, чинное их выражение можно было толковать как угодно.

Мистер Тодхантер забыл дышать и сам не заметил, как прижал ладонь к груди, словно затем, чтобы беда не произошла раньше, чем огласят вердикт. Не было никакой нужды притворяться, что происходящее – сон: ему и без того казалось, что он грезит. Все выглядело нереально, особенно его собственная роль в этом действе. Неужели это он сидит на скамье подсудимых, обвинен в уголовном преступлении и ему грозит смертная казнь? Неужели ему эти люди произнесут сейчас приговор? Нет, это невероятно!

Словно в трансе, как сквозь вату в ушах, мистер Тодхантер услышал голос секретаря суда, обращающийся к присяжным:

– Господа присяжные, вы приняли решение?

Старшина присяжных, рослый мужчина средних лет, с лохматыми усами (почему-то мистер Тодхантер мысленно окрестил его агентом по недвижимости), твердо ответил:

– Да, приняли.

– Виновен ли подсудимый в убийстве Этель Мэй Бинс, или он невиновен?

Прочистив горло, старшина произнес:

– Виновен.

Мистер Тодхантер, не моргая, смотрел на свои руки. Они были какого-то странного цвета. Не сразу удалось сообразить, что это он вцепился в барьер, отделяющий место для подсудимых от зала, так крепко, что у него побелели не только косточки пальцев, но вся кисть.

Мистер Тодхантер перевел дыхание. Его признали виновным. Значит, все в порядке. Ну конечно. Он с самого начала не сомневался в том, что всякий здравомыслящий присяжный, вот вроде этих, непременно признает его виновным. Волноваться незачем.

Мистер Тодхантер слегка поклонился присяжным. Те на поклон не ответили.

Он вдруг понял, что секретарь обращается уже к нему:

– Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, вы признаны виновным в преднамеренном убийстве. Вам есть что сказать в свое оправдание?

Мистер Тодхантер подавил безумное желание сначала расхохотаться, а потом огрызнуться: «Прекратите же называть меня Баттерфилдом!» Сдержавшись, он ответил:

– Нет, нечего.

Несколько овладев собой, он с любопытством следил, как на парик судьи возлагают квадратик из черной ткани. Значит, вот она какая, черная шапочка, подумал мистер Тодхантер и пришел к выводу, что вид в ней у судьи глуповатый.

– Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, – в последний раз произнес его имя старческий голос, – на меня выпала обязанность вынести вам приговор в соответствии с вердиктом присяжных, и я сделаю это без дополнительных пояснений. Сэр Эрнест, у вас есть вопросы по поводу того приговора, который я сейчас оглашу? Вы понимаете, о чем я.

Сэр Эрнест вскочил с места.

– В сфере моей компетенции, ваша честь, вопросов у меня нет.

– В таком случае, Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, суд выносит вам следующий приговор: из зала суда вы законным путем будете отправлены в тюрьму, а оттуда – на место смертной казни через повешение; тело ваше захоронят на территории той тюрьмы, в которую вас препроводят после оглашения приговора, и да упокоит Господь вашу душу.

– Аминь! – отозвался тюремный капеллан из-за плеча судьи.

Мистер Тодхантер, которому нечего было больше желать, учтиво поклонился судье.

– Благодарю, ваша честь. Могу я высказать последнюю просьбу?

– Боюсь, я не смогу ее выслушать.

– Боюсь, придется, ваша честь, – возразил мистер Тодхантер вежливо, но твердо. – Соблаговолите арестовать меня.

Мистеру Тодхантеру доставило удовольствие видеть, что эти слова произвели эффект, который завтрашние утренние газеты наверняка назовут сенсацией. Увлекшись ритуалом вынесения приговора, лица, ответственные за такие вещи, совсем упустили из виду то, что мистер Тодхантер формально находится на свободе. Теперь же, согласно приговору, его надлежало взять под арест.

Судья пошептался с секретарем, секретарь – с судебным приставом, пристав – с одним из дружелюбных полицейских, а полицейский шагнул к скамье подсудимых и прикоснулся к плечу мистера Тодхантера.

– Лоуренс Баттерфилд Тодхантер, вы арестованы за убийство Этель Мэй Бинс, совершенное двадцать восьмого сентября прошлого года. Предупреждаю вас, что все сказанное вами… то есть…

– Давно пора, – отозвался мистер Тодхантер.

Часть V, готическая

Каземат

Глава 19

1

Сказать, что приговор мистеру Тодхантеру вызвал живой отклик по всей стране, значило бы сильно упростить дело.

Британцам всегда твердили, а британцы твердили всем остальным, что отечественная судебная система – лучшая в мире, и вдруг выясняется, что два человека приговорены к смерти за одно и то же преступление, причем один из них наверняка невиновен! Ужели хваленое британское правосудие таит в себе такие ловушки, куда падает невиновный, а преступник минует их, избегая кары?

«Таймс» в глубокомысленной передовой доказывала, что в системе нет никаких изъянов, и склонна была скорбеть по тому поводу, что мистер Тодхантер, несмотря на осмотрительность судьи, добился-таки для себя обвинительного приговора, в то время как Винсент Палмер, увы и ах, не сумел себя обелить. «Дейли телеграф» в передовице столь же глубокомысленной, истратив множество слов, умудрилась не сказать почти ничего. «Морнинг пост» склонялась к мнению, что дело не обошлось без ухищренной коммунистической пропаганды. «Ньюс кроникл» с невиданным до того апломбом заявляла, что опосредованный результат злополучного процесса – гражданская война в Испании. «Желтая пресса» открыто ликовала, осыпая присяжных всеми лестными эпитетами, какие удалось нарыть в словарях. По какой-то причине, мистеру Тодхантеру неизвестной, «желтая пресса» изначально встала на его сторону.

Общественность, как всегда, выжидала, когда кто-нибудь бросит клич. А правительство, как всегда, выжидало, когда клич раздастся из недр общественности.

Общественность колебалась в нерешительности ровно сорок восемь часов, а потом поделилась примерно поровну: на тех, кто считал, что мистер Тодхантер виновен, и на тех, кто верил в его бескорыстие и невиновность, причем последних было чуть больше, ввиду привлекательности последней версии, романтичной и сентиментальной.

Клич, когда прозвучал, оказался вполне в духе времени. Каким-то образом неизвестно откуда вдруг пополз шепоток: фашизм! Сами подумайте: этот мистер Тодхантер решил сам по себе, что имярек следует убить, и привел свой приговор в исполнение. Что это, если не фашизм? Не важно, своей рукой или нет осуществил он задуманное; достаточно уже того, что он задумал его. Ведь присяжные признали его виновным, верно? Что хорошо для присяжных, то хорошо и для нас. Это не по-британски! Это фашизм!

Тут «Дейли телеграф» разразилась пафосной статейкой, в которой провела прелюбопытную параллель между обычаем фашистских диктаторов избавляться от неугодных и деянием мистера Тодхантера.

Общественность, облегченно вздохнув, впала в негодование, волна которого смыла пятно с репутации британского правосудия.

Заручившись поддержкой народа, правительство получило возможность повесить мистера Тодхантера безо всякого урона для своей политической совести.

2

Мистер Тодхантер меж тем знать ничего не знал, куда повернуло дело. Теперь, когда все разрешилось и тревоги остались позади, он слишком живо интересовался новой для себя обстановкой, чтобы придавать значение таким пустякам, как общественное мнение. Полагая, что истинно образованному человеку вряд ли когда выпадал случай воочию наблюдать все то, что происходит между вынесением приговора и его исполнением, он сознавал всю полноту своей ответственности как бытописателя.

Именно потому ему не терпелось поскорее распрощаться в зале суда с соратниками и последовать за тюремщиком. То, что с друзьями и всем, с ними связанным, он прощается навсегда, его нимало не огорчало. Выступая в новой для него роли приговоренного к смерти, мистер Тодхантер преисполнился восторга, близкого к экзальтации, и буквально сгорал от любопытства.

Судебный процесс завершился краткой сценой ликования. Сэр Эрнест и мистер Тодхантер обменялись поздравлениями, сияющий мистер Читтервик поздравил их обоих; впору было подумать, что подсудимому предстоит свадьба, а не скорые похороны. Врач воспользовался случаем переговорить с местным тюремщиком и предупредил его, что здоровье мистера Тодхантера чрезвычайно хрупко: ему нельзя быстро ходить, поднимать тяжести и вообще перевозбуждаться, иначе вместо живого заключенного тюремное начальство окажется с покойником на руках. Тюремщик, под большим впечатлением, пообещал передать эти сведения тому надзирателю, в чье ведение поступит мистер Тодхантер. Все происходило так дружески и неформально, словно мистер Тодхантер всего-навсего прощался с друзьями, у которых провел уик-энд.

Немолодых лет добродушный тюремщик через застекленную в верхней части дверь сопроводил мистера Тодхантера по наклонному переходу с бетонным полом, который привел их к железной калитке. Калитку охранник сначала отпер, а потом тщательно за собой запер, и они попали в другой коридор, длинный и узкий, мощенный камнем. По обе стороны коридора шли двери с застекленным окошком вверху, и за стеклами безмолвно взирали на проходящих люди.

– Заключенные, полагаю? – любезно осведомился мистер Тодхантер.

– Верно, – кивнул тюремщик. – Те, кто уже приговорен или ждет суда.

– Неужели их содержат под стражей и до суда? Пожалуй, это слишком жестоко…

– Что поделаешь, больше негде.

– А следовало бы об этом подумать. – И мистер Тодхантер сделал в уме пометку для серии своих статей на тюремную тему.

Затем его ввели в одну из этих тесных и темных камер, где заперли на ключ. Добродушный тюремщик признался, что понятия не имеет, сколько ему придется здесь пробыть. И тогда, прижав нос к оконцу в двери, мистер Тодхантер принялся разглядывать всех, кто проходил по мрачному коридору: тюремных служителей, осужденных и арестованных, – а порой торопливым шагом мимо пробегали преисполненные собственной значимости адвокаты в развевающихся мантиях и париках.

– Любопытно, до чрезвычайности любопытно, – пробормотал он себе под нос. – Преступление себя не оправдывает определенно.

Спустя некоторое время повели по коридору и его самого. В дальнем его конце располагалось помещение, в котором седой полицейский делал мелом загадочные пометки на грифельной доске. Мистер Тодхантер полюбопытствовал, чем он занимается, и услышал в ответ, что пометки имеют касательство к тюремным фургонам «Черная Мария», ждущим во дворе, и их личному составу.

– Ага, «Черная Мария»! – повторил довольный мистер Тодхантер, глядя в окно на ряд блестящих черных фургонов, предназначенных для развоза заключенных по тюрьмам. Он не сразу заметил, что доставивший его сюда стражник смущенно позвякивает чем-то металлическим. – Что, наручники? А это обязательно – учитывая обстоятельства?

– Про обстоятельства я не знаю, – пробормотал стражник. – А правило есть правило.

– Боже меня сохрани нарушать правила, – ответствовал мистер Тодхантер и протянул руки, с любопытством наблюдая за процессом. – Так вот на что это похоже! Интересно…

Его зарегистрировали, как полагается, в тюремной конторе и предложили занять место в одной из машин. Мистер Тодхантер с удивлением обнаружил, что внутри «Черная Мария» поделена на каморки, такие тесные, что едва хватало места, чтобы усесться. Он постарался устроиться поудобнее, насколько это было возможно, и по размышлении счел, что в таких условиях перевозки есть что-то варварское. Судя по звукам, раздававшимся отовсюду, остальные камеры тоже уже были заполнены, и после недолгого ожидания машина тронулась с места. Мистер Тодхантер знал, куда она направляется: в ту тюрьму, в которую заключают, ежели преступление совершено на северном берегу Темзы. Живи мисс Норвуд на другом берегу, мистер Тодхантер был бы сейчас на пути в Уондсворт.

«Хорошо еще, – размышлял он, – что у меня нет клаустрофобии. Но такое отсутствие вентиляции недопустимо».

Наконец фургон притормозил. Мистер Тодхантер различил скрип открывающихся ворот. Машина, проехав немного, опять остановилась. Послышалось шарканье ног невидимых пассажиров.

Мистер Тодхантер прибыл в тюрьму.

3

Заключенные, приговоренные к смерти, подчиняются строгим правилам, согласно которым:

1. Каждый заключенный, приговоренный к казни, после прибытия в тюрьму и вынесения приговора должен подвергнуться обыску комендантом тюрьмы или же по его приказу. У заключенного следует изъять все предметы, которые комендант сочтет опасными или неуместными в заключении.

2. Приговоренных к казни помещают в одиночную камеру, под круглосуточный надзор. Им причитается норма продовольствия, одобренная комендантом тюрьмы, и достаточный, по его мнению, моцион прогулок и физических упражнений.

3. Капеллан имеет свободный доступ к каждому приговоренному, за исключением тех случаев, когда приговоренный не принадлежит к государственной англиканской церкви. В таких случаях ему разрешены посещения священника той конфессии, к которой он принадлежит. За вышеупомянутым исключением, никто не имеет права входить в камеру приговоренного иначе, чем по приказу коменданта тюрьмы или члена инспекционной комиссии.

4. Во время приготовлений к казни и во время казни никто не имеет права входить в тюрьму без особого разрешения.

5. Приговоренного к смерти могут навещать по его желанию родные, друзья и поверенные, а также те, кому разрешено навещать его письменным распоряжением инспекционной комиссии.

6. Человеку, сообщившему инспекционной комиссии о важном деле к приговоренному, может быть дано письменное разрешение на посещение приговоренного.

Вот в каких обстоятельствах обнаружил себя мистер Тодхантер.

Изоляция проявилась уже в том, что только после того, как из фургона вывели всех заключенных, было позволено вывести наконец и его. Ему хотелось помедлить минутку, оглядеться на новом месте, воздать должное виду тюремных стен снаружи, но теперь это ему запрещалось. Бережно, но твердо мистера Тодхантера взяли за предплечье и препроводили ко входу в тюрьму, по коридорам, через внутренний дворик и, наконец, в его последнее обиталище, где ему предстояло пробыть до самой казни, если не считать кратких прогулок.

– Это и есть камера смертников? – с любопытством спросил мистер Тодхантер.

– Вас велено поместить сюда, – уклончиво ответил тюремщик.

Мистер Тодхантер огляделся. Он имел некоторое представление об условиях в современных тюрьмах, поскольку всегда интересовался состоянием социальных реформ, и все-таки удивился обустроенности и величине помещения. Это была скорее жилая комната, чем тюремный застенок. Забранное решеткой окно без занавеси располагалось высоковато, но впускало достаточно света и воздуха. У довольно поместительного стола стояли стулья, в углу комнаты – удобная с виду кровать с чистым бельем, подушками в наволочках и покрывалом. На стене, обращенной к кровати, висела большая картина с изображением распятия, на других стенах – еще несколько ярких картин. В чистеньком маленьком камине приветливо пылал огонь.

– Да тут отлично! – воскликнул мистер Тодхантер.

– Комендант скоро придет, – пообещал тюремщик, снимая с него наручники.

Мистер Тодхантер снял шляпу, бросил пальто на спинку стула, сел и обхватил колени руками. Через минуту в замке заскрежетал ключ (а он и не заметил, что его заперли в этой уютной комнате) и вошел рослый мужчина с седеющей шевелюрой и армейскими седыми усами, за ним второй, пониже, темноволосый и плотный, и еще один надзиратель. Мистер Тодхантер поднялся.

– Господин комендант! – объявил надзиратель и вытянулся по стойке «смирно».

– Добрый день, – вежливо произнес мистер Тодхантер.

Комендант буркнул что-то невразумительное, подергал себя за ус, явно испытывая неловкость, и представил врача:

– Доктор Фартингейл.

Мистер Тодхантер снова поклонился.

– Мы все про вас знаем, – жизнерадостно сообщил врач. – Я хотел бы взглянуть на эту вашу аневризму. Ваш врач только что известил меня о ней по телефону.

– Насколько я понимаю, ее состояние внушает опасения, – с легкой укоризной отозвался мистер Тодхантер.

– Ничего, мы о ней позаботимся.

Мистер Тодхантер усмехнулся:

– Да, в самом деле. Будет очень жаль, если она не продержится еще месяц, верно?

Комендант нахмурился.

– Послушайте, Тодхантер, вы должны понимать… существуют правила… надеюсь, вы проявите благоразумие…

– Буду только рад, – со старомодным поклоном ответствовал мистер Тодхантер, – подчиняться всем существующим правилам. Надеюсь, в моем лице вы обретете образцового заключенного.

– Да-да… Первым делом вас нужно обыскать. Чистейшая формальность, разумеется, в вашем случае, но… Я решил, вы предпочтете, чтобы обыск провел я сам, согласно правилам. Соблаговолите предъявить для осмотра все личные вещи, что при вас есть.

– Я выложу их на стол. – И мистер Тодхантер послушно выложил из карманов самопишущую ручку, карандаш, записную книжку и золотые карманные часы с крышкой. – И попрошу вас позволить мне оставить их у себя.

– Это все, что у вас есть при себе?

– Да. Все остальное я уже передал моему поверенному.

– Отлично, это можете оставить. А теперь постойте смирно.

Мистер Тодхантер замер, чувствуя, как по его телу прошлась пара умелых рук.

– Вот так… а теперь будьте любезны раздеться, если хотите – за ширмой, врач осмотрит вас, и вы переоденетесь согласно тюремным правилам. – Комендант помялся в нерешительности. – В первый день заключения полагается купание, но думаю, мы пропустим эту формальность…

– Я принял ванну сегодня утром, – уведомил его мистер Тодхантер.

– Тем более. – И, попрощавшись кивком, комендант вышел.

Один из тюремщиков установил крашеную белую ширму в углу камеры, у камина. Благодарный за такое попечение о его скромности, мистер Тодхантер удалился за ширму.

– Сначала только пиджак и рубашку, – попросил врач.

Мистера Тодхантера тщательно прослушали, прощупали и подвергли обычному медицинскому освидетельствованию. Аневризма его, разумеется, удостоена была особых знаков внимания, и доктор отнесся к ней с подобающим почтением.

– Правильно ли я понимаю, что жизнь моя держится на волоске? – произнес мистер Тодхантер тем виноватым тоном, каким всегда говорил о предстоящей ему кончине.

– Вы немедленно ляжете в постель, – распорядился врач, убирая стетоскоп. – И мало того, я рекомендую постельный режим.

Мысль о постели вдруг показалась мистеру Тодхантеру заманчивой.

– Да, денек был нелегкий, – пробормотал он.

4

Только одно доставляло неудобство мистеру Тодхантеру в последующие день-два, и то было постоянное присутствие в его камере двух надзирателей. Спал ли он или бодрствовал, читал или размышлял, в постели он был или в помещении для интимных надобностей, куда был вход прямо из камеры, они всегда находились рядом и не то чтобы не спускали с узника глаз, но ни на минуту не оставляли его без внимания. Мистер Тодхантер, анахорет по натуре и силой обстоятельств, временами не мог не находить это досадным.

Впрочем, надзиратели оказались славными малыми, все шестеро, – они дежурили попарно, сменами по восемь часов. Особенно ладил заключенный с одной парой, дежурившей обычно с полудня до восьми вечера. Старший из этих двух надзирателей, Бёрчман, тот самый, который доставил мистера Тодхантера в камеру, рослый, дюжий мужчина, лысый, но, для равновесия, с усами как у моржа, был превосходным компаньоном, легким, услужливым без приниженности, всегда наготове помочь болящему подопечному, о чем бы тому ни вздумалось попросить. Второй, Фокс, державшийся более скованно и, похоже, стеснявшийся своего положения, обладал военной выправкой, но не отеческим дружелюбием Бёрчмана, однако мистер Тодхантер не находил изъянов и в нем. Вместе они составили отличное трио, и уже через сутки в камере то и дело звучали сардоническое хмыканье мистера Тодхантера, густой хохот Бёрчмана и, пореже, приглушенный, лающий смех Фокса.

Вскоре мистер Тодхантер близко познакомился со всеми своими тюремщиками, привык к ним и часто бывал растроган тем, с каким пылом они предлагали ему партию в кости или другие подобные развлечения, в явной надежде отвлечь мистера Тодхантера от раздумий о его настоящем и будущем.

– Нам, знаете ли, все это не легче, чем вам, – откровенно признавался Бёрчман. – Даже, пожалуй, тяжелей, особенно в вашем случае.

– А нет никакой нужды принимать это близко к сердцу, – усмехался мистер Тодхантер. – Сказать вам по правде, Бёрчман, мне тут очень неплохо.

– А ведь черт меня побери, я вам верю! – И Бёрчман, почесав лысину, смотрел на удобно устроенного в постели узника с таким комическим недоумением, что мистер Тодхантер не мог не издать свой кудахтающий смешок.

Кроме того, часто заходил побеседовать комендант. Преодолев понятную неловкость, возникшую поначалу, как считал мистер Тодхантер, ввиду скандальной известности заключенного и в равной мере ввиду принадлежности их, тюремщика и заключенного, к одному социальному слою, тот принялся с жаром и пониманием дела обсуждать реформу пенитенциарной системы, условия содержания заключенных и прочие подобного рода вопросы, живо его занимавшие. Мистер Тодхантер, с удовольствием обнаруживший, что собеседник его человек гуманный и нимало не напоминает тех ходульных реакционеров-солдафонов, какими часто воображают тюремщиков, в тех статьях, которые отсылал в «Лондонское обозрение», с симпатией описал коменданта тюрьмы и изложил многие его идеи.

Врач также заглядывал три-четыре раза на дню и также был не прочь поболтать; да и капеллан, едва ему дали понять, что мистер Тодхантер равнодушен к догматам, не намерен изучать популярные богословские книжки и вести душеспасительные разговоры (состоянием своей души заключенный, судя по всему, был на редкость доволен), выказал себя отменным собеседником, готовым по первому сигналу обсуждать любую тему, особенно из тех, что были недоступны пониманию надзирателей.

Не испытывал мистер Тодхантер и недостатка в бумаге и мог исписывать аккуратно проштампованные тюремным штампом листы своим мелким угловатым почерком, на благо Феррерсу и «Лондонскому обозрению». Ему льстило сознание: из-под пера его выходит серия статей, представляющая собой уникальное явление в истории аналитической журналистики.

Наконец, в том, что касается плотских радостей, следовало бы упомянуть запрет на курение – причем это была инициатива не тюремной администрации, а рекомендация врача, – чего мистеру Тодхантеру, впрочем, и так не хотелось, и приятно удивившее его качество тюремной еды. Поинтересовавшись, он выяснил, что бекон и яйца на завтрак, так воодушевившие его, были добавлены к стандартному рациону по настоятельной просьбе эскулапа.

Итак, комфортно устроенный, окруженный со всех сторон дружеским участием, мистер Тодхантер начал уже сожалеть о том, что его пребывание в тюрьме вынужденно окажется таким кратким: всего три полных недели со дня вынесения приговора.

В самом деле, нелегко было примириться с тем фактом, что о нем заботятся для того лишь, чтоб в итоге повесить.

5

Впрочем, было одно обстоятельство, насмешка судьбы, которое острейшим образом его беспокоило.

В тюрьме имелось две камеры смертников. Одну занимал сам мистер Тодхантер. Во второй по-прежнему пребывал Винсент Палмер.

Ибо даже обвинительный приговор, вынесенный мистеру Тодхантеру, вопреки его смутным надеждам нимало не означал, что Палмера немедля помилуют и, извинившись, освободят. Ничего подобного! Палмер как сидел в камере смертников, так и сидит, и, судя по всему, власти намерены там его и оставить.

Прошло два дня, три, четыре, – никаких вестей об освобождении Палмера.

Мистер Тодхантер не знал, что волнуется на этот счет не он один. По прошествии сорока восьми часов до властей в самом деле дошло, что казнь мистера Тодхантера не вызовет общественного возмущения, но отпустить Палмера они все-таки никак не решались. На третий день этот вопрос был поднят на заседании парламента.

Прошло совсем мало времени, однако его хватило, чтобы принять решение об отсрочке исполнения приговора, с задетым видом объявил членам парламента министр внутренних дел. Однако сообщить, что отсрочка сопровождается полным оправданием, оснований у него не было, и на резонный довод оппозиции, что поскольку присяжные, на основании всей полноты фактов, поверили признанию мистера Тодхантера, то, следовательно, Палмера пора освободить, министр ответил уклончиво, а под нажимом высказался в том смысле, что власти ни в коей мере не разделяют отношения к Палмеру как возможному соучастнику преступления.

Эта половинчатая позиция не устраивала никого, кроме, может быть, самого министра, и на следующий день газеты впервые в истории своего существования проявили единодушие, требуя, чтобы Палмера наконец признали невиновным и освободили. После чего министр, доктринер и упрямец, закусил удила и уступать наотрез отказался. Единственным результатом этого противостояния явилось то, что Палмера из камеры смертников перевели в другую, обычную камеру, где соседями его стали взломщики, убийцы и психопаты.

Мистеру Тодхантеру эту новость сообщил комендант, и тот впал в такую ярость, что Фоксу пришлось спешно бежать за врачом.

– Все в порядке, – мрачно заявил врачу мистер Тодхантер. – Я не умру, пока не узнаю, что Палмер на свободе, так что уберите свой чертов шприц.

Врач, который уже приготовился усмирить пациента четвертью грана морфия, замер в нерешительности. Угомонить разволновавшегося узника удалось только коменданту.

– Все нормально, Тодхантер. Возможно, мне не следует говорить вам об этом, но пресса твердо намерена освободить Палмера, и за ней вся страна. Никакое правительство не устоит перед таким напором.

– Вот это уже получше, – проворчал мистер Тодхантер.

Закрывая за собой дверь камеры, врач с довольной ухмылкой сказал коменданту:

– Хороший вы нашли выход. Попытайся я утихомирить его инъекцией, и вздумай он сопротивляться, этого запросто могло бы хватить, чтобы он скончался на месте.

– Ни при каких обстоятельствах мы не должны этого допустить, – пробормотал комендант.

За их спинами щелкнул замок.

Мистер Тодхантер лежал, в изнеможении откинувшись на подушки. Его посетители, переступая порог, разговаривали вполголоса. Но мистер Тодхантер был утомлен не настолько, чтобы утратить остроту слуха. Он прекрасно все слышал и делал выводы.

6

Результаты сказались на следующее утро, когда плотный коротконогий врач заглянул к нему в первый раз за день.

– Я хочу встать, – объявил мистер Тодхантер после осмотра.

– К сожалению, это невозможно, – жизнерадостно отозвался врач.

– Невозможно? – злорадно хмыкнул мистер Тодхантер. – Надо же! И отчего это?

– Вставать вы не в состоянии.

– А если ко мне придут?

– Мы устроим так, что вы сможете принять посетителей прямо здесь.

– Понимаю, понимаю: вы намерены сохранить мне жизнь, – с нескрываемым злорадством констатировал мистер Тодхантер.

– Само собой.

– Вы окружите меня неусыпной заботой, как малое дитя. Такой бесценный больной у вас впервые. Вы спасете меня во что бы вам это ни встало – для виселицы.

Врач пожал плечами.

– Тодхантер, все это вы знаете не хуже меня.

– Какое-то в этом варварство, вы не находите?

– Не стану спорить. Варварство и есть. Но ничего не попишешь.

– Стало быть, встать вы мне не позволите?

– Не могу.

Мистер Тодхантер снова хмыкнул.

– Что ж, весьма сожалею, доктор, но я намерен встать, и я встану. И не представляю, как вам удастся меня остановить.

Врач улыбнулся:

– Это шантаж?

– Да, и вы это прекрасно понимаете. Удерживать в постели меня силой вы не можете. Если попробуете, я буду сопротивляться. И если я буду сопротивляться… – Мистер Тодхантер положительно угрожал!

Врач расхохотался.

– Вы, право, слишком умны, чтобы попасть в тюрьму! Ну хорошо, если я разрешу вам встать, вы глупостей не наделаете?

– Давайте договоримся, – ухмыльнулся мистер Тодхантер. Подобно мистеру Рамсботтому, покрытому неувядаемой славой, он все продумал заранее и добился своего, но совсем не собирался рисковать, хохоча до того, что лопнет. – Я хочу осмотреть тюрьму. Если вы позволите мне это и дадите возможность время от времени, вытянув ноги, греться на солнышке, обязуюсь не устраивать драк со служащими тюрьмы, когда они исполняют свой долг. Приводят его в исполнение – что, жутковато звучит, верно? – устрашающе захихикал мистер Тодхантер. – Ну что, по рукам?

– Такие вопросы решает начальник тюрьмы, – объяснил врач. – Не возражаете подождать, пока я с ним посоветуюсь?

– Да ради Бога, – великодушно разрешил мистер Тодхантер.

Врач упорхнул.

Мистер Тодхантер торжествующе глянул на своих надзирателей.

– Видали? Вы у меня все будете на коротком поводке! – посулил он.

Фокса, похоже, слегка шокировало намерение посадить служащих королевской тюрьмы на поводок, да еще на короткий, но Бёрчман только расхохотался.

– Это уж точно! Нам велели оберегать вас. Ну и хитрец же вы! Факт!

– Два факта, – педантично поправил мистер Тодхантер.

Комендант вошел в камеру, недовольно хмурясь.

– Выполнить вашу просьбу возможным не представляется. Правила предписывают содержать вас отдельно от других заключенных. Им запрещено видеть вас даже мельком.

– Бог ты мой, да я чувствую себя прямо неприкасаемым, парией! Хорошо, комендант, а не могли бы мы побеседовать с вами с глазу на глаз?

Комендант подал знак надзирателям, и те покинули камеру.

– А вы, доктор, останьтесь, – скомандовал мистер Тодхантер, и врач подчинился.

Мистер Тодхантер осторожно поднялся с кровати – длинный, жилистый, в бледно-розовой пижаме – и взялся руками за край стола.

– Я решил не ставить вас в неловкое положение перед подчиненными, – серьезно пояснил он, обращаясь к коменданту. – А теперь посмотрите: я держусь за край стола. Если вы не выполните мою просьбу, я этот стол подниму. Для меня он слишком тяжел, и я мертвым рухну к вашим ногам. Не верите – спросите врача.

Комендант в тревоге перевел глаза на коллегу.

– Вынужден признать, что так оно и есть, – подтвердил врач. – Рухнет.

Комендант подергал себя за ус.

– Послушайте, Тодхантер, будьте благоразумны.

– Не желаю, – отозвался мистер Тодхантер бунтарским тоном и слегка приподнял стол.

– Подождите! – взмолился комендант. – Послушайте, я не вправе принимать такие решения на свою ответственность. Это серьезное нарушение тюремной дисциплины… да подождите же! Вы позволите мне испросить разрешения у министерства внутренних дел?

– Ну конечно, – любезно отозвался мистер Тодхантер.

Комендант перевел дух.

– Побудьте здесь, доктор, а я пойду позвоню. – И он вышел из камеры.

Врач и мистер Тодхантер с усмешкой переглянулись.

– Может, приляжете, пока мы ждем? – предложил врач.

– Нет, спасибо, – отказался мистер Тодхантер. – Я лучше посижу. – И он осторожно присел на удобный стул у камина и принялся разминать колени.

Врач закурил. Его дело было маленькое, а какая угодно брешь в рутине – все развлечение.

Комендант вернулся только через двадцать минут, и по выражению его лица мистер Тодхантер сразу понял: дело неладно.

– Сожалею, Тодхантер, – сухо произнес комендант, – но министерство отказалось пойти вам навстречу. А с другой стороны, они там не видят необходимости в постельном режиме. Вам разрешено вставать и совершать прогулки в обычное время и в отведенном месте.

– Но… – начал было мистер Тодхантер.

– Больше сказать мне вам нечего, – перебил его комендант.

7

Мистер Тодхантер разозлился до крайности.

Его обвели вокруг пальца, он это видел. В министерстве сидели не дураки. Казнить его там никто даже не собирался. Напротив, они были бы признательны, если бы мистер Тодхантер любезно взял да и уморил себя сам. Тогда перед ними открывалась возможность поступить с Палмером как заблагорассудится, но пока камнем висела на руках предстоящая казнь мистера Тодхантера.

– Черт бы их всех побрал! – сдерживая гнев, произнес он и снова забрался под одеяло. – Я все равно добьюсь, чтобы меня казнили!

8

Причина всех бед заключалась в том, что власти по-прежнему считали: преступник – Палмер.

Напрасно мистер Тодхантер протестовал, напрасно он клялся-божился, что Палмер неповинен. Капеллан позволил ему поклясться на Евангелии и поверил ему. И доктор поверил. Даже комендант и тот поверил. Но от бюрократов из министерства отскакивало, как от стены. Даже ропот общественности их не задел. Палмер оставался в тюрьме, а министерство выступило с заявлением.

«Самым тщательным образом изучив обстоятельства дела, – говорилось в нем, – министр внутренних дел рекомендует его величеству отсрочить исполнение смертного приговора, вынесенного Винсенту Палмеру. Министр рассматривает целесообразность замены этого приговора пожизненным заключением, ибо, хотя присяжные вынесли вердикт, согласно которому не Палмер стрелял из револьвера в Этель Мэй Бинс с намерением убить ее, данный вердикт не исключает участия Палмера в этом преступлении. Решение министра по делу Палмера будет объявлено в надлежащий срок».

Это заявление ввергло в цинический гнев даже «Тайм».

«Надо полагать, замена казни пожизненным заключением призвана удовлетворить всех: и тех, кто верит в виновность Палмера, и тех, кто считает, что Палмер не участвовал в преступлении. Можем заверить министра: такое решение не удовлетворит никого. Более того, оно противоречит всем канонам британского правосудия. Палмер не должен сидеть в тюрьме только потому, что министр внутренних дел убежден в его виновности, которая так и не была надлежащим образом доказана».

И снова клич «Тайм» подхватила вся пресса. «Ньюс кроникл» даже посвятила этой теме передовицу, в которой ни разу не упомянула ни Абиссинию, ни Испанию, ни безработных.

Но министерство внутренних дел, однако, пропустило это все мимо ушей.

А мистер Тодхантер решительно оставался в постели и старался не закипать.

9

Волнение народных масс, как обычно, доставило немало хлопот почте его величества. Настоящая лавина писем, иногда до нескольких тысяч в день, обрушилась на тюрьму, но мистер Тодхантер не вскрыл ни единого. Присылали ему не только письма, но и диетические продукты, патентованные лекарства, Библии, заводные игрушки и бог еще знает что; однако, согласно тюремным установлениям, на счастье мистера Тодхантера, эти знаки внимания до него не доходили.

Посетителей мистер Тодхантер принимал с большим разбором. С Фарроуэем видеться отказался, уделил по нескольку минут миссис Фарроуэй и миссис Палмер, пару раз посовещался с мистером Бенсоном по поводу своего завещания, куда внес несколько новых пунктов, и впредь попросил пускать к нему только сэра Эрнеста, мистера Читтервика и мистера Фуллера. Этим троим было позволено навещать его в камере, где они сидели на дальнем конце стола между двумя чинными надзирателями и беседовали с мистером Тодхантером, который лежал в постели.

С ними он обсуждал, целесообразно ли подавать прошение о помиловании в надежде, что это даст возможность продлить общественную кампанию в защиту Палмера, которая со временем может увенчаться успехом; однако власти были настроены так непримиримо, что имелись серьезные опасения, что апелляция повлечет за собой пересмотр вынесенного мистеру Тодхантеру приговора как недостаточно подкрепленного доказательствами, – и мистер Тодхантер пришел к выводу, что лучше не рисковать.

До дня казни оставалось две недели.

Мистер Тодхантер отнюдь не горел желанием, чтобы его казнили, но он терпеть не мог бросать дело, сделанное наполовину, не говоря уж о том, что казнь его оставалась вернейшим стимулом к освобождению Палмера, какие бы там заявления ни издавало министерство внутренних дел.

– Вот как оно будет, – прогнозировал сэр Эрнест. – Едва упадет занавес, публика поднимет такой вой, что правительство просто рухнет, если оставит Палмера за решеткой. Это ясно как день. Уже сейчас в парламенте нет большинства за то, чтобы держать Палмера в заключении, и они это знают. Его выпустят непременно – это просто вопрос времени.

– Дьявол! – с досадой проговорил мистер Тодхантер. – Как бы я хотел, чтобы этот бедолага смог по-настоящему доказать свою невиновность!

Однако все доказательства были уже смотрены-пересмотрены вдоль и поперек, и среди них ни единого, которое подтверждало бы заявление Палмера, что он покинул сад мисс Норвуд до того, как прозвучал роковой выстрел.

– А тот пустой ялик! – кипятился сэр Эрнест. – Кто-то знает тайну, я в этом уверен. Кто-то был в ту ночь в саду одновременно с вами, Тодхантер.

– Мне нечего вам ответить, – беспомощно отозвался мистер Тодхантер, и это была чистая правда.

– Читтервик еще ковыряется в этом деле, – мрачно сообщил сэр Эрнест, – но толку пока никакого.

Ходатайствовать о свидании с Палмером мистер Тодхантер не стал, не находя в этом смысла. Мистер Читтервик виделся с ним, и сэр Эрнест тоже, и если уж им не удалось вытянуть из Палмера что-то новое, то и никто не сможет.

С огромной неохотой мистер Тодхантер согласился принять еще одного визитера, точнее, визитершу.

Фелисити Фарроуэй добивалась свидания с тех самых пор, как его приговорили. Мистер Тодхантер считал эту встречу бесполезной, всерьез опасался, что Фелисити сорвется и поставит всех присутствующих в неловкое положение. Но в конце концов он согласился с ней встретиться – на том строжайшем условии, что она не произнесет ни единого слова, ей позволено будет только кивать или качать головой, но не более. Фелисити прислала ему слезливую записку, что принимает это жестокое правило.

– Что ж, – с деланной веселостью приветствовал ее мистер Тодхантер, когда она, не сводя с него огромных скорбных глаз, усаживалась за стол. Чувствовал он себя при этом до крайности неуютно, не чаял дождаться конца свидания. – Судя по всему, дела идут хорошо? Пьеса пользуется успехом? Отлично. Я… наверное, мне следует предуведомить вас, что свою долю в правах на пьесу я оставляю вам, так что вы вольны стать сама себе импресарио, или как там это у вас называется. Да. Хм…

Фелисити по-прежнему смотрела на него во все глаза.

– Послушайте, дорогая моя, – с усилием над собой начал мистер Тодхантер, – я знаю, что у вас на уме. Понимаете, о чем я? Говорю вам, все знаю. Так что вопрос исчерпан, и незачем вступать в объяснения. Вы явились сюда с намерением… Господи, как же все это неловко!.. вы хотите, я полагаю, выразить… хм… признательность и все такое. Понимаю. Прекрасно вас понимаю. Мы оба знаем, что ваш зять невиновен, и я хочу, чтобы вы твердо себе усвоили: я не жалею… хм… о том, что совершил. Ни о чем не жалею. Это была опасная, ядовитая тварь, хотя о мертвых и принято nil nisi bonum, дурного не говорить. Но смерть не превратит дьявола в ангела. – Помолчав, он продолжил: – И прошу вас, забудьте обо всем раз и навсегда. Ваша мать – на редкость разумная женщина, вот и берите с нее пример. А меня жалеть незачем. Мне… неприятна жалость, понимаете? То, что я сделал… Я в высшей степени удовлетворен тем, что я сделал. Видите ли, жизнь ничего для меня не значит… Господи, да не смотрите вы так на меня! Улыбнитесь, черт возьми, улыбнитесь!

Фелисити сквозь слезы одарила его улыбкой.

– Я… не хочу, чтобы вас повесили… – выдохнула она.

Мистер Тодхантер хмыкнул.

– Так ведь еще не повесили! И потом, мне говорили, это совсем не больно. Уверен, не более неприятно, чем моя нынешняя хворь. Любопытно, кстати, будет сравнить… Да взбодритесь же, милая! – взмолился мистер Тодхантер. – Все мы рано или поздно умрем. Я так вообще должен был скончаться еще с месяц назад.

– Я подписала петицию о вашем помиловании, – утирая слезы, прошептала Фелисити. Несмотря на все обвинения в фашизме, адресованные мистеру Тодхантеру, достойное его поведение растопило сердца великодушных британцев. Возникло и быстро крепло движение, сторонники которого предлагали отменить казнь и просто держать в тюрьме, пока он сам не умрет.

Мистер Тодхантер нахмурился. Он знал об этом движении и не одобрял его. По его мнению, эта затея была на руку министерству внутренних дел, готовому воспользоваться любым предлогом, лишь бы оставить Палмера за решеткой – так, на всякий случай.

– Я бы предпочел, чтобы вы не вмешивались в мои дела, – со строгостью выговорил мистер Тодхантер.

– Но я в них уже вмешана! – вскричала Фелисити. – Как и все мы! И это я во всем виновата. Если бы не я, вам не пришлось бы…

– Бёрчман! – рявкнул мистер Тодхантер. – Окажите любезность, выведите ее!

– Нет! – выкрикнула Фелисити и вцепилась в стол.

– Вы нарушили обещание, – заявил мистер Тодхантер.

– Это выше моих сил… – всхлипнула девушка.

– Вздор! Научитесь держать себя в руках. Вы же актриса, верно? Вот и играйте. Думаете, мне приятно видеть в камере рыдающих посетительниц?

Фелисити уставилась на него так, словно эта мысль показалась ей основательной.

– Вот так-то лучше, – усмехнулся мистер Тодхантер. – А теперь будьте умницей, отправляйтесь домой. Рад был вас повидать, но сцены мне ни к чему. Малейшая встряска, и… м-да.

Фелисити повернулась к надзирателю, который показался ей подобрее.

– Можно мне поцеловать его на прощание? – шепотом спросила она.

– К сожалению, нет, мисс. Близко подходить к заключенному запрещено, – сказал Бёрчман с искренним сожалением, что отказывает подопечному в поцелуе очаровательной девушки.

Однако мистер Тодхантер, который вовсе не желал, чтобы его целовали, поспешил развить этот аргумент:

– Ни в коем случае! А если вы передадите мне яд? На этот счет существуют строжайшие правила. Обойдемся-ка лучше воздушным поцелуем. Вот так. Ну, прощайте, моя дорогая! Я рад, что пьеса имеет успех. Да и, сказать по правде, вообще рад, что смог услужить вам… и, пожалуй, хм, не только в этом. Да… Ну, прощайте!

Фелисити смотрела на него, безмолвно шевеля губами. Затем, зажав рот ладонью, она бросилась к двери. Фокс вскочил, чтобы вывести ее наружу.

– Слава Богу, все позади… – вытирая мокрый лоб, выдохнул мистер Тодхантер.

10

Время шло, и оказалось, что в сердце общественности затронуты не только сентиментальные струны, но чувство и спортивный азарт. Мало кто на деле желал, чтобы мистера Тодхантера повесили, даже из тех, кто не сомневался в его виновности; те же, кто почитал добрую старую школу, в лучших традициях которой действовал мистер Тодхантер, подписывали прошение о помиловании по многу раз, под разными именами (и ничего в этом бесчестного, это то же, что списывать со шпаргалки!). В сущности, все надеялись, что осужденный умрет своей смертью, опередив палача.

Тут же уловив этот настрой, пресса, как ей свойственно, пошла на поводу у читателей. Каждое утро в газетах мелькали заголовки вроде «Тодхантер еще жив», и самые видные персоны, от епископа Мерчестерского до заезжей американской кинозвезды, делились с публикой своими взглядами на аневризму и продолжительность жизни мистера Тодхантера. В клубах исподтишка бились об заклад, повесят мистера Тодхантера или не повесят; учебники хирургии распродавались, как горячие пирожки. По сути, все это сильно напоминало какое-то крупное спортивное событие, этакий поединок «мистер Тодхантер против палача», причем симпатии публики перевешивали в сторону первого, но сентиментальности хватило не намного, так что страховое агентство Ллойда заявило, что ставок на вероятность любого исхода оно принимать не будет.

Мистер Тодхантер, сам не лишенный спортивного духа и к тому же пылкий сторонник крикетной сборной графства Миддлсекс, радовался такому повороту событий. Как-то он даже попытался убедить мистера Читтервика заключить пари на свою аневризму, предлагая пять к четырем в ее пользу. Мистер Читтервик, однако, явился к нему совсем с другой миссией и к шуточкам расположен не был.

– Мне бы не хотелось пробуждать в вас надежды, Тодхантер, – начал он, щурясь за стеклами очков в золотой оправе, – но, сдается мне, я наконец могу сообщить вам нечто по поводу Палмера.

– Палмера? – Мистер Тодхантер прекратил несолидно хихикать и насторожился. – О чем это вы?

– Об уликах. Свидетельствующих о том, когда именно он покинул дом мисс Норвуд.

– Да? Неплохо. Даже отлично, – похвалил детектива мистер Тодхантер. – Но вы уверены, что это снимет с него подозрения?

– Кто ж его знает! Понимаете, мы ведь их еще не нашли.

– Тогда о чем тут, черт побери, речь? – возмутился мистер Тодхантер.

Мистер Читтервик, поморгав, извинился.

– А вы не разволнуетесь, если я все объясню? – тревожно спросил он.

– Разволнуюсь, если не объясните, – огрызнулся мистер Тодхантер.

– Значит, дело тут вот какое… – начал мистер Читтервик.

11

Подлинная (или более-менее подлинная) история, лишь с избранными отрывками которой мистер Читтервик мог ознакомить мистера Тодхантера в присутствии надзирателей, звучала следующим образом.

Вчерашним утром мистера Читтервика посетила блестящая мысль, и он поспешил в Бромли, чтобы поделиться ею с молодой миссис Палмер.

Мысль эта касалась наручных часов, и миссис Палмер поначалу не поняла, в чем там суть. Но когда поняла, то воодушевилась даже пуще самого мистера Читтервика и с готовностью рассказала ему все, что знала о наручных часах мужа, в том числе и о тех, которые, по сведениям мистера Читтервика, Винсенту подарила мисс Норвуд. Далее миссис Палмер охотно разрешила мистеру Читтервику поискать эти часы в вещах мужа, а потом и во всем доме, что детектив тщательнейшим образом проделал, после чего, сияя от радости, объявил хозяйке, что обнаружить часов не смог. Миссис Палмер также просияла (по мнению мистера Читтервика, впервые за несколько месяцев) и настоятельно пригласила его отобедать, каковое приглашение мистер Читтервик с удовольствием принял.

После обеда мистер Читтервик вместе с сэром Эрнестом, «дергая за те веревочки», до которых удалось дотянуться, добились разрешения на свидание с Палмером в тюрьме. Со стороны властей наблюдалось некоторое тому сопротивление, но мистер Читтервик исхитрился преодолеть все, и ему назначили час на следующее утро.

Итак, в свой срок мистер Читтервик и Палмер уселись лицом к лицу за столом в тесной, пустой, с зарешеченным окном комнате, под присмотром надзирателя, который стоял в дверях, опершись на косяк. Палмер, несколько менее угрюмый и более взбудораженный, чем раньше, скованно сидел на стуле, согласно тюремным правилам, держа на виду руки. Беседа развивалась примерно в таком духе.

– Видите ли, – осторожно начал мистер Читтервик, – не исключена вероятность, что я напал на след улики, которая может способствовать доказательству вашей невиновности. Об этом свидании я просил потому, что хотел с вашей помощью прояснить пару моментов.

– Какой там еще улики? – глухо и вяло спросил Палмер.

– Речь идет о наручных часах. Тех, что подарила вам мисс Норвуд.

– Мисс Норвуд никогда…

– Выслушайте меня, – настоятельным тоном вклинился в середину фразы мистер Читтервик, – и воздержитесь от заявлений, о которых можете потом пожалеть. Я уже выяснил, что мисс Норвуд подарила вам часы, и ваша жена – да-да, именно ваша жена! – сообщила мне, что изнутри на крышке часов было грубо нацарапано «В. от Дж.», – надо думать, булавкой. Этот факт установлен с точностью. Это наша исходная точка, на ней будет строиться защита. Окажите любезность, не пытайтесь ее оспаривать. Вы меня понимаете? – И мистер Читтервик широко улыбнулся Палмеру, стараясь выразить лицом все сразу: и дружескую заботу, и лукавство, и призыв вести себя осторожно.

Палмер медленно расплылся в улыбке.

– Не уверен, но, кажется, понимаю…

– Ну слава Богу! – Мистер Читтервик облегченно вздохнул. – Я в вас не сомневался. Во всяком случае, понимаете достаточно, чтобы не пытаться отрицать то, о чем я вам говорю. Ваша жена уже все знает, да-да, не сомневайтесь. Итак, попробуем восстановить события… В тот вечер вы поссорились с мисс Норвуд. В гневе вы ушли из ее сада. Не исключено, что вы решили больше не иметь с ней никаких дел, ни с ней, ни с тем, что с ней связано. Вы вдруг вспомнили, что у вас на запястье подаренные ею часы. Ярость ваша была такова, что даже этот факт выглядел оскорбительным. Вы сорвали часы с руки и швырнули их в сад того дома, мимо которого как раз проходили. Да-да, я знаю все, не перебивайте меня, пожалуйста. Мой вопрос заключается в следующем: куда именно вы их зашвырнули?

– Да разве вспомнишь, – с сомнением откликнулся Палмер.

– Видите ли, я приложил некоторые старания, чтобы выяснить, какой дорогой вы шли. Правильно ли я понимаю, что с Риверсайд-роуд вы свернули на Харрингей-роуд?

– Да.

– А оттуда – на Персиммон-роуд?

– Д-да. – Палмер метнул взгляд в надзирателя.

– И на Персиммон-роуд вы сели в автобус. Следовательно, забросить эти часы в сад вы могли либо на Риверсайд-роуд, либо на Харрингей-роуд. Не помните, где именно?.. Ну конечно, нет, – поспешил ответить на свой вопрос мистер Читтервик. – Вы же были расстроены. Прямо-таки не ведали, что творите. Иначе не позабыли бы про этот казус с часами. А может, вы сочли его пустяком? Ну, не важно… Важно, видите ли, другое: при падении часы могли удариться о что-нибудь твердое и разбиться. Вы меня понимаете?.. Предположим, они показывали точное время, но от удара перестали ходить, и, таким образом, на циферблате зафиксирован в точности тот момент, когда вы там проходили. Если вы невиновны, на часах будет меньше девяти вечера, если виновны – больше. Теперь вам ясно?

– Еще бы, – с легкой усмешкой ответил Палмер.

На усмешку мистер Читтервик отозвался, неодобрительно покачав головой. Не до усмешек: задача предстоит непростая и щекотливая.

– Значит, вы готовы пойти на риск? – спросил мистер Читтервик, острейшим образом сознавая, что надзиратель не пропускает ни слова.

– Какой еще риск?

– Ну, попытаться найти часы. Понимаете, они вполне еще могут лежать где упали.

– Да, конечно! Вполне готов.

– Потому что если мы их найдем и они разбиты, то ваша невиновность таким образом подтвердится. Верно?

– Иначе и быть не может: я невиновен.

Мистер Читтервик издал еще один вздох облегчения.

– Вот и славно. Это очень важные сведения о часах. Не представляю, почему вы о них раньше не вспомнили. Но ничего, вот сейчас рассказали, и хорошо. К счастью, все еще можно исправить. Я займусь поисками – и приму все меры предосторожности.

– Да, пожалуйста! – слабо улыбаясь, попросил Палмер. – Я буду чрезвычайно признателен. Возможно, это обернется удачей – то, что я наконец вспомнил. Но, знаете, в тот вечер я был просто как во сне.

– Конечно, конечно! – засиял мистер Читтервик. – Именно так. Абсолютно. Кстати, жена передает вам привет и ждет вас домой в самом ближайшем времени. Да, именно так.

Повернувшись к надзирателю, мистер Читтервик сообщил тому, что готов на выход, но по дороге еще заглянет к мистеру Тодхантеру.

12

В тот же день, отобедав, мистер Читтервик, сэр Эрнест Приттибой (как всегда, уверенный, что без него не обойдется), сержант и констебль приступили к поиску в тех садах, которые примыкали к Риверсайд-роуд и Харрингей-роуд. Операция, носившая подготовительный, черновой характер, началась в четверть третьего и закончились к пяти. Часы не нашлись.

– Он говорит, что швырнул их в какой-то сад, – произнес крайне расстроенный на вид мистер Читтервик. – Он совершенно в этом уверен.

– Да, но в какой? – напористо поинтересовался сэр Эрнест.

– Он не может вспомнить. Говорит, был как во сне. А может, мы их проглядели? Но с другой стороны…

– Да?

– Ну, он говорит, что сел в автобус на Персиммон-роуд. Автобусная остановка – вон она, в сотне ярдов от этого угла. Там перед домами тоже сады. Что, если?..

– Вполне, – согласился сэр Эрнест. – Послушайте, сержант! Как вы думаете, не осмотреть ли нам сады и на Персиммон-роуд?

– Как скажете, сэр, – без энтузиазма откликнулся сержант.

Часы нашлись в третьем саду от угла, под слежавшейся прошлогодней листвой, – страшно грязные, с плесенью на ремешке. То, что это именно те часы, которые они ищут, сомнений не оставалось, поскольку на внутренней стороне крышки было вкривь и вкось нацарапано: «В. от Дж.». Отыскал их сержант, и мистер Читтервик от души расхвалил его профессиональное чутье.

Стрелки часов показывали без двух минут девять.

– Вы были правы, сэр, – с уважением сказал сержант мистеру Читтервику. – Теперь мистера Палмера освободят, это факт. Просто беда, что он не вспомнил про них раньше.

– Да, это многих избавило бы от хлопот, затрат и горя, – объявил сэр Эрнест.

Мистер Читтервик промолчал. У него были свои сомнения на этот счет.

13

Справедливость требовала того, чтобы привилегия сообщить узнику важное известие досталась мистеру Читтервику, и он воспользовался ею уже наутро. Кроме того, он смог поделиться с мистером Тодхантером еще одной свежей новостью, которую услышал от сэра Эрнеста перед тем, как выйти из дому.

Мистер Тодхантер новости воспринял спокойно.

– Вот же чертов болван, не мог вспомнить раньше! – с презрением уронил он. – Гулял бы я сейчас в Японии, а не сидел в этой чертовой дыре.

Принимая во внимание благопристойность и даже чопорность мистера Тодхантера, страсть его к этому резкому эпитету была просто необъяснима.

– И, как говорит сэр Эрнест, – бурлил мистер Читтервик, – освобождение Палмера – вопрос нескольких часов. Вы еще не видели сегодняшних утренних газет. Там все подробно изложено. Я… хм… я подумал, что будет правильно ввести их в курс дела. И они не сплоховали, да. Такой бури никакое правительство не снесет.

– Ну, слава Богу, хоть теперь я могу вздохнуть свободно! – не без яда пробормотал мистер Тодхантер, но тут же одумался и благодушно прибавил: – Вы прекрасно поработали, Читтервик!

Мистер Читтервик стал похож на спаниеля, которого погладили по голове, и, маленький, пухлый, так заерзал на стуле, что, казалось, почти что виляет хвостом.

14

К вечеру Палмера освободили, сняв с него все обвинения. В выпущенном по этому поводу заявлении министерства внутренних дел говорилось, что новообретенной уликой полностью развеяны последние сомнения касательно его причастности к убийству. (Одно лишь какое-то второстепенное изданьице не поленилось заметить, что ничего эта улика не развеивает и, больше того, не исключено, что сам Палмер хитроумно подбросил ее, чтобы обеспечить себе алиби; но это никого не заинтересовало.)

Министр внутренних дел в тот же вечер сдался и вышел в отставку. В кратком обращении к парламенту премьер-министр, про себя-то вполне одобрявший непоколебимость коллеги, тем не менее не преминул на прощание публично дать пинка ему в спину.

Услышав обо всем этом, мистер Тодхантер не выразил никаких чувств.

– Так ему и надо, – вынес он свой приговор. – Чертов болван.

15

Так и случилось, что последняя неделя мистера Тодхантера прошла в мире и покое. За стенами тюрьмы движение в его поддержку понемногу теряло напор, и правительство, уловив эту перемену, получило возможность во всей красе продемонстрировать свою железную волю.

В стенах тюрьмы мистер Тодхантер выразил желание не принимать более посетителей и со словами благодарности распрощался с сэром Эрнестом, мистером Читтервиком и мистером Фуллером. Наконец-то он мог принимать мир таким, каков он есть, и намерен был так впредь и поступать.

Что будет с ним, теперь казалось не важным. Пользуясь своими правами, он даже пару раз, поднявшись с одра, вышел в халате и пижаме во двор на апрельское солнышко и несколько раз самым медленным шагом, опираясь на руку служителя, обошел внутренний дворик тюрьмы. Там, разумеется, в этот момент не было ни единого заключенного. Мистер Тодхантер был парией.

Он много писательствовал и сумел закончить серию статей, которую задумал, еще сидя на скамье подсудимых, и подробно, с точки зрения подсудимого и приговоренного к смерти, описал весь судебный процесс, вынесение приговора и бытование в камере. Сожалел он только о том, что не сможет с той же точки зрения рассказать про казнь. Наполнив свои статьи множеством красочных, емких и содержательных наблюдений по поводу работы британского правосудия, он счел, что в целом неплохо справился с поставленной перед собой задачей. Записка от Феррерса, сообщающего, что, опубликованные в «Лондонском обозрении», эти статьи вызвали интерес по всему миру, заставила автора не без удовольствия хмыкнуть.

Оставшееся время он проводил, главным образом беседуя с надзирателями. Мистера Тодхантера забавляло, что все, что он им рассказывает, если оно хоть сколько-то касается его преступления, один из тюремщиков старательно записывает в блокнот; зато Бёрчман, когда Фокс выходил из камеры, делился с ним забавными байками из жизни выдающихся узников прошлых лет. Мистер Тодхантер и Бёрчман оба очень жалели о том, что их знакомство вынужденно окажется таким кратким.

Приближался день казни, и мистера Тодхантера окружили самой трогательной заботой. Комендант заходил дружелюбнейше поболтать с ним, капеллан был готов прийти в любую минуту и пробыть, сколько потребуется, врач был – сама жизнерадостность.

– Вас очень тревожит предстоящая казнь? – спросил как-то мистер Тодхантер у коменданта и получил утвердительный, выразительный, пусть и неофициальный ответ.

– О! Чрезвычайно! Это кошмар. Совершенное варварство, пусть иногда даже оправданное. И к тому же это такая ответственность для должностных лиц. Заключенные нервничают, служители тоже… Ужас! Перед казнью по нескольку ночей не сплю, хоть глаз выколи.

– Прошу вас, – огорчился мистер Тодхантер, – пожалуйста, не беспокойтесь на мой счет. Я знаю, что такое бессонница, сам от нее страдал. Ни в коем случае не хотел бы, чтобы из-за меня кто-то терял сон.

16

В утро, когда ему предстояло умереть, мистер Тодхантер проснулся в начале восьмого. Он хорошо выспался и, прислушавшись к самому себе, с интересом обнаружил, что ощущает спокойствие и некое почти приятное предвкушение. По правде сказать, к тому времени мистер Тодхантер успел прийти к выводу, что совсем не прочь умереть. Больше того, он ждал смерти с нетерпением. Мысль о ее неизбежности присутствовала рядом так долго, что в конце концов было бы недурно покончить с приготовлениями и наконец уже умереть. Кроме того, смерть мыслилась ему как блаженное отдохновение, ведь мистер Тодхантер ужасно устал от своего хлипкого тела. (Вот радость была бы его эскулапу, узнай он, как переменились воззрения пациента!)

С обычным своим интересом он наблюдал за последними приготовлениями, но когда в камеру, узнав, что смертник проснулся, стремительно вошел капеллан, мистер Тодхантер со всей искренностью попросил его не говорить о религии. Он готов умереть, он не питает зла ни к кому в мире – разве этого не достаточно?

В задумчивости он справился о палаче, который, как ему было известно, провел ночь в тюрьме, и выразил надежду, что тот спал беспечально, а потом огорчился, узнав, что вчера вечером зловещий служитель Фемиды, по своему обычаю, тайком поглядел на него, чтобы прикинуть длину петли. Если бы мистера Тодхантера предупредили заранее, ему не составило бы труда подняться на ноги и постоять, предоставив палачу случай со всей точностью оценить, какого он роста.

Врач, который зашел в камеру около восьми утра, втайне восхитился самообладанием своего подопечного. Мистер Тодхантер заверил его, что не ощущает никакого волнения, – но поверить в это было непросто.

В камере в тот день, согласно особой просьбе заключенного, в последний раз дежурили Бёрчман и Фокс. Вот они-то были расстроены куда сильнее, чем он.

За завтраком – бекон, яйца и две чашки превосходного кофе – мистер Тодхантер с легким удивлением заметил:

– Смертнику полагается сытный завтрак. Забавно, да? А с другой стороны, почему бы и нет? Давно я не завтракал с таким удовольствием.

После завтрака он попросил закурить, ему выдали сигарету, и впервые за много месяцев он с наслаждением затянулся.

– Говорят, после большого перерыва теряешь вкус к табаку, – продолжал он, обращаясь к Фоксу. – Клевета. Покурить необыкновенно приятно.

В девятом часу в камеру явился комендант, весь на взводе.

– Как вы, Тодхантер?

– Отлично, благодарю вас. – И мистер Тодхантер вдруг усмехнулся. – Если вы о том, не упаду ли я в обморок, не беспокойтесь, не упаду.

– Если хотите, вам принесут стакан бренди… попозже… только скажите, идет?

– Спиртное мне врач запретил, – с огорчением ответил мистер Тодхантер и снова хмыкнул. – Умру, чего доброго, а вам, понимаете ли, отвечать.

Комендант попытался улыбнуться, но у него это вышло плохо. Махнув рукой, он велел надзирателям оставить их с заключенным вдвоем.

– Послушайте, всем нам не по себе… не могу сказать, что так же, как вам, конечно… но вы же понимаете, что мы при этом чувствуем… Что, если вы попробуете смотреть на это, как на операцию, а не на… не на что-то иное? Она абсолютно безболезненна и, как только является экзекутор, занимает считанные секунды. Уверен, вы будете держаться молодцом, и… о, черт побери, вы же прекрасно все понимаете…

– Вполне, вполне понимаю, – наисерьезнейше подтвердил мистер Тодхантер. – Я чрезвычайно признателен вам. Пожалуйста, не огорчайтесь так сильно. Поверьте, я ничего не боюсь.

– Нет, это невероятно, – в растерянности выговорил комендант, помолчал и закончил: – Вот, собственно, и все. Мы все надеялись, что аневризма ваша доберется до вас раньше, но… Значит, придется идти до конца. Я скоро вернусь с шерифом и остальными. В девять часов.

– Ну конечно, – дружески откликнулся мистер Тодхантер.

Он сел за стол и задумался о том, все ли он упомянул в завещании. Показалось странно, что даже если он что-то и забыл, то исправлять ошибку уже поздно.

– Знаете, у меня такое чувство, словно я, спеша на поезд, слишком рано приехал на вокзал, – признался он. – Чем они обычно занимаются в последние полчаса, а, Бёрчман?

– Ну, например, пишут письма, – подсказал надзиратель.

– Отличная мысль, – обрадовался мистер Тодхантер. – Напишу-ка я другу.

Он сел сочинить короткое письмецо Фёрзу. Однако, объяснив, что не может выразить своих чувства, поскольку не чувствует ничего, кроме вполне понятной в данных обстоятельствах опустошенности, понял, что больше ему сказать, собственно, и нечего. Поэтому он еще раз поблагодарил Фёрза за все, что тот для него сделал, – и обнаружил, что потратил на письмо всего пять минут.

– А что прочие заключенные? Заперты в камерах? – вдруг спросил он.

Бёрчман покачал головой:

– Нет, так мы давно не делаем. В основном они в мастерских, в другом крыле здания.

Мистер Тодхантер кивнул и зевнул. Сегодня утром он впервые за месяц снял пижаму и оделся, как следует, причем в свою собственную одежду, ибо вешать смертника в тюремной робе – против правил.

– Может, сыграем во что-нибудь? – лениво предложил он. – Вот уж не думал, что в такой ситуации можно скучать! А вот скучаю, и все тут. Удивительно странно… Можете вы мне это объяснить?

– Могу, – ответил Фокс. – Это потому, что вы не боитесь.

Мистер Тодхантер с удивлением взглянул на него.

– Не знал, что вы психолог, Фокс. Но, я думаю, вы попали в точку. Такое ожидание ничем не лучше и не хуже любого другого, поскольку меня не беспокоит, чем оно завершится. Точно так же дожидаешься приема у дантиста. А вот интересно, многие ли в моем положении испытывают такие же чувства?

– Нет, я не думаю, чтобы многие, – ответил Бёрчман, выкладывая колоду на стол. – Во что будем играть?

– В бридж, – не раздумывая, отозвался мистер Тодхантер. – Лучше бриджа ничего нет. В самом деле здравая идея – сыграть последний роббер. Ну что, четвертым пригласим капеллана?

– Пойти позвать его? – с ноткой сомнения предложил Фокс. Мистер Тодхантер спровадил капеллана вскорости после завтрака, из тех соображений, что если дать тому волю, он потеряет чувство меры, – а мистер Тодхантер же, будучи выпускником частной школы, питал ужас ко всему чрезмерному.

– Да, пожалуйста, – кивнул он.

Фокс вышел за дверь и переговорил с кем-то, кто ждал в коридоре.

Капеллан явился через пару минут. Одобрял он или не одобрял способа, каким смертник решил провести последние минуты своей жизни, неизвестно, но человек он был славный и потому промолчал. Они разбились на пары, Фокс принялся сдавать.

Взяв свои карты, мистер Тодхантер хмыкнул. У него оказался большой шлем в пиках. Он мастерски разыграл его.

Без двух минут девять за дверью послышался шум шагов по бетонному полу.

– Идут, – приглушенно объявил капеллан.

Он повернулся к мистеру Тодхантеру и вдруг порывисто потянулся через стол, чтобы схватить его за руку.

– Прощайте, Тодхантер! Знаю, вам от сантиментов не по себе, но мне хочется, чтобы вы знали: знакомство с вами – для меня честь. Что бы вы ни совершили, вы лучше меня.

– Да неужели? – изумился мистер Тодхантер, все-таки весьма польщенный.

Дверь камеры распахнулась, он встал. На удивление, сердце его ничуть не забилось чаще. Это его порадовало. Он взглянул на свои руки: и они не дрожали.

В камеру вступила небольшая процессия: комендант, его заместитель, врач и два незнакомца. Один из них скорее всего шериф, а вот другой…

Этот другой – коренастый, могучий на вид – отделился от прочих, пройдя вперед быстрым пришаркивающим шагом. В руках у него были какие-то ремни, на которые мистер Тодхантер взглянул с любопытством.

– Одна секунда, и все будет кончено, старина, – добродушно сказал палач. – Заложите-ка руки за спину.

– Минутку, – попросил мистер Тодхантер. – Все это интересно до чрезвычайности… Можно мне взглянуть на эти… как вы их называете? Путы?

– Послушайте, не усложняйте всем жизнь, старина, – принялся усовещать его палач. – Времени у нас мало, и…

– Пусть посмотрит, – резким тоном вмешался комендант.

Палач замолчал, и мистеру Тодхантеру представилась возможность поближе рассмотреть тонкие ремни, которые тот держал, не выпуская из рук.

– Я думал, это будет что-то более неуклюжее, – заметил он и с той же любознательностью переместил взгляд на лицо палача. – Скажите, а случалось ли вам прежде получать в челюсть, когда вы являлись сюда… вот так сделать свою работу?

– Вот еще! Нет, конечно! – ответил палач. – Обычно они…

– Что ж, – перебил мистер Тодхантер, – в таком случае вы меня не забудете! – И, собравшись с силами, врезал костлявым кулаком в физиономию палача.

Удар пришелся в подбородок. Палач, пойманный врасплох, навзничь повалился на пол. Мистер Тодхантер рухнул поверх него.

В камере поднялся тарарам. Надзиратели бросились к упавшим, палач поднялся сам.

Но мистер Тодхантер не шевелился.

Врач встал на колени, торопливо просунул ладонь под жилет мистера Тодхантера, затем поднял взгляд на коменданта и кивнул:

– Скончался.

– Благодарение Господу! – откликнулся комендант.

Эпилог

Мистер Читтервик обедал с Фёрзом в клубе «Оксфорд и Кембридж».

С кончины мистера Тодхантера прошла неделя, и Фёрз рассказывал мистеру Читтервику о прощальном письме покойного.

– Он не ощущал страха, я ему верю. Да и с какой нам стати бояться ее? В смерти нет ничего ужасающего. Собственное воображение – вот что пугает нас.

– Надеюсь, конец его был легким… – пробормотал мистер Читтервик. – Прекрасный человек, он заслужил легкую смерть. Хотел бы я знать, как все было на самом деле. В газетах писали, что мистера Тодхантера не повесили: он умер своей смертью, оказывая сопротивление палачу.

Фёрз, которому ведомы были все служебные тайны, просветил собеседника.

Мистер Читтервик засиял от восторга.

– Это на него похоже, – возликовал он. – Должно быть, он с самого начала замыслил так поступить. Боже мой, как я горд, что имел честь помогать ему!

Фёрз внимательно посмотрел на своего гостя.

– Да, вы и впрямь оказали ему большую помощь – и вы, и сэр Эрнест Приттибой. Однако на сэре Эрнесте никакой вины нет. Уж он-то участвовал в этом на голубом глазу.

– Г-глазу? – растерялся мистер Читтервик. – Что вы имеете в виду?

Фёрз рассмеялся.

– Да не волнуйтесь вы так, все в порядке! Но думаю, нам лучше поговорить начистоту.

– Начистоту? Да о чем же?

– Да о том, что прекрасно известно нам обоим, – напрямую заявил Фёрз. – О том, что Тодхантер не убивал эту Норвуд.

Настал черед мистеру Читтервику внимательно посмотреть на Фёрза.

– Так вы знаете?..

– Конечно. Примерно с половины процесса. А вы?

– С тех пор… с тех пор, как он начал подделывать улики, – виновато признался мистер Читтервик.

– И когда вы это заметили?

– В тот день, когда мы познакомились с сэром Эрнестом в его саду.

– Так я и думал. Значит, заметили. А что именно вызвало подозрения?

– Ну, до того он говорил, что в саду был только раз и в темноте, – слегка конфузясь, заговорил мистер Читтервик, – но как-то уж очень легко находил дорогу. А потом проломы в живых изгородях были слишком заметны, и следы ног – тоже, и царапины на заборе выглядели чересчур свежо, а ветки – так, будто их только вчера сломали…

– То есть он все подготовил заранее?

Мистер Читтервик кивнул.

– Наверное, после того, как я от него уехал накануне вечером… В точности как заподозрили полицейские.

– А вторая пуля?

Мистер Читтервик покраснел.

– Разве Бэрнс, представитель полиции, не объяснил этого во время суда?

– Вы хотите сказать, он был прав?

– Боюсь, что да.

– По сути дела, – подытожил Фёрз, – он был кругом прав, по каждому пункту. Значит, полицейские раскусили нашего друга как миленького.

– Да, прямо с начала, – невесело подтвердил мистер Читтервик.

Они посмотрели друг другу в глаза – и вдруг одновременно расхохотались.

– Но убедить присяжных оказалось им не под силу? – выговорил сквозь смех Фёрз.

– На нашу удачу – да.

Фёрз отпил красного вина.

– А вы-то каковы, Читтервик? Ну и самообладание! Кто б мог подумать!

– О чем вы?

– Ну как же, разве вы сами не подделали улику? Подделали – и вышли сухим из воды! Эта идея с часами… отличный ход! Трудно было уговорить миссис Палмер подыграть вам?

– Совсем не трудно, – признал мистер Читтервик. – Она ведь и до того уже нам помогла, с той пулей в цветочной клумбе. Это… хм… это уж сам Тодхантер устроил.

– Выстрел в клумбу устроил, вы хотите сказать? Впрочем, нет. Револьвер-то ведь был в полиции.

– Выстрел был настоящий, не сомневайтесь, только сделан гораздо, гораздо раньше. Просто миссис Палмер назвала более позднюю дату. А поскольку пуля свинцовая, она не заржавела, так что уличить свидетельницу в ошибке никто не смог.

– Самое неблаговидное дело – лжесвидетельство.

– Нет-нет! Я уверен, это было вовсе не лжесвидетельство! – шокированный, возразил мистер Читтервик. – Скорее сдвиг памяти… ну, знаете – пресуппозиция…

– Ну да. А эти часы… Полагаю, надпись на крышке – ваших рук дело?

– Нет, миссис Палмер. Мы решили, что рука должна быть женская, с нажимом полегче. Нечего и говорить, что мисс Норвуд никогда не дарила ему часов.

– Само собой. А потом вы спрятали их. Повторюсь: никогда б не подумал, что у вас хватит пороху на такое. Риск был огромный.

– Да, но что ж было делать?! – истово отозвался мистер Читтервик. – Палмер-то невиновен! Меня это ужасало. Я и сейчас считаю, что с них бы сталось на всю жизнь засадить его в тюрьму, отчего нет? А сказать правду он не мог, так же, как и Тодхантер. И представьте только, каково было бы Тодхантеру умирать с мыслью, что его жертва в общем-то напрасна и что Палмер до конца своих дней просидит за решеткой!

– Значит, Тодхантер знал, что Палмер невиновен?

– Ну конечно. Потому-то он так и изводился.

– И знал, кто настоящий убийца?

– Не мог не знать. И, я в этом не сомневаюсь, был восхищен ею.

– Пустой ялик… – задумчиво произнес Фёрз.

– Да, так она попала в сад. Думаю, что в брюках. Если не ошибаюсь, – застенчиво уточнил мистер Читтервик, – брюки в наши дни – обычная принадлежность дамского гардероба.

– Сколько человек знают правду?

– Кроме нас – только трое. Мистер и миссис Палмер, и, конечно…

– Стало быть, Палмер все знал?

– Конечно, с самого начала. Там же была эта, понимаете ли, история с револьвером.

– Вот я всегда знал, что с револьвером дело нечисто. До сих пор уразуметь не могу, зачем Палмер в то утро принес его на квартиру к свояченице.

– Так в то утро он и не приносил! – В порыве откровенности мистер Читтервик потянулся через стол, к собеседнику ближе. – Он принес, но несколькими днями раньше, и сам тогда об этом не знал. Штука в том, видите ли, что миссис Палмер как раз начала страшно нервничать из-за обстоятельств, связанных с мисс Норвуд. Она знала, что муж ее – человек вспыльчивый и импульсивный, и решила от греха подальше убрать револьвер с глаз. Поэтому она позвонила сестре, попросила ту подержать оружие у себя, а потом упаковала его и попросила мужа отнести сверток сестре, сказав ему, что там просто какие-то домашние вещи. Только когда стало известно, что мисс Норвуд застрелили, Палмер бросился искать револьвер и обнаружил, что тот пропал, а услышав, где он, помчался к свояченице.

– Так вот почему он явился туда так рано!

– Ну да. Думаю, он сразу понял, кто застрелил мисс Норвуд. К счастью, он не потерял головы и только просил сестру и мать при всех обстоятельствах стоять на том, что воскресный вечер они безвыходно провели дома. К счастью, следствие им поверило.

– А мистер Тодхантер пытался подменить револьверы, чтобы забрать себе тот, который принес смерть, оставив Фарроуэям, что называется, чистый, – в точности как сказал Бэрнс?

– Именно так, но, конечно, объяснить это Палмеру он не мог. Боюсь, Палмер недооценил Тодхантера, принял его за прилипалу, любителя совать нос в чужие дела. Только ближе к концу до Палмера дошло, к чему клонит наш друг.

– И во время того же визита Тодхантер достиг определенного взаимопонимания с миссис Фарроуэй?

– Несомненно. Больше того, она сама мне об этом сказала. Она-то сразу поняла, что Тодхантер пытается им помочь, но, конечно, не представляла себе, на какие жертвы готов он пойти.

– Как же семья допустила, чтобы Палмер попал под суд?

– Понимаете, никто и подумать не мог, что его признают виновным. А потом он сам на это решился. Понял в конце концов, что причина гибели мисс Норвуд – его собственное неразумное поведение, и, как порядочный человек, принялся всеми силами выгораживать истинную убийцу… любой ценой выгораживать, до конца… Тогда как она, – прибавил мистер Читтервик, – отнюдь не желала, чтобы ее выгораживали. Видимо, нелегко пришлось родным, пока они уговаривали ее молчать. Она все порывалась выступить и рассказать правду. Я… я и сам имел с ней очень непростую беседу.

– Вы?!

– Да, я. Как-то вечером я навестил ее, объяснил, что знаю все как есть, и попросил не мешать Тодхантеру. Боюсь, мне пришлось злоупотребить высоким слогом, – виновато признался он, – чтобы до нее достучаться. Кажется, я выразился в том смысле, что Тодхантер твердо решил своей смертью принести больше пользы, чем сумел за всю свою жизнь, и делает это для того, чтобы спасти человека, который способен послужить людям… И все равно я еле-еле ее уломал. – Мистер Читтервик тяжко вздохнул, вспоминая этот мучительный получасовой разговор.

– Так-так… – Фёрз повертел в руках ножку бокала. – Полагаю, всей правды мы никогда не узнаем. Взять, к примеру, того сержанта… Во время допроса в суде я искренне ему посочувствовал. Но ведь он был прав? Когда он осматривал револьвер Тодхантера, тот и вправду был новехонек?

– Конечно. Как ни верти, а блеф иногда срабатывает. Наш друг очень рисковал, блефуя, но в итоге это сошло ему с рук.

– Только потому, что присяжные оказались сентиментальны. Будь в присяжных я, ничего у него бы не вышло, – улыбнулся Фёрз. – Кстати, он что, и вправду выбросил ту самую пулю?

– О да. Это единственная ошибка во всех построениях Бэрнса. Тодхантер выбросил пулю в реку в самый вечер убийства, чем, разумеется, спас ситуацию. Если бы пулю нашли, не было бы сомнений, из какого револьвера стрелял убийца. К счастью, это обстоятельство Тодхантер оценил сразу, хотя и не знал тогда, кто преступник. Ему в высшей степени повезло.

– Значит, вы одобряете Тодхантера? – насмешливо спросил Фёрз. – Думаете, это правильно – дурить правосудие?

– Боже мой, да что такое правосудие? – воскликнул мистер Читтервик. – Говорят, убийству нет оправданий. Но в самом ли деле нет? В самом ли деле человеческая жизнь такая безусловная ценность, что сохранить жизнь вредоносной твари правильней, чем уничтожать ее, осчастливив многих порядочных людей? Когда-то за ужином у Тодхантера мы обсуждали этот вопрос. Трудный вопрос. Страшный. Тодхантер не увильнул от ответа. Со своей стороны не могу сказать, что считаю его неправым.

– Но верите ли вы, что он в самом деле застрелил бы ту женщину, в тот последний, решающий момент, когда дошло бы до дела?

– Кто знает? Лично я думаю, что, пожалуй, нет. А с другой стороны, зависит от обстоятельств. Бывает, люди, когда они твердо уверены в справедливости того, что делают, доводят себя до состояния почти исступленного… Думаю, так это и происходит… поскольку такое в самом деле случается… история Хьюи Лонга тому пример… – И мистер Читтервик подавленно замолчал.

– Читтервик! – прервал молчание Фёрз. – Кто застрелил Этель Мэй Бинс?

Мистер Читтервик, вздрогнув, в изумлении уставился на него.

– Господи милосердный, так вы разве не знаете? – ужаснулся он. – А я-то думал… Боже, я проболтался… нарушил слово…

– Не скажу, что у меня нет своих подозрений, – подчеркнуто внятно произнес Фёрз. – Но сказать, что знаю наверняка, не могу.

– Так и я тоже, – с вызовом покривил душой мистер Читтервик. – Тут ведь лучше не знать, верно? У нас могут быть разные взгляды на вопросы добра и зла, но если кто-нибудь и заслуживал смерти, так это Джин Норвуд; если кто-нибудь имел право убить ее, так это тот, кто убил; и если бывает такое, что смерть оправдана результатом, так это как раз наш случай. При этом только у нас с вами имеются свои подозрения. Так не лучше ли оставить их невысказанными?

– Сдается мне, что вы правы, – ответил Фёрз.

Мистер Читтервик вздохнул с облегчением: никто не узнает тайны Фелисити Фарроуэй.

Осторожно: яд!

Глава первая

Сильное лекарство

1

Вы не замечали, что пятое сентября день какой-то особенный? Или это мне он кажется таким, а всем остальным без разницы?

Во всяком случае, для меня этот день с некоторых пор незаметно не проходит. Уже с утра я нервничаю, озираюсь по сторонам, как будто пытаюсь определить причину беспокойства. Осень только начинается, фактически лето, а мне кажется, что вот-вот подует холодный ветер, пригонит тучи, и зарядит долгий унылый дождь.

Да, вот таким теперь я вижу пятое сентября. Любое пятое сентября, а то первое по-прежнему помню в мельчайших деталях. Помню, что на обед у нас было филе сельди с горчичным соусом. Помню даже, что на днище подноса с чаем, снизу, прилип кусочек джема. Поднос поставили на столик, а потом моя жена Френсис положила туда свою вышивку, и она запачкалась. Френсис расстроилась. Помню, что я тогда удивлялся, откуда вообще взялся этот джем, потому что к чаю его не подавали. И конечно, я помню, как горничная вытерла столик влажной салфеткой, а затем звякнул звонок входной двери, и она пошла открывать.

Голос, который донесся из холла, принадлежал фрейлейн Бергман, секретарше нашей соседки Анджелы Уотерхаус.

Френсис кивнула.

– Она ко мне. Принесла журналы, которые обещала Анджела.

Но девушка явилась без журналов. Она поспешно вошла, и вид у нее был такой, что Френсис в смятении вскрикнула:

– Митци, что случилось?

Девушка посмотрела на меня:

– Мистер Сьюэлл, миссис Уотерхаус просит вас срочно прийти. Ее супруг сильно заболел, а до доктора Брума мы дозвониться не можем.

Я вскочил на ноги.

– Он поранился на работе?

Дело в том, что Джон Уотерхаус являлся воплощением здоровья, и представить его просто заболевшим было невозможно.

– Нет-нет. Он болен. Причем ужасно. Пожалуйста, придите.

– Конечно, конечно! – Я посмотрел на жену. – А ты, Френсис?

– Я тоже, – отозвалась она. – Только пойду на кухню, скажу, что мы опоздаем к ужину.

Когда за Митци закрылась дверь, мы с женой тревожно переглянулись.

– У него обострилась язва желудка, – предположила Френсис.

Нет, пятое сентября забыть невозможно. Потому что в тот день начал умирать один из моих ближайших друзей. Такое не забывается.

2

А с Уотерхаусами вот какое дело.

Они обосновались в нашей деревне Аннипенни семь лет назад после возвращения из Бразилии. Купили здесь большой дом в конце небольшой улочки, где жили мы, первая улица, на которую вы попадаете, когда входите в деревню с запада. Дом был особенный, старый, построенный во времена Георга I. И мы стали ближайшими соседями, поскольку других домов на нашей улочке больше не было.

Деревня Аннипенни находится в Дорсете недалеко от границы с графством Сомерсет. Ее выбрала Анджела Уотерхаус. У миссис Уотерхаус было что-то не в порядке со здоровьем, причем сильно, но никто не знал, в чем там, собственно, дело. Иными словами, Анджела была вечно больной. Такой тип женщины вам наверняка известен.

Я знал о ней очень мало. Пожалуй, только то, что она была благородных кровей. С такими всегда непросто.

Последние два года она провела в маленьком прибрежном бразильском городишке, который называла «дикими дебрями». Это так на нее повлияло, что наша деревня казалась ей приютом отдохновения.

Довольно об Анджеле. Займемся ее мужем, Джоном Уотерхаусом, человеком куда более интересным и значительным.

Инженер-электрик по профессии, он был одним из тех англичан, которые скромно, без всякой помпы делали для своей страны больше, чем все государственные деятели и профессиональные патриоты, вместе взятые. В эпоху индустриализации ее пионеры заняли нишу, где раньше обитали такие, как Рэли[12], Клайв[13] и капитан Кук.

Через какое-то время, когда мы узнали Джона Уотерхауса поближе, стало ясно, что в нашей небольшой общине появился человек поистине выдающийся.

Его жизненный путь был достоин восхищения. Поработав вначале в одной солидной фирме и научившись там всему, чему только можно, он получил отличные рекомендации и поддержку и начал работать по контракту в разных местах, предпочитая наиболее экзотические уголки мира. Стал известен на Востоке как человек, который может провести электричество в резиденцию любого местного правителя, где бы она ни находилась. Даже в джунглях.

Он стал первоклассным специалистом, обладающим к тому же замечательными организаторскими способностями и неистребимой тягой к приключениям. Можно только догадываться о работах, какие ему приходилось выполнять в начале карьеры, и в какие сложные ситуации он попадал. Джон не очень любил рассказывать о себе, но мне все же удалось выудить у него некоторые факты. Например, в тридцать с небольшим лет он электрифицировал знаменитый индийский храм, потом работал в Индокитае, Багдаде и Тибете, побывал в плену у бандитов во время работы в Китае. Его карьеру венчал контракт в миллион фунтов стерлингов на электрификацию региона в Амазонии протяженностью тысячу миль. Затем, получив приличные деньги, Джон по настоянию жены ушел на покой, обосновался в деревне Аннипенни и стал жить в полном достатке. А чего еще нужно человеку, если его доход составляет почти пять тысяч фунтов в год? Детей, правда, у них не было. Это жаль.

Анджела Уотерхаус с удовольствием окунулась в жизнь английской провинции. Да и здоровье у нее, кажется, существенно поправилось.

А вот Джон сразу заскучал. Что неудивительно. Сидеть без дела в деревне, и это после всех захватывающих приключений, какие ему пришлось пережить. Дом, который жена уговорила его купить, был не такой уж огромный, но его, привычного жить в палатках и ночевать на походных койках, он определенно смущал. Вначале Джон попытался, правда, недолго и без особого успеха, заняться сельским хозяйством на примыкающем к дому участке в сто с лишним акров. Земля тут оказалась неплодородной, а местность холмистой. К этому времени мы с Френсис уже близко познакомились с соседями, которые нам понравились, и я попытался заинтересовать Джона своим делом, фруктовым садоводством, но это его не заинтересовало.

Наконец он нашел себе дело, которым всерьез увлекся, – строительство. Это было как раз по нему.

На его участке оказались солидные залежи весьма приличного строительного камня. Плоские куски с прямыми углами. Джон построил из него небольшой летний домик на солнечной стороне лужайки. Построил все своими руками. Потом рассказал мне, какое удовольствие доставляло Анджеле сидеть там в теплые дни, откинувшись на спинку кресла.

Воодушевившись первым успехом, Джон пошел дальше. К счастью, дом оказался достаточно крепким, чтобы выдержать его эксперименты. А Джон Уотерхаус с тех пор не оставлял его в покое. Он вырыл подвалы и укрепил стены. Половину надворных строений полностью перестроил. На участке соорудил загоны для скота, которого у него не было. Добротные загоны, с навесами. Причем каждое сооружение, пусть даже самое незначительное, содержало в себе новшество. Например, применен бетон какой-то новой марки или новаторский метод крепления. Днем почти в любое время вы могли застать его на участке. Издалека была видна его богатырская фигура. То он стоял в размышлении над уложенным фундаментом, то улыбался, рассматривая кучу только что замешенного бетона, то еще как-то. Закончив один объект, он тут же приступал к проектированию следующего.

Это его хобби жена и друзья обозначали словом Работа, вкладывая в понятие определенную долю иронии. Но, так или иначе, хобби поддерживало дух Джона Уотерхауса, а также давало местным жителям работу. Он больше не замешивал сам раствор и не таскал камни, хотя продолжал работать мастерком.

Вскоре Джон Уотерхаус стал весьма популярной личностью не только в нашей деревне, но и в округе. Его все любили, и было за что. Он был щедрым, регулярно давал по собственной инициативе деньги викарию, не интересуясь, на какие цели он их потратит. Если у кого-то в деревне возникали трудности, достаточно было обратиться к нему, и помощь была гарантирована, в том числе и деньгами. Мы с Френсис были уверены, что Джон время от времени ссужает без отдачи небольшими суммами всех родственников жены, включая самых дальних.

В общем, Джон Уотерхаус был по-настоящему простой и добрый человек, старой закалки, какие сейчас встречаются все реже. Лишенный какого бы то ни было снобизма.

И вот представьте, такой человек вдруг взял и неожиданно умер.

3

Я думаю, Анджела послала за мной скорее для своего успокоения, поскольку Джону я ничем помочь не мог. Да он, как мне вначале показалось, в этом и не нуждался.

Когда мы с Френсис явились к ним, то было не совсем понятно, кто из них на самом деле болен. Джон нас встретил в холле, в то время как Анджела лежала обессиленная наверху в постели. Френсис, естественно, поднялась с Митци Бергман наверх, чтобы заняться Анжелой, а я остался в библиотеке с Джоном.

Тут я наконец разглядел, что Джон действительно выглядит неважно. Его обычно цветущее лицо теперь было бледным и осунувшимся. Он, конечно, пытался храбриться, делать вид, что все в порядке, но я заметил, что руки у него подрагивают.

Усевшись в кресло, Джон принялся убеждать меня, что все это чепуха, извинялся, что нас потревожили.

– Я просто не знал, что Анджела за вами послала. Она так разволновалась, непонятно почему.

– Но все же, Джон, скажите, что с вами? – спросил я.

– Наверное, съел что-то не то. Думаю, в этом все дело. Может быть, печень подкачала. Я так редко болею, что такое состояние для меня непривычно.

– У вас в последнее время бывало расстройство желудка?

– Ну, наверное, пару раз. Ничего особенного. В моем возрасте это обычное дело. Но такого, честно говоря, прежде не случалось.

Джон, как и все здоровые люди, войдя в пожилой возраст, не мог допустить, что его вдруг могут одолеть болезни.

– А что вас беспокоит сейчас?

Джон слабо улыбнулся:

– Как обычно, когда расстроен желудок. Прошу прощения, понос.

– Боли есть?

– Небольшие спазмы. Я… – Он замолк и поспешно встал. – Извините, вынужден вас ненадолго покинуть. Очередной позыв, не терпит отлагательства.

Он вышел, а я взял со стола свежую газету, начал просматривать. Честно говоря, недомогание Джона меня не сильно встревожило. Я вспомнил, как наш местный доктор и мой друг детства Глен Брум сказал Джону недавно в моем присутствии, что он испортил себе желудок много лет назад и теперь должен ожидать с этой стороны разных неприятностей. Доктор подозревал у него язву желудка, хотя сейчас на приступ язвы это похоже не было.

В библиотеке был затоплен камин. Я сидел, устроившись в большом удобном кожаном кресле, ни о чем особо не думая, а встревожился, только когда посмотрел на часы и осознал, что Джон отсутствует почти двадцать минут. Решил, что пора пойти посмотреть, в чем дело.

Окончательно серьезность положения я понял, когда он не отозвался на стук. Прислушавшись, можно было услышать его стоны. Если Джон Уотерхаус стонет, значит, дело приняло скверный оборот.

Я заставил его открыть дверь, отвел наверх и уложил в постель. Он сопротивлялся, но не сильно, потому что был очень слаб.

Вызвав Френсис, я попросил ее спуститься вниз и позвонить Бруму.

– Ему плохо? – спросила она, понизив голос.

– Даже не знаю, – прошептал я в ответ. Мы стояли в коридоре рядом с дверью спальни. – Какой-то приступ, может быть, печени, но тяжелый. Анджеле пока ничего не говори.

Френсис понимающе кивнула. Узнав, что муж серьезно болен, она заболеет еще тяжелее.

Жена появилась через пару минут. Глена Брума по-прежнему не было дома. Он звонил и сказал, что находится в шести милях отсюда у тяжелого больного.

– А Рона? – спросил я.

Рона Брум была его сестрой, и почти все в нашей деревне могли бы подтвердить, что она не хуже доктор, чем ее брат, хотя и без диплома. Это было, несомненно, преувеличение, но Рона, как большинство детей врачей, определенно имела какие-то навыки в медицине.

– Я спрашивала, – ответила Френсис. – Она с утра уехала в Торминстер и пока не вернулась.

Часы показывали начало седьмого.

– Если бы знать, где именно находится Глен, я бы позвонил ему и получил какие-то инструкции.

– Да, – согласилась Френсис и поспешила прочь.

Не успела она подняться на несколько ступенек, как во входную дверь позвонили. Френсис пошла открыть, а я перегнулся через перила посмотреть, кто пришел. К моему огромному облегчению, стал слышен негромкий глубокий голос Роны Брум.

– Привет, Френсис. Я тороплюсь и входить не буду. Передай, пожалуйста, этот пакет Анджеле и скажи, что пластинки мне понравились. От Воэн Уильямс известий пока нет.

– Рона, тебе придется войти. Джон очень болен, и мы не можем связаться с Гленом.

– Джон? – удивилась Рона. – А что с ним?

– Мы не знаем, – ответила Френсис. – Он очень плохо себя чувствует. У него боли и слабость.

– Боже! – Такое восклицание для обычно спокойной и выдержанной Роны означало, что она испугалась. – Конечно, я немедленно поднимусь к нему. Он в постели?

– Да. С ним Дуглас. Я не знаю, надо ли говорить Анджеле.

– Держи ее от этого подальше, – коротко бросила Рона.

Она поспешила наверх по лестнице, я встретил ее на площадке, но она только коротко кивнула и прошла в спальню. Я последовал за ней.

– Джон, – произнесла Рона, – что это за дела? Я думала, что, наверное, раньше небеса низвергнутся на землю, чем вы окажетесь больным в постели. Так что случилось?

Джон объяснил ей сонным голосом. Теперь он выглядел лучше, так что я поступил правильно, уложив его в постель.

Рона слушала, плотно сжав губы. Затем проверила пульс. Френсис принесла из комнаты Анджелы термометр. За считанные секунды Рона провела весьма профессиональный осмотр. Закончив, хмыкнула.

Джон смущенно посмотрел на нее.

– Рона, может быть, у вас найдется какое-то лекарство, чтобы унять боль? Она накатывает спазмами, и это… тяжело переносить.

Рона кивнула.

– Джон, я полагаю, у вас пищевое отравление. – Она замолкла, задумавшись, постукивая туфлей по полу. – Поскольку с Гленом связаться невозможно, я, пожалуй, сделаю вам промывание желудка.

Джон запротестовал, но не очень решительно, а Рона, не слушая его, быстро вышла из комнаты. Я почувствовал огромное облегчение. Наконец-то дело со здоровьем Джона попало в надежные руки.

Глянув на него, я неспешно вышел в коридор.

Рона была внизу, говорила по телефону своим обычным спокойным тоном, объясняла горничной на другом конце линии, что нужно немедленно сюда принести. Она была помощницей брата, готовила все лекарства, так что знала, где что лежит в его кабинете.

– Слушайте внимательно, Элис. Я сейчас вам продиктую, что мне нужно, и вы немедленно принесете это сюда. Срочно, вы поняли?

Я слышал, как она назвала желудочный зонд и лекарства – висмут, морфий, магнезию и гидрат окиси железа. Заставила горничную записать все в блокнот рядом с телефоном.

Митци Бергман появилась, когда Рона положила трубку. Спросила, может ли чем-то помочь.

– Можете, – быстро ответила Рона. – Наполните все бутылки, какие найдутся в доме, горячей водой и принесите в спальню Джона. А ты, Френсис, – добавила она, поймав взгляд моей жены, – спроси Анджелу, где у них тут бренди, и принеси мне бутылку.

Я нагнал ее в коридоре недалеко от двери Джона и тихо спросил:

– Ты собираешься дать ему морфий?

– Да, сделаю инъекцию, чтобы ослабить боль. У Анджелы есть шприц.

– А так можно, Рона? – спросил я с сомнением. – Ведь у тебя нет диплома.

Она бросила на меня яростный взгляд, что для нее было необычно.

– К черту диплом. Я могу сделать инъекцию морфия не хуже любого дипломированного доктора.

– То есть ты считаешь его положение серьезным?

Она кивнула.

– Точно не знаю, мой друг. Но вполне возможно, что все это очень серьезно.

4

Наверное, Рона все же преувеличила (это я тогда так подумал), женщины вообще склонны к экзальтации. Потому что ее брат, наконец появившийся час спустя, оценил состояние Джона не как критическое.

Рона изрядно повозилась с бедным больным. Напичкала его содержимым своих флакончиков, сделала обещанную инъекцию морфия, как следует промыла желудок (во время этой процедуры я предпочел покинуть спальню) и, наконец, заставив его проглотить большую порцию бренди, обложила бутылками с горячей водой. Должен сказать, что от рюмочки бренди я бы тогда и сам не отказался.

Осмотрев больного и выслушав сестру, Глен недоуменно вскинул брови. Диагноз «пищевое отравление» он счел маловероятным. Сказал, что скорее всего это обострение язвенной болезни желудка. Что касается диареи, то в это лето ее наличие зафиксировано уже у нескольких жителей нашей деревни. Нас с Френсис он заверил, что жизнь Джона вне опасности и потому оставаться нам здесь нет смысла.

– Но за ним нужен присмотр, – возразила Френсис.

– Да, – согласился Глен. – И он может позволить себе сиделку, если захочет, но разве Митци и Анджела не смогут справиться с этой задачей?

Глен, как и я, был другом Джона Уотерхауса. Что касается меня, то мы вообще выросли вместе – я, Глен и Рона. Поэтому со мной он говорил всегда вполне откровенно, не заморачиваясь врачебной этикой.

– Нет, – воскликнула Рона, – если Анджела мне позволит, я присмотрю за Джоном сама! – Затем добавила с легкой улыбкой: – Он ведь теперь мой пациент, разве не так?

Глен рассмеялся.

– Ты по-прежнему настаиваешь на своем диагнозе?

Рона пожала плечами.

– Старый идиот заслужил свои болячки в животе, – произнес Глен, обращаясь к нам с Френсис. – Я неоднократно говорил ему об этом. Только сегодня утром я прислал ему флакончик с микстурой, сказал принимать по столовой ложке каждые четыре часа, написал это на бумажке, и что он? Берет и выпивает залпом половину флакончика. Говорит, что подумал, что так боль скорее пройдет. Что после этого можно ожидать от такого человека?

– Выходит, поэтому ему стало плохо? – удивилась Френсис.

Глен отрицательно покачал головой:

– Нет, от этого не могло. Там, по счастью, не было ничего, что могло причинить вред.

– А что это была за микстура? – спросил я.

– Умеренное болеутоляющее. Висмут и чуточка морфия.

Френсис посмотрела на Рону.

– Но ты тоже вколола ему морфий. Может быть…

– Нет-нет, – поспешно оборвала ее Рона, – это не могло принести ему вреда. Не стоит и говорить. – Но она выглядела сильно обеспокоенной, я это видел.

Мы помолчали.

Френсис неожиданно сорвалась с места.

– Ладно, я побегу наверх, пожелаю Джону спокойной ночи.

– Не уважает твоя жена нас, докторов, – шутливо заметил Глен. – Не спросила у меня разрешения посетить пациента.

Пока Френсис была наверху, мы поболтали о том о сем минут пять. Рона мрачно молчала. Глена больше интересовало, вышла ли наконец Анджела из своей прострации, чтобы спуститься и предложить нам выпить перед уходом. Шел десятый час вечера, а у него был сегодня тяжелый день. К тому же Глен не обедал.

Однако Анджела не появилась, и мы трое покинули дом без выпивки. Рона осталась присматривать за больным. Глен дошел с нами до нашего дома, но отказался от приглашения Френсис зайти и разделить поздний ужин. Он ожидал очередного вызова и имел время только быстро перекусить.

После ужина мы зашли в гостиную посидеть, обменяться впечатлениями.

– Дуглас, – сказала Френсис, – Рона чем-то обеспокоена.

– Я это заметил. Но теперь этим занимается Глен.

– Но Рона тревожится неспроста.

Я удивленно посмотрел на жену.

– Френсис, о чем ты?

– Я думаю, Рона боится, что с этой микстурой что-то не так.

– Но она сама ее приготовила.

– Нет. Сегодня она уехала в Торминстер на поезде в девять сорок, я это знаю, потому что она звала меня с собой. Так что эту микстуру готовил Глен. А я бы не позволила Глену делать для меня лекарства. Он такой невнимательный.

– Моя дорогая, на что ты намекаешь?

– На то, что Глен мог ошибиться и спутать лекарства. Так что я захватила с собой вот это. На всякий случай. – Френсис быстро вытащила предмет, который держала за спиной.

Я уставился на наполовину пустой пузырек с лекарством.

Затем рассмеялся.

– Ты боялась, что Джон выпьет вторую половину?

– Не только это, – проговорила Френсис. – Конечно, мы друзья и все такое, я понимаю, но доктора не имеют права на такие ошибки. В общем, в случае чего можно сделать анализ микстуры и убедиться, что с ней все в порядке.

5

Таким образом, мы были вовлечены в эти события с самого начала.

Однако началом болезни Джона я считаю не тот день пятого сентября, а неделей раньше, когда мы все собрались в доме Уотерхаусов на небольшую вечеринку. Именно тогда в первый раз была упомянута язва желудка. Конечно, все это было сделано в шутливой форме, поскольку после ужина беседа приняла неожиданный поворот.

Глава вторая

Беседа

1

Уотерхаусы в тот вечер принимали шестерых гостей. Кроме нас с Френсис, там были Глен и Рона Брум, а также Гарольд Чим и Дейзи Гофф, которую уже в течение многих лет каждый считал своим долгом попытаться свести с Гарольдом. Успеха, впрочем, пока никто не достиг.

Я помню, мы пришли позже, смущенные, что из-за нас задержали ужин. А ведь идти было два шага. Поистине чем ближе живешь, тем чаще опаздываешь. Надо сказать, что и Уотерхаусы тоже приходили к нам с опозданием, но это из-за Анджелы, которой было неведомо такое понятие, как пунктуальность.

Сам ужин я уже почти не помню, так же как и разговор между мужчинами, когда женщины покинули стол. Но состоявшуюся позднее беседу в гостиной (Анджела Уотерхаус называла ее по-старомодному «салон») я запомнил хорошо.

Получилось так, что мы разделились на две группы. Анджеле пришла по почте из Лондона новая партия пластинок, и она позвала Дейзи и Глена послушать. Причем Глен должен был ставить пластинки на патефон. У Анджелы была привычка заставлять людей делать что-то против их воли. Я уверен, ни Дейзи, ни Глен не имели особого желания слушать музыку, которой восхищалась она. Вернее, делала вид. Одна только Френсис действительно хотела послушать пластинки и потому присоединилась к ним. Они расположились в центре гостиной. Анджела на кушетке рядом с камином, остальные неподалеку. Джон Уотерхаус, Рона Брум, Гарольд Чим и я собрались у меньшего камина на коротком отрезке L-образной комнаты. «Меломаны» нас не видели, кроме Глена, управляющего патефоном, так что мы могли спокойно разговаривать, не тревожа их.

Августовские вечера в наших местах не особенно прохладные, но камины в доме Уотерхаусов топили регулярно все лето. Анджела утверждала, что это ей необходимо, а ее супруг, много лет проживший в жарких странах, не возражал. Во всяком случае, ничего по этому поводу не говорил, потому что причудам жены тихо потакал.

Как получилось, что наша беседа повернулась в сторону смертной казни, я не помню. Мы все были старые друзья, а в такой компании разговор имеет обыкновение перемещаться с одной темы на другую, совершенно с ней не связанную. Думаю, смертную казнь упомянул Джон, чтобы подразнить Рону. У нее на этот предмет был твердый взгляд, как, впрочем, на многие другие. При этом Джон Уотерхаус должен был знать, что проиграет, поскольку задеть Рону очень трудно. Ей было совершенно все равно, что скажут люди.

Рона вообще была необычной женщиной. Великолепная, яркая внешность. Прекрасные вьющиеся черные волосы, красивые, умные, проницательные глаза, правильные черты лица, высокий белый лоб, фигура полноватая, но стройная. Добавим еще поведение, исполненное спокойного достоинства. Других подобных женщин я в жизни не встречал и вряд ли встречу. Она была интеллектуалка в полном смысле этого слова. Мы все ею гордились. Рона закончила с отличием Оксфорд, затем занимала высокое положение в лондонском обществе феминисток, несколько коммерческих фирм предлагали ей достойный пост с большим жалованьем. Но когда после смерти отца, доктора Брума-старшего, она неожиданно прекратила свою деятельность и вернулась в деревню управлять домом брата, мы, конечно, приветствовали этот шаг, но одновременно не могли удержаться от мысли, что она здесь себя погубит и что лучше бы ей оставаться в Лондоне. Мы бы ею тогда еще больше гордились.

Что касается ее взглядов – они, разумеется, были самыми передовыми, хотя некоторых из нас откровенно шокировали, а других озадачивали, – я полагаю, все мы были убеждены, что, если Рона их имеет, значит, в них что-то есть.

2

Вынужден повториться: Рона была исключительная женщина. В отличие от большинства людей с твердыми взглядами она никогда не стремилась навязать их другим. Рону вообще нелегко было уговорить их высказать, хотя близким друзьям иногда удавалось вовлечь ее в спор. Джон Уотерхаус, наверное, преуспевал в этом больше остальных.

Сейчас в обществе все чаще стали раздаваться требования отмены смертной казни. Рона была категорически против.

– Зачем оставлять их жить? – спросила она своим мягким ровным голосом, обращаясь к Джону, когда тот перед этим долго говорил о гуманности и всяком прочем. – Зачем они нужны обществу?

– Правильно, – шутливо согласился Гарольд Чим, – перевешать их всех, и дело с концом.

– Я не говорила, что убийц надо казнить без суда. Но отрицаю разные аргументы нравственного характера. Что, например, жестокое наказание разжигает грубые инстинкты, основанные на крайнем пренебрежении к человеческой личности, и так далее. Чепуха все это. В общем, Джон, назовите мне хотя бы одну убедительную причину, почему отбросам общества нужно давать возможность продолжать жить.

– Действительно, Джон, вопрос серьезный, – подзадорил его Гарольд. – Лично я могу привести много причин. Давайте попробуем переубедить Рону.

Гарольд обвел присутствующих взглядом, его глаза не улыбались, а вот углы рта, как обычно, тронула легкая полуулыбка. Он как будто побуждал нас спросить, что это за причины. Эта слабая полуулыбка и слово «серьезный» были весьма характерны для Гарольда. Вот вы встречаете его, степенно шагающего по улице, тощего, долговязого, как сигнальная мачта, останавливаетесь, и он тут же сообщает вам с такой вот именно легкой полуулыбкой, что из церкви пропали три псалтыря, викарий в смятении. Их надо найти, вопрос очень серьезный. В общем, вы поняли: для Гарольда серьезно почти все. По крайней мере на словах, а что он думает на самом деле, никто не знает. При этом Гарольд никакой не дурак, он просто любит дурачиться, получая от этого удовольствие.

Рона пошла ему навстречу.

– Хорошо, Гарольд, – произнесла она тоже со слабой улыбкой. – Давай выкладывай свои причины.

Но если улыбка Гарольда ничего не значила, то у Роны она значила очень многое. В частности, когда она смотрела на меня с такой улыбкой, я чувствовал, что эта женщина наперед знает, что я собираюсь сказать.

Гарольд отважно ринулся в атаку. Он никогда не робел перед Роной, всегда был готов с ней поспорить и даже вмешаться в спор, который она вела с кем-то другим. Что касается меня, то когда Рона спорила, я просто сидел и слушал.

Уголки рта Гарольда слегка подергивались.

– Ты спрашиваешь, зачем оставлять их жить, Рона? А почему нет? Тут надо исходить из практической целесообразности. Вот, например, убийца, обычный убийца, не маньяк. Он ведь вполне может быть добропорядочным гражданином, хорошим специалистом. Да, он совершил досадную ошибку, на несколько секунд потерял голову и, конечно, должен понести наказание. Но зачем же лишать его жизни? Ведь он еще может быть полезен обществу. Это непрактично.

– Интересный довод, мой мальчик, – заметил Джон.

Самый старший в нашей компании, он любил разыгрывать из себя патриарха. Хотя ему было всего пятьдесят два года. Остальные не намного моложе. Мы с Гарольдом почти ровесники, по сорок пять, Глен на два года моложе. У женщин возраст в среднем составлял года тридцать три, за исключением Дейзи, которой было двадцать восемь.

– Давайте оставим убийц в покое, – сказала Рона. – Я ставлю вопрос шире. Рецидивисты, преступники, признанные невменяемыми, и прочая шваль. Зачем они нужны обществу?

– Так ты что, предлагаешь их всех уничтожить? – удивился Гарольд. – Хм, это вопрос серьезный.

Мы молчали. Джон Уотерхаус мерно пыхтел трубкой, как мне показалось, прислушиваясь к звукам симфонии Бакса[14], доносящимся из другого конца комнаты. Он сидел, вытянув ноги к камину, удобно устроившись в своем кресле, специально подобранном, дородный, краснолицый. Его волосы уже начали редеть, а те, что остались, поседели.

– Вы, коммунисты, такие безжалостные, – наконец произнес он.

– Вот именно безжалостные, – подхватил Гарольд. – Точное определение.

Рона рассмеялась.

– Я коммунистка? В первый раз слышу. Единственный коммунист, которого я знала, был таким ничтожеством, не приведи Господь. Вот Гарольд здесь весьма к месту заговорил о практической целесообразности. Именно ее я имею в виду. Чем человек ценен, спрошу я вас? И сразу отвечу. Для меня он ценен только своей полезностью обществу. Тогда зачем, спрашивается, весь этот балласт, все эти нахлебники и тунеядцы? Кому они нужны?

– Вот так та´к! – Уотерхаус выбил трубку и полез в карман своего обширного смокинга за кисетом. – В таком случае, полагаю, я должен быть причислен к балласту одним из первых. Я уже давно не приношу пользу обществу. То же самое и сидящий передо мной Дуглас, молчаливый как сова. Ведь он рантье.

– Во-первых, совы не молчаливые, – встрепенулся я. – Послушайте ночью, как они ухают. А во-вторых, я вовсе не рантье, а труженик. Я садовод.

– Нет, Дуглас, вы рантье и тратите половину своего состояния на хобби, именуемое садоводством. Теперь пойдем дальше и спросим: какая польза обществу от Гарольда? Так что же вы собираетесь делать со всеми нами, Рона? Сожжете на костре?

Рона улыбнулась:

– Зачем подменять понятия, Джон? Уж вам-то костер в любом случае не грозит, потому что вы еще можете принести пользу. Придет время, и вы наконец осознаете, что дальше вести такое бесполезное существование нельзя, и снова приметесь за работу.

– Да, Джон, – опять подхватил Гарольд, – я не перестаю удивляться, как вы ухитрились застрять здесь так надолго.

Джон Уотерхаус закончил набивать трубку и начал раскуривать.

– Так было нужно, – сказал он, выпустив дым. – И обосновался я здесь навсегда. А вы, Рона, все равно коммунистка, признаете это или нет.

Рона опять улыбнулась:

– А я, в свою очередь, думаю, что вы, Джон, в душе тоже немного коммунист. Ну, может быть, не ортодоксальный, а христианский. Впрочем, таковым является каждый интеллектуал.

– Я интеллектуал? – Джон сделал затяжку. – Вы как-то мне это уже говорили, Рона. Но не убедили.

– И это я слышу от человека, который электрифицировал почти весь Дальний Восток? Не понимаю, как можно иметь дело с электричеством и не быть интеллектуалом? Все это вздор, мой дорогой Джон. В нашей деревне нас только двое интеллектуалов. Это вам известно не хуже, чем мне. Ну и Гарольд, конечно.

Гарольд шутливо поклонился.

– Спасибо, Рона. Да, признаюсь без ложной скромности: я интеллектуал. Этим горжусь.

– А вот Дуглас, к сожалению, подкачал. Ну сами подумайте, какой из садовода интеллектуал?

– Совершенно с вами согласен, – сказал я, поддерживая игру.

– Все равно, Рона, слишком уж много интеллектуалов вы сосредоточили в одном месте. Пожалуйста, исключите себя. Для интеллектуалки вы слишком хороши собой. Красивая женщина интеллектуалка – это нонсенс.

– А тут вы нарушили правила спора, Джон, и принялись делать мне комплименты. Это нечестно.

Но я видел, что комплимент Роне приятен. И удивился, потому что знал, насколько Рона равнодушна к своей внешности. Хотя выглядела она замечательно. И не то чтобы казалась много моложе своих тридцати четырех лет, но вид у нее был такой, как будто тридцать четыре года – это именно тот возраст, который ей лучше всего подходит. И так было у нее всегда, начиная с шестнадцати лет. В деревне много судачили по поводу того, почему Рона не вышла замуж, но все соглашались, что только не потому, что у нее не было возможностей.

– И что самое главное вы вынесли из Оксфорда, Рона? – добродушно произнес Джон. – Кроме классиков, конечно.

– Да, пожалуй, в первую очередь классики. Они научили меня логически мыслить, Джон. Но в данном случае мне не сильно нужна логика, чтобы понять, что вы не такой простодушный, каким притворяетесь, и что на самом деле ваше мнение по любому важному вопросу не отличается от моего. Но я не буду пытаться докапываться, зачем вам необходимо выставлять себя в таком свете.

– Неужели так? – Уотерхаус вынул изо рта трубку и начал ковырять в ней спичкой. – Думаю, вы ошибаетесь.

– Рона тоже притворяется, – заметил Гарольд. – Вы ведь не верите, что она на самом деле серьезно относится к тому, что говорит.

– А брат разделяет ваши взгляды? – спросил Джон, закончив возиться с трубкой.

Рона глянула на брата, который стоял у рояля, с неприкрытой скукой листая альбом с пластинками.

– Глен очень консервативен, – сказала она. – Как и положено доктору.

Услышав свое имя, Глен поднял глаза.

– Чего это вы обо мне заговорили?

Он выпрямился во весь свой огромный рост и не спеша двинулся к нам.

– Не понимаю я Бакса, хоть убей. Мое музыкальное развитие остановилось на Бетховене, и, я думаю, этого достаточно.

– Вполне, – согласился Гарольд.

Наша беседа завяла, и мы один за другим переместились в главную часть комнаты.

Френсис улыбнулась:

– Ты хочешь сказать, Глен, что не получил удовольствия?

Глен зевнул. Он был доктор, образованный и все такое, но при этом манеры имел ужасные. И что самое любопытное, они нас всех устраивали. Взять хотя бы меня и Френсис, плохие манеры в людях нас вообще-то коробили, но только не в Глене. В нашем друге все выглядело симпатичным.

Он улыбнулся:

– Боюсь, Анджела зря старалась, пытаясь впихнуть в меня Бакса. Для него, кажется, там нет места.

– О, Глен, вы должны попытаться его понять. Он чудесный. – Голос Анджелы был пропитан меланхолией, как и положено вечно больной. У нее была привычка обращаться за поддержкой в каком-либо суждении к любому, кто находился рядом. – Правда, Бакс чудесный, Рона?

– Но вы же знаете, Анджела, я не очень музыкальна, – мягко проговорила Рона. – Не стану притворяться, что понимаю Бакса, но если вы говорите, что он чудесный, то вполне готова вам поверить.

– Но он действительно чудесный, – повторила Анджела, беспомощно оглядываясь по сторонам.

Как будто получив сигнал, Джон Уотерхаус, тяжело шагая, приблизился к кушетке, на которой полувозлежала его жена. Походка у него была вразвалку, больше подходящая моряку, а не инженеру-электрику.

– Ты устала, моя дорогая? – спросил он, глядя сверху вниз.

– О, дорогой… немножко. – Анджела посмотрела на нас, как будто извинялась.

– Глен, нам пора уходить, – сказала Рона.

Френсис тронула меня за плечо.

– О нет! – запричитала Анджела. – Рона, я вовсе не это имела в виду. И не хотела разрушать компанию. Еще рано. Я просто потихоньку уйду к себе наверх, а вы оставайтесь, поговорите. Джон, налей им что-нибудь выпить.

– Конечно, дорогая, – заверил ее супруг.

– Я должна идти, – сказала Дейзи. – Обещала быть дома к одиннадцати. Так что, с вашего позволения, пойду оденусь. Все порядке, Анджела, не беспокойтесь. – Она торопливо вышла из комнаты.

Анджела посмотрела на нас, невинно улыбаясь.

– Тогда, если никто не возражает, я пойду…

– Тебя проводить наверх, дорогая? – спросил Джон.

– Это очень мило с твоей стороны, дорогой, но я пока не совсем беспомощна.

Анджела грациозно поднялась с кушетки. Ее стройная фигура, затянутая в безукоризненно пошитое черное вечернее платье, казалась неземной, бесплотной. Эффект подчеркивали бледность лица и дивные золотисто-пепельные волосы. Она являла собой удивительный контраст здоровью и основательности своего супруга. Мне было известно, что Анджеле тридцать шесть лет, но в отличие от Роны она выглядела, во всяком случае, при мягком свете гостиной, не старше двадцати пяти. И постоянные недомогания, преследующие ее с малых лет, внешность не портили.

Анджела нерешительно двинулась в сторону лестницы с блуждающей улыбкой на губах, всем своим видом показывая, что сама сильно удивлена, что может подняться наверх без посторонней помощи.

Вернулась Дейзи в плаще, помахала хозяйке.

– До свидания, Анджела, спасибо за прекрасный вечер. – Она повернулась к Уотерхаусу. – Все в порядке, Джон, не беспокойтесь, Гарольд меня проводит, верно, Гарольд?

– Конечно, Дейзи, – с готовностью отозвался ее кавалер.

Мне нравилась Дейзи. Она была настоящей провинциальной девушкой. То есть выходила гулять в любую погоду, всегда говорила то, что думала. Я не сомневался, что в конце концов она найдет себе мужа.

3

С возрастом я все больше стал склонен заниматься самоанализом. Копаться в себе, выискивать причины моего комплекса неполноценности. Признаюсь, меня всегда мучило, когда я чувствовал, что некто превосходит меня своим интеллектом. Вот и сейчас, когда Дейзи и Гарольд ушли, я принялся сравнивать каждого из оставшихся с собой.

Надо сказать, особой скромностью я не отличаюсь, но способен быстро оценить интеллект и другие качества ближнего и, если нужно, признать его превосходство. Для своих друзей я уже давно составил своеобразную табель о рангах, где каждому отвел соответствующее место. Гарольд Чим, например, ничем не превосходил меня, и я даже ставил себя в этой табели о рангах выше Гарольда, но, признаюсь, иногда завидовал его смелости без колебаний ринуться в дебри, куда я не решился бы ступить. И в этом смысле я ставил его выше себя.

Что касается шестерых оставшихся в комнате после ухода Гарольда и Дейзи, то каждому из них было суждено сыграть определенную роль в драме, которая разыгрывалась перед нашими глазами, хотя мы тогда этого не осознавали. Среди них в табели о рангах я ставил себя на шестое место.

О Френсис замечу лишь, что она, несомненно, умнее меня. Досадно признавать этот факт, но никуда не денешься. На первое место без всяких сомнений я поместил Рону Брум. По понятным причинам Джон Уотерхаус шел сразу за ней. А вот с Гленом было сложнее. Мне не нравилось ставить его выше себя, поскольку я знал его с детства. А в том возрасте у меня было неоспоримое превосходство, которое нелегко уступать. Но приходилось, тут уж ничего не поделаешь. Мы уже давно не были детьми, а Глен Брум слыл в округе превосходным доктором, в то время как я не мог бы назвать себя даже хорошим садоводом.

Об Анджеле стоит поговорить особо.

Я попытаюсь описать ее с точки зрения последующих событий, хотя в успехе не уверен. Начну с того, что красавицей она не была. Симпатичная? Пожалуй. Мужчин она привлекала, это несомненно, но познакомившись с ней, обезоруженные ее хрупкой прелестью, они не знали, что делать дальше.

Незнакомых Анджела поначалу приводила в некоторое замешательство. Им казалось, что она смотрит на них свысока, держится вежливо и холодно. Это ощущение усилилось бы, знай они о ее происхождении, о том, что она выросла в старинной знатной семье. Я знал, что никакой это не снобизм, что просто она такая, но все равно это качество в ней меня тоже раздражало.

Джон Уотерхаус прекрасно сознавал, какое впечатление производит его жена, и, наверное, ему это было неприятно. Однажды в разговоре с Френсис он признался, что всегда хотел объяснить людям, что этот ее вид ничего не значит. Что непросто ощущать себя вечно больной, и она всего лишь смущена. Но знал ли он по-настоящему свою жену, это вопрос. Но кто из нас может похвастаться этим? Вот я, например, совсем не уверен, что досконально знаю, что собой представляет Френсис.

4

Как потом оказалось, наша беседа имела большое значение для раскрытия подоплеки развернувшихся событий. Потом каждая реплика, каждое замечание приобрели особый смысл. Разумеется, тогда никто из нас всему этому не придавал никакого значения.

Давайте я теперь наконец продолжу.

Значит, Джон проводил Гарольда и Дейзи и вернулся в гостиную. Я запомнил даже такую незначительную деталь, что Анджела спросила Рону о следующей встрече в Литературном обществе, где Рона была почетным секретарем. Впрочем, к делу это не относилось.

Итак, Джон вошел в гостиную. Френсис говорит, что стояла спиной и ничего не заметила. А вот Рона, увидев лицо Уотерхауса, воскликнула:

– Джон, что с вами?

С этого, собственно, все и началось.

Я помню, что у Джона, когда он отвечал, голос был немного сиплый:

– Ничего. А почему вы спросили?

– У вас вид, как будто вы страдаете от сильной боли.

Джон рассмеялся.

– А, чепуха. Просто что-то желудок схватило. В последнее время у меня бывает.

– Глен, – она оглянулась на брата, – его нужно посмотреть.

– Я не против, – протянул Глен в своей ленивой манере, которую, я думаю, его пациентки находят привлекательной. – Но можно поставить диагноз на расстоянии. Начальная стадия язвенной болезни желудка, вызванной многолетним неправильным питанием, употреблением тяжелой жирной пищи и выпивкой, а также курением. Откажитесь от своей противной трубки и прочего хотя бы на полгода, и приступы прекратятся.

Джон улыбнулся:

– Спасибо, но в таком случае я предпочту приступы.

– О, Джон! – воскликнула Анджела с лестницы. – Вы знаете, он совершенно не следит за своим здоровьем.

– Язва желудка, насколько я знаю, это серьезно, – заметила Френсис.

– Именно так и сказал бы Гарольд, будь он здесь, – добавил я.

Рона повернулась к брату.

– Может, ты выпишешь ему что-нибудь?

В ее голосе ощущалась непривычная нервозность.

– Конечно, можно, – отозвался Глен. – Но какая польза? Джон все равно не будет принимать лекарства. Он ведь адепт Христианской науки[15].

– Я так никогда не говорил.

– О, я уверена, Джон ни о какой Христианской науке ничего не знает! – снова воскликнула Анджела. – Верно, Джон?

– Конечно, – ответил муж.

– Но он все равно отказывается принимать лекарства, – посетовала Анджела.

Любой человек, не принимающий лекарства, казался ей странным. Потому что для нее они были обычной составляющей рациона. Возможно, лучшей.

– Не в этом дело, – подал голос Глен. – Просто Джон необыкновенно упрямый. Проглотит булавку и станет утверждать, что совершенно не чувствует боли.

Джон кивнул с улыбкой.

– Не стоит зря тратить время, мой любезный. Ваши лекарства я все равно принимать не буду. Если пришлете, тут же вылью в раковину.

– О, Джон, как ты резок, – с укором заметила Анджела. Выливать в раковину лекарства было для нее чудовищным кощунством.

– Мой дорогой друг, – отозвался Глен, – не переживайте. Никаких лекарств я посылать вам не намерен. И мне безразлично, как бы вы с ними поступили. Так что живите и наслаждайтесь своими приступами, и пусть ваша язва успешно развивается. Если вам так приятнее.

Мы помолчали, чувствуя некоторую неловкость, прекрасно понимая, что за легкостью пикировки между Джоном и Гленом кроется что-то весьма серьезное.

Обстановку разрядила Анджела.

– Я как раз вспомнила, Глен. У меня тоже что-то не в порядке с желудком. Может быть, мы оба съели что-то не то?

– Завтра утром я обязательно зайду к вам и посмотрю, – пообещал Глен.

– Спасибо. И тогда, может быть, вам удастся посмотреть Джона, если он перестанет упрямиться и хотя бы на десять минут оставит свою работу. – Она обвела нас взглядом. – А теперь, если вы не возражаете, я потихоньку пойду. А ты, Джон, ухаживай, пожалуйста, за гостями. Я уверена, они истосковались без выпивки. Спокойной всем ночи.

Анджела наконец вынесла себя из комнаты. Джон, проводив ее до лестничной площадки, занялся графинами и сифонами, а мы опустились в кресла у камина.

– Как идет работа? – спросил Глен.

– Да вот разбираем конюшни, – ответил Джон. – Вы не поверите, но там вообще не оказалось фундамента. Камни углублены на шесть дюймов, и все. Просто чудо, что стены простояли все эти годы.

– Послушайте, Джон, – отрывисто произнесла Рона. Подобный тон был для нее столь необычен, что мы все повернулись в ее сторону. – Давайте вернемся к разговору о вашем здоровье. Дело в том, что в последнее время вы выглядите довольно скверно. Позвольте Глену тщательно вас осмотреть. Перестаньте упрямиться. Не хотите пить лекарства, не надо, но позвольте хотя бы ему вас осмотреть, для нашего спокойствия.

– Конечно, Рона, если вы настаиваете, – с улыбкой ответил Джон. – Но я действительно чувствую себя нормально. Как всегда.

– Вот именно такие, мой друг, кто ни разу в жизни не болел, – заметил Глен, – неожиданно быстро заканчивают жизнь. Я уверен, что ваша толстая кишка требует самого пристального внимания.

– Да, Джон, вам нужно отдохнуть, – включилась в разговор Френсис. – Поехать куда-нибудь, развеяться. Вы сидите здесь без движения уже три года.

Глен кивнул.

– Почему бы вам снова не заняться электрификацией? Отправляйтесь в Камбоджу, проведите электрический свет в храм Ангкор или в какое-нибудь другое таинственное место. Тряхните стариной.

– Забавно, что вы заговорили об этом, – отозвался Джон. – Потому что на прошлой неделе я получил интересное предложение.

– Так давайте же принимайте. Довольно торчать в этой деревне.

– И действительно, это не так далеко от Ангкора. Всего какая-то тысяча миль.

– Ну и что?

– Я был вынужден отказаться. Я не могу оставить Анджелу, а тамошний климат ей не подходит.

Глен понимающе кивнул.

Вот и все. Я изложил вам только то, что относится к делу. Все эти мелочи будут позднее разворошены и просеяны.

5

По дороге домой мы, разумеется, обменивались впечатлениями.

– Глен, ты действительно думаешь, что у него язва желудка? – спросила Френсис.

– Разумеется, нет, – ответил он. – Но это бы меня не удивило. Или какая-то форма гастроэнтерита.

– Это опасно?

– Нет, если своевременно начать лечение.

– Ты сможешь его уговорить?

Глен пожал плечами:

– Сомневаюсь. Он зациклился на том, что его здоровье в полном порядке. Жил в Индии, в Африке, питался как попало. Можно представить, в каком состоянии его желудочно-кишечный тракт. У него приступы болей, а он утверждает, что по-прежнему здоров, как семнадцатилетний. И заметь, я не говорю, что со здоровьем Джона происходит что-то катастрофическое. Для своего возраста он достаточно здоров. Постоянно бывает на свежем воздухе, это хорошо. Но пришла пора начать следить за здоровьем, а это ему не нравится.

– Он обещал, что позволит себя осмотреть, – сказал я.

– И много будет от этого пользы, если он потом не станет выполнять мои рекомендации?

– Ты думаешь, не станет?

– Нет. Это для него вроде как дело чести. И насчет Христианской науки я пошутил, она тут ни при чем, Рона. Просто он никогда прежде не нуждался в докторах и думает, что обойдется и сейчас.

– Жаль, если он до такой степени глуп, – с досадой проговорила Рона.

Прежде чем мы свернули к нашему дому, Глен неожиданно произнес со смехом:

– Вы следили за Анджелой? Как она позеленела от зависти, бедняжка. Каким-то чудом оказалось, что у Джона непорядок со здоровьем, и она теперь выпала из центра внимания.

– Бедная Анджела, – улыбнулась Френсис. – Ведь проблемы с желудком ее конек.

– Вот и я об этом, – заключил Глен.

Конечно, тогда мы не придавали этому никакого значения. Подумаешь, заболел. Поправится. Язву желудка успешно лечат. Я все думаю: интересно, как бы мы все тогда среагировали, если бы кто-то предположил, что потом приступы Джона будут вызваны уже не болезнью желудка, а дозой мышьяка, и что яд он получил от кого-то из присутствующих на этом ужине?

Мы бы, наверное, восприняли это как абсурд, как и вначале, когда об отравлении только заговорили.

Глава третья

После похорон

1

Джон Уотерхаус умер. Совершенно неожиданно. Даже для доктора.

Он болел пять дней, но, казалось, ему становится лучше. Боли и диарея пошли на спад, температура была чуть выше нормальной. Конечно, он был слаб, но чтобы умереть, об этом никто и не думал. И вдруг он погрузился в беспамятство, из которого не вышел.

Доктор Глен Брум был удивлен, но в его врачебной практике бывало всякое. Он выписал свидетельство о смерти, указав причину: эпидемическая диарея.

– На самом деле у нашего бедного друга отказало сердце, – сказал он мне спустя несколько часов. – У Джона наверняка уже давно была сердечная недостаточность, но он этого не осознавал. Такое часто бывает с крупными, грузными мужчинами. Сердце не выдерживает напряжения.

Надо ли говорить, как мы все были расстроены, потому что очень любили Джона. Френсис во время его болезни почти от них не выходила, присматривала за Анджелой, давая возможность Митци Бергман заниматься хозяйством. Рона Брум полностью взяла на себя уход за больным, лучшей медсестры-сиделки невозможно было представить. Она делала все, чтобы его спасти, и смерть была для нее еще большим ударом, чем для всех остальных. Я даже в детстве не видел ее плачущей, а тут эта уверенная в себе невозмутимая Рона вдруг превратилась в обезумевшую от горя женщину. В тот вечер она проплакала у нас в гостиной целый час подряд и не могла успокоиться. Можете представить Рону вот в таком состоянии, а Анджела в это время закатывает истерику за истерикой. Так что нам с Френсис тогда досталось. Тот вечер мы не забудем никогда.

Френсис держалась хорошо, но когда Глен увел Рону домой, а Анджела успокоилась настолько, что ее можно было оставить на попечение Митци, моя жена расплакалась. Она, как и все мы, любила Джона, и его кончина была для нее шоком.

– Дуглас, – воскликнула она, с трудом успокоившись, – тут что-то не так! Я это чувствую!

– Дорогая, что значит «не так»?

– И Рона это тоже чувствует. Я уверена.

– О чем ты говоришь, не понимаю?

– Мне кажется, Рона винит себя в смерти Джона.

– Но это же вздор, Френсис.

– Нет. Я имею в виду, что она винит себя в том, что не спасла Джона. Я слышала, как она это говорила.

– Дорогая, не нужно придавать значение ее словам. Ты же видела, как она измоталась, ухаживая за Джоном, в каком она была состоянии. Первые две ночи вообще не смыкала глаз. Кроме того, мы с тобой знаем Рону. Она не переносит неудачи и, естественно, чувствует вину за провал. Но я думаю, Рона скоро придет в себя.

Но убедить Френсис было трудно.

– Можешь говорить что хочешь, но Рона была права с самого начала, а Глен ошибался. Я уверена, Джон умер не от эпидемической диареи.

– Френсис, перестань молоть чепуху.

– Я знаю, что говорю. А где тот пузырек с лекарством?

– Там, куда я его положил, в ящике стола.

– Не выбрасывай. Он еще может понадобиться.

2

Не знаю, откуда у моей жены тогда взялись подозрения, – честно говоря, все это казалось мне просто дичью, – но, к моему удивлению, по деревне моментально начал распространяться слух, что Джон Уотерхаус умер не просто так, от болезни, а ему в этом кто-то помог. С чего они это взяли, ума не приложу.

Но как тут было не заподозрить, что Сирил Уотерхаус получил от кого-то из местных сплетников анонимку. Во всяком случае, он появился в нашей деревне на следующий день после похорон.

Я говорю о брате Джона, Сириле Уотерхаусе, совершенно на него не похожем. Трудно вообразить, что у грубовато-добродушного Джона может быть такой близкий родственник.

Сирил был бизнесменом, экспорт-импорт и все такое. Он преуспевал, имел офисы в лондонском Сити и жил в большом доме в одном из богатых пригородов. Высокий, худой, лысый, на носу пенсне, костюм, соответствующий статусу. И еще Сирил был сметливый проныра, этого у него не отнимешь.

И представьте, всему виной была бестолковость Анджелы. Я называю это бестолковостью, если хотите, безалаберностью, но у Сирила на этот счет было другое мнение. Если бы она подумала о последствиях и немедленно сообщила Сирилу о смерти Джона, если бы она сообщила о дате похорон, то, возможно, вообще ничего бы не произошло и наша деревня Аннипенни не попала бы на первые полосы газет.

Похороны были скромные. Перед этим Анджела провела три дня в постели, заявляя, что не способна ни к каким действиям. Всю организацию взял на себя Глен. Анджела говорила, что хочет, чтобы тело Джона кремировали, но как-то вяло, не настойчиво. Глен и Рона ее поддерживали. Однако Френсис была категорически против. Она не говорила почему, но я знаю причину. И это было правильно, но мне все равно жаль, что так получилось.

В общем, кремации не было. Анджела возражала, говорила, что такова была воля покойного, однако не настаивала. Глену было все равно, Рона безразлично махнула рукой, так что Френсис взяла верх. Джона похоронили на небольшом кладбище напротив церкви. Присутствовали мы, несколько родственников жены и горстка местных жителей. Его родственники отсутствовали.

О том, что Сирилу ничего не сказали, обнаружила тоже моя Френсис.

После похорон она выразила удивление, почему не приехал никто из родственников Джона, – она знала, что у него есть брат, – на что Анджела ответила, что да, брат есть, но Джон давно потерял с ним связь. Френсис пришла в ужас и заставила ее сесть и написать тотчас же письмо брату.

Сирил прибыл на следующий день, предварительно послав телеграмму, которая привела Анджелу в смятение. Она вообще не понимала, зачем Сирилу нужно было приезжать. Мне кажется, она его побаивалась.

Узнав о приезде Сирила, она прибежала к нам, – сама, а не послала Митци, большая редкость, – стала просить Френсис помочь ей в еще одном «тяжком испытании». Френсис пообещала, что вечером мы придем к ней поужинать, и Анджела буквально рассыпалась в благодарностях.

Вот как получилось, что мы с Френсис, фактически открывавшие первый акт этой трагедии, появились на сцене сразу, как только поднялся занавес во втором акте.

И события начали развиваться весьма драматически.

Мы сидели с Анджелой в гостиной, потягивали коктейли, в ожидании когда спустится Сирил, – он только что приехал и переодевался наверху, – и тут входит горничная и смущенно обращается к Анджеле:

– Извините, мадам, но там пришел могильщик. Он спрашивает, согласны ли вы, чтобы окончательно оформить могилу завтра?

– А почему я должна быть против? – удивилась Анджела. – Пусть поступает, как ему удобно.

– Но он говорит о какой-то телеграмме, мадам.

– Что за телеграмма? От кого? – Как обычно, Анджела обратилась за помощью к тому, кто оказался в этот момент рядом. – Дуглас, о чем она говорит?

Я встал.

– Позвольте, я пойду, с ним побеседую?

– Пожалуйста. Большое спасибо, Дуглас.

Я вышел в холл. Там стоял наш местный деревенский плотник и столяр. Гробовщиком и могильщиком он становился, когда возникала необходимость.

– В чем дело, Блейк? – спросил я деловым тоном.

Старик тронул свою кепку.

– Я хотел бы знать, сэр, желает ли миссис Уотерхаус, чтобы я оформил могилу завтра, или подождать? По правилам это нужно было сделать сегодня, но тут пришла телеграмма.

– Я могу ее посмотреть?

– Конечно, сэр, прошу вас.

Он извлек из кармана смятый листок.

Я быстро пробежал текст глазами. Вот он:

НЕ ОФОРМЛЯЙТЕ МОГИЛУ ДО ПОЛУЧЕНИЯ УКАЗАНИЙ.

УОТЕРХАУС

Отправленная сегодня утром в десять двадцать семь из Лондона телеграмма была адресована «Могильщику деревни Аннипенни, Дорсет».

Я вернул телеграмму старику.

– Вот что, Блейк, давайте сегодня не будем беспокоить миссис Уотерхаус. А оформление могилы отложите до завтра.

3

Признаюсь, я невзлюбил Сирила Уотерхауса еще до того, как увидел.

И это чувство со временем только углублялось. Его внешность я уже описал, а его манеры не буду. Слишком они противные. Со мной и Френсис он был холодно вежлив, но, несомненно, считал нас назойливыми соседями, вмешивающимися в чужие дела. Со своей невесткой Сирил был также холоден, к тому же откровенно груб. Можете представить, как мы «повеселились» за ужином.

Когда женщины вышли и горничная подала кофе, Сирил Уотерхаус сразу оборвал непринужденный ход беседы, резко заявив:

– Сведения об обстоятельствах смерти моего брата я нахожу весьма скудными. Насколько мне известно, вы и ваша жена были свидетелями его болезни, равно как и остальные соседи. Пожалуйста, проясните ситуацию.

И я стал рассказывать. Коротко, конечно, насколько возможно. Джон захворал желудком, что там было точно – не известно. А потом неожиданно умер. Доктор в своем заключении указал причину.

– То есть смерть была неожиданной? – спросил Сирил.

– Да, – ответил я. – Для всех нас это явилось шоком.

Сирил Уотерхаус кивнул.

– А почему не пригласили другого доктора?

– Думаю, доктор Брум не счел это необходимым.

– Он не полагал состояние моего брата критическим?

– Насколько мне известно, нет. Он оценивал его состояние как серьезное, но не критическое. Но об этом вам лучше поговорить с ним, – добавил я резко. Меня уже начал раздражать этот допрос.

Мой тон его совершенно не смутил.

– И почему не пригласили профессиональную медсестру?

– Мисс Брум любезно согласилась присматривать за ним. Она хорошо знает это дело.

– У нее есть квалификация медсестры?

– Официально нет. Но фактически она выше по уровню любой.

Сирил Уотерхаус закончил чистить персик, разрезал пополам и аккуратно вытряхнул косточку на тарелку.

– А этот Брум, он хороший доктор?

– Считается лучшим хирургом в графстве, – ответил я, сдерживая неприязнь.

– Но в данном случае речь идет не о хирургии. Какой он терапевт?

– Извините, мистер Уотерхаус, но с этим вопросом вам следует обратиться к кому-то другому. Глен Брум мой друг с детства, я ему полностью доверяю, и мне неприятны намеки, содержащиеся в ваших вопросах. – Я помолчал, затем добавил: – Давайте не будем ходить вокруг да около. Скажите, что у вас на уме? Зачем вы прислали эту телеграмму?

Сирил понимающе кивнул:

– Вы правы, пора раскрыть карты. Я подозреваю, что моего брата отравили. А вам такая мысль не приходила в голову? Скажите, только честно.

– Но это же… – Я замолк, не в силах продолжить. Тут же вспомнился пузырек с лекарством, запертый в ящике стола, разговор с Френсис.

– Я вижу, вы тоже об этом думали, – сухо заметил Сирил Уотерхаус.

– Вы имеете в виду пищевое отравление? – спросил я еле слышно.

– Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Я подозреваю, что моему брату дали яду.

– Но кому было нужно его травить? – возмутился я. – Мы все его так любили. Он был для нас…

– Понимаю, понимаю, – прервал меня Сирил Уотерхаус с ледяной улыбкой. – Я пока никого не обвиняю. А всего лишь высказываю подозрение, что он умер от отравления ядом, и мой долг подтвердить это подозрение или опровергнуть. Если оно окажется верным, то тогда пусть с этим разбирается полиция. Он мог принять яд случайно, или это было самоубийство.

Я чувствовал, что каким-то образом должен немедленно рассеять его подозрения. Но не знал как.

– И что вы намерены делать?

– Я намерен, – отрывисто бросил Сирил, – требовать вскрытия. – Он увидел, что я собираюсь возразить, и опередил меня: – А разве вы против? Разве мы все не заинтересованы узнать правду?

– Но это вызовет слухи, неприятные для Анджелы, – пробормотал я.

– Вовсе нет. – Сирил снова одарил меня холодной улыбкой. – Предложение, разумеется, должно исходить от самой Анджелы. Я скажу ей об этом прямо сейчас и надеюсь, что вы меня поддержите. Как разумный человек вы должны понимать, что это необходимо. А что касается слухов, то можете быть уверены, они уже циркулируют. – Он посмотрел на меня. – И вы должны признать, что моя телеграмма могильщику была своевременной. Пока могила не оформлена, это не будет считаться эксгумацией.

4

Вначале я считал, что Сирил Уотерхаус такой резкий и решительный, потому что обиделся на Анджелу, что она не сообщила ему сразу о смерти брата, но скоро понял, что ошибся. Да, он был обижен, это несомненно, и сильно невзлюбил бедную Анджелу, но он также был совершенно убежден, что Джон умер не своей смертью.

Потом Анджела, конечно, устроила в гостиной сцену.

Закатила истерику, кричала, что не допустит вскрытия. Затем принялась умолять. Но на Сирила ее телодвижения не произвели ни малейшего впечатления. Холодно, не раздражаясь, он продолжал настаивать. Я ничего не мог противопоставить его доводам, как и Френсис. Поразмышляв, мы решили, что вскрытие все же следует произвести, чтобы развеять сомнения.

В конце концов Анджела сдалась. И со слезами объявила, что намерена немедленно отправиться в постель.

Однако Сирила это не устраивало.

– Погодите немного, Анджела, – сказал он властным тоном, который так меня раздражал. – И вас, мистер и миссис Сьюэлл, я прошу задержаться. Мне необходимо прояснить еще кое-что. Тут требуются независимые свидетели, потому что мы с Анджелой представляем заинтересованные стороны. Речь идет о завещании Джона. – Он повернулся к Анджеле. – Надеюсь, вы не возражаете, чтобы я ознакомился с этим документом?

Анджела беспомощно развела руками.

– Конечно, не возражаю. Но я завещание не видела.

Сирил изумленно вскинул брови.

– Вы не видели завещание? Но разве адвокат вам его не показал? Что это значит?

– Да, мистер Вентнор звонил, – Анджела снова принялась плакать, – и сказал, что у него нет завещания Джона. Что Джон не поручал ему его составлять. Я не понимаю, в чем вы меня обвиняете, Сирил?

– Я вас ни в чем не обвиняю. Просто хочу установить факты. То есть адвокат Джона, мистер Вентнор, дал вам понять, что мой брат умер, не оставив завещания? Должен заметить, что мне это представляется совершенно невероятным.

Анджела снова обратилась за помощью ко мне:

– И что это означает, Дуглас?

– То, что Джон не написал завещание.

– Нет-нет, этого не может быть. Понимаете, мистеру Вентнору было известно о завещании Джона, он ему что-то говорил. Он и мне об этом говорил, но очень давно, еще до поездки в Бразилию.

– И вы знаете содержание?

– Да, Джон мне сказал.

– И что же это?

– Он оставил все мне.

Выражение лица Сирила не изменилось.

– И где же это завещание?

– Откуда мне знать? Возможно, в ящике его стола.

– Вы там не смотрели? – В тоне Сирила чувствовалось недоверие.

– Нет, не смотрела. – Анджела снова расплакалась. – Вы что же думали, что я стану рыться в бумагах бедного Джона сразу после похорон?

Сирил посмотрел на меня.

– Сделайте одолжение, пройдите со мной, и мы тут же все выясним. Анджела, пожалуйста, дайте нам ключи Джона.

Я проводил его в библиотеку, где он сразу направился к большому письменному столу из красного дерева, где Джон проводил много времени, составляя проекты своих сооружений. Заперт был только один ящик. Ключ из большой связки, которую принесла ему Анджела, прекрасно подходил к замку. Сирил выдвинул ящик, там оказалась небольшая пачка документов. Среди них страховые полисы и завещание.

Сирил без суеты, спокойно развернул завещание и прочитал. Я увидел, что оно короткое.

– Вы правы, Анджела, – произнес он без выражения. – Он все оставил вам. Поздравляю. Вы стали богатой.

– О, Сирил, как вы можете быть таким бессердечным?! – простонала Анджела.

– Я всего лишь констатирую факты. Кстати, тут есть дополнительное распоряжение к его страховому полису. Пять тысяч фунтов отложены на похороны, сорок пять тысяч оставлены вам непосредственно, а также доход от остальных пятидесяти. Если вы снова выйдете замуж или умрете, капитал переходит к Морису. Итак, пять, сорок пять, пятьдесят… Боже! – Он схватил страховые полисы и начал просматривать, кажется, впервые разволновавшись.

Затем положил бумаги и посмотрел на Анджелу.

– Он застраховался на сто тысяч фунтов. Пять лет назад. Вы это знали, Анджела?

– То, что он застрахован, знала, конечно, – отозвалась Анджела дрожащим голосом. – Но на какую сумму, он мне не говорил. А зачем мне было знать?

Сирил посмотрел на нее, плотно сжав губы.

– Потому что это колоссальные деньги.

– Так это, наверное, хорошо, – пробормотала она. – О Боже, как у меня разболелась голова. Сирил, позвольте мне оставить вас. Мне необходимо лечь в постель.

– Еще несколько минут, – бросил Сирил. – Мистер Сьюэлл, проводите, пожалуйста, Анджелу в гостиную, а я задержусь минуты на три. Кстати, Анджела, где можно найти мисс Бергман?

– Митци? Боже мой… – Анджела схватилась за голову, изображая усилие. Всем своим видом показывая, что для ее истерзанного мозга просто думать – это тяжкий труд. – Она, наверное, у себя, где же еще?

Я объяснил, где комната Митци, и Сирил тут же поднялся по лестнице.

По пути в гостиную я спросил Анджелу, кто такой Морис, и узнал, что это единственный сын Сирила, племянник Джона.

– Приятный для него сюрприз, – заметил я.

– Какой сюрприз? – рассеянно проговорила Анджела. – Джон написал о завещании Морису очень давно. Я помню, он говорил мне об этом.

– Вы знали насчет ста тысяч?

– О Боже, какая разница? – Анджела махнула рукой. – Да, я знала, что Джон застраховался, знала, что я наследница, и насчет Мориса тоже. Но какое это имеет значение?

Про себя я подумал, что это значит очень много, но не сказал ничего. И все же я не мог не восхититься выдержкой Сирила. Он, наверное, слышал об условии в завещании для Мориса и, наверное, рассчитывал на солидное наследство для себя, но на его лице ни один мускул не дрогнул, когда Анджела сказала, что все состояние его брата досталось ей.

Сирил обещал вернуться через три минуты, а прошло целых пятьдесят. Он стремительно вошел в гостиную, вежливо сообщил, что теперь Анджела может идти спать, а мы уходить. Что мы и сделали не без благодарности.

Только через пару дней стало известно, на что ушли эти пятьдесят минут. Сирил Уотерхаус с помощью Митци тщательно обыскал спальню Анджелы, ее салон и ванную.

Что он ожидал там найти, секретом не было, а что он обнаружил, позднее было подробно изложено на коронерском суде[16].

5

По дороге домой мы с Френсис молчали.

Она поднялась наверх, а я запер дом и последовал за ней.

Она посмотрела на меня, расширив глаза.

– Дуглас, мы поступили правильно, что поддержали этого человека насчет вскрытия?

– Думаю, да, – ответил я.

– А может быть, лучше было бы все оставить как есть?

– Нет, дорогая, когда события перешли определенную черту, остановить их невозможно.

– Да, наверное, ты прав. Но… Дуглас, я боюсь… а вдруг на вскрытии обнаружится что-то… – Она замолкла, не закончив фразу.

Глава четвертая

На свет выплывают новые факты

1

Я все утро трудился в оранжерее над окольцовыванием грушевых деревьев против вторжения пяденицы зимней, очень распространенного вредителя, безуспешно пытаясь не думать о последних событиях. Конечно, я сочувствовал Анджеле, но не более.

А потом, выйдя прогуляться, встретил Гарольда Чима.

– Все это становится довольно серьезно, ты так не думаешь, Дуглас? – Это были его первые слова.

– А что именно?

– То, чем занимается брат Джона. Ты не знаешь? Сегодня утром до завтрака он первым делом встретился с Блейком и поручил ему извлечь из могилы гроб с телом и перевезти в морг. Блейк сказал, что не может это сделать без разрешения властей, – эксгумация вещь серьезная, это понятно, – но Сирил Уотерхаус убедил его, что пока могила не оформлена, тело не считается похороненным, так что тут правила эксгумации не действуют. Довольно забавно, ты не считаешь? Как бы то ни было, Блейк согласился. Довольно настырный тип этот Сирил. Как он тебе показался?

Я сказал Гарольду, что Сирил Уотерхаус произвел на меня тягостное впечатление и что он действительно настырный и склонен любые узлы, в том числе юридические, не распутывать, а разрезать.

Затем Гарольд сообщил мне новости.

Он славился у нас тем, что всегда все знал. Как это ему удавалось, уму непостижимо.

Я узнал, что сегодня рано утром Сирил Уотерхаус позвонил известному лондонскому хирургу и пригласил приехать сделать вскрытие, затем он связался со своим доктором, чтобы тот приехал ассистировать. А вот местного хирурга пригласить отказался.

– Представляешь, какую обиду он нанес Глену?! – вскипел Гарольд. – Да это противоречит профессиональной этике! Впрочем, этому Уотерхаусу на все наплевать. Взял на себя ответственность поднять из могилы фактически захороненное тело, и хоть бы что. Интересно, что скажут по этому поводу власти, когда узнают?

– Факт свершился, – сказал я, – так что, наверное, ничего не скажут.

Гарольд кивнул:

– Да, этот тип, наверное, привык всегда выходить сухим из воды. А если там что-то найдут, представляешь, какой он поднимет шум?!

– Не представляю, что там могут найти, – категорически заявил я.

– Если честно, я тоже не вижу в этом предприятии никаких перспектив, – согласился Гарольд.

Мне было пора сворачивать к дому, и я пригласил Гарольда зайти выпить со мной чаю. Френсис уехала на машине в Торминстер.

У Гарольда было контрпредложение:

– А давай заглянем к Брумам? У Глена могут быть какие-то новости.

– Ты имеешь в виду, насчет вскрытия? Так ведь он не присутствовал.

– Нет, он там был. Доктор Руквей, тот, что из Лондона, пригласил его тоже ассистировать. В том, что он так поступит, не было сомнений.

– Понимаю, – сказал я. – Ну тогда пошли.

По дороге я размышлял над тем, что рассказал мне Гарольд. Впрочем, тут не было ничего удивительного. Если человек неожиданно умирает, это всегда вызывает подозрения. И в деревне некоторые откровенно сожалели, что умер Джон, а не его жена. Ей вроде это было положено, как вечно больной. Меня смущало, что где-то в глубине души я с ними соглашался. Мы терпели Анджелу, сочувствовали, но никто, кажется, к этой женщине особой симпатии не испытывал. А в деревне так ее вообще недолюбливали.

2

Брумы жили в конце главной улицы, в большом, довольно старом доме, характерном для провинции западной Англии.

Горничная проводила нас в гостиную. Мы пришли как раз вовремя. Рона только что поставила на стол большой серебряный поднос с чаем, а Глен сидел, удобно вытянувшись, в кресле.

Рона встретила нас вялой улыбкой, а Глен понимающе кивнул.

– Что, явились выведывать профессиональные секреты? Ничего не выйдет.

– О чем ты, не понимаю? – удивился Гарольд. – Я жажду выпить чашечку чаю, если у Роны еще остался. И вот привел Дугласа. Жена бросила его, отправилась развлекаться в Торминстер.

Рона снова бледно улыбнулась.

Мы сели.

Гарольд намазал себе бутерброд с маслом.

– Так что? Тебя еще не лишили практики?

– С чего это? – буркнул Глен.

– Ладно тебе запираться, – продолжал давить Гарольд. – Все равно ведь рано или поздно расскажешь, никуда не денешься. Это была эпидемическая диарея или нет?

– Почитай газеты, там все написано, – ответил Глен.

Гарольд оживился:

– При чем тут газеты?

– А при том, что репортеры не дремлют, и если вдруг ни с того ни с сего похороненное тело вытаскивают из могилы и волокут на вскрытие, это событие обязательно попадет в газеты.

– Какие-то образцы отправили на анализ в Лондон? – деловито спросил Гарольд.

– А разве не для этого все затевалось?

Гарольд кивнул:

– Я понял. Спасибо.

Горничная принесла чашки, и я воспользовался ее присутствием, чтобы сменить тему. По правде говоря, бесстыдные расспросы Гарольда меня смущали.

– Как там Анджела? Не нужна ли ей помощь?

– А что с ней? – безразлично спросил Глен.

Я подробно рассказал, что происходило в тот вечер, когда приехал Сирил.

– Ну и что? – заметил Глен. – У нее ведь есть адвокат, пусть посоветуется.

– Я прослежу, чтобы она с ним связалась, – сказала Рона. – Отправлюсь туда сразу после чая.

Глен меланхолично рассмеялся.

– Не думаю, что тебе нужно сильно тревожиться насчет Анджелы.

Мы удивленно посмотрели на него.

– Смерть нашего друга пошла ей на пользу.

– Глен, – воскликнула Рона, – о чем ты?!

Он посмотрел на нее.

– Вот увидишь, отныне Анджела начнет расцветать, как цветок весной. Ее здоровье чудесным образом поправится, она полностью исцелится от всех болезней.

Мы молча глазели на Глена, пока Гарольд не проговорил восхищенно:

– Я понимаю. Ты хочешь сказать, что на самом деле она ничем не болела? Никогда? То есть она «мнимая больная»?

Глен закурил сигарету и язвительно улыбнулся:

– Она вас всех дурачила! Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Эта бедная женщина прежде всего дурачила себя. Многие годы. Невротичка. Пациентка психиатра.

Я подавленно молчал. Трудно было осознавать, что Анджела, которую все ублажали, которой сочувствовали, считая ее неизлечимой больной, оказывается, все это время была такой же здоровой, как моя Френсис.

– Любопытно, – заметил Гарольд и со знающим видом добавил (он читал Фрейда и гордился этим): – Подсознательное оправдание сексуальной фригидности?

– Чушь, – отозвался Глен.

– Что?

– А то, что не надо ко всему приплетать Фрейда.

– Как же так? – Гарольд обратился за поддержкой к Роне: – Ты слышала, что он сказал? Но мы же все давно догадывались, что Анджела, как жена для такого полнокровного мужчины, как Джон, совершенно не годится. Ты это понимала, Рона?

– Ну понимала, ну и что? – равнодушно отозвалась Рона, как будто предмет разговора ее совсем не интересовал.

– Так вот, – воинственно продолжил Гарольд, – я полагаю, что Анджела именно по этой причине представлялась вечно больной. Если у тебя, Глен, есть лучшее объяснение, то давай говори.

– При чем тут лучшее, не лучшее, – проговорил Глен, растягивая слова. – У меня есть правильное объяснение. Анджела относится к астеническому типу. У нее продолговатое лицо яйцеобразной формы, она кажется выше ростом, чем на самом деле, длинная шея, плоские груди, острый подбородок и так далее. Она также немного шизофреничка. Ты бы это понял, Гарольд, если бы читал еще кого-то из психологов, кроме вышедшего в тираж Фрейда. Но в первую очередь она эгоцентричка. Помешана на престиже и для его достижения способна на многое. Даже лежать на спине в постели до конца жизни, если это единственный способ.

Вечно больной она стала задолго до замужества, ты меня понял, Гарольд? Ты что, забыл, как она рассказывала нам, наверное, сотни раз, какой слабой девочкой росла, сколько времени проводила в постели, когда ее братья и сестра играли во дворе, какое у нее было несчастное детство? Так это все было притворство. В детстве Анджела была такой же здоровой, как и сейчас. Дело в том, что ее братья были сильные и крепкие, отец атлетически сложенный приверженец псовой охоты, известный в трех графствах как крупный спортсмен, мать замечательная красавица, а старшая сестра умница. Среди них она ощущала себя неполноценной и не могла с этим примириться. Поэтому уложила себя в постель и сразу сделалась самым интересным членом семьи, самым необычным. Прежде таких там, наверное, не было.

Замужество ничего не изменило. Ей бы найти какого-нибудь слабака, над которым можно было доминировать, а она выходит замуж за известного во всем мире инженера, который благодаря своему уму и физической силе больше подходил на роль отца. И опять к ней никакого интереса, она пустое место, всего лишь жена известного человека. И опять она пускает в ход притворство.

Затем Анджела приезжает сюда и оказывается в нашей компании. Она считает, что мы знаем о ее аристократическом происхождении и ставим выше мужа. Теперь наконец она на переднем плане, на виду, а Джон где-то там, на задворках. И это тут же ставит ее на ноги, здоровье стремительно улучшается. Но проходит время, и Джон постепенно начинает выходить вперед. Он всем нравится, люди находят его интересным, за ужином он в центре внимания. Результат не заставил себя ждать. Ее здоровье снова ухудшается.

Теперь Джон ушел с дороги, отец умер, один ее брат за границей, другой в тюрьме, сестра замужем за каким-то ничтожеством и вообще исчезла из виду. А наша Анджела становится богатой, красивой и желанной. Теперь, можете быть уверены, она свою ошибку не повторит. Если и выйдет замуж, но не за очередного Джона, ни в коем случае. Так что все ее недомогания закончились. Понимаете?

Мы удивленно переглянулись.

Глен бросил сигарету в камин и закурил другую. Вскоре и мы с Гарольдом задымили.

Рона внимательно посмотрела на брата.

– Странно, ты мне никогда ничего об этом не говорил.

– Не пришло время, – ответил он.

– Ты хочешь сказать, что сейчас пришло?

– Да. Анджела больше не моя пациентка. Теперь она уже никогда меня не пригласит. – Он сделал затяжку. – Нет, пожалуй, об этом говорить рано. Подождем еще две недели, пусть переживет теперешние хлопоты.

– Ты считаешь, что вел себя хорошо? – вспылила Рона, к большому нашему удивлению. – Все время твердил мне и остальным, что у Анджелы слабое здоровье, и мы ей искренне сочувствовали, а ты сам тихонько посмеивался в рукав.

– Ладно тебе, успокойся, – примирительно проговорил брат. – Ты же знаешь, что существует врачебная тайна.

– А сейчас почему ты решил ее раскрыть?

– Я уже объяснил, – сказал Глен и посмотрел на нас с Гарольдом. – Вы видели реакцию моей сестры, джентльмены? Теперь представьте, что бы случилось, если бы я рассказал это раньше. Рона бы тут же расправила плечи и направилась в дом Уотерхаусов, чтобы сообщить нашей «мнимой больной», что у нее со здоровьем все в порядке и пусть она немедленно встанет с постели и выйдет погулять. После таких слов поведение Анджелы стало бы совершенно непредсказуемым. Не исключено, что она сделала бы с собой что-то такое, доказывающее ее плачевное состояние. Нет, моя дорогая, не стоит входить в штопор. Раньше никто не смог бы уличить ее в симуляции, даже муж. О нас не говорю.

– Да… – протянул я, соглашаясь и пытаясь направить разговор в другую сторону. – Значит, если бы внезапно умерла Анджела, ты бы настоял на вскрытии?

Глен кивнул:

– Конечно.

Упоминание о вскрытии возбудило Гарольда, и он снова начал приставать к Глену с расспросами. И не то чтобы это ему было совершенно необходимо, просто Гарольд у нас был необыкновенно любознательный.

Глен, однако, насчет вскрытия держался как скала и даже предупредил нас никому не рассказывать, о чем нам только что говорил насчет Анджелы.

– Имей в виду, Гарольд, это все строго конфиденциально, так что попытайся себя сдерживать, в виде исключения. Рона у нас не из болтливых, Дуглас тоже умеет держать язык за зубами, так что если что-то выплывет наружу, я буду знать, что проболтался ты, и в следующий раз ничего не расскажу.

Гарольд начал возмущенно оправдываться, когда его прервала вошедшая горничная:

– К вам мисс Бергман.

Следом тут же появилась Митци, взвинченная даже больше, чем обычно.

– Извините меня, мисс Брум, – проговорила она, запинаясь и путаясь в словах, хотя жила здесь четыре года и превосходно говорила по-английски. – У меня тут записка для миссис Сьюэлл.

– Но миссис Сьюэлл здесь нет, – пояснила Рона. – Только мистер Сьюэлл. Может, выпьете с нами чаю, Митци?

– Спасибо, но я тороплюсь. – Она повернулась ко мне. – Пожалуйста, мистер Сьюэлл, прочтите записку. Это важно.

Я разорвал конверт. Текст был знакомый.

Френсис, прошу вас, придите, пожалуйста, ко мне, не откладывая. Случилось нечто ужасное. Я не знаю, что делать.

А.

С Анджелой то и дело случалось что-то ужасное, и всякий раз она умоляла Френсис прийти и успокоить.

– Хорошо, Митци, – сказал я, чуть улыбнувшись. – Я приду.

– Да, мистер Сьюэлл, пожалуйста, – повторила Митци. – На этот раз, кажется, это действительно серьезно.

– Ладно, скажите Анджеле, что я буду у нее через десять минут.

Бормоча благодарности и извинения, Митци удалилась.

Я неохотно встал.

– Обычное SOS от Анджелы. Но все равно идти надо.

К моему удивлению, Глен тоже поднялся.

– Я прогуляюсь с тобой, подышу воздухом перед приемом больных.

Хорошо зная Глена, я понимал, что он не только захотел подышать воздухом. Так оно и вышло. Мы шли минуты три, затем он с усмешкой произнес:

– Пусть Гарольд еще немного пробудет в неведении, а вот тебе я могу рассказать о результатах вскрытия. Ты ведь хочешь знать, верно?

– Конечно, хочу, – ответил я, – но считаю нечестным тебя расспрашивать.

– Поэтому я тебе и расскажу, – сказал Глен. – Так вот, номер не прошел. Наш приятель Сирил может теперь отправляться со своими дурацкими подозрениями обратно в Лондон.

Я облегченно вздохнул:

– Джон умер от эпидемической диареи?

– Несомненно. Никаких признаков другого заболевания не обнаружено. Только небольшое покраснение двенадцатиперстной кишки и очень легкое тонкой. В точности как это происходит при эпидемической диарее.

– Слава Богу, – сказал я. – И Джона наконец окончательно похоронят?

Глен усмехнулся:

– Похоронят, но без некоторых жизненно важных органов. – В ответ на мой вопросительный взгляд он продолжил: – Понимаешь, лондонский хирург удовлетворен, его ассистент тоже, и у меня нет никаких вопросов, но Сирил не унимается. Он настоял, чтобы некоторые жизненно важные органы Джона отправили на анализ в специальную лабораторию.

– Зачем? – в недоумении спросил я.

– Видно, не потерял надежду доказать отравление, – ответил Глен.

3

Так что я явился в дом Уотерхаусов без особой тревоги.

Меня встретила Анджела, вся в слезах. Отсутствие Френсис расстроило ее еще сильнее. Она почти негодовала. Как это моя жена осмелилась уехать в какой-то Торминстер, когда она здесь так нужна?!

– Конечно, ее вы заменить не можете, Дуглас, – простонала она. – Но может быть, что-нибудь посоветуете. Я не знаю, что делать… Против меня все ополчились!

Я попытался ее успокоить:

– С чего это вы взяли, Анджела? К вам все так хорошо относятся.

Я осторожно сел на край постели, где она возлежала, выглядящая молодой и красивой, трогательно беспомощная в светлой шелковой пижаме, волосы очаровательно растрепаны.

– Если бы, – всхлипнула она и промокнула нос несообразно маленьким платочком. Видимо, чтобы не потревожить макияж. – А если бы ваша горничная, которую вы попросили отправить письмо, отдала бы его вашему недоброжелателю, это как называется?

– Объясните, в чем дело, Анджела? – попросил я.

Она объяснила, что сегодня утром написала личное – очень личное – письмо и послала горничную отправить. А та, вместо того чтобы отнести письмо на почту, вручила его Сирилу.

– Вы хотите сказать, что он прочитал ваше письмо?

– Да.

– И кому оно было адресовано?

Тут Анджела как будто взбесилась.

Не буду описывать ее подергивания и идиотские извивания, которым она предавалась следующие десять минут. С одной стороны, ей требовалась помощь, а с другой – она не хотела ничего рассказывать о письме, тем более о его содержании. Но, учитывая важность, которую письмо приобрело позднее, я привожу текст, зачитанный на коронерском суде две недели спустя.

Дорогой мальчик!

Я в большой беде. Пожалуйста, немедленно приезжай. Без тебя я не знаю, что делать. На прошлой неделе умер Джон, совершенно неожиданно, от какой-то внутренней болезни. Видимо, она была у него долгое время, а он не знал.

Теперь приехал его брат и ведет себя очень странно. Считает, что Джон умер совсем не от той болезни, какую указал доктор, а как будто его чуть ли не отравили. Настоял на вскрытии тела. Я очень напугана. Он относится ко мне как к преступнице. Можно представить, что будет, если он узнает насчет нас. Ради Бога, не говори никому о Франсуа и помни: в Лондон я тогда вообще не заезжала, а все время провела в Борнмуте[17].

Приезжай и остановись в Торминстере, а Питерс привезет меня. Никто не должен ничего знать.

С любовью, дорогой мальчик, по-прежнему твоя встревоженная Анджела.

Письмо было адресовано Филипу Странгману, госпиталь Св. Джозефа, Лондон, Восточно-центральный почтовый округ.

В конце концов Анджела была вынуждена признаться мне в своей связи с этим человеком. И не нужно было иметь много ума, чтобы увидеть, к каким последствиям может привести наличие этого письма, если подозрения Сирила оправдаются.

Анджела сидела в постели, повесив голову, пристыженная, но во мне не было никакого сочувствия, только раздражение, смешанное с отвращением. Это чувство углубилось сильнее, когда мне удалось вытянуть из нее, что этот Филип Странгман вовсе не доктор, а всего лишь студент-медик.

– Анджела, вы что, потеряли разум?

Она вскинула голову.

– Пожалуйста, Дуглас, оставьте такой тон. Да, я старше Филипа, если вы намекаете на это, но в любви возраст ничего не значит. А мы любим друг друга.

– То есть вы любовники? – спросил я нарочито грубо.

И представьте себе, она не смутилась.

– Да, и я этого не стыжусь.

– А что сказал бы по этому поводу Джон? – произнес я, едва сдерживая бешенство. Меня возмущало предательство этой глупой женщины.

– Джон знал. И относился с пониманием.

– Знал? – эхом отозвался я.

– Конечно, знал. Разве можно было его обманывать? Он любил меня… по-своему, но мы понимали, что совершенно не подходим друг другу. Я ему все рассказала. Правда, недавно, несколько недель назад. Мы договорились пока оставить все как есть. Я буду продолжать жить с ним… на чисто дружеской основе, пока Филип не встанет на ноги, чтобы меня содержать. Это было благородно с его стороны. Вы знаете, Джон вообще был очень щедрый человек.

– Да, это похоже на Джона, – проговорил я в замешательстве. – И все же…

– Теперь, – оборвала она меня, – когда вы видите, что все это происходило с ведома Джона и его одобрения, я прошу вас связаться от моего имени с Филипом и попросить его…

– А вот об этом не просите! – резко бросил я. Джон умер, и вечная ему память, но, честно говоря, мужчины, терпящие измены жены, были мне неприятны. – И Френсис, я уверен, этим тоже заниматься не будет. И мой вам совет, Анджела…

– Нет, – она мотнула головой, – если вы не намерены мне помогать, я не стану слушать ваши глупые советы. – Анджела надулась, буквально надулась. – И пожалуйста, уходите, Дуглас.

– Конечно, я уйду, Анджела. Но прежде позвольте мне поздравить вас с актом фантастического идиотизма, каким явилось это письмо. – Помолчав, я добавил, не знаю почему: – Кстати, на вскрытии ничего не обнаружили.

Анджела моментально преобразилась. Дернулась вперед, схватила мою руку.

– Что вы сказали? Там ничего нашли?

– Кажется, нет.

– Значит, Джон действительно умер от эпидемической диареи?

– Глен считает, что так.

– Глен… – Анджела нахмурилась. Я заметил, что она больше не выглядит такой беспомощной. – А вот Сирил говорит, что…

– Что говорит Сирил?

Она махнула рукой.

– А, ничего… Но я прошу вас, Дуглас…

– Что?

– Перед уходом найдите Сирила и попытайтесь выяснить, что он ищет в доме с прошлого вечера. И скажите мне. Хорошо?

– Попытаюсь, – пообещал я и с радостью удалился.

Когда я спустился вниз, Сирил стоял в холле. Было ощущение, что он меня подкарауливал.

– Не сомневаюсь, Анджела просила вас выведать, что я тут ищу.

Я улыбнулся:

– Да, действительно, что вы здесь ищете?

Сирил разгладил усы и тоже улыбнулся, но как-то противно.

– Я мог бы ответить, что это не ваше дело, но не стану. Я все это время искал начатый флакончик с лекарством, который прислал моему брату доктор Брум, но он загадочным образом исчез. Может, вы что-то об этом знаете, мистер Сьюэлл?

Я был спокоен.

– Мне кажется, по этому поводу вам следует обратиться в полицию.

Он снова улыбнулся:

– Это уже сделано.

Я коротко ему кивнул и вышел из дома.

Этот человек был мне очень неприятен.

Слава Богу, что на вскрытии ничего страшного не обнаружили. Что касается этого окаянного флакончика с лекарством, то я решил похоронить его под первым деревом, какое буду сажать.

4

Через десять дней поздно вечером к нам зашел Гарольд в состоянии крайнего возбуждения. Не стал даже извиняться за поздний визит, и правильно сделал. Новость, какую он принес, того стоила.

– Вы только представьте! – выпалил он, едва закрыв за собой дверь. – Я подумал, что вы захотите это узнать как можно скорее. В организме Джона нашли мышьяк.

Глава пятая

Появление полиции

1

Сказать, что мы с Френсис удивились, это не сказать ничего.

– Мышьяк? – тупо повторил я, придвигая к камину кресло для Гарольда. – Но этого не может быть.

– Оказывается, может, – возразил Гарольд. – Я тут случайно оказался у Брумов, и Глену как раз позвонили.

– И он сказал тебе? – спросила Френсис.

– Да. – Гарольд улыбнулся. – Ведь все равно завтра все узнают. Вот он и решил, пусть я буду первым. А вы, стало быть, вторые. Но мышьяк, скажу я вам, – это очень серьезно.

– Куда уж серьезнее, – пробормотал я.

Это был удар, настоящий удар. Не знаю, имел ли кто-то из читающих эти строки близкого друга, который умер, а потом оказалось, что его отравили. Если такое было, то он поймет, насколько невероятным поначалу мне показалось это известие. Других могут травить сколько угодно, об этом иногда читаешь в газетах, а вот наших близких – никогда.

Гарольд уселся в кресло. Я стоял, опершись на каминную полку, не сводя с него глаз. Затем чисто машинально поднял с пола книгу, которую уронила Френсис, и положил на подлокотник кресла.

– Мышьяк! – еле слышно произнесла Френсис и многозначительно посмотрела на меня.

Я знал, что у нее на уме. Чертов флакончик с лекарством. При чем тут он?

– Так что начнется расследование, – заключил Гарольд не без определенного удовлетворения. – И, думаю, довольно скоро.

– А что говорит Глен? – спросил я.

Гарольд пожал плечами:

– Он тоже сбит с толку.

– Но что это может быть? Несчастный случай, самоубийство, убийство?

– Только не убийство! – воскликнула Френсис.

– Почему? – спросил Гарольд с нотками разочарования в голосе.

– А кому нужно было убивать Джона?

Гарольд насупился.

– Откуда нам знать? Мало ли какие были обстоятельства…

– Никто не мог пожелать Джону смерти, – настаивала Френсис. – Не было таких людей.

Я кивнул, соглашаясь с женой.

– Джон был таким… замечательным человеком… – Я замолк, подыскивая подходящее слово, но все, что приходили в голову, казались банальными. – Покуситься на него мог только маньяк.

Гарольд усмехнулся, как обычно, углами губ.

– А что, мог быть и маньяк. Или еще какой злодей.

– Откуда они здесь возьмутся? – в сердцах проговорил я.

Углы рта Гарольда задергались сильнее.

– Откуда? А ты мог себе вообразить всего месяц назад, что мы вот так будем сидеть и обсуждать смерть Джона от отравления мышьяком? Конечно, нет. Но мы же сейчас сидим, обсуждаем.

Я не стал спорить.

– Глен сказал, сколько мышьяка найдено в теле?

– Я понял так, что достаточное количество.

– Не просто следы?

– Нет, много больше. Это не фон, ни в коей мере, – пояснил Гарольд со знанием дела. – Смерть несомненно наступила от отравления мышьяком. И поскольку умеренное количество яда обнаружено спустя несколько дней после смерти, то приходится признать, что наш друг принял смертельную дозу.

– Ты, я вижу, хорошо в этом во всем разбираешься, – сказал я.

– Его натаскал Глен, – предположила Френсис.

– Ничего он меня не натаскивал, – отмахнулся Гарольд. – Он сам, кажется, не очень в этом большой знаток. Мы с ним вместе порылись в справочниках.

– Глен хирург, – заметила Френсис. – Яды не его сфера.

– Кстати, для него это довольно скверно, – проговорил я. – Он волновался?

– Мне показалось, что нет, – ответил Гарольд. – Но думаю, он не подавал виду. Любому доктору неприятно, когда выясняется, что его пациент умер от отравления мышьяком, а он выдал заключение о естественной смерти. Но в любом случае уголовное преследование ему не грозит.

– С чего это вдруг преследование? – возмутилась Френсис. – Откуда он мог знать?

– Глен тоже так думает, – сказал Гарольд. – Рона при мне спросила его об этом. Он сказал, что мало кто способен отличить симптомы отравления мышьяком от какой-то другой болезни.

Мы помолчали.

– Как же, черт возьми, к нему внутрь попал мышьяк? – удивился я. – Уму непостижимо.

Мне по-прежнему казалось невероятным, что Джон, которого мы все хорошо знали, отравился мышьяком. Насмерть. И я ощущал какую-то вину, как будто у меня была возможность это предотвратить, а я не принял меры. Конечно, это была полная чушь.

У Гарольда снова начали подергиваться углы рта.

– Мы, кажется, все согласны, что это не может быть убийство. Ну а о самоубийстве не стоит и говорить. Так, значит, что, это был несчастный случай?

– Как ты это себе представляешь? – спросил я. – Как мог такой человек, как Джон, принять смертельную дозу мышьяка по ошибке?

Гарольд вскинул руки.

– Да, согласен, такое невозможно. Но тогда что это?

Мы опять замолчали.

Наконец Френсис сказала:

– Случайно подсунуть Джону яд мог кто-то другой.

– Да, – согласился Гарольд, – наверное, это так.

2

После ухода Гарольда я посмотрел на жену.

– Ты не считаешь, что теперь мы обязаны передать этот чертов пузырек полиции?

– Наверное, – неохотно согласилась она. – Но, Дуглас, это нельзя делать.

– Нельзя, – мрачно подтвердил я. – Если там окажется мышьяк, Глену конец. Ошибка в диагнозе – это одно, а в изготовлении лекарства – совсем другое. Его могут обвинить в убийстве, если захотят. Что касается лекарств, он часто действует небрежно. И надо же было такому случиться, что именно в тот день лекарства составлял Глен. Рона бы такой ошибки не допустила.

– Ты что, на самом деле уверен, что во флакончике мышьяк? – со страхом спросила Френсис.

– А как еще он мог попасть внутрь к Джону?

– Этот противный Сирил думает, что его отравила Анджела.

– А вот это чушь! – бросил я. – Анджела-отравительница, ты такое можешь представить? Сирил ее невзлюбил, это ясно, разумеется, он ей завидует и выбрал вот такой грязный способ наказать.

– Мне кажется, что он на самом деле в это верит, – проговорила Френсис, волнуясь. – О Боже, следующие несколько месяцев нас ждет кошмар. Мы все будем подозревать друг друга. Конечно, если мышьяк не был смешан с тем лекарством. Но он был.

– Лучше бы ты не трогала этот флакончик, – посетовал я.

– О, дорогой, я так об этом жалею. Но я думала о Джоне, он выглядел таким больным. И мне вдруг втемяшилось в голову, что Глен что-то напутал с лекарством, и я собиралась ему это показать. – Неожиданно Френсис расплакалась, а она была не из таких, которые чуть что – в слезы. – Бедный Джон! Как мы его все любили! Ему бы еще жить и жить… а он умер так ужасно. Кто мог совершить такое злодейство…

Она перестала плакать и пристально посмотрела на меня.

– Дуглас, почему Сирилу Уотерхаусу пришло в голову, что со смертью его брата что-то не так? Почему он сразу начал настаивать на вскрытии и анализах?

Я привлек жену к себе.

– Вряд ли Сирил что-то знал заранее. Просто по натуре он очень подозрительный. Не сомневаюсь, результаты анализов его тоже удивили.

Френсис покачала головой:

– Он вел себя так, как будто действительно все знал заранее. Но откуда?..

3

Почему я не передал флакончик с лекарством полиции на следующее утро?

Можно было бы ответить: не знаю, – но это неправда. Я знаю. И вы знаете. Потому что наверняка не ожидали, что я стану губить Глена.

Теперь пришла пора подумать о письме Анджелы. Моя жена о нем ничего не знала. Я решил ее в это не посвящать, не видя причин, зачем ей вникать в такие дела. Но теперь, в свете открывшихся обстоятельств, оно начало приобретать зловещий смысл. И я решил посоветоваться со своими друзьями, которые, несомненно, были мудрее меня. С Гленом и Роной. По этой причине сразу после завтрака я дал указания своим работникам в саду и отправился к Брумам, надеясь успеть, пока Глен не начал прием.

Он еще не закончил завтрак. За кофе я рассказал им обоим о письме.

Они восприняли это каждый по-своему.

– Молодец, Анджела, так держать, – заметил Глен.

– К черту шутки, – оборвала его Рона, – это все довольно скверно. Но Анджела мужа не травила, я в этом уверена.

– Понимаешь, какое дело, – сказал я, – со здоровьем у нее, наверное, все в порядке, Глен недавно нас на этот счет просветил, но она совершенно бесхарактерная, мягкотелая. А этот тип Сирил, которого, кстати, я терпеть не могу, если мы не вмешаемся, может стереть ее в порошок. Я думаю, что он уже окончательно приклеил к ней ярлык отравительницы. Мы должны как-то встать между ним и Анджелой, иначе он сведет ее с ума. И лучше тебя, Рона, с этим никто не справится. Тебе следует пойти туда немедленно, нельзя терять время, увидеться с Анджелой и сказать, чтобы она объявила тебя своей патронажной сестрой. И скажи ей, почему это надо. Разумеется, она ухватится за тебя обеими руками. И тогда ты сможешь окоротить Сирила. Я бы мог попросить Френсис, но…

Рона кивнула.

– Нет-нет, конечно, этим займусь я. Замечательно! Я отправляюсь туда прямо сейчас.

Глен допил кофе.

– Вот у тебя и дело нашлось.

– У тебя тоже, – сказал я. – Найди какой-нибудь медицинский предлог, чтобы не приставали к Анджеле.

– Хм, я попытаюсь, конечно, – ответил Глен без особого энтузиазма. – Хотя с почтенным Сирилом мне тягаться трудно.

– Послушай, а что там… – я замялся, – что там с мышьяком.

– Как «что»? – Глен пожал плечами. – В его организме обнаружен мышьяк в достаточном количестве, чтобы это могло привести к смерти.

– Но как, черт возьми, он к нему туда попал? Я имею в виду в организм.

Глен снова пожал плечами и поднялся из-за стола.

– А как обычно травят жертву? Замаскировывают яд чем-то другим.

– Жертву? Ты думаешь, Джона убили?

– Конечно, – спокойно ответил Глен. – И чертовски умно все устроили. Признаюсь, меня им удалось одурачить в лучшем виде.

– Но это не может быть убийство, – настаивал я. – Ни в коем случае.

– Убийство или преступная халатность – какая разница? – донесся от двери голос Роны. – Ты готов, Дуглас? Тогда пошли.

4

– Миссис Уотерхаус вас принять не может, – объявила горничная. – Она занята. С полицейскими.

– Какими еще полицейскими? – проговорила Рона, входя.

Я последовал за ней.

– О, мисс! – защебетала взволнованная горничная, догоняя Рону на лестнице. – Вам туда нельзя.

Рона удивленно посмотрела на нее.

– Это почему же? Ведь миссис Уотерхаус у себя?

– Да, мисс. Она в постели.

– И полицейские там же? Я имею в виду – в ее спальне?

– Да, мисс, двое. Остальные обыскивают дом.

– И что они ищут? – спросил я.

– Мышьяк, сэр.

– Но пока не нашли?

– Пока нет. Но если она не весь использовала, то найдут, что осталось. Полиции доверять можно.

Я подошел к девушке.

– Так это вы та самая предательница, которая передала частное письмо своей хозяйки постороннему человеку?

Горничная, высокая красивая девушка, отступила на пару шагов и с вызовом посмотрела на меня.

– Я все сделала правильно. Нечего распутничать. А потом травить своего мужа.

У меня буквально отнялся язык. Признаюсь, с подобной наглостью я сталкивался впервые.

Инцидент быстро исчерпала Рона.

– Послушайте… мисс Притчард, как видите, я знаю вашу фамилию, вы только что в присутствии двух свидетелей обвинили миссис Уотерхаус в отравлении мужа мышьяком. Я немедленно сообщу это ей, и, если она подаст на вас иск в суд за клевету, – а это, к вашему сведению, уголовно наказуемое деяние, – вы получите шесть месяцев тюрьмы. А когда выйдете, мисс Притчард, то, наверное, будете думать, прежде чем кого-то обвинять. Ладно, хватит. Провожать нас наверх не нужно.

Горничная осталась стоять, потупив голову.

Мы начали подниматься по лестнице.

– Полицейские прибыли быстро, – сказал я с тревогой.

– У них тут есть где развернуться, – заметила Рона. – Это глупое письмо, конечно, указывает на мотив.

– Ты хочешь сказать, что Анджелу могут обвинить?

– Могут, если я их не остановлю, – сурово проговорила Рона. И, бросив через плечо: – Подожди меня здесь! – без стука вошла в спальню Анджелы.

Дверь осталась полуоткрытой, и я мог слышать разговор.

– Доброе утро, Анджела, – произнесла Рона. – Я зашла вас проведать. – Говорила она, как всегда, спокойно и уверенно, видимо, не замечая присутствия двух полицейских.

– О, Рона! – воскликнула Анджела со всхлипом. – Спасибо небесам, что вы пришли. Тут происходит что-то ужасное. Вы должны мне помочь. Понимаете…

– Извините меня, мадам, – прервал ее мужской голос, уважительно, но твердо. – Боюсь, что вас, мисс Брум, я буду вынужден просить удалиться. Мы из полиции, ведем беседу с миссис Уотерхаус.

– Вы полицейские? – задумчиво проговорила Рона. – Да-да, я вас, кажется, где-то видела.

– Мы из Торминстера. Я суперинтендант[18] Тиммс. А это детектив-инспектор[19] Карсон. Ваш брат нас знает.

– И вы допрашиваете миссис Уотерхаус? – холодно спросила Рона. – По поводу смерти ее мужа? А почему не дали ей возможность вызвать адвоката?

– Миссис Уотерхаус ничего об этом не говорила, – произнес суперинтендент, как будто оправдываясь.

Рона повернулась к постели.

– В таком случае, Анджела, я вам советую послать за ним. А до его прибытия вы имеете право не отвечать ни на какие вопросы.

– Их вызвал Сирил.

– Я с ним поговорю. – Рона выглянула за дверь и посмотрела на меня. – Дуглас, найди, если сможешь, мистера Уотерхауса и попроси немедленно прийти сюда.

Повернувшись к лестнице, я чуть не столкнулся с Гленом. Он проскользнул мимо меня, заговорщицки подмигнув, и скрылся в спальне. Я остался послушать.

– Доброе утро, Анджела. Привет, Рона, ты уже здесь? О, Тиммс, а вы как тут оказались? И Карсон тоже? Какая встреча!

– Вы должны знать, доктор, по какому поводу мы сюда прибыли, – проговорил суперинтендант немного раздраженно. – С учетом открывшихся обстоятельств наша обязанность допросить миссис Уотерхаус.

– Хорошо, хорошо, не нужно на меня тратить свое красноречие, – весело проговорил Глен. – Если я правильно понял, вы решили действовать по горячим следам и выдавить из нее что-нибудь дискредитирующее, не дав опомниться.

– Это совсем не так, доктор! – гневно возразил суперинтендант. – Вы хорошо знаете, что мы обязаны задать миссис Уотерхаус рутинные вопросы, и закон требует, чтобы она на них ответила.

– Совершенно с вами согласен, – спокойно отозвался Глен. – Только сейчас она этим заниматься не может. Миссис Уотерхаус является моей пациенткой, и я заявляю, что в данный момент она находится на грани нервного срыва и фактически недееспособна. Если вы настаиваете на продолжении допроса, то ответственность за ее жизнь ложится на вас.

Суперинтенданту ничего не оставалось, как признать поражение.

– Ну что ж, доктор, в таком случае мы вынуждены допрос отложить.

Глен кивнул:

– Именно так, мой дорогой. А теперь я прошу вас выйти, чтобы я мог осмотреть пациентку.

Я поспешил вниз по лестнице, не желая сталкиваться с полицейскими. Затем свернул в библиотеку. А там сидящий в кресле у камина Сирил Уотерхаус с газетой «Таймс» в руке вопросительно посмотрел на меня.

– Вы хотели меня видеть, мистер Сьюэлл?

5

Честно говоря, трудно сказать человеку в лицо, даже если он вам неприятен, что общаться с ним вам хочется меньше всего.

– Вообще-то, – ответил я, замявшись, – я зашел сюда просто так, подождать, пока освободится Анджела.

– О, Анджела, да, она занята. С полицейскими.

– Их только что выпроводил доктор Брум, – сообщил я не без злорадства.

Сирил слегка покраснел.

– Вы, я вижу, принимаете слишком близко к сердцу дела вдовы моего брата.

– Естественно. Мы были очень дружны с семьей вашего брата, с ним и его женой. – Затем я не удержался и добавил: – И мысль, что она могла его отравить, нам кажется абсурдной.

– Я не удивляюсь, – спокойно ответил Сирил.

– А то, что вы для подтверждения своих вздорных подозрений взялись перехватывать ее письма и вскрывать, так это вообще хамство.

Представляете, Уотерхаус даже не рассердился. Я не встречал человека, который бы умел так держать себя в руках.

– Вы резки, мистер Сьюэлл, и я вас понимаю, – произнес он на удивление мягко.

– Иногда прямота помогает разрядить атмосферу.

– Думаю, вы правы. В таком случае отвечу вам столь же прямо. Я подозревал вдову моего брата в том, что она его отравила, и продолжаю подозревать. И любые меры, которые могут доказать ее вину или оправдать, считаю приемлемыми. Своих убеждений я не скрывал ни от Анджелы, ни от полицейских.

– Вы их сформировали сразу же, как только узнали о смерти брата?

Странно, но я тоже успокоился, и мы сейчас говорили так, как будто обсуждали погоду.

Уотерхаус поразмышлял.

– Не совсем так. Однако как только я ознакомился с обстоятельствами его смерти, моментально возникло подозрение, которое постепенно перешло в убеждение. Я не успокоюсь, пока его не докажу или опровергну. Это меня оправдывает.

– То есть вы убеждены, что вашего брата убили?

– Убежден.

– И это дело рук Анджелы?

– Если откровенно, я не сильно верю в ее непричастность.

Я почувствовал, что спокойствие меня покидает.

– Только потому, что у нее, по вашему мнению, был мотив?

– А разве этого не достаточно? А кроме того, вы помните, я упоминал флакончик с лекарством? Его до сих пор не нашли. Анализ содержимого этого флакончика многое бы прояснил.

Он был прав, и это следовало признать. Я тоже так думал. Но предположим, в этом ужасном флакончике найдут мышьяк. Что помешает полиции и Уотерхаусу утверждать, что его подсыпала туда Анджела?

Как будто догадавшись, о чем я думаю, Сирил вдруг сказал:

– Кстати, мистер Сьюэлл, на вашем месте я бы посоветовал Анджеле взять себе другого доктора.

– Почему?

– Потому что, во-первых, я Бруму не доверяю, а во-вторых, это лучше сделать раньше, чем у него начнутся неприятности.

– Довольно инсинуаций! – возмутился я. – Напомню, что, несмотря на все ваши усилия, Анджела пока остается хозяйкой этого дома, и не пора ли вам перестать злоупотреблять ее гостеприимством? Переезжайте в гостиницу и плетите оттуда козни сколько хотите.

– Позвольте мне в этом обойтись без ваших советов, – холодно произнес он. – Не думайте, что мне самому приятно здесь находиться, но я чувствую, что для установления истины это необходимо. Прошу учесть, что я единственный, кто защищает интересы Джона.

– Браво, мой дорогой защитник, – донесся бесстрастный голос из дверного прохода. Ну разумеется, это был Глен. Он продолжил, не меняя тона: – Извините, но, как доктор вдовы вашего брата, я вынужден констатировать, что ваше присутствие здесь крайне нежелательно, поскольку сильно подрывает ее и без того истощенную нервную систему. А то, чем вы до сих пор занимались в этом доме, с успехом продолжит полиция.

Я в первый раз увидел, как Сирил Уотерхаус сильно покраснел.

– А если я выражу вам недоверие как доктору и откажусь уходить, что тогда?

Глен повеселел.

– Тогда я посоветую Анджеле нанять пару крепких парней из местных, чтобы выбросить вас отсюда. А сам запишусь в эту компанию добровольцем. – Он на секунду замолк, в упор глядя на Сирила. – А теперь отправляйтесь наверх и собирайте вещи. И не глупите.

Уотерхаус зло посмотрел на нас и вышел.

– Вот так надо разговаривать с этим человеком, – назидательно проговорил Глен.

Я решил, что пора идти домой.

По дороге я обдумывал разговор с Уотерхаусом. Да, флакончик скрывать больше нельзя. Со мной либо сегодня, либо в крайнем случае завтра захотят побеседовать полицейские. Потому что я свидетель начала болезни Джона. Вот тогда я им флакончик и передам.

Придя домой, я сразу поднялся наверх и открыл ящик, где был спрятан флакончик под стопкой носовых платков.

Носовые платки были на месте, а вот флакончик пропал.

Глава шестая

Бегство Митци

1

Мой рассказ о смерти Джона Уотерхауса и что за этим последовало, конечно, похож на детективную историю. Но не совсем. Потому что тут нет детектива как центральной фигуры, который ведет расследование, за игрой ума которого читатель должен следить. У меня все не так. Расследование вела полиция, но я понятия не имел, что там происходило в головах у местных, а уж у сотрудников Скотленд-Ярда и подавно.

Центральной фигурой в моем повествовании, я думаю, является сам Джон. В любом случае у меня нет желания претендовать на это место. Я всего лишь незначительный персонаж этой трагедии, случайно оказавшийся ближайшим соседом Джона. И пытаюсь рассказать свою историю так объективно, как могу. Думаю, у меня есть на это право, поскольку, как это ни странно, никто из официальных дознавателей даже не приблизился к разгадке тайны смерти Джона. Это сделал я, анализируя обстоятельства трагедии и характеры персонажей, в ней участвующих. Впрочем, как это получилось, вы узнаете в конце.

Итак, мы остановились на том, что я обнаружил пропажу флакончика. Через десять минут все прояснилось.

– Послушай, дорогой, – сказала Френсис, когда я спросил, не знает ли она, куда подевался флакончик, – и слушай внимательно, потому что я повторять не собираюсь. Ты положил флакончик не туда, понимаешь? Думал, в тот ящик, но ошибался, потому что его там нет. Наверное, потом переложил в другое, более надежное место. И забыл. Теперь хоть убей не можешь вспомнить. Не расстраивайся, такое бывает. К тому же, я думаю, это к лучшему, потому что сейчас ты не можешь передать его полицейским.

Я посмотрел на жену.

– Френсис, ты берешь на себя большую ответственность.

– Я не боюсь ответственности.

– Но почему его не надо передавать полицейским?

– А если там мышьяк?

– Конечно, он там, где же еще? Полицейские обыскали дом Джона от чердака до подвала. Мышьяк не нашли. Значит, он во флакончике.

– Вот именно. А это означает гибель Глена как доктора. Ты этого хочешь? Чтобы его арестовали за убийство? Да, Глен допустил преступную халатность и заслуживает наказания, но не таким же способом. Если флакончик все же найдется, но много позднее, я сделаю анализ содержимого и покажу результат Глену. Сознание, что он по халатности убил одного из близких друзей, будет для него вполне достаточным наказанием.

– Да, – проговорил я задумчиво, – но все не так просто. Почему ты думаешь, что он не всыпал туда мышьяк намеренно?

– Что?! – Френсис вытаращила на меня глаза.

– Я хочу сказать, что в халатность Глена не верю. Он держит яды в специальном шкафу, который стоит в стороне, в самом углу. А ингредиенты лекарств совсем в другом месте. Перепутать их невозможно. Ты знаешь, какие слухи давно ходят по деревне? Что Глен не прочь занять место Джона. Что он положил глаз на Анджелу, вернее, на ее деньги, когда она овдовеет. Представляешь, как ему было бы легко избавиться от Джона? Отравить, а затем выдать заключение, что смерть наступила от диареи.

Глаза Френсис почти вылезли из орбит.

– Ты понимаешь, что говоришь, Дуглас?

– Понимаю, понимаю, дорогая, – заверил я ее. – Я знаю Глена и знаю, что это невозможно. Но полиция вполне может принять эту версию. С их точки зрения, это весьма логично. Второй вариант – мышьяк в лекарство подсыпала Анджела из каких-то своих тайных запасов. Так что нам лучше не вмешиваться.

– Конечно, не нужно, – тут же согласилась Френсис. – И поэтому помни, Дуглас, ты забыл, куда спрятал флакончик. А вспомнишь, только когда я тебе скажу. Обещаешь?

Да, некоторые мужья меня осудят, но если жена в два раза умнее тебя, то это следует признать и не стыдиться. А что тут такого? Надеюсь, Френсис тоже признала бы без стыда, что я в два раза, а может, и больше, сильнее ее. Так что я пообещал. И надеюсь, правильно сделал.

2

О нашей деревне теперь начали упоминать в газетах, хотя расследование только началось.

Через три дня мы с Френсис получили повестки явиться в полицию. Поговорили сначала с женой, потом вызвали меня.

Полностью описывать разговор нет нужды. Оба полицейских чина вели себя вежливо, хотя и официально. Суперинтендант более грузный, как и положено по рангу, детектив-инспектор высокий, худощавый. Тогда в доме Анджелы я их не видел, а теперь с удивлением обнаружил, что знаю обоих в лицо и они меня, кажется, тоже знают. Так что атмосфера была почти дружеская.

Меня расспрашивали о посещении дома Джона, когда он только заболел. Я им все подробно рассказал, указал точно время, как мог. Насчет расстройства пищеварения сказал, что ничего не знаю, что, мол, сам Джон к этому серьезно не относился. Меня спросили насчет недоброжелателей Джона. Я ответил, что таких не было, его все любили и уважали, и что просто невозможно представить, чтобы кто-то вознамерился его отравить. Такое могло произойти только случайно.

– Может быть, сэр, может быть, – уклончиво произнес суперинтендант.

В конце разговора я рискнул дать им совет.

– Надеюсь, суперинтендант, – произнес я с уважением, – вы не сконцентрируетесь только на одной версии. Вы знаете, что я имею в виду. Мне известно, что существует сильное предубеждение против определенной личности. Те из нас, кто хорошо знает эту личность, понимают, что все подозрения абсурдны, потому что это совершенно противоречит ее характеру. Я верю, что вы не позволите предубеждению направить себя по ложному следу.

– Мистер Сьюэлл, – произнес суперинтендант с холодком, – позвольте полиции самой решить, какой версии придерживаться в расследовании.

– Конечно, конечно! – поспешил согласиться я.

Вот так вот.

Но моя надежда на их объективность не оправдалась. После чая Френсис отправилась в дом Джона, чтобы утешить Анджелу, но ей не позволили войти в спальню. Стоящий на посту в коридоре грузный полицейский (к сожалению, не наш местный) сказал, что миссис Уотерхаус больна и доктор (опять же не Глен, а из полиции) приказал к ней никого не пускать.

В этот момент из спальни высунула голову Рона, увидела Френсис и повела вниз все объяснить.

– Они позволили ей остаться, – сказала мне потом Френсис. – Не хотели, но ты знаешь, с Роной не поспоришь. В конце концов, у них не было настоящей причины ей отказать. Но они поставили условие, что в этом случае наблюдать Анджелу будет не Глен, а полицейский доктор из Торминстера.

– А почему не Глен? – мрачно поинтересовался я. – Они что, арестовали Анджелу?

– Нет. Но они бы обязательно это сделали, если бы в доме нашлась хотя бы крупица мышьяка. А так против нее нет никаких улик.

– А откуда они возьмутся? Ведь каждому, кроме Сирила и, может быть, еще полицейских, ясно, что она не могла такое сделать. Но если она не под арестом, какое у них право запрещать кому-то с ней видеться?

– Не знаю. Но полиция всегда делает что хочет. Хорошо еще, что при ней оставили Рону.

– Есть еще новости? – спросил я.

– Рона сказала, что полицейские взяли на анализ отстой из канализации.

– Большой пользы им от этого не будет.

Френсис посмотрела на меня.

– Если полицейские окончательно рехнутся и арестуют Анджелу, придется выдать флакончик.

3

В деревне, я думаю, в невиновности Анджелы никто не сомневался. Важным у нас считалось мнение миссис Перритон.

Это была пожилая, с трудом двигающаяся дама (существовало подозрение, что она красит волосы), живущая со своим чопорным, столь же пожилым мужем в симпатичном доме, построенном чуть ли не в восемнадцатом веке в дальнем конце деревни. Старуха была известна своей добросердечностью, ей всегда все рассказывали, поэтому она являлась средоточием местных слухов. Мне миссис Перритон нравилась, и Френсис тоже, но были и такие, кто над ней посмеивался, называя ее старой девой, случайно вышедшей замуж.

И вот во второй половине дня, когда мы возвратились из полиции, миссис Перритон нашла меня в саду, где я работал. Она знала меня еще в те времена, когда я не умел ходить, поэтому церемонии отсутствовали.

Я приветствовал ее, отряхнув с рук грязь.

– Я знала, Дуглас, что тебя не допросишься прийти ко мне на чай. – Миссис Перритон улыбнулась, показав крупные зубы. – Так что гора пришла к Магомету. Нет, я не собираюсь тебя отрывать, мой дорогой мальчик, продолжай делать что делал. Разговору это не мешает. Я пришла по поводу этих ужасных дел, которые творятся в доме Джона Уотерхауса.

– Миссис Перритон, вы ошибаетесь. Я знаю не больше вас.

– Не говори ерунду. Ты знаешь много больше. Поэтому скажи, правда ли то, что они собираются арестовать Анджелу Уотерхаус?

– Уверен, что нет.

– Но у них есть желание, да? – Миссис Перритон вперила в меня свой проницательный взгляд. – Им в голову втемяшилась нелепая мысль. Анджела при всем желании не смогла бы убить мужа. Ума бы не хватило. Кстати, намекни об этом полицейским, а то они, наверное, не догадываются. Я бы поняла, если бы под подозрение попала Рона Брум.

– Рона? – эхом отозвался я.

Миссис Перритон громко рассмеялась.

– Да. Или Френсис. Или ты. Или Глен Брум. Или десяток других. Или я, если на то пошло. А что, у нас у всех хватило бы смекалки это сделать. Попомни мои слова, рано или поздно мы все попадем под подозрение.

Я рассмеялся. Миссис Перритон могут заподозрить в убийстве – такое мне в голову не приходило!

Она кивнула.

– Смейся, мой мальчик, если хочешь, но это правда. Грядет ужасный скандал. Начнут трясти каждого, кто знал бедного мистера Уотерхауса. Вот, например, уже начали болтать про Фрифорда, которого, по несчастью, мистер Уотерхаус уволил как раз за неделю до своей смерти.

– Я ничего не слышал об этом. А кто он такой? Рабочий?

– Да. Помогал мистеру Уотерхаусу на строительстве. Но был нечист на руку. Мистер Уотерхаус уличил его в краже инструментов. Фрифорд клялся, что инструменты только позаимствовал, но мистер Уотерхаус сказал, что ему не нужны работники, которые заимствуют его вещи без спроса. А Фрифорд в тот вечер сильно напился в пабе, ну и сболтнул какую-то глупость, которую все слышали. На трезвую голову он бы, конечно, такого не сделал.

– Как много вы всего знаете, миссис Перритон.

– А как же, мне же все всё рассказывают. Даже о таких вещах, которые я бы предпочитала не знать. Ну, Фрифорд – это, конечно, вздор. А вот Митци Бергман другое дело.

– А что Митци?

– Она вдруг засобиралась домой в Германию.

– Когда?

– Да прямо сегодня хочет уехать. В крайнем случае завтра.

– Но на послезавтра назначен коронерский суд. Она не может уехать до его окончания. Разве ей не вручили повестку?

– Так ведь об этом я тебе и говорю, глупое дитя. Она плачет и твердит, что должна уехать немедленно.

– Почему она должна уехать?

– Говорит, что нужна родителям.

– Они больны?

– Не знаю. Просто она им понадобилась. Неожиданно.

– Неужели это так срочно?

– Я тоже ее об этом спрашивала, а она только плачет громче и говорит, что должна ехать немедленно. Думаю, тут не в родителях дело, Дуглас.

– А в чем?

– Возможно, она получила приказ, – торжествующе произнесла миссис Перритон.

Я оперся на вилы.

– Какой приказ?

Миссис Перритон посуровела.

– Тут вот какое дело. В последний год эта девушка часто бывала у меня. И много всего рассказывала. Она была ко мне привязана, если хочешь знать. Потому что я жила в Германии до войны. Говорила, например, что германское посольство в Лондоне следит за всеми гражданами Германии, которые живут у нас.

– Ну и что?

– Как «что»? Так ведь они все нацисты. И Митци, естественно, тоже. Но ей, наверное, пришлось, – поспешно добавила миссис Перритон, пытаясь защитить Митци. – У нее ведь там родители, до них легко добраться. В любом случае Митци нацистка, она член Германского женского союза, или как он там называется, и обязана выполнять приказы этой организации в Лондоне. Так вот, я думаю, они приказали ей вернуться в Германию.

– Но зачем? – Я ничего понимал, но полагал, что если миссис Перритон об этом говорит, значит, так нужно. Она была старухой, но отнюдь не дурой.

– А вот это я не знаю. Теперь я расскажу тебе самое главное. Митци действительно собралась уехать в Лондон самовольно, без разрешения. Вчера вечером она пришла ко мне с красными глазами, говорит, что должна вернуться в Германию немедленно. Вообще-то если ты спросишь меня, то я скажу, что эта девушка сразу после смерти мистера Джона Уотерхауса вела себя очень странно.

– Естественно, она была расстроена, – сказал я.

– Расстроена? Думаю, даже слишком. Но чем? Только не случившимся. Потому что Митци мистера Уотерхауса недолюбливала.

– Да вы что? – искренне удивился я. – Она к нему прекрасно относилась. И он ее любил, я это знаю. Да, у него была привычка ее поддразнивать. Мне доводилось слышать, как он подшучивал над нацизмом, который установился в Германии.

Миссис Перритон сокрушенно покачала головой:

– А вот это он зря. Шутить над немцами не следует. У них сложновато с чувством юмора, а к себе они вообще относятся очень серьезно. Для меня даже сомнительно, есть ли у нас с ними общие прародители. Я знаю, что Митци была недовольна шутками мистера Уотерхауса. Она прямо из себя выходила, если кто-то не восхищался ее любимой Германией, а свой нацизм просто боготворила. Я говорила ей о том, что пишут в газетах, какие безобразия творятся сейчас в Германии, а она в ответ твердила, что это вранье.

Я вздохнул:

– Да, это все неприятно, но вряд ли имеет отношение к смерти Джона.

Миссис Перритон окинула меня суровым взглядом.

– Я тоже так думаю, но все равно нельзя ей позволять ускользать из страны, пока не прояснена загадка смерти мистера Уотерхауса. В конце концов, она в это время жила в его доме, а значит, свидетельница.

– И что вы хотите, чтобы я сделал, миссис Перритон?

Она снова улыбнулась:

– Я подумала, что ты мог бы намекнуть в полиции, чтобы ее задержали на границе. Не позволили уехать.

Я кивнул:

– Хорошо.

– Но я тебе не обо всех своих догадках сказала. Остальное додумывай сам.

4

В полицию я с этим не побежал. Не мое это дело советовать им, как действовать. Но Митци действительно на следующий день уехала. Взяла с собой небольшой чемоданчик-дипломат, остальные вещи оставила в доме.

Газеты, конечно, сделали из этого сенсацию. «Исчезновение главной свидетельницы накануне коронерского суда», «Нацистка сбежала в свою Германию», все в таком духе. А в деревне сразу же решили, что раз так, то Митци и есть отравительница. Потому и сбежала.

И в самом деле ее бегство выглядело подозрительным. В чем причина? Зачем бежать, если ты не чувствуешь за собой вины? По деревне ходили слухи, один фантастичнее другого. Самый свежий: недалеко от дома Уотерхаусов Митци ждал большой черный автомобиль с закрытыми занавесками и мрачным эсэсовцем за рулем. Она села, и автомобиль умчался.

Как ни странно, но этот слух в какой-то мере потом подтвердился. Полиция выяснила, что Митци в тот же день отплыла на корабле, следующем в Роттердам. Значит, в порт ее доставил автомобиль, а как же иначе? Но откуда он взялся, чей это был автомобиль и кто им управлял, осталось загадкой.

Все это, вместе взятое, достаточно возбудило общество, чтобы не исключить сомнения, что коронерский суд привлечет внимание не меньшее, чем финальный матч на кубок страны.

Бегство Митци, однако, нисколько не прояснило загадку смерти Джона.

Мы с Френсис обсуждали это битых два часа после чая, не придя ни к какому заключению. Нам казалось, что мы единственные знаем правду о смерти Джона, но никак не могли прицепить к этому Митци.

Наконец Френсис сказала:

– Иди позвони Глену, пригласи на ужин. Он теперь один. Может, у него есть какие-то новости.

Но Глен ждал пациента, который должен был прийти позднее вечером, и, в свою очередь, пригласил меня зайти выпить по кружке эля. Я с радостью согласился.

5

Только мы с ним устроились в креслах с кружками эля, как к нему явился пациент.

Он прошел к полке, взял оттуда несколько книг и с улыбкой уронил их мне на колени.

– Займись пока. Я вернусь минут через двадцать.

Я просмотрел названия.

Это была «Медицинская судебная практика и фармацевтический кодекс» Тейлора и еще две монографии об использовании лекарственных средств в медицине. Я открыл первую, нашел в оглавлении «мышьяк» и углубился в чтение.

Когда Глен через полчаса вернулся, я чувствовал себя серьезно образованным в том, что касается мышьяка.

– Думаю, ты знаешь об этом много больше, чем я две недели назад, – заметил он. – Яды в обычный врачебный практикум не входят. Мы когда-то зубрили о них сведения перед экзаменами, но потом благополучно забыли. Вот почему многие отравители избегают наказания.

– Ты присутствовал на вскрытии, – сказал я. – У него было какое-то изменение печени?

Глен улыбнулся:

– Какое-то было, но не чрезмерное.

– А в последние дни перед смертью глаза у него слезились?

– Нет. Не было также утолщения кожи на ладонях и подошвах, выпадения волос, опоясывающего лишая, болей в конечностях, мышечной слабости. Заметь я хотя бы один из этих признаков, была бы возможность диагностировать отравление мышьяком, хотя и с большим сомнением.

– Иными словами, – продолжил я, – мы имеем дело не с хроническим отравлением мышьяком, а острым?

Глен кивнул:

– Несомненно. В этом все и дело. Жаль, что в полиции этого не понимают.

– А что они говорят?

– По их мнению, Джон принимал мышьяк многократно малыми дозами. В результате обострились проблемы с желудочно-кишечным трактом. Это хорошо поддерживает версию насчет отравительницы Анджелы.

– Они ее по-прежнему подозревают?

– Да. Будем надеяться, что Скотленд-Ярд приведет их в чувства.

– Скотленд-Ярд?

– Да. Пока это между нами, но начальник полиции после бегства Митци из-под носа у наших олухов был вынужден пригласить оттуда сотрудников.

Я присвистнул.

– Это уже серьезно. Глен. Ты все еще веришь, что это убийство?

Глен пожал плечами:

– А что еще тут могло быть? Ведь Джон не мог покончить с собой, пусть даже на это у него была причина, не оставив даже записки для коронера.

– Но можно предположить несчастный случай, – сказал я. – Кстати, когда, по-твоему, была принята смертельная доза?

– Насколько я могу судить, где-то в начале дня. Между одиннадцатью и двенадцатью.

– То есть почти одновременно с приемом тройной дозы твоего лекарства? – Я попытался сказать это без нажима, как будто между прочим. – Я думаю, ты не всыпал ему туда мышьяк, спутав с питьевой содой?

Глен рассмеялся.

– Ничего себе ошибочка! Но самое забавное, что полицейские в этом направлении тоже копают. Все ищут этот флакончик. Тиммс был здесь сегодня утром, задавал разные глупые вопросы. Типа где я держу мышьяк и так далее. Ну что тут поделаешь с дураками?

– Действительно, глупо так думать, – согласился я, чувствуя огромное облегчение.

Моя Френсис была почти уверена, что во флакончике мышьяк, а на самом деле этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Иначе бы Глен не относился к подозрениям полиции так беззаботно.

Он снова наполнил наши кружки своим превосходным элем, который всегда держит в бочке в подвале.

– Кстати, завтра не пропусти кое-что забавное.

Я навострил уши.

– На коронерском суде?

– Да. Я понял так, что у полицейских есть кое-что в рукаве, что должно вызвать переполох.

– А что это такое?

– Понятия не имею. Подождем до завтра.

Глава седьмая

Коронерский суд начинается

Заседание коронерского суда проходило в школьном актовом зале. Начало назначили на одиннадцать, но уже в половине десятого туда набилось столько людей, что свидетелям, в том числе и нам с Френсис, пришлось проталкиваться боком. Многие приехали из Торминстера, были также гости из Лондона. Утренние поезда оттуда, говорят, шли переполненными.

В конце зала стояли два стола и полдюжины стульев для коронера, начальника полиции, суперинтенданта Тиммса и некоего мистера Арчибальда Беллью, который, как потом выяснилось, оказался адвокатом Анджелы. Должны были присутствовать на суде также и другие адвокаты. Отдельные места были отведены свидетелям. В другом углу размещались журналисты.

Рона пришла позднее, села рядом с Френсис и сообщила, что ей удалось уговорить доктора написать заключение, позволяющее Анджеле не присутствовать здесь по состоянию здоровья.

Спустя четверть часа появился Глен и со скучающим видом опустился на стул рядом со мной. Гарольд занял место позади Роны.

У него, конечно, было что сказать.

– Я полагаю, вы знаете, – прошептал он, – они подготовили вердикт против Анджелы.

Мы дали ему понять, что ничего об этом не знаем.

– Думаю, тут уже все решено, – заявил он. – Значит, ее ждет арест. Вот почему они не настаивают на ее присутствии. Боятся, что она своим плачем вызовет симпатии присяжных. Вот такое дело.

– Откуда ты все это знаешь, Гарольд? – спросила Френсис.

Гарольд загадочно улыбнулся углами губ.

– Скоро сама увидишь.

В должное время появился коронер, посовещался с разными официальными лицами, затем одиннадцать местных жителей, в основном фермеры, принесли присягу как члены жюри присяжных. Я обрадовался, что старейшиной присяжных назначили моего хорошего приятеля Томаса Каллума, владельца фермы Хандакот, у которого я покупал навоз. Каллум разумный человек, и надавить на него будет очень трудно.

А вот коронером я был не очень доволен. Этот адвокат из Торминстера по фамилии Ригуэл, несомненно, честный и порядочный, имел один серьезный недостаток. Как и многие коронеры, он слишком уж был преисполнен собственной важностью.

Френсис толкнула меня локтем.

– Смотри, вон там рядом с Сирилом сидит парень… Я думаю, это Морис.

Я посмотрел. Справа поодаль от нас сидели трое: Сирил Уотерхаус, рядом щегольски одетый небольшой человечек в черном пиджаке и брюках из крапчатой шерстяной ткани, у которого на лице было написано, что он адвокат, а затем молодой человек, полноватый, с бледным пухлым лицом. На вид ему можно было дать как двадцать, так и тридцать лет. Он был похож немного на Джона, немного на Сирила. Да, скорее всего это был Морис.

– Ну и как он тебе? – спросила жена.

– Не очень приятный типчик, – прошептал я в ответ.

– Карикатура на Джона в юности. Неудивительно, что он его не терпел. – Она повернулась к Роне. – Рона, это Морис?

Рона глянула.

– Да. Это Морис.

– Тихо, – прошептал я. – Коронер начинает.

Приятным неофициальным тоном он призвал присяжных забыть все, что они слышали вне этого зала, и принимать во внимание только свидетельства. Затем вызвал Сирила Уотерхауса.

– Позвольте мне спросить, мистер Уотерхаус, – начал коронер легким тоном, – я прав, считая вас инициатором данного расследования?

– Это действительно так, – согласился Сирил Уотерхаус.

– Узнав о смерти брата, вы немедленно отправили телеграмму здешнему могильщику с требованием не оформлять могилу.

– Да. К сожалению, о смерти брата мне сообщили уже после похорон. Я был вынужден послать телеграмму.

– Потом вам удалось убедить свою невестку, миссис Уотерхаус, согласиться на вскрытие тела брата?

– Да, я считал и считаю, что вскрытие было необходимо.

– Она согласилась сразу?

– Нет, но я ее уговорил.

– Но согласно заключению лечащего врача, смерть вашего брата была признана естественной. При этом никто не полагал обратного. Почему вы засомневались?

– Потому что я знал брата, – отрывисто проговорил Сирил. – Он всегда отличался отменным здоровьем. Его скоропостижная смерть показалась мне подозрительной.

– Но вы же тогда не знали обстоятельств.

– От меня вообще пытались скрыть его смерть. Уже одно это мне сильно не понравилось.

Коронер продолжил спрашивать Сирила о том, как было обнаружено завещание, как его удивил размер страховки брата. Затем пришла очередь письма, которое потом Сирил передал полицейским. Коронер наверняка не хотел зачитывать письмо перед публикой, но этого требовала важность содержания. Я наблюдал, как карандаши репортеров бегают по блокнотам, едва поспевая за коронером, выполняющим эту неприятную обязанность.

Затем он задал Сирилу последний вопрос:

– Мистер Уотерхаус, вы сказали, что усиленно искали по всему дому мышьяк. Нашли?

– Нет.

– Даже ничего отдаленно напоминающего мышьяк?

– Нет.

– А какой-нибудь другой яд?

– Нет.

– Спасибо.

Мы тайком переглянулись. Показания Сирила пока никак не повредили Анджеле.

Следующим свидетелем был хирург Руквей, темноволосый, чисто выбритый, собранный человек, у которого, очевидно, был большой опыт участия в коронерских судах.

Он доложил результаты вскрытия тела покойного, которого назвал «здоровым упитанным мужчиной». Ни в одном из его органов не было обнаружено заметных изменений, которые могли бы стать причиной смерти. На вопрос коронера, можно ли было предположить, что смерть наступила от эпидемической диареи, мистер Руквей ответил положительно.

– Сейчас мы знаем причину смерти, – заметил коронер, – но значит ли это, что при вскрытии смерть от эпидемической диареи нельзя отличить от отравления мышьяком? А пока человек был жив, разве нет симптомов, указывающих на это?

– Многое зависит от того, было ли отравление мышьяком хроническим или острым, – спокойно ответил хирург. – Дело в том, что человек может погибнуть от отравления мышьяком двояким способом. Либо принимая довольно длительное время малые, несмертельные дозы, – при этом мышьяк постепенно накапливается в организме, что в конце концов приводит к смерти, – либо приняв одну смертельную дозу. Но я думаю, мой уважаемый коллега сэр Френсис Харботтл пояснит это лучше меня.

Коронер согласился и спросил хирурга, могло ли вскрытие выявить хроническое отравление мышьяком. Получив отрицательный ответ, он вызвал сэра Френсиса Харботтла.

– Молодец старик, – прошептал Глен. – Он легко мог меня утопить.

Я кивнул. Было отрадно сознавать, что коронер не пожелал разбираться с Гленом относительно ошибки в диагнозе.

Мы подались вперед, чтобы получше рассмотреть знаменитого химика-аналитика.

Его свидетельство было коротким и по существу. Он обнаружил мышьяк во всех органах и тканях, переданных ему для анализа. Общее количество мышьяка химик оценил в 1,43 грана[20]. Это очень много. Значит, смерть наступила в результате острого отравления.

Коронер кивнул.

– Теперь будьте добры, сэр Френсис, проясните нам одно обстоятельство. Наблюдающий покойного мистера Уотерхауса доктор никакого отравления не выявил. Означает ли это, что эпидемическую диарею вообще невозможно отличить от отравления мышьяком?

– Практически невозможно, – ответил сэр Френсис. – Симптомы идентичные. В этом и сложность диагностирования острого отравления. Единственный способ: при возникновении подозрений немедленно сделать анализ образца выделений.

– Но возникновение таких подозрений маловероятно?

– Да.

Глен толкнул меня локтем.

– Достойный внимания пример солидарности в медицине.

Следующий вопрос коронера был о времени, которое прошло между приемом смертельной дозы и появлением первых симптомов. Эксперт назвал приблизительную цифру. Тошнота и небольшие боли обычно возникают где-то через час-два, после чего начинается рвота. Смерть обычно наступает на третий день.

– Понимаю. Значит, точное время приема смертельной дозы вообще установить нельзя?

– Точно нет. Только с погрешностью плюс-минус полчаса. И это при том, что известно время возникновения первого симптома. Если же нет, то погрешность увеличивается до часа.

Коронер задержал выдающегося химика еще на десять минут, чтобы тот объяснил разницу в симптомах хронического и острого отравления мышьяком. Тот однозначно определил отравление как острое и сказал, что приступы, от которых страдал Джон, очень похожи на расстройство желудочно-кишечного тракта.

Следующим вызвали Глена.

Доброжелательным тоном коронер предложил рассказать о болезни Джона. Как она развивалась, какое лечение проводилось? Глен откровенно признал, что вначале ничего серьезного в состоянии пациента не обнаружил, а уж его кончины вообще не ожидал. Поскольку казалось, что его состояние улучшается. Относительно причины смерти он тогда предположил, что отказало сердце, из-за перенапряжения. В это лето в данном регионе было довольно много случаев эпидемической диареи, которую иногда ошибочно называют «английской холерой», хотя она довольно редко приводит к смертельному исходу. Лекарства, которые он прописал вначале, были комбинацией висмута и морфия. Висмута десять гран, чтобы остановить тошноту, и минимум пять гран морфия как болеутоляющего. На второй день острота заболевания уменьшилась, и больному была назначена шипучая микстура, содержащая цитрат поташа и бикарбонат натрия. В последний день больной принимал микстуру, содержащую висмут и карбонат кальция. К этому времени он существенно ослабел, но Глен не считал его состояние критическим. При последнем осмотре температура пациента была 37,2. Один раз за время болезни она достигала 38,3, но большую часть времени была чуть выше нормальной. Смерть наступила быстро, после кратковременной комы.

Коронер кивнул:

– Спасибо, доктор Брум. Нам все ясно. Когда, по вашему мнению, мистер Уотерхаус принял яд?

– Трудно сказать, – ответил Глен, – я думаю, это было где-то между одиннадцатью утра и полднем в день, когда он впервые занемог.

– То есть пятого сентября, – констатировал коронер. – Точнее указать нельзя?

– Нет. Это максимально возможная точность.

– На чем основана ваша оценка, доктор Брум?

– На времени, когда у мистера Уотерхауса появились первые жалобы с последующим их обострением.

– И на что именно жаловался мистер Уотерхаус?

– Он пожаловался на слабую боль в области живота, возникшую незадолго до обеда, и отсутствие аппетита. Однако мистер Уотерхаус пообедал, а примерно через полчаса почувствовал острую боль в желудке. Она прошла, но в течение дня время от времени возвращалась. Перед чаем ему стало настолько плохо, что это встревожило домашних. Я понял так, что мистер Уотерхаус не желал, чтобы за мной посылали, полагал, что ничего страшного с ним не происходит, но миссис Уотерхаус решила позвонить мне. Меня не оказалось дома, и она послала за мистером Сьюэллом.

– Мистер Уотерхаус к вам прежде обращался за помощью?

– Да. Совсем недавно он пожаловался на расстройство желудка.

– Вы разговаривали наедине?

– Нет. Это было после ужина в присутствии нескольких человек. – Глен всех перечислил. – Мистер Уотерхаус неохотно признавал неполадки со своим здоровьем. Он им очень гордился, а докторам не доверял. Однако друзья настояли, чтобы он позволил мне его осмотреть. Мы все близкие друзья, так что разговор у нас был пересыпан шутками.

– Вы тогда понимали причину его желудочных расстройств?

– Вполне. Я сказал ему в тот вечер, что у него скорее всего развивается язва и что он должен бросить курить и соблюдать диету.

– И что мистер Уотерхаус ответил?

– Что никаких лекарств принимать не собирается и вообще в медицину не верит. А со своими болячками справится сам.

– Но вы его все же осмотрели?

– Да, несколько дней спустя. Он был в довольно неплохом состоянии для своего возраста, и сердце работало нормально. Я повторил совет, что ему следует бросить курить хотя бы на три месяца, предложил разработать диету. Потом послал флакончик с лекарством.

– Он собирался следовать вашим советам?

– Нет. Сказал, что лучше будет мучиться с желудком, чем соблюдать диету и не курить. А мои лекарства все равно выльет в раковину.

В зале засмеялись, коронер тоже улыбнулся.

– Я сказал, что у моего лекарства приятный вкус, – добавил Глен, – и что ему все равно придется за него заплатить. Тогда он пошел на попятный и сказал, что, пожалуй, лучше будет его принять.

– То есть вы шутили?

– Да.

– Но флакончик с лекарством он получил?

– Да, на следующее утро.

– То есть в первый день болезни. И что оно содержало?

– Обычное успокаивающее. Бикарбонат натрия, карбонат висмутила, гликопротеин, микродоза морфия и настой перечной мяты.

– Вы его сами изготовили?

– Да.

– Это ваша обычная практика?

– Нет. Этим у нас занимается моя сестра. Но в тот день она торопилась успеть на поезд сразу после завтрака, а у меня было всего четыре рецепта, так что я ее спокойно отпустил.

– Во сколько вы изготовили лекарство?

– Примерно в девять.

– Вместе с другими?

– Да.

– Рецепты вписаны в журнал, который хранится в вашем кабинете?

– Да. Я показывал его полицейским.

– Хорошо. Теперь, доктор Брум, скажите, у вас есть опыт в изготовлении лекарств?

– Обширный.

– А среди прочих ингредиентов имеется порошок белого мышьяка?

– Да. То, что осталось от запасов моего отца. Я его уже не использовал много лет.

– И где он хранится?

– В шкафу с ядами.

– Шкаф заперт?

– Нет.

– А разве правила не предусматривают, чтобы такой шкаф запирался?

– Наверное, предусматривают, – ответил Глен, – но если вы сейчас проверите шкафы с ядами у всех докторов в нашей стране, запертым окажется один из тысячи.

– Сомневаюсь, что это так, – строго заметил коронер, – но проверять не будем. – Он помолчал. – Журнал записи ядов вы, надеюсь, ведете?

– Да.

– И там все сходится? Я имею в виду количество.

– Нет.

– Нет?

– Я полагаю, мышьяка там на пол-унции больше, чем указано в журнале, – ответил Глен с улыбкой.

Коронер в ответ не улыбнулся.

– Как вы это объясняете?

– Никак. Думаю, пакет с мышьяком туда положил мой отец и забыл записать в журнал.

– Когда вы в последний раз проверяли запас мышьяка?

– Я его ни разу не проверял, – ответил Глен. – Дело в том, что, как я сказал, мышьяк у меня остался от отца, а сам я его никогда не покупал, потому что не использую.

– Хм… – Коронер задумался. Добродушия у него заметно поубавилось. – Доктор Брум, я склонен допустить возможность, что мышьяк, попавший в организм мистера Уотерхауса, мог содержаться в лекарстве, которое вы приготовили. Поскольку у вас там нет должного порядка, как вы сами признали, то разве можно исключать ошибку?

– Подобную ошибку мог допустить только круглый идиот и невежда, – ответил Глен, презрительно улыбнувшись. – Надеюсь, ни я, ни моя сестра таковыми не являемся. Невозможно перепутать небольшую баночку, стоящую в шкафу с ядами, с большой на полке в другом конце кабинета. Так что подобное предположение просто абсурдно.

– Я рад, что вы так уверены, – сухо заметил коронер. – У вас, как у врача, есть версия, как мышьяк мог попасть в организм покойного?

– Нет, – спокойно ответил Глен. – Строить версии – дело полиции, не мое. Возможно, он сам принял мышьяк по ошибке, перепутав с каким-то другим препаратом.

– К сожалению, этому нет никаких подтверждений. Тем не менее я вынужден еще раз спросить вас: вы уверены, что когда этот флакончик покинул ваш кабинет, в него никаким образом не мог попасть мышьяк? По ошибке, например, спутанный с каким-то другим ингредиентом.

– Я совершенно в этом уверен. Такое исключено.

– И в то утро не было никаких назначений, вынудивших вас брать препараты из шкафа с ядами?

– Нет. Я близко к нему не подходил. Я вижу у вас на столе мой журнал назначений. Так вот там вы можете увидеть, что другие назначения не содержали никаких ядов. – Глен чуть улыбнулся.

– Да, да. А было ли вообще что-то необычное в изготовлении любого из лекарств в то утро? – продолжил коронер. – Извините, что я так на вас давлю, но вы должны понять, что у меня не должно оставаться никаких сомнений.

– Я все понимаю, – приветливо отозвался Глен. – Нет, насколько я помню, ничего необычного не было, ни в малейшей степени… кроме, пожалуй, – он опять чуть улыбнулся, – того, что емкости с некоторыми ингредиентами были почти пустые. Сестра не успела их наполнить, мне пришлось это сделать самому.

– А… – Коронер ухватился за это замечание. – А не могло случиться, что вы ошиблись и что-то не туда насыпали?

– То есть перепутал шкаф с ядами со шкафом с другими ингредиентами? – спросил Глен улыбаясь. – Думаю, нет. Если бы такое случалось, то половина Аннипенни была бы уже мертва. Кроме того, я пополнил запасы после того, как сделал эти лекарства, не раньше.

– Понимаю. Тогда, я думаю, мы можем быть совершенно уверены, что покинувший ваш кабинет флакончик с лекарством не содержал ничего, что могло бы причинить больному вред. И когда вы его отправили?

– В тот день мальчик-посыльный забрал у меня четыре флакончика с лекарствами в четверть одиннадцатого. Возможно, на пять минут позже.

– Да, есть подтверждения, что он доставил лекарство в дом мистера Уотерхауса вскоре после половины одиннадцатого. Флакончик был запечатан?

– Я заткнул его пробкой, завернул и запечатал. На пакете написал фамилию мистера Уотерхауса.

– В пути, надеюсь, с флакончиком никаких манипуляций не производили. – Коронер задумчиво посмотрел на Глена. – Доктор Брум, после смерти мистера Уотерхауса этот флакончик никто не видел. Вы не знаете, что с ним случилось?

– К сожалению, нет. Могу только сказать, что поздно вечером пятого сентября флакончика в спальне мистера Уотерхауса уже не было. Я его искал, чтобы дать больному лекарство.

– Вы спрашивали его о флакончике?

– Да. Он сказал что флакончик где-то здесь, но я его не нашел.

– Очень любопытно. Еще один вопрос, доктор Брум. Миссис Уотерхаус с вами обсуждала вопрос кремации ее супруга?

– Обсуждала.

– Она желала его кремировать?

– Во всяком случае, не возражала. Она спрашивала моего совета.

– И что вы посоветовали?

– Я посоветовал кремацию, поскольку таково было желание самого мистера Уотерхауса. Однако в конце концов миссис Уотерхаус решила этого не делать.

– Понимаю. Спасибо, доктор Брум.

– Слава Богу, кончилось, – пробормотал Глен, вернувшись на свое место.

Перед коронером его сменила Рона.

Ее показания не содержали ничего нового. Она коротко рассказала о болезни Джона и его смерти, объяснила, как получилось, что она стала за ним ухаживать. Подтвердила показания брата относительно обстановки в его кабинете, пояснила, как получилось, что в то утро он готовил лекарство для Джона вместо нее. Насчет флакончика Рона сказала, что в спальне больного его не видела. Насчет промывания желудка и уколов коронер ничего не спросил, видимо, не знал. Значит, о своих действиях до прибытия брата Рона полицейским не рассказала. И правильно сделала. Коронер начал бы придираться. Ведь у нее не было медицинского образования, хотя я бы доверился ей без всяких сомнений.

Рона подробно описала состояние Джона, когда пришла к ним в тот вечер прямо со станции. Поезд из Торминстера прибыл в пять пятьдесят семь.

Коронер задал ей еще пару вопросов относительно намерения Анджелы кремировать тело супруга. Понимая, куда он клонит, Рона твердо заявила, что Анджела на кремации ни в коей мере не настаивала. Ей было все равно.

Коронер намеревался уже отпустить Рону, но затем, подумав, задал еще вопрос:

– Мисс Брум, в разговоре с вами мистер Уотерхаус упоминал, что пятого сентября вместо предписанной дозы выпил половину флакончика?

– Нет, – ответила она.

На ее место коронер вновь вызвал Глена и задал ему тот же вопрос.

Глен ответил утвердительно.

– Он объяснил, почему так сделал?

– Мистер Уотерхаус сказал, что надеялся таким способом унять возникшую острую боль.

– На этикетке флакончика было написано точное предписание?

– Конечно. Одна столовая ложка каждые четыре часа.

– Как вы отреагировали, когда узнали, что мистер Уотерхаус сделал?

– Я сказал ему, что это глупо и что, слава Богу, лекарство не содержит никаких сильных компонентов.

– Но это вас не встревожило?

– Нет. Вреда он себе таким способом причинить не мог.

– Благодарю вас, доктор Брум. Это все.

Затем место свидетеля занял испуганный мальчик, доставивший Уотерхаусу лекарство. Он уточнил, что передал его в половине одиннадцатого.

Мальчика отпустили, и затем наконец пришел момент, который я предвкушал без особой радости.

– Следующим, – объявил коронер, – приглашается мистер Сьюэлл.

Глава восьмая

Флакончик нашелся

1

Однако мои мучения отложили. Я не успел дойти до места свидетеля, как коронер, пошептавшись с разными значительными лицами, собравшимися вокруг его стола, объявил перерыв на обед. И мы с напряженными лицами людей, привыкших к вниманию публики, протолкнулись через толпу и направились по домам. Гарольд пошел в другую сторону, а Глену и Роне некоторое время было с нами по пути.

– Ну и какое у тебя, мой друг, впечатление от всего этого? – спросила Рона, когда мы отошли подальше от толпы.

– Пока… – начал я, но она меня оборвала.

– А то, что они с очевидностью нацелились на Анджелу, как тебе это нравится?

– Ну как это может нравиться, когда коронер пытается внушить присяжным, что яд в лекарство добавила Анджела?

– Вот именно. Посмотрим, насколько он преуспеет. Как ты думаешь, Глен?

Тот очнулся от размышлений.

– Вряд ли они вынесут обвинительный вердикт. Там в жюри есть хорошие парни, которые любили Джона и не хотели бы видеть его жену на скамье подсудимых. Но держать пари на этот счет я бы не стал.

– Многое зависит от других свидетелей, – сказала Рона, – например, от Френсис и Дугласа.

Моя жена поежилась.

– Рона, тебе Джон действительно ничего не говорил о том, что выпил половину флакончика?

– Говорил, – спокойно ответила та. – Но я не считаю зазорным давать ложные показания, если это помешает судебной ошибке.

– Я не согласен, – подал голос Глен. – Надо было сказать правду, тогда бы стало известно, чего они хотят.

Я посмотрел на Рону.

– А ты уверена, что Анджела тут ни при чем? И если не она, то кто же?

– С этим пусть разбирается полиция, – отозвалась Рона. – Я не собираюсь выдвигать никаких версий.

Мы дошли до поворота и постояли пару минут.

– В любом случае, – сказала Френсис, – все скоро прояснится. Или нет?

– Не знаю. – Рона пожала плечами. – Ты думаешь, что тут замешано что-то такое, о чем мы не догадываемся?

– Пошли, – сказал Глен. – Я хочу есть.

2

Насчет себя я зря волновался. Все прошло гладко.

А вот Френсис…

Когда мы вошли в здание школы, она каким-то образом ухитрилась ускользнуть от меня куда-то вбок. Затем я с удивлением увидел ее в окружении суперинтенданта Тиммса, инспектора, коронера и высокого, по-военному выглядящего мужчины, как позднее выяснилось, недавно назначенного начальника полиции графства. Они о чем-то с ней говорили, как мне показалось, возбужденно. Затем она заняла свое место рядом со мной. Я вопросительно посмотрел на нее, но Френсис напустила на себя таинственность и отрицательно покачала головой. Затем меня вызвали.

Вопросы коронера показались мне поверхностными и формальными. Он попросил описать состояние Джона, когда я к нему пришел в тот вечер. Потом я рассказал о той знаменательной беседе после ужина в доме Уотерхаусов, по существу, подтвердив показания Глена. Рассказал я также и о том, как нашли завещание Джона, и что Анджела, кажется, была безразлична к его содержанию. Вот и все. Коронер как будто забыл о флакончике с лекарством, чему я был несказанно рад.

Затем вызвали Френсис.

– Пожелай мне удачи, – прошептала она со странной улыбкой.

Я проводил ее глазами. Она выглядела очень симпатичной в аккуратном твидовом костюме и кокетливой шляпке с маленьким пером. Мне показалось, что она совершенно спокойна.

– Миссис Сьюэлл, – произнес коронер со значением, – вы только что имели важный разговор с представителями полиции. Прошу вас изложить его содержание для присяжных. Речь идет о том первом дне пятого сентября, когда вас с мужем пригласили к Уотерхаусам.

Я задержал дыхание.

– Получив известие, – начала она бодрым тоном, – мы с мужем сразу направились к ним. Он остался с мистером Уотерхаусом в библиотеке, а я поднялась наверх к его супруге, которая были расстроена по поводу его неожиданного недомогания. Затем муж попросил меня позвонить доктору Бруму, что я и сделала. После прибытия мисс Брум я вернулась к миссис Уотерхаус и оставалась с ней с короткими перерывами весь вечер. Перед уходом поднялась наверх попрощаться с мистером Уотерхаусом и пожелать скорого выздоровления. Спросила, знает ли он причину болезни, он ответил, что не знает. Затем добавил, что лекарства, которое прислал доктор Брум, он решил принять побольше, думал, что оно поможет, а лекарство не оправдало ожиданий. Мистер Уотерхаус говорил это шутя, но я решила незаметно забрать у него этот флакончик, потому что передозировка вредна. Это общеизвестно. Доктору Бруму я об этом не сказала, побоялась, что он меня отругает за то, что лезу не в свое дело.

Френсис замолкла.

В зале стояла гробовая тишина. Признаюсь, я чувствовал себя довольно скверно.

– Давайте внесем ясность, – сказал коронер. – Итак, вы в тот вечер пятого сентября приблизительно в девять забрали из спальни мистера Уотерхауса флакончик с лекарством, и он все время был у вас, пока вы не принесли его сюда сегодня и в моем присутствии передали суперинтенданту Тиммсу. Это верно?

– Совершенно верно.

– Суперинтендант, покажите пожалуйста, этот предмет. Миссис Сьюэлл, вы узнаете флакончик, который взяли в спальне мистера Уотерхауса?

– Да.

– Вы его открывали, пока он был у вас?

– Конечно, нет.

– Ничего не выливали и не добавляли? Он точно в таком же состоянии, как и когда вы его взяли?

– Да. Точно такой же.

Коронер прервал допрос, чтобы посовещаться с должностными лицами. Затем я увидел, как суперинтендант поднял завернутый в носовой платок флакончик и отлил из него некоторое количество в специально приготовленную склянку, которую вручил сэру Френсису Харботтлу. Тот поспешил с ней на выход.

– Да, – пробормотал Глен, – твоя жена умеет удивлять.

Мне на это нечего было ответить.

– Он понес это на анализ, – возбужденно прошептал Гарольд, когда знаменитый химик исчез за дверью. – А что, если найдет мышьяк?

– Ничего он там не найдет, – спокойно проговорил Глен.

Коронер вернулся к делу:

– Миссис Сьюэлл, вы отдавали себе отчет, что скрываете важное вещественное доказательство?

Френсис мило улыбнулась:

– Признаюсь, я об этом не подумала. Не до флакончика было, когда умер мистер Уотерхаус. Мы все так горевали и продолжаем горевать. А теперь вот вы утром начали спрашивать о флакончике, и я о нем вспомнила и после перерыва решила принести.

– Хм… – Коронер почесал подбородок и внимательно посмотрел на Френсис. У нее был такой невинный вид, что он махнул рукой и начал задавать другие вопросы.

Она подтвердила то, что рассказали я и Глен. Затем коронер ее отпустил.

Френсис возвратилась на место, провожаемая взглядами всех присутствующих. Я сделал вид, что ничего важного не произошло. Мы все думали, что следующим коронер вызовет Гарольда, но он пригласил горничную Анджелы, Айлин Притчард.

– Расскажу потом, – прошептала Френсис.

Я кивнул. Затем мы стали слушать показания горничной. Я ее с трудом узнал. Изящно пошитый жакет и юбка, на голове элегантная шляпка. Мне показалось, что совсем недавно я видел ее на Анджеле.

Горничная была преисполнена важности. Насчет поисков в доме, в которых она помогала Сирилу Уотерхаусу, пояснила, что делала это не под нажимом, а добровольно, чтобы уличить злодейку. Неслыханная наглость.

Она гордилась также тем, что передала Сирилу письмо. Считала это своим гражданским долгом. Коронер, однако, разговаривал с ней строгим тоном без намека на одобрение ее действий.

Затем он попросил ее как можно точнее описать передвижения покойного накануне болезни.

Согласно ее рассказу, Джон Уотерхаус спустился на завтрак, как обычно, в половине девятого и ел, как обычно, в компании Митци Бергман. Анджела постоянно завтракала в постели. Горничная подала овсянку, копченую рыбу и яичницу с беконом, к кофе тосты и мармелад. Судя по оставшейся посуде, Джон съел нормальный завтрак, то есть довольно обильный. О чем говорили Джон и Митци, горничная не знает, потому что ее в комнате не было. Но в то утро, как всегда, мистер Уотерхаус за завтраком читал газету и говорил мало.

Горничная видела из буфетной, как примерно в половине десятого, после обычного утреннего визита к жене, он направился на конный двор, где велось строительство. Работали трое – каменщик и двое подсобных рабочих. Когда мистер Уотерхаус вернулся в дом, она не знает, но тогда было пасмурно, и он мог прийти в любое время. Когда принесли почту, где-то в начале одиннадцатого (горничную попросили уточнить, она подумала и сказала, что это было в десять минут одиннадцатого), мистер Уотерхаус сидел в библиотеке у камина и читал газету.

Коронер спросил, что было в почте. Горничная ответила, что бандероль. Пакет не очень большой и не очень маленький. Перевязанный бечевкой.

– Туда вполне мог поместиться флакончик с лекарством, – добавила она, видимо, сказав первое, что пришло в голову.

Что там было внутри пакета, горничная не знала. На следующее утро она видела обертку в мусорной корзине. Коронер продолжал допытываться насчет бандероли, но больше ничего путного горничная рассказать не могла.

– Хорошо. – Коронер кивнул. – И что было дальше?

В следующий раз горничная увидела хозяина в половине первого. Выходил ли он куда, она не знает. Но флакончик с лекарством, который она поставила на столик в холле после того, как его доставил мальчик-посыльный где-то в половине двенадцатого, исчез. Значит, мистер Уотерхаус в это время был в доме.

А в половине первого он позвонил из библиотеки и попросил принести бокал сидра.

– Как мистер Уотерхаус выглядел? – спросил коронер.

– Очень странно.

– Что значит странно?

– Хм… – Горничная помолчала. – Он выглядел, как будто у него что-то болит. Сидел тихонько, сгорбившись в кресле.

В следующий раз горничная увидела его, когда подавала обед. Ел он, кажется, нормально. С ним были только мисс Бергман и миссис Уотерхаус. Во время чаепития в гостиной мистер Уотерхаус отсутствовал. Потом она заметила, что одна чашка из трех осталась чистая.

На этом допрос горничной закончился.

Коронер поправил очки и откашлялся.

– Очень жаль, что отсутствует свидетельница, которая могла бы дать нам весьма важные показания. Я имею в виду фрейлейн Бергман. Мне известно, что повестка была ей вручена, как положено. Надеюсь, власти разберутся с этой молодой женщиной, если она снова появится в нашей стране.

Суперинтендант Тиммс что-то прошептал коронеру, и тот приосанился.

– Да, я забыл задать последней свидетельнице важный вопрос. Мисс… Притчард, пожалуйста, займите место свидетеля.

Вопрос был такой: могло ли случиться в тот день, что мистер Уотерхаус отведал какое-то блюдо только один, а другие к нему не притронулись?

Горничная ответила, что ничего такого не заметила. А вот сидр действительно за обедом пил только один мистер Уотерхаус. Кроме того, он выпил бокал в половине первого в библиотеке.

Следующей свидетельницей была кухарка Уотерхаусов. Вернее, бывшая. Потому что была уже уволена. Что заставило Митци тщетно искать в Торминстере ей замену. Помогла Рона, которая позвонила своей приятельнице, живущей в соседней деревне. Та уезжала на неделю за границу и охотно согласилась одолжить свою кухарку.

Бывшая кухарка была из Австрии, звали ее Мария Пфайфер. Толстуха каких мало.

– Вы были кухаркой у миссис Уотерхаус? – спросил коронер.

– Я превосходный кухарка, – ответила свидетельница невпопад, сияя улыбкой.

– Простите, не понял?

– Я превосходный кухарка. Ну, отчен хороший. Wiener Schnitzel… Apfel Torte… Bratkatoffeln[21]. О… – Она поцеловала свои пухлые пальцы.

– Хм… вы понимаете по-английски?

– Я превосходно понимать и говорить. И я превосходный кухарка, – пояснила свидетельница.

– Да, – раздраженно буркнул коронер. – Скажите, вы работали кухаркой в их доме в то время, когда заболел мистер Уотерхаус?

Круглое румяное лицо женщины помрачнело.

– Это не из-за меня он заболеть. Я прекрасный кухарка.

– Нет-нет, конечно, не из-за вас. А потом вас уволили?

– Что? – возмутилась женщина. – Уволить? Я сам ушел. Не могу жить в одном доме с юден. – Последнее слово она произнесла с нажимом.

– Что вы сказали? – Коронер с недоумением посмотрел на помощника, а тот с не меньшим на него.

– Митци Бергман. Она юден… ну, еврей по-вашему. А я наци. Австрийский наци.

– Да, но при чем тут…

– Притчард, она тоже юден. А я не могу находиться рядом с юден.

– Что вы тут плетете? – наконец возмутился коронер. – Вас уволили, когда мистер Уотерхаус заболел?

– Я сказал мадам, что не могу находиться рядом с юден, – торжественно объявила свидетельница. – И вытолкала ее из кухни. Я прекрасный кухарка. – Она оглядела зал, ожидая аплодисментов.

Коронер попытался зайти с другой стороны:

– Пожалуйста, слушайте меня внимательно. Вы уверены, что в тот день, когда мистер Уотерхаус заболел, вся еда… – он замялся, – как бы это сказать… ну, была доброкачественной?

Свидетельница надолго задумалась. Затем просияла.

– Я готовить отчшен хорошо. Я прекрасный кухарка. Wiener Schnitzel… Apfel Torte… Bratkatoffeln. О…

Коронер вытер лоб.

– Вы видели тарелки, которые вернули после обеда на кухню?

– Видел.

– Вы могли бы сказать, что какое-то блюдо отведал только один человек?

– Толко один тшеловек? – Свидетельница задумалась. Затем снова просияла. – Я толко один тшеловек. Я ем все, что приносят обратно из столовой. – Затем она вообще перешла на немецкий, видимо, решив, что хватит. – Ja wohl. Ich esse alles was aus Speizimmer zuruck kommt. Ich esse viel. Sehr viel. Kollosal! Grossartig! Ach![22]

Коронер сдался.

– Я понял так, – объяснил он присяжным, – что свидетельница доедает все, что приносят на кухню обратно из столовой. А раз она жива и здорова, то в день, когда мистер Уотерхаус заболел, мышьяк в пищу попасть не мог. – Он посмотрел на кухарку, решив сделать еще попытку. – А в тот день, когда мистер Уотерхаус заболел, вы тоже все доедали?

Она радостно улыбнулась:

– Да. Я прекрасный кухарка.

Коронер махнул рукой:

– Довольно.

Глен наклонился ко мне.

– Интересный случай задержки развития. Она остановилась на возрасте восемь лет. Может быть, семь.

С другой стороны Френсис прошептала:

– Врет все эта тварь. Она ничего не может толком приготовить. Анджела с ней ужасно мучилась.

– Зато на аппетит не жалуется, – прошептал я в ответ.

Коронер опять посовещался со своим окружением, после чего кивнул мистеру Беллью.

– Скажите, – мягко произнес адвокат, обращаясь к свидетельнице, – в то утро, когда миссис Уотерхаус вас уволила, она появлялась на кухне?

Кухарка растерянно посмотрела на коронера.

– Я не понимать.

– С разрешения суда я повторю вопрос по-немецки, – учтиво произнес мистер Беллью.

Кухарка быстро ему ответила. Он задал еще вопрос и опять получил быстрый ответ.

– Так нельзя, мистер Беллью, – раздраженно проговорил коронер. – Это не по правилам. Нужно приглашать переводчика.

– Все в порядке, – успокоил его адвокат. – Мне уже все ясно. Свидетельница сказала, что в то утро, когда мистер Уотерхаус заболел, его супруга пришла на кухню, чтобы лично приготовить лимонный бисквит. – Он посмотрел на кухарку. – Для кого она это готовила?

– Для себя, naturlich[23], – ответила кухарка.

– Для себя, значит? А теперь скажите нам, Мария, вам нравилась миссис Уотерхаус? Вы считали ее liebe Dame[24]?

– Gar nicht![25] – выкрикнула свидетельница, побагровев. – Он не был хороший леди. Он был плохой леди.

– А почему для вас миссис Уотерхаус была плохой? – вкрадчиво спросил мистер Беллью.

– Он говорил, что я не могу готовить. Я! Он сказал, что я должен уйти. Я вытолкал ее из кухни. Она юден. А я прекрасный кухарка.

– Спасибо. А остатки лимонного бисквита, когда их принесли из столовой, вы съели?

– Нет-нет. Я не ел. Это Притчард, она съел. Притчард очень жадный, как все юден.

Коронер махнул кухарке уходить.

– Я полагаю, нам следует вернуть мисс Притчард, чтобы она прояснила нам этот вопрос. Мисс Притчард! Пожалуйста, займите место свидетеля. Вы подавали в тот день лимонный бисквит, о котором идет речь?

– Да, – ответила горничная, быстро дыша.

– Что-то от него осталось?

– Довольно много осталось, сэр.

– Понятно. И вы доели его на кухне?

– Ничего я не доедала. Это ложь, сэр. Все съела Мария, она ничего после себя не оставляет. Ест все подряд, как только влазит?! Никогда в жизни не видела такой жадности. Она называет меня еврейкой, но это ложь. Я…

– Мисс Притчард, – быстро вмешался адвокат, – вы можете нам сказать, кто ел этот лимонный бисквит и сколько?

– Почти все съел мистер Уотерхаус, сэр. Это его любимое блюдо. Он любил повторять, что никто не может приготовить лимонный бисквит лучше, чем миссис Уотерхаус. А она к нему не прикоснулась. Ей он не нравился.

– А мисс Бергман?

– Нет, она ушла из-за стола рано.

– Но вы сказали коронеру, что блюд, которые бы отведал только один человек, в тот день не было.

– Я… забыла лимонный бисквит, сэр, – виновато проговорила девушка. – Забыла, что мисс Бергман, когда я его подавала, уже ушла.

– Хорошо, что теперь вспомнили.

Адвокат сел, многозначительно посмотрев на коронера.

Следующим давать свидетельские показания вызвали Кларенса Вентнора.

Это был опрятно одетый, сухонький маленький человечек, юридический представитель покойного мистера Джона Уотерхауса.

– Мистер Вентнор, – спросил коронер, – ваш покойный клиент был богатым?

– На время его смерти, – ответил адвокат с расстановкой, – определенно нет. Да, прежде он был достаточно богат, но в последние несколько лет растратил почти весь свой капитал. Так что он закончил жизнь сравнительно бедным человеком.

Надо ли говорить, как мы все были потрясены. Однако на коронера, кажется, это не произвело впечатления.

– А как же выплаты по страховке? – спросил он.

– А на это у него уже не было возможностей, – ответил мистер Вентнор.

Мы переглянулись. Вывод напрашивался сам собой. Интересно, что еще огласит этот мистер Вентнор?

Глава девятая

В дело вступает Скотленд-Ярд

1

Коронер продолжал задавать вопросы как ни в чем не бывало:

– Вам известно, почему мистер Уотерхаус настолько растратил свой капитал?

– У него были дорогие увлечения, – ответил адвокат с явным неодобрением. – И он не знал меры. Я считал своим долгом его предупредить, но ответ был всегда один: он сможет заработать деньги, когда понадобится. И добавлял, что в случае его смерти жена будет достаточно обеспечена. Имелся в виду страховой полис.

– Странно, – заметил коронер, – ведь он не мог выплачивать взносы. Ладно, мы к этому еще вернемся. А теперь я хочу спросить, вы согласны, что мистер Уотерхаус в случае необходимости мог много заработать?

– Мне казалось это сомнительным, – сухо ответил мистер Вентнор. – Сделать большие деньги просто так, по желанию, в наши дни очень трудно. А что касается мистера Уотерхауса, то он в конце потерял даже желание.

– Поясните, пожалуйста.

– Хм… я виделся с мистером Уотерхаусом за две недели до его смерти, в моем офисе. Он был чем-то подавлен, сказал, что хочет изменить завещание. Я понял так, что мистер Уотерхаус имел разговор с женой.

– Он попросил вас составить новое завещание?

– Да. Мистер Уотерхаус сообщил, что намерен сократить сумму своей страховой премии. У него был полис с выплатой очень большой суммы в случае его смерти, сто тысяч фунтов. Так вот, мистер Уотерхаус намеревался урезать его до одной десятой от первоначального количества. И это доставалось миссис Уотерхаус полностью. Оговорок насчет ее вторичного замужества не было.

– Мистер Уотерхаус собирался сообщить о своих намерениях кому-то еще?

– Нет, он ничего об этом не говорил.

Коронер усмехнулся:

– Думаю, не будет преувеличением сказать, что он умер весьма кстати. Я имею в виду главную наследницу по существующему завещанию.

– Я с вами согласен.

Затем поднялся мистер Беллью.

– Мистер Вентнор, когда должно было быть подписано новое завещание?

– Неизвестно. Я только начал над ним работать. Может быть, через две недели… или месяц.

– Мистер Уотерхаус не говорил вам, рассказал ли он жене о новом завещании и изменении в страховке?

– Нет.

– Но, насколько я знаю, данный полис действует еще несколько месяцев.

– Его срок истекает двадцать третьего мая.

– Вот именно. И я слышал, мистер Вентнор, что вы согласны с предположением, что смерть мистера Уотерхауса случилась очень кстати для главной наследницы по старому завещанию. То есть для его жены. Мистер Уотерхаус говорил что-нибудь о возможности развода?

– Говорил.

– Выходит, он об этом думал?

– Пожалуй, да.

– Но по существующему завещанию миссис Уотерхаус в случае повторного замужества теряет половину денег по страховке?

– Да.

– И эта половина переходит мистеру Морису Уотерхаусу. Так что, я думаю, в равной степени справедливо было бы заметить, что смерть мистера Уотерхауса оказалась кстати и второму наследнику по старому завещанию, который в новом завещании вообще не упоминался?

– Несомненно, это так, – вежливо согласился мистер Вентнор.

Мистер Беллью сел, а коронер, кивнув мистеру Вентнору, что он свободен, объявил:

– Заседание суда продолжится завтра. Я сожалею, что мы не смогли принять решение за один день, но при создавшихся обстоятельствах это не оказалось возможным. Так что встретимся завтра ровно в десять тридцать утра. Всех свидетелей прошу явиться точно к этому сроку.

Мы поторопились покинуть уже изрядно надоевшее нам помещение.

– Думаю, завтра мы повеселимся вдоволь, – заметил Глен.

– А что это за молодой человек сидел сзади нас? – спросила Френсис. – Коронер еще на него со значением поглядывал. Ты знаешь, кто это, Рона?

– Да, – ответила Рона. – Это Филип Странгман.

2

– Итак, давайте подведем итоги, – произнес Глен, откинувшись на спинку кресла и вытянув ноги к камину. Женщины устроились на диване.

Мы уговорили Брумов зайти к нам на поздний чай, поскольку сегодня была среда, когда у Глена нет приема. Что касается меня, то я ощущал просто физическую необходимость обсудить услышанное с людьми более проницательными. Возможно, они разглядели тут что-то такое, что прошло мимо моего внимания. Хотя я старался как никогда.

Когда мы переодевались наверху, Френсис поспешила объяснить свои действия с флакончиком с лекарством.

– Понимаешь, когда я услышала, как коронер допытывается насчет этого флакончика, то испугалась. Про тебя я им сказала, что ты ничего не знаешь. Думаю, это правильно. А тут еще меня подстегнул Глен перед обедом, когда заметил, что лучше рассказать правду и посмотреть, чего они хотят.

– Ну что ж, – сказал я, – что сделано, то сделано. Надеюсь, все правильно.

Френсис меня поцеловала.

– Спасибо за поддержку. А теперь пошли послушаем Глена.

Вначале он высказался по поводу пресловутого флакончика. Не надо было Френсис влезать не в свое дело. Френсис искренне покаялась и попросила прощения. В конце концов инцидент был исчерпан.

– А насчет Анджелы, – сказал Глен, – то арестовать ее могут только после обвинительного вердикта присяжных. Но этого не будет.

– Почему? – спросила Рона.

– Потому что я большинство из них знаю, – ответил Глен. – Они разумные ребята.

– Ну что ж, будем надеяться.

– Ты посмотри, что там уже наговорили, – произнес Глен со значением. – Теперь оказывается, мотив появился у молодого Мориса Уотерхауса. А этот тип Беллью даже предположил, что мышьяк в лимонный бисквит могла подсыпать кухарка.

– Я бы не удивилась, – заметила Френсис. – По словам Анджелы, эта женщина просто сумасшедшая. Да и готовить не умеет.

– Страна наводнена австрийскими кухарками, которые ничего не понимают в кулинарии, – мрачно согласилась Рона. – Любой австриячке, если она хочет весело прокатиться в Англию в надежде нажраться вдоволь и получить жалованье, о каком не могла мечтать дома, достаточно назваться кухаркой, и дело сделано. На этом наживается агентство, которое специализируется на доставке сюда вот таких женщин, которых потом навязывает некоторым несчастным хозяйкам за приличные комиссионные, представляя их квалифицированными поварихами. Я не понимаю, почему наше министерство труда не положит этому конец. Был один случай, когда…

– Давай без политики, – прервал ее Глен.

– Это не политика, а экономика.

– Тем хуже. – Глен посмотрел на Френсис. – Так ты думаешь, что это очередное дело Эльзы Феннинг?

– А кто это такая?

– Кухарка, которую признали виновной в отравлении мышьяком целой семьи. На самом деле она этого не делала, но ее все равно повесили, как положено.

– Нет, – сказал я, – эта женщина была настроена против Анджелы, а не Джона. И ты слышал, она думала, что Анджела готовит лимонный бисквит для себя. Может быть, кухарка целилась в Анджелу, а попала в Джона?

Рона внимательно посмотрела на меня.

– Весьма умное замечание, мой друг.

Только я загордился, как меня охладил Глен.

– Не такое уж умное. Этот лимонный бисквит потом доели на кухне горничная и та же кухарка.

– Но они обе это отрицают, – неуверенно возразил я.

– А, ерунда. – Глен отмахнулся. – Налей мне еще чаю, Френсис.

– Но почему это обязательно должно быть убийством? – проговорила Рона, накладывая себе сладкого пирога.

– О, – воскликнула Френсис, – я надеюсь, что это не так!

– Действительно, – поддержал их я, – ведь этому нет никаких доказательств.

– И обратному тоже, – возразил Глен. – Коронер напирает, что боли у Джона появились перед обедом. Но в последний месяц они возникали у него часто. Откуда мы знаем, что это от мышьяка? И следовательно, неизвестно, принял ли он яд до обеда или во время. Впрочем, отравиться можно было и за завтраком.

– А что это за таинственный пакет, который он получил? – спросила Френсис.

– Образцы строительного картона. Или новой марки цемента. Или асбестовых прокладок. Да он каждый день получал бандероли с образцами.

Глен замолк, чтобы закурить сигарету, затем продолжил:

– Тут вот как обстоит дело. Предположим, кто-то умирает, любой человек, где угодно. Если вы проявите достаточно упорства, то почти всегда найдете двоих-троих, кто не жалеет о его кончине. И там всегда будет и кухарка, которую уволили, и бандероль, которую принес утром почтальон, и бокал сидра, который выпил этот человек один и больше никто в доме. Такова жизнь. А теперь заговорите об убийстве, и все эти факты заиграют по-новому. Люди, которые по той или иной причине не сожалели о смерти этого человека, теперь приобретут мотив для убийства; бандероль с образцами, которую Джон, возможно, выбросил на свалку, становится зловещей, кухарка подсыпает мышьяк в лимонный бисквит, а горничная кладет его в овсянку.

– И что? – спросила Френсис.

– А то, что, по-моему, это все чепуха.

– А смерть Джона? – тихо спросила Рона.

– Это либо трагическая случайность, либо убийство по не известным нам причинам. Наверное, первое. И конечно, Анджела тут ни при чем. Покончить с собой он вроде бы никак не мог, но с учетом того, что мы сегодня услышали, это исключать нельзя. В любом случае, Рона, я думаю, ты попала в точку, когда сказала за обедом, что на самом деле мы Джона совершенно не знали. Возможно, это и к лучшему.

3

Гарольд, как всегда, оказался прав. Делом Джона Уотерхауса занялся Скотленд-Ярд. Двое сотрудников явились к нам поговорить.

Меньше чем через десять минут после ухода Глена и Роны и всего лишь за пятнадцать минут до ужина к нам явились двое сотрудников. Вежливо представились, назвали свои фамилии, но я их, конечно, не запомнил. Один – старший детектив-инспектор, другой – детектив-сержант.

Они были совсем не такие, как я ожидал. Старший инспектор был круглолицый, невысокий, полноватый, а сержант, как положено, оказался высоким и худощавым. К тому же довольно элегантным. Оба они вели себя очень культурно, иногда даже слишком. Почти пять минут потратили на всякого рода извинения за беспокойство. Я спросил, надо ли позвать мою жену, а они в ответ, что, мол, если это не причинит никаких неудобств, то да, они были бы рады воспользоваться такой возможностью. Хотят ли они разговаривать с ней наедине или в моем присутствии? А это уж как вы предпочтете. Как насчет бокала хереса? О, это так любезно с вашей стороны, но нам нежелательно пить при исполнении служебных обязанностей. Но не пить же мне одному? Ну тогда, пожалуй, мы придем к вам на помощь, но, пожалуйста, немного, чуть-чуть, на донышке. Вот в таком духе.

В последнее время я зачитывался американскими детективами, которые брал в библиотеке в Торминстере, и потому пребывал в недоумении. Агрессивные грубияны, горластые детективы из американских книжек, вероятно, сочли бы этих людей мягкотелыми кретинами.

Разговор длился полчаса вот в такой милой атмосфере. Френсис присоединилась к нам минут через десять. И этим двоим удалось разговорить нас на все сто.

Вначале детективы направили разговор в сторону Анджелы. Они, кажется, вполне разделяли нашу убежденность, что в любом случае она тут ни при чем. Потом мы плавно перешли к той беседе после ужина. И они соглашались, что, поскольку отравление было признано острым, желудочные боли у Джона тогда не имели значения. Затем заговорили о Глене, как о человеке и докторе. Детективы не переставали восхищаться им в обеих ипостасях. Поговорили и о жизни в деревне. Детективы случайно оказались оба родом из провинции и сожалели, что приходится жить в городе. И так далее, и тому подобное. И только когда они уже поднялись уходить, старший детектив-инспектор в предельно корректной форме взорвал небольшую бомбу прямо у меня под ногами, разрушив мои недалекие предположения об их чудачестве.

– Нам стало известно, что мистер Уотерхаус навещал вас утром в день своей смерти, – произнес он извиняющимся тоном. – Расскажите об этом визите.

Я смотрел на него, не понимая.

– Он был здесь?

– Да. – Детектив перелистнул небольшой красный блокнот. – Мистер Уотерхаус был у вас между одиннадцатью двадцатью и одиннадцатью сорока пятью минутами утра. Он пересек луг, отделяющий его участок от вашего, миновал оранжерею.

– Но… мне ничего об этом не известно, – сказал я. – Вы уверены?

– О да. – Детектив мягко улыбнулся. – В этом нет сомнений.

– Ты в это время работал в саду, – неожиданно вмешалась Френсис. – Он виделся со мной.

Детектив широко улыбнулся:

– Да, мадам, нам известно, что он встречался с вами. Вы принимали его скорее всего в этой комнате. Выпили по бокалу хереса, верно?

– Да. Я просто забыла, что это было в тот день. Но мистер Уотерхаус часто заходил к нам по утрам. Да… это было в последний раз… именно в тот день. Вообще-то он пришел к тебе, Дуглас, поговорить о подготовке фруктовых деревьев к зиме. Против вредителей. Но это был только предлог. На самом деле ему захотелось рассказать мне о своих желудочных болях и выпить бокал хереса.

– В перерывах между строительством, – пояснил я, – он экспериментировал с обработкой фруктовых деревьев. Убеждал меня, что против жучков стандартное орошение не годится. Джон был вообще по натуре экспериментатор. – Я говорил автоматически, одновременно удивляясь, как могла Френсис забыть такой важный факт, что Джон был в нашем доме почти на пороге смерти. С другой стороны, было немыслимо предположить, что она намеренно это скрыла.

– То есть вы с ним в то утро не виделись? – констатировал детектив.

– Нет. Я работал в саду. К сожалению, под дождем.

– Я помню, Джон сказал, что не встретил тебя по пути, – добавила Френсис, – а идти искать в такую погоду не хотелось. Сказал, что поговорит с тобой насчет обработки деревьев в другой раз.

Детектив кивнул:

– Понимаю. Значит, визит мистера Уотерхауса, мадам, был для вас рядовым событием?

– Конечно. Он приходил к нам чуть ли не через день.

– А что мистер Уотерхаус говорил по поводу своего недомогания?

– Ничего особенного. Просто я поняла, что он обеспокоен расстройством желудка. Он еще радовался, что мы его уговорили проконсультироваться с Гленом, сказал, что собирается соблюдать диету.

– Понятно. Ну что ж, мы вам очень признательны, что вы согласились ответить на наши вопросы в такой поздний час. Позвольте откланяться.

Я проводил детективов до двери. Там они задержались.

– Дорогое увлечение было у мистера Уотерхауса, – заметил старший инспектор.

– Вы имеете в виду строительство? – спросил я. – Да, это удовольствие не из дешевых.

– Я тоже люблю это дело, – с улыбкой признался детектив. – В мечтах я построил себе дом под настоящую старину, с потайными чуланами, лестницами и всем остальным.

– Да, – поддержал его я, – это, наверное, интересно.

– А может быть, мистер Уотерхаус тоже думал об этом?

– Вот этого я не знаю, – ответил я, немного удивившись. – А почему вы решили, что он тоже думал о тайниках?

– О, просто так. А вдруг у него была такая же страсть, как и у меня? Может быть, он намеревался хранить там что-то ценное во время отъездов?

– Но он никуда не уезжал.

– Вы имеете в виду надолго, сэр. Но в Торминстер, я полагаю, он отлучался довольно часто.

– Конечно. Мистер Уотерхаус очень любил кино.

– Вот видите. Ну, спокойной ночи, сэр, и еще раз спасибо.

Я вернулся в гостиную и налил себе бокал хереса.

– Кажется, я опять сплоховала, – проговорила жена веселым голосом. – Бедный Джон. Выходит, он тогда приходил в последний раз. А я об этом совершенно забыла. Ты думаешь, они теперь арестуют не Анджелу, а меня?

– Возможно, – ответил я. – Потому что ты в последнее время совсем забыла об осторожности. Но совершенно непонятно, откуда им стало известно, что он был здесь, когда даже я этого не знал.

– Они не такие простаки, какими кажутся, – сказала Френсис. – Ты знаешь, я их немного побаиваюсь.

4

Отдохнуть нам в тот вечер так и не удалось, потому что без четверти десять зазвонил телефон.

Я ответил.

– Привет, Дуглас, – произнес голос в трубке. – Это Алек. Надеюсь, у вас все в порядке?

– Да, – ответил я. – А что случилось?

– Ничего. Просто я хочу у вас сегодня переночевать. Можно?

– Конечно. А где ты?

– В Торминстере. Извини, что так поздно, но это крайне необходимо. Ладно, буду в тебя через полчаса.

Я вернулся в гостиную и произнес виноватым тоном, каким обычно говорит муж, когда кто-то из его родственников приезжает в гости. Жена, конечно, считает само собой разумеющимся, что ее родственники имеют приоритет.

– Звонил Алек из Торминстера. Он хочет у нас переночевать. Я сказал, пусть приезжает.

Френсис встала.

– Но… сейчас поздно.

– Он сказал, что это крайне необходимо.

– Горничная уже легла спать. Ладно, я приготовлю комнату сама. Она не проветрена, но тут уж ничего не поделаешь.

– Думаю, он возражать не станет, – успокоил я жену. – Не понимаю только, зачем ему понадобилось сюда приезжать.

– Надо было спросить, – сказала Френсис и вышла.

Отличный парень Алек Джинс был мой кузен. Он служил в армии в Индии, но три года назад вышел в отставку в звании майора. Без дела сидеть не захотел и устроился на работу в военном министерстве.

Он подъехал к нашему дому ровно через полчаса. Я помог ему поставить машину в гараж, проводил в дом. Алек, как обычно, остановился у входной двери, чтобы наклониться. Он был очень высокий, за два метра.

В гостиной его радостно встретила Френсис. Вообще-то мой кузен ей очень нравился.

– Что занесло тебя в наши места? – спросил я, когда мы устроились с бокалами в креслах.

– Ничего особенного. Так, езжу, прогуливаюсь. Надеюсь, я вас не потревожил?

– Нисколько, – мило проговорила Френсис. – Мне нравится, когда приезжают без всяких церемоний. Это хоть как-то разнообразит здешнюю жизнь.

Алек мне незаметно подмигнул, и я понял, что пока вопросы задавать нельзя.

Все прояснилось, когда Френсис отправилась спать, оставив нас одних.

– Так что все же случилось? – спросил я.

– Пришлось приехать из-за этого Уотерхауса, – ответил он. – Ты ведь его хорошо знал, верно?

– Очень хорошо.

– Я так и думал. Поэтому расскажи о нем как можно подробнее. И это нужно мне не просто так, а по службе.

– По какой службе?

– По разведывательной, вот по какой, – ответил он. – Как только там узнали, что мы родственники, меня послали сюда немедленно.

– А зачем им понадобился Уотерхаус?

– Хм… только между нами. Уотерхаус работал на нас, и есть подозрение, что его из-за этого убрали. Такое маловероятно, но все равно надо проверить. Вот меня за этим и послали.

До меня начало медленно доходить.

– Так ты служишь в военной разведке? И Джон, значит, там же. И чем он занимался? Шпионил?

– Нет, нет, – проворчал Алек. – Никаких дешевых триллеров. Уотерхаус просто помогал нам иногда. Кстати, этим занимаются десятки видных людей. Ты бы удивился, если бы я назвал фамилии. Уотерхаус был нам чертовски полезен, когда работал на Востоке. Но там не было ничего, за что его могли убрать. И все же в его в доме жила немка. Девушка по фамилии Бергман.

– Да. Но какое отношение могло иметь к его смерти это совершенно безобидное дружелюбное существо?

– Вот как? К твоему сведению, это безобидное дружелюбное существо бежало из нашей страны с помощью германских агентов. Им срочно понадобилось забрать ее отсюда.

– Почему?

– Вот это я и хотел бы знать. У тебя есть соображения?

– Никаких. Но Джона отравила не она, я в этом уверен.

– Хм… тогда жена?

– Нет, – ответил я с не меньшей горячностью.

– А кто?

– Наши все просто в замешательстве. Я думаю, что яд он принял сам, случайно. Только не спрашивай как, потому что это невозможно представить.

– В нашей жизни все возможно, – сухо заметил Алек. – А как насчет его девушки из Торминстера?

– Какой девушки?

– Ты что, не знаешь, что у него в Торминстере была девушка? Надо же, какие вы здесь в провинции нелюбопытные. Я думал, что у вас тут о ней все знают. Но девушка эта тоже совершенно безвредная. Так по крайней мере думают в Скотленд-Ярде.

– Это они ее раскопали? Так скоро?

– Да. Толковые ребята эти Вентворт и Даггерс. Кстати, забавно, что этот старикашка адвокат не упомянул об оставленном ей наследстве.

– Джон ей что-то завещал?

– Да, – ответил Алекс. – Он вообще оказался не так прост, твой Джон, как вы все думали.

– Что это значит? – спросил я.

Алек мотнул головой.

– Не имею права говорить. Но не беспокойся, завтра все узнаешь.

– На коронерском суде?

– Именно там. Но никому никаких намеков, Дуглас, понял? – Неожиданно Алек широко улыбнулся. – Завтра вообще будет много сюрпризов. Особенно для коронера.

Глава десятая

Сюрпризы для коронера

Спать я лег в тот вечер поздно. Алек продержал меня с разговорами до двух ночи, и к тому времени, когда мы закончили, он получил полное представление об Уотерхаусе и его доме. А вот я не узнал ничего нового, кроме наличия в Торминстере некой девушки и интересного факта, что Джон работал на военную разведку.

Когда мы на следующее утро заняли свои места в школьном актовом зале, я немного клевал носом. Из дремоты меня вывел голос коронера.

– Мистер Сьюэлл, пожалуйста, пройдите на место свидетеля. У нас есть несколько вопросов, которые вы могли бы прояснить, пока мы ждем известий о результатах анализа лекарства. – Он быстро развернул бумаги. – Вы занимаетесь садоводством, мистер Сьюэлл, не так ли? И конечно, используете разнообразные опрыскиватели для фруктовых деревьев.

– Да.

– В некоторых составах присутствует мышьяк?

– Да, – согласился я.

– В таком случае он есть у вас в запасах?

– Да, но…

– Что?

– Не чистый мышьяк, – пояснил я. – Дело в том, что растворы для опрыскивания я покупаю готовыми. А там, кроме мышьяка, содержатся и другие ингредиенты.

– И что это такое?

– Ну, например, лайм, – ответил я, пытаясь вспомнить, что еще входит в стандартный раствор для опрыскивания с мышьяком. – Сера. И наверное, красная медь в той или иной форме.

– Выходит, эти растворы высокотоксичные?

– Конечно.

– И если, к примеру, ими кто-то отравится, то это будет от мышьяка?

– Наверное.

– Проводил ли мистер Уотерхаус эксперименты с опрыскиванием фруктовых деревьев?

– Проводил. Он говорил мне об этом. Но…

– Что?

– Я не знаю, экспериментировал ли он с растворами, содержащими мышьяк. Я полагал, что у него были обычные дегтярно-масляные дистилляты для зимнего опрыскивания.

– Но возможно, были и с мышьяком?

– Возможно, – допустил я.

– И еще вопрос, мистер Сьюэлл. Когда вы узнали о том, что мистер Уотерхаус умер от отравления мышьяком, вы проверили у себя запасы растворов для опрыскивания, содержащих этот ингредиент?

– Нет.

– Почему?

– Потому что это бесполезно.

– Как так?

– Растворы для опрыскивания хранятся в бочках по пять галлонов[26]. Заканчивая опрыскивание, я имею ясное представление о количестве оставшегося раствора, но там, наверное, очень много смертельных доз.

– То есть вы полагаете, что даже небольшое количество осадка, оставшегося в кажущейся пустой бочке, может содержать смертельную дозу?

– Наверное.

– И куда вы деваете пустые бочки, мистер Сьюэлл?

– Как когда. Иногда обрезаю верх и использую их как емкости, а иногда выбрасываю на свалку.

– И что, без всяких предосторожностей, хотя там содержался мышьяк?

– Да.

Коронер вздохнул, как будто удивляясь, почему при такой беспечности все жители Аннипенни до сих не отправились на тот свет.

Когда я вернулся на свое место, сидевший рядом Алек улыбнулся.

Следом вызвали по очереди двоих местных жителей, которые работали у Джона на стройке, и сразу стало ясно, откуда детективам из Скотленд-Ярда известно о визите Джона к нам в то утро. Они рассказали об этом.

Коронер тут же всполошился и вызвал Френсис для объяснений.

Она подтвердила, что мистер Уотерхаус действительно общался с ней в то утро. Извинилась по поводу забывчивости. Говорила Френсис спокойно и уважительно, и коронер постепенно смягчился. В этот момент только что прибывший человек начал ему что-то шептать. Я автоматически посмотрел на сидевшего неподалеку Гарольда.

Тот встрепенулся.

– Представитель страховой компании. Им, естественно, нужен вердикт, что это было самоубийство. Тогда не надо будет выплачивать страховку. Наверное, подбивает на это коронера.

Алек толкнул меня локтем.

– Кто этот всезнайка?

Я улыбнулся и объяснил.

Алек кивнул:

– Да, я о нем слышал. – Он повернул голову и внимательно посмотрел на Гарольда.

Коронер перестал шептаться и поднял глаза на Френсис.

– Миссис Сьюэлл, насколько нам известно, вы одна из первых, кто видел мистера Уотерхауса перед тем, как он принял смертельную дозу мышьяка. Для присутствующих здесь представителей страховой компании важно определить, не наложил ли он на себя руки. Поэтому расскажите, пожалуйста, в каком мистер Уотерхаус был тогда состоянии.

Френсис задумалась.

– Не знаю. Мне кажется, он вел себя как всегда.

– Мистер Уотерхаус не был подавлен чем-то, угнетен? Не был обеспокоен своим здоровьем?

– Пожалуй, нет. Конечно, Джон не был таким веселым, как обычно, но и подавленным тоже.

– Можно ли сказать, что он был чем-то расстроен?

– Думаю, можно.

– Он ничего не говорил вам о своих… трудностях в семейной жизни?

– Ни слова. Вчера я с удивлением узнала об этом.

– И никто другой вам не намекал?

– Нет.

– Не будет ли большим преувеличением сказать, что вы были близки с миссис Уотерхаус, как никто в Аннипенни?

– Полагаю, что да. Но в других местах у нее тоже были близкие друзья.

– Понятно. А теперь, миссис Сьюэлл, моя обязанность задать еще один вопрос, возможно, неприятный. Вы заметили в то утро что-либо в поведении мистера Уотерхауса, дающее основания предполагать, что он намеревался покончить с собой?

– Ни в малейшей степени, – твердо произнесла Френсис.

Коронер вопросительно посмотрел на представителя страховой компании, и тот поспешно встал.

– Но вы сказали, что он был расстроен.

– Возможно. Но нас всех время от времени что-то расстраивает.

– А тот разговор с женой, когда она рассказала ему о своей связи, разве он на мистера Уотерхауса не подействовал?

Френсис опять задумалась.

– Возможно, подействовал, но я этого не заметила.

Ей позволили уйти.

Затем свидетельствовали полицейские. Ничего интересного. Суперинтендант рассказал, как велось расследование, перечислил различные флакончики и баночки с парфюмерией и лекарствами, которые ему передал Сирил Уотерхаус, взятые из спальни и ванной комнаты Анджелы. Но там никаких следов мышьяка не обнаружено. Не было его и среди покупок мистера Уотерхауса и его жены.

Закончив с полицейскими, коронер посмотрел на часы.

– Ждет, когда химик явится с анализами, – сказал Гарольд.

Коронер продолжил заседание суда чтением показаний Анджелы, данных под присягой.

По стилю и фразеологии было похоже, что все это составил адвокат. Я спросил у Роны, она подтвердила.

Анджела отрицала, что хранила у себя мышьяк. Она его никогда не покупала и не доставала каким-то другим способом. Она также отрицала, что знала о намерении мужа изменить завещание. Ей было известно, что муж с недавнего времени страдает расстройством пищеварения, но она не считала положение серьезным. О бандероли, которая прибыла ему по почте в то фатальное утро, ей ничего не известно. На кремации тела она не настаивала, а всего лишь предложила, поскольку знала, что такова была его воля. Да, она сообщила ему недавно, что желает получить развод, и указала причину. Он воспринял это довольно спокойно, у нее даже создалось впечатление, что муж доволен окончанием их брака, потому что любви между ними давно не было. Но несомненно, они оба надеялись расстаться добрыми друзьями. Мистер Уотерхаус был настолько щедр, что пообещал ей достойное содержание. Ей показалось, что он тоже собирается снова жениться, хотя речь об этом не заходила. В любом случае они все решили полюбовно, и она уверена, что если Джон и был чем-то расстроен, то только не этим разговором.

О его затруднительном финансовом положении ей также ничего не было известно. Вот такое свидетельство, которому предлагалось верить, хотя никаких доказательств не представлено.

Коронер читал его сухо, без комментариев.

А затем вызвал следующего свидетеля. Филипа Странгмана.

Под возбужденный гул присутствующих место свидетеля занял мрачный на вид, смуглый, чернявый молодой человек. Он сердито посмотрел на публику, затем на коронера. Возможно, именно его надутый хмурый вид и привлек невротичку Анджелу.

Коронер тоже одарил его мрачным взглядом.

– Я сразу перейду к сути дела, мистер Странгман. Это верно, что вы и миссис Уотерхаус намеревались вступить в брак в случае, если он будет расторгнут с мистером Уотерхаусом?

– Да, – громко ответил молодой человек. – Она была с ним несчастлива.

Коронер почесал подбородок.

– У вас есть основания так считать?

– Я это знал.

– От миссис Уотерхаус?

– Ей не нужно было ничего говорить. Любой мог увидеть, что ее брак неудачный.

– Но говорила она вам об этом или нет? Отвечайте, сэр, я вас спрашиваю.

– Она не говорила мне ничего определенного, – сердито пробурчал Странгман.

– Но вы обсуждали с ней ее семейную жизнь?

– Возможно.

– И выражали сочувствие?

– Естественно.

– Мистера Уотерхауса тоже обсуждали?

– Я никогда с ним не встречался.

– Вот придурок, – пробормотал Алек.

– Я не спрашиваю, встречались вы с мистером Уотерхаусом или нет, – строго произнес коронер. – Вы считали его виновным в несчастьях жены? Будьте добры, отвечайте на вопрос.

– Конечно, он был виновен, потому что на ней женился. А раз такое случилось, надо было стараться сделать ее счастливой.

– Вы испытывали к нему недоброжелательность по этому поводу?

– Я не знаю, что вы имеете в виду под словом «недоброжелательность».

– Думаю, вы знаете, мистер Странгман, и просто не желаете отвечать. Так да или нет?

– Нет! – резко бросил свидетель.

– Только что было зачитано показание миссис Уотерхаус. Вы с ним согласны в части ваших планов на соединение?

– Полностью.

– Вы с ней уже останавливались в отеле как муж и жена?

– Вам известно, что это так.

– И факт, что она замужем, вас не смущал?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос! – возмутился свидетель. – Это к делу не относится. И нечего мне читать мораль!

– Это уж вы позвольте мне решать, как вести разбирательство! – бросил коронер, покраснев от злости. – Я отмечу в протоколе ваш отказ, думаю, и присяжные сделают соответствующие выводы. А теперь прошу ответить, когда вы размышляли о предстоящей женитьбе, разница в возрасте между вами и миссис Уотерхаус совсем не имела значения?

– Не такая уж у нас большая разница в возрасте, – мрачно отозвался Странгман.

– Разве вы не студент медицинского института?

– Можно быть студентом медицинского института и в вашем возрасте, если захочется. Это ничего не значит.

Коронер с трудом держал себя в руках.

– Сколько вам лет?

– Двадцать восемь.

– В таком случае вы до учебы где-то работали?

– Нет.

– То есть вы все это время учились в медицинском институте и до сих пор не закончили?

– Я не говорил ничего подобного. Вы спросили меня, работал ли я до учебы. Я ответил, что нет. То есть я пробовал работать, но неудачно. Потом получил небольшое наследство и решил вложить его в образование. Вот и вся моя история. – Странгман нагло улыбнулся. По мере того как этот тип вгонял коронера в ярость, сам он становился все спокойнее. Очень мерзкая личность.

– Понимаю. Понимаю. Значит, учитесь на врача? – Коронер замолк и повернулся к полицейскому, который пытался привлечь его внимание, показывая какой-то конверт. – Что это? – Он схватил письмо и бросил на стол перед собой. – Подождет.

– Там написано «Весьма срочно», сэр, – тихо проговорил полицейский.

Коронер махнул рукой и повернулся к свидетелю.

Но ему опять помешали. В зале появился сэр Френсис Харботтл. Суперинтендант Тиммс вскочил и поспешил ему навстречу. И теперь они вместе подошли к столу коронера. После коротких переговоров коронер махнул Странгману уходить, и его место занял химик.

– Сэр Френсис, – мягко произнес коронер. Он снова стал самим собой. – Я понял так, что вы сделали анализ образцов, переданных вам полицией. Они взяты из канализационных труб в доме мистера Уотерхауса и различных предметов. И каковы результаты?

– Анализ образцов, помеченных буквами от А до К, – ответил химик, – не дал ничего неожиданного. В образце, помеченном буквой F, я установил присутствие незначительного количества мышьяка.

– О! – Коронер оживился. То же самое и мы. – Образец, помеченный буквой F. Позвольте, я посмотрю. Он взят из… да, из ванной комнаты, общей для мистера и миссис Уотерхаус. Это так, суперинтендант? Понятно. Так вы, сэр Френсис, сказали, что обнаружено незначительное количество. Что это значит?

– Это значит, – ответил химик, – что его было достаточно, чтобы сделать пробу Марша, не больше. То есть очень мало.

– Хорошо. Но мышьяк все же присутствовал?

– Да.

– Понятно. Погодите, дайте подумать. Присяжные должны понять, что единственное место, где был обнаружен мышьяк, – это ванная комната, которой пользовались только мистер и миссис Уотерхаус. Остальные места, где его искали, я не перечисляю. Сэр Френсис, при обычных обстоятельствах вы ожидали бы обнаружить присутствие мышьяка в какой-нибудь ванне или раковине?

– Нет.

– Его обнаружение вас удивило бы?

– Несомненно.

– Хм… В доме, кажется, есть несколько раковин для умывания. Покажите, пожалуйста, план, суперинтендант. Да-да, я вижу. Раковины есть в обеих спальнях и ванных комнатах. Нам известно, что раковина в ванной комнате использовалась не часто. Особенно во время болезни. Сэр Френсис, предположим, что нечто, содержащее мышьяк, было вылито в раковину при нормальном пользовании. Как долго следы мышьяка могут продержаться в трубе?

– Не очень долго. Это зависит также и от того, насколько труба засорена. Если там был какой-то затор, мышьяк находился бы дольше. Если же труба была чистой, то достаточно было бы открыть кран несколько раз, и никаких следов мышьяка там бы не осталось.

– Я все понял. В данном случае какой-то затор был?

– Да, определенно.

– При этом раковиной пользовались не очень часто?

– Видимо.

– Предполагает ли это, что мышьяк покойный принял, находясь в доме?

– Это, наверное, немного выходит за рамки моей компетенции, но я думаю, он принял яд, находясь в доме.

– Вы нашли в отстое следы каких-то других лекарств?

– Нет.

– Можно ли сделать вывод, что в раковину вылили излишки мышьяка, оставшиеся после приема?

– Пожалуй.

– Хорошо. – Коронер многозначительно посмотрел на присяжных.

Если, как утверждал Гарольд, власти желали вынести вердикт против Анджелы, то свидетельство химика им определенно помогло.

– А теперь, – объявил коронер, – давайте рассмотрим результаты анализа лекарства, находящегося во флакончике.

По залу пронеся слабый ропот. Мое сердце забилось сильнее, но я напустил на себя безразличный вид.

– Итак, мы вас слушаем, сэр Френсис. Что вам удалось обнаружить?

– Я установил в переданном мне образце лекарства присутствие бикарбоната кальция, оксикарбоната висмута, окиси магнезии и очень слабое количество морфия.

После слов химика в зале установилась гробовая тишина.

– И что… никакого мышьяка? – спросил коронер.

– Никакого.

Мне показалось, что многие в зале облегченно вздохнули.

– Нет даже мельчайших следов мышьяка? – настаивал коронер.

– Да, – твердо произнес сэр Френсис. – Присутствие мышьяка вообще в образце не обнаружено.

– То есть ничего, кроме ингредиентов, какие указал доктор? – не унимался коронер.

– Именно так.

– Слава Богу, – пробормотала Френсис.

– Не понимаю, что еще они рассчитывали там найти? – проговорил Глен. Думаю, он был в этот момент самым спокойным в зале.

Я заметил, что Рона с улыбкой переглянулась с братом.

Сбитый с толку коронер не сразу смог установить тишину в зале. Было ясно, что власти очень надеялись найти в лекарстве мышьяк и теперь не знали, что делать.

Пошептавшись с окружением, коронер вдруг вспомнил о присутствии химика.

– О… благодарю вас, сэр Френсис. Не смею больше задерживать.

И тут я с удивлением увидел, что Алек сорвался со своего места, быстро подошел к суперинтенданту Тиммсу и что-то ему настоятельно сказал. Тот его выслушал и заговорил с коронером. Алек тем временем вернулся на место рядом со мной.

– Что происходит? – спросил я, и он успокоил меня, многозначительно кивнув в сторону коронера.

А тот после разговора с суперинтендантом наконец распечатал лежащее перед ним письмо и углубился в чтение. Затем долго смотрел на него, застыв в изумлении. Затем откашлялся и обратился к присяжным:

– Джентльмены, я только что получил удивительное послание. Поистине голос с того света. Письмо адресовано мне как председателю данного суда, и я заверяю вас, что оно написано рукой самого мистера Джона Уотерхауса. Позвольте прочесть.

Глава одиннадцатая

Тайники и другие секреты

1

– Это письмо, – растерянно продолжил коронер, – отправлено вчера вечером из Лондона. Не знаю, как это понимать. Вот его содержание.

Адресовано коронеру.

Зал суда, Аннипенни, Дорсет.

Сэр, тот факт, что это письмо вами получено, свидетельствует о том, что предпринято расследование. По поводу моей смерти. Цель письма – исключить возможные недоразумения.

Доктор Брум считал, что у меня эпидемическая диарея. Но на самом деле я страдал от отравления мышьяком. Конечно, можно было поставить доктора Брума в известность, но я, внимательно обдумав ситуацию, решил этого не делать. Он бы в любом случае помочь мне не смог. Я сам принял необходимые меры и надеюсь, что не умру. Но если вы это письмо получили, значит, я ошибся.

Но ошибся я прежде всего в том, что принял этот мышьяк. В последнее время мне приходилось много экспериментировать со средствами для уничтожения вредителей фруктовых деревьев. Эти средства наряду с другими компонентами содержат мышьяк. При этом я опрыскивал не только деревья, но и отдельных вредителей у себя на письменном столе. Я держал химикаты в бутылочках и баночках в потайном шкафу, который устроил в своей библиотеке, когда проводил там ремонт. Обычно, закончив пользоваться химикатами, я возвращал их в этот шкаф, но однажды (это было недавно, не помню когда), к моему большому сожалению, я принес небольшой флакончик с раствором мышьяка наверх в спальню, когда поднялся вымыть руки. Не знаю, сам ли я по рассеянности поставил этот флакончик в шкаф в спальне или, может быть, оставил рядом с раковиной, и его поставила туда горничная, но в любом случае он там оказался.

Вчера утром у меня трижды схватывало в кишечнике, и я выпил большую дозу лекарства из флакончика, который прислал доктор Брум, надеясь, что это поможет. А мне, наоборот, стало хуже. И тут я вспомнил, что у меня есть травяная настойка, которую в Индии подарил один знахарь. Тогда у меня тоже было сильное расстройство кишечника, и настойка очень помогла. Я решил попробовать снова. К сожалению, у меня в ванной комнате слабое освещение, а шкаф с лекарствами находится как раз в темном углу. Я хорошо помнил, что тот флакончик с настойкой был темно-коричневый, и, увидев его в шкафу, взял. А тут меня снова схватило, и я, не рассмотрев как следует флакончик, принял оттуда дозу. Настойка на вкус оказалась горькой, совсем не такой, как я помнил, и, решив, что она испортилась, я вылил остаток в раковину. С желудком у меня затем становилось все хуже, но только сегодня я осознал случившееся. Посмотрев в потайном шкафу в библиотеке, я не обнаружил там флакончика с мышьяком и все понял. А та настойка так и стоит в шкафу в спальне, и ничего она не испортилась. Пустой флакончик из ванной комнаты я поставил в потайной шкаф для полицейских. Пусть проверят. Он не сполоснут, и там несомненно остались следы мышьяка, который я по ошибке выпил.

О случившемся я решил никому не говорить. Причины простые. Если не умру, то зачем поднимать панику? А если умру, то доктор Брум, несомненно, даст заключение, что смерть наступила от эпидемической диареи, и никаких вопросов не возникнет. А если бы стало известно о мышьяке, то компания, где я застраховал жизнь, наверное, начала бы проверять, не самоубийство ли это.

И в самом деле я застраховался на очень большую сумму при том, что мои финансы находились в плачевном состоянии. Тот факт, что я вел переговоры о работе в Индокитае (очень выгодное предложение, которое бы существенно поправило мои денежные дела), никому не известен. Я это скрывал по своей обычной привычке – боялся сглазить, а вдруг все в самый последний момент сорвется. Так что у страховой компании были основания полагать, что я мог, застраховавшись на крупную сумму, наложить на себя руки. Тем более что дальше я выплачивать страховые взносы не мог.

Надеюсь, это письмо все объясняет.

Сэр, я премного вам благодарен за то, что вы прочли мое письмо присяжным, если таковые имеются. Или на открытом суде.

С искренним уважением, Джон Уотерхаус.

Надо ли говорить, какой эффект произвело письмо на всех нас, не говоря уже о присяжных. О себе скажу только, что я испытывал огромное облегчение, смешанное со странным разочарованием, в котором стыдно признаваться. Но тем не менее это было. Более того, мне кажется, что разочарование испытывал почти каждый в этом зале. А некоторым вообще казалось, что их обманули.

Коронер, думаю, не отличался от остальных.

– Как было сказано, – произнес он растерянным тоном, – письмо отправлено из Лондона вчера. Как такое могло случиться, пока не ясно. Можно предположить, что покойный передал письмо другу с просьбой отправить, если возникнут определенные обстоятельства. Хотелось бы надеяться, что отправивший письмо осознает свою ответственность и явится на этот суд для дачи свидетельских показаний. Это его святая обязанность. Тем временем… – Коронер замолк, чтобы посовещаться с окружением. – Тем временем полиция проведет определенное расследование. В письме есть постскриптум, который я не счел необходимым зачитывать, касающийся указаний, где именно находится этот потайной шкаф. В полиции также проверят письмо на отпечатки пальцев. Мне едва ли нужно вам напоминать, что мы здесь ничего не принимаем на веру. Поэтому суд откладывается до… в общем, на неделю. Прошу прибыть всех свидетелей точно в назначенное время.

Люди повалили на выход. Такой поворот сюжета никого не оставил равнодушным. Каждый спешил поделиться впечатлениями, и потому стоял невообразимый гул. Репортеры проталкивались сквозь толпу, торопясь к телефонам. Люди снаружи с нетерпением забрасывали вопросами счастливчиков, присутствовавших на суде.

– Разумеется, ты обедаешь с нами, – сказал я Алеку, когда мы наконец пробились к двери.

Алек улыбнулся.

– Сегодня я без обеда. – Он помолчал. – И ты тоже, если пожелаешь посетить дом Уотерхауса и посмотреть на этот потайной шкаф.

– Как, без полиции? – удивился я.

– Почему же? – Алек снова улыбнулся. – Блюстители закона из Скотленд-Ярда нас уже там ждут. А также многоуважаемый архитектор, которого я пригласил.

Я посмотрел на него.

– Ты, кажется, знал заранее, что содержится в письме Джона.

Алек осторожно глянул на спину Френсис, убедившись, что она отошла достаточно далеко.

– Естественно. Ведь это же я его отправил.

2

Дома мы с Френсис порадовались, что лекарство во флакончике оказалось просто лекарством, а затем Алек прервал нашу идиллию.

– Мне жаль пропускать обед, – произнес он озабоченным тоном, – но тут есть одно дело, немного сложноватое, поэтому я забираю Дугласа, чтобы помог. Ты не возражаешь?

К счастью, моя жена не из таких, чтобы задавать ненужные вопросы. Она сама любила иногда скрытничать и не мешала другим.

По пути к дому Уотерхаусов, а это недалеко, мне удалось кое-что вытянуть из Алека.

Письмо, адресованное коронеру, Джон Уотерхаус направил шефу отдела разведки, где работал Алек. Оно было вложено в другой конверт и отправлено из Торминстера. Шеф, зная, что у Алека тут есть родственник, послал его с миссией.

Письмо было подлинное, тут нет сомнений, но шеф запаниковал. Его смущала эта Митци Бергман. Она наверняка рылась в его бумагах, хотя прямых доказательств нет. А потом вообще сбежала.

Алеку было поручено убедиться, чтобы нигде не возникло ни единого намека на связь Уотерхауса с разведкой.

– Я вчера в Торминстере виделся с ребятами из Скотленд-Ярда, – заключил Алек. – С ними нет проблем. Рассказал им, что Уотерхаус написал коронеру, кое-что объяснил. Все было специально подстроено, чтобы письмо прибыло в конце, когда коронер и присяжные выслушали всех свидетелей. А теперь осталось убедиться, что в том флакончике действительно был мышьяк, которым он отравился. Так что компания в доме уже собралась.

Нас встретили двое знакомых мне полицейских из Торминстера и два давешних сотрудника Скотленд-Ярда, такие же мягкие и добродушные. И архитектор.

Впрочем, чтобы найти потайной шкаф, его помощь не понадобилась. Поскольку Джон в письме дал четкие указания.

В шкафу находилось множество разноцветных флакончиков, маленьких и побольше. Но как найти нужный? При виде этого изобилия старший детектив-инспектор присвистнул. Похоже, этот джентльмен собрал достаточно ядов, чтобы отравить половину графства. Затем при внимательном изучении оказалось, что большинство сосудов содержали совершенно безвредные вещества.

И тут я догадался.

– Ты знаешь, – сказал я Алеку, – это все лекарства Анджелы. Думаю, Джон тайком забирал их и ставил сюда, чтобы жена зря себя не травила. Она страдала жестокой ипохондрией и была готова принимать любые лекарства, не важно, нужны они были ей или нет.

– Да, да, – согласился Алек. – Думаешь, он для этого построил этот потайной шкаф?

(Могу добавить, что потом я получил у Анджелы подтверждение. Она сказала, что часто теряла флакончики с лекарствами и не могла представить, куда они подевались.)

Мы бы, наверное, провозились с ними еще долго, но появился сэр Френсис Харботтл, и дело пошло быстрее.

Всего пять минут ему понадобилось, чтобы, принюхиваясь, отобрать нужный сосуд.

– Мышьяк был вот здесь, – объявил он. – Тут еще осталось немного на дне. И осадок весьма характерный. Я, конечно, сделаю анализ, но уже сейчас могу сказать вам, джентльмены, с полной уверенностью, что в этом сосуде находился крепкий раствор мышьяка. – Он поднес флакончик к свету и внимательно всмотрелся. – Да, совершенно определенно – мышьяк.

Мы переглянулись.

– Ну что ж, – произнес суперинтендант Тиммс, – тогда нам, наверное, здесь больше нечего делать.

Ему никто не возразил.

И тут архитектор, который все это время внимательно исследовал стены, позвал нас из другого конца комнаты.

– Кажется, я нашел еще один потайной шкаф.

Мы поспешили к нему.

Он стоял у выступающей части камина, которая как бы создавала по обе стороны неглубокий альков. Он постучал примерно в футе над каминной полкой.

– Здесь проходит дымоход. А вот тут пустота. – Архитектор похимичил с орнаментом, окаймляющим панели, и неожиданно одна развернулась, открыв шкаф примерно девять дюймов в глубину, а вверх до потолка. На полках лежали пачки, аккуратно перевязанные белыми ленточками.

– Письма, – с удовлетворением отметил суперинтендант и взял одну.

Алек моментально у него ее выхватил.

– С вашего позволения, джентльмены, этими бумагами займусь я. Это в моей компетенции. Обещаю, что все, представляющее для вас интерес, будет незамедлительно передано.

Суперинтендант нахмурился, но возражать не стал. Сотрудники Скотленд-Ярда серьезно закивали.

Алек небрежно уронил пачку с письмами себе в карман и закрыл дверь шкафа.

– Я его сейчас опечатаю. И эта комната должна быть заперта. Полагаю также, что весь дом должен быть тщательно осмотрен.

Затем Алек кивнул мне.

Мы распрощались и вышли.

– Ты ожидал, что будет еще шкаф, – сказал я, как только мы отошли чуть подальше, – и потому пригласил архитектора?

– Что-то вроде этого, – согласился он.

– А разве эти письма интересны твоему отделу? Они же от женщин.

Он глянул на меня.

– Надо же, какой ты глазастый, Дуглас.

– Но это видно невооруженным глазом. Никогда бы не подумал, что Джон… Ты знал, что он такой?

– Мы знаем о своих сотрудниках все, – ответил Алек. – Но что касается работы, тут он был на высоте. А это главное.

– И как ты собираешься поступить с этими письмами?

– Лучше всего их сжечь. Зачем ненужные скандалы?

– Ты прав, Алек, и я тебе благодарен.

– За что?

– За то, что ты отдашь мне эту пачку, что у тебя кармане.

– Почему?

– Потому что я узнал почерк. Забавно, что суперинтендант случайно выбрал именно эту.

– Я не понял, – проговорил Алек.

– Нет, ты понял, – возразил я. – Думаю, их надо отдать обратно Френсис. Она обрадуется.

Алек молча протянул мне письма.

3

Он вдруг заторопился и вскоре уехал. Скорее всего ему не хотелось становиться свидетелем семейного скандала, хотя между мной и Френсис этого быть просто не могло. В общем, мы пообедали, и я отдал ей письма.

– Их нашли вместе с другими в потайном шкафу в библиотеке Джона. Письма никто не смотрел, и я тоже.

Она развязала ленточку. Затем улыбнулась:

– Забавно, что он их хранил. Зачем?

– Письма всегда хранят как память, – сказал я.

Она быстро подняла глаза.

– Дуглас… ты же не думаешь, что с этим связано что-то плохое?

– Нет.

– Это всего лишь дружеская переписка. – Она начала перебирать письма. – Вот то, что я ему послала из Кирби-Мурсайд. А это из Венеции. Вот еще одно. Помню, как я писала его в кафе в Швейцарии. И наш милый старый идиот их все сохранил. Ты знаешь, мне всегда его было жалко.

– Жалко?

– Конечно. С такой женой как не пожалеть. Но я знала, что у Джона есть другие женщины.

– Ты знала?

– Да. Он мне рассказывал, даже советовался. Спрашивал, не поступает ли он скверно по отношению к Анджеле. Я отвечала, что нет. Если она не может и не хочет быть ему нормальной женой, то это ее вина. Бедный Джон! Он переживал, понимаешь? Я его утешала. Так что, мой дорогой, – добавила жена, протягивая мне письма, – можешь их прочитать.

– Не буду, – ответил я. – Я тебе полностью доверяю.

Больше мы к этому вопросу не возвращались.

4

В самом деле, что мы знаем о наших друзьях? Думаем, что много, почти все, а на самом деле ничего. Не во всех случаях, конечно, но часто. Как, например, с Джоном Уотерхаусом.

После его смерти я узнал о нем такое, чего никак не мог догадаться при жизни. Как можно было вообразить, что этот грубовато-добродушный, милый человек – сотрудник военной разведки, бабник, который имел в Торминстере содержанку? А если бы представилась возможность покопаться в его прошлом, то какие потрясающие эпизоды мне бы открылись?

Эта девушка в Торминстере не выходила у меня из головы. Видит Бог, я не пуританин и не моралист, не в этом вовсе было дело. Просто я не мог представить Джона с девушкой, тем более с платной. Что она собой представляет? И было ли между ними что-то похожее на любовь? Давала ли она ему то, чего он никогда не мог бы дождаться от Анджелы? Все эти вопросы терзали меня, не давали успокоиться. К тому же я любил Джона.

Перед отъездом Алек назвал мне имя и фамилию этой девушки и ее адрес, и в следующий свой приезд в Торминстер, два дня спустя, я к ней зашел.

Вы спросите меня, зачем я это сделал? Отвечу: не знаю. Наверное, просто захотелось посмотреть, и все. Хотя я по природе не любопытен.

Торминстер – городок старый, но в нем уже появились несколько кварталов высотных многоквартирных домов из красного кирпича. В одном из таких и жила мисс Лили Апкотт. Я позвонил в дверь, отметив дорогой медный почтовый ящик и соответствующую ему по стилю дверную ручку.

Она открыла почти сразу.

– Мисс Апкотт? – спросил я.

– Да, – весело отозвалась она. – Вы ко мне? Входите.

Я последовал за ней в небольшую гостиную, перегруженную мебелью, но несомненно уютную. Мы сели, и теперь можно было как следует рассмотреть хозяйку.

Высокая, крупная, красиво сложенная женщина, что называется, в теле. Широкое скуластое лицо. Все это намекало на простое происхождение и добрый характер. Она оказалась старше, чем я ожидал. На вид лет тридцать.

– Так что? – спросила Лили с легкой улыбкой. – Вы по делу или просто так?

Сразу оговорюсь: в ее улыбке и вообще в поведении не было и намека на приглашение – ну, вы понимаете, что я имею в виду, – только искреннее дружелюбие и ничего больше.

– Не по делу, но и не совсем просто так, – ответил я. – Понимаете, я был близким другом Джона. Вот решил зайти к вам, убедиться, что у вас все в порядке.

Лили просияла:

– Как это мило с вашей стороны! Значит, Джон вам обо мне рассказал? Значит, доверял. Ну тогда и я тоже буду. – Она симпатично улыбнулась.

Обманывать, конечно, нехорошо, но разубеждать ее я не стал.

– Конечно, вы можете мне полностью доверять.

Она откинулась на спинку кресла, вытянув свое великолепное тело. И пяти минут не прошло, как мы стали старыми друзьями. Именно старыми, вот что характерно. Теперь я понимал, чем она привлекла Джона.

– Расскажите, как идет расследование, – попросила Лили. – Я просто измучилась без новостей. Кому же понадобилось его отравить? Это такая печаль то, что с ним случилось. Он мне был по-своему дорог.

«Это означает, – подумал я, – что ты его не любила. И он, наверное, тебя тоже. И слава Богу, что вы обошлись без любви, этого проклятия человечества, которое всегда стремится к недостижимому идеалу». Но это не исключало спокойной привязанности и уважительного отношения друг к другу.

Я рассказал ей то, что счел нужным.

– А ко мне приходили полицейские, – призналась она. – Но я не стала им ничего рассказывать. Даже то, что была служанкой в его доме. Пусть докапываются сами, если хотят.

– Надо же, я этого не знал.

– Разве Джон вам не рассказывал? Так ведь именно там мы и познакомились. Я его сильно жалела. Никчемная жена, все время притворяющаяся больной. Да эта женщина была здоровее меня. Я ее видела насквозь. Поэтому она меня и уволила. Не нравится, видно, когда тебя видят насквозь. Если бы она его отравила, я бы не удивилась. Честное слово.

– Нет, она тут ни при чем, – сказал я. – А Джон вас часто навещал?

– Всегда заходил, когда бывал в Торминстере. Обычно по четвергам, но и в любой другой удобный день тоже. Он знал, что во второй половине дня я всегда дома.

– Почему именно по четвергам?

– Так по этим дням я пеку эклеры, – с гордостью объявила Лили. – Каждый четверг утром, как часы. А Джон их так любил. Так что я пекла специально для него. Каждую неделю он забирал с собой коробку, а если в какой четверг не приезжал, так я посылала ему по почте. Без моих эклеров он не оставался. Джон вообще любил сладкое. И конечно, мои эклеры были отличные, ничего не скажешь. А теперь вот больше сердце не лежит печь, такое расстройство. Но у меня сколько-то еще осталось. Попробуйте. – Она встала, вытерла глаза, затем принесла из кухни жестяную коробку. Раскрыла.

Я попробовал. Действительно вкусно. Вот, значит, как – Джон любил эклеры, был сластеной, а никто из нас даже не догадывался.

Пока я лакомился пирожным, в дверь позвонили. Лили вскочила, бросилась в прихожую, оставив дверь гостиной полуоткрытой. Можно представить, какая это была хорошая горничная.

С того места, где я сидел, можно было разглядеть вошедшего. Невысокий, довольно щуплый молодой человек. Разговор у них сразу начался с препирательства. Молодой человек хотел войти, а Лили его не пускала. Она разговаривала с ним твердо, но без злости. По его угрюмому выражению было видно, что к такому обращению он был привычен и знал, что настаивать бесполезно. Наконец дверь за ним закрылась, и Лили вернулась ко мне.

– Это Берт. Мы теперь решили пожениться. Раньше нельзя было из-за Джона. Я ему была нужнее, чем Берту. Он молодой, может и подождать. Так я ему говорила много раз, когда он требовал порвать с Джоном.

– Джон знал о Берте? – спросил я.

– Конечно, нет. Еще чего. Зачем портить хорошие отношения? А Джон был такой щедрый. Хотел на мне жениться, так что была надежда. Зачем же ему было знать о Берте, хотя у меня с ним ничего не было, вы не подумайте. Я Джона уважала. А вот теперь наследство пригодилось. Джон говорил, чтобы, если с ним что-то случится, я выходила замуж. Поэтому сейчас и собираюсь.

– Вы знали о завещании?

– Да. Я же говорю, он был щедрым и пожелал обеспечить меня после своей смерти. Ой, какое несчастье… я до сих пор не могу поверить. И так по нему скучаю.

– Но у вас остался Берт.

– Это другое. Нет, Берт приятный парень. Молодой. К тому же хороший работник. Он в помощниках у Лордера. Вы его знаете? Владеет большой аптекой на Главной улице. Так что Берт неплохо пристроен. И у него есть амбиции, значит, внизу не засидится. Сегодня у него свободный день, вот он и пришел, чтобы повести меня в кино.

– Не надо было его отправлять из-за меня. Тем более что я скоро ухожу.

– Не раньше, чем выпьете чашку чаю! – воскликнула Лили, снова вскакивая. – Кроме того, я еще не все рассказала о Джоне. Бедный, как мне его жаль. Перед тем как ему стало плохо, мы не виделись целую неделю. Представляете? – Она посмотрела на меня. – Посидите, пожалуйста, почитайте газету, а я быстро заварю чай.

Я посидел.

А когда наконец ушел час спустя, то вынес впечатление о необыкновенно искренней, доброй душе. Джон выбрал весьма мудро.

Да и Берт тоже, кажется, не оплошал.

Глава двенадцатая

Я делаю открытие

Коронерский суд завершился вердиктом: «Смерть наступила в результате несчастного случая». Газетная шумиха разом закончилась, и вообще все затихло.

Алек поработал на славу. Коронер с невинной миной произнес заключительную речь, в которой говорилось, что факты, указанные в письме мистера Уотерхауса, полностью подтвердились. Обнаруженный в потайном шкафу коричневый флакончик действительно содержал крепкий раствор мышьяка, и там также нашли отпечатки пальцев мистера Уотерхауса, и только его.

Полиция было удовлетворена, коронер удовлетворен, и все остальные тоже. Смерть наступила в результате несчастного случая.

Ну, насчет того, что все остались довольны, это, конечно, не так. Не все. Например, назвать удовлетворенными представителей страховой компании не повернется язык. Или Сирил Уотерхаус. Но что они могли поделать? С фактами не поспоришь. Он уехал вместе с сыном, так и оставшись при своем мнении, что Анджела отравительница, которая ловко ушла от ответственности.

По поводу письма брата он не сомневался, что тот написал его, чтобы прикрыть жену, когда узнал, что она его отравила. По словам Гарольда, этой версии придерживались и в кругах лондонских криминалистов-любителей, но мало ли кто что думает. Большинство поверили письму и успокоились.

Только не я. Но об этом чуть позднее.

У нас в деревне люди посудачили с неделю или больше и перестали. История с отравлением Джона Уотерхауса постепенно отошла в прошлое. Анджела, в точности как предсказывал Глен, чудесным образом исцелилась, поднялась с постели и тихонько уехала на юг Франции. Все думали, что со своим чернявым возлюбленным, но потом оказалось, что он остался в Лондоне готовиться к выпускным экзаменам.

В нашем маленьком кругу говорить о смерти Джона стало вроде как неприличным, и даже Гарольд этого придерживался. Но однажды ближе к вечеру, когда мы сидели с Гленом, – Френсис с Роной поехали в Торминстер посмотреть кино, – я рискнул снова поднять этот вопрос. Потому что посоветоваться больше было не с кем.

Раскурив трубки, мы долго молчали, а потом я вдруг спросил:

– Глен, ты веришь, что в письме Джона все правда?

Он ответил не сразу.

– Да, верю. А почему нет? Конечно, странно все это. Я бы никогда не подумал, что он способен проявить такую чудовищную небрежность, но с другой стороны, Джон, оказывается, вообще не был таким, каким я его себе представлял.

– Да, – согласился я. – Но в каком смысле?

– А во всех, каких хочешь. Все его качества, какие мы ему приписывали, оказались полной противоположностью.

– Но все равно он был славный малый. Разве ты не согласен?

– О да. – Глен кивнул. – Но только для нас.

– Для нас?

– Ага. Потому что мы никогда не становились ему поперек дороги. Сомневаюсь, оказался бы он таким славным малым, если бы кто-то попробовал это сделать.

– Но он всегда говорил, что презирает жестокость.

Глен кивнул:

– Вот именно. И мы ему верили. Джону нравилось отрицать в себе некоторые качества. Но, я думаю, большей частью мы ошибались.

– Джон, наверное, сам верил, что это правда.

– Может быть. Не многим из нас нравится выворачивать перед кем-то душу, пусть даже друзьями. Кроме психических эксгибиционистов.

Не зная, что сказать, я буркнул:

– Хорошо, что это не было убийство.

Глен хмыкнул.

Воцарившееся после этого долгое молчание пришлось опять нарушить мне:

– Насчет Анджелы ты был прав. Она выздоровела. Представляю, как досталось Роне. Ведь она провела с ней целых две недели.

Глен улыбнулся:

– Конечно.

– Удивительное дело, – продолжил я, – как мерзко вела себя эта горничная Притчард. И на суде тоже. А тут представляешь, я сегодня утром ее встретил. Иду, значит, по центру нашей деревни и вижу прилично одетую девушку, вроде знакомую. А она вдруг улыбается и говорит: «Доброе утро». Ну я тоже здороваюсь, останавливаюсь, спрашиваю, как дела. Она в ответ осведомляется, как поживает миссис Сьюэлл. Затем рассказывает, что нашла хорошее место в Торминстере, в понедельник начинает работу, вот приехала забрать вещи. И только тогда я узнал Притчард.

Она вдруг говорит:

– Сэр, может быть, вы мне посоветуете, а то я просто не знаю, как поступить.

Ну я, конечно, кивнул, а что оставалось делать?

А она:

– Это насчет сидра, сэр. Вы помните, я сказала на суде у коронера, что принесла мистеру Уотерхаусу бокал с сидром в библиотеку примерно в половине первого. Так вот, я потом вспомнила, что это было не в половине, а в начале первого, потому что, когда я наливала сидр, миссис Уотерхаус уже на кухне не было. Она была там раньше, когда пекла лимонный бисквит. А потом пришел пекарь, он заходит каждый день примерно в двенадцать, и Мария спросила меня, сколько булок хлеба…

– Так в чем вы хотите совета? – спросил я.

– Как вы думаете, сэр, должна ли я пойти в полицию и сказать о том, что тогда ошиблась насчет времени, когда принесла мистеру Уотерхаусу сидр? Вы думаете, это важно, сэр?

– Совершенно не важно, – заверил я ее. Мне этот разговор надоел, к тому же я торопился. – Дело закончено, вердикт вынесен.

– О, спасибо, сэр. Тогда я не буду об этом беспокоиться. Выброшу из головы.

Я посмотрел на Глена.

– Вот такая история. Представляешь, я на нее злился, и вот пожалуйста, она просит совета и затем рассыпается в благодарностях.

Глен улыбнулся:

– Но это было на руку Анджеле, что горничная перепутала время.

– Почему?

– Ты только что сказал о том, как трудно было Роне с Анджелой. Да, было трудно. Сколько усилий потребовалось отговорить ее признаться в полиции, что она отравила мужа с помощью того самого бокала с сидром.

– Как так?

– Только это между нами, – предупредил Глен, по-прежнему улыбаясь. – Дело в том, что с этим бокалом получилась неразбериха. В действительности это был бокал Анджелы. Она пьет сидр каждое утро, потому что кто-то ей однажды сказал, что сидр хорошо очищает почки. Джон обычно выпивал бокал где-то в одиннадцать и чаще всего нес два, второй для Анджелы. В это утро все было как обычно, причем еще до того, как он отправился к вам. Анджеле почему-то пить сидр тогда не хотелось, и она ходила с бокалом довольно долго. Он был при ней в гостиной, когда она писала письмо, и на кухне, где пекла свой знаменитый лимонный бисквит (как я понимаю, единственное блюдо, которое была способна приготовить своими нежными ручками, Бог знает, как ей это удавалось), и Рона говорила, что бокал был при ней в кладовой, куда поставили этот лимонный бисквит на полку. А потом Анджела оставила там бокал на столе и ушла. Совсем о нем забыла.

Затем является горничная Притчард, требуя у Марии бокал сидра для хозяина. Бочка с сидром находится в кладовой, но горничной не позволено туда входить, это дело кухарки. Она приносила оттуда сидр, когда он нужен. И естественно, поскольку эта стерва была к тому же и ленива, то, увидев бокал сидра на столе, она отдала его горничной. Джон, конечно, понятия не имел, что пьет сидр, который час назад принес жене. Вот, собственно, и все, если не считать, что тогда вкус сидра ему не понравился.

– Но в чем собиралась признаваться Анджела? – в недоумении спросил я.

– А тут понимаешь, какое дело. Анджела растворила в сидре какую-то свою таблетку, решив, видимо, одним ударом убить двух зайцев – с помощью сидра очистить почки, а таблетка должна была принести еще какую-то важную пользу ее совершенно здоровому организму. Когда Джону стало плохо, она решила, что это от ее сидра, вернее, таблетки, поскольку к тому времени уже знала, что он его выпил. Перед обедом она пошла взять в кладовую свой бокал и узнала, что его отдали хозяину. И тогда эта дура решила, что Джон умер от ее таблетки. Понимаешь? В панике она остальные таблетки выбросила в унитаз. А потом мучилась угрызениями совести.

– Ты знаешь, что это были за таблетки? – спросил я.

– Приблизительно. Их для нее изготовил дружок Странгман. От нервов. Что-то совершенно безвредное. Алоэ и, наверное, валериана. Нет, ты представь, что за невротичка. Ей нужно все время быть на виду. Умирая, Джон был в центре внимания. А подозрение, что его убили, это внимание усилило многократно. Единственный путь для Анджелы повернуть внимание на себя – было признаться на суде в убийстве. С одной стороны, одна мысль об этом заставляла ее содрогаться от страха, но подсознание побуждало сесть на скамью подсудимых.

– В таком случае это счастье, что Роне удалось ее отговорить, – сказал я. – Полицейские, особенно наши местные, не стали бы копаться в ее психологических комплексах.

Несколько минут мы потягивали пиво, молча размышляя о странностях человеческой психики. Затем я спросил:

– А Джон действительно знал, что Анджела совершенно здорова? Для меня это было полным сюрпризом.

– Не знаю, – ответил Глен. – Возможно, что он верил в ее болезни. Человек поддается внушению, а она была первоклассной симулянткой. С другой стороны, его потайной шкаф, заполненный готовыми микстурами и таблетками, которые он тайком забирал у Анджелы… Джон не хотел, чтобы она накачивалась лекарствами. Значит, считал, что они ей не нужны. Думаю, – добавил Глен с усмешкой, – он пытался изготовить для нее плацебо. Таблетки, например, из мела, и заменить ими настоящие. Скорее всего для этой цели он не так давно позаимствовал у меня старую машинку для изготовления таблеток. Сказал, что у него есть какой-то восточный препарат, очень горький, который вроде бы отвращает от курения. А в таблетках будет не так противно. Я как раз в это время настоятельно советовал ему бросить курить. Потом я намекнул ему, что таблетки из мела можно купить в любой большой аптеке, и он ухватился за это. Потому что вскоре вернул машинку, сказал, что она неисправна, какая-то важная деталь в ней сломалась. И правда, я ведь не пользовался ею много лет.

– Но мне все равно непонятно, – сказал я, – почему Анджела вообразила, что ее совершенно безвредные таблетки, если их растворить в сидре, превратятся в мышьяк?

Глен коротко рассмеялся.

– Эгоцентрики, дружище. Они могут вообразить все, что захотят, и убедить себя, что это правда. Несуразности Анджелу не тревожили. Подсознательно она хотела накормить Джона мышьяком, значит, алоэ и валериана, помещенные в сидр, должны были генерировать мышьяк.

– А почему это невозможно? – спросил я. – Что такое мышьяк? Из чего его получают?

– Мышьяк – это металл, – ответил Глен.

– Я это знаю. Но металлы каким-то образом откуда-то извлекают. Разве нельзя в домашних условиях сделать мышьяк? Я слышал, он содержится даже в обоях, кухонной утвари, даже в пивных бочках. Конечно, в мизерных количествах. Как это происходит?

– Чего ты ко мне пристал? – проворчал Глен. – Я не химик. Если хочешь узнать, посмотри здесь и дай мне спокойно почитать газету. – Он взял с дивана несколько книг и бросил мне на колени. Это были те самые, какие я уже видел. Наверное, лежали на диване с тех пор.

Я полистал книги, но там ничего о получении мышьяка не говорилось. Они все были медицинские. Там обсуждались вопросы отравления мышьяком, симптомы и лечение, а это все было мне уже известно.

Отодвинув книги в сторону, я посмотрел на Глена, развалившегося в кресле. Вдруг почему-то вспомнил идиотские слухи, что он как будто имел какие-то виды на Анджелу. Думаю, он ее скорее недолюбливал, возможно, немного жалел.

Потом я принялся размышлять о жидкостях для опрыскивания деревьев, с которыми работал Джон. Мне всегда казалось, что это только дистилляты, содержащие смолу. И он ни разу не упоминал мышьяк, хотя мы часто это обсуждали. Странно.

Жаль, что в доме больше не нашли ни одного потайного ящика. Интересно было бы посмотреть, что находится в третьем. Какие еще тайны из жизни Джона нам бы раскрылись.

И кем на самом деле был Джон? Глен в недоумении, как и я. Но мне кажется, он преувеличил, говоря, что Джон был полной противоположностью всему, что мы в нем полагали. Он был добрый, приветливый. А как он относился к Анджеле! Какой запас доброты и терпения надо иметь, чтобы прожить с ней в браке столько лет. И при этом постараться, чтобы она после него осталась обеспеченной.

И все-таки как несправедливо устроена наша система, продолжал размышлять я. За всю свою жизнь Анджела не заработала даже одно пенни и катается как сыр в масле, а в это время замечательные, достойные, трудолюбивые люди – даже в нашей округе я мог бы назвать таких по крайней мере дюжину – не знают, как свести концы с концами. Ну разве такое годится?

Мои мысли медленно скользили, перебирая факты последних пяти-шести недель. Сейчас была середина ноября, а Джон умер в начале сентября.

Неожиданно завибрировала натянутая внутри струна. Я выпрямился, напряженно соображая.

Нет-нет, этого не может быть…

«Почему не может? – возражал внутренний голос. – Очень даже может. Именно так все и было».

В уме я начал быстро собирать составную картинку-загадку. Каждый элемент удачно становился на свое место. Один, второй, третий… И вот уже все готово.

Я снова откинулся на спинку кресла, пораженный своим открытием. Должно быть, я издал какой-то звук, потому что Глен отложил газету и посмотрел на меня.

– Что с тобой? Увидел привидение? Ты бледный как полотно.

Я попытался улыбнуться:

– Все в порядке. Наверное, пива перепил. В желудке забурчало.

Интересно, как бы он воспринял мои слова, если бы я сказал, что только что разгадал тайну смерти Джона? И знаю, как он умер и почему, как попал в него мышьяк, и почему он написал письмо коронеру, и что в этом письме правда и что нет, и почему. Я теперь знаю все, только не знаю, что мне с этим знанием делать.

Через несколько минут я заторопился домой.

Давайте в этом месте, уважаемый читатель, ненадолго остановимся. Теперь вы вполне можете отождествить себя с Дугласом Сьюэллом, потому что знаете об обстоятельствах смерти Джона Уотерхауса столько же, сколько и он. А если так, уважаемый читатель, то не пожелаете ли вы развлечься, пытаясь ответить на следующие вопросы:

1. Кто (или что) виновен в смерти Джона Уотерхауса?

2. Как мышьяк попал в его организм и почему? Кратко опишите, как такое могло случиться.

3. Перечислите выводы, какие вам удалось сделать на основании рассказа Дугласа Сьюэлла, и какие вам удалось увидеть указания к разгадке.

4. Какое, по вашему мнению, Главное Указание?

Глава тринадцатая

Финал

1

На следующее утро я по-прежнему не знал, что с этим делать. Френсис, конечно, не сказал ни слова. После почти бессонной ночи, когда я снова и снова прокручивал в голове «за» и «против», ко мне пришло окончательное убеждение, что я открыл (думаю, только я один) истинную правду о смерти Джона. Теперь даже было удивительно, почему я так долго пребывал в неведении. Ведь все лежало на поверхности.

Но кое-что все равно нужно было проверить.

Каменщики и другие рабочие по-прежнему трудились на участке Джона, заканчивая сооружение. После завтрака я пошел с ними поговорить. Я хорошо знал бригадира, его фамилия была Грин.

Вначале мы, как водится, обсудили погоду, а затем я спросил, угощал ли когда-нибудь Джон Уотерхаус его эклерами. Вопрос, согласитесь, необычный, но Грин не удивился.

Он сдвинул на затылок кепку и улыбнулся:

– Хм… забавно, что вы об этом спрашиваете, сэр, потому что он действительно угощал. Неоднократно.

– И когда вы виделись в последний раз, тоже?

– Да, сэр, забавно, что вы об этом спрашиваете, но в тот раз тоже угощал. Не только меня, но и остальных. Мы съели три четверти коробки.

– Не всю?

– Можно сказать, что всю. Потому что, когда он открыл коробку, там было эклеров где-то три четверти.

– Коробка была магазинная?

– Хм… сэр, – бригадир опять улыбнулся, – забавно, что вы об этом спрашиваете, но коробка была не магазинная, а из-под сигарет. На сотню.

– Мистер Уотерхаус что-нибудь объяснял, откуда эклеры?

– Да, сэр. Он сказал, что сестра прислала, но миссис Уотерхаус не любит сладости, а ему сейчас нельзя. И он знает, что у меня двое малых детей. Правда, старшему сейчас уже восемнадцатый год, но это не важно. Вот такое дело, сэр. Он был очень добрый джентльмен, мистер Уотерхаус. Всегда. Нам его будет сильно не хватать в нашей деревне, сэр.

Вот так разрешилась загадка той бандероли. Никакие это не были образцы строительных материалов. И выходит, Джон не такой уж и был сластена.

Что касается главного вопроса, то решение я принял только после чая.

В нашей деревне, если у кого возникали проблемы или сомнения, был только один человек, к кому все обращались. Рона. От нее можно ожидать спокойного, вдумчивого и сочувственного совета, и в девяти случаях из десяти проблема разрешалась. Поэтому со своей я тоже решил направиться к Роне.

К тому же мне все время казалось, и Френсис на это намекала, что Рона с самого начала знала о смерти Джона такое, о чем мы не догадывались.

Я знал, что застану Рону одну, потому что в это время у Глена был прием больных.

В две минуты седьмого я позвонил в дверь их дома, пользуясь звонком «Для посетителей».

2

Рона удивленно вскинула брови.

– Что ты сказал, Дуглас?

– Я сказал, что знаю правду о смерти Джона, – повторил я. – И ты это тоже знаешь.

В конце концов, с друзьями детства можно говорить открыто.

Рона смотрела на меня во все глаза.

– И что заставляет тебя так думать, мой друг?

– Многое. Давно пора было догадаться, но внутри меня все сопротивлялось.

Рона помолчала.

– И что же это за правда о смерти Джона, которую знаем мы оба?

Я затянулся сигаретой.

– Джона убила его содержанка из Торминстера, ее зовут Лили. Накормила эклерами, начиненными мышьяком. Вернее, он съел сам, получив по почте посылку. Она славная, не ведала, что творила. Мышьяк в тесто подсыпал молодой человек, Берт, который хочет на ней жениться. Он помощник аптекаря, имеет доступ к мышьяку и другим ядам. Она отказывалась за него выйти, пока жив Джон. К тому же Джон завещал ей немалые деньги. Лили об этом знала и, несомненно, поделилась с Бертом. Вот он и решил ускорить процесс. Подсыпать мышьяк в тесто ему не составило труда. Лили пекла эклеры каждую неделю в определенное время. Ему требовалось только прийти к ней и дождаться, чтобы она вышла ненадолго из кухни или хотя бы повернулась спиной. И все готово. У него неплохо получилось, ты не считаешь?

Рона усмехнулась:

– И ты веришь в эту галиматью?

Я улыбнулся:

– Конечно, нет, Рона. Я пошутил. На самом деле Джона прикончил Филип Странгман руками Анджелы. Она растворила таблетку в бокале с сидром, которую дал ей Странгман. Потом придумала замечательную историю про путаницу с бокалами и выброшенными в унитаз таблетками. Славно задумано – таблеток нет, и потому можно утверждать, что они были совершенно безвредные. Как ты думаешь, Рона, она была активной сообщницей Странгмана или тоже не ведала, что творила? Ты провела с ней несколько дней, почти неделю. Скажи, вся истерика по поводу желания признаться в убийстве – это все было для вида?

– Ты фантазируешь, мой друг, – строго проговорила Рона. – На довольно опасные темы. Почему бы тебе не сосредоточиться на своем основном деле – выращивании фруктов? Ни Анджела, ни Филип Странгман к смерти Джона отношения не имеют.

– Конечно. – Я снова улыбнулся. – В этом нет сомнений. Мне просто хотелось услышать это от тебя. Так расскажи правду, Рона. Откройся.

– Какую еще правду? – Ни один мускул на ее лице не дрогнул.

– О том, как все получилось.

– Он рассказал это в письме.

– Да, там все вроде логично. Бутылочка со следами мышьяка в потайном шкафу, казалось бы, все объясняет. Все, да не все. А зачем, спрашивается, Джон брал у Глена машинку для изготовления таблеток, а потом вернул, сказав, что она неисправна? Забавно, не правда ли? Джон Уотерхаус, всемирно известный инженер, не мог заставить работать пустячную машинку для изготовления таблеток. Такое возможно? Я тебя спрашиваю. А теперь пойдем дальше. Если не принимать во внимание эту бутылочку из потайного шкафа, то в организм Джона мышьяк мог попасть только тремя способами. Посредством лекарства Глена, но оно было безвредным, это доказано, или через сидр. Итак, мышьяк был в сидре. Кто его туда подсыпал? Анджела? Нет. Кухарка? Горничная? Разумеется, нет. Тогда кто же? Выходит, сам Джон и подсыпал. Потому что сидр этот предназначался для Анджелы.

Вот тут Рона заволновалась.

– Нет, Дуглас, ты ошибаешься. Джон… не такой. Не смей его подозревать!

– Ты уверена, что я ошибаюсь? Можно, конечно, повнимательнее присмотреться к эклерам, которые пришли ему по почте в то утро. Они могли быть отравленными. Но я уже выяснил, что Джон угощал ими своих рабочих. Все остались живы, значит, не в эклерах дело. О лекарстве Глена вообще молчим. Значит, все-таки сидр?

– Но письмо Джона? – взволнованно проговорила Рона, что было на нее совсем не похоже. – Он там все объяснил!

– Да, – ответил я. – Вопрос только, можно ли верить этим объяснениям?

– Но… Джон не мог все это выдумать.

– А почему, собственно, не мог?

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – проговорила Рона слабым голосом.

– Думаю, понимаешь. – Я посмотрел на нее в упор. – Тут, Рона, есть одно обстоятельство, которое не подходит к его объяснениям. Обстоятельство, известное только тебе и мне.

– И что же это за обстоятельство? – спросила Рона почти враждебным тоном.

– То, что ты знала, что Джон отравился мышьяком, как только услышала, что он заболел. Еще до того, как его увидела.

Рона долго молчала, затем спросила:

– Что я такое знала?

– Все. Лекарства, которые ты продиктовала горничной по телефону, были противоядия от отравления мышьяком. И лечить ты его сразу начала до прибытия Глена от отравления мышьяком. Ты знала, что Джон принял мышьяк, гораздо раньше, чем это выяснилось.

Рона смотрела на меня не отрываясь.

– И что же?

Мне стало легче, потому что она это не отрицала. Рона умела принять удар.

– Только вчера вечером я догадался. Вы с Джоном сговорились покончить с Анджелой. Ты снабдила его мышьяком и знала, когда это случится. Потому в тот день и уехала в Торминстер. А когда вернулась и зашла к ним под предлогом занести граммофонные пластинки и услышала, что заболела не Анджела, а Джон, то сразу поняла, что произошла роковая ошибка. И позвонила принести противоядие. Это правда, Рона? Вы с Джоном замыслили убийство?

– Это неправда, – ответила Рона. – Джон… он бы никогда не смог…

Я кивнул:

– Правильно. Джон ничего не знал. Это все твоя придумка. Но ты всегда была готова к решительным действиям и не боялась риска. А сколько мужества ты проявила, когда узнала, что твой план катастрофически провалился! Такого наказания врагу не пожелаешь!

Рона наконец взяла себя в руки.

– Мой друг, ты лучше скажи сразу, что у тебя на уме?

– Да, думаю, пришло время сказать, что Джона отравила ты.

И опять ни один мускул на ее лице не дрогнул.

– У тебя нет никаких доказательств для такого серьезного обвинения.

– У меня их полно, Рона. А вот улик действительно нет. Доказательства и улики – не одно и то же.

– И что это за доказательства?

Я закурил еще сигарету.

– Итак, давай вернемся в тот вечер в доме Уотерхаусов, где мы вели разговор – ты, Джон, Гарольд и я, – и восстановим детали. Я все запомнил очень хорошо. Как ты попросила Джона назвать хотя бы одну убедительную причину, почему отбросам общества нужно давать возможность продолжать жить. А затем немного позднее, когда Джон сделал тебе комплимент, ты покраснела, как юная девушка. И этим себя выдала. Я уже тогда понял, что ты влюблена в Джона, хотя и не придал этому большого значения.

Все встало на место лишь вчера. Тот факт, что ты велела горничной срочно принести противоядия от мышьяка, свидетельствовал, что это ты его отравила. Разумеется, по ошибке. Конечно, можно было бы предположить, что ты это сделала намеренно. Как любящая женщина. Ну, вроде «если он не может принадлежать мне, то пусть не принадлежит никому». Но я знал, что ты не из таких, Рона. Поэтому отравление произошло случайно. Но как? Ответ тут может быть только один: ты целилась в Анджелу и случайно попала в Джона. Затем я вспомнил, как ты отреагировала, когда я произнес именно эти слова. Внимательно посмотрела на меня и сказала: «Весьма умное замечание, мой друг».

Вчера вечером до меня дошел скрытый смысл сказанного. Я вспомнил, как ты говорила, что все тунеядцы и захребетники должны быть ликвидированы. Причем говорила серьезно Другие говорят просто так, для эффекта, только не ты, Рона. Это как раз меня в тебе и восхищало. Ты на самом деле считала, что общество должно избавиться от бесполезного хлама. Даже Джону показалось, что ты говоришь серьезно. «Вы, коммунисты, такие жестокие», – сказал он и добавил, что сам он так бы не смог. Это правда, он не был таким жестоким, как ты. А теперь подумаем, кто среди нас был подобным балластом. Ну разумеется, Анджела.

Я помолчал.

– Думаю, к этому времени ты любила Джона уже несколько лет. Потому и не выходила замуж. Тебе впервые встретился достойный мужчина, которого ты можешь не только уважать, но и любить. Человек с легендарным прошлым и по-прежнему с большим будущим, если только его подвигнуть на дела. А кому это сделать, как не тебе, Рона? Ты образованная, умная женщина. Ясное дело, что Джон окажется снова способным на свершения, если рядом будешь ты. Можно только представить, чего бы вы могли достигнуть, объединившись. Ради такого можно было и рискнуть.

Что касается Анджелы, то она была для него откровенной обузой. Связывала по рукам и ногам, заставляла гнить в этой деревне. Помнишь, он сказал в тот вечер, что обосновался здесь навсегда? А позднее упомянул, что отверг очень интересное и выгодное предложение работы, которой требовала его душа. Отверг ради Анджелы. Я не удивлюсь, если окажется, что именно в тот вечер ты решила избавить мир, а вместе с ним и Джона, от Анджелы.

Только вчера бессонной ночью пришла ко мне догадка, как, черт возьми, ты это сделала. Понимаешь, к сидру ты доступа не имела, значит, оставалось только лекарство. Но как? Его же признали безвредным… И я все же нашел ответ.

И опять меня на него навел тот разговор в доме Уотерхаусов. Помнишь, Джон категорически заявил, что никаких лекарств Глена принимать не будет. И мы верили, что он говорит серьезно. А вот Анджела – другое дело. Эта ипохондричка не позволит никакому лекарству в доме лежать просто так. Она была склонна попробовать любой лечебный препарат, попавший под руку. И ты помнишь, что как только Джон заговорил о своих неприятностях с пищеварением, у нее тут же возникло обострение. Значит, если Джон откажется принимать лекарство, им воспользуется Анджела. В этом почти не было сомнений. Верно?

– Да, – Рона кивнула, – Глен не ожидал, что Джон будет принимать лекарство. Он послал ему его для проформы.

– Вот именно. И ты ухватилась за эту мысль. Сделала так, что Глен, сам того не ведая, положил в лекарство мышьяк. Это был чертовски умный ход с твоей стороны. В конце концов я увидел, как это было достигнуто. Вспомним, во-первых, что в то утро, когда надо было готовить лекарство, ты вдруг на весь день уехала в Торминстер. Это совсем на тебя не похоже. Узнав об этом, я удивился. Ты могла бы встать на двадцать минут раньше и приготовить четыре флакончика лекарств. Или сделала бы это накануне вечером. Но на Глена ты бы это не оставляла.

Во-вторых, и это еще больше на тебя не похоже, о чем Глен даже упомянул на коронерском суде, – это то, что банка с одним из ингредиентов оказалась почти пустой. Там была только одна доза. Случайность? Конечно, нет. Раз так получилось, значит, на то была причина. И в Торминстер тоже ты поехала не просто так, а чтобы создать себе алиби.

А было вот что. Ты заменила нужный для лекарства Джона ингредиент равным количеством мышьяка. Внешне их не отличишь, и плотность совершенно одинакова. Так во флакончике возникла смертельная доза яда. Но как же получилось, что когда Френсис забрала флакончик из комнаты Джона, там мышьяка не было? Пришлось поломать голову. Потом я вспомнил, что ты добрых полчаса провела с ним одна в спальне. А за это время у тебя была тысяча возможностей заменить отравленный флакончик на безвредный, который был при тебе весь день в Торминстере именно для этой цели. – Я посмотрел на нее. – Так все было?

– Ты ждешь, чтобы я подтвердила твои бредни? – спросила Рона со слабой улыбкой.

– Да не надо ничего подтверждать. Я знаю, что это было именно так.

– А как насчет Митци? – спросила Рона.

– Бедная Митци. Я верю, что ее заставили рыться в бумагах Джона, а затем вынудили бежать из страны, но к его смерти она непричастна. Или ты думаешь иначе?

– Нет, – ответила Рона.

– Вот и я тоже. И мышьяк ты использовала не случайно. А потому что симптомы отравления им сходны с желудочным расстройством, на которое в последнее время жаловалась Анджела. Кто мог ожидать, что Джона так измучат боли, что он вдруг возьмет и выпьет половину флакончика?

И тут наконец у нее вырвалось:

– Да, это было совершенно неожиданно.

Я, конечно, был уверен в своих выводах, но все равно с удовлетворением воспринял их подтверждение. Это было похоже на Рону. Она не стала увиливать, оказавшись прижатой к стенке.

– А помнишь, – продолжил я задумчиво, – как ты сказала, когда мы предположили, что возможно убийство? «Убийство или преступная халатность – какая разница?» Конечно, я тогда не распознал горечь в твоих словах. И Френсис тоже правильно угадала, когда говорила, что, возможно, это несчастный случай, но не со стороны Джона. Странно, как мы тогда были близки к истине. – Я посмотрел на Рону. – Не могу представить, как тебе было тяжело. – В этот момент мне действительно было ее жаль больше, чем Джона.

Она пожала плечами:

– А как, мой друг, ты объясняешь это письмо? Его писал он, в этом я тебя заверяю.

– Сложный вопрос, – ответил я. – Могу предположить, что ты ему кое-что объяснила. Вряд ли решилась признаться, что собиралась отравить его жену, но промахнулась. Наверное, придумала какую-то сказку о катастрофической ошибке, которую допустила. Перепутала банки с препаратами. И он написал письмо, чтобы отвести от тебя подозрение. Не исключено, что ты продиктовала ему текст, потому что слишком уж складно он все изложил. И возможно, ты тогда еще надеялась, что все обойдется и он поправится. Ему ведь одно время полегчало.

– Знаешь, Дуглас, – удивленно проговорила Рона, – я недооценивала тебя все эти годы.

Это подтвердило, что мои догадки относительно письма недалеки от истины.

– Да, ты не ожидала, что Джон умрет, – продолжил я. – А когда это случилось, надеялась, что расследования не будет. Потому что Глен указал причину смерти – эпидемическая диарея. И тут как назло заявился Сирил, обиженный, что Анджела своевременно не известила его о смерти брата. И мне кажется, Рона, если бы Анджелу арестовали, ты бы это письмо использовать не стала. А потом ты его отправила. Из Торминстера. Я прав?

– Ты прав, мой друг, – спокойно отозвалась Рона.

– И эта бутылочка в потайном шкафу со следами мышьяка, и его присутствие в раковине в ванной комнате – это ведь все твоих рук дело. С одобрения Джона, конечно. И несомненно, раковину ты выбрала такую, где мышьяк будет держаться дольше. Ну, которую мало используют. Джон ведь не ожидал, что умрет. Думаю, до самого конца он был уверен, что ты его вылечишь. И наверное, воспринимал историю с письмом как шутку. Зная Джона, я бы не удивился, что он посмеивался над Гленом в рукав своей пижамы, когда тот говорил об эпидемической диарее.

– Да, Дуглас, повторяю, я тебя недооценивала, – проговорила Рона почти восхищенно. – Какая потрясающая интуиция! Мой друг, признаюсь, ты прав по всем пунктам, от начала до конца.

– Но у меня было много наводок, стоило только уловить их значение, – сказал я, пытаясь не подать виду, что польщен. – И ты, Рона, выдала себя пару раз, когда была застигнута врасплох. Во-первых, слишком бурно отреагировала на смерть Джона, что для тебя совсем нехарактерно. Обычно ты умела держать себя в руках. А тут разрыдалась на груди у Френсис. Это убедило меня, что ты его любила, а позднее я понял, что ты мучаешься виной. А Френсис, между прочим, тоже говорила с самого начала, что ты знаешь, что со смертью Джона что-то не так. Она очень проницательная, моя жена.

И еще ты выдала себя, разозлившись на Глена, когда он сказал, что Анджела совершенно здорова. И опять это было на тебя совершенно не похоже. И я снова удивился. Теперь понятно, какой это был для тебя шок. Ведь весь твой план основывался на уверенности, что если Анджела тихонько отойдет в мир иной, Глен выдаст соответствующее заключение. Ведь у нее болезней было невпроворот. А тут ты узнаешь, что он бы ничего подобного не сделал. Естественно, ты чувствовала себя обманутой.

Я замолк.

– Это все? – тихо спросила Рона.

– Думаю, да. Понимаешь, убийство всегда риск. И он тем больше, чем изощреннее план. Твой наверняка завершился бы успехом, не вмешайся рок. У Джона был настолько сильный приступ, что он решил принять лекарство, да еще многократную дозу. В противном случае лекарство попало бы к Анджеле, именно так, как ты рассчитывала.

Рона посмотрела на меня.

– И что, мой друг, ты намерен со всем этим делать?

Я пожал плечами:

– Не знаю.

– Предупреждаю, если ты со своей историей обратишься к властям, я буду отрицать все подряд. Никаких противоядий горничная мне не приносила. То, что я ей тогда надиктовала, она уже давно уничтожила и ничего не помнит. И вообще у тебя нет никаких доказательств. Например, что я поставила в потайной шкаф бутылочку со следами мышьяка. И так далее.

– Но ты же сама призналась.

– Мало ли что. В самом деле, Дуглас, ты вел себя до сих пор очень умно, а теперь зачем-то собираешься все испортить. Подумай сам, кого ты сможешь убедить своим рассказом в зале суда? Тебе никто не поверит. Без улик нет дела, это знает каждый полицейский следователь. А в том, чтобы не осталось улик, я проследила. Так что не советую никуда соваться, только опозоришься.

– И что же, Рона, все так и останется?

– А почему я должна что-то делать? Да, признаюсь, я совершила ошибку, преступную ошибку, из-за которой погиб хороший человек. Но свои намерения я преступными не считаю. В том, что я хотела избавить общество от этой паразитки, нет ничего зазорного. Тебе с твоим школьным мышлением этого не понять. Конечно, публично высказывать такие взгляды я не намерена, но все равно в этой части виновной себя не считаю.

Я не знал, что ответить. У меня просто не было слов. Я знал, что Рону переполняют революционные идеи, но это все звучало просто как чистый большевизм.

Рона улыбнулась, как будто прочитав мои мысли. Думаю, она меня искренне жалела.

– Ты, конечно, считаешь, что любое преступление должно быть наказано. В соответствии с твоими законами иначе быть не должно. Но мои законы против наказаний, которые приносят больше вреда, чем пользы. Это варварство. Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь, да? Ты ужасно погряз в Ветхом Завете, Дуглас. Но постараюсь тебя утешить – я все же буду наказана. До конца жизни. И поверь мне, это хуже, чем быть повешенной за шею.

– Но, Рона, я же не говорил, что собираюсь давать этому делу ход.

– Это уже не имеет никакого значения, Дуглас. Скажу тебе только, что я отныне намерена посвятить свою жизнь, принося пользу обществу. Я оставляю Глена и возвращаюсь в Лондон. Возьмусь за работу… настоящую. Позднее я дам тебе знать, что намерена делать. – Рона усмехнулась. – Ты будешь моим тюремным надзирателем, будешь следить, чтобы я должным образом исполняла приговор.

– Но, Рона…

– Довольно, мой друг! – Она произнесла эти слова с такой твердостью, что у меня перехватило дыхание. – Больше мы обсуждать это не будем!

В любом случае сейчас продолжать разговор у нас возможности не было. Поскольку появился Глен.

– Привет, – сказал он. – Как насчет бокальчика хереса?

– Не откажусь, – отозвался я, беря себя в руки.

3

Прошло восемь дней.

Рону я с тех пор не видел. О нашем разговоре не рассказал никому, даже Френсис. Но все время мучаюсь, должен ли я что-то делать.

Сегодня утром Гарольд с большим возбуждением сообщил, что Рона вернулась в Лондон и собирается занять высокий пост в крупной благотворительной организации, занимающейся помощью бедным детям.

– Представляешь, – проговорил Гарольд, выпучив глаза, – жалованье она себе назначила самое мизерное.

Я не сомневался, что его информация совершенно точная, как обычно.

Но что делать мне?

Как вы считаете, должен я по этому поводу что-то делать или нет?

Примечания

1

К римлянам. III, 8. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Стэнли Болдуин (1867–1947) – британский политик, член консервативной партии, неоднократный премьер-министр Великобритании.

3

Сэр Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) – британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов. В октябре 1936 г. БСФ предпринял марш по району, где проживали евреи, в результате чего произошли стычки, получившие название «Битва на Кейбл-стрит». В результате был принят закон, вступивший в силу в 1937 г., помимо прочего запрещающий политическую униформу и организации военного типа.

4

Ричард Стаффорд Криппс (1889–1952) – британский политик, лейборист. Один из основателей Социалистической лиги (1932), впоследствии посол Великобритании в СССР.

5

Хьюи Пирс Лонг (1893–1935) – американский политический деятель, сенатор от штата Луизиана. В годы Великой депрессии возглавил массовое движение правопопулистского толка против политики Нового курса Рузвельта. Основой его программы был жесткий прогрессивный налог. Постоянно конфликтовал с крупнейшими корпорациями, в первую очередь с рокфеллеровской «Standard Oil». Намеревался участвовать на президентских выборах 1936 г., однако в сентябре 1935 г. был застрелен доктором Карлом Вайссом. Биография Лонга стала основой для романа американского писателя Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать». Также Хьюи Лонг стал прототипом Берзелиуса Уиндрипа, героя романа Синклера Льюиса «У нас это невозможно» (1935).

6

Понимающему достаточно (лат.).

7

Уильям Френд де Морган (1839–1917) – английский художник-керамист, друг Уильяма Морриса. Его первый роман «Джозеф» (1906) стал сенсацией в Англии и США.

8

Предложение чего-то ложного (лат.).

9

Рут Дрейпер (1884–1956) – американская актриса, высоко ценимая, среди многих, Бернардом Шоу и Генри Джеймсом.

10

Дневники Джона Ивлина (1620–1706) и Сэмюэла Пипса (1633–1703) – источник исторических сведений об английской Реставрации.

11

Этель Мэри Делл (1881–1939) – английская писательница, автор популярных любовных романов.

12

Уолтер Рэли (1554–1618) – английский государственный деятель, авантюрист, поэт и писатель, историк, фаворит королевы Елизаветы I. – Здесь и далее примеч. пер.

13

Роберт Клайв (1725–1774) – британский генерал и чиновник, утвердивший господство Британской Ост-Индской компании в Индии.

14

Арнольд Бакс (1883–1953) – английский композитор и поэт.

15

Христианская наука – парахристианское религиозное учение протестантского происхождения, основанное в 1866 г. Мэри Бейкер Эдди. Она писала, что ей удалось исцелиться после прочтения в Библии фрагмента о том, как Христос исцелял больных, и считала, что исцеление, подобное тому, что совершил Христос, доступно большинству людей. Она утверждала, что была свидетельницей излечения больных, проникшихся учением Христианской науки. Сторонники Христианской науки полагают, что через молитву, знание и понимание можно достичь практически всего посредством Бога – в частности, путем молитвы можно достичь исцеления от болезней.

16

Коронерский суд устанавливает, погиб ли человек насильственной смертью.

17

Борнмут – крупный курорт на южном побережье Англии.

18

Старший полицейский офицер, следующий чин после инспектора.

19

Инспектор уголовной полиции.

20

1 гран = 0,065 г.

21

Венский шницель… яблочный пирог… жареный картофель (нем.).

22

Конечно. Я ем все, что приносят обратно из столовой. Я ем много. Очень много! Необыкновенно! Замечательно! (нем.)

23

Конечно (нем.).

24

Милой приятной дамой (нем.).

25

Совсем нет! (нем.)

26

1 галлон = 4,54 л.

Content

Энтони Беркли
Суд и ошибка. Осторожно: яд! (сборник)

Суд и ошибка

Пролог Симпозиум

Часть I, плутовская Мистер Тодхантер подыскивает жертву

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

5

6

Глава 3

1

2

3

4

Глава 4

1

2

3

Глава 5

1

2

3

4

5

Глава 6

1

2

3

4

5

Часть II, мелодраматическая Убийство в старом амбаре

Глава 7

1

2

3

Глава 8

1

2

3

4

Глава 9

1

2

3

4

Часть III, детективная Чрезмерно удачное убийство

Глава 10

1

2

3

4

5

6

Глава 11

1

2

3

4

Глава 12

1

2

3

4

Глава 13

1

2

3

4

Глава 14

1

2

3

4

5

6

7

Часть IV, журналистская Место действия – суд

Глава 15

1

2

3

4

5

Глава 16

1

2

3

4

5

Глава 17

1

2

3

4

Глава 18

1

2

3

4

5

Часть V, готическая Каземат

Глава 19

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

Осторожно: яд!

Глава первая Сильное лекарство

1

2

3

4

5

Глава вторая Беседа

1

2

3

4

5

Глава третья После похорон

1

2

3

4

5

Глава четвертая На свет выплывают новые факты

1

2

3

4

Глава пятая Появление полиции

1

2

3

4

5

Глава шестая Бегство Митци

1

2

3

4

5

Глава седьмая Коронерский суд начинается

Глава восьмая Флакончик нашелся

1

2

Глава девятая В дело вступает Скотленд-Ярд

1

2

3

4

Глава десятая Сюрпризы для коронера

Глава одиннадцатая Тайники и другие секреты

1

2

3

4

Глава двенадцатая Я делаю открытие

Глава тринадцатая Финал

1

2

3

Примечания