Михаил Голденков

ТРИ ЛЬВА

ГЛАВА 1

1667 год, Константинополь

Яркий летний день на невольничьем рынке придавал благостный настрой не только покупателям и торговцам, но и девушкам, коих в изобилии из Руси и Литвы доставили на двух кораблях из крымского порта Кафы (Феодосии). Пищащие задорные дудки под частый ритм барабанов придавали рынку настроение веселой ярмарки. Девушки, оплакивающие свою судьбу, сейчас, похоже, успокоились, а южное летнее солнце чуть согрело их сердца, подсушило слезы. Впрочем, одна из них, по имени Кютюр, и не плакала вовсе, с явным интересом оглядываясь по сторонам.

Из острой башенки сверкающей на солнце белизной мечети заголосил мулла. Многочисленные тюрбаны, фески и колпаки склонились в молитве. Коренастый широкоплечий татарин по имени Рустем, с симпатичным смуглым лицом, прикрикнул на своих девушек, чтобы те также встали на колени и молились. Невольницы, испуганно косясь на палку в руке татарина, повиновались: кто присел на корточки, кто встал на колени, кто на одно колено… Лишь Кютюр оставалась гордо стоять. Ее чуть раскосые голубые глаза не выказывали ни малейшего страха, а сочные, словно лепестки роз, губы скривила усмешка.

— Эй, Кютюр! — обратился к ней хозяин по-татарски. — Хочешь хорошо жить, так хорошо себя веди, красавица ты моя…

— А я не мусульманка пока, — пожала Кютюр своими покатыми плечиками, отвечая также по-татарски, на котором уже спустя месяц после захвата в плен говорила достаточно хорошо. Поношенное рваное платье не скрывало стройной, словно точеной фигуры красивой блондинки.

— Говорю тебе, несложно стать мусульманкой, — Рустем изобразил страдальческую мину на лице, ибо уже не в первый раз уговаривал Кютюр, — ты просто подними вверх палец и скажи: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его». И все!

Но Кютюр лишь нахмурилась, демонстративно отвернувшись.

— Эх, шайтан! Кютюр и есть кютюр! — ругнулся татарин, но тут же, махнув безнадежно рукой, сам упал на колени, принявшись припадать головой к земле.

Рустем, впрочем, всегда хорошо обращался с той, которую звал именем «Кютюр», что означало «дерзкая». Девушка ему и впрямь нравилась — плавные правильные черты лица, белокурые, словно из тонкого шелка, волосы, красивые чуть раскосые голубые глаза, смотрящие так, что одни отводили взгляд в сторону, другие, напротив, не могли оторваться от этого почти магического взгляда, который пронизывал человека насквозь. Но вот характер у этой чаровницы из полоцкой Литвы был явно не простой. Хотя такой ли она ему досталась? С контузией головы, с синяками под глазами, истощенная, литвинка выглядела не самым пригодным для невольничьего рынка товаром. Она не говорила, как ее зовут, даже сколько ей лет, не помнила… Кому такая нужна?

Изначально никто не знал, что с ней делать. Затем пожалели, решили, авось кто возьмет в наложницы в Кафе. Но Рустем ухаживал за своими девушками как добрый и щедрый хозяин: отпаивал козьим молоком, чистой водой, откармливал медом с грецкими орехами и хурмой… И литвинка расцвела: лицо ее налилось румяным соком, чарующие, как утреннее небо, глаза засияли, волосы заблестели… Рустем лишь цокал языком, глядя на красавицу из Литвы. Ему было уже и жалко вести ее в Стамбул. Теперь ей можно было дать немногим более двадцати лет, хотя изначально эта изнуренная женщина смотрелась на все тридцать. Только вот переодеваться в татарское платье литвинка наотрез отказалась.

— Пусть сам султан меня оденет во все новое, — не то пошутила, не то серьезно предупредила девушка, и Рустем лишь сокрушенно покачал своей русоволосой головой:

— Эх, ну и кютюр же ты!

Так ее и назвали.

И вот рынок. Впрочем, девушка по имени Кютюр не выглядела более дерзкой. С каким-то легким безразличием она стояла, потирая руками плечи, улыбаясь, с интересом глядя на пеструю толпу склонившихся в молитве людей, щурилась на яркое турецкое солнце, слушая протяжные завывания муллы, вдыхала новые, незнакомые запахи Востока… Кютюр и саму немного удивляло ее собственное спокойствие, словно бы вся ее сущность смирилась с таким вот бедственным положением.

А бежать она могла в любой момент по дороге в Кафу: ведь ее даже не связали веревкой, чтобы не портить белую кожу на руках… Татары видели, что им в руки попала пусть и не девственница юных лет, но явно особа необычная, возможно, благородного происхождения пленница, умеющая и дерзить, и постоять за себя. Но ни разу мысль бежать даже не шевельнулась в ее голове. «Будь что будет», — думала молодая женщина, качаясь в седле приземистого татарского коня по дороге в неизвестность…

К Рустему и его наложницам приблизился явно знатный турок в белоснежном тюрбане и ярко-зеленом расшитом золотыми нитями халате, перетянутом толстым красным ремнем с украшенной изумрудами саблей на боку.

— Салам алейкум, Рустем, — поздоровался турок с татарином, — гляжу, привез товар? Кто это там, с волосами как хлопок? А ну-ка покажи. Чего прячешь?

— О великий визирь, да восславит тебя Аллах! Я никого не прячу! — засуетился Рустем.

Татарин, до этого держа блондинку за спинами других девушек, вывел ее, ласково беря под локоть:

— Проходи, Кютюр. Видишь, сам Мехмед Кепрюлю, великий визирь нашего султана, на тебя обратил внимание. Это большая честь! Очень большая! — с кислым видом говорил татарин. Ему было жаль расставаться с Кютюр.

— Ты с ней по-булгарски говоришь? — удивился визирь.

— О, так, великий визирь, — закивал чалмой Рустем, — она за месяц научилась нашему языку.

— Значит, и наш, турецкий, понимает? Умна!

— Не сложно понять турецкий, когда знаешь булгарский язык, великий визирь.

— Что ж, это хорошо, — удовлетворенно хмыкнул визирь, задумчиво поглаживая себя по окладистой бородке.

— Красивая, однако, девушка. Но явно не юна, не девственница уже. Сколько ей? — спросил визирь, сощурившись разглядывая привлекательную северянку.

— Да, уже не так молода, как не тронутая никем роза. Чуть за двадцать, великий визирь, — поклонился Рустем, — но как она хороша! Знатного происхождения! Она только мне по секрету сказала, что из какого-то древнего русского рыцарского рода происходит. Но мы зовем ее Кютюр. Уж больно дерзка была первое время.

— Даже так? — черные брови визиря взметнулись. Он с явным любопытством осматривал девушку. Та в ответ также посмотрела на визиря пронизывающим, внимательным взглядом умных глаз. И не было в этом взгляде ни робости, ни покорности.

— Красива и, наверняка, умна? — повернулся в сторону татарина визирь. — У нее взгляд не девушки, но мудрой женщины с характером и глубоким умом.

— Умна и обучена наукам. Правда, по своим неверным литвинским правилам, — закивал Рустем.

— Хитрец ты, Рустем, — погрозил пальцем татарину визирь, видя, что тот, нахваливая Кютюр, всякий раз указывает и на недостатки, словно не желая продавать девушку. — Хочешь вновь спрятать такой цветок?

— Нет, о уважаемый из уважаемых великий визирь! — заволновался Рустем. — Просто не хотел лишним людям показывать до поры до времени. Всем так говорил, вот и привык. А ведь я специально для Вас ее вез. И не ради денег. Такой красивой розе место лишь в самом богатом саду.

— Из Литвы, говоришь? — все еще оценивающе осматривал визирь пленницу с севера. — Верно, литвинки красивы, как молодые лани. А как ее там звали по рождению?

— А вот это мне неведомо, о великий визирь. Прости ради Аллаха! — склонил голову Рустем.

Но Кютюр поняла вопрос Кепрюлю. Она вновь посмотрела на визиря своим магическим взглядом и ответила:

— Имя? Я не помню своего имени…

ГЛАВА 2

Старая гвардия

— Эй! Здесь есть кто? — по-русски и громко крикнул Альберт Герберштейн, и его голос гулко отозвался во мраке затянутого паутиной потолка брошенного замка. Никого… Лишь жужжание проснувшихся мух над пыльным полом. Австрийский тайный посол в Московии снял неудобную треугольную шляпу с огромным страусиным пером со своего высокого пышного парика и сделал еще пару шагов по заваленному мусором коридору этого явно некогда шикарного дворца какого-нибудь литвинского шляхтича. Никого… Лишь ветер холодными порывами дул в пустые глазницы разбитых окон, да где-то поскрипывали двери. Герберштейн приложил к носу надушенный батистовый платок, чтобы не ощущать повеявший запах гнили — не то дохлого животного, не то…

— Нет здесь хозяев! Пойдем обратно, пан амбасадор, — послышался сзади голос литвинского проводника по имени Ян. По голосу Яна было слышно, что этот литвин уже допил свою флягу с крамбамбулей.

«Литвины, кажется, все Яны и все пьют, — подумал Герберштейн, — хотя не пить тут сложно. И вот же диво! Все разорено, а медовуху гонят исправно и убойной силы!» Герберштейн тут же вспомнил, как два дня назад хлебнул этой самой литвинской медовой водки и чуть не упал. Ну а Ян за сегодня уже целую флягу осушил — и хоть бы что!

Герберштейн решил покинуть грустный замок и на прощание бросил сочувственный взгляд на изъеденный мышами и прочей живностью потрескавшийся портрет странного человека в псовой или волчьей маске на голове, со щитом и луком за спиной. Не то портрет упал, не то его кто-то специально поставил на пол, прислонив к стене. Асимметричные глаза усатого человека с портрета зло смотрели на Герберштейна взглядом вышедшего из могилы мертвеца. Казалось, сам мертвый хозяин заброшенного жилища сердится на непрошеных гостей. Тайный посол поежился от неприятного холодка, пробежавшего по его спине, развернулся было, чтобы уйти, но внимание австрийца привлекла бумага, заткнутая между картиной и стеной. Опытный глаз посла сразу же определил — какой-то документ с печатью. Словно кто-то специально аккуратно оставил здесь этот документ, скрутив его в рулон и засунув за портрет. Но рулон развернулся, и лист документа выглядывал из-за угла картинной рамы, как бы говоря: «Я тут!..» Герберштейн, переступая через обломки деревянной мебели, приблизился, нагнулся и вытащил за краешек бумажный лист, весь в паутине, посеревший от пыли, но с явной гербовой печатью Речи Посполитой — польским орлом и литвинской Погоней. На документе австрийский посол разобрал текст на русинском языке:

Стефан, божьею милостью король польский, великий князь литовский, руский, пруский, жомойтский, мазовецкий, лифлянтский, княжа Седмигродское и иных. Ознаймуем тым листом нашим каждому, кому того ведати будет потреба, нынешним и напотом будучим, иж мы, господарь, вземши ведомость о зацности дому старожитного пана Филона Кмиты-Чорнобыльского старосты оршаньского…

То была жалованная грамота Оршанскому старосте Филону Кмите-Чернобыльскому о возведении его в звание сенатора с титулом воеводы Смоленского. Заканчивался документ подписью с датой:

Писан у Вильни, лета божьего нароженья 1579, месяца октебря 18 дня.

— Знатная папера! — Герберштейн аж вздрогнул: это хмельной Ян стоял за спиной посла и через плечо совал свой сизый от спиртного нос в документ. Герберштейн даже не заметил, как он подошел.

— Так, пане, тут, стало быть, некогда старый пан Кмитич, воевода Филон Кмит жил, — кивал длинными серыми усами Ян, с явно сочувственным видом, — знатный род в Литве. Эх…

— Серьезный документ, — потряс грамотой Герберштейн, — самим Стефаном Баторием заверенный. Такие бумаги терять нельзя. Кто-то ее тут явно спрятал. А мы нашли! Я, пожалуй, возьму его с собой и передам позже кому нужно.

— Берите, пан амбасадор, — заплетающимся языком соглашался Ян, — тут уж никому сей лист не потребен. Тут уже казаки похозяйничали. Московиты приходили. Вновь казаки и татары. Тьфу! Холера ясна! Чтоб им всем гореть в аду адским отжигом…

Карета Герберштейна тряслась по пустынной и разоренной казаками, московитами, татарами и наемниками всех мастей дороге Чернобыльщины, пересекая с юга на север Великое Княжество Литовское, Русское и Жмайтское. С ужасом взирал австрийский посол через стекло кареты на проплывавший за окном лунный пейзаж: дорога, покрытая ухабами да колдобинами, мертвые деревни, разбитые фольварки, брошенные поля, взрытые из-за людской ненадобности кротовыми норами, редкие телеги, торчащие поломанными колесами в придорожных канавах… Земля Брестского воеводства словно вымерла. Тринадцать лет войны унесли отсюда все живое.

Разоренный замок Радзивиллов в Вильне

— Да уж, Литве досталось от царя, — грустно произносил тайный посол, глядя из окна своей кареты на брошенную веску с опустевшим замком, слушая, как ехавший впереди хмельной проводник заводит тоскливую литвинскую песню:

Ой ты мая ружа кветка,

Чаму ж ты завяла?

Пэўна, доўга ты, дзiцятка,

На вадзе ляжала.

Узяла мацi ружу кветку,

Палажыла ў хаце,

Ды як гляне — успамiнае

Аб сваiм дзiцяцi.

Впрочем, проводник, как показалось австрийскому послу, не очень расстраивался при виде обезлюдевших деревень и брошенных замков — для него подобные пейзажи, кажется, стали привычными. К счастью, лунные ландшафты иногда сменялись вполне земными: обитаемые хутора и вески, ожившие местечки, приветливые жители, по страшной дешевке, с точки зрения Герберштейна, продающие отменнейший сыр и ржаной хлеб, какого австрийский посол нигде более не пробовал. И вот тогда Герберштейн вновь ощущал себя на своей планете. Но карета отправлялась далее на северо-восток, и опять глазам открывался унылый пейзаж частичной или полной разрухи.

Очередная грустная картина запустения и смерти прервалась пограничным пунктом перед литвинским селом Андросово, веской, ныне, после заключения Адросовского мира, стоявшей уже на московитской территории. С московской стороны пункт пограничного и таможенного контроля представлял из себя наскоро сооруженные навесы и палатки. С литвинской стороны виднелось несколько аккуратных, только что отстроенных хат, вокруг которых слонялись ратные люди в плоских шляпах с перьями, вооруженные мушкетами.

— Наконец-то! — вздохнул Герберштейн…

Тем не менее за пограничным пунктом мертвый пейзаж тянулся еще примерно на сотню верст. И только ближе к трассе на Смоленск неухоженная дорога выровнялась, а по ее краям появились литвинские хатки — вполне ухоженные крестьянские домишки с ровненькими заборами и белыми облаками цветущих яблонь. Был май, и уже вовсю щебетали вернувшиеся с юга скворцы. В отличие от перелетных птиц, литвины осторожно возвращались в свои брошенные дома, разгребали пепелища, хоронили останки все еще не погребенных своих и чужих, строили новые хаты да мосты, что почти все погорели… Кое-кто предпочел полусожженной родной Спадчине более сытую и безопасную Польшу или Пруссию.

* * *

Оршанский князь Самуэль Кмитич, найдя родной город опустевшим более чем наполовину, издал распоряжение, разрешающее крестьянам, переехавшим в Оршу, пожизненно считаться городскими мещанами. Засучив рукава, полковник принялся отстраивать разгромленный город и сгоревшие соседние Бабиничи, где он когда-то родился и куда также пришлось зазывать крестьян и хуторян. Да и инспектировать дела по восстановлению не менее родного для него Менска, города, обороняя который, едва не погиб…

Целый год после ушедшего в отставку Яна Казимира в Речи Посполитой не было короля, но в феврале 1669 года трон был занят вовсе не Яном Собесским, и даже не Филиппом Вильхельмом Нейбургским, которого император выдвигал соискателем короны, но мало кому известным и, главное, ничем не знаменитым Михалом Корибутом Вишневецким, ставшим ныне «Михаилом Первым, Божьей милостью королем Польши, великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким, Самогитским, Киевским, Волынским, Подляшским, Подольским, Ливонским, Смоленским, Сиверским и Черниговским», пусть ни Киев, ни Чернигов, ни Смоленск Речи Посполитой уже не принадлежали. Царь, невзирая на договор, так и не увел свои войска из Киева.

Секретный план Радзивиллов отделиться от Польши и заиметь собственного Великого князя либо ограничиться одним лишь сеймом с треском рушился. «Переходного короля» из Вишневецкого уж точно не получилось бы — так считал Богуслав, несмотря на то, что сам Вишневецкий публично всегда восхищался Слуцким князем и даже копировал его внешность, нося тонкие тщательно подстриженные усики и огромный модный парик… Михал Радзивилл с Собесским и главой католической церкви страны архиепископом Миколаем Празмовским настаивали на вынесении сенаторами протеста избранию Вишневецкого. Но неожиданно встрял скандальный Михал Пац, которому все еще не давала покоя польная булава Михала Радзивилла. Несвижский ординат, и без того расстроенный из-за неудачи Собесского, был настолько возмущен поведением Паца и его неуместными разборками по поводу гетманской булавы, что бросился на Паца со шпагой. Собесский бросился на выручку Михалу. Два гетмана сцепились, и их насилу удалось разнять. Чудом никого не ранило…

— Черт! — цедил Михал, когда Собесский, успокаивая, оттаскивал друга в сторону. — Теперь нам, Янка, обоим не поздоровится. Прощай, моя булава…

Тем не менее новоиспеченный король оставил за Михалом польную булаву, как и должность подканцлера. Этот королевский жест даже чуть-чуть смягчил бурный протест Михала против Вишневецкого.

— Михал Корибут все-таки русский человек! Он должен повернуть свое лицо и мысли к нам! — с надеждой в голосе говорил Богуславу Михал. — Ведь по отцовской линии Михал — потомок знаменитого основателя Запорожской Сечи Дмитрия Байды-Вишневецкого и родной сестры митрополита Киевского Петра Могилы!

Но кузен Несвижского ордината лишь успокаивающе хлопал младшего родственника по плечу:

— Успокойся, братко Михась. Этот русин уже повернул свое лицо куда ему надо и везде громогласно объявляет себя sine omni intermissioni[1] именно поляком, кичась парочкой польских великосветских родственников. Он не даст разорвать Люблинскую унию. И ему двадцать девять лет всего. Скоро не уйдет. Так что наш план тает в дымке неизвестности. К тому же припомни, в каких напряженных отношениях ваши семьи!

Михал опустил голову. В самом деле. Из-за разбитой женитьбы отца Михала на Евгении Вишневецкой, вдовьей Тышкевич, отцы Михала Корибута и Михала Казимира разругались вусмерть. И эта вражда передалась семьям по наследству: вроде и ссор нет, но и дружбы нет тоже.

— И что делать? — спрашивал Михал.

— Я пока ничего не буду делать, — загадочно улыбался Богуслав, приглаживая усики перчаткой, — надоело все. Буду отдыхать и ждать. Бесполезно, Михал! Вишневецкие — магнаты не хуже нашего. С ними я бороться не буду.

И Богуслав засобирался в свой Крулевец, чтобы там в тиши своего дворца пить вино, ездить на охоту, смотреть, как растет малышка Людвика, и продолжать грустить по своей Аннусе.

Да, Вишневецкие, в частности Еремий, с которым рассорился отец Михала, были магнатами, сравнимыми с Радзивиллами. Но ни Михал, ни его с Богуславом кандидат в короли Ян Собесский так и не поняли, чем же соблазнил шляхту Михал Корибут, этот молодой, ничем не знатный галицко-подольский русин, так старательно выдающий себя за поляка. Может, тем, что его отец, «воевода русский» Еремий Вишневецкий, успешно громил восставших казаков Хмельницкого, а сам Михал Корибут в боях был ранен? Еремий владел территорией, включавшей более пятидесяти городов с общей численностью населения в двести восемьдесят тысяч человек, и передал все это в наследство сыну. Ежегодно эти владения приносили Вишневецким прибыль в размере одного миллиона двухсот тысяч злотых — в шесть раз больше, чем сейм выделял на содержание королевской семьи…

Михал Корибут Вишневецкий

В марте того же года в Несвиже «заговорщики», впрочем, встретились еще раз перед отъездом Богуслава в Крулевец… Сидели у камина Михал, Кмитич, Ян Собесский, слушая последние наставления Богуслава, заложившего руки за спину и расхаживающего перед ними, словно учитель.

— Вступать в войну с Вишневецким не советую. Даже так: personaliter[2] запрещаю! — говорил Богуслав.

— Так что? Сдаемся, значит? — грустно смотрел Собесский на Слуцкого князя из-под сдвинутых бровей. Огонь камина играл алыми бликами на пухлых щеках Яна, и казалось, что лицо галицкого князя вот-вот запылает от огорчения.

— И не сдаемся, — мерно расхаживал Богуслав, глядя себе под ноги, поскрипывая новыми кожаными туфлями с золотыми пряжками, — просто уходим на время на вакации, паны мои любые. Знаете, из-за чего наша страна сейчас maxima clade[3] и пепле лежит? Из-за одного-единственного хутора, что не поделили Богдан Хмельницкий с Еремией Вишневецким! Я и Януш, мы всегда хорошо знали, пусть и не распространялись, что начало войны Речи Посполитой с Богданом Хмельницким — это в первую очередь война самого короля Владислава с одним лишь Еремией.

— Это как же? — не совсем понял Кмитич. — Разве они были по разные стороны? Они же союзниками были!

— Не все друзья таковыми являются! — поднял палец Богуслав, с ехидной улыбкой уставившись на Кмитича. — Владислав IV соntinuе[4] жутко завидовал Вишневецким, ничуть не меньше, чем нам, Радзивиллам. Король незадолго до так называемого восстания Хмельницкого посетил Вишневец вблизи Збаража и был просто шокирован великолепием приема, оказанного ему: вдоль дороги сверкали новыми кирасами и яркими мундирами солдаты в блестящих медных шлемах, украшенных длинными перьями… Такого войска не было у самого Владислава! Дворец Вишневецкого ломился роскошью и убранством. Пир был по-славянски щедрым и по-королевски изысканным… Наш бедный Владислав лишь зеленел от зависти. Но самой горячей пощечиной королю было то, что несколько фрейлин его жены Марии Гонзаго после визита рubliсе[5] попросились… остаться в Вишневце в свите панны Вишневецкой!

— Неужели? — удивленно переглянулись Собесский и Кмитич. Михал молчал. Лишь строил гримасу, словно ему уже надоело это слушать по второму или даже по третьему кругу.

— Нетрудно представить, что думал в тот момент наш король и Великий князь: «Утер мне нос, мерзавец! Нет, он еще заплатит!» — декламировал по ролям Богуслав, изображая голос покойного Владислава IV, — а тут такой хороший повод насолить этому русинскому магнату-выскочке: жалобщик Хмельницкий по поводу своего дребаного хутора, что отошел к Вишневецкому! Именно сам король Владислав благословил Хмельницкого на войну, отвечая на все его жалобы: «Неужели вы, русские, забыли, что такое сабля и как ею ваши предки добывали себе славу и привилегии?»

— И вы, пан Богуслав, зная все это, все равно воевали вместе с Янушем против Хмельницкого? — прервал Слуцкого князя возмущенный Кмитич. Он таких пикантных тонкостей начала войны с Хмельницким, которому всегда сочувствовал, раньше не знал.

— Конечно, воевал, — поднял брови Богуслав, — а как же иначе! Ведь этот Хмельницкий оказался не таким уж и нищим простачком, не таким уж и безобидным. Он внял совету короля, наверняка взял у него грошей на вооружение, да немало грошей, но его сабля срубала головы не только ратникам Вишневецкого, но и всем попадавшимся под руку полякам, евреям и литвинам… Король, узнав, что его войска громят казаки Хмельницкого, схватившись за сердце, упал, убитый собственной желчью. Понял, идиот, что, натравив Хмельницкого на Еремию, он натравил его на всю Польшу и на Литву, и на себя самого. Да поздно понял! Хмельницкий собрал вокруг себя сброд, решивший уравняться в правах со шляхтой. Никто с этим мириться не хотел: ни я, ни Януш, ни Ян Казимир. Ни тогда, ни сегодня! Тут, конечно же, полная вина лежит на интригане Владиславе, но что спросишь с человека, если он уже покойник?

Богуслав замолчал. Все тоже молчали, глядя на потрескивающий в камине огонь. Первым прервал паузу Михал:

— Я эту историю знаю и не могу понять, к чему ты, Богусь, все это тут нам говоришь. При чем тут вся эта грязная затея Владислава к нашему делу?

— А к тому, чтобы вы поняли, что нынешнее избрание Михала Вишневецкого — это просто дань посвященных в тонкости интриг поляков more gentis[6] этому влиятельному роду за всю эту свару с Хмельницким недалекого Владислава. И повторяю: я не хочу больше никаких войн! — повысил голос Богуслав. — И козни строить Михалу Вишневецкому тоже не собираюсь и вам не дам. Тут из-за одного зачуханного хутора Речь Посполитая погрузилась в пучину войн на пятнадцать, если не больше, лет! И добавлю, что лист получил ultimis diebus[7] от Юрия Володыевского.

— От Володыевского? — удивились все, зная, что на последнем совместном сейме между Богуславом и Володыевским вспыхнула даже драка.

— Так, — кивнул Богуслав, — от него, родного. Извиняется, пишет, что не прав был. Теперь, когда на Руси вот-вот турки объявятся, когда раскол пошел, как у нас в 55-м году, Володыевский понял, что мы правы были, когда хотели от Польши полностью отделиться. Он уже сам подобного хочет для Руси. Юрий пишет, что у нас, литвинов, хотя бы все свое было и есть: армия, валюта, сейм, а вот у них там, у русин Польской Руси, вообще ничего. Володыевского также возмущает правило veto в сейме, чего у нас нет. Любой, даже самый хороший, закон поляки могут зарубить, если какой-нибудь идиот встанет и крикнет «Вето!» И вот теперь Володыевский — наш союзник. Поздно, конечно. Но лучше поздно, чем никогда. На него теперь в наших планах можно тоже рассчитывать, подольский князь также мечтает о свободе Руси и о такой Речи Посполитой, где был бы союз трех самостоятельных народов.

— Приятно, что нас все больше, — усмехнулся Собесский, оглядывая всех веселыми глазами, — так может…

— Нет, — прервал, даже не дослушав его, Богуслав, — никаких «может»! Но ситуация может поменяться в любой момент.

— Как в любой момент? — переспросили все чуть ли не хором.

— А так! — усмехнулся Богуслав, поворачиваясь ко всем лицом. — Я-то уеду, но вам советую не особо скрывать факт, что наш юный Вишневецкий, как и его почивший славный отец, конечно же, хороший воин, храбрый ваяр, но ранение в живот, скажу вам incognito, увы, лишило нашего Великого князя и короля мужской силы. И теперь ждите через несколько лет очередных дебатов на сейме по поводу наследника…

— Удар ниже пояса! — усмехнулся Кмитич. — Я таких пошлых слухов распространять не стану. Это дело досужих до сплетен баб!

— А это не слух, но факт, пан Самуэль! И можете своим женам так и сказать. Пусть об этом знает вся шляхта! Глядишь, дни нашего Михала Корибута ех quо[8] и сочтены будут. Вот тогда и двинем на трон нашего розовощекого бутуса. Ладно, извини, Ян. Я это любя! Кстати, Михал, помирись ты с Вишневецким. Для дела помирись, понял?

— Для какого дела? — набычился Михал.

— Для нашего! — как на мальчишку, повысил голос Богуслав на кузена. — Просто помирись с ним и все! Я понятно говорю?

— Добре, помирюсь, тем более что Катажина на том же настаивает.

— А вот и правильно она делает, — менторски кивнул своим огромным париком Богуслав…

Богуслав Радзивилл

Кажется, роль председателя этого маленького тайного политического союза Слуцкому князю ужасно нравилась. Нравилось, что он тут старший, нравилось, что его слушают… Богуслав немного скучал по временам, когда он был чуть ли не главной светской персоной не только в Речи Посполитой, но и во Франции. Кмитичу, впрочем, повелительное поведение Богуслава нравилось не особо. Но он полностью разделял устремления Богуслава Радзивилла уйти Литве из-под власти польского короля и самой решать свои проблемы. И оршанский князь понимал, что лучше всего этот план реализуется, если всем будет руководить опытный «стреляный воробей» светский лев Богуслав…

И Михал, подталкиваемый кузеном и женой, помирился с новым королем… К некоторому неудовольствию Собесского. Что касается супруги Михала, то эта «королева интриг» хорошо знала, что на Михала Корибута Вишневецкого оказывает большое влияние его мать, княгиня Гризельда. Катажина быстро наладила отношения с матерью короля. Гризельде льстила дружба с женой самого могущественного магната Речи Посполитой, коим Михал, пожалуй, и являлся после эмиграции в Крулевец Богуслава. Обе женщины считали, что на затянувшейся вражде двух семей, на вражде отца Михала, покойного Александра, с отцом Михала Корибута, покойным Еремией, которые даже судились, должен быть поставлен крест раз и навсегда. Общими усилиями этих двух энергичных и неглупых дам удалось свести вместе Михала Корибута и Михала Казимира.

— Ваши вечно ссорившиеся отцы уже давно мирно дружат в раю, и им больно смотреть на ваши отношения. Ведь вы сами лично ничего друг другу плохого не сделали, — говорила Катажина Михалу, а Гризельда своему сыну. Оба Михала согласно кивали. По просьбе Катажины Михал Казимир первым пошел навстречу королю, протянув ему руку дружбы. И тот пожал эту руку, сказав с улыбкой:

— А ведь и вправду, пан Михал, нам совершенно нечего делить друг с другом. Что мы, право, как шекспировские Монтекки и Капулетти? Разве вышел толк из их вражды?

— Верно, не вышел. И нам нечего делить, — улыбался в ответ Михал тезке.

— Я знаю, что твой отец по праву обижался на моего из-за женитьбы после смерти твоей матери Феклы на вдовой Евгении Катажине Вишневецкой из Тышкевичей. Мой отец, царство ему небесное, вмешался, отнял у вдовы детей, заявив, что является их опекуном. Отсудить детей не получилось. Пришлось Евгении бросить твоего отца. Это, конечно же, удар был для него. Я не знаю, почему мой отец поступил именно так. Честно, не знаю. Я же тогда был совсем еще несмышленым ребенком, даже не умеющим говорить!

— Я знаю эту историю, — грустно кивнул Михал, — если бы не твой отец, то, верно, в нашей семье все было бы хорошо, и у меня, возможно, появилась бы любящая вторая мать. А так… С этой итальянкой Лукрецией у меня не сложилось. Мачеха — мачеха и есть. Но в том, верно, твоей же вины нет! Хватит дуться друг на друга из-за дел седой старины…

В знак ликвидации конфликта и полного примирения Михал Радзивилл пригласил короля и его мать на крестины своего сына, который родился к концу 1669 года. Михал хотел было назвать сына вновь в честь кузена, тем более, что первенец Богуслав в малолетстве умер, но смирился с тем, что Вишневецкие дали мальчику имя Кароль Станислав.

Не успели страсти и споры по поводу нового короля утихнуть, как в самом начале 1670 года — новая горестная весть, особенно для Михала, Собесского и Кмитича: точно так же, как в последний день 1655 года ушел из жизни Януш Радзивилл, 31 декабря скончался и его с Михалом кузен Богуслав. Смерть Богуслава оказалась столь же неожиданной и загадочной, как и у Януша. Возвращаясь из Поморья со встречи с воеводой Яном Ваковским, сорокадевятилетний Слуцкий князь решил в последний раз в году, 1669 от Рождества Христова, поохотиться на куропаток. Одна из подстреленных Богуславом птиц упала прямо к его ботфортам, трепыхаясь и окрашивая снег кровью.

— О! Вам повезло! Вы, пан Богуслав, все такой же меткий и удачливый! — крикнул Слуцкому князю, приближаясь, ротмистр Слива, держа свой охотничий мушкет под мышкой.

Богуслав не ответил. Он стоял не шевелясь, опустив голову в лисьей шапке с длинным пером, с изумлением глядел на бьющуюся у его ног в агонии птицу, а затем неожиданно и сам рухнул в снег как подкошенный. Когда испуганный ротмистр Слива подбежал к Богуславу и перевернул его лицом вверх, то «князь на Биржах, Дубинках, Слуцку и Копыли» уже не дышал…

После смерти своей любимой жены Анны Марии Богуслав часто жаловался на сердце, но в последнее время его здоровье перестало волновать личного врача и хорошего друга Слуцкого князя немца Штеллера. И вот… Михал впал в депрессию. Слишком много потерь обрушилось на голову Несвижского князя.

— Все, кого любил, ушли, — говорил со слезами на глазах Михал своей жене Катажине, — отец, Януш, Анна Мария, крестный, а сейчас и Богуслав. И ни одного вокруг доброго человека! Ни одного!

И как бы Катажина ни успокаивала мужа, Несвижский князь находил утешение лишь в вине, и даже дела родного города, опустевшего и полуразрушенного, ушли для него на второй план. Восстановлением Несвижа полностью занимался бурмистр Ян Ганович. Да что там Несвиж! Завещание Богуслава, составленное еще после похорон Аннуси, о попечительстве Людовики Каролины также ушло на второй план. Тогда девочку забрал на воспитание второй попечитель — курфюрст Брандербуржский, также кузен Михала по материнской линии Богуслава. Это еще больше расстроило Михала. Нет, он не сомневался, что девочке будет хорошо под присмотром брандербуржских родственников, но постоянные нашептывания Катажины, что в случае брака дочери Богуслава с неким немцем все обширные владения в Случчине, Копыльщине и Койдановщине, принадлежавшие ранее Янушу и Богуславу, перейдут в руки иноземных родственничков, еще более угнетали хозяина Несвижского замка. И, подталкиваемый Катажиной, полупьяный Михал принялся подделывать завещание Богуслава, пытаясь оградить маентки «королей Литвы» от представителей других родов. Эта грязная бумажная возня еще больше ввергла Михала в депрессию и хандру. Он напивался, швырял в стены и окна бутылки токая, стрелял из пистолета по рыцарским доспехам в залах замка, разбил ударом сабли часы голландского физика Гюйгенса, однажды подаренные его отцу и так часто пугавшие его в полночь своим потусторонним звоном…

Катажина, обеспокоенная новым загулом своего супруга, тут же бросилась к письменному столу и отписала лист Яну Собесскому:

«Милый мой брат! Приезжай. Успокой Михала. Смерть наших детей, наша с ним размолвка, а теперь и кончина его любимого кузена ввергли моего любимого Михала в хандру и пьянство. Он не видит вокруг себя ни одного доброго человека, как он сам выражается. Но ведь у него есть я и ты, есть Самуэль Кмитич, который сейчас, насколько я знаю, очень занят строительством в Менске и Орше. Приезжай! Прошу тебя. Знаю, у коронного гетмана тоже много забот, но разве дела близких не главная забота истинного шляхтича?»

Собесский приехал немедля. Несвиж он нашел лишь наполовину заселенным со все еще недостроенными домами. Поводом для приезда было не только утешение Михала. С юга шла новая гроза — война с Турцией и казаками.

В начале 1667 года правительства Московии и Речи Посполитой подписали окончательный договор, который вновь разделил на части Русь между тремя государствами: Польшей, Литвой и Московией. Московиты отсудили себе всю Северщину с Черниговом и Старобудом, выбили право оставить за собой на два года Киев. Борьбу против Андросовского договора, вновь разрывавшего Русь, возглавил Петр Дорошенко, который в поиске союзников повернулся в сторону Турции. Дорошенко, впрочем, был далек от того, чтобы объединить все земли русин, но собирался стать лишь гетманом польской части Руси — Подолья. В августе 1667 года султан в письме с сообщением о смерти в Стамбуле польского посла Радзийовского предупреждал короля Яна Казимира, «чтоб не было причинено никакого вреда казакам, которые раньше были подданными короля, но перешли под опеку султана». Это предупреждение повторил в своем письме в 1668 году и Кара Мустафа уже в спину уходящему с трона Яну Казимиру… Турция медленно, но решительно доставала свой ятаган из ножен, чтобы устрашающе тряхнуть им перед носом северного соседа и заполучить обширные земли к северу от Черного моря — лакомый кусочек.

Михал Радзивилл

Но год шел за годом, а черная грозовая туча новой войны пока что не разражалась молниями и громом, стояла на месте, лишь угрожающе полыхая зарницами. Впрочем, Дорошенко с турками и крымскими татарами уже предпринял попытку нападения на коронные войска в Галичине, но, получив достойный отпор, отступил. Турция, готовая, казалось, поддержать крымчан и казаков, странным образом промолчала.

— Может, и обойдется на этот раз. Сколь уж можно! И так тринадцать лет воевали! Матерь Божья не допустит более бед и горя, — говорили друг дружке уставшие от войны литвины. Увы. Новая война уже дышала с юга огненной пастью вновь выползающего из своего логова дракона Фефнира. Петр Дорошенко не шел ни на уступки, ни на соглашения, желая быть гетманом всей правобережной Руси. Дипломатия уперлась в кирпичную стену непонимания друг друга. Дальше уже должны были «договариваться» пушки и мушкеты. И вот Речь Посполитая разрывала отношения с упрямым Дорошенко, рассчитывая на более уступчивого Михайло Ханенко.

— Нынче нельзя повторять ошибок Януша Радзивилла, — говорили почти все в Литве, — нужно самим выдвинуться и начать биться на их территории, не ждать казаков и турок с татарами, пока вновь придут и будут жечь все по третьему разу. И так половина осталась.

Так же думал и коронный гетман Ян Собесский, решивший собрать вокруг себя старую гвардию и вдарить по Дорошенко и его турецкому союзу первым. Коронного гетмана подстегнул и ответ на поздравительный лист в честь избрания нового Папы Римского. В Ватикане на папский престол взошел семидесятидевятилетний Климент X, которого Собесский, как и Михал с королем Польши, не преминули поздравить. И вот Папа отписал ответный лист, в котором поддерживал и Вишневецкого, и Собесского в их праведной войне против новой экспансии османов на христианские земли. Папа обещал поддерживать Речь Посполитую во всем и помочь деньгами в первую очередь…

В Речи Посполитой всегда опасались турецкой Порты. В начале предыдущего столетия крымские татары в течение почти десяти лет прочесывали земли Великого Княжества Литовского, Русского и Жмайтского. И даже наивные знали, что это Турция засылает своих «младших братьев», чтобы прощупать Княжество, найти слабые места для более масштабного удара. В свое время европейцы общими усилиями не пустили осман в Европу, пусть под владычество султанов и угодили болгары, румыны и сербы. Поняв, что с запада далее не пробиться, сельджуки стали прицеливаться к северному пути. Но рейды вассального туркам Крымского ханства показали: у литвинов против ятаганов есть свои хорошие сабли, копья да мушкеты. Тяжелая кавалерия Литвы ровное место оставляла от легкой татарской конницы. Впрочем, до предместий самой Вильны доходили крымчаки, до Менска и Лиды. Немало бед принесли, но, как правило, возвращались обратно в изрядно потрепанном виде и в сильно поредевшем составе, с угрюмыми лицами, оставив множество товарищей в чужой земле. Ну, а ныне турки хорошо знали, чего стоили последних пятнадцать лет Речи Посполитой, чем обошлись Польше войны с казаками, шведами и собственными конфедератами, чего стоил московитский «потоп» Литве. И литвины боялись, страшно боялись, что турки со своими верными псами вновь объявятся. Потому и встревожилась не на шутку вся посполитая шляхта. Что же касается Княжества, то нового сильного удара по своим землям оно бы уж точно не выдержало: ведь по самым скромным подсчетам армия султана насчитывала до двух сотен тысяч человек. С такой армией воевать мало кто горел желанием.

Михала Казимира Галицкий князь застал в полном творческом беспорядке — как его замковых хором с разбросанными по углам деталями одежды, так и его самого. Несвижский князь вышел встречать брата своей жены с недопитой бутылкой французского вина в руке. Его белая рубаха была расстегнута, обнажая грудь. Длинные темно-русые волосы нечесаной копной ниспадали ниже плеч, одутловатое лицо хранило следы бурно проведенных дней и ночей, некогда выразительные почти мальчишеские зеленые глаза под черными соболиными бровями ныне потухли, на щеках синела трехсуточная щетина. Михал Казимир Радзивилл, кто всегда смотрелся значительно моложе своих лет, сейчас, пожалуй, выглядел на свои тридцать пять сполна.

— Да ты, братко, никак собираешься меня догнать! — смеялся Ян, обнимая друга. — Я хорошую пьянку всегда любил!

— Я уж не тот, это верно, — смущенно улыбался Михал, — я грешник и подлец! Я пьяница и лжец!

Катажина Собесская-Радзивилл

— Ух ты! Это надо же, сколько добродетелей для одного человека! — иронично покачал головой Собесский. — Ну, да ничего, скоро вновь наберешь былую форму! — хохотнул Ян, хлопая по животу старого сябра. — Собирайся на бойку. Вот лист от короля. Тебе и Пацу как польному и великому гетманам предписывается идти с войсками на линию Припяти. Родина в опасности. Нужно вновь в седло садиться да саблю точить.

— Ты так говоришь, как будто на вяселле собрался, — нахмурился недовольно Михал. — Неужто не навоевался?

— Так не я, казаки вновь бучу подымают. Глядишь, опять в твоем Несвиже объявятся. Что? Давно не горел твой город? Надо первыми по ним вдарить. Про Дорошенко слыхал?

— Слыхал, — опускал длинные спутанные волосы Михал, садясь в кресло и беря со стола полный бокал токая, — скажи дзякуй своему землячку Вишневецкому. На месте Дорошенко мы бы все того же хотели — отделить Русь от Польши! Если бы Вишневецкий дал Подольской Руси вольность, то Дорошенко и к туркам бы не обратился. Холера ясна! — Михал запустил бокал в стену. Чешский хрусталь разлетелся на сверкающие осколки.

Собесский опустил голову со стрижкой «под горшок». Он гнев друга частично разделял.

— Что за судьба? — угрюмо смотрел перед собой в стол Михал. — Близкие люди умирают! Враги лезут со всех щелей! С королем тоже ни черта не получилось! Я черт знает чем занимаюсь! Но ты, как я вижу, не унываешь? — Михал, горько улыбнувшись, взглянул на Яна. Глаза Михала, некогда такие кроткие и по-юношески наивные, сейчас смотрели двумя злыми зелеными огоньками, словно глаза тигра, готового прыгнуть. Собесский поежился, но тут же ласково положил руку на плечо Несвижского князя. Улыбнулся.

— Конечно! К черту короля! — медовые усы Собесского весело топорщились. — Следующим королем уж точно буду я, и все будет добра! Не горюй. Меня коронным гетманом пока устраивает быть. Так что, сябр, собирайся на войну. Надо защищаться. Турки — враг не менее серьезный, чем московиты. Не просто спадчину родную защищать идем, но весь мир христианский! Меня сам Папа Римский благословил!

— Так вот почему ты так стараешься! — усмехнулся Михал. — Папа… А денег на войну Папа тебе выделил?

— Конечно! Часть уже прислал, обещал еще!

— Вот ты и стараешься! А почему своих ляхов не зовешь? Что, те опять за нашими спинами отсидятся?

— Михал, — Ян перешел на тихий тон, — ну, Михал. Я тоже скорблю по Богуславу, давай лучшее о нем вспоминать, но похоже, что ты решил унаследовать лишь его неприязнь к полякам! Не надо, Михал! Поляки, кстати, нас тоже поддержат!

— Значит, и им перепало от Папы? — продолжал ехидничать Михал.

— Да пойми же ты, — всплеснул руками Собесский, — не в одних папских деньгах дело! Тут же магометяне могут с оружием в руках появиться вот-вот! Говоришь, мы бы то же самое сделали на месте Дорошенко? Может, то же, а может, и нет. Дорошенко же дурак полный! Он думает: вот помогут ему турки гетманом стать в Руси Польской! Черта с два! Турки спят и видят, как бы все Черное море в свое внутреннее озеро превратить, как бы все его берега к рукам своим басурманским прибрать. Дорошенко потом сам в их безропотного янычара превратится. Не хочет в составе христианской славянской Польши быть? Так будет в составе мусульманской турецкой Османской империи! И вот тогда взвоет по-настоящему! Я же не только для Польши и Литвы, но и для Руси стараюсь. Это же мои земляки, единоплеменники, Михась! Главное — дать по шапке этому Дорошенко. Может, тогда и турки не полезут, как в случае с крымскими татарами в прошлом веке. Кстати, Михайло Ханенко поддерживает вовсе и не турок, а как раз нас. Так что справиться будет легко, если вовремя и быстро действовать будем. Как твоя хоругвь? Тоже запустил там все дела?

— А! — Михал махнул белыми завитушками на кружевном манжете. — Наймем, если надо, новых солдат. Деньги же есть! Папины… С людьми в Княжестве сейчас туго. Так что? Писать лист Кмитичу? Звать его?

— А то! — глаза Собесского вспыхнули при упоминании Оршанского князя. Заявление Михала означало, что он присоединяется к войску коронного гетмана.

— Без Кмитича и война не война! — улыбнулся Ян, разом осушил свой бокал, а потом также разбил его с силой об стену.

— На счастье!

ГЛАВА 3

И снова война

Весть про Богуслава потрясла и Кмитича. Рушился их тайный политический союз, где верховодил именно Богуслав, рушились планы по будущему обустройству Княжества, его отделению от Польши при сохранности союза двух народов… Но, в отличие от Михала, Кмитич топил черные думы и хандру активной работой: поездки в Менск и Гродно, строительство в Орше… Правда, до всего руки все равно не доходили: фамильный замок деда Филона Кмита все еще стоял в полном запустении. Разгромленный казаками Золоторенко маентак дедушки Кмита полностью обезлюдел, но до этого места Кмитич пока что не доехал — далеко. Лишь мысли грызли червем в голове — надо, надо, надо… Кмитичу пить с горя было некогда. Он собственноручно таскал бревна, пилил доски, помогал затаскивать приготовленные балки на строящуюся крышу новой кальвинистской церкви, проверял, как идут дела у бернардинцев… Деньги на строительство были — немалую премию выписал из казны Ян Казимир за боевые заслуги, а вот мужских рук явно не хватало — людей казна, увы, не производила. Пришлось Кмитичу выписывать мастеров и строителей из Пруссии и Риги, но и после этого рабочих рук было явно недостаточно. Не хватало всего, даже самого элементарного: лошадей, подвод, железа для кузнецов… Крестьяне и горожане приходили к Кмитичу, чтобы одолжить денег даже на такие простые вещи как дуги, обручи для бочек, вилы, лопаты… Кмитич не отдалживал — платил за все из своего кармана, благо денег Ян Казимир ему выделил, да и Михал неожиданно прислал солидное пожертвование золотыми дукатами. Несвижский князь выписал поистине фантастическую сумму. Тут же поползли слухи, что заметно разбогател Михал Казимир после того, как переплавил некоторые или все золотые статуи апостолов, хранящиеся в тайных казематах его Несвижского замка. «Даже если это и так, то это личное дело Михала. Все равно этих золотых истуканов никто не видел», — думал Кмитич, когда и до него дошли эти слухи. Тем не менее оршанский полковник послал часть дукатов на восстановление резиденции и Радзивиллов — Слуцка, этого мужественного города Богуслава, выдержавшего долгую осаду…

Так и трудился Кмитич за троих, словно по две руки с каждого боку выросло: многое успевал шустрый не по возрасту пан полковник. Впрочем, в свои сорок один год Кмитич смотрелся даже более мужественно, чем в двадцать пять. Он был по-прежнему строен, широкоплеч, в движениях прибавилось уверенности, голос обрел командные нотки — все же полковник! — седина на висках тонула и вязла в длинных светлых волосах, а усы все так же «ржавели» на лице, как и в молодые годы. Разве что две продольные морщины на высоком лбу выдавали истинный возраст князя. И все равно трудно было угадать, сколько лет этому энергичному моложавому пану…

Тем временем весть о добром пане Кмитиче, дающим деньги нуждающимся, разнеслась по всему воеводству. В Оршу потянулись люди даже из далеких весок и хуторов, явно прельщенные такой щедростью и обещаниями вечной оршанской прописки, желая начать свое дело в городе с Магдебургским правом.

Коляды и Новый год Кмитич и его жена Алеся провели с детьми в Орше. Алеся Биллевич в свои тридцать пять стала еще обворожительней, чем до замужества (когда Кмитич впервые увидел и полюбил эту уверенную в себе и решительную молодую паненку), став более женственной. Былая почти мужская дерзость и упрямство Алеси ныне уступили место чисто женской мягкости и терпимости. Если раньше в родных Россиенах ею восхищались за волевой характер и явно не девичий аналитический ум, то сейчас все уже любили ее за подкупающую сердечность и теплоту. И в Орше не могли налюбоваться на «первую красавицу воеводства».

Ян Собесский

— Повезло нашему пану с женой, — завистливо качали головами оршанские паны, — мало таких кабет осталось в Литве в наше время.

— Да мало и таких, как сам пан Кмитич, — отвечали своим мужьям жены…

Но через месяц Алеся, забрав дочку, вернулась в Россиены, а Кмитич ушел с головой в работу, в чем ему помогал и его сын Януш, хлопчик тринадцати лет с материнскими карими глазами и отцовскими светлыми локонами. Хотя работал Януш больше языком, безостановочно что-то расспрашивая.

— Тата, а что такое значит быть Кмитом?

— Кмиты — это мы, наш род, — отвечал отец, деловито лазая по крыше с гвоздями и молотком.

— А что значит наша фамилия?

— Во времена Миндовга кмитами называли рыцарей, воинов, стало быть, как немцы называли их кнехтами. Кнехт и кмит. Похоже?

— Похоже!

— Ну вот!

— Значит, мы рыцари?

— Значит, рыцари!

Кмитич, сидя на крыше и вбивая толстые гвозди в деревянные балки, громко запел старую рыцарскую песню:

Ходзiў лiтвiн ой ды па Грунвальду,

Гойсаў лiтвiн ой ды па Крапiўне,

Ехаў лiтвiн ды над Смаленскам,

Ходзiў лiтвiн ды па Сiнiх Водах

Тры днi, тры начы,

Тры днi, тры начы,

Меч крывавячы,

Шабляй рубячы,

Кляўся лiтвiн у святой Дуброве

На старым мячы,

На старым мячы

Чужынцаў сячы…

Болтовня сына его ничуть не раздражала, как некоторых отцов, но даже забавляла, развлекала и помогала отвлечься и не думать о Богуславе. Но мысли-то лезли. Ибо после ухода в отставку Яна Казимира многие литвины говорили о том, чтобы не выбирать Великого князя вовсе. Такую простую схему предлагал сам Богуслав, особенно в последние пару лет своей жизни. Он считал, что Литва должна развиваться как парламентская республика отдельно от королевской Польши, уверял, что литовский сейм куда как лучше справится с нуждами литовского государства. И Кмитич горячо поддерживал такое предложение… Он вспоминал тот последний вечер в марте 69-го, когда он, Михал и Ян Собесский видели Богуслава в последний раз, то, как Богуслав напутствовал их, давал последние советы, словно зная, что скоро уйдет насовсем…

Мудрые слова говорил Богуслав, мудрые советы давал… Кмитич тяжело вздохнул, вытер запястьем пот со лба, бросил взгляд на верхушки елок, черневших на фоне светло-голубого неба. Эх, как хорошо было бы, будь сейчас жив Богуслав и приведи он свой план в исполнение! Кмитич вспоминал, как Михал осторожно спрашивал о разрыве Люблинской унии, мол, не обидятся ли поляки?

— Михась! — отвечал Богуслав. — Обидятся ли, не обидятся — какое нам дело! Мы должны о своей отчизне думать! Ты хочешь, чтобы волки сыты были и miraculose tandem[9] овцы целы?..

Впрочем, Богуслав не предлагал разваливать Речь Посполитую на два абсолютно отдельных государства. Он видел сохранение союза «Республики обоих народов» хотя бы тем, что сохранялся бы военный союз поляков и литвин, сохранялась бы взаимопомощь на случай агрессии извне. А если надо, то литвины могли бы, как и всегда, признать-таки своим Великим князем польского короля, печатая его профиль на своих талерах, но только без какого-либо влияния этого короля на политику Вильны. Кмитичу такое будущее с королем на монетах и без королевской власти виделось единственно светлым и логичным.

И вот, нет лидера команды. Кто заменит его? Михал? Но на поминании Богуслава Михал выглядел полностью деморализованным и не готовым взвалить на себя сей крест. Товарищ и союзник Богуслава скандальный Любомирский? Этот ненадежный пан уже полностью ушел в тень, а если бы и не ушел, то связываться с ним было бы все равно опасно. Сам Кмитич? Но Кмитич не так авторитетен в политике и абсолютно неопытен в закулисной борьбе. Может, Ян Собесский? Слишком прост и недостаточно хитер. Без Богуслава Собесский не сможет пробиться на трон — так считали многие, так же считали и Михал с Кмитичем.

А корону тем временем примерил не Собесский, а его земляк Михал Вишневецкий, даже не помышляющий об отделении Литвы и вольностях Руси. Хотя Вишневецкого избрали под давлением именно русской (галицкой, подольской, волынской и укранской) шляхты, которая ныне рассуждала точно так же, как в 1648 году наивно рассуждали литвины, выбирая Яна Казимира — «свой король», «нам будет лучше»…

Кмитич сдвинул на затылок шапку, вновь утер тыльной стороной кисти взмокший лоб. Не мог он отвлечься, не мог не думать…

— Проше, пана! Шукам хоста! — крикнул кто-то снизу по-польски.

Кмитич свесился вниз. На фоне белого снега темнела фигура человека, по всему видать — королевского почтового курьера.

— Пан есть поляк? — переспросил Кмитич, явно недовольный, что поляки никак не научатся в Литве разговаривать соответственно.

— Так, полякием! — отвечал курьер.

— Какого хозяина ты ищешь? — переспросил Кмитич по-русински.

— Пана Самуэля Кмитеца!

— «Кмитича» — правильно говорить! Это я и есть! — нарочито по-русински продолжал разговаривать с курьером оршанский князь.

— Тогда я к вам! — уже на литвинском диалекте отвечал курьер, изначально, видимо, приняв князя за простого рабочего. Он поднял руку с письмом.

— Вам срочный лист, пан полковник! От коронного гетмана Яна Собесского! Лично в руки!

— Клади его в ведро! — крикнул полковник и спустил на веревке ведро, а затем затащил обратно на крышу. Обратил внимание: печать в самом деле коронного гетмана. Сорвал ее, развернул лист. Текст был на польском.

— Вот уж, Янка! И этот туда же! Полякием… — передразнил курьера Кмитич, разговаривая сам с собой.

— Тата, а что там? — крутился рядом Януш. — Тата, ну что там?

Кмитич нахмурился, опустил письмо. Глядя в сторону, ответил:

— Война, сынок. Опять война… — и почему-то весело добавил. — Давно не воевали, холера ясная! Целых три года!

Последним поводом к войне стала летне-осенняя военная кампания Яна Собесского, который решился-таки неожиданными ударами разгромить Дорошенко. Но казаки всякий раз ускользали, как только чувствовали, что их начинают прижимать. Разбить Дорошенко так-таки не вышло, а у султана появлялся повод самому вторгнуться в земли Речи Посполитой.

Великий гетман Михал Пац, не то полагая, что Подолье — это слишком далеко от его родных земель, не то просто не видя либо не понимая опасности, сорвал поход объединенного войска Речи Посполитой. Как и во время постоянных споров с покойным Павлом Сапегой, Пац капризничал и сейчас.

— Казна короля задолжала нам деньги! Пока не выплатят моим солдатам долг, не сдвинусь с места! — сердито топорщил усы Пац.

Денег у казны пока не было. И армия ВКЛ стояла, не двигаясь, игнорируя приказы Вишневецкого. Михал Казимир попытался как-то договориться с Пацем, но тот стоял на своем, как скала под ветром, — деньги вперед и никаких уступок! Тогда Михал Радзивилл в обход воинских порядков предложил вышедшим из подчинения солдатам завербоваться повторно и получать жалованье лично у него, у несвижского Радзивилла. Такой широкий щедрый жест Несвижского князя, похоже, шокировал всех, и вновь поползли слухи о либо переплавленных, либо проданных золотых статуях несвижских апостолов. Которых, впрочем, никто так и не видел. Никогда не знавшие подобного благородства и щедрости от жадного Паца и его предшественника Яна Павла Сапеги, также прижимистого по части денег пана, многие солдаты посчитали заявление Радзивилла шуткой, уловкой или еще чем-либо в этом роде, и желающих заново вербоваться и прийти за деньгами к Михалу как-то не нашлось. Пришло лишь семеро человек, которые, конечно же, не могли решить проблему. Собесскому и Михалу Казимиру ничего не оставалось как самим проводить освободительную кампанию без поддержки армии ВКЛ. Но и без помощи капризного Паца войско Собесского и Михала Казимира, к которому присоединился и Кмитич с малой хоругвью легкой конницы, в нескольких боях местного значения нанесло поражение дорошенковским казакам, порубало саблями, покололо пиками и разорвало пушками и мушкетами татарскую конницу.

Ни казаки, ни крымчане ничего не смогли противопоставить панцирной кавалерии Речи Посполитой. Еще издалека завидев блеск доспехов гусар, люди крымского хана и Дорошенко испуганно разворачивали своих коней, ибо даже небольшое количество тяжелых гусар громило в пух и прах превосходящие силы легкой кавалерии татар и казаков. Даже с пехотой ничего не могли поделать дорошенковцы. Частые залпы пехотных мушкетеров и далеко выставленные длинные копья пикинеров оказывались непреодолимым препятствием для казачьей лавы.

И против драгун ничего нельзя было поделать. Посполитая «пехота на конях» залпами из своих коротких мушкетов разрывала конницу неприятелся и, сверкая в воздухе саблями, при поддержке артиллерии довершала разгром потрепанного пулями и ядрами татарско-казацкого войска… Подчищала «работу» гусар и драгун легкая кавалерия, называемая иначе казаками. Эта кольчужная конница вкупе с литвинскими татарами, так же, как и крымчане, вооруженная луками, завершала уничтожение разбитых казачьих и татарских эскадронов.

Так, враги были достаточно быстро и легко разгромлены. Лишь в одном бою литвинам и русинам пришлось туго: две сотни казаков и пятьдесят татар поставили телеги в круг и устроили такой плотный огонь из мушкетов и легких пушек, что посполитая кавалерия с союзными казаками каждый раз, наскакивая на укрепления дорошенковцев, быстро отступала, неся значительные потери в первых своих рядах. Тогда положение вновь спас смекалистый Кмитич. Прямо на месте он со своими людьми изготовил пару десятков гранат из глины и битого стекла. Драгуны и казаки забросали обоз неприятеля этими несущими огонь и страшные осколки бомбами, подожгли несколько телег, открыли огонь из пистолетов, а довершили дело панцирные гусары Собесского. Из казаков и татар никто не спасся.

Собесский, Михал и Кмитич уже пили шампанские вина, празднуя победу, ибо Турция, кажется, и не собиралась вмешиваться. Ее войска так и не примкнули к Дорошенко. Казалось, повторялась картина начала прошлого столетия, когда отпор крымским татарам заставил турок не осуществлять захвата южных земель ВКЛ.

ГЛАВА 4

В султанском гареме

В столицу султанов прекрасную пленницу Кютюр отправили на большой парусной фелюке (легком парусном судне), и продавать ее повез сам Рустем. В Стамбуле «клюнул» на Кютюр не кто иной, как великий визирь. Расчетливый Рустем не стал брать денег за Кютюр, отдавая султану красивую литвинку в дар, за, естественно, последующие милость и снисхождение султана.

Амбициозный план красавицы-блондинки начинал работать: Кютюр оказалась-таки в «доме радости», как высокопарно именовали в Блистательной Порте гарем султана. Ее действительно переодели в султанские платья. Впрочем, новый наряд показался литвинке несколько непривычным и безвкусным: желтые до колен шаровары под розовым маленьким платьем из шелка, глубокое декольте и длинные рукава. На голову Кютюр надели хотоз розового цвета, закрепленный заколкой в виде звезды, а на лоб повязали зеленый платок, завязанный на затылке.

Гарем не испугал Кютюр, даже раззадорил. Подходя в первый раз к залу «дома радости», отгороженного стеной, Кютюр остановилась и через деревянную резную решетку посмотрела на играющих в мяч, как ей показалось, длинноволосых мальчиков в золотых шапочках. Мальчишки орали, визжали, спорили друг с другом… Присмотревшись, Кютюр сообразила, что это и не мальчики вовсе, а жены султана. Их волосы ниспадали на плечи косичками, в которые были вплетены связки жемчужинок. На головах все они ничего не носили кроме золотых шапочек. Некоторые были босиком, некоторые — в длинных кожаных испанских сапожках. Щиколотки тех, которые были с голыми ногами, были украшены золотыми цепочками. Некоторые были обуты в сандалии на высоком каблуке. Полупрозрачные шаровары заканчивались чуть ниже колен, оставляя ноги голыми. Такой наряд изначально и приняла за мальчуковый Кютюр.

«И с этими курицами я разве не справлюсь?» — подумала Кютюр, наблюдая за соперницами через узор решетки…

Смешные и неуместные, по ее мнению, запреты гарема она не только не соблюдала, но и демонстративно нарушала, сама говоря об этом султану, которого, похоже, не то что не возмущал бунтарский дух очередной наложницы, но даже напротив, привлекал.

Конечно, у Кютюр был один существенный для наложницы недостаток — она была далеко не невинной девушкой. Но для нее сделали редкое исключение! Султан Мехмед, как только увидел обворожительную литвинскую блондинку, сразу влюбился и уже ничего не мог с собой поделать. Мехмед и раньше видел русских невольниц, но те, все же, отличались от нынешней. В Кютюр было все, что представлялось султану олицетворением загадочного угрюмого, но прекрасного своей неизвестностью Севера: волосы — словно снежная вьюга, глаза — словно мягкие синие льдинки, светло-розовая кожа — словно сам застывший снег в лучах заходящего солнца… Холодком веяло от взгляда и лица этой красавицы, но этот холод был так приятен и освежающ в знойный турецкий день, что султан не смог устоять перед северными чарами загадочной литвинки, не помнившей своего христианского имени…

Мехмед тайно приказал врачу вынести вердикт о том, что новая наложница — такая же девственница, как и все предыдущие претендентки. Нельзя сказать, что поступок султана сильно удивил Кютюр — она знала, чувствовала: султан ею очарован.

Сераль (гарем) показался Кютюр золотой, но все же клеткой. Она дала себе слово вырваться из числа обычных жен и занять первое место в гареме султана, в котором проживало около трех тысяч женщин. В это число входили молодые наложницы, женщины постарше, надзиравшие за ними, и невольницы. Все наложницы были иностранками, некоторые стали добычей янычаров и крымских татар, других приобретали на невольничьем рынке, а третьи приходили сами, по своей собственной воле. Их всех учили играть на музыкальных инструментах, петь, танцевать и готовить. Видные сановники и военачальники, желая заслужить расположение султана, часто дарили ему юных девственниц, которые также становились затворницами сераля. Вот и великий визирь Кепрюлю решил сделать подарок — экзотическую северную красавицу с волосами как белый хлопок.

Наставницы разместили вновь прибывших по различным комнатам согласно их возрасту и достоинствам. «Как в школе», — подумала Кютюр… Каждая спальня была рассчитана на сто девушек и устроена таким образом, что вдоль стен размещались диваны, а центральное пространство оставалось свободным, как в госпитале, чтобы по нему могли ходить наставницы, каковых приходилось по одной на каждые десять наложниц. Ванные, туалеты, мануфактурные склады и кухни находились рядом с этими дортуарами. Днем наложниц обучали турецкому языку, в коем Кютюр, впрочем, преуспевала лучше других. Хуже обстояло с дисциплиной. Кютюр часто снимала с себя чадру, нарушала запреты, из-за чего на нее постоянно сердилась ее наставница — строгая смуглолицая женщина с сошедшимися на лбу бровями.

Еще в Крыму Рустем красочно расписывал, как в прошлом веке султана очаровала русинка не то из Галиции, не то из Подолья, прекрасная Анастасия, или Роксалана, как ее прозвали турки. Роксалана проделала сложный путь от одной из жен в гареме до любимой жены султана, называемой валиде. Валиде Роксалана — мать наследника — часто сама управляла государственными делами и даже ввела новые, явно европейские традиции в церемонии султанского двора.

Уже в гареме Кютюр с любопытством слушала от своих «подруг» — жен султана, — что одной из самых известных валиде была Кезем-султан, умершая не более пятнадцати лет назад. Она была любимой наложницей султана Ахмета Первого и также управляла делами страны.

— Кезем была известна жестким нравом, — рассказывала Кютюр татарка Чулпан, робкая девушка лет семнадцати с большими выразительными зелеными глазами, — но и милосердием, ибо своих рабов она отпускала через три года. Смерть ее, тем не менее, была ужасной! Ее задушил главный евнух гарема по приказу другой женщины — будущей валиде…

Еще одной валиде была Хандан, жена султана Мехмеда III и мать султана Ахмеда. Как и Роксалана, эта женщина была из православных христиан: либо русской, либо гречанкой, урожденной Еленой — дочерью священника. Похищенная и выбранная в гарем, она также всеми мыслимыми и немыслимыми способами вышла на первые роли в государстве.

«Вот и я такой буду», — решила для себя Кютюр, слушая все эти рассказы.

Кютюр сразу сообразила, кто ей союзник, а кто соперник в гареме. В свои подружки она записала в первую очередь юную Чулпан, скромную и пугливую девушку, тем не менее, все обо всех знавшую. Чулпан могла бы с легкостью выбиться в валиде, но ее робость держала эту миловидную девушку в тени более бойких конкуренток. Чулпан призналась Кютюр, что султан лишь один раз соизволил переспать с ней… Перед тем ее купали в ванне, натирали душистыми маслами, выщипывали ненужные волосы, массажировали, наряжали и украшали. Все эти процедуры длились так долго, что с несчастной дрожащей Чулпан сходило сто холодных потов.

— Ты сильно боялась? — заинтересованно спрашивала Кютюр подругу, когда обе сидели в саду, в тени раскидистого дерева.

— О, да! Ужасно! — покачала головой Чулпан, закатывая глаза.

— Можешь мне подробней рассказать, как проходит свидание с султаном?

— Конечно, могу, — улыбалась Чулпан, но тут же застенчиво прикрывала руками рот, — когда все готово было, за мной пришли несколько пожилых черных невольниц. Они отвели меня в личные спальные покои султана, которые находятся здесь же, в гареме. Пара этих чернокожих невольниц остались в спальне на всю ночь, и каждые два-три часа им на смену приходили новые женщины. Их главной обязанностью является присмотр за двумя факелами, которые горят всю ночь. Один из этих факелов находится у двери, а другой — у подножия кровати. Утром султан встал первым…

— Подожди, ты самое интересное пропустила! — остановила Кютюр подругу. — Что вы делали и как долго? Как себя вести с султаном?

Чулпан лишь вздохнула:

— Ох, Кютюр! Не у того ты спрашиваешь! — Чулпан опять театрально обхватила щеки руками, закачав головой и закатывая глаза. — Я такая трусиха, что все испортила! Меня научили, что надо самой раздеться и сесть в ногах ложа султана. Я страшно волновалась, кое-как разделась и присела на корточки в ногах его ложа, закрывая грудь руками. Мехмед вошел, посмотрел на меня и засмеялся. Потом он протянул мне кувшин с шербетом и попросил разлить по двум пиалам себе и мне. Но я голой так стеснялась все это делать, что уронила вначале кувшин, потом опрокинула пиалу… В постели с Мехмедом я вела себя так робко и настолько неумело, что его возбуждение прошло, он рассердился, но через полчаса его сила вернулась и он наконец-то овладел мной. При этом у меня было ощущение, что меня режут. Утром он встал первым, оставив старую одежду, вместе с деньгами, мне и надев новую одежду… Теперь султан навряд ли вновь обратит на меня внимание, но я не ропщу. Не хочу вновь так позориться. Лучше сидеть и ждать своего повышения по выслуге лет без всяких любовных утех. Может, завести интрижку с евнухом Саидом? Он симпатичный молодой парень.

— С евнухом? — усмехнулась Кютюр. — Да ты, верно, шутишь…

— У нас тут уже было такое три года назад, — сделала страшные глаза Чулпан, — одна жена султана завела роман с евнухом. Все закончилось очень плохо. Евнуха казнили, а девушка бросилась в горячую топку.

— Да уж, невеселая история. Значит, и евнухи на кое-что годятся?

— Так! Не все евнухи одинаковые. Если евнух — толстяк с тонким голоском, то значит, его еще в детстве лишили всех мужских органов. Если евнух нормального телосложения, то значит, что он лишился в юности только яичек, а его стержень еще на кое-что способен. А есть такие евнухи, у которых яички атрофировались вследствие того, что в детстве их подвергали особому трению. Эти тоже на кое-что годятся. Просто детей от них уж не родишь. Ну а первый тип — те, что толсты, — считается у султана самым надежным, другие два — нет, поскольку у них еще пробуждаются желания.

— Да ты прямо учитель по части евнухов! — засмеялась Кютюр. — И с такими знаниями ты боишься султана?

— Ну, — смущенно улыбнулась Чулпан, — сейчас бы я уже не так боялась, как в прошлом году. Сейчас я бы уже, возможно, вообще не боялась. Но… быть валиде — это не для меня, наверное. Пусть другая будет любимой женой султана, но не я. Но пока султан пренебрегает мной, другие жены надо мной смеются и обижают.

— Это все потому, что ты прячешь под чадрой свое лицо и опускаешь свои прекрасные глаза. Вот султан и забыл тебя. Я не буду носить чадры, — сказала Кютюр.

— О, Кютюр! Ты очень красивая. Но и очень отважная. Будь, ради Аллаха, осторожней! — умоляла ее подруга… Чулпан полюбила Кютюр, ибо литвинка уже не раз заступалась за робкую татарку, и другие женщины стали побаиваться пинать и дразнить Чулпан, как часто бывало раньше.

Главной же соперницей Кютюр выступала в гареме черкесская красавица Гюльбехар — женщина с сильным характером и красивым лицом яркой брюнетки, по собственной воле оказавшаяся в серале. «С этой совладать будет непросто», — думала Кютюр, бросая внимательные взгляды на гордую черкешенку.

Кютюр с любопытством слушала все рассказы весьма болтливых женщин, охотно общающихся с новой женой. Литвинка скрупулезно собирала информацию, стараясь распланировать свое будущее поведение. Так, ей рассказали, что некогда блистала в гареме красавица Нурбану, что значит «принцесса света». Нурбану тоже была валиде-султаном, любимой женой Селима Второго по прозвищу Пьяница, и матерью султана Мурада Третьего. Эта еврейка из знатного рода, родственница известного в Венеции сенатора и поэта Джорджио Баффо, была захвачена турками на греческом острове Парос, привезена в гарем, где также боролась за жизнь и власть, как могла. Чтобы помочь своему сыну взойти на трон, хитрая и ловкая Нурбану умудрилась скрыть смерть своего мужа Селима, обложив его труп льдом, пока через две недели не прибыл ее сын, чтобы стать новым султаном.

— Из-за того, что Нурбану была все же венецианкой, она вела политику против Генуи, конкурента Венеции, — рассказывала Кютюр настоятельница гарема, — и, поговаривают, из-за этого генуэзцы ее и отравили. И вот в честь Нурбану построили мечеть Аттик Валиде неподалеку от нашей столицы.

«Удушили, отравили… — думала Кютюр, слушая рассказы. — Не самая завидная судьба некоторых первых жен. Здесь надо, в самом деле, держать ухо востро. Не такие уж и курицы эти жены…»

Но больше других валиде женщины гарема вспоминали бабку нынешнего султана — гречанку Софие, захваченную корсарами и проданную туркам, а также русинку Турхан Хатис, урожденную Надю. Надя была схвачена в каком-то русинском городишке в возрасте двенадцати лет. Ее подарили Кезем-Султану, чьей валиде она вскоре стала. Софие-султан также играла первую роль в Оттоманской Империи. Она переписывалась с европейскими монархами и даже с королевой Великобритании Елизаветой Первой, подарившей ей настоящую европейскую карету. В этом экипаже Софие-султан любила совершать поездки по городу, вызывая чувство потрясения у подданных, не привыкших к такому скандальному поведению женщин, даже правительниц. Но валиде, такие как Роксалана, Нурбану, Софие или Турхан Хатис, часто игнорировали строгие османские правила и диктовали свои.

«Вот я такой и буду», — говорила себе Кютюр…

Прошло, впрочем, немало недель, пока очарованный Мехмед решился на свидание с прекрасной блондинкой. В один день к Кютюр пришел евнух — человек с шоколадным цветом кожи — и велел ей собираться в султанскую опочивальню.

— Передай султану, что я не могу прийти, — холодно ответила Кютюр. Ошеломленный евнух поклонился и быстро удалился… Чулпан, узнав об отказе, расплакалась:

— Что ты наделала, о несчастная Кютюр! Ты подписала себе смертный приговор! За такое здесь рубят головы! — почти рыдала преданная подруга. Но Кютюр, улыбаясь, прижимала к груди плачущую Чулпан, успокаивая:

— Нет, Чулпан. Все будет хорошо. Вот увидишь…

Дерзкая литвинка прекрасно знала, на какой подвох уже один раз пошел султан, чтобы взять ее в гарем. Так неужели он откажется от нее сейчас, отдав так просто ее прекрасное тело палачу? Хитрая Кютюр хорошо запомнила влюбленные чайные глаза султана и была уверена, что и сейчас Мехмед уступит…

На следующий день султан, обеспокоенный неожиданным отказом, облачился в халат, расшитый золотыми нитями, и сам явился в покои красавицы — неслыханное дело! Повелитель огромной империи от Египта до Венгрии, от Сирии до Крыма, от Персии до Армении не выглядел грозным царем перед хрупкой девушкой Кютюр. Смущаясь, он приблизился к ложу Кютюр и сел на край, словно сам был слугой в собственном дворце.

Кютюр поняла, что начинает выигрывать битву за место под солнцем «дома радости». Она мило улыбнулась султану, а тот, на секунду замолчав, произнес:

— Кютюр… Ты могла бы стать моей баш кадын?

Султан предлагал ей стать его первой женой…

Кютюр часто задышала от радостного волнения. Она даже сама не ожидала такой скорой победы. Она-таки выиграла борьбу за первенство у опасной соперницы Гюльбехар, которая сама до сих пор претендовала на роль первой жены. В принципе, по закону султан мог иметь сразу четырех первых жен, поэтому Гюльбехар все еще не теряла своего почетного места и представляла явную опасность.

— Я не смогу быть твоей баш кадын, если Гюльбехар будет рядом. Эта змея будет кусать меня до самой смерти. Или я, или она, — холодно ответила Кютюр, бледнея. И вот сейчас литвинка в самом деле испугалась, ибо сильно рисковала: ведь султан может вспылить — ему все-таки нравилась Гюльбехар. Не слишком ли много условий от вчерашней пленницы из Литвы? Но хитрая красавица все рассчитала верно.

— Мне не нужна Гюльбехар, — замахал головой в белоснежном тюрбане, украшенном огромными изумрудами султан, — мне только ты важна сейчас. Поэтому тебе только и предлагаю.

— Хорошо. Я согласна, — улыбнулась Кютюр и ее щеки вновь порозовели…

И вот уже два года как она — первая женщина огромной Османской империи. Уже подрастает их сын с такими же светлыми, как у матери, волосами.

— Не воюй в Руси нынче, — повторяла Кютюр Мехмеду, когда султан порывался перейти границу Речи Посполитой в первый раз, — я сама из той страны и знаю, как и когда там можно воевать. Пойдешь сейчас — получишь следы зубов волка на своей правой руке…

Эти слова жены запали глубоко в душу султана. Он не раз в холодном поту просыпался, видя во сне, как острые волчьи зубы впиваются в его руку именно в тот момент, когда он обнажает саблю, чтобы возглавить северный поход своего пестрого войска. Порой ему снилось, как в волчицу превращается его любимая Кютюр и бросается на него, вонзая в руку острые зубы лютого зверя. И Мехмед откладывал вторжение.

ГЛАВА 5

Первые бои

— О великий из величайших! — после длинного церемониального подхода гонец в большом крутом тюрбане пал ниц перед ногами султана Мехмеда Четвертого. Тот восседал на усыпанном драгоценными камнями золотом троне, облаченный в длинный зеленый халат, расшитый, словно шахматными клетками, узором, с не менее огромным белоснежным тюрбаном на бритой голове. Тюрбан украшали гигантские изумруды, отчего тридцатилетний султан шевелил своей головой не очень свободно.

Султан Мехмед IV по прозвищу Охотник взошел на престол шестилетним ребенком в 1648 году, в том самом, когда королем Речи Посполитой выбрали литвинского шляхтича Яна Казимира, ныне оставившего престол ради молитв и служения Богу. Восхождение на престол юного Мехмеда сопровождалось убийством всех его братьев — девятнадцати принцев, младшему из которых было всего семь лет. Таков уж был ужасный закон Османской империи. Возможно, именно тогда Мехмед усвоил единственный жизненный урок — убивать, чтобы тебя не убили. Конечно, изначально страной правил вовсе не малолетний султан, а его великие визири. И если одни что-то завоевывали, другие — теряли. Теперь же Мехмед мечтал расширить «куцые», как он полагал, земли империи сельджуков. Вновь заставить австрийцев платить дань Порте.

Мехмед IV

— Говори! — блеснули глаза Мехмеда, уставившегося на посыльного. Султан ждал вестей от Дорошенко, знал, чувствовал, что вести будут не самые приятные.

— Великий визирь докладывает тебе, о наисветлейший из светлых, что казаки и татары атамана Дорошенко разбиты, — пролепетал человек, трясясь как осиновый лист.

— Безмозглые ишаки! — нахмурил бровь султан и встал. Он был высок и худощав. Халат колыхнулся на узких плечах, словно на вешалке, от сильного порыва ветра. У Мехмеда был высокий и широкий лоб, большие светло-карие глаза, орлиный нос, небольшая борода. Обычно меланхоличный, сейчас он выглядел словно потревоженный в гнезде орел.

— Собаки! Не умеют воевать совсем, неверные псы! — метали молнии глаза султана. — Позвать ко мне великого визиря Мехмеда Кепрюлю! Полковника Абдурахмана позвать! Буду сам воевать этих русских!

Уже дважды султан Мехмед готов был посылать войска в Русь, в земли Речи Посполитой, но дважды его отговаривала жена Кютюр, женщина красивая и мудрая, чьи советы султан слушал постоянно, ибо Кютюр часто все предсказывала верно. Но нынче даже любимая жена не могла отговорить его… Решено!

— Подумай! — предупреждала его Кютюр. — Я видела сон, как ты сражаешься с тремя львами. У одного льва рыжая грива была, у другого — каштановая, а у третьего — пепельного цвета. Львы, зло оглядываясь, ушли, но ты весь истекал кровью.

— Что значит твой сон? — спрашивал, хмурясь, султан, всегда доверяющий предсказаниям жены.

— Война может быть и победной, но трудной для тебя и кровопролитной. Да и победа — сомнительной и временной. Львы вернутся…

Однако это предупреждение скорее успокоило Мехмеда, чем насторожило.

«Мне и нужна победа, пусть даже временная, пусть даже и с большими потерями, — думал он, — дальше оттягивать захват Подолья нет смысла. Или сейчас, или никогда…»

В марте 1672 года перед султанским дворцом в Андрианополе были выставлены бунчуки, а по всей Османской Империи объявляли священную войну против неверных. Одновременно шла массовая заготовка продовольствия для многочисленной армии.

2-го июня того же года из-под Андрианополя двинулся в поход полковник Абдурахман, а 4-го июня — сам султан. Переправившись через Дунай по ранее поставленному понтонному мосту, турецкая армия пошла вдоль Прута. С августа месяца турки начали строить мост через Днестр возле Жванца, а уже 12-го августа через наведенную переправу многочисленная армия смуглых, черных и светлокожих лиц под разноцветными тюрбанами, красными фесками, колпаками и медными шлемами, под грохот барабанов и гул труб вступила на территорию Речи Посполитой. После форсирования Дуная к султанской армии присоединились традиционные военные контингенты молдавского и валашского хозяев общим числом до шести тысяч воинов, а когда султанская армия была возле Днестра, к ней прибыл крымский хан Селим-Гирей с частью орды, насчитывающей почти десять тысяч татар. Прибыл и главный возмутитель спокойствия — гетман Петро Дорошенко с тремя тысячами казаков, которые в июле уже провели пару весьма удачных для себя рейдов по Галиции.

Формально походом командовал сам султан, но на самом деле войсками управлял талантливый полководец великий визирь Мехмед Кепрюлю.

Защищавший город Жванец Иероним Ланцкоронский решил не ожидать турок за стенами. Располагая сорока татарами, восемьюдесятью киянами и собственной хоругвью панцирных товарищей, храбрый подкоморий выступил и ударил по янычарам первым, смяв их ряды у переправы Днестра частыми мушкетными залпами. Турки, спасаясь от злых пуль, бежали, бросались в воду. Однако клубы дыма и эхо пушечных выстрелов говорили, что другое турецкое войско вторглось-таки в Жванец. Теперь Ланцкоронский бросился обратно, на выручку несчастным горожанам. На подступах к городу посполитые татары вдруг побросали свои хоругви, желая перейти на сторону султана. Между ними, турками и киянами Ланцкоронского вспыхнуло ожесточенное сражение. Но не выстояли тюрки перед возмущенными славянами. Посполитая тяжелая конница довершила разгром неприятеля. Вся земля вокруг стен города усеялась трупами турок и татар. Немало осман осталось лежать и на улицах Жванца. Однако Ланцкоронский, видя приближающиеся от Днестра полчища янычар, укрылся за крепкими стенами замка, послав в Каменец к Юрию Володыевскому посыльного с просьбой о срочной помощи…

Турки быстро затопили Жванец… Женщин хватали, мужчин убивали сразу… Замок же выстоял. Правда, похоже, турки и не спешили с его захватом, полагая, что защитники долго не выдержат осады и сами сдадутся. Но тут на помощь из Каменца словно на крыльях прилетел Юрий Володыевский. Кавалерия подольского князя налетела на пеших янычар, и как бы отважно голые по пояс янычары ни бросались на разгоряченных всадников — турок быстро порубили саблями, затоптали копытами, а остатки грозного воинства опрокинули в воду Днестра.

Тем не менее великий визирь Кепрюлю был доволен началом военных действий: пусть и храбро сопротивлялось посполитое войско, это не помешало туркам наладить новые переправы южнее укрепленной русинской твердыни Хотина, возле Бабшина. При строительстве мостов, правда, возникла проблема: словно сама река сопротивлялась непрошеным гостям — уровень воды после обильных дождей поднял спину Днестра. Ну, а ответственный за возведение переправы Молдавский хозяин явно не справлялся со своими обязанностями, за что и лишился поста. Как бы там ни было, а 11 августа началась переправа главного турецкого войска, которая продолжалась целых три дня. «Потоп» Речи Посполитой 1654–55 годов грозил повториться, но только теперь сметающий все на своем пути мутный поток шел с юга.

В Речи Посполитой объявили посполитое рушение: шляхтичи спешно готовили свои хоругви к отправке на юг. Снял со стены свои пистолеты Самуэль Кмитич, вновь натянул на себя походный, и явно уже тесный, мундир Михал Казимир Радзивилл, сел на любимого боевого коня Ян Собесский… Войско посполитое шло на помощь несчастному Подолью.

Король польский и Великий князь литовский Михал Вишневецкий, долгое время не веривший в возможность войны с Портой, не на шутку испугался. Он торопил, призывал действовать быстрее и решительнее, требовал от своих гетманов немедля остановить турок. Однако Великий гетман Михал Пац продолжал игнорировать приказы короля, ссылаясь на задержку выплат денег своим солдатам и продолжая жаловаться на собственное здоровье. Вишневецкий бушевал и срывался, грозился растерзать Паца, повесить на первой же сосне… Желудочная язва короля на нервной почве обострилась, лицо стало зеленым, а по Варшаве поползли новые разговоры о том, что полностью прав был Богуслав Радзивилл — не способен родить король наследника. Жена Вишневецкого Элеонора Мария Йозефа Габсбург, не то отчаянно пытаясь защитить честь супруга, не то доказывая, что ее муж еще на кое-что способен, распространила весть о своей беременности. Разговоры про наследника враз стихли.

ГЛАВА 6

Военный совет

В шатре коронного гетмана кроме него самого находились лишь Михал Казимир, Кмитич, полковник Лужецкий и подольский князь Юрий Володыевский… Вот уж права народная поговорка, что малая собака до смерти щенок! Невысокий пятидесятидвухлетний Володыевский, несмотря на свои годы, выглядел все таким же, каковым его по сейму запомнил Михал во время драки «маленького рыцаря» с Богуславом. Кмитич, видевший Володыевского последний раз аж пятнадцать лет назад, также находил его мало изменившимся.

— Приятно, что вы, пан Юрий, все тот же! — с улыбкой жал руку подольскому князю Кмитич.

— А вы даже похорошели! — улыбался Володыевский, который, впрочем, явно похудел, а на чисто выбритом лице прибавилось морщин. Однако светло-русые волосы на голове подольского князя даже не тронулись сединой, придавая ему все ту же молодецкую удаль, особенно в сочетании с мальчишеским телосложением.

— Не густо нас, — усмехнулся Кмитич, оглядев пятерку воевод, столпившихся у круглого стола с разложенной на нем картой Подольской Руси. Впрочем, был и шестой — загадочный человек в ярко-красном камзоле и в странной треугольной шляпе, с трудом державшейся на высоком парике. Его всем и представил Собесский.

— Это, паны мои любые, австрийский представитель господин Альберт Герберштейн. Наш союзник.

Союзник, невысокий человек средних лет, снял с огромного парика свою необычную шляпу с сильно загнутыми в форме треугольника полями и милостиво поклонился. Кмитич вспомнил, что похожую треугольную форму придавали своим шляпам виленский инженер Якуб Боноллиус в Смоленске и он сам, Кмитич, на подписании унии со шведами в Вильне. «Похоже, новая мода», — улыбнулся про себя Кмитич, вспоминая Боноллиуса и то, каким модником был этот отважный столичный пан, так много сделавший для восстановления смоленских стен и бастионов. «Эх, и где он сейчас? Один Бог ведает! Хоть бы жив был! Вот кого бы желал повидать кроме Елены», — вздохнул оршанский князь и вновь повернулся к коронному гетману.

— Совет у нас тайный, — объявил тем временем Собесский, — но Австрия крайне заинтересована в нашей победе, панове, и Габсбурги хотят помочь нам. А людишки Дорошенко как тараканы — везде.

— Помочь? — Кмитич усмехнулся, смущенно пригладив рукой рыжеватые усы. — А почему тогда лишь одного пана посла прислали? Может быть, было бы неплохо хоругвь солдат прислать?

— Мы пока не можем, — мило улыбнулось чисто выбритое лицо австрийского представителя, — вы же знаете, какие у нас напряженные отношения с Турцией. Мы их, можно сказать, данники. Нельзя на данном этапе, чтобы турки увидели нашу активность на военном поприще. Они сразу набросятся на наши границы и захватят саму Вену.

— То есть вы предлагаете нам разбить турок, а видя, как они утекают, бежать вместе с нами, бить их в спину и кричать о совместной победе? — подбоченился Кмитич, не обращая внимания на Собесского, метавшего в его сторону страшные взгляды.

— Это мне знакомо! — улыбнулся Кмитич, поворачиваясь к Володыевскому. — Когда мы разбили и прогнали московитов, то премию за победу получали паны польские и литвинские, коих я как-то в бою и не видел рядом ни с собой, ни с Чарневским, ни с Михалом Казимиром или Богуславом. После победы уж столь много победителей нашлось, претендующих на премиальную экономию короля! Вот и сейчас! Где союзники австрийцы? Где польские хоругви? Что-то я сейчас вокруг себя вижу лишь только трех русин и двух литвинских чудаков вместе с собой. Ну и вот тайный австрийский посол с божьей помощью!

— Пан Самуэль! — попытался остановить Кмитича Собесский, но оршанский полковник словно и не замечал гетмана.

— Где хотя бы Великий гетман Михал Пац? — продолжал негодовать Кмитич. — Или все помощники попозже подтянутся, когда пенензы из Варшавы привезут, чтобы платить отличившимся?

Посол стоял, опустив голову. Где-то жужжал залетевший в этот теплый летний день в палатку черный мохнатый шмель. Володыевский усмехался. Лужецкий, заложив руки за спину, кажется, наблюдал лишь за одним шмелем, а Михал хмурил брови под полями своей черной кожаной шляпы с блестящей серебряной пряжкой на высокой тулье. Он полагал, что поведение друга не дипломатично. Но неожиданно Собесский стал заступаться за Кмитича.

— Вы правы, пан полковник. У победы всегда много сестер, а поражение — всегда сирота. Но политика — дело тонкое. Австрия нам, в самом деле, не может сейчас помочь с армией, но ситуацию хочет контролировать, отслеживать, чтобы вовремя оказать эту самую помощь.

— Вовремя для себя или для нас?

— Для нас всех, — ответил за Собесского Герберштейн, — и не надо думать, что мы такие уж нахлебники, пан полковник. Я не так давно ездил в Москву. Прилагал большие усилия, чтобы привлечь на нашу сторону царя. И если честно, то кое-чего достиг на переговорах.

— И чего же? Лапотники уже в пути? — спросил, приподняв брови, Кмитич. Все с любопытством уставились на посла.

— Московия не может пока воевать с Турцией, как, похоже, и не хочет. Но царь обещал и не помогать султану ничем, как бывало ранее, и не мешать нам, то есть вам, литвинам, противостоять султану.

— Значит, царь просто пообещал вообще ничего не делать? Это и есть «кое-что» в перетягивании царя на нашу сторону? Великолепно, пан посол! — иронично усмехнулся Кмитич. — Обещал, значит, царь больше на Речь Посполитую не нападать, ибо рыло и так в крови! Успешная миссия, пан посол, поздравляю! Ну, дзякуй за помощь! — развел по-шутовски Кмитич руки. — И стоило разве ездить так далеко?

Но посол не обиделся. Он почему-то даже улыбнулся.

— Я уже был в Каменце. Привез туда двух наших специалистов по бастионам и артиллерии. И передал старосте Андрею Потоцкому один любопытный документ, что вас весьма заинтересует. Не забудьте спросить его об этом документе.

— Что за документ? — нахмурился Кмитич, не понимая посла.

— Это грамота пана Филона Кмита на Смоленское воеводство и сенаторство. Нашел по дороге в Москву под Чернобылем в заброшенном замке.

Сердце Кмитича екнуло. Замок деда! Австриец там был! Оршанский князь побледнел.

— Где вы, говорите, были?

Герберштейн смущенно улыбнулся, опуская глаза:

— Под Чернобылем, как я уже говорил. По дороге в Московию. Вот, нашел в замке грамоту и прихватил с собой. Знал бы, что вы будете здесь, передал бы вам. Но, памятуя о том, что пан Потоцкий литвинских кровей, отдал ему. Так, я полагал, будет надежней. Ну, а теперь вы же все равно в Каменец едете!

— Дзякуй великий, — Кмитич стоял уже не бледный, а с пурпурным лицом. Ему было жутко стыдно, что его родовой замок, заброшенный и забытый, навещал не он, а какой-то австрийский посол в Московию.

— Вот и славно! Спор закончен! — усмехнулся в усы Собесский. — Все, панове, мы не на ярмарке, и давайте теперь наши дела обсуждать! Так, паны шаноуные, — начал Собесский, обводя всех тяжелым взглядом.

Кмитич вздрогнул. Ему вдруг почудилось, что в образе Яна Собесского всплыл облик покойного Януша Радзивилла. «Вот же чертовщина! — Кмитич прикрыл на мгновение глаза, потер лоб рукой. — А ведь Ян на него сейчас и в самом деле похож. Янушу в день смерти и лет столько же было!»

Собесский тем временем продолжал:

— Речь Посполитая не подготовлена к защите. На мне, панове, лежит ответственность и обязанность охраны отчизны нашей милой. Но, не имея никаких возможностей ведения боя в поле с огромной армией Порты, рассчитываю задержать турецкие силы возле Каменца-Подольского, чтобы дать возможность собрать как регулярное войско, так и шляхетское рушение. Планирую подтянуть к Каменцу все гарнизоны с ближних крепостей и городов, за исключением таких как Меджибож, Бар, Брацлав. Также король прислал нам для поддержки каменецкого гарнизона полторы тысячи казаков. Я с армией затем вдарю, приду на помощь. Главное — продержаться в городе до моего подхода. Згодны, панове, с моим планом?

Все молчали. Прервал паузу лишь Кмитич:

— А как сам Каменец? В каком состояние фортеция?

— Крепость прочная. Бастионы, стены — все построено по последней инженерной мысли. В 55-м году крепость выдержала девять штурмов Хмельницкого и его московитов. Все девять штурмов провалились у Хмеля. Но гарнизон маленький, — рассеянно провел ладонью по усам Собесский, — собственный гарнизон крепости состоит из двухсот человек пехоты. Командует там подольский староста Потоцкий, вы его, панове, знаете. Добрый ваяр. Я распорядился, чтобы туда отправился нанятый в Швеции бискупом Тржебицким полк в пятьсот человек. Пан Володыевский!

— Так, пан гетман, — откликнулся «маленький рыцарь».

— Вы также направляетесь в Каменец. Тем более что это ваш родной город. Сколько у вас людей?

— Двадцать четыре драгуна осталось.

— Не густо, однако, — буркнул кто-то.

— Так, панове, не густо, — кивнул Собесский, — но есть еще тридцать сердюков полковника Мотовила, восемь десятков киян ротмистра Мокрицкого. Всего регулярного войска должно набраться почти полторы тысячи человек.

— И это достаточно? — Володыевский аж засмеялся. — Ведь для Каменца нужно не меньше шести-семи тысяч, пан коронный гетман!

— Верно, — нахмурился Собесский, — нужно силы выискивать по всей стране. Вот нашлось около 500 человек шляхетского ополчения. И вот еще, — коронный гетман повернулся к Кмитичу, почему-то густо покраснев, — пан мой любый Самуль, артиллерийское обслуживание состоит всего из четырех квалифицированных пушкарей. Точнее, состояло, ибо один исчез — может, похитили, — а другого убили. Нам же нужно для эффективной обороны человек десять или хотя бы шесть инженеров артиллерии. Двух нам обещает прислать пан Герберштейн вместе с несколькими канонирами. Понятное дело, инкогнито. Но и этого недостаточно для фортеции. Тебе туда надо бы ехать. Знаю, мало специалистов в Республике таких, как ты. Да что там мало! Их вообще сейчас нет! За этим я тебя и вызвал. Прости, если обидел тебя такой миссией.

— Обидел? — Кмитич с удивлением уставился на Собесского. — Что-то я тебя, пан гетман, не зразумел! Почему это вдруг обидел? Пушки — это ведь моя стихия!

Но Собесский пояснил свою мысль:

— Потому что, как и Януш Радзивилл, посылая тебя в Смоленск, тоже в самое трудное место тебя бросаю, — опустил глаза коронный гетман, — к тому же тебе перепоручается этот самый нанятый Тржебицким шведский полк, где шведов, правда, нет почти — все больше плохо обученные чухонцы из Финляндии. Тут вот какое дело: их командир, полковник Торрен, упал с коня, сломал и руку, и ногу, и пару ребер. Пока залечивает раны, ты их командир, пан Кмитич. Твоя задача — привести их из-под Заболотова в Каменец. Дело понятное, наемники, путь не очень близкий. Тебе кружить придется.

— Ну, дзякуй великий! — засмеялся Кмитич. — Это значит, мне этих мурмян нужно вести в Каменец?

— Так, пан канонир, — кивнул Собесский, — ты же один среди нас шведский знаешь! А там, в крепости, ты их передашь под командование воеводы киевского Андрия Потоцкого, а сам будешь заниматься сугубо артиллерией. Причем прибыть в город нужно инкогнито, ибо там шпионы у Дорошенко на каждом углу. Турки как раз и боятся городской артиллерии и, похоже, отслеживают канониров наших. Так что, Самуль, никому ни слова, что ты есть пан Кмитич. Представляйся, пане, как шведский офицер, коль и пехотная наемная рать у тебя шведская. Да тебе, братко, и не привыкать шведом прикидываться, — усмехнулся в усы Собесский, явно вспоминая Ясну Гуру.

— Михал! — серьезно посмотрел на Радзивилла Собесский.

— Так, пан?

— Братко, тебе тоже надо пополнить состав канониров Каменца. Ведь у тебя в Несвиже своя литейная мастерская пушек. Знаю, что не бомбардир ты, но куда лучше разбираешься в пушкарном деле, чем иные паны артиллеристы. Знаю, пригодился бы ты как командир конной хоругви или панцирных гусар, но там люди есть, а в крепости пушкарей не хватает. Там иные не знают с какой стороны к этой самой пушке подходить. Так что, кали ласка, прошу тебя, пан мой любый, в Каменец. И тоже инкогнито, мой дорогой сябр! Назовись там Кнорингом, шотландцем или немцем. Ты также в секрете должен быть. За тобой как за Радзивиллом пуще, чем за Кмитичем, могут охотиться.

— Добре, — улыбаясь, кивнул Михал своей высокой шляпой, — Кноринг, так Кноринг. Буду шотландцем.

Воцарилась минутная пауза. Вновь стало слышно, как жужжит черный шмель, летая вдоль стен палатки в поисках выхода. Все полковники словно переваривали информацию, напряженно рассматривая карту Подольской Руси, разложенную на сосновом столе и прижатую по краям пистолетами и гусарским шлемом.

— Сил станет в городе скоро заметно больше, — как-то без особой уверенности в голосе прервал паузу Собесский, — но мы предполагаем, а Господь располагает. Как будет дальше, никто сказать сейчас не сможет. Какой бы крепкой фортеция ни была в Каменце, у турок пушки в большом количестве, да и людей целое море. Главное, сейчас их не пропустить под Четвертиновкой. Как, пан Лужецкий, не уступите там врагу?

Лужецкий приосанился, усмехнулся:

— Так вы же, пан гетман, сами сказали, что только один Господь Бог ведает, ибо турок море людское пришло. Но на то они и турки. Мы будем умом и смекалкой воевать. Не уступим, костьми ляжем.

— Эхе-хе, не хотелось бы костьми ложиться, — покачал стриженными под горшок волосами Собесский, — и так народу в последние годы достойного много положили. Матерь Божья! Вспомните, паны, с кем пятнадцать лет назад в одном строю стояли! Какие люди были! Половины уже нет!

— Ладно, — нахмурился Михал, вспоминая почти шесть сотен литвинских панцирных гусар, без пользы для Батьковщины сложивших головы под Варшавой, — чего смур нагонять, пан гетман? Надо сейчас умней воевать, чтобы не было обидно. Людей беречь. Без надобности не атаковывать. Поэтому… дозвольте мне сопровождать пана Кмитича до Заболотова, коль нам вместе в Каменец ехать. Ведь не простую миссию вы на него возложили. Бороздить Подолье сейчас небезопасно. С кем он туда поедет? Один? Я его сопровожу со своими драгунами, а потом вместе в Каменец поедем.

— Добре, пан Радзивилл, — кивнул Собесский, почему-то вновь краснея, — сопровождайте, ибо дать хорошего конвоя я пану Кмитичу и в самом деле не смогу кроме десяти казаков куренного Вяселки…

— Вы там были… Как там? — подошел к австрийцу Кмитич, когда обсуждение планов действий было окончено.

— Не хочу вас опять разочаровывать, но там все разбито, — ответил Герберштейн, мило улыбаясь, — людей мы почти не видели. Замок запущен. Но мне показалось, что кто-то все же присматривает за замком. Или из соседней деревни приходит, или кто-то живет в самом замке. Но когда мы туда заходили, там никого не видели.

Кмитич лишь вздохнул…

Уже после совещания Ян подозвал к себе Михала и Кмитича, и все трое вышли из шатра под яркое летнее солнце Подольской Руси. Прислуга тут же поднесла офицерам складные стулья. Михал, Кмитич и Собесский сели. Перед ними водрузили легкий походный стол с бутылью венгерского токая и вазой с фруктами. Подошел и Юрий Володыевский.

— Помните, Богуслав нам говорил, что Юрий наш союзник? — обвел всех глазами Собесский. — Так вот, я сегодня намерен посвятить в наши дела и пана Юрия. Никто не против?

— Никто! — ответили Михал и Кмитич. Иметь в своих рядах «маленького рыцаря» было даже полезно.

— Я, правда, не совсем в курсе, что именно вы решили сделать, — как-то смущенно посмотрел на Собесского Володыевский. — Вроде как реорганизовать Речь Посполитую? Я бы этого тоже хотел. Но как? Как быть в ваших планах нам, Руси?

— Ну, присаживайтесь, пан Юрий, — улыбнулся Володыевскому Собесский, и подольский князь также сел у стола с несколько напряженным выражением лица.

— Вначале о приятном. Тут Катажина прислала мне лист из Варшавы, — улыбался Ян, разливая по богемским бокалам красное вино, — она только недавно вернулась из столицы.

— И что пишет твоя сестренка? — оживился Михал, ему всегда было интересно узнать, о чем переписываются Ян с Катажиной, ибо это она часто скрывала от своего мужа.

— Интересные и обнадеживающие новости, — вновь загадочно улыбнулся Ян и, выдержав многозначительную паузу, упиваясь любопытными взглядами своих друзей, продолжил:

— Похоже, дни Вишневецкого сочтены! Шляхта обвиняет его в том, что он проворонил войну с турками. Исполнилось и то, чего желал Богуслав: распространился-таки по Варшаве слух, что наш король не способен родить наследника. Сам Вишневецкий в отчаяньи и уже не раз высказывался за отставку.

Панцирный гусар

— Что же здесь хорошего? — тень набежала на лицо Михала. Он, породнившись с Михалом Корибутом, не желал ему ничего плохого. Конечно, план по продвижению на трон Собесского для Михала имел первостепенное значение, но только не за счет козней против Вишневецкого.

— Дослушай, братко! — продолжал улыбаться Ян, который, впрочем, заметил, что уколол Михала. Но и хорошо: Яну не нравилось, что совет Богуслава помириться с Вишневецким Михал выполнил как-то чересчур усердно. Аж породнился! Это в свое время обидело Яна.

— Угадайте, о ком все чаще говорит польская шляхта как о преемнике Вишневецкого? — продолжал коронный гетман.

— О ком? — почти хором спросили Кмитич и Михал.

— Обо мне, — закончил Ян и самодовольно улыбнулся, подняв бокал, — и это в Польше! Про Литву я уже не говорю! Хотя в Польше есть люди, которые предпочитают видеть на троне кого угодно, лишь бы не русского человека. К примеру, Филиппа Вильхельма Нейбургского. За него, правда, многие выступают, холера. Но в Литве кандидатуру Яна Собесского уж точно поддержат почти все! Ну, или Михала Радзивилла, если ему так захочется, — и Собесский бросил плохо скрываемый испытывающий взгляд на шурина.

— Давайте же, панове, выпьем за нашего будущего короля! Побыстрее бы его седалище освятило польский трон! — поднял бокал Кмитич, замечая, что между его друзьями бегают какие-то пусть и маленькие, но черные кошки.

Собесский на тост Кмитича рассмеялся, а зеленые глаза Михала стали темно-серыми. Володыевский молчал, наблюдая. Пауза слегка затянулась…

— Значит, план Богуслава об отделении Литвы все еще в силе? — спросил наконец-то Володыевский. — Это, должен сказать, здорово! С того света помогает вам ваш любый Богусь! Предлагаю выпить за его светлую память!

И все, перекрестившись, выпили. Володыевский резко оживился.

— Вы, как я понял, хотели бы реорганизовать Речь Посполитую до полного отделения Литвы от Польши, так?

— Не совсем, — покачал большой круглой головой Собесский, — до, так сказать, еще большей самостоятельности. Сохранить боевой союз двух народов нужно, но чтобы в годы войн Литва сама успевала и организовать посполитое рушение, и командовать своими войсками, не дожидаясь Варшавы.

— Нет, нужно дело довести до полной передачи власти короля нашему сейму, или с выбором нашего собственного Великого князя, если то понадобится, — резко вставил Кмитич.

— Да у вас, как погляжу, согласия особого нет? — усмехнулся Володыевский. Собесский покрылся красными пятнами.

— Согласие есть, — повысил он голос, — да вот в мелочах расходимся малость! Я же думаю, Речь Посполитую разваливать не надо, но выбить четкие полномочия Руси и Литве, особенно на случай новой войны с Московией или Турцией, необходимо, — закончил Ян, вопросительно глядя то на Михала, то на Володыевского.

— Нам не нужны привилегии! — насупился Кмитич. — Их нам уже дали! Нам нужен или собственный Великий князь, сидящий в Вильне, или же исполняющий эти же функции сейм, как того хотел Богуслав и как хотел бы я. Нашему Княжеству вообще нужно быть парламентской республикой! Вот — будет Польша, а вот — мы! — бил ребром ладони по столу Кмитич. — И все у каждого будет свое! Боитесь, сябры, развала Речи Посполитой? Братский союз обоих народов, верно, сохранится, не хвалюйтесь! Мы сохраним общую стратегию на случай войн, чтобы помогать друг другу армиями, но не ждать, как это было в 54-м, когда же в Варшаве расшевелятся, чтобы избрать Великого гетмана и потом прислать войско в Литву! Пан Юрий, — взглянул на Володыевского Кмитич, — вы же того же хотите для Руси? Полной самостоятельности ведения собственного хозяйства! Своей собственной валюты, армии, сейма, ведь так?

— У каждого свое хозяйство — это правильно. Единая стратегия — это тоже правильно, — задумчиво чесал подбородок «маленький рыцарь», отхлебнув из бокала вина. Ему и вправду нравился вариант государственного переустройства, озвученный Кмитичем. Вот только непонятно, кто и когда начнет это реализовывать, на каких условиях и что будет все это стоить лично им.

— Э, панове! — вскинул руки Собесский. — Я бы не гнал коней и не спешил с такими решениями. Сие будет хуже лишь вашему, пан Кмитич, Княжеству и Руси. Литве нужна братская помощь Польши, а вы гнете на полное отделение! Кто же вам в мирное время помогать будет? Помощь не только на войне нужна!

Кмитич удивленно взглянул на Собесского.

— Как?! Мы же договорились уже обо всем давно! Или ты передумал? А как же завещание Богуслава?

— Так, сябр, так, — стал оправдываться Собесский, — я все исполню о том, что мы там договаривались, но послушайте и моего совета. Что, если я введу новые привилегии и права для литвинской и русинской шляхты, дам ссуды мещанам для торговли и строительства, дам…

— Стоп! — резко оборвал друга Кмитич. — Это уже сделал Ян Казимир! Какие еще привилегии ты хочешь ввести?

— Хотя бы продолжить отменять налогообложение с некоторых особенно пострадавших городов.

— Да у нас все города особо пострадали, кроме, наверное, Ляховичей, Слуцка и Старого Быхова! — чуть не подскочил Кмитич. — Но и там шли бои, и там нелегко было. И как видишь на примере последней войны, единый король, он же Великий князь, сидящий где-то далеко от нас в Варшаве, не есть гарант безопасности для нашей страны! Не стали мы из-за этого сильней, — развел руки в стороны Кмитич, — и в последней войне у нас даже союзники были разные. Ну не может у нас быть одной стратегии! Далеко Варшава от Вильны, как оказалось! Варшаве, оказывается, Париж ближе, а нам — Рига да Стокгольм!

— Я думаю, обсуждение здесь более не уместно, — холодно блеснули глаза Михала. — Ян, я вот просто хочу тебя как друга и шурина спросить: с чего бы ты начал, если, предположим, ты завтра станешь королем Польши?

Собесский расправил свои могучие плечи и пригладил рукой медового цвета усы с таким важным видом, словно уже садился на трон.

— Я вот в чем проблему вижу, — начал он, — в Польше католицизм. Он объединяет всех. За костелом стоит сила — Ватикан, Империя римская стоит, Франция! У вас в Литве католиков все меньше и меньше. Протестантов много. Православных тоже много. Но за ними не стоит никакой силы! Кто заступится за протестантов? Швеция? Не вышло что-то у вас, пан Кмитич, со Швецией! Кто заступится за православных? Московия? Не вышло у православных с Московией! Как предатели православные бегали от короля к царю, а потом от царя назад к королю, ай-ай-ай, нам там плохо! Не союзник оказался православным Литвы православный царь Москвы, но хуже лютого врага! Православные… — глаза Собесского злобно блеснули. — Голытьба! Быдло одно! Я бы этих предателей отчизны всех к ответу призвал.

— Мы уже с Яном Казимиром этот вопрос обсуждали! — прервал Собесского Михал. — Он также готов был всех православных под одну гребенку причесать. А ведь ты сейчас описал события одного только Могилева, мой любый шурин. Верно! По-скотски поступили они там, в Могилеве! Но ведь те же православные Полоцка до последнего отстреливались от московитов! И своих евреев они не резали, как могилевчане! В чем они виноваты? Тут нужно скрупулезно с каждым конкретным делом разбираться, а не катить бочку огульно на всех! Будь очень осторожен в религиозных вопросах, братко! Очень!

— Так, Михал, так! — виновато опустил голову Ян. — Я, может, тут погорячился. Но нужно престиж костела в Литве все равно поднять. Католики растят истинных рыцарей, сарматов! Для польского сармата его главная задача — защита, его главная обязанность лежит в сфере теснейших отношений гражданина и государства. Это есть идеал «золотой вольности», шляхетской чести, сословной избранности, слитой воедино с национальной религией — польским католицизмом. Это, браты мои любые, кулак! — и Собесский сжал свою широкую пятерню в большой плотный кулак, размером с пивную кружку.

— Это есть сила, спадары мои! — продолжал Собесский. — А вот православные попы учат свою паству, что не в государстве, которое-де всегда плохо, не в богатстве материальном вовсе счастье и спасение народное, а в богатстве одного лишь духа. Но как может нищий телом человек, плюющий на свое государство, быть богатым духом? Вы когда-нибудь видели голодранцев благородными людьми? Нет! Ксендз никогда не скажет прихожанину: наплюй на деньги, сдай все свое богатство на пользу храма, а сам махни рукой на достаток своего дома и живи в нищете, зато войдешь в царствие небесное… Никогда, панове! А попы такое говорят, сами при этом не желая в нищете жить почему-то! Богатым прихожанам есть что защищать, панове, есть за что умирать и кровь проливать! А что нищим защищать? Вот они и ждут любого захватчика как освободителя, ибо им плевать, при ком в бедности жить! Вот они и бегают туда, где их поманят медным пятаком или обещанием жирного куска! Это я о ваших православных, пан Самуль!

Володыевский при всей этой речи кивал, явно соглашаясь с Собесским. Лицо же Кмитича посерело, на лбу выступила жила. Михал даже испугался, что его друг сейчас набросится с кулаками на шурина. Но Кмитич неожиданно для Михала да и для растерявшегося было Володыевского вдруг произнес вполне спокойным голосом:

— Может, ты и прав в чем-то, Янка, но наше литвинское православие с московским не равняй. Ведь те же могилевчане, что открыли ворота войскам царским, так и думали: вот, мол, пришли свои русские православные. Ан нет! Не русскими оказались московиты! Не православными вовсе оказались их схизматики попы! Оказалось, что совсем другое там у них православие. Схизма! Поэтому давай четко линию проведем, и не мешать их всех в одном котле! Не нищие наши православные! Не нищие, пан коронный гетман!

На несколько секунд воцарилась напряженная пауза, вновь прерванная Кмитичем:

— Вот ты, Ян, Польшу вроде как в пример приводишь, сарматскую рыцарскую честь, костел. Верно все. А теперь вспомни, как французский ставленник на польский престол, едва приехав в Варшаву, удрал из нее, назвав страну варварской. Говоря так плохо о гражданах Литвы, ты уподобляешься тем французам, для которых и поляки — варвары. Ты приводишь в пример поведение граждан Литвы в период войны, когда они старались просто выжить. А на войне, верно, не все выходит по-христиански, ибо война сама по себе чужда христианской вере! По-христиански ли вели себя польские крестьяне, отрубающие головы солдатам Карла и Вильхельма? По-христиански ли, что польские крестьяне бесправней и бедней живут, чем литвинские? В Древнем Риме раб мог освободиться и сделать карьеру при дворе императора. У нас в Литве — запросто! В Польше же подобное и представить невозможно! В Польше Валериан Трепка выпустил «Книгу хамов» — Liber Chamorum, чтобы, не дай Бог, в шляхту какого-нибудь холопа не допустить!

Володыевский слушал, вновь кивая, явно соглашаясь уже с Кмитичем.

— Где же здесь твой справедливый костел? — продолжал Кмитич. — А по-сарматски ли, по-рыцарски ли повели себя польские гусары, убоявшись прийти вам с Михалом на помощь под Бялолукским лесом у Варшавы, когда шесть сотен гусар литвинских, цвет католической тяжелой конницы Литвы, порубали немцы и шведы? И только я с татарами магометянскими пытался вас спасти! По-сарматски ли ариан из страны выгонять только потому, что их меньше, чем кальвинистов и лютеран, и посему справиться с ними, как с детьми, проще?

Собесский низко опустил голову, но все равно было видно, как вспыхнули его щеки, как заиграли желваки на его бедовом лице, а рука крепко сжала эфес сабли. Михал испугался, что сейчас, задетый за живое, Ян набросится на Кмитича.

— Хватит! — вдруг вскочил тихий до сей поры Володыевский, да так сильно треснул кулаком по столу, что бутылка с токаем подпрыгнула и оказалась на земле, попадали все бокалы, опрокинулась и ваза с фруктами.

— Слушать вас более не могу! Братья по оружию, называется! На бойку собрались, называется! И это мы одним курсом идем, как того хотел Богуслав Радзивилл? Хватит! Не хочу ничего с вами более обсуждать! Единственное, о чем сейчас думать надо, так это не о том, как бы поссориться, а о том, как мириться! Мы говорим так, будто Ян уже король! Давайте лучше про турок думать. Мы не решили еще первой задачи, а уже ссоримся из-за второй!.. Турки! Вот кто может все наши планы обратить в прах!

— Верно, — согласились остальные…

* * *

Увы, поражение подляшского каштеляна Лужецкого под Четвертиновкой от большого турецко-татарско-русинского войска резко осложнило положение на театре военных действий, усилило угрозу на южной границе. Лужецкий не зря сомневался в исходе боя. Вновь турки и татары с казаками пошли в атаку огромной массой, вновь их не остановил шквал огня картечниц, пушек и мушкетов. Впрочем, на головы солдат Лужецкого также обрушилось немалое число ядер турецких орудий. А пушек у турок оказалось во много раз больше, чем у посполитого войска. Сконцентрированная теперь на левом берегу Днестра турецкая армия имела мощную артиллерию — около 100 орудий разного калибра. Турецкое командование, действуя по своему плану, считало первейшим заданием овладение Каменцем для дальнейшего продвижения вглубь Польской Руси. Однако и султан, и визирь понимали: фортеция в Каменце крепкая, с ней придется повозиться. Особенно пугали турок многочисленные пушки города. Единственное, что успокаивало Кепрюлю, так это донесения шпионов о том, что в городе очень мало специалистов по этим пушкам — всего двое от бывших недавно шестерых…

ГЛАВА 7

Мальгожата

Подолье… Кмитич еще пока не бывал в этой, как он сам полагал, южно-литвинской стране, пусть она официально и входила в состав Польши. По книгам Кмитич знал, что еще в 1362 году великий князь литовский Ольгерд, разгромив в битве при Синих Водах трех татарских ханов, присоединил к Литве Подолье. Литвины на этой новой и пока что необустроенной территории начали возводить свои крепости, селиться сами… Расходы на постройку этих оборонных укреплений, правда, полностью возложили на плечи местных князьков в виде всевозможных налогов. Ну а в 1385 году состоялась Кревская уния, соединившая в одно государство Литву и Польшу. И вот с тех пор поляки начали методично отсуживать себе эти русские земли, пока не завладели всей Русью… Кмитич с любопытством сравнивал эту то покатистую, то местами холмистую, частично покрытую лесами местность, где реки текут в широких долинах, где есть пруды, а иногда и болота, с лесами, реками и долинами.

— Здесь так все особенно! — говорил с восторгом Кмитич Михалу.

— Местность как местность, — пожимал плечами Несвижский князь, — только более гористая. У нас же гор совсем нет.

— Э, братко Михась! — сокрушенно качал головой Кмитич. — Ну не чувствуешь ты природы! Не чувствуешь!..

Рельеф Приднестровья резко отличается не только от литвинского, но и от соседнего побужского. Здесь, в Приднестровье, пересекаемом различными реками, текущими по глубоким и скалистым долинам, впадающими в Днестр, создавалось и впрямь впечатление гористой местности.

Отряд Кмитича петлял и прыгал по холмистым дорогам, и первая половина пути в Заболотово прошла довольно-таки быстро только благодаря веселой болтовне казацкого куренного Вяселки. Этот тучный, но весьма энергичный и разговорчивый пан все время что-то либо кого-то обсуждал, с жаром вовлекая в беседу то Михала, то Кмитича. Фамилия Вяселки (что по-литвински — радуга) подходила этому казаку как нельзя лучше: словно разукрашенный радугой-вяселкой, Вяселка имел темно-русый выстриженный чуб с седым локоном на своей сизой лысой макушке, ярко-рыжие пышные усы, красные, как спелые яблоки, щеки и фиолетовый от горилки мясистый нос. Такими же по-радужному разноцветными были и его веселые глаза — один карий, другой — синий, как небо… Вяселка все время поносил на чем свет стоит Богдана Хмельницкого, хвалил его сына Юрия и вновь ругал гетмана Дорошенко за его союз с турками и крымчанами. Похоже, Михалу бичевание Дорошенко не особо понравилось.

— Погодите, спадар Вяселка, — прервал Михал гневную тираду куренного, — если бы Польша дала вольную Руси, то мы бы сейчас не бились здесь против Дорошенко и турок.

— Да Дорошенко наплевать на вольность Руси, — замахал своим длинным оселедцем Вяселка, — как и Хмельницкому было наплевать. Все, что интересовало этих гетманов, — личные привилегии и права! Вспомните Хмеля! То к москалям подался, то к шведам, то обратно к ляхам… Кто больше даст! Казаки, они как были половцами-кочевниками, так и остались, паны мои любые! Смотрят, где куш пожирней. А государства собственного им вовсе не надо!

— Стало быть, и вам тоже? — нахмурился Михал.

— Э, нет! — засмеялся Вяселка. — Я же хоть и казак, но русский. Чистокровный русин! Мне свободу своей страны завоевать надо. А Дорошенко сюда турок напустил! О стране думает? Нет же! От магометян этих здесь легче точно уж не станет, разве одному лишь Дорошенко! О себе и власти своей только и думает наш Пятро!..

Отряд Кмитича приближался к Заболотову, который должен был показаться вскоре за лесом, куда уходила дорога. Казаки, ехавшие за драгунами Михала, в своих свободных синих и красных свитках, качая высокими папахами с малиновыми колпаками, свисающими до затылка, дружно и стройно запели:

Гей, гей, гей,

Дымом небо вкрыло,

Дымом небо.

Крымськи селы ща палалы,

Гей палалы…

Вдруг ехавший впереди Кмитич предупреждающе поднял левую руку. Все встали, стройная песнь враз смолкла. «Молодцы казачки, чуткие хлопцы», — подумал при этом Кмитич, довольный, что на его команды так шустро реагируют люди Вяселки.

У дороги при въезде в молодой лесок лежал человек. Кмитич, Михал и Вяселка спешились, приблизились к лежащему на земле. Это, судя по голубому мундиру венгерского строя, был польский гайдук, скорее всего, ротмистр. Мундир на груди гайдука, пробитый пулей, потемнел от запекшейся крови.

— Тю! — покачал бритой сизой башкой Вяселка. — Кажись, люди Дорошенко его кокнули. О, це ж, гадюки!

— Стойте все на месте. Ждите от нас сигнала. Сигнал — выстрел, — сказал драгунам и казакам Кмитич. Они вновь впрыгнули в седла и втроем осторожно углубились по дороге в лес. Лес был слегка заболочен с левой стороны и зарос низким кустарником с правой. Вскоре впереди послышался какой-то шум, словно там, за деревьями и кустами, шла небольшая ярмарка.

— Явно это не бой, — сказал Кмитич. Они пришпорили коней и ускорили продвижение. Неожиданно дорога расширилась на повороте, а всадники уперлись в большую группу солдат.

— Так это же шведы! — воскликнул Михал, глядя на солдат в темно-оранжевых казаках со множеством пуговиц, в маленьких круглых шляпах с узкими полями — форма шведских пехотинцев. Их было тут человек тридцать. Солдаты почти не обратили внимания на подъехавших Кмитича, Михала и Вяселку, ибо они были жутко заняты тем, что растаскивали брошенный, скорее всего, польскими шляхтичами, бежавшими от казаков Дорошенко, обоз. Тут стояло целых три полных груженых повозки, в которых Кмитич разглядел фламандские и итальянские картины, серебряные и позолоченные подсвечники, кубки, меховые шубы, шапки, декоративное холодное оружие… На картины, впрочем, солдаты не обращали никакого внимания, хватая лишь самое, на их взгляд, ценное. Хотя шведской эту пехоту можно было назвать весьма условно — все солдаты были финнами, офицеров среди них видно не было, и на вопросы Кмитича на шведском языке они лишь пожимали плечами, отвечая что-то неразборчивое, по-фински.

— Может, это люди Торрена? — спросил Михал, поворачивая голову к Кмитичу.

— Нет, Михал, не Торрена, — покачал своей соболиной шапкой Кмитич, — Торрен строгий и требовательный офицер. Это какие-то приблудные.

Пока Кмитич, Вяселка и Михал, не сходя с коней, наблюдали за солдатами, двое финнов вывели из топи красивую молодую девушку, с растрепанными длинными волосами медового цвета, наряд и манеры которой говорили, что это знатная паненка — не то польская, не то из местных русинских шляхтичей. Видимо, девушка пряталась в кустах, но ее быстро нашли. Едва выбравшись на тропку из топи, один из солдат, не по-северному темноволосый и коренастый, со злыми карими слегка раскосыми глазами, принялся срывать с юной паненки одежду, так что шляхенка вмиг осталась в белой фланелевой юбке и корсаже с серебряными петлями. При виде серебра финн немедля сорвал и корсаж, прельстившись тонкостью фланели, а затем, неясно для каких целей, вздумал стащить и саму юбку. Девушка отчаянно отбивалась, плакала и выкрикивала на ломаном немецком:

— Нихт! Битте! Нихт!

Ее крики и привлекли внимание Кмитича с Михалом. Они оглянулись. Увидела их и молодая паненка. Узнав в знатных кавалеристах своих, она тут же закричала в их сторону уже по-польски:

— Помочь! Помочь! Хронь мнье, проше!

Молодая полька протягивала руки, глядя своими огромными полными слез очами именно на Кмитича.

— Вад йэр ду[10]? — обратился возмущенный Кмитич к коренастому солдату, но тот не реагировал. Памятуя, что эти финны не понимают либо делают вид, что не понимают по-шведски, Кмитич перешел на немецкий:

— Ду фермаль! — вновь крикнул он солдату. — А ну оставь ее сейчас же! Не то спущусь с коня и продырявлю тебе башку!

Но финн не реагировал и на немецкий язык. На латынь он также не отзывался. Так и не дождавшись ответа со стороны солдата, продолжавшего, не обращая внимания на слезы девушки, раздевать ее, Кмитич соскочил на землю и приблизился к финну.

— Вам что, не хватает уже награбленного? Вы еще унижаете эту знатную особу! Как вам не стыдно! Вы же солдаты короля, а не разбойники! — стал укорять наглеца Кмитич как мог по-немецки. — Вам стоит вспомнить о давших вам жизнь матерях и о том, что открывать наготу женщины недостойно христианина и человека!

Увы, и эти слова были напрасны. Финны, похоже, плевать хотели и на честь солдата, и на честь молодой паненки, и на христианскую добродетель. Товарищ коренастого финна, высокий и рыжий, лишь тупо улыбался.

В этот момент юная полька поняла, что пришла надежная помощь, и, схватив Кмитича за рукав, спряталась за его спиной, вся дрожа и испуганно лопоча:

— Матка Боска, Матка Боска! Хронь мнье!

Коренастый финн попытался вытащить девушку из-за спины Кмитича. Похоже, богатый расшитый золотыми галунами мундир полковника ничуть не смущал этих наглецов. Однако Кмитич не дал солдату схватить паненку и как можно мягче отстранил его руку. Драться с этой солдатней не было никакого желания: их было явно больше — почти тридцать человек. Но нахальный солдат вновь дернулся, чтобы схватить девушку. Кмитич оттолкнул его руку уже порезче. Тот что-то прорычал на своем непонятном наречии и сильно толкнул Кмитича в его широкую грудь. Слуцкий князь пошатнулся, едва устояв на ногах.

— Эй, Самуль, осторожней! Не связывайся с ними! — крикнул Михал. Он, впрочем, также спрыгнул с коня и стал приближаться к Кмитичу, чтобы помочь увести девушку от этой свалки.

В этот самый миг финн второй раз попытался заехать Кмитичу уже в лицо кулаком, но оршанский полковник перехватил его руку своей левой, выкрутил так, что та затрещала, финн взвыл, стиснув зубы, а правой рукой Кмитич, молниеносно выхватив саблю, наотмашь рубанул негодяя по голове плоской стороной лезвия. Финн пошатнулся, и по его смуглому лицу из-под низенькой шляпы, все еще сидевшей на голове, поползла кровавая змейка. Что-то прохрипев на своем языке, солдат со стоном рухнул на землю, оглушенный ударом мастера сабельного боя. Рыжий финн испуганно отпрянул, выхватывая шпагу. Тотчас к Кмитичу бросилось человек десять, обрушивая на него удары своих клинков. Кмитич, мастерски орудуя саблей, отбивал все удары… но солдат было слишком много, и вот один из нападавших выпадом вперед достал голову полковника колющим выпадом в правую бровь. Однако плохо заточенная сабля этого горе-вояки не оставила даже пореза на лбу литвинского князя — лишь ссадину.

— Ах вы черти безрогие! — кажется, только сейчас Кмитич по-настоящему разозлился.

Михал, выхватив шпагу, уже стоял бок о бок с Кмитичем. С коня соскочил и также встал рядом с друзьями Вяселка, весело крича:

— А ну, холера ясна, лопари безмозглые, не приближаться!

Финны быстро окружили троицу. Их озлобленные лица выкрикивали непонятные слова.

— Стреляйте, полковник! Зовите казаков! — крикнул Вяселка, и только тут Кмитич понял, что они оставили пистолеты в седельных кобурах своих коней, подход к которым уже перекрыли взбешенные ратники в темно-оранжевых казаках. Правда, узкое место мешало этой солдатне развернуться, что было на руку Кмитичу и его маленькому отряду. Кмитич, Михал и Вяселка, прижавшись спинами друг к другу, уверенно встали в круг, выставив свои клинки на уровне лиц озлобленных солдат, которых было человек пятнадцать, не меньше. Осмелевшие из-за своего численного преимущества, они уже совсем было собрались наброситься на троицу, но Кмитич их опередил. Вычерчивая в воздухе своей карабелой перекрестья и эллипсы, он ринулся первым, орудуя саблей так быстро и ловко, что глаза Вяселки округлились до размеров литвинского талера.

— Пан Михал! Подывытыся! Шо робыться! — вскричал Вяселка, глядя, как от свистящих пируэтов сабли Кмитича финны один за другим сраженными падают в траву. Михал также с открытым ртом взирал на разгневанного друга, уложившего уже четырех негодяев. С годами Кмитич лишь прибавил в технике владения саблей… Солдаты уже не шли на посполитых офицеров в атаку, они быстро пятились, иные бросились спасаться за деревья, крича:

— Пакене! Пакене!

В один миг дорога опустела, на ней осталось лишь брошенное шляхтичами добро да лежащие сраженные финские солдаты. Как раз в этот момент послышался топот копыт и появилась желаемая, но опоздавшая подмога — казаки. Они не стали ждать сигнала и, беспокоясь о за своих командирах, последовали за ними в лес…

— Богатый трофей! — улыбался Вяселка, подбирая брошенные мушкеты. Рядом, охая, тяжело поднимались с земли два раненых финских солдата. Приходил в себя и коренастый брюнет, из-за которого все началось. Он сидел на земле и глухо мычал, обхватив окровавленную башку. Какой-то казак, проходя мимо него, со всей силой пнул его ногой, и солдат вновь уперся носом в траву.

— У Самуля трофей побогаче, — усмехнулся Михал, кивая на паненку. Вяселка только сейчас вспомнил про девушку и посмотрел на нее. Та, в одной нижней рубахе, стояла, схватившись за руку Кмитича, и испуганно выглядывала из-за его спины, словно оршанский полковник был ее братом или отцом, перед которым она не стыдилась своего полунагого вида.

— Этих двоих нужно взять с собой, — указал на раненых финнов Кмитич, — на случай, если на нас захотят жаловаться эти мерзавцы, и всех лошадей тоже забрать нужно.

— А что с девчиной делать?

Кмитич с растерянным видом обнял испуганно прижавшуюся к нему паненку.

— Отдай ей ее одежду, полковник, для начала, пусть оденется, — усмехнулся в свои пшеничные рыжие усы Вяселка, — ну а потом… Бросать ее тоже нельзя. Бери с собой. Может, женишься. Кто она, кстати?

— Я есть пана Корицкого младшая дочка Мальгожата, — ответила девушка, старательно выговаривая слова на русинском, видя, что ее спасители не поляки, а люди русские.

— Во! Знатного рода девка! — вновь гоготнул Вяселка. — Будешь у нас турком, пан Самуль. Со своим гаремом!

— Как, кстати, на это посмотрит твоя Алеся, а? — улыбнулся Михал.

— Паны ясновельможные, прошу, не бросайте меня! — умоляла девушка, все еще вцепившись пальцами в светло-коричневый камзол Кмитича. — Мы пытались от казаков утечь, а тут свои, если этих жавнеров можно так назвать, напали, стали добро делить.

— Ладно, одевайтесь, — покраснел Кмитич, — не бросать же вас в лесу, ей-богу.

Коней было в избытке, поэтому юной паненке предложили надеть мужское платье и ехать верхом вместе со всеми. В брошенных телегах оказалось изрядно одежды, и Мальгожата в конце концов что-то для себя подобрала. В мужском красном камзоле, плаще и лисьей шапке с пером она стала похожа на юного миловидного парубка. Мужчины, глядя на преображение пани Корицкой, расхохотались, а девушка зарделась, но тут же по-боевому приосанилась, крикнула грозно:

— А ну, чего ржете, как кони?

Все удивленно замолчали…

Выбравшись из леса, отряд проехал около версты по полю и после захода солнца отпустил восвояси пленных раненых финских солдат с лошадьми. Поскольку ночь стояла светлая, Кмитич проехал еще пару верст, а затем, около часа ночи, они накормили лошадей в каком-то шляхетском имении. Там же и заночевали. Кмитич лежал на сеновале и, памятуя, какое нынче число, тихо пропел:

Ночь малая, да Купальная…

Ночь на Яна Купала… Где-то сейчас жгут костры, водят хороводы, голышом купаются в теплой ночной воде рек и озер, парочки с факелами идут в лес искать папарать-кветку, которую, конечно же, не найдут, но, укрывшись в зарослях, предадутся силе бога любви Ладо… Хлопцы прыгают через огонь, а молодые девчата опускают в воду венки, гадая на суженого… Кмитич тяжело вздохнул. Есть ли сейчас такое где? Он уже и забыл, когда и сам присоединялся к празднующим Купальскую ночь. Пару раз водил своего сына к берегу Рши, к старому доброму дубу Диву, где уже, увы, никто не собирался, как в довоенные годы. Исчезли и оршанские язычники кривичи, что устраивали свои паганские пляски и хороводы вокруг Дива, гадали, молились… Словно ветром сдуло. Живы ли? Куда ушли? Сиротливо стал смотреться и старый Див, его сучья грустно обвисли, когда Кмитич подходил к нему в последний раз, перед отъездом на войну. Думая обо всем этом, Кмитич и сам не заметил, как заснул, принимая ранний сон за явь. Вот он идет по ночному лесу, в поисках папарать-кветки, вот разводит руками высокие кусты, за которыми льется странный белый свет, а там… стоит нагая девушка и ее белое тело светится в ночи. Девушка протягивает руки к Кмитичу и, улыбаясь, говорит по-польски:

— Хронь мнье, пане!

Кмитич вскочил, выхватив из-под головы пистолет — кто-то лез к нему на сеновал по лестнице… Полковник взвел затворное колесо пистолета, готовый разрядить его в голову врага.

— Кто идет? — крикнул полковник, понимая, что это может быть и Вяселка или Михал.

— Это пани Мальгожата, пан Самуэль! — услышал он голос девушки. — Пани к вам!

Тут же показалось миловидное личико девушки под мохнатой казацкой папахой. Она счастливо улыбалась.

— Вот же! — в сердцах сплюнул Кмитич. — Я чуть тебя не пристрелил, дурница! У вас, женщин, странно работают ваши красивые головки! Чего надо в такой поздний час?

Паненка уже залезла на сеновал и осторожно присела рядом с Кмитичем, прикладывая палец к губам, мол, тише, не шуми. На ней по-прежнему была надета казацкая свитка, которая сейчас была довольно смело расстегнута на груди.

— Да ты что? — Кмитич почти со страхом уставился в два голубых глаза девушки, которые в сумраке казались почти черными. — Почему не спишь у себя?

— Боязно! С паном спокойней, — и паненка плюхнулась рядом с Кмитичем, — казаков боюсь, да и драгун пана Михала тэж, — закончила она по-польски.

Кмитич явно смутился, но перечить не стал.

— Ладно, ложись рядом, хотя…

— Что?

— Да ничего!

Он опять растянулся на теплом сене, понимая, что сон враз ушел. А шустрая паненка, подкатившись под самый бок князя, обхватила его руками за широкую грудь.

— Э, пани, вы бы это полегче, того… — пробурчал Кмитич, как можно мягче отстраняя ее руку. — Я, между прочим, женат. Да и в отцы почти тебе гожусь. Сколько пани Мальгожате лет?

— Восемнадцать.

— У тебя, поди, и жених есть?

— Нет, пан. Нема, — улыбнулась девушка, плотнее прижимаясь к Кмитичу. Папаха ее куда-то слетела, а длинные пышные волосы разметались, упав на лицо оршанскому князю.

— Теперь пан мой жених, — и она засмеялась, звонко, аж мурашки у Кмитича пошли по всему телу от этого рассыпчатого смеха и близости ее тела, ее пахнувших медом волос.

— Говорю же я тебе, женат я, — чуть ли не простонал Кмитич, — шла бы пани на тот край сеновала. Места тут много. Я ведь тоже не железный и в женском обществе давно не бывал. С огнем играете, пани Мальгожата.

— А пани хцечь грачь с огнем, — усмехнулась паненка, — теперь пан мой коханый, — она хищно улыбалась, словно дразня Кмитича. Неожиданно девушка поцеловала его небритую щеку. Кмитич ощутил влагу ее губ на своей коже, и словно обухом огрели его по голове — все поплыло перед глазами. Ну а паненка уже сидела верхом на нем, осыпая его лицо поцелуями, страстно бормоча по-польски:

— Коханы моэ!

От десятерых солдат отбился накануне пан Кмитич, но отбиться от восемнадцатилетней хрупкой девушки не смог — не имел ни сил, ни возможности. И слились их уста в долгом поцелуе, долгом и страстном. Кмитич застонал от прикосновений этих мягких теплых губ, словно жаждущий в пустыне воды путник, глотая из ведра спасительную влагу. Их руки срывали одежды друг друга, их руки, словно змеи, ласкали тела друг друга… И Кмитич даже не понимал, снится ему это или же происходит наяву… Ночь малая да купальная…

* * *

К полудню, уже приближаясь к окраинам Заболотова, отряд Кмитича завидел несколько отставших солдат и фуражистов посполитой армии. Как только Кмитич приблизился, к ним подъехал на кауром скакуне явно польский шляхтич в венгерских галунах и завитушках, в плоской меховой шапке с пышным пером.

Они коротко представились друг другу.

— Я есть пан Ковальски, — назвал себя поляк, — а кто это с вами? Или такой красивый юноша, или же переодетая паненка.

— Так, — улыбнулся Кмитич, залившись при этом краской, — пани Корицкая. Мы ее от мародеров спасли.

Брови поляка удивленно взметнулись. Девушка оказалась его дальней родственницей. Вяселка и Михал обрадовались, желая побыстрей избавиться от «женщины на корабле», но сама девушка, как это ни странно, идти к родственнику не желала. Она вновь бросилась к Кмитичу, прижалась к нему и стала умолять не отпускать.

— Я не знаю этого пана! Не тронусь с места даже! С вами же я в безопасности! — с жаром твердила паненка. — Пан полковник, не отпускай! Я с тобой хочу быть!

Все удивленно смотрели на Кмитича.

— Во куда все зашло! — хихикнул Вяселка. — А девка-то боевая! Как свитку казацкую натянула, так сущим хлопцем-казаком стала! Как одежда людей меняет, а, пан Кмитич?!

Неожиданно и опытному казаку стало жаль вот так просто расставаться с девушкой, за которую пришлось биться с целой толпой солдат.

— Дело в том, что ясновельможная пани досталась нам в бою, — стал пояснять Вяселка, — мы рисковали жизнями, потом ухаживали за ней, и как-то отдавать просто так неизвестно куда страшимся, да и не желаем, — говорил Вяселка, явно намекая на вознаграждение.

— Я дам пененз, сколько попросите, — уверял Ковальский.

— Не отдавайте меня! — продолжала умолять девушка, вцепившись в руку Кмитича. — Пани не поедет! Сбегу!

Оршанскому князю и впрямь было жалко расставаться с Мальгожатой, хотя его несколько пугала привязанность к нему этой юной паненки. Не вызывал у него доверия и разношерстный отряд этого Ковальского, хотя сам Ковальски производил впечатления благородного человека.

— Я с паном поеду! — твердила девушка. — Я умею из пистолета стрелять метко и со шпагой знакома. Меня учили фехтовать целый год во Львове! На войну поеду!

— Если девушка сама не желает уходить, то, конечно, мы уж силу применять не будем, — развел руками Кмитич, заметно при этом краснея.

ГЛАВА 8

Дорога в Каменец

В Заболотове Кмитич со своими друзьями к собственному ужасу вновь повстречался с уже знакомыми финнами: это и вправду оказались солдаты полковника Торрена, лежавшего больным в одном из домов этого русинского местечка. Те солдаты, которые узнали Кмитича и его спутников, испуганно разбегались кто куда. Впрочем, того, из-за которого и произошла стычка, видно нигде не было. Не то дезертировал, не то спрятался, не то так и остался лежать в болотистом лесу… Вяселка лишь усмехался:

— Ото ж, прав был пан Михал! Они, голубчики, и есть! Солдаты Торрена вашего!..

Торрен радостно принял Кмитича, ибо ему давно уже нужно было отправляться в Каменец, а из-за ноги и руки с двумя еще пока не зажившими ребрами швед пока что не мог даже передвигаться.

— А знаете, полковник, чем ваши солдатики занимаются, пока вы тут лежите и лечитесь? — спросил Кмитич и рассказал о стычке в лесу. Худое длинное лицо шведского полковника посуровело.

— Так, пан Кмитич, к сожалению, в моей роте собрались сущие мерзавцы, что только и можно было найти по всей Финляндии и Карелии. Языка они не понимают ни шведского, ни немецкого. Есть, впрочем, парочка достойных человек. Солдат по имени Аннти, он из Турку, говорит и по-шведски, и чуть-чуть по-немецки. Он мой переводчик. Я уступаю его вам. И построже с этими оборванцами, полковник! Они, впрочем, были всегда послушны и неплохо служили, но как только я слег, обратились в сущих дикарей без моего строгого ока…

— И свое холодное оружие в ход пустили, — приложил палец к синяку над бровью Кмитич, — но я вам тоже кое-кого оставлю, господин полковник, — добавил оршанский полковник несколько грустным голосом, — тут с нами девушка есть. Мы ее отбили у ваших солдат, когда они грабили польский обоз. Это пани Мальгожата Корицкая. Присмотрите за ней да отправьте при первой возможности к семье, домой, а то нам, сами понимаете, брать ее в Каменец опасно. Там вот-вот турки объявятся…

При разговоре присутствовала и сама Мальгожата. Она уже сменила казацкую одежду на свою, женскую, и вновь преобразилась, став смирной и кроткой. Словно мужская одежда и впрямь придавала ей дерзости и решительности. Сейчас же, находясь в своем платье, девушка уже не спорила, не просилась на войну, а лишь тихо вздыхала, опустив синие очи и бросая изредка печальные взгляды на Кмитича. Оршанский князь старался не смотреть на нее. Если бы не турки, то он наверняка забрал бы Мальгожату с собой в Каменец. Но что дальше? А дальше в душе и в уме Кмитича стоял сплошной туман и завывал вихрь непонятных страстей, сомнений и вопросов, взволнованно билось сердце… «Эх, Мальгожата! Зачем ты только мне повстречалась так невовремя!» — корил судьбу Кмитич.

— Будьте спокойны, пан полковник, — оторвал оршанского князя от мыслей голос Торрена, — девушка здесь в безопасности. Я позабочусь о том, чтобы проводить ее туда, куда она пожелает…

Отдохнув три дня, Кмитич стал готовиться к отбытию в Каменец. Солдаты по распоряжению нового командира точили сабли, чинили поломанные повозки… Мальгожата, кажется, полностью смирилась со своей судьбой и более не упрашивала полковника взять ее с собой. Лишь при расставании подошла, уткнулась лицом ему в плечо и тихо-тихо всхлипнула.

— Не горюй, — Кмитич погладил ее по волосам, — так будет лучше. И тебе, и мне…

— Мне не будет лучше, — глухо отозвалась девушка, — запиши, где меня искать во Львове или в Кракове…

Забрав с собой более четырех сотен пехотинцев Торрена — около сотни осталось со шведским полковником в Заболотове, — хоругвь Кмитича поспешила в Каменец. Кмитич, как и в далеком 1655 году, вновь, согласно договоренности с Собесским, облачился в белый мундир шведского офицера…

— Тебе идет, полковник Свенссон, — улыбался Михал, а Вяселка поддакивал:

— Ну вылитый швед, пан Кмитич!

— Отныне старайтесь меня по имени не звать! — предупредил их Кмитич. — Либо просто полковник, либо полковник Свенссон. Не забудьте!..

До Каменца шли раздражающе медленно, с постоянными остановками, то и дело расходясь с обозами беженцев — в основном армян и евреев, убегающих из города, пуще смерти боясь турецкого ятагана. Лица людей выказывали страх и полное неверие, что город отобьется от султанской армады.

— Тю! — кричали им казаки. — Да мы туркам зады-то надерем! Вертайтесь назад! Допоможите турка бить!..

— Уходите и вы! — испуганно советовали беженцы. — Армия не счесть идет на Каменец…

— Ну, думаю, Собесский на папские деньги насобирает не меньшую армию, — говорил Михал, поворачиваясь к Кмитичу.

— Дай-то Бог, — отвечал полковник…

Иногда на дорогах происходили заторы из-за тех, кто направлялся в город, и тех, кто из него спешно уходил. Кмитич с легкой завистью наблюдал, как просто и по-родственному казаки Вяселки общаются со своими соотечественниками, словно с хорошими знакомыми. «Такие ли нынче литвины? — думал Кмитич. — Немногословны, недоверчивы…» Подолье, в отличие от Литвы, было многонациональным краем, а в обозах русинских жителей Кмитич с Михалом, к своему удивлению, рассмотрели не только типично южных буйволов и волов, но и верблюдов, которых часто вели цыгане и армяне…

Однако веселый настрой казаков вскоре сменился яростью: из-за беженцев войско Кмитича совсем остановилось. Казаки принялись кричать на цыганских возниц, едущих навстречу, хлестать их волов кнутами, сгонять с дороги, стаскивать за поводья их коней… Чья-то кибитка повалилась на бок, упал и конь, испуганно заголосили женщины, но казаки продолжали орудовать кнутами, громко крича:

— Дорогу! Дорогу! А ну в сторону!..

Беженцы испуганно подавались к обочине, их кони по влажной, только что после дождя, земле скользили копытами, кибитки и повозки падали, переворачивались вверх колесами, голосили женщины, злобно кричали мужчины, плакали дети… Волы сталкивались, сцеплялись колесами повозки, люди бранились… Из-за рева животных и крика людей ничего нельзя было разобрать. Но казаки живо работали кнутами, лупя скотину и людей, не жалея сил.

— Дорогу! Инородцы! Дорогу! — орали они, со свистом разрубая кнутами воздух.

Кое-как прошли. И вновь остановка: пришлось пропустить вперед венгерскую пехоту, нанятую лично Володыевским. Впрочем, эти венгры были такими же венграми, как шведами были финны Кмитича: лишь боевое снаряжение венгерское, а сами наемники являли из себя кого угодно, одним словом — разбойный люд. И лишь угрюмые офицеры представляли истинных мадьяр…

Быстрому продвижению под жарким подольским солнцем мешал и сам ландшафт. На север, юг и восток от центральной части Подольской Руси поверхность возвышенностей была изрезана многочисленными речными долинами, глубокими ярами и балками. Их склоны были круты, а часто вообще отвесно обрывались, а ближе к югу даже пошли каньоны. Теплая и порой жаркая погода сменялась короткими, но сильными ливнями, после чего идти по скользкой серой почве трассы было крайне затруднительно…

Кмитич с Михалом совсем истомились в этом нелегком переходе, и когда в обед, 10-го августа Вяселка, указывая пальцем на высокие стены на заросшей лесом вершине скалы, окруженной изгибом реки Смотрич, радостно заорал: «Ось! Приехали!», — то радость и облегчение были неимоверными. Финские солдаты, которые до сей поры мужественно и безропотно выдерживали тягостный путь, радостно закричали, подбрасывая вверх свои маленькие шляпы, словно победа над турками была уже одержана.

Городские башни с бастионами, матово поблескивающие камнем на ярком летнем солнце, производили впечатление хорошо укрепленной надежной фортеции.

— М-да, уж, — протянул в восхищении Кмитич, — это вам не равнинный Смоленск или Менск! Тут надо туркам хорошо уметь карабкаться, чтобы взять город!

В этот самый момент по краю дороги к Кмитичу в облаке пыли скакал какой-то всадник, также явно направляясь в город, размахивая рукой.

— Почекай, пан! — кричал всадник девичьим голосом.

— Кто это там? — Кмитич с Михалом обернулись.

— Мальгожата! — Кмитич едва не уронил шляпу от удивления. — Ты?! Как?!

Это в самом деле была Мальгожата. Она вновь была облачена в одежду казака. Лицо девушки светилось от счастья.

— День добры панам! — девушка задыхалась от радости, с трудом удерживая взмыленного коня. — Пани с вами! В город. На войну!

— Да ты с ума сошла! — Кмитич не знал, радоваться ему или плакать. — Как тебя отпустил Торрен?

— Не отпускал! Пани сама утекла! — продолжала улыбаться Мальгожата. — Куда ты, пан Самуэль, туда и я! У меня сейчас нет дома. Где моя семья, я не знаю.

— Да холера с ней! — махнул рукой почему-то также счастливо улыбающийся Вяселка. — Раз такая боевая дивчина, то нехай с нами едет в город.

— Ладно, — усмехнулся Кмитич, — не бросать же тебя второй раз на дороге, тем более без твоей одежды. Будешь моим адъютантом.

— Да уж, — иронично улыбнулся Михал, — везет тебе, сябр, на разные приключения с женщинами. Везде вляпаешься!

— Так разве я сам? — ответил Кмитич, смутившись…

Въезжая в город, оршанский князь с любопытством смотрел на башни костелов и церквей Каменца, пытаясь сравнить их с литвинскими. К северу от города виднелась цепь невысоких гор, покрытых лесом.

— Это Товтры, — объяснил Вяселка, не спешивший покидать своего нового товарища, — или, как еще их называют, Товтровый кряж.

При виде обстановки в самом городе Кмитичу сразу вспомнился Смоленск в последний день перед штурмом его царскими войсками. Точно так же, как и в Смоленске, здесь кипела активная работа по подготовке к обороне. На стенах Старого замка и у Русских ворот усердно трудилась пестрая толпа горожан: русины, армяне, евреи, армейские офицеры, а также монахи — францисканцы, доминиканцы… Бойкие чернявые девушки разносили воду, вино и еду. То тут, то там с тачками в руках мелькали оголенные по пояс шляхтичи, с мокрыми от пота спинами и лицами. Как и в Смоленске, шляхту в этот момент трудно было отличить от простых горожан или обычных ратников…

В этой суетливой и жужжащей атмосфере спешной подготовки города к обороне Кмитичу показалось, что до него нет никому дела… Наконец-то подошел подольский хорунжий Гумецкий в рубахе с засученными почти до плеч рукавами. После того как Кмитич ему представился согласно тайному уговору с Собесским (в качестве полковника Самуэля Свенссона) и доложил о прибытии его роты, хорунжий кивнул:

— Очень хорошо, пан Кмитич, что прибыли! Мы вас давно ждем. Сколько вас?

— Вы знаете, кто я? — удивленно поднял брови Кмитич.

— Так, — кивнул Гумецкий, словно при этом думая о чем-то своем, — Собесский писал, я в курсе… Но вы продолжайте называть себя Свенссоном, ибо в городе могут быть и лазутчики Дорошенко. Нам канониры позарез нужны!

— Нас четыреста человек финских пехотинцев, сотня драгун Михала Радзивилла, он же шотландец Кноринг, и десять казаков куренного Вяселки.

— Не густо! — в сердцах сплюнул Гумецкий. — Вновь поляки нас бросили на произвол судьбы! Хоть бы роту мушкетеров какую-никакую прислали или немцев! С вами вместе у нас не более полутора тысяч гарнизона, а надо семь. Ну, хотя бы пять тысяч! С кем воевать? — Гумецкий в отчаяньи раскинул руки.

— Ладно, — он резко успокоился, — вашу пехоту и драгун отдавайте под начало войта Томашевича, а сами вот туда идите, к Русским воротам…

— А кто вообще у вас тут командует? Кто за старшего? — спросил Михал. — Мне нужен староста Потоцкий.

— Подольский староста Андрий Потоцкий? Так, верно, он здесь главный, — отвечал хорунжий, — он сейчас в Старом замке. Идите к нему, и он вам лучше скажет, что делать…

Потоцкий, полный и совершенно лысый пан, чисто выбритый, с одними лишь лихо загнутыми вверх усиками, встретил Михала словно истосковавшийся по сыну любящий отец. Родственники обнялись, расцеловались.

— Ну, красавец парень! — расправил усы Потоцкий. — В последний раз видел тебя во-от таким вот, — и Потоцкий указал ладонью не выше колена, — в Варшаве, в 48-м году.

— Так я вас помню, пан Андрей, — улыбнулся Михал, называя Потоцкого по-литвински, — я каждый день того визита в Варшаву и Краков помню, всех, кого видел, всю коронацию Яна Казимира помню. И вас! Вы тогда были худей намного, но… тоже лысый и с точно такими же усами.

— Худей… — усмехнулся Потоцкий. — Конечно, лет тогда мне было не столько, как сейчас. Кстати, как твой крестный? Ну, Ян Казимир?

Михал кисло улыбнулся, пожав плечами:

— Ушел в полное служение Богу. Уехал во Францию. Говорит, замаливает грехи.

— М-да, — грустно кивнул Потоцкий, — ну, а ты у нас, стало быть, инкогнито?

— Так, я шотландец Кноринг абсолютно для всех, — улыбнулся Михал.

— Добре, Михал, так тебя и представлю… Ну а Собесский где? Чего не прибыл сам?

— Так армию собирает да союзных туркам татар бьет!

Потоцкий грязно выругался.

— Каких на хрен татар?! Ему здесь место с войском его! Ты знаешь, что у нас гарнизон в три с половиной раза меньше, чем должен быть по самому минимуму? Каких он там и где татар бьет? Турок надо бить! Татары для нас тьфу! Они ни одного местечка на своих лошадках и со своими луками штурмом не возьмут!

Потоцкий явно разнервничался. Его лицо покраснело, руки дрожали от негодования.

Михал растерянно почесал подбородок, уже изрядно покрытый дорожной щетиной.

— Вообще-то, он сюда собирался, — стал заступаться за друга Несвижский князь, но Потоцкий лишь взмахнул руками в ответ.

— Собирался, говоришь! Тут турки не сегодня-завтра соберутся со стотысячным войском! На каких еще татар этот хренов коронный гетман пошел?! — Потоцкий не унимался.

— Против татар можно было одну хоругвь гусар оставить или роту драгун, а все войско тянуть сюда надо было! — продолжал сотрясать воздух своего кабинета староста. — Здесь будет решаться судьба Подолья, а не с его крымчуками! Узнаю я братьев ляхов! Снова все наши проблемы за наш же счет решают, гультаи проклятые! И с Хмельницким все точно так же было! Я бы татар вообще сейчас не трогал, в покое бы оставил! Нехай поскачут, да потом сами же удерут. У меня с ними опыт общения хороший, Михал! В 67-м вместе с ними Могилев-Подольский от запорожцев и москалей так и не отбили. Ничего у нас не вышло. А у татар с их стрелами и подавно! Ну не вояки они против пушек и мушкетов! Ну, Янка! Ну, шельма! Струсил, что ли?

— Нет, не струсил. Так было решено на совете, — холодно и задумчиво отвечал Михал. Он отчасти разделял возмущение старосты. В самом деле… Что там делать против малочисленных татарских чамбул панцирным гусарам, артиллерии, наемным рейтарам да мушкетерам с драгунами?

— Здорово же он все решил на этом хреновом совете! — продолжал возмущаться Потоцкий. — Вас, значит, прислал с шестью сотнями людей в самое пекло, а сам с десятком тысяч армии кучку татар гоняет!..

Михал опустил голову. Он и в самом деле вспомнил, как извинялся да краснел на совете Ян Собесский… Значит, шельма, знал, на что посылает друзей? Может, уже тогда не собирался сам в Каменец?..

Бичевание Собесского могло продолжаться еще долго, поэтому Михал коротко спросил:

— Разрешите, пан староста, приступить к моим обязанностям?

— Так, Михал, приступай, — чуть остыл Потоцкий, — людей у нас мало, а работы много…

Три дня пролетели как один. Кмитич как шеф артиллерии обслуживал пять пушек. Артиллеристов не хватало катастрофически. Поэтому Мальгожата вызвалась помогать. Кмитич несколько раз отправлял девушку в Старый замок, но упрямая полька не слушалась. Потеряв всякую надежду упрятать девушку в безопасное место, Кмитич разрешил:

— Ладно, оставайся со мной, но при условии, что будешь делать то, что я скажу, и сидеть там, где я укажу.

— Согласна! — просияли глаза Мальгожаты.

«Похоже, для нее война — это просто игра», — думал про себя Кмитич. Он по ходу дела стал спешно обучать девушку, как обращаться с фитилем, с какой стороны стоять от ствола пушки…

По соседству располагались пять пушек очередного шефа артиллерии. Это был высокий длинноволосый австриец в широкополой шляпе, надвинутой глубоко на брови. Австриец периодически глухо кашлял и громко четко командовал по-немецки с легким акцентом. «Может, венгр?» — думал Кмитич, с сочувствием глядя на коллегу… Михал, еще один шеф артиллерии, под именем шотландца Кноринга ушел под командование Гумецкого в Новый замок. Там собралось около 500 человек — треть всего гарнизона, в котором насчитывалось немногим более 1500 человек. «Совсем не густо», — думал Кмитич. Старый замок защищали драгуны Володыевского и сердюки Мотовила числом до шестидесяти человек.

Вообще Кмитичу показалось, что фортеция Каменца по сравнению с укреплениями Смоленска 1654 года куда надежнее и по крепости стен и бастионов, и по количеству артиллерии. Пороха также было в избытке. Не хватало лишь артиллеристов и ратников на эти самые крепкие стены и бастионы. Гарнизон и в самом деле был малочисленным. Посему Кмитич, Володыевский, Михал и прочие офицеры разрывались на части.

ГЛАВА 9

Начало штурма

14 августа на окраинах Каменца появились первые турецкие отряды. Об этом стало известно, когда в город в течение дня прибыли две потрепанные в боях с передовыми частями турок посполитых хоругви. Они и рассказали Потоцкому, что после переправы через Днестр турецкая армия пошла на Каменец-Подольский широким фронтом в пятнадцать верст, сначала от Руды до Ходоровец, далее, обходя Каменец с запада, на Орынин, не давая возможности новым подразделениям прийти на помощь городу. Так, султан стал под Каменцем в то время, когда в город еще не успели доставить закупленные Собесским боеприпасы… Кольцо блокады сомкнулось. Теперь Каменец и его защитники могли рассчитывать только на самих себя и тех, кто успел проскользнуть в город.

И почти сразу, как только за последними прибывшими хоругвиями подняли мост и захлопнули ворота, у стен появилась пестрая турецкая конница числом в тысячу расфуфыренных смуглых всадников в ослепительно белых чалмах. Защитники припали к зубцам стен Старого замка, рассматривая это блистающее серебром и золотом доспехов и пестрых одежд улюлюкающее войско — египетскую султанскую гвардию мамлюков. Всадники ярко разукрашенным табуном скакали вдоль берега серебристой Смотричи, поднимая облака пыли, потрясая в воздухе своими дротиками, выкрикивая по-арабски всяческую хулу на христианские святыни.

— А ну, огня! — скомандовал Потоцкий, и канониры запалили фитили, рявкнули пушки. Ядра долетели до краев этой пестрой кавалерии, и несколько всадников срубило чугунными снарядами. Вся орда резко качнулась в сторону от стен города. Теперь ядра ложились уже не так точно.

Рядом с Потоцким, перегнувшись через стену, стояли Кмитич, Володыевский и лучник Мушальский с неизменным луком через плечо. Мушальский понимал турецкий язык и даже чуть-чуть арабский — несколько лет провел в султанской неволе.

— Вот же басурманская холера! Нашу Божью Матерь и Христа ругают своими погаными языками! — процедил Мушальский.

— Может, вылазку сделать да вдарить по ним гусарами да драгунами? Тут же делать особо нечего! — повернулся Кмитич к бурым усам Потоцкого. Лицо старосты покраснело от злости. Он едва сдерживался, чтобы самому с саблей в руке не прыгнуть вниз со стены и ринуться на этих наглецов.

— Разрешаю! Кто охотник? — резко развернулся Потоцкий.

Вызвались все, кто стоял на стене.

Кмитич даже не успел облачиться в гусарские латы, впрыгнул в седло как был — в шведском мундире, в последний момент лишь надев на голову гусарский шлем. Мушальский с двадцатью драгунами выскочил по опущенному мосту первым. Пушки, до сих пор не дававшие египетской гвардии приблизиться к стенам, враз смолкли, чтобы не задеть своих.

Египтяне нестройной лавой рысью не спеша пошли навстречу. Драгуны скакали линией, сохраняя строй. Вслед выскочили гусары. Кмитич сидел в седле и молодецки свистел, подбадривая кавалеристов:

— Давай, хлопцы! Покажем этим нехристям, что есть лучшая христианская конница!

Драгуны притормозили, дали рваный залп из пистолетов. Султанские всадники первого ряда начали вываливаться из седел, кто-то падал вместе с не менее нарядным, чем седок, конем… Второй залп — и драгуны расступились, давая гусарам место для атаки. В цветастом табуне египтян поднялся страшный гомон: не то переполошились, не то подбадривали друг друга криками. Кмитич скакал первым. Он мастерски увернулся от брошенного дротика, свесившись с горячего коня на правый бок. В этом висячем положении, удерживаясь лишь левой рукой и ногой, полоснул карабелой египтянина в бордовой куфье и блестящих на солнце доспехах. На фоне белоснежной чалмы лицо араба казалось почти черным. Удар пришелся прямо в незащищенный бок мамлюка. Тот коротко вскрикнул и, взмахнув в воздухе руками, упал с коня. Нога в ярком зеленом сапоге с острым носком застряла в стремени, волоча поверженного всадника по пыльной подольской земле. Этот мини-поединок воодушевил гусар. Они громкими голосами приветствовали успех полковника. Со стены также раздались радостные возгласы. А Кмитич уже сел в седло, оглянулся по сторонам, направил коня к очередному мамлюку и срубил его первым же ударом. Как сноп, египтянин рухнул с коня на землю… С пиками наперевес панцирные кавалеристы обрушились на египетскую гвардию, которая уже частично разворачивалась для бегства. Крики людей и ржанье коней затопили всю долину, все вокруг затянуло пылью из-под сотен копыт…

Бой оказался коротким. Видя, что враг уходит, гусары выхватывали седельные пистолеты и стреляли вослед. Мушальский напоследок достал кого-то стрелой, улыбаясь и говоря:

— Уже второй!

— Убирайтесь! Передайте султану, чтобы намаз побыстрее совершал да тикал отсюда! — кричал невесть как оказавшийся здесь Вяселка. Сабля в руке этого лихача была обагрена вражеской кровью…

— А канонир швед наш каков! — завистливо говорили те, кто не знал, что Свенссон вовсе и не Свенссон. — Не всякий шляхтич так сможет!

Вяселка лишь захохотал, закрутив головой, мол, эх, если бы вы знали!.. Однако пуще всех отличился в вылазке все же Юрий Володыевский. Этот доблестный подольский русин срубил троих арабов, причем срубил легко, на всем скаку, играючи. Одному мамелюку маленький рыцарь снес голову, и та, обмотанная белой чалмой, словно кочан капусты, покатилась по траве…

Впрочем, и у русин были потери: одного драгуна поразили дротиком в грудь, кому-то из гусар отрубило саблей руку, а третий, тоже гусар, сам упал с оступившегося коня и был затоптан арабскими копытами. Но у египтян потери были куда как ощутимей: человек полсотни, не меньше, было порублено и застрелено. Еще троих приволокли за шиворот в плен. Также вели под уздцы несколько арабских скакунов с позолоченной сбруей и пестрыми седлами. Но Потоцкий, в отличие от Мушальского и Кмитича с Володыевским, не выглядел счастливым.

— Это все обезьяны размалеванные! — махнул он рукой. — Скоро настоящие турки подтянутся.

Под вечер все военачальники собрались в католическом соборе, чтобы помолиться перед предстоящим боем. Атмосфера в соборе потрясла Кмитича и Михала и торжественностью, и воодушевлением, и трагизмом одновременно. Женщины плакали, стоя на коленях у скамьи, а пан Потоцкий, припав на колено перед алтарем, молился громким и четким голосом:

— Даю обет, клянусь перед Богом и присягаю: как Отец наш, Матерь Божья и Сын Божий Иисус помогали мне, так и я до последнего вздоха крест Святой защищать буду. Превращу Каменец в сторожевую башню всего христианского мира в борьбе с басурманскими захватчиками. Поскольку командование крепостью мне вверено, я, доколе жив буду, силу антихристов в город не впущу. Помоги мне в том Бог и Матерь Божья. Аминь!

— Клянемся положить свои головы рядом с твоей, пан староста, но город защитить! Аминь! — вторил Потоцкому Юрий Володыевский, выхватывая саблю и поднимая ее над головой.

— Клянемся! — хором произносили шляхтичи, с шумом обнажая свои клинки, и Кмитич — вместе со всеми.

Ксендз подходил к каждому и опускал дароносицу, давая приложиться к ней сперва Потоцкому, а после и остальным.

— Все клянемся! Не сдадим крепость! Разобьем турок! — шумели офицеры… Рядом с Кмитичем полушепотом то по-латински, то по-польски молилась Мальгожата, сцепив пальцы под гладким розовым подбородком, то и дело осеняя себя крестом… Кмитич оглянулся. Низко склонив голову и сцепив руки на груди, молился на коленях о чем-то своем, не присоединяясь к хору голосов, знакомый австрийский канонир в поношенном плаще. Шляпа канонира лежала у его правого ботфорта… «Спаси его и сохрани, Матерь Божья» — подумал, глядя на австрийца Кмитич, не понимая, почему же так защемило его сердце при виде этого незнакомого наемника…

Ночью в городе объявился перебежчик, некий словак, сбежавший от турок.

— Более всего турки боятся подкрепления от Собесского в виде Радзивилла и полковника Кмитича, — рассказал перебежчик.

Потоцкий подозвал к себе Михала и сказал серьезно:

— Теперь только не проболтайтесь, пан Михал, что вы уже здесь. Кноринг — и баста! Свенссон — и все дела!

— Все ясно, пан староста. Нет нужды повторять, — кивал Михал.

ГЛАВА 10

Осада

Главные силы защитников Потоцкий сосредоточил в Новом замке как наиболее целесообразном месте для обороны. Руководство над северным направлением обороны, где проходила дорога с Зинковец, поручили черниговскому ротмистру Мыслишевскому, который имел в распоряжении до 750 человек смешанного войска, сформированного из наиболее боеспособных людей.

В связи с малым количеством войска, оборона Польских и Русских ворот была передана шляхтичам и мещанам. Польские ворота считались лучше защищенными, поэтому в них оставили лишь усиленную охрану. Больше внимания было уделено Русским воротам: их охраняли около 230 человек, имея на вооружении одну мортиру и семьдесят гаковниц, но лишь троих пушкарей с помощниками во главе с паном Кмитичем.

Остальные укрепления оставались под присмотром мещан города. День 14-го августа прошел в напряженном томительном ожидании. Но турки пока что не появлялись. И лишь к полудню следующего дня под стены города прибыл сам великий визирь. Выбирая место для султанских шатров, турецкие инженеры одновременно размечали места для закладки мин. Янычарские отряды сразу начали обстреливать укрепления в направлении Русских ворот. Кмитич, как бывало не раз и в прошлом, вновь принял на себя первый удар.

— Ах, нехристи! — ругался оршанский полковник, глядя, как вразброс ложатся ядра турок. — Криво бьют! А ну-ка, хлопцы! Огня!

Мальгожата первой запалила фитиль наведенной Кмитичем мортиры. Бум! Бум! Бум! Били одна за другой пушки Русских ворот. Сполохи каленых ядер зажигались точно по позициям турецких пушкарей. Турки, бросив одно орудие разбитым, спешно отступили к обозу.

— И это все? — спрашивала Мальгожата, глядя из-за плеча Кмитича, как турки ретируются.

— Как же! — усмехнулся шеф артиллерии. — Это, любая моя Мальгожата, только начало…

И словно в ответ на его слова на Русские ворота с криками «Аллах ахбар!» устремилась толпа смуглолицых людей в светло-розовых длинных хламидах, в высоких шапках, с мушкетами и блестящими на солнце саблями — наемники из персидских земель. Такие же атаковывали и Польские ворота. Мушкетеры стреляли по ним залпами, быстро сменяя друг друга. Картечью и ядрами били гаковницы и мортира. Мушальский с драгунами вновь сделал вылазку, успешно отгоняя врага от стен… Русские ворота заволокло белым дымом, мешавшим видеть неприятеля, но мушкетеры палили вслепую сквозь дым. Когда ветер разогнал пороховое облако, то азиатов уже не было видно — ретировались, оставив на каменистой земле груды убитых и раненых.

— Неказисто начали! — засмеялся кто-то из мушкетеров вслед убежавшим врагам.

— Погодите, хлопцы, — поднял успокаивающе руку Кмитич, — ой, погодите! Не радуйтесь пока…

После неудачной попытки атаковать Русские ворота великий визирь решил перейти к осаде города. Оценив ситуацию, поняв, что Русские ворота надежно защищены, и определив, что ключевой позицией города являются Старый и Новый замки, Мехмед Кепрюлю решил направить усилия на их взятие. Поскольку вокруг города были возвышения, удобные для расположения артиллерии, то после захвата Замкового комплекса оборона Каменца была бы невозможной.

Великий визирь расположил отряды янычар и контингенты молдавского и валашского хозяев цепью длиной около шести верст, чтобы обстреливать город с расстояния до трех верст. На правом фланге стал визирь Мустафа, на левом — Кара Мустафа. В центре осадой командовал сам Кепрюлю, поскольку это было как раз напротив Нового замка. Тут сосредотачивались главные силы янычар во главе с визирем Абдурахманом. Каменец полностью отрезали от внешнего мира татарские чамбулы и казаки Дорошенко с восемнадцатью пушками. Они прибыли под стены города 16 августа и разместились на Орынинских полях. На каждом фланге поставили по батарее, в центре — две батареи. В тылу правого фланга стоял шатер султана, откуда он мог наблюдать за ходом битвы.

Масштабные боевые действия, впрочем, пока никто не вел. К стенам Каменца подъехали парламентеры, и черниговец Мыслишевский поехал с ними разговаривать. Его отвели к визирю Субхана-Казиму, который предложил или воевать, если у осажденных достаточно сил, или согласиться на переговоры о сдаче города. Мыслишевский начал тянуть время, говорить о перемирии на неделю, но ему отказали. Встреча так и не дала результата ни тем, ни другим.

На рассвете 18 августа в поле зрения появились новые войска турок, а с ними и сам повелитель Мехмед IV. Каждый паша вел войско своего пашалыка. Под бой барабанов, визг дудок в едином огромном войске шли европейцы, азиаты, африканцы… За ними буйволы и мулы тащили груженые повозки полного снаряжения и провизии обоза. Пестрым этим полчищам, казалось, не было числа. В течение всего дня под город прибывали все новые и новые полки Порты. С самых высоких башен Каменца не видно было края этого вавилонского воинства…

— Алла! Алла! — разносило эхо по скалам и лесам молебные крики турецкого воинства…

В этот же день начался сильный артиллерийский обстрел крепости. Ядра летели на головы защитников города, крошили стены, башни и скалы, впивались черными яблоками в стены домов, поджигали деревянные крыши… На следующий день начались атаки на Новый замок… Раз за разом турки, ощетинившись лестницами, под грохот барабанов и крики «Аллах Акбар!» шли на штурм. Раз за разом защитники мужественно отбивались. Но и замку пришлось туго — ядра пробивали окна, сотрясали стены, пару раз внутри вспыхивал пожар от каленых ядер, однажды туркам удалось взобраться на стену, но после ожесточенной схватки их сбросили… Защитники понесли и первые серьезные потери. Атаки тем временем продолжались до полной темноты. Утром вновь появились парламентеры. Для старосты Потоцкого принесли письмо от великого визиря Кепрюлю. Он призывал капитулировать в обмен на свободный выход и безопасность тех, кто останется в крепости. В случае отказа обещал всех вырезать.

В это время в самом городе между епископом Ланцкоронским и Потоцким начался спор. Священник намекал на благоразумие сдачи города, чтобы, как того обещает султан, сохранить жизнь прихожанам.

— Больше мне таких намеков не делайте, святой отец! — зло окрысился на епископа Потоцкий, и тот смутился.

— Нет, я не то имел в виду, а и сам готов умереть за веру Христову. Я о прихожанах просто думаю.

— Мы бастион веры Христовой! Первый бастион! — почти кричал Потоцкий. — И один наш христианский воин десятерых басурман стоит!.. Я не зря произносил клятву в соборе. Нет — вот мой ответ султану! Пусть убираются да заплатят контрибуцию за принесенный ущерб. Только такой договор я подпишу!..

Несмотря на то, что теперь основной целью был Новый замок, где из пушек метко палил по туркам Михал Радзивилл, у Русских ворот полного спокойствия все равно не наблюдалось. Турки не бросили попытку пробиться в город через это, как им казалось, слабое место. Правда, теперь они подтащили пару тяжелых орудий и принялись обстреливать позиции каменчан, нанося заметный урон. Кмитич огрызался, и пару раз весьма успешно, перебив обслугу одной из пушек. Но убитых турок тут же заменяли новые пушкари. Тем не менее турки вскоре оттащили орудия, убедившись в небезопасности такой затеи. Вновь пошла в атаку пехота, но картечь и пули мушкетеров остановили и этот приступ. Турки меж тем активно копали апроши, рыли шанцы и закатывали туда осадные орудия.

— Грамотно работают, басурмане, — с досадой говорил Кмитич, рассматривая позиции захватчиков через подзорную трубу.

И вот в город доставили очередное обращение, уже самого султана: драгуны притащили парламентера с письмом, где султан хвастался числом своей армии и предлагал сдать город за жизнь всех его защитников. «А если вздумаете сопротивляться моей несметной силе, то все от холодной стали погибнете», — писал султан. Ответ отписали на турецком, заверяя султана, что Каменец никто сдавать не намерен.

Но епископ Ланцкоронский и генерал подольский послали султану свое письмо, в котором просили его о перемирии сроком на четыре недели. Эта весть жутко всполошила всех. Дело едва не дошло до мордобоя.

— Что же это такое! — кричали русинские шляхтичи, не стесняясь, в лицо епископу. — Пока мы кровь проливаем да турку прикурить даем, за нашими спинами ксендзы о мире с турками судачат?!

Епископа бы точно побили, если бы не Потоцкий с Володыевским, которым самодеятельность Ланцкоронского, впрочем, также не понравилась.

— Я лишь о перемирии договариваюсь! На пользу нам же! Чтобы войск Собесского дождаться! — оправдывались генерал и епископ, но шляхта напирала:

— Нам нет никакой выгоды сидеть месяц без дела! Припасы зря прожирать да штаны до дыр просиживать. Мы, может, за этот же месяц султана на саблю возьмем!

— Глупости вы все говорите! — заступался за епископа Михал. — Месяц — это большой срок. И не мы, а нас могут за месяц на меч взять! Собесского дождаться было бы очень даже хорошо, ибо нас так мало, что и неделю не продержимся с такими потерями!

— Верно, — заступался за друга и Ланцкоронского Кмитич, который до сих пор не вмешивался в дела крепости, ощущая себя здесь прежде всего гостем, — нужно обязательно время потянуть…

Правда, Кмитичу уже начинало казаться, что на помощь Собесского рассчитывать не приходится.

— Как ты думаешь, придет ли Ян нам на выручку? — тихо спрашивал Кмитич Михала. — Мне в это уже не верится. Чувствую, не придет, мерзавец.

— Даже если его войска подойдут, у турок здесь большая армия и пробиться к городу ему будет трудно, — соглашался Михал, — но это воодушевит всех защитников крепости! Мы будем делать вылазки и, возможно, объединенными усилиями остановим султана!

— Хорошо бы, — кивал Кмитич, — но, черт побери, где же этот Собесский?..

Тем не менее эта история с договором епископа смутила многих и смешала карты Потоцкому. Михала Радзивилла никто не послушал. Пришлось писать еще один лист султану, в котором просить игнорировать послание от генерала и епископа. Это, в свою очередь, возмутило Мехмеда.

— Открыть огонь по городу из всех пушек! — приказал он…

20 августа огненный дождь из ядер и гранат обрушился на город, а уже после захода солнца Каменец содрогнулся от мощного взрыва: то каленое ядро упало на крышу лютеранской часовни в Старом замке. В этой часовне с мощными сводами располагался арсенал пороха. Ядро пробило черепичную крышу и подожгло порох. И вот стены, башни и окна задрожали от мощного разрыва порохового арсенала. Полетели вверх камни, кирпичи и пыль с дымом. Этот взрыв воодушевил магометян и усилил их натиск. Турки выскакивали из шанцев, полагая, что сейчас-таки легко возьмут упрямый замок. Пестрое воинство с криками «Аллах Акбар!» пошло вновь на приступ под удары барабанов и гул рожков, таща над головами лестницы. Османы решили, что рухнули стены замка, погребены защитники под их камнями, не зная, что лишь часовню уничтожил взрыв. Радостные от скорой расправы над защитниками янычары и ямаки лихорадочно забрасывали ров соломенными фашинами. В этот момент Володыевский поднял саблю, готовясь отдать приказ «огня». Но Михал решительно остановил подольского князя.

— Юрий! Не надо! Давай их к самой стене подпустим да расстреляем, как на учениях!

Это Михал вспомнил, как его Несвижский замок осаждали казаки и стрельцы Ивана Хованского. Несвижские канониры Степан и Хломада именно такой трюк и провели, дав московитам переправиться через заполненный водой ров, расстреляв пушками захватчиков уже на самом валу, с близкого расстояния.

— Добре! — согласился Володыевский.

Вот уже заполнен фашинами ров, в ярком свете от горящих мазниц, факелов и фальшфейеров турки лихорадочно устанавливают лестницы, скопившись плотной толпой под самой стеной.

— А вот теперь можно! — крикнул Михал и запалил фитили сразу двух картечниц.

— Огня! — крикнул драгунам Володыевский.

Драгуны и канониры утонули в дыму собственных мушкетов и пушек. Грянул грохот дружного залпа канониров, вновь затрещали мушкеты. Что-то кричал в дыму Володыевский… Пули и картечь с ядрами разметали, разорвали в клочья толпу янычар и ямаков. По туркам били пушки всех калибров… Со стен лили на голову осаждающим расплавленную смолу и кипяток, бросали камни и бревна… Этим главным образом занимались городские армяне и евреи, половину которых уже покосило ядрами и картечью янычар, но мужественные горожане все не уходили… В один миг под стенами замка скопились груды трупов — убитые лежали один на другом в три-четыре слоя. Защитники не на шутку испугались, что горы убитых вскоре дойдут до краев стен, и туркам не понадобятся даже лестницы… Но атака османов захлебнулась — турки бежали. Им вдогонку бросились драгуны Володыевского, сверкая в ночи острыми саблями. Драгуны довершили разгром, рубя и стреляя запертые между бастионами мелкие группки отчаянно сопротивляющихся янычар. В плен никого не брали. Здесь османское войско лишилось до тысячи своих верных воинов.

Однако большое количество турецкого войска давало возможность вводить в бой новые силы. После ночного фиаско под стенами замка интенсивность обстрела города лишь возросла. Защитники не могли ответить таким же плотным огнем, да и турецкие пушки отличались лучшей дальнобойностью. Одновременно со штурмом замка турки начали боевые действия против Польских и вновь против Русских ворот. Кмитич отбивался, но уже с трудом. Мушкетеры поредели, стволы их мушкетов накалились докрасна, двух пушкарей убило… Мальгожату Кмитич то и дело отправлял к бернардинцам в монастырь, где схоронились женщины, в частности жена Володыевского, и где для женских рук было много работы — уход за ранеными. Но непослушная девушка всякий раз возвращалась. «Или совсем одурела из-за меня, или очень храбрая», — думал с удивлением Кмитич, всякий раз глядя, как Мальгожата бесстрашно поджигает фитили гаковниц, радуясь каждому меткому выстрелу. Лицо девушки было уже серым от копоти и дыма, но она, впрочем, на это не обращала никакого внимания.

ГЛАВА 11

Боноллиус

В течение 22–24 августа турецкие окопы все ближе подступали к укреплениям каменцев. Увеличивая линию фронта, турки заставляли защитников расширять линию обороны, а людей у Потоцкого не хватало, подкрепления ждать не приходилось. На стенах уже погибло изрядное количество горожан и канониров, коих и так было мало. Под прикрытием артиллерийского огня нападающие шаг за шагом приближались к стенам Нового замка. Огонь турецких батарей направлялся не только на укрепления, но и на сам город, разрушая и деморализуя мещан. Главный же удар наносился по Новому замку со стороны Хотина.

В такой обстановке ситуация в Новом замке стала настолько критической, что 23 августа Потоцкий созвал спешный совет по вопросу об отступлении к Старому замку, туда, собственно, уже и перебрался Михал Радзивилл, более не скрываясь под именем Кноринга.

— Если мы оставим Новый замок, уже изрядно поврежденный, и соберемся в Старом, то сможем сократить линию обороны и максимально усложнить работу турецких минеров, потому что Старый замок стоит на скале, — говорил всем Андрий Потоцкий с хмурым видом. Оставлять Новый замок староста Каменца все равно не хотел. Увы, другого выхода не было. Поэтому старосту все поддержали. Все, кроме Кмитича.

— Когда я оборонял Смоленск, — взял «шведский полковник» слово, — то много бед несли острые углы и лепка стен. От них отлетали осколки. Боюсь, что скалы Старого замка сыграют ту же роль…

Увы, предупреждения пана канонира показались всем мелочью.

И вот в ночь с 24 на 25 августа Новый замок был оставлен. Покидая замок, Потоцкий приказал заложить мощные мины под фасад и оба бастиона фортеции. Мины со страшным грохотом взорвались около полудня, тем не менее, не причинив туркам большого урона, ибо, памятуя недавнюю ловушку в Старом замке, османы не торопились занимать покинутые русинами рубежи. Не дало никакой пользы и отступление в Старый замок — там обороняющиеся ощутили себя еще менее защищенными: к осколкам турецких снарядов и в самом деле, как и говорил Кмитич, прибавились обломки скал и разбитых стен Старого замка. Вновь забеспокоился епископ. Стали роптать и мещане: не лучше ли сдать город на милость победителю, чем погибнуть всем? Мещан, впрочем, все меньше и меньше оставалось в рядах защитников: одних убило, вторых ранило, третьи сами ретировались…

— Черт! — ругался Кмитич, обращаясь к Мальгожате. — Я-то думал, что с такой фортецией, с такими запасами продовольствия и пороха мы продержимся несколько месяцев! Смоленск с весьма плачевным состоянием стен и пороха держался четыре месяца. Ну а сейчас не прошло и недели, а нам, похоже, наступает гамон!

— Я умру вместе с тобой, Самуль, — хватала Мальгожата за руку Кмитича.

— Вот этого как раз не надо! Тебе нужно выжить обязательно. Молода еще для смерти. Я же солдат! Мне можно!

— Не можно, — махала головой в казацкой папахе Мальгожата, и ее глаза блестели от слез, — тогда выживем оба, если ты мне погибнуть не даешь вместе с тобой.

— Ну, тогда будем жить! — усмехнулся Кмитич и похлопал девушку легонько ладонью по щеке. — Еще рано складывать руки! Мы еще покусаем этих чертовых турок!..

Был полдень 25-го числа. Отплевываясь от попавшей на губы кирпичной крошки после очередного взрыва ядра, Кмитич спрятался за зубец стены рядом со знакомым австрийским канониром. Впрочем, знакомым — это сильно сказано, их пока что никто друг другу не представил. Кмитич даже лица его ни разу не видел. Вот и сейчас… австриец сидел, прислонившись к стенке зубца спиной, и глухо кашлял, трясясь всем телом, отгородившись от мира потертой широкополой шляпой. Кмитич сочувственно посмотрел на канонира. Тот был в обшарпанных рыжих ботфортах и в том же пыльном и затертом плаще, в котором Кмитич видел его в соборе на молитве. Из-под борта шляпы торчали длинные, ниже плеч серые лохмотья волос, опаленные огнем на концах. Лица этого человека не было видно из-за низко надвинутой на брови шляпы. С нескрываемым любопытством Кмитич наблюдал, как канонир достал из-под плаща большое желтое яблоко и, держа его длинными артистически тонкими пальцами, не похожими на пальцы артиллериста, принялся снимать кожуру толстым, весьма неэкономным слоем. «И что там от этого яблока останется?» — думал Кмитич, с удивлением и любопытством следя за действиями ножа канонира. Тот закончил срезать кожуру и быстрым движением руки выбросил… само яблоко, а толстую срезанную кожуру принялся есть с явным удовольствием. Правда, Кмитич видел лишь кончик его квадратного, заросшего черной щетиной подбородка, двигающегося вверх-вниз.

— Гутен аппетит, — улыбнувшись, пожелал австрийцу приятного аппетита по-немецки Кмитич, будучи, впрочем, уверенным, что этот оригинал все же венгр — его немецкий, что Кмитич слышал с расстояния, был с явным акцентом… Австриец медленно повернул голову… Кмитича словно ударило молнией. Этого человека было нелегко узнать, но оршанский князь узнал бы его из сотни тысяч даже в таком странном, нетипичном для этого пана неопрятном наряде… Якуб Боноллиус! Лицо Боноллиуса в принципе мало изменилось, если не считать буйной не свойственной этому светскому франту щетины, несколько запавших глаз и усталого взгляда.

— Якубе! — Кмитич бросился навстречу Боноллиусу и обнял пана инженера за худые плечи, с жаром прижал к себе. — Матка Боска! Это сколько же мы лет не виделись? Якубе! Ты узнал меня? Я про тебя думал не так давно!

Кмитич спросил, узнал ли его инженер, ибо Боноллиус вел себя явно пассивно, не проявляя аналогичных бурных эмоций, пусть и позволяя себя крепко обнять.

— Как же не узнать вас, пан канонир, — наконец-то вымолвил Боноллиус, усмехнувшись своей знакомой чуть-чуть надменной либо ироничной улыбкой, чем всегда сильно напоминал Богуслава Радзивилла.

— Вы, пан Самуль, все такой же! Молодильных яблок никак объелись?

Кмитич захохотал.

— Рад вас лицезреть, пан Кмитич, — продолжал Боноллиус уже более теплым тоном, внимательно осматривая полковника, словно изучая, — к сожалению, не могу ответить вам тем же, ибо не скажу, что вспоминал вас, пан хорунжий, но первые два года после Смоленска вспоминал часто. И разными словами.

— Хорунжий! — Кмитич засмеялся опять. — Да я уже полковник давным-давно.

— Не удивлен, — мило улыбнулся Боноллиус, дожевывая яблочную кожуру.

— Ну, а где ваш модный плащ? Где треугольная шляпа? Где трубка в янтарном мундштуке? — Кмитич все еще с восхищением смотрел на Боноллиуса, думая, какое же счастье — вот так неожиданно встретить старого боевого товарища.

Инженер лишь махнул рукой:

— Мне нынче не до красот! Красота и мода ушли из Литвы. Я был в Вильне сразу после ее освобождения. Вы бывали в Вильне, пан канонир?

— Конечно же, Якубе! — Кмитич даже обиделся на такой глупый вопрос. — И много раз!

— А после освобождения?

— Однажды только, — уже несколько смутился Кмитич.

— Печальное зрелище представляет ныне мой родной город, — словно сам с собой разговаривал Боноллиус, — после пожаров каждый, кто выжил, как мог строился по своему собственному соображению, безо всякой системы. Большинство улиц представляют собою массу грязных курных изб, нагроможденных как попало, безо всякого правильного распределения! Только Большая улица, Замковая да Бискупская имеют несколько благоустроенный вид. А городские предместья! Из них лишь Антоколь вследствие красивого местоположения находится в сравнительно хороших условиях. Нет там ныне ни Сапег, ни Пацев, ни Вершупов. Печальное зрелище, должен вам сказать. А вы, пан Самуэль, помните, какой наша страна была до 54-го года? — сердито уставился на Кмитича инженер.

— Ну, помню, конечно… — пробубнил Кмитич. — Я же не хлопец! Все прекрасно помню. И тоже скорблю! Только вот раскисать я себе не даю! Мы выжили, и как бы там ни было, победили. Теперь надо засучив рукава все возрождать…

— И не до курева нынче, — перебил Кмитича Боноллиус, словно и не слушая, продолжая монолог, — один кашель от него. Во! — Боноллиус потряс недоеденной кожурой. — Поправляю здоровье яблоками.

— Точнее, их кожурой, — заметил Кмитич, косясь на «яблоко» в руке пана инженера.

— Говорят, в кожуре их вся польза, — ответил Боноллиус.

Кмитич нахмурился:

— Я так понимаю, что вы на многое махнули рукой, пан инженер?

— Так, на многое, — кивнул Боноллиус, — или вы, пан канонир, считаете, что есть ради чего жить?

— Так, пан инженер, — кивнул головой Кмитич, — есть чего ради жить!

— Бросьте! Мы уже никогда не будем тем процветающим и великим государством, каким были до войны. Никогда! И всем плевать.

— Почему же всем? Польша нам помогает. Пруссия. Король деньги дает исправно…

— Вот это и есть плохо, — скривилось лицо Боноллиуса, — потому что с Его величества доброй помощью мы скоро станем восточной Польшей.

— Так, значит, отделяемся? Чего так хотели Януш и Богуслав Радзивиллы? — испытывающе посмотрел на Боноллиуса Кмитич.

— А это еще хуже! — усмехнулся инженер.

— Почему? — Кмитич и вправду был удивлен.

— Потому что, принимая помощь Польши, мы превратимся в восточную Польшу, а если отделимся от нее, то очень скоро превратимся в западную Московию. Что лучше, пан Самуэль? По мне, так все же первое лучше.

«Он прав, черт побери», — подумал Кмитич и решил перевести тему разговора на более нейтральную.

— Кажется, вы не намного постарели, — произнес полковник, пытаясь отвлечь пана инженера от грустных рассуждений, — сколько вам лет, пан Якубе? Я никогда даже приблизительно не знал вашего возраста.

— Да я вас, пан канонир, всего на год старше, — усмехнулся Боноллиус.

— Правда? — Кмитич не переставал удивляться. — Там, в Смоленске, я думал, вам лет тридцать, а то и тридцать пять, не меньше!

— Ошибались.

— Значит вы, пан инженер, уж слишком солидно смотрелись в свои двадцать шесть.

— Наверняка. Ну, а теперь?

— А теперь на свои законные сорок пять и выглядите, — улыбнулся Кмитич.

— Сорок четыре, — буркнул Боноллиус.

— Пробачте, пан инженер! — извинился Кмитич и, схватив холодную руку инженера, потряс ее, с жаром сжимая. — Как же я рад, Якубе! Стало быть, вот кто он, пресловутый второй австрийский специалист по артиллерии! Маскируетесь, как и я, но под австрийца?

— Нет, не маскируюсь, — возразил Боноллиус, — я и есть на службе у Габсбургов ныне. И в самом деле, я стал специалистом по крепостной артиллерии.

— Уехали, стало быть, из Литвы?

— Уехал. Еще в сентябре 54-го.

— Ого, давненько. А где до сих пор пропадали?

— То в Швеции жил, то в Пруссии.

— А во время войны с Московией?

Боноллиус как-то кисло усмехнулся и, отвернувшись от Кмитича, произнес:

— Вот вы с Обуховичем, насколько мне известно, Варшаву штурмовали, так?

— Так, — кивнул своей собольей шапкой Кмитич, — вам это известно? Похвально!

— Ну а я ее оборонял, — и пан инженер как-то колко взглянул в глаза оршанского князя.

— Да не может быть? — Кмитич откинулся назад, вновь пораженный. — То есть вы за Карла…

— Так, пан, — не дал договорить Кмитичу Боноллиус, — я воевал за Карла Густава, за того, с кем унию все мы подписали в Кейданах и Вильне. Не забыли, надеюсь?

Кмитич принял это как укол, но укол явно справедливый. Так, подписывали, присягали шведскому королю…

— Я не изменял клятве Карлу, — серьезно посмотрел в глаза Боноллиусу Кмитич, — вспомните 55-й год, Якубе! Половина армии ушла в Польшу к Яну Казимиру, словно собственный дом и не пылал ярким пламенем. Вместе с Сапегой ушла. Я поехал туда же по секретной директории самого Януша Радзивилл а, чтобы создать конфедерацию и часть войска вернуть домой для борьбы за свободу от царских орд. Но… Увяз в этой Польше! А когда Януш покончил с собой… Да, пан инженер! Он покончил с собой, чтобы не быть более яблоком раздора в литвинской армии… то я ушел в лес, к партизанам, сам воевал, без всяких этих вшивых Сапег и Пацев. Вот оно как оборачивается, — Кмитич горько усмехнулся, — какая непростая штука жизнь, и какая грязная вещь политика! Старые боевые товарищи, сами того не зная, стреляли друг в друга! Богуслав против кузена Михала. Боноллиус против Обуховича… Ну, не странно ли это?

Боноллиус выглядел озадаченным. Похоже, что Кмитич сообщил ему новости, хотя им уже более пятнадцати лет.

— Я этого не знал, — произнес инженер с растерянностью, — мне даже трудно что-то сказать… То есть, извиняюсь, пан канонир, что думал о вас плохо, — и вдруг усмехнулся. — А это правда, пан Самуэль, что вы взорвали Менский замок, когда его штурмовали казаки Золотаренко?

— Так, — кивнул Кмитич и нахмурился — вспоминать те события ему не хотелось.

— Вот это поступок, пан Кмитич! По-сту-пок! — произнес он по слогам, поднимая вверх палец. — Вот тут я вами горжусь! — и Боноллиус, кажется, впервые улыбнулся вполне доброжелательно, без иронии.

— Да и уход ваш к партизанам — это тоже поступок! Не то что я: взял и уехал из страны! Наверное, такие, как я, уже устарели, не модны больше. Сейчас надо уметь лавировать и быстро выбирать. Рыцарство сейчас не в ходу.

— Рыцарство? Не в ходу? Да бросьте, пан инженер…

Где-то на турецкой стороне ухнула пушка.

— Главное, что мы сейчас опять вместе, — хлопнул по плечу пана инженера Кмитич.

— Это как раз плохо, — покачал широкополой шляпой Боноллиус, — те города, которые мы обороняем вместе, обычно сдаются, любый мой пан канонир. Как Смоленск, к примеру. Не обратили внимания? Те же, которые штурмуете вы, пан Кмитич, тоже сдаются, как Могилев или Варшава. Те, что обороняю я, сдаются, как правило. Стало быть, Каменец не удержим. Можно быть в этом уверенным. Бросить Новый замок было огромной глупостью Потоцкого.

— Пан инженер, — Кмитич попытался расшевелить явно пессимистически настроенного старого друга, — но где же ваш оптимизм и извечное спокойствие? К чему все эти аллегории?

— А я спокоен, как турецкий верблюд, и сейчас, — улыбнулся, но уже грустно Боноллиус, вновь поднимая таза на полковника, — но вот оптимизм мой ушел. Вместе с молодостью и моими двумя женами. Вместе с половиной населения Великого Княжества Литовского. Великого… Великое ли оно нынче, а, пан Кмитич?

— Кого из наших-то помните? Кто жив? — вновь не стал продолжать грустную тему Боноллиуса Кмитич. — Оникеевич, Униховский, Голимонт, Парчевский… Где они?

Криво усмехнувшись своими тонкими губами, Боноллиус изрек:

— А не все ли равно, где? Мне до этих добрых панов, увы, нет дела, если им нет дела до меня и моей страны. Почему они не здесь? Хотя, — Боноллиус небрежно осенил себя крестом, — говорят, Парчевский погиб. Оникеевич лишился руки и списан как инвалид. Храбрый пан, ничего дурного про него не скажу… Голимонт… Шут его ведает, где этот судья. Мне все равно, где он. Было бы до него дело, если бы он приехал в Каменец и взял в руки мушкет, коих в крепости много, а людей для них не хватает.

— Да какие тут услуги может предложить Голимонт? — заступился за смоленского судью Кмитич. — Не будьте так придирчивы, пан Якуб. Не воин он! Тут даже великого гетмана Паца нет…

Вновь раздался гул пушек, где-то в городе ухнули ядра так, что стена содрогнулась. Послышались крики офицеров, подающих команды.

Глаза Боноллиуса вспыхнули знакомыми азартными огоньками, словно он жил лишь во время боя.

— Началось! Все, пан оршанский княже, — Кмитич узнал знакомые командирские нотки инженера, — не время болтать. Авось в плену еще наговоримся! До встречи, пан канонир!

— До скорой, пан инженер! И не верьте в приметы! Дзякуй Богу, что хотя бы вы живы! — крикнул Кмитич, глядя, как серый пыльный плащ и шляпа Боноллиуса уплывают вдоль стены. Неожиданно Боноллиус остановился, повернулся к Кмитичу своей небритой физиономией и прокричал, перекрывая шум начинающегося боя:

— А знаете, пан канонир, я не удивлен, увидев вас здесь! Это очень похоже на вас! Все-таки вы добрый человек! Сегодня здесь находятся те, кто в самом деле любит свою страну и знает, где начинать ее оборонять! Удачи, пан полковник! Вы меня вдохновили! Я теперь тоже хочу совершить поступок! По-сту-пок! — и Боноллиус, отвесив церемониальный, как на балу, поклон шляпой, затем, развернувшись, стал удаляться.

Кмитич улыбался, глядя вслед убегающему инженеру. Поступок… Да уж, как это похоже на былого Боноллиуса, человека с внешностью светского франта, с изысканными манерами и сугубо солдатским характером. Боноллиус, сколько его знал Кмитич, никогда ничего не боялся. Взорвать себя, поступок отчаянья в гибнущем Менске, этот человек считал самым что ни на есть достойным поступком… «Нашел чему завидовать!» — усмехнулся Кмитич, думая, что Боноллиус именно так на его месте и поступил бы…

И пусть их встреча началась как-то неказисто, холодно со стороны Боноллиуса, расставание получилось оптимистичным. «Да уж, вот что война с человеком сделала», — грустно думал Кмитич. Боноллиус, вложивший на стенах Смоленска столько мужества и оптимизма в сердца оборонцев и лично в сердце Кмитича, сейчас был полной противоположностью себе самому в прошлом… Но встреча с этим паном, тем не менее, взбодрила Кмитича, особенно последние слова Боноллиуса…

«Если этот специалист здесь, то многое у нас получится. Просто с возрастом Боноллиус стал зануден, как когда-то Обухович», — говорил сам себе Кмитич, но тут же понимал — прав пан инженер: если бы в 1655 году все следовали единой стратегии, объединились под единым командованием Януша Радзивилла, то и не было бы такой страшной катастрофы, которая произошла… Прав Боноллиус и в том, что не великое нынче Великое княжество. Истинно, страна светского франта Боноллиуса ушла в прошлое. Пришли унылые военные будни, и таковым соответственно стал и сам Боноллиус. «И пусть он жил часто за границей, но к своей стране этот пан привязан больше, чем кто-либо. Больше, чем кто-либо, ощущает боль и горе отчизны», — думал Кмитич, все еще сидя за зубцом, не обращая внимания на разрывы ядер и свист картечи над головой…

ГЛАВА 12

Крах

К обеду турецкие пушки неожиданно смолкли. В городе никто не знал, что захватчики устанавливали мины под одной из башен. Прекратив обстрел, турки начали прятаться перед взрывом. Наступила обманчивая тишина. Русинские солдаты, утомленные бессонной ночью, вопреки приказам офицеров, пользуясь моментом затишья, попадали на землю и заснули… Мощный взрыв разбудил всех в один миг. Столб огня, дыма, земли и кирпичей вознесся в небо. Когда дым более-менее рассеялся, то на месте башни виднелась куча щебня, деревянных балок и битых кирпичей… Сюда с криками «Алла!» устремился поток турецкой пехоты в высоких белых шапках и длинных одеждах, голые по пояс и в белых повязках на головах янычары с ятаганами в руках, а также персидские пехотинцы. Сюда же, им навстречу кинулся Володыевский. Он подталкивал и поддерживал двух солдат, которые, видимо, были оглушены взрывом. Солдаты кое-как бежали, на ходу вскидывая мушкеты. Володыевский столкнулся с тремя турками, и сабля в его руке начала выписывать эллипсы и кресты. Турки один за другим упали, разрубленные ловкими ударами подольского русина… Но за ними бежала целая орда, против которой одной сабли Володыевского не хватило бы. Солдаты прицелились и выстрелили из своих мушкетов.

Штурм Каменца

Тут же появился Потоцкий, он также гнал перед собой человек пятнадцать ратников, которые обратились было в бегство, напуганные взрывом. Уже бежали на помощь Мыслишевский, Гумецкий и Михал с двумя картечницами, кои быстро катили на колесах два городских армянина. Турки с воем тотчас же устремились в пролом, но Михал уже запалил фитиль, и его картечница изрыгнула белый клуб дыма. Тут же развернули и вторую картечницу с четырьмя стволами на лафете. Бабах! Пушка утонула в облаке порохового дыма. Впрочем, дымом затянуло весь пролом: стреляли в турок, стреляли и турки, от свиста пуль и картечи звенело в ушах. Один из армян Михала дернулся и рухнул на камни. Михалу сбило оловянной пулей с головы его высокую шляпу, но он даже не обратил на это внимания — его картечница вновь выдала порцию горячего свинца в белую пелену дыма, туда, где должна была стоять стена османской пехоты… Стреляли из мушкетов драгуны, у которых от постоянной стрельбы с правой стороны посинела грудь, стреляли мушкетеры, стреляли кто как и невпопад подоспевшие мещане… На какой-то момент все стихло. Ветер разметал клубы порохового дыма. В проломе теперь виднелась груда мертвых тел. Турки ретировались.

— Заваливайте пролом камнями, бревнами и чем только можно! — кричал Потоцкий. Но его команду не успели выполнить: турки вновь пошли в атаку. Вновь пролом заволокло пороховым дымом, трещали выстрелы мушкетов, ухали картечницы… И вновь отхлынули турки, оставив новые тела своих погибших товарищей… С двумя гаковницами появился и Кмитич со следовавшей за ним тенью Мальгожатой.

— Что тут у вас? — крикнул он Михалу, разжигая фитиль.

— Добра, что подоспел! — крикнул ему в ответ Михал. — У меня пушкаря убило, — и он кивнул на молодого армянина, лежащего на камнях с окровавленной головой…

И на третий приступ пошли турки. Но сейчас по ним вдарило сразу четыре легких пушки, и эта атака оказалась самой короткой для осман… Драгуны, пехотинцы и несколько оставшихся горожан принялись заваливать пролом всем, что попадалось под руку: обломками бревен, досок, камней, кирпичами… Однако их работу вновь прервала атака янычар. На головы защитников полетели гранаты. Окровавленным упал на камни Гумецкий. Вновь вспыхнула жаркая перестрелка. К защитникам подбегали новые и новые пехотинцы, драгуны и вооруженные мещане. Вновь заволокло все пороховым дымом. Не умолкая стреляли гаковницы Кмитича и картечницы Михала… Атака драгун на остатки янычар поставила точку в этом, пожалуй, самом яростном бою за всю осаду города. В роковом проломе турки потеряли, наверное, с тысячу человек только убитыми и примерно столько же уволокли с собой раненых. Однако и русинский гарнизон понес значительные, пожалуй, самые значительные потери за всю осаду Каменца: убило не только пана Гумецкого, но и коменданта киян Мокшицкого… Михал опирался на шпагу — пуля задела ногу…

Кмитич, с облегчением утирая рукавом пот со лба, оглянулся на Мальгожату. Девушка сидела на обломке большого камня, прижав к животу руки, положив голову на колени. Ее шапка слетела, волосы мутными струями ниспадали на лицо.

— Мальгожата! — Кмитичу показалось, что девушка уснула, воспользовавшись минутой затишья… Он подошел, осторожно приподнял ей голову. Лицо паненки было бледным, глаза полузакрыты — она была почти без сознания. Тут же Кмитич нащупал кровь на ее боку — вся свитка была пропитана кровью! В крови была и правая нога Мальгожаты. Кмитич быстро подхватил девушку и бегом понесся к монастырю францисканцев, где был устроен госпиталь.

— Потерпи, любая моя! Потерпи! — повторял на бегу, задыхаясь, Кмитич. Девушка лишь слабо улыбнулась в ответ, положив голову ему на плечо…

В монастыре весь пол был заставлен лежаками с ранеными, но женщины, ухаживающие за солдатами, тут же бросились на помощь Кмитичу. Мальгожату уложили на деревянный лежак, подложив мягкие тулупы и одеяла… Пуля навылет пробила бок девушки, и также навылет была пробита икра правой ноги.

— Крови много потеряла, — сказала женщина, осматривающая раненый бок Мальгожаты, — а так рана не особо опасная. Главное, чтобы заражения не было. Сейчас промоем рану…

Мальгожата белая, как мел, жалобно посмотрела на Кмитича. Тот взял ее руку, слегка сжал.

— Ты лежи, поправляйся, — говорил он, заикаясь от стиснувшей сердце жалости, — говорил я тебе, не женское это дело… Говорил…

— Поцелуй меня, коханку, — тихо попросила Мальгожата, и Кмитич склонился, поцеловал ее сухие горячие губы.

— Все, пан, отойдите! — чернобровая русинка решительно повела рукой, отстраняя Кмитича.

Полковник поднялся с колен, бросил еще один взгляд на Мальгожату. Та все еще смотрела на него. Кивнула, но одними лишь веками, мол, иди, не волнуйся обо мне…

В полном смятении Кмитич вышел из монастыря, с удивлением заметив, что вокруг стало темнеть. Солнце садилось за горизонт, хотя только что, как казалось оршанскому князю, было три часа пополудни… Кажется, бой продолжался полчаса, ну от силы час, а на самом же деле прошло все четыре часа — пролетели с быстротой ястреба.

Однако не только на месте бывшей башни кипели жаркие бои. Турки копошились на всех развалинах Нового замка, как мухи на павшей кобыле. Из-за каждой руины высовывался турецкий длинный мушкет, виднелась белая чалма или колпак. Пули свистели повсюду, не одну атаку отбили мужественные горожане… Лишь к вечернему намазу пушки магометян умолкли, и турки покинули развалины Нового замка. День закончился победой христиан, но до оптимизма горожанам было все же далеко — они понимали, что еще один такой штурм — и от Каменца останутся одни лишь обугленные камни, омытые кровью его защитников. Турки и не думали уходить из-под стен непокорного города, а общая ситуация в Каменце и вокруг него постоянно ухудшалась. Если в том же Смоленске мещане, вставшие на городские муры, чтобы защищать город, оставались там до конца, то в Каменце обстановка оказалась обратной: от полутора сотен мещан города на стенах оставалось уже менее двадцати. Одних убило, других ранило, а третьи, и их было немало, сами ушли, посчитав оборону города тщетным делом. Мещане то и дело обращались к Потоцкому с вопросом о пользе такой обороны:

— Где подмога? Где Собесский?

— Нужно ли дальше кровь проливать?

— И так нас мало осталось! Скоро некому мушкет в руки будет взять!

— Может, сможем договориться с визирем?

— Пожалей малых детей и женщин, пан староста! — молили горожане Потоцкого, которому чем дальше, тем больше становилось понятно: осада будет длиться недолго, и не в пользу каменчан.

Потоцкий созвал срочный совет в Кафедральном костеле, красивом трехнефном здании, с двускатной крышей, с контрфорсами и с каплицей, местом, где в подземелье были похоронены останки ротмистра Яна Липского — героя, защищавшего границы Руси от турецких посягательств. Правда, после пожара 1616 года затянувшиеся на целые десятилетия реставрационные работы были лишь частично закончены, и теперь было совершенно не ясно, когда же реставрацию окончательно завершат. И завершат ли вообще?

Пришли Кмитич с Михалом, пришли Володыевский, Маковецкий, Мушальский, судья подольский Грушецкий, стольник поляк Жевуский, черниговский русин Мыслишевский и литвинский войт Тимашевич. Пришел и епископ Ланцкоронский. Как ни странно, был здесь и виленский инженер Якуб Боноллиус. Он приветливо улыбнулся Кмитичу.

— Вы, я вижу, допущены к совету? — удивился Кмитич.

— А то! — скривил обиженно губы Боноллиус. — Я, между прочим, на три недели дольше вас в Каменце. Обустраивал стену, а потом перешел в артиллерию. Меня Потоцкий ценит. Но я его — нет.

— Отчего же? — улыбнулся Кмитич, полагая, что все это очень похоже на Боноллиуса, извечно ироничного, извечно желчного.

— Потому, что в храме клялся отстоять крепость, а теперь, похоже, собирается ее сдать.

— Это война, мой друг Якубе, — пожал плечами Кмитич, — не одни мы в городе. Много женщин, стариков и детей. Надо подумать, что с ними будет…

Боноллиус не ответил, лишь милостиво поклонился — мол, думайте, как считаете нужным, пан канонир.

— М-да уж, — задумчиво потер рукой усы Потоцкий, оглядев присутствующих, — не густо нас нынче. Что с панами Гумецким и Мотовилой?

— Гумецкий сильно ранен. Мотовила ранен, Мокшицкий убит, — менторски отвечал Маковецкий, будто школяр, перечисляющий отсутствующих на уроке товарищей.

— Ну, что ж, — вновь пригладил усы Потоцкий, как он обычно делал, когда нервничал, — созвал я вас всех, паны мои любые, чтобы решить, что же делать дальше. Состояние нашей фортеции незавидное, а наше положение безвыходное. Хотя выход есть. Даже два. Первый выход — это продолжать драться и умереть, а второй — сдаться на милость султана.

Со своего места встал Ланцкоронский. Священник вновь завел свою давнюю речь о сдаче города.

— Паны мои любые, — Ланцкоронский воздел руки к небу, — о себе не думаете — подумайте о своих женах и детях. Не хочу я, чтобы все они погибали от ятагана янычарского. Давайте начнем переговоры с султаном по условиям сдачи города. Сохраним невинные души христианские, которые еще немало пользы отчизне нашей принести могут.

— Нас всех так или иначе перережут нехристи поганые! — возмущался Мушальский. — Нельзя сдаваться. Надо до последнего сражаться с турком! Ждать армию надо! Ведь не может же быть такого, что про нас забыли!

— Может! Я вот, пожалуй, соглашусь с предложением о переговорах, — поднял руку Мыслишевский, — не должны мы из-за гонора своего шляхетского не видеть мирных жителей Каменца, которых и без того немало погибло. Не должен наш патриотический пыл застилать нам глаза на наших жен и детей, которые не должны умирать. Мы им шанс должны дать безопасно выйти из крепости. Ну а сами… продолжить позже праведную войну с нехристями.

Все закивали головами. Все, кроме Михала и Кмитича. Литвинские князья считали, что им как не совсем чтобы местным негоже проявлять трусость и идти к туркам со склоненной головой. Хотя Кмитич понимал: дело проиграно. Не сдержать Каменцу султана. Оно и удивительно! Ведь так хороша казалась крепость оршанскому князю! Но прошла всего неделя — и нет крепости.

— Ну, а что же наши шведы и шотландцы скажут? — пошутил Потоцкий, поворачиваясь к литвинским князьям, и все хмурые лица враз озарились улыбками. Потоцкий и сам был литвинских корней — это тоже всем было известно.

Михал встал, поправляя толстый кожаный ремень с большой квадратной пряжкой, точно такой же, как и на его шляпе.

— Мы, вроде бы, как иностранцы здесь должны согласиться с мнением большинства, — сказал Михал, но Потоцкий остановил его:

— Да ладно вам, пан Радзивилл! Шутки в сторону. Ну какие же вы иностранцы?! Забудьте своего Кноринга! Мы же с вами родня, между прочим! Говорите, панове, что на душе.

— У меня на душе лишь одно, — вскочил Кмитич, — рано мы сдаемся! Не продержались даже двух недель! А я тут слышал, что в 55-м Хмельницкий девять раз штурмовал город, в течение трех недель! Девять! И выстояли же тогда!

— Так то Хмель, а это — турки! — выкрикнул кто-то. — Их тьма-тьмущая!

— И пушек у них много! — поддакнул кто-то.

— Ладно! — Кмитич даже не обернулся. — В Варшаве Филиппа Обуховича судили, что через четыре месяца Смоленск царю Московии сдал, а тут… Не будет ли вас Вишневецкий теперь судить, пан староста?

— А нехай судит! — махнул рукой Потоцкий. — Обуховича, светлая ему память, оправдали, насколько я знаю, и меня оправдают, ибо нет у меня права силком людей под ножи и пули турецкие гнать.

— А как же божий суд, пан староста? — со своего места поднялась высокая фигура в запахнутом потрепанном плаще. Это был Боноллиус.

— Уж не вы ли клялись превратить Каменец в бастион христианского мира? — грозно вопрошал пан инженер. — Христос учит нас: не клянитесь, но говорите да или нет. Кто вас за язык тянул, пан староста? Я ведь вместе с вами клялся! И как-то не хочу клятву нарушать. Не имею права. Перед Богом! Здесь в подземелье захоронен пан Липский, что погиб, защищая родину. Мне и перед прахом этого героического ротмистра тоже стыдно!

Все угрюмо молчали. Потоцкий опустил голову так, что и глаз не видно было.

— Панове, — вновь взял слово Михал, которому так и не дал высказаться Кмитич, — переговоры необходимы, но нужно время тянуть, выторговывать перемирие да Собесского ожидать. Ведь должен же пан коронный гетман подоспеть! Должен!

Михал не хотел думать, что его друг и в самом деле подведет. Не хотел, но уже думал…

— Верно, пан староста, — кивнул «маленький рыцарь» Володыевский, — позор нам, что так мало продержались! Позор, что не выполнили клятву! Верно! Давайте начинать переговоры, но вести дело к перемирию, а не к сдаче. Я тоже думаю, что Собесский должен подойти. Ведь совсем мало продержались!

— А если турки не захотят перемирия? — посмотрел на Володыевского староста. — Чую, не захотят. Ведь уже предлагали мы, а они отказали.

— Нужно постараться убедить их! — отвечал Володыевский. — Ну, а уж не согласятся, что очень даже вероятно, то… сдавать город!

Шляхтичи зашумели. Видимо, не ожидал никто такого предложения от «маленького рыцаря». Но Володыевский встал, знаками заставляя всех замолчать.

— Панове! — начал он громким голосом. — Однако и Варшаву, вон, дважды шведам отдавали, так ведь отбили же потом! Я предлагаю уступить сегодня, но драться уже завтра. По ранжиру нашему городу нужно было иметь семь тысяч солдат гарнизона! Семь, паны мои любые! А на деле мы имели не более полутора тысяч человек. Ныне в строю лишь тысяча осталась. Седьмая часть от того количества, что нам нужно было бы! Это все равно, что на веслах в Лапусинвилль плыть, к берегам американским. Дякуй вам, пан Кмитич, что привели роту Торрена в наш город. Но знаете, что от этих мужественных бойцов финских едва ли половина в строю осталась! И так в каждой роте! Людей нет и не скоро предвидится! Горожане со стен бегут. С них и спрос невелик — люди не военные! Теперь о женах и детях надо думать. Если турки отвергнут перемирие, то делать нечего: сдавайте город, пан староста! Иного и не придумаешь, а бездумно и без пользы погибать не пристало нам.

Тут же решено было отослать к султану комиссаров для обсуждения условий перемирия или сдачи города. Постановили в случае приема капитуляции требовать от турок беспрепятственного выпуска из города всех желающих, полный контроль над порядком, чтобы исключить грабеж и убийства. В комиссары решили отрядить подольского судью, человека рассудительного и умного — пана Грушецкого. Вторым избрали стольника Жевуского как единственного поляка и единственного представителя столицы Речи Посполитой Варшавы, как, собственно, и человека смышленого, храброго и благородного. Ну, а третьим выбрали черниговского князя Мыслишевского, уже имевшего опыт общения с турками в качестве парламентера.

Мучительны и тяжки были часы ожидания комиссаров. Правда, на это время турки послушно прекратили пальбу, которая не прерывалась в последние три дня в течение всего светлого времени суток. Кмитич, Михал и Володыевский с Потоцким сидели на стене у пушек. Володыевский подошел к Кмитичу с Михалом, улыбнулся.

— Ну, что? Реорганизовали Речь Посполитую, паны мои любые?

Литвины не ответили, отводя глаза в стороны. Кмитич стоял, облокотившись о ствол пушки, угрюмо глядя себе под ноги. На душе кошки скребли, а подольский князь лишь усугублял скверное состояние.

— Верно я говорил: пока турка не разобьем, рано обо всем этом говорить, — продолжал Володыевский, покусывая длинную травинку, — а теперь все вообще непонятно куда отодвигается. Но вы не кручиньтесь, спадары мои любые. Справимся. Сдать город — это еще не сдать страну, не проиграть войну. Все это лишь временная уступка этим басурманам.

— Правильно, — поднял голову Кмитич, — еще повоюем, пан Юрий. И все, о чем мы мечтали, осуществим, и для Литвы, и для Руси. Союзу славянскому быть, но…

— Едут! — крикнул солдат, указывая вниз рукой. Там, на реке, все увидали плывущих не к мосту, а к боковым Ляхским воротам на лодке комиссаров. На двух комиссарах в лучах солнца блестели цветастые турецкие кафтаны, подаренные великим визирем. Мыслишевский держал свой подарок в руках, не пожелав надевать басурманскую одежду. Когда все трое поднялись во двор замка, то вид их был, кажется, вполне довольный — только один Мыслишевский опускал голову и прятал глаза.

— Ну, что? — спросил напряженно Потоцкий.

— Перемирия, как и ожидали, они не приняли ни при каких условиях, — отвечал судья, крестясь, — город мы сдаем, но они при этом все наши условия принимают: всех наших, кто хочет уйти, отпускают без каких-либо препятствий. В Каменце чинить разбоя и убийств не будут для тех, кто хочет остаться. Прямо сейчас к нам выдвигается стража в три тысячи турецких солдат для контроля порядка.

— Все, панове, — добавил судья уже менее удовлетворенно, — город турецкий!

— Вечером будет официальная передача власти султану, — сказал глухо Мыслишевский, — нам надлежит быть во дворе замка с хоругвиями и ключами от города.

— Невеселая миссия, — опустил голову Потоцкий, — кто со мной останется?

Он бросил печальный взгляд на Михала, видимо, желая, чтобы его знаменитый родственник был рядом в столь непочетный час.

Но Михал демонстративно отвернулся, опираясь на трость.

— Тебе бы в госпиталь, к раненым, Михал! — нарочито громко сказал Кмитич, давая понять Потоцкому, что из-за ранения Михал не сможет присутствовать во время передачи ключей. От себя же добавил:

— Пробачте, пан староста! Я не останусь. Терпеть не могу подобные церемонии.

Потоцкий понимающе кивнул.

— Ну, я останусь, — первым отозвался «маленький рыцарь».

— Я тоже, — произнес Маковецкий. Он был родственником Володыевского по линии его жены и всегда предпочитал находиться рядом. Остальные пока что угрюмо молчали.

— Ладно, — махнул рукой Потоцкий, — пошли, паны, собираться…

В этот момент в теснине реки уже показались отряды в высоких шапках и светло-красных одеждах — прибыла турецкая стража тюфенкчи… Весть о сдаче города молнией разнеслась по Каменцу. Одни плакали, другие радовались, что весь этот ад непрекращающихся штурмов закончился, третьи просто суетливо собирали вещи… Началась эвакуация раненых и мирных жителей. Кмитич спешно организовал для Мальгожаты персональную повозку и еще одну для Михала — рана Несвижского князя, от того, что он постоянно оставался на ногах, разболелась, и сейчас он уже не мог ходить. Михалу требовался хороший уход… Девушке, похоже, стало чуть лучше, но она, все еще бледная, лежала, не в силах даже приподняться на локте.

— Мы еще увидимся в этой жизни? — спрашивала Мальгожата, и в ее огромных синих глазах блестели слезы.

— Конечно, любая моя, конечно, — слегка хлопал ее по руке Кмитич, — я пока и не покидаю тебя. Ухожу из города вместе с обозом раненых. Нечего мне там больше делать. Лицезреть, как туркам передают город, нет никакого желания.

Сзади ехала повозка, где на мягких шкурах полулежал Михал, грустно наблюдая, как общается его друг с польской паненкой…

В это время во дворе Старого замка Потоцкий, вспомнив что-то важное, окликнул казака у входа.

— Кмитич еще здесь? Не видел?

— Поехал с ранеными! — отвечал казак, махнув рукой в сторону моста.

— Вот же холера ясна! — хлопнул себя по бедрам Потоцкий, — забыл! Совсем забыл. Дурень старый! Скачи, сябр мой любый, верни его, скажи: у меня для него грамота деда его лежит. Забыл передать! Мне австрийский посол ее отдал! Ах, холера! Скачи, братко! Кликни его назад!

Казак пришпорил коня, а Потоцкий, переваливаясь с боку на бок, побежал во дворец, где в шкатулке хранилась грамота Филона Кмита.

Казак быстро нагнал только что выехавший за ворота обоз. Он еще на мосту, издалека приметил Кмитича. Тот ехал верхом рядом с повозками Мальгожаты и Михала.

— Пан канонир! — окликнул казак оршанского полковника. — Там пан Потоцкий забыл вам грамоту какую-то передать очень важную. Просил вернуться на пару минут. Я за вами, а он за этой грамотой побежал.

— Грамота? Какая грамота? — сдвинул брови Кмитич, и тут же вспомнил. — Матка Боска! Точно! Грамота деда Филона, о которой говорил Герберштейн! Как я мог забыть?! — добавил он, обращаясь уже к Михалу.

— Может, поздно уже? — Михал почему-то не хотел, чтобы Кмитич возвращался в замок. — Ну ее, эту грамоту! Потом заберешь при случае!

— Михал! Каком таком случае? Когда я Потоцкого еще увижу? Я мигом!

— Стой! Ты куда? — Михал аж сел. — Да говорю: тебе не надо возвращаться. Плохая примета!

— С каких это пор ты в приметы стал верить? Приметы — это моя вотчина! А грамота эта — важный документ! Она поможет и мне сенаторство выбить у Вишневецкого! — потряс в воздухе кнутом Кмитич.

— Ну, раз так, то давай, — Михал почему-то волновался.

— Не уезжай, коханку, — слабо отозвалась Мальгожата, протянув руку в сторону Кмитича, но тот лишь рассмеялся, махнул рукой и пришпорил коня.

— Плохая примета! — крикнул уже в спину скачущему другу Михал, но тот, оборачиваясь, на ходу прокричал:

— Я ми-игом!

Конь Кмитича, гулко барабаня копытами по деревянному настилу, вновь проскакал по мосту мимо повозок и идущих людей — простых горожан и раненых ратников в повозках. Какой-то русин, погоняя лошадь, жалобно пел:

Марусино серце,

Пожалiй мене,

Вiзьми моэ серце,

Дай менi своє.

Маруся не чує,

Серця не дає,

3 iншими жартує,

Жалю завдає…

Оставив коня за валом на привязи у входа во двор Старого замка, оршанский полковник уткнулся в толпу около пяти сотен человек — в основном офицеров, — толкавшихся во дворе с желто-голубыми хоругвиями в руках, ожидая приезда великого визиря.

«Ого! Многим же хочется посмотреть на это позорное зрелище!» — удивился Кмитич.

— Где староста? — спросил он у попавшегося ему на глаза Маковецкого.

— Там! — махнул тот рукой. Кмитич обернулся. Потоцкий стоял и о чем-то разговаривал с Володыевским посередине двора. «Маленький рыцарь», стоя в шапке с пером и в парадном плаще, молча слушал старосту, кивая, и поглаживал по морде своего любимого гнедого скакуна. Кмитич было направился к ним, но тут его кто-то сильно схватил сзади за плечо. Полковник аж вздрогнул и быстро обернулся.

— Тю! Пан инженер! Вы меня чуть не…

— Убирайтесь отсюда не медля! — прошипел Боноллиус, делая страшные глаза. — Какого черта ты здесь делаешь?

— А что за тон? Почему, пан Якуб, вы так со мной разговариваете? — Кмитич не узнавал всегда сдержанного и предельно вежливого Боноллиуса — Я как раз хочу спросить: а что вы тут делаете, человек, который первым выступал против сдачи города?

— Я делаю то, что должен был сделать, — непонятно выразился Боноллиус, все еще буравя Кмитича глазами, мутно мерцавшими двумя холодными серыми льдинками. — Бегите отсюда быстрее, пан канонир!

Кмитича словно молнией прошибло. Глядя в глаза старого боевого товарища, он все понял. «По-сту-пок!» Боноллиус так мечтал это сделать, и вот сделал… Никому не сказав… поджег арсенал с порохом, чтобы взорвать замок!

— Когда? — бледнея, спросил Кмитич.

— С секунды на секунду, — сжав зубы процедил инженер. — Бегите же, черт бы вас побрал! Сейчас тут все взлетит на воздух! Я не хочу, чтобы…

— Вы сошли с ума! — Кмитич все еще в ужасе смотрел на Боноллиуса. — Вы хотите погубить людей, Якубе! Зачем? Это ошибка! Вы сделали страшную ошибку, но не поступок!..

Кмитич скинул руку Боноллиуса со своего плеча и громко крикнул в сторону старосты и «маленького рыцаря»:

— Потоцкий! Володыевский! Уводите людей со двора немедля! Сейчас взорвется порох! Арсенал горит! Все бегите!

Володыевский тут же все понял, два раза ему повторять не пришлось. Он шустро вскочил на коня, пришпорил его и прокричал:

— Уходим! Все уходим со двора! Сейчас взорвется порох!

— Текаемо, хлопцы! — крикнул громко кто-то. Кажется, сам Потоцкий…

Люди ринулись в сторону вала Новой крепости.

— Идиот! Вам уже ничего не… — Боноллиус не договорил. Бабахнуло так, что подпрыгнула сама земля. Но Кмитич успел толкнуть инженера на брусчатку, навалившись сам на него сверху. На голову и спину посыпались какие-то обломки, что-то, наверное, кирпич, больно ударило по локтю… Кмитич вскочил, в ушах свистело, он бешено озирался, ища глазами Володыевского и старосту. Конь «маленького рыцаря» был еле виден сквозь туман дыма и пыли. Несчастное животное, хромая и испуганно ржа, ковыляло уже на валу Новой крепости. Но Володыевского в седле не было…

— Ложись! — крикнул с земли Боноллиус. — Еще не все…

Тут же тяжело ухнуло во второй раз. Вновь содрогнулась вся земля. Кмитича отшвырнуло, как щепку, и он погрузился во мрак…

ГЛАВА 13

В «гостях»

Кмитич открыл глаза. Над ним склонилось лицо, похоже, женское. Только пара светлых глаз, остальная часть лица закрыта чадрой. «Неужто ангел? Вроде на турчанку похож», — кажется, мысли сами шевелились в гудевшей больной голове.

— Воды, — еле прошептали сухие бумажные губы оршанского князя. «Ангел» понял слова Кмитича, и к губам его прикоснулась чаша с прохладным чуть горьковатым пахучим питьем. Кмитич жадно выпил всю чашу и вновь, уронив голову во что-то мягкое, погрузился в нездоровый сон…

Он шел по черному лесу в поисках папарать-кветки, шел, раздвигая густые кусты, но привычного матового света, льющегося меж листьев папоратника, не видел.

— Микола! — стал звать он старшего брата, идущего где-то сзади. Обернулся… Микола шел след в след и также остановился, выжидательно глядя на Кмитича-младшего. Странно. Это был вовсе и не Микола, а Боноллиус. В руке он держал факел.

— Бегите, пан канонир, — сказал Боноллиус, усмехаясь своими тонкими губами…

Кмитич вновь открыл глаза. На этот раз над ним никого не было, что-то прохладное и приятное покоилось на его голове. Повязка? Страшно хотелось пить. Он со стоном повернул голову. Прямо перед лицом на каком-то подносе стояла знакомая чаша с питьем. Кмитич с трудом протянул к чаше руку, обхватил ее дрожащими пальцами и, разлив треть содержимого чаши, вновь выпил чуть горьковатую жидкость. И вновь провалился в сон…

Ему снились кошмары. То он вновь стоял на смоленских мурах возле пушки, то вновь поджигал порох в осажденном казаками минском замке, то его опять привязывали к кресту каратели Чернова…

Однажды, открыв глаза, он вновь увидел перед собой голубые глаза, но то было явно видение из сна — Елена Белова в своей партизанской волчьей шапке-маске. Шапка растворилась, остались одни глаза. Теперь это было уже знакомое лицо голубоглазой женщины в чадре и золотистой шапочке, и вновь приятная прохлада на голове, вновь утоляющее жажду горьковатое питье, правда, на этот раз густое, намного гуще, чем прежде. И Кмитич снова провалился в глубокий сон…

Кмитич проснулся. Голова больше не болела. Ум был ясен и чист. Князь помнил все, что с ним произошло — Каменец, Боноллиус, взрыв… «Где я? В госпитале?» — подумал Кмитич, вдыхая незнакомые пряные запахи, глядя на замысловатый лепной потолок с полумесяцами и звездами. «Неужто турецкие хоромы?» — испугался полковник и, медленно поднявшись, сел. Голова резко закружилась. Он застонал, немного посидел с опущенной головой… Огляделся. Кмитич находился в достаточно просторной комнате, где из мебели были лишь диваны вдоль стен и подушки. Рядом с диваном, на котором сидел Кмитич, стоял поднос с чашей пахучего густого напоя. Кмитич взял чашку и немного отпил. Густой отвар не понять чего… Кмитич оглядел себя. Облачен он был в темно-оранжевую парчовую, явно турецкого покроя одежду, расписанную темно-зеленым узором. На голове была плотная повязка. «Ранило в голову», — сообразил Кмитич, осторожно пробуя повязку рукой. Сухая… Ему стало все ясно — он в плену. Видимо, после взрыва всех, кто выжил, забрал визирь… Но кто выжил? Где Володыевский, где Потоцкий? Живы ли? Где Боноллиус? Успели ли уехать Михал с Мальгожатой? Все эти вопросы разрывали Кмитича. Встав было, он тут же ощутил слабость и со стоном опустился на диван. И никого вокруг, чтобы спросить. «А ведь на обычного пленного я как-то совсем не похож, — подумал Кмитич, — в самом деле, словно в гостях. Может, это и не турецкий плен вовсе? А женщина в чадре? Ничего не понимаю…»

Был день. Это Кмитич определил по маленьким зарешеченным окошкам, в которые посмотреть не было никакой возможности, разве что если собрать все диваны и навалить один на другой. Но слабость не позволяла даже мечтать заняться этим… Вдруг двери открылись, и в комнату вошли люди: два янычара, с широкими саблями, тут же вставшие по бокам двери, старичок с длинной седой бородкой и молодой парень. На старичке и парне были большие круглые белые тюрбаны, шаровары, туфли с закрученными вверх носками, чтобы не попирать носком обуви прах предков. Это были определенно турки. Парень оказался переводчиком. Он достаточно сносно говорил по-литвински, лишь с легким акцентом — звук «д» в его произношении не звенел, как у литвинов. «Сын какой-нибудь нашей невольницы, ни разу не бывавший на родине», — подумал Кмитич, внимательно взглянув на парня. Тот и в самом деле по внешности мог быть как турком, так и литвином, например, из Брестского воеводства, где черноволосых людей с карими глазами можно было часто встретить. Старичок оказался лекарем. Он внимательно осматривал и ощупывал Кмитича. Переводчик коротко переводил команды старичка и совершенно не реагировал на вопросы князя, который беспрестанно спрашивал:

— Скажите, где я? Что с моими товарищами?..

Вскоре старичок закончил осмотр, размотав повязку на голове Кмитича, мило улыбнулся в очередной раз и без всяких слов переводчика удалился. Ушли и янычары, все время визита стоявшие, как изваяния, у двери. Не успел Кмитич опомниться, как двери вновь распахнулись, и три девушки в чадрах принесли подносы с едой. На одном подносе был зажаренный фазан, украшенный перьями, на втором фрукты — виноград, хурма, персики, а на третьем — некое питье в кувшине. Поставив все это к ногам Кмитича, девушки поклонились и мелким шагом удалились, не сказав ни слова. Хотя что они могли сказать!

Кмитич, почувствовав изрядный голод — «И сколько же дней я не ел?», — набросился на еду, запив все душистым чаем, который ранее никогда не пил, считая чай, как считал и Михал, азиатской дурью. После сытного обеда полковник почувствовал себя гораздо лучше, вялость и усталость пропали… Вновь появились три девушки и унесли пустые подносы, теперь перед Кмитичем поставили глубокое блюдо с водой для мытья рук…

«Что ж, со мной обходятся более чем благородно, — удивлялся оршанский князь, — но это и настораживает. Что-то тут все далеко не просто…»

День закончился. Больше никто не тревожил Кмитича, и он уснул, хотя сон долго не шел к оршанскому князю: слишком уж много мыслей толкалось в его голове.

Утром следующего дня девушки вновь принесли еду, только уже вместо жареного фазана была индейка, которую Кмитич едва одолел наполовину. Затем его отвели в ванную комнату. Ну а еще через час пришли янычары и дали понять, что Кмитичу нужно идти вместе с ними.

— Надеюсь, не на казнь, если уж меня так сытно кормили, — улыбнулся янычарам Кмитич, но те, похоже, не понимали русского языка: ни киевско-русинского, ни, тем более, литвинского.

Кмитича вели недалеко, по широкому арочному коридору, украшенному тонким орнаментом и чудной работы лепниной. Вскоре перед ним распахнулись широкие бирюзовые двери, и его, слегка подталкивая, ввели в наполненную ритмичной музыкой большую залу, богато украшенную расписными персидскими коврами. Вокруг курились благовония, в центре этого великолепия сидел человек в высоком белом не то тюрбане, не то шапке-колпаке с четками в руках. Две огромных темно-коричневых кисти торчали по краям его диковинного высоченного головного убора, а третья кисть, размером с половину лица самого человека, свисала у виска. Зеленый халат был отделан темным мехом. Две девушки, сидя по-турецки в углу залы, играли на арфе и бубне, а третья задавала ритм, хлопая в ладоши. Головы женщин, играющей на арфе и хлопавшей в ладоши, были покрыты платками, поверх которых были надеты колпаки, перевязанные лентами. У девушки, играющей на бубне, колпак отсутствовал, но голову покрывал белый платок. Перед человеком в огромном головном уборе танцевали еще три девушки с оголенными животами и закрытыми лицами. Они соблазнительно передергивали бедрами, мелко трясли животами, не останавливаясь в танце, глубоко приседали на корточки, тряся упругими круглыми ягодицами под цветастыми шароварами (у каждой шаровары были разного цвета: желтые, голубые, красные), выпрямлялись, вновь трясли животами, плавно, словно змеи, извивались их оголенные руки… Кмитич аж забыл, где он находится. С открытым ртом он смотрел на чарующий чудо-танец этих сказочных танцовщиц. Ничего более грациозного и соблазнительного он еще в своей жизни не видел. «Разве у нас такое где есть?» — думал ошарашенный полковник…

Он даже забыл про мужчину в центре, который медленно перевел взгляд с танцующих на Кмитича и тут же поднял руку. Музыка враз смолкла, танцовщицы замерли, Кмитич очнулся. Человек («Не иначе сам султан», — подумал Кмитич) сделал второй короткий жест — и музыкантши с танцовщицами удалились, приняв на бегу полусклоненную позу. Осталась лишь охрана — высокие янычары с огромными саблями — да уже знакомый молодой переводчик.

Человек в большой чалме с огромными кистями указал на место перед собой, и Кмитич прошел, сев напротив. Вторым жестом человек указал на разложенные по блюдам и вазонам фрукты и какие-то чисто турецкие сладости. «Интересно, он заговорит когда-нибудь?» — подумал Кмитич, кивнул в знак благодарности и взял с подноса яблоко.

— Великий султан Мехмед Четвертый приветствует тебя, о русский князь Самуэль Кмитич, наш дорогой гость, — произнес наконец-то переводчик.

— Вы знаете, как меня зовут? — приподнял удивленно брови Кмитич.

— Нам все о вас известно, — через переводчика сказал султан, мягко улыбнувшись. Это был мужчина, судя по виду, примерно одного с Кмитичем возраста, с загорелым лицом с приятными правильными чертами, худощавый и стройный. Его голос также звучал достаточно мелодично и приятно. «Пожалуй, у турок красивый язык, — подумал Кмитич, вслушиваясь в мелодию незнакомой ему речи, — по крайней мере, красивее, чем тарабарское лопотание финнов, мордвинов и прочих вепсов-московитян». Гость? Значит, гость… Кмитичу это понравилось — это означало, что здесь он временно и сможет уйти, когда захочет. От сердца слегка отлегло.

— Я тоже рад лично познакомиться с господином султаном, — ответил, приободрившись, Кмитич, — и у меня сразу вопрос: где я нахожусь и и как долго? Что случилось в Каменце и живы ли паны Володыевский и Потоцкий?

Султан улыбнулся так, будто Кмитич спросил что-то либо смешное, либо запретное.

— Я рад, что вы интересуетесь здоровьем и жизнью ваших товарищей, ибо у нас тут по этому поводу были кое-какие подозрения, которые вы, пан Кмитич, мы надеемся, рассеете.

— Какие сомнения?

Но султан не спешил отвечать на вопросы Кмитича.

— Если вы ничего не помните, а вы и не можете помнить, то я вкратце вам расскажу, — заговорил султан, прожевав и проглотив пару виноградин.

— Итак, мой уважаемый князь Кмитич. 27-го августа по вашему христианскому календарю в городе прогремел взрыв. Даже два взрыва. Взорвался склад с порохом. Как нам говорил ваш пан Маковецкий, взорвалось около двух сотен бочек пороха. Во дворе в это время находилось около пятисот человек.

— Это так, — вставил Кмитич, но понял, что зря: перебивать султана — плохой тон.

— Мы, конечно же, подумали, что русины это сделали нарочно, чтобы не отдавать нам Старый замок. Однако после тщательного расследования выяснили, что пожар произошел на складе самопроизвольно. Многие из ваших говорили, что это был несчастный случай, но не провокация. Да и смысла в провокации особого не было, если учесть, что так много погибло именно ваших людей, а моему войску взрыв не причинил никакого вреда.

— Что с панами Потоцким и Володыевским? — не вытерпел Кмитич.

— Пан Потоцкий получил легкую контузию, но даже это не помешало ему на следующий день принять визиря и передать ему ключи от города. Мы выполнили свое обещание, все, кто хотел, мирно покинули город. Володыевский… Его нашли… Ему снесло осколком полголовы…

Кмитич закрыл глаза, перекрестился, бормоча молитву. Этого он боялся больше всего. Ну, хотя бы жив Потоцкий.

— Много погибло людей? — спросил Кмитич.

— Около ста. И более трехсот получило ранения, контузии и прочие увечья. И вот когда разбирали завалы, то под обломками нашли и вас, пан Кмитич.

— Примите мою благодарность, — поклонился Кмитич.

Султан довольно улыбнулся. Ему явно было приятно принимать благодарность от человека, о котором он так много слышал от своих соглядатаев.

— Вы были совсем плохи, пан Кмитич. Вы не приходили в себя целую неделю. И если бы не моя жена Кютюр, мои врачи бы вас не выходили. Это она, пресветлая моя Кютюр, отпаивала вас какими-то известными только ей травяными настоями, лечила вашу пробитую голову. Одним словом, еще через неделю, уже здесь, в Стамбуле, вы пришли в себя и дело пошло на поправку.

— Так, значит, я в Стамбуле?! И не ел и не пил две недели?! — Кмитич немало удивился. — Как такое возможно?

— Кютюр вас отпаивала своими настоями. Благодаря этому дух в вашем теле и держался, — объяснил султан.

— Мне надо ее отблагодарить.

— Не обязательно. Точнее, отблагодарите, но я вам потом сам скажу, как.

— Значит, я не в плену? Мои товарищи тоже все отпущены?

— Конечно, пан Кмитич, Вы не в плену, и все ваши товарищи отпущены.

— А можно узнать, кто вообще погиб в тот страшный день? Я волнуюсь еще за одного близкого мне человека. Кто-нибудь составлял списки погибших?

— Так, составлял, — кивнул султан, — сам пан Потоцкий, когда шло разбирательство. У меня есть этот список на турецком и русском языках.

— Можно взглянуть в этот список?

Султан щелкнул пальцами, и из-за занавеса выскочил невысокий человек. Мехмед, не оборачиваясь, бросил в его сторону пару слов, и человек скрылся. Через несколько мгновений он вновь появился с длинным списком в руке. Бумагу он протянул Кмитичу, согнувшись в поклоне. Кмитич схватил лист, с ужасом ожидая увидеть длинный перечень знакомых имен. Чудо! Список, составленный убористым каллиграфическим почерком старосты Потоцкого, оказался вовсе не велик в отличие от длины самого листа. И в нем не было ни одной знакомой фамилии! Ни одной кроме Володыевского… Правда, из знакомых был вписан русинский ротмистр Громыко, но тут же вычеркнут с пометкой: «нашелся, легко ранен». Еще из знакомых было две фамилии — Маковецкого и Мушальского, — напротив которых стояли аналогичные пометки, что они не убиты, но лишь ранены и по ошибке были записаны в перечень…

«Значит, из всего высшего состава погиб один лишь Юрий Володыевский! — опустил лист Кмитич. — Он один, потому как вскочил на коня, чтобы предупредить остальных, и получил осколок в затылок…»

«И Боноллиус тоже спасся, — думал с облегчением Кмитич, — в принципе, и не удивительно, ведь я его толкнул на землю, и во время второго взрыва он не стоял, как я, а лежал». Почему-то, несмотря на то, что именно Боноллиус заварил всю эту кашу, из-за которой Кмитич теперь сидит в не особо желанных, пусть и почетных гостях, из-за которой погиб Володыевский и еще сотня человек, оршанский полковник зла на него не держал. Да, Боноллиус поступил дурно, но не подло. Пан инженер всегда отличался таковой мальчишеской прямолинейностью и честностью и своим поступком, в принципе, себе самому нисколько не изменил. Так, прав был Боноллиус: зря клялись и молились не уступать врагу. Верно, не Боноллиус тянул за язык старосту произносить святую клятву перед алтарем… Клятву нарушили. И вот пан инженер сделал то, что считал предельно честным перед Богом — выполнить клятву или умереть. Наивное рыцарство? Да. Но это Боноллиус.

Кмитич поднял голову, вспомнив наконец-то про султана и ожидавшего в полупоклоне слугу. Отдал список, еще раз поблагодарив терпеливо ожидавшего рядом человека.

— А вот тут, пан Кмитич, — мило улыбнувшись, продолжил султан Мехмед, — начинается самое неприятное для вас. Кто-то сказал, что это вы могли поджечь арсенал. Бездоказательно? Да. Но был в вашей биографии случай, когда вы, в самом деле, взорвали себя и свой гарнизон во время осады казаками замка в вашем городе, что называется Минск-Литовский. Чудесным образом вы тогда выжили, пан Кмитич. Вероятно, что вы повторили свой подвиг? И вновь вам повезло выжить? Может, прав был в свое время Иван Хованский, называвший вас дьяволом, а?

— Невероятно. Это лишь ваши догадки, — усмехнулся Кмитич, — да, я взрывал замок в Менске, но взрывал по общему согласию и взрывал вместе со штурмовавшими здание казаками, будь они неладны. Здесь же все не так. Я, напротив, первым узнал, что горит арсенал и стал кричать Володыевскому и Потоцкому, чтобы уводили людей. Володыевский успел предупредить остальных, вскочив на лошадь, но… Это стоило самому ему жизни, как видите.

— Все верно, — отвечал султан, — но почему именно вы первым стали кричать, чтобы люди уходили? Вы вначале подожгли арсенал, а потом у вас проснулась совесть? Так? — глаза Мехмеда сузились. Ему казалось, он ловит хитрого литвина в капкан.

— В чем смысл поджигать порох, а потом кричать, чтобы все спасались? — Кмитич начинал нервничать. — Я… я просто узнал первым, что горит арсенал, от солдата, который оттуда вернулся.

Кмитич решил ни при каких условиях не выдавать врагу Боноллиуса. Пусть Боноллиус уже недосягаем для турок, все равно, Кмитич его имени не скажет даже под пытками.

— Возможно и так, — султан, кажется, колебался.

— Хотя какое это имеет значение? — вопрошал Кмитич. — Ведь урон понесли не вы!

— Ошибаетесь. Каменец — это уже мой город. И это мой город понес урон… А как вы считаете, полковник Кмитич, что подумают о вас ваши товарищи, если, скажем, узнают, что именно вы взорвали замок и убили тем самым уважаемого подольского князя Юрия Володыевского? Вас будут судить?

— Чтобы меня начали судить, вначале нужно доказать, что я это сделал. Пока что вы говорите о предположениях. Слухи и не более. И только из-за того, что я однажды взрывал себя? Обвинение не складывается.

— Это легко сделать, — улыбнулся Мехмед, — к примеру, среди турок, русин, евреев найдутся такие, которые смогут легко найти свидетеля, и тот подтвердит, что вы собирались взорвать замок, тогда что? Вы не боитесь вернуться к своим?

— Нет, — мотнул головой Кмитич, с трудом понимая, куда клонит султан.

— А я бы на вашем месте остерегся. Ведь так, скорее всего, они там и думают многие, а?

— О, нет, великий султан! — чуть ли не засмеялся Кмитич. — Ибо я легко найду людей, которые были со мной все время и которые подтвердят, что я никуда не ходил, ничего не поджигал, а вернулся в замок по чистой случайности в самый последний момент, когда арсенал уже горел. Забыл забрать у пана Потоцкого очень важный для меня документ — дедовскую грамоту. Так и не забрал!

Теперь Кмитич, кажется, сообразил, что султан пробует шантажировать его, Кмитича. Правда, повод какой-то гниловатый, притянутый за уши. Но шантаж налицо. Что же задумал султан?

ГЛАВА 14

Дела домашние

Пока турки осаждали Каменец, коронный гетман Ян Собесский успешно громил по всему Подолью турецких союзников — крымских татар. В отличие от своего шурина Михала, который вместе с Потоцким оставлял туркам грозную крепость Каменец, Собесскому было чем похвастаться… Даже после захвата Каменца-Подольского турками Собесский не воевал с султаном, а добивал уже трижды разгромленные им же татарские чамбулы… Увы, хода войны «блестящие» победы коронного гетмана не изменили. Не в победах над татарами, а в победах турок над русинами решался ход той трудной для Речи Посполитой войны… Каменец отходил Османской империи, отходил и Жванец, отходила еще одна знаменитая русская крепость — Хотин, где пятьдесят лет назад турки были славно разгромлены… Отходило почти все Подолье!

28 августа 1672 года произошел акт символической передачи ключей от Каменца великому визирю еще не отошедшим от шока после взрыва арсеналов Старого замка и гибели Володыевского старостой Потоцким. Как утверждали русины, рвануло почти двести бочек пороха… Но турки, заподозрившие изначально подвох, вскоре убедились, что взрыв — это, скорее всего, несчастный случай. Карательных санкций не последовало. Визирем и Потоцким была определена дата выхода из города всех желающих — 30 августа. В этот день последние пожитки горожан были вывезены на трехстах возах, а эскорт состоял из трех тысяч турок. Теперь захватчики спешно готовились торжественно встретить самого султана. После проведенных приготовлений 2 сентября султан Мехмед IV через Русские ворота, так стойко некогда обороняемые канонирами Кмитича, въехал на коне в сдавшийся ему Каменец. Помолившись в только что переосвященном в мечеть кафедральном костеле, султан назначил бывшего очаковского бейлербея Галиль-пашу губернатором Каменецкой крепости и новообразованного эялета (административного округа), дав ему в распоряжение три тысячи пехоты, всадников и большое количество янычар.

11 сентября в Стамбул прибыл гонец с радостной вестью про взятие Каменца, а следующие три дня вся Турция праздновала это событие. Немало довольный ходом военных действий, в Стамбул отбыл и сам султан, везя на борту своего корабля почетный трофей — князя Самуэля Кмитича, которого турки отыскали среди обломков Старого замка в бессознательном состоянии. Кмитича искал среди убитых и раненых и Потоцкий, но турки нашли его раньше. Люди султана отказались передать оршанского князя Потоцкому, мотивировав это тем, будто у них есть подозрение, что Кмитич и взорвал замок… Кмитич, на которого великим визирем была объявлена охота до осады Каменца, теперь был в руках султана. Мехмед ликовал. Правда, лекари огорчили султана, заявив, что вылечить и привести в сознание раненого Кмитича они не в силах. Предлагали умертвить и выбросить за борт литвинского полковника. Возможно, так и сделали бы, но вмешалась жена Мехмеда Кютюр.

— Я вылечу его за несколько дней, — сказала Кютюр, осмотрев Кмитича, и Мехмед просиял:

— Пожалуйста, о Кютюр. Сделай это! Этот человек мне нужен. У меня насчет его имеются кое-какие планы…

Михал был ужасно расстроен новостью, что его друг так нелепо попал в турецкий плен. Он почти сразу засобирался отправиться лично в Стамбул, чтобы договориться о выкупе Кмитича за любые деньги. Алеся Биллевич вызвалась ехать вместе с ним. Но дома ждали «неприятные суетливые дела» государственной важности, скомкавшие все планы Михала.

Все началось с того, что беременность королевы Элеоноры Марии Йозефы (а именно слух о ее беременности прекратил в Польше всяческие нападки на Вишневецкого) оказалась, проще говоря, липой. Королева заявила, что потеряла будущего ребенка, упав-де с лошади.

— Во врет наша первая панна! — смеялись польские шляхтичи. — Стало быть, верно, не было никакой беременности!..

Желание Элеоноры сделать как лучше лишь все испортило. Теперь гнев шляхтичей устремился в сторону короля с удвоенной силой. О мужском бессилии мужа королевы принялись судачить досужие сплетники. Иные разозлились и на саму королеву, вспоминали Марию Гонзаго, женщину авантюрную и не совсем чтобы честную, близкой родственницей которой Элеонора и являлась.

— Яблоко от яблони… — ворчали польские шляхтичи… Теперь в планы тех, кто даже заступался за Вишневецкого, входило расторжение брака, лишение короны Вишневецкого с передачей трона Филиппу Вильхельму Нейбургскому. Уж так многим польским панам хотелось короля то из французов, то из немцев! И вот за него-то, за Филиппа, и предлагали иные шляхтичи выдать замуж Элеонору во второй раз. Примас Прамовский, возглавлявший вместе с Яном Собесским оппозицию Вишневецкому, попытался теперь через австрийского посла добиться согласия на развод Элеоноры от родного брата королевы, императора Леопольда I. Но брат отказывался принимать в этом грязном деле участие.

Элеонора тоже не давала согласия. Маленькая женщина с печальными глазами, отданная замуж не по любви и не получившая в лице мужа ни отца своих детей, ни пылкого возлюбленного, тем не менее, считая подлостью после клятвы у алтаря бросить своего законного супруга ради собственного благополучия, гневно отвергла развод с Михалом Вишневецким. Тогда французская партия польской шляхты обратилась к Людовику XIV с просьбой помочь лишить трона того, за которого еще недавно так пылко голосовали, отклонив кандидатуру Собесского. В Великом княжестве Литовском эти события вызвали негодование практически у всех. Два недавних соперника, два вечно ссорящихся князя, два Михала — Радзивилл и Пац, на удивление многих, нашли на этой почве общий язык, выступая совместно с яростной критикой поведения польской шляхты по отношению к королю и Великому князю. Казалось бы, Михалу Радзивиллу выгодна отставка Вишневецкого — освобождается трон для его боевого друга и шурина. Но, желая корону для Яна, Михал не хотел, чтобы с Вишневецким, его кумом, поступали столь подло и неуважительно — у него с королем так или иначе сложились добрые отношения. Ну, а что касается его друга Собесского, то Михал был вне себя от ярости от того, что Ян, имея большие силы, так и не пришел на подмогу в Каменец. Гневные слова Потоцкого в адрес шурина Михал сейчас полностью разделял.

— Ян, и только он, виноват в том, что мы сдали город, что угодил в плен Кмитич, а Володыевский погиб! — сердито бросал Несвижский князь в лицо своей жене Катажине, пытавшейся заступиться за брата.

— Пойми, татары повязали его по рукам и ногам. Ян не мог сдвинуть с места войска, пока не разбил этих басурман! — говорила Катажина со слезой в голосе.

— Брехня! — не унимался Михал. — Как может легкая кавалерия татар повязать по ногам и рукам целое войско с пушками, драгунами и мушкетерами, с панцирной кавалерией?!

И вот Михал с гусарской хоругвью, собранной на собственные средства, в конце сентября прибыл в местечко Големба, где собрались немногочисленные пока сторонники Вишневецкого. Михал и Пац подписали в этом городке акт конфедерации голембовской. И почти сразу оба гетмана образовали прокоролевскую конфедерацию под Кобрином. На их сторону перешло около восьмидесяти тысяч человек. Целая армия!

Многократные попытки Катажины помирить брата с королем не принесли никакого результата. Ян, считая, что Вишневецкий занял его законное место, не спешил мириться. Отношения коронного гетмана и Вишневецкого вроде бы потеплели лишь с началом войны с Турцией. И вот…

Немало удивленный такому агрессивному поведению шурина, Собесский, даже не догадываясь, что Михал смертельно обиделся на него из-за Каменца, вместе с Прамовским образовал и собственную конфедерацию. Между вчерашними закадычными друзьями и родственниками назревала гражданская война… И эта война грозила куда более страшными бедами, чем рокош Любомирского, когда воевали намного меньшие силы, чем собрались сейчас! Катажина была в ужасе… Но у Собесского не было ни малейшего желания воевать с Михалом. У Михала, впрочем, тоже. И литвинская шляхта обратилась к Михалу, чтобы он выступил главным примирителем двух сторон. О миротворческих способностях Несвижского ордината в Речи Посполитой не знал разве что самый забитый хуторянин.

— Никакой войны между нами не будет, — сказал Михал Пацу, устав от этой неуместной возни, — я еду вызволять из плена Кмитича. И пусть все идет в Речи Посполитой своим чередом. Если Вишневецкому суждено уйти, пусть уходит, если остаться — пусть остается. А миссию примирения я передаю самой Элеоноре Марии. Заварила — пускай расхлебывает…

В эти же дни шляхта бушевала и по поводу заключенного с турками мира. Султану отошли почти все города Подольской Руси, кроме Львова, жители которого, тем не менее, вынуждены были откупиться от захватчиков. Договор о мире в Речи Посполитой все сочли унизительным: Подолье отходило Турции, а Дорошенко, турецкий вассал, получал воеводство Брацлавское и южную часть Киевского… Собесский, так или иначе испытывая угрызения совести, также считая себя виновным в смерти Володыевского, громогласно заявил, что не признает такого мира. Он уже списывался с Пацем и с Михалом, с которыми только что собирался воевать, чтобы собрать новую армию и идти в Подолье отбивать у турок русинские города. Эту клятву Собесский дал у гроба Володыевского, стоя перед мертвым товарищем на коленях со слезами на глазах. Ох, как надеялся Собесский, что такие рыцари как Володыевский, Кмитич да Михал Радзивилл спасут город, что-то придумают, воодушевят людей!.. Краснея на последнем военном сборе, говоря, что придет на помощь Каменцу, Собесский уже тогда понимал, что не пойдет на Каменец — не успеет, да и желания такого не имел. Но стоя у гроба «маленького рыцаря», умиротворенно, словно во сне, лежащего на смертном одре, Собесский со слезами на глазах клялся самому себе отомстить за смерть боевого товарища, исправить свои ошибки и искупить малодушие…

Странные противоречивые чувства разрывали душу Собесского: с одной стороны — искренняя жалость к Володыевскому, а с другой — словно гора упала с крутых плеч коронного гетмана… «Зачем? Зачем нам Володыевский? — думал Собесский еще тогда, когда этого пана предлагал Богуслав Радзивилл. — Ведь если Княжеству Литовскому достаточно один-другой закон подписать, чтобы литвины стали более-менее свободными, то с Русью вообще не понятно, что делать! Волынь, Галиция, Украния, Подолия… Даже с этими русскими странами далеко не все понятно — у каждой свои потребности… Но донцы и запорожцы! Ведь эти хлопцы в последнюю очередь думают о независимом государстве! А поляки? Ведь эти точно в штыки воспримут все идеи Руси о ее независимости!..» Все эти мысли терзали голову коронного гетмана. Он понимал, что Володыевский был выбран Богуславом Радзивиллом как более достойная замена скандальному Любомирскому, доведшему дело до рокоша…

«Как начинать? С кого? Какие реформы проводить? Захотят ли Вишневецкие? — переживал и мучился Собесский вечерами. — Не убьют ли меня поляки за все это? Не отравят ли, как отравили Хмельницкого?..» Галицкий князь был явно в панике от всех этих мыслей, уже не желая идти на польский трон. А тут… Нет Володыевского! Стало быть, нет и проблемы для Собесского!

* * *

Михал Казимир Пац соглашался. Михал Казимир Радзивилл — тоже. Несвижский князь, в самом деле, изъявлял желание принять участие в походе, но только после миссии освобождения Кмитича.

— Не можем мы воевать без этого воина. Не имеем права, — говорил Михал Катажине и Яну Собесскому.

— Верно, — грустно кивал своим «горшком» коронный гетман, — Кмитич в неволе, а мы тут саблями махать начали. Я тебе надежный отряд драгун выделю и денег на дорогу. Ты только это… передай Кмитичу, что я жутко раскаиваюсь.

— Из-за Каменца?

— Не только. Помнишь, перед Каменцем поругались мы после военного совета?

— Пустое! — махнул рукой Михал.

Несвижский замок

— Нет, сябр, не пустое, — покачал головой Собесский, — ведь прав он был, а я нет. Точнее, я, вероятно, тоже был прав, но говорил о рыцарстве и о католицизме с точки зрения того, как оно все в идеале должно быть. А Кмитич отвечал мне тем, что на деле выходит. А выходит и вправду не очень.

Михал вздохнул:

— Кмитич всегда суть вещей видит лучше, чем мы. Вот посмотрит на человека и тут же скажет, кто он. Я этого человека, может, с десятого раза рассмотрю, а Кмитич — с первого. Про Яна Павла Сапегу, царствие тому небесное, все как говорил, так и вышло. Не глаз, а алмаз у нашего Кмитича.

— Так вот я и подумал, может, он от нашей партии согласится в короли идти? — Собесский вопросительно уставился на Михала. Михал удивленно приподнял брови:

— Да ты что?! Кмитич никогда на трон не полезет. Ему не дадут — это раз, а он и не захочет — это два. Он даже от сенаторства как-то отказался. Не любит он этого. Даже не предлагай. Однажды я уже говорил с ним на эту тему, так он как черт от ладана отшатнулся, мол, не упоминай даже. А что так вдруг? Расхотел быть королем?

— Не то чтобы расхотел. Только вот… Не хватает, боюсь, моих мозгов и дальновидности.

— Не хвалюйся, братко! — утешающе хлопнул Михал Собесского по предплечью. — Мы тебе помогать будем. Мне тоже нельзя в короли лезть. Никак! Только соглашусь быть Великим князем Литвы, если таковой понадобится. И то ненадолго. Так что успокойся.

— И на выкуп, сколько попросишь денег, тебе дам, — продолжал Собесский.

— Деньги есть, — ответил Михал и тут же задумался, — боюсь, тут и не в деньгах вообще дело…

* * *

Тихие жмайтские Россиены, городок Ковенской провинции, низко приютившийся при реке Россиенке в болотистой низменности, заросшей березами и осинами да елками, некогда крупный центр всего графства, а ныне, как шутила Алеся Биллевич, караимская столица, избежал вихрей войны, и за последние десять лет расцвел, увеличил число своих жителей и количество домов. По поводу караимов Биллевич была полностью права: на почти восемь тысяч жителей города крымчане-караимы, переехавшие в Россиены еще в годы правления легендарного Витовта, ныне составляли почти половину населения — около четырех тысяч человек. Вторая половина жителей Россиен поровну распределялась между местными литвинами и жмайтами.

Незнаменитый городок Россиены стал куда как более известным местом, чем до войны. И если местные шляхтичи ранее предпочитали даже не заезжать сюда по дороге из Митавы или Бирж в Ковно, то теперь редкий знатный проезжающий шляхтич обходил стороной родное местечно пани Биллевич-Кмитич. Каждый считал своим долгом дать крюк и совершить визит в некогда забытый Богом обветшалый старый замок Биллевичей. Ныне сей «старый будынак» заблестел на солнце новой штукатуркой и окнами, став местом частых балов, вечеров или просто приема нежданных или же ожидаемых гостей. Отремонтированный за выделенные казной деньги, фамильный замок Биллевичей, как и во времена Витовта и Ягайло, вновь засиял, привлекая шляхтичей Жмайтии, словно медовый луг, зовущий пчел за сладким нектаром. Теперь старое поместье в центре города уже не представляло из себя унылое обросшее долгами и диким вьюном место стареющего литвинского рода, а превратилось в самую знаменитую точку на карте провинциальной Жмайтии. Ведь десять месяцев в году здесь жила красавица-жена знаменитого пана Кмитича, героя войны с Московией! И если в юности пани Алеся со старшей сестрой Полиной откровенно скучала в провинциальной дыре, как они с Полиной сами называли родной городишко, то ныне сюда зачастили не только жмайтские литвины-шляхтичи, но и прусские. В городе соответственно увеличился рынок, где десять евреев активно впихивали заезжим гостям соль, селедку и янтарь, а местные жмайтские женщины продавали по смешным ценам отменнейший сыр.

Но в октябре 1672 года праздничное настроение в городе притухло. Все только и шептались:

— Вы слышали? Наш-то пан Кмитич, говорят, к туркам в плен попал…

Алеся сначала несказанно обрадовалась, получив лист от мужа. В первых строчках ее любимый Самуль сообщал, что он находится в гостях у султана после подписания мира с Турцией, красочно расписывал, как хорошо в Стамбуле, какой красивый дворец, какие молодцы турки, спасшие ему жизнь после взрыва из-за пожара в арсенале Каменца… Впрочем, Кмитич хорошо знал, что его письмо шпионы султана уж точно прочитают. Иного он и не мог написать. Поэтому, памятуя, как во время тринадцатилетней войны с царем для шифровки переписывался с Алесей на пусть и плохом, но жмайтском языке, которого уж точно никто не знал, Кмитич, подписываясь, вставил всего два слова по-жмайтски — aukso kalejimas[11].

— Видимо, пан Самуэль хотел сказать, что сидит в золотой клетке, но не знал, как на жмайтском языке клетка, — объяснила Алесе старая жмайтка Труде.

Алеся все поняла и без ее объяснений.

— Труде, — повернулась она к своей служанке, женщине, которой доверяла, как матери, — турки его удерживают силой. Я еду в Турцию!..

ГЛАВА 15

Предложение султана

Султан Мехмед IV считал, что придумал хитрый ход, как Кмитича переманить на свою сторону: для Речи Посполитой ты, мол, преступник, убивший Володыевского. Но ответы и поведение самого оршанского князя ясно дали понять султану, что Мехмед просчитался, очень уж ненадежный способ придумал для шантажа, не таким уж и хитрым оказался ход. Тогда Мехмед решил купить Кмитича богатством, пустить пыль в глаза, посулить денег, гарем женщин. Перед такими царскими дарами никто не устоит!

Кмитич гулял по султанскому дворцу (правда, замечая, что за ним ходит по пятам соглядатай), отдыхал в саду, любовался танцами султанских невольниц, ему разрешили написать письмо жене, но на все вопросы полковника, когда же он сам может ехать домой, султан просил подождать. Кмитич все яснее и яснее понимал: его удерживают силой, что-то хотят предложить. Но что? На это пока никто не давал ответов.

«Может, оторваться от слежки и сбежать?» — шевельнулась шальная мысль. Нет. Бесполезно. Бежать… И куда? Тут поймают в два счета…

Пользуясь тем, что ему дают относительную свободу передвижений, Кмитич, делая вид, что с восхищением знакомится с богатыми и прекрасными хоромами Мехмеда, стал изучать дворец, пытаясь понять, как он устроен и как можно из него бежать и, главное, куда.

В соответствии с местной традицией султанский дворец состоял из мужской половины, где находились покои султана и все официальные помещения, и женской, называвшейся гаремом. Эта часть дворца была под неослабной охраной черных евнухов, глава которых имел звание кызлар агасы (господин девушек) и занимал одно из высших мест в придворной иерархии. Он не только всевластно распоряжался жизнью гарема, но и ведал личной казной султана. В его ведении были также вакфы Мекки и Медины. Глава черных евнухов был человеком, особо приближенным к султану, пользовался его доверием и обладал весьма большой властью. Этот чернобородый угрюмый тип не нравился Кмитичу, потому как всегда с неприязнью смотрел на оршанского полковника, и Кмитич не чувствовал к нему никакой симпатии. «Рубануть бы его саблей разок!» — думал Кмитич…

Первой персоной в гареме была султанша-мать валиде-султан. Это она выходила Кмитича, но ее оршанский князь пока что так и не видел, чтобы хотя бы банально сказать дзякуй или то же самое по-турецки… Ее звали Кютюр. Это Кмитич запомнил. Похоже, что Кютюр играла немалую роль в делах султана, и странно, что до сих пор так и не попалась на глаза оршанцу. «А может, это ее голубые глаза я видел, когда лежал больным?» — думал Кмитич, вспоминая женщину в чадре, поившую его из пиалы…

Первый двор Сераля (где находился гарем) вмещал ведомства финансов и архивов, казначейство, управление благотворительными фондами и арсенал. Во втором дворе находилось здание, поделенное между Диваном (советом министров), канцелярией и «внутренней казной». В третьем дворе располагалась «казна султана». Узнав, что во дворце частично был размещен гарем султана и полностью вся его семья и что там же проживал обслуживающий их персонал, Кмитич сделал вывод, что дворцовый комплекс представлял из себя город в городе, отделенный к тому же от окружающего мира неусыпно охраняемыми крепостными стенами.

Кмитич также разузнал, что янычарские казармы находятся на краю Ипподрома, то есть опять-таки недалеко от Сераля.

«Хреново, — задумался Кмитич, — тут явно не просто ускользнуть. Но… Если захотеть, то можно…» Шаг за шагом Кмитич осваивал и турецкий язык, показавшийся ему достаточно легким. К удивлению Кмитича, в турецком языке оказалось и много используемых в русском языке слов: шапка, фасоль, гарбуз, барабан, кафтан… «Да это же все их слова!» — понимал Кмитич…

Приглядывался, изучая Кмитича, и султан. Он с большим интересом следил за ходом войны Великого Княжества Литовского, Русского и Жмайтского с Московским государством. Не так уж и многих военачальников той войны хвалили султану его зоркие наблюдатели. У литвинов они отмечали лишь Богуслава и Михала Радзивиллов и Самуэля Кмитича. И если по Радзивиллам у султана информации было предостаточно, то про Кмитича он знал совсем немного: образован, умен, красив и нравится женщинам, храбр и беспощаден к врагу, умелый и хитрый воин, любит охоту.

— Так это же вылитый мой портрет! — воскликнул Мехмед, услышав краткую, но емкую характеристику оршанского полковника. — Я также образован, меня любят женщины, боятся враги, и я также люблю охоту…

Что касается последнего, то султан говорил сущую правду. Большую часть свободного времени он проводил на охоте, за что и заслужил кличку Охотник.

Султан не доверял Дорошенко и желал при случае избавиться от него. О казаках он вообще был невысокого мнения, считая этих «кочевников» плохими управленцами и крайне ненадежными союзниками в войне. А вот иметь в русских землях такого управляющего как Кмитич, родового дворянина, султан был не прочь. «Если я его куплю, расположу к себе, то у меня будет надежный и грозный эялет», — думал Мехмед, делясь своими мыслями с великим визирем. Кепрюлю был также не против:

— Да, такой человек, как Кмитич, был бы нам очень и очень полезен в Подолье. Захочет ли он, вот вопрос?

— Захочет, — отвечал султан, — я умею заставлять людей соглашаться.

— Силой или принуждениями тут можно только помешать, — возразил визирь, понимая, как умеет заставлять соглашаться султан.

— Я не настолько глуп, чтобы действовать силой, — усмехнулся султан, — любого человека можно купить. Даже если он не продается, его все равно можно купить, только уже за другие деньги…

И вот в один из вечеров, разделяя с Кмитичем вечернюю трапезу под танец девушек с голыми животами, коих так высоко оценил оршанский князь, султан предложил:

— Мой друг Самуэль! Я хочу предложить вам, а не Дорошенко возглавить мои вассальные русские земли. Дорошенко дурак, а вы умны. Дорошенко никто не боится, а вас боятся. Дорошенко — никудышный военачальник, а вы — блестящий. Вы лучше знаете, как содержать в послушании русское население, у них вы авторитет. У вас будет все: женщины, свой гарем, если примете ислам, деньги, дворцы. Вы будете сам себе царем в Подольской Руси. Главное — оборонять страну от врагов и исправно платить налоги. Ну, а если нападет кто, то за вами будет стоять мое огромное всесильное войско. Вместе мы завоюем все земли к северу от Черного моря. И этими землями будете управлять вы, мой добрый друг. Как вам мое предложение? Не правда ли, заманчивое?

— Что? — Кмитич удивленно посмотрел на султана, подумав: «Вот тебе и на! Пока Собесский ждет трона в Польше, мне предлагают трон чуть ли не во всей Руси! Утер я, однако, нос моему галицкому другу!..»

— Да, уж, пожалуй, заманчивей и не бывает, великий султан! — Кмитич ожидал многого от султана, но только не такое предложение…

ГЛАВА 16

В Стамбуле

Долгий и непростой путь до Константинополя изрядно утомил Алесю — переезды, ночевки в незнакомых местах, разные люди из разных стран, гостеприимные и подозрительно косящиеся хмурыми взглядами, плавания на речных судах, вновь сухопутные переезды и морской путь на английском торговом судне… Но то, что она едет к любимому мужу, попавшему в беду, придавало пани Кмитич сил и решительности. Вот только сомнения терзали душу…

В Стамбуле Михал и Алеся оказались впервые. Город поразил их своей величиной и пестротой.

— Матка Боска! — удивлялась Алеся. — Тут людей, как в муравейнике!

Казалось, в Стамбуле проживало не менее миллиона человек разнообразных национальностей — словно рухнула Вавилонская башня и все ее строители скопились на улицах легендарного Царьграда. В городе обосновалось много ремесленников-сербов, а покорение османами Сирии и Египта привело к появлению здесь сирийских и египетских торговцев и мастеров. Дальнейший рост населения бывшей византийской столицы Константинополя был предопределен не только разрастающейся империей султанов, которые, похоже, уравнялись в размахах своего царства с империей Александра Македонского.

Сербы и валахи, грузины и абхазцы, персы и цыгане, евреи и албанцы… Здесь можно было встретить представителей практически всех народов Средиземноморья и Ближнего Востока. Еще более пестрой картину турецкой столицы делала колония европейцев: итальянцев, французов, голландцев и англичан, занимавшихся главным образом торговлей, врачебной или аптекарской практикой. В Стамбуле их обычно именовали «франками», объединяя под этим названием выходцев из разных стран Западной Европы.

Быстрый темп развития ремесел и торговли, а также активное строительство, требовавшее множества рабочих рук, привели к тому, что уже к середине XVI века в Стамбуле насчитывалось до полумиллиона жителей.

Большую часть населения составляли, конечно же, турки, чьи красные фески и разноцветные чалмы и колпаки мелькали повсюду. Но в Стамбуле появились и кварталы, заселенные выходцами из городов Малой Азии и даже названные по именам этих городов — Аксарай, Караман, Чаршамба. В короткий срок в столице Турции сложились и значительные группы православного населения, преимущественно греки и армяне. По приказу султана новым жителям предоставлялись дома, опустевшие после гибели или увода в рабство их прежних жителей. Новоселам предоставлялись различные льготы с целью поощрения занятий ремеслом или торговлей.

Греки составляли, пожалуй, самую многочисленную после турок диаспору столицы, что и не удивительно — Константинополь и был исконно греческим городом, пока сюда не нагрянули захватчики сельджуки.

Проезжая в открытой повозке греческий квартал, Михал и Алеся с приятным удивлением смотрели на знакомые маковки греческих православных храмов, что так непривычно смотрелось на фоне многочисленных минаретов и синагог. Поскольку православных церквей было около трех десятков и они были разбросаны по всему городу, кварталы с компактным греческим населением возникли постепенно в разных районах Стамбула и в его пригородах. Стамбульские греки, похоже, играли важную роль в торговле, рыболовстве и мореходстве, занимали прочные позиции в ремесленном производстве. Именно поэтому султан строго запрещал своим морским капитанам нападать на греческие корабли и хватать в рабство греков.

Третье место по нетурецкому населению Стамбула после армян принадлежало евреям. Вначале «сыны Давида» занимали десяток кварталов у морского Золотого Рога, а затем стали селиться и в ряде других районов старого города. Появились еврейские кварталы и на северном берегу Золотого Рога. Как и в Речи Посполитой, сыны израилевы играли здесь важную роль в торговле и в банковском деле…

— Что-то мне дурно, — слегка наклонилась к Михалу Алеся. Ее голова шла кругом от шумного и многоголосого города… Михал велел вознице остановиться напротив кофейни… Узнав, что они литвины, хозяин-грек жутко обрадовался и засуетился. На столе перед Михалом и Алесей тут же появились чашки ароматного кофе и стаканы чистой воды, виноградное вино и фрукты.

— Я такого столпотворения и смешения культур еще никогда не видела, — качала Алеся головой, потирая пальцами виски. Ее не привыкшие к такому многолюдию уши были сверх меры переполнены шумом, голосами сотен людей, криками верблюдов и ослов, громкими звуками дудок и барабанов, завываниями мулл…

— Да уж, турки не в пример царю веротерпимы, — отвечал Михал, вспоминая, как ему было трудно на переговорах с московитскими послами о чем-либо договориться, — будем надеяться, что султан такой же веротерпимый и уступчивый… Давай сходим в соседнюю церковь и помолимся перед визитом к султану?

Алеся согласно кивнула головой… Греческая церквушка напомнила ей ту маленькую униатскую церковь, в которой они с Кмитичем обвенчались уже в далеком 1656 году. Только здесь, в стамбульской греческой церкви, как и в костеле, стояли лавки, и прихожане, когда хотели, молились сидя.

— Очень кстати, — шепнула Алеся Михалу. Ее немного мутило…

В иное время визит такого знатного магната как Михал Радзивилл обрадовал бы султана. Но только не сейчас. Что ему сказать? Ведь Радзивилл явно приехал разузнать о судьбе Кмитича… И что мог ему ответить Мехмед?

Да, султан несколько раз предлагал Кмитичу почетную должность: заменить на посту Дорошенко, быть гетманом Подольской Руси. Но этот дерзновенный литвин всякий раз отказывался!

— Его нельзя заставить сделать это силой, — советовала султану Кютюр, — уговори. Только сам Кмитич может принять это решение, не под чьим-либо давлением…

Но как можно ему, великому и могучему султану, правителю огромной империи, унижаться перед каким-то русским князьком?! Как может он, великий султан, повторять более чем два раза свои предложения, которых с трепетом ожидают тысячи чиновников?!

— Ты, видно, сошел с ума! — гневно говорил султан Кмитичу в последний раз. — Тебе, наверное, в самом деле отбило мозги взрывом пороха! Ты разве не представляешь, кто тебе предлагает? Ты разве не представляешь, в какой стране ты находишься и с кем имеешь честь говорить?!

Кмитич кивнул, опустив голову, потом вновь посмотрел на султана, как-то с сожалением, и произнес:

— У нас был знаменитый новогрудский каштелян Василий Копоть, который сказал как-то, что существуют народы, поклоняющиеся верховной власти, как Богу, где граждане живут, тем не менее, подобно скотам и где напрасно было бы искать свободных людей и со свечкою в руке… Он говорил это в первую очередь о Московии, но, надо полагать, и об Османской Порте. Чем вы кичитесь, светлый султан? Тем, что наплодили рабов, которые лишь ждут момента, чтобы сплясать на вашем трупе, когда ваша империя рухнет точно так же, как рушатся все империи, как рухнули Рим и Византия, которую вы и разрушили, построив на обломках свою империю.

Мехмед лишь скрипнул зубами. Он решил твердо: «Сам приползет на брюхе и будет просить меня о том же, что я ему предлагал. Приползет! Я его заставлю! Или сгною в темнице!»

Мехмед решил бросить упрямого литвина в яму к осужденным на казнь узникам. Часто такой метод с непослушными чиновниками из покоренных народов срабатывал. «Сработает и сейчас», — думал султан.

— Кмитич видел жизнь при моем дворце, пусть сравнит ее с другой и скажет, что ему ближе! — усмехаясь, отвечал Кютюр Мехмед на замечание жены, что так поступать с человеком, который якобы в гостях, негоже. Султан не слушал никого, когда был зол, а Кмитич его здорово разозлил… «Или он будет служить мне, или вообще никому не будет служить», — думал Мехмед и на том решил стоять.

— Пойми, этот человек скорее примет смерть, чем решит изменить своей рыцарской чести, своему государству! — говорила Кютюр султану. — Не стоит его запугивать, он не испугается, лишь ожесточится. Уговорить нужно было…

Поздно. Терпение султана иссякло, и он просто швырнул Кмитича к смертникам.

— Пусть одумается…

* * *

В вонючей, темной и сырой яме смертников помимо Кмитича, которого, к удивлению оршанского князя, даже не заковали в колодки, сидели еще пять человек — все, кроме одного, русские: три казака, сбежавших с галеры во второй уже раз, молодой литвин Янка и его эфиопский друг Мустафа — тоже молодой парень с худым темно-лиловым телом. По-русски он не говорил и общался на турецком языке лишь с одним Янкой.

Янка и Мустафа также пробовали бежать дважды, за что их и решили предать в конце концов казни вместе с не единожды бежавшими казаками, старшим из которых был запорожец Самойло. Кажется, в обычной жизни лицом этого казака можно было пугать детей: крючковатый нос, шрам через левый глаз, злой взгляд из-под мохнатых бровей, щербатый рот, на рваном ухе большое кольцо, длинные темные усы и чуб, вечно ниспадавший на правый глаз… Ну, вылитая Баба Яга или Кощей! Впрочем, лицо Самойло вполне соответствовало окружающей обстановке и ни у кого не вызывало ровным счетом никакой неприязни. Даже наоборот, ибо этот с лицом убийцы русин был большой весельчак и вовсе не злобный, даже очень внимательный к посторонним людям человек. Он без умолку болтал, стараясь хоть как-то приободрить закованных в деревянные колодки сокамерников, если яму с отвесными каменными стенами можно было назвать камерой. Правда, веселыми были далеко не все истории Самойло. Рассказав что-то смешное и сам же над этим посмеявшись, Самойло принялся расписывать их будущую казнь.

— Нас казнят, конечно, позорно, — рассказывал Самойло так, словно речь шла о завтрашнем обеде, — будут по городу в бочке с нечистотами возить. И вот ты в такой бочке должен сидеть и стараться не показывать головы, ибо ее тут же срежет острым ятаганом палач. И в конце концов, браты мои любые, ты либо захлебываешься дерьмом, либо тебе сносят башку. Др-р! Неприятно, правда?

— А может, и не так казнят? — спрашивал его Кмитич. — Почем знаешь, что именно так?

— А вас, пан, похоже, вообще не казнят, — отвечал Кмитичу Самойло.

— Это почему же?

— Так видно, что человек вы благородный и важный. Вон, колодок на вас нет! Вас для, так сказать, страху одного сюда, видимо, посадили. А вот зачем это сделали, то, может, вы нам сами расскажете?

Кмитич вздохнул, не видя смысла что-то скрывать от этих обреченных людей.

— Отказался я служить султану, — сказал Кмитич, — хотел он меня каким-то начальником сделать в Руси, в той части, что завоевал. Я отказался. Не затем кровь проливал.

— Вы дурак, пан мой ясновельможный, — подытожил Самойло, усмехнувшись своим щербатым ртом, — согласились бы, а потом на пяту и ищи-свищи!

— Соглашаться? — переспросил Кмитич, абсолютно не обижаясь. — Это есть позор для шляхтича. Надо мной в Литве даже куры бы смеялись: пошел служкой к султану!

— Но вы бы утекли! — гнул свою линию Самойло.

— Черт его знает! — сплюнул в сердцах Кмитич. — Может ты, Самойло, и прав, но сказать «да» султану — это все равно что оскорбление снести при всех.

— Ваше глупое благородство погубит вас, — учил уму-разуму Кмитича Самойло, — нужно быть умней и изворотливей.

— Что же ты, Самойло, сам под меч палача голову подсунул, если такой умный? — заступился за Кмитича Янка.

— Не повезло, — хрипло рассмеялся запорожец, — не получилось, холера меня подери! Ну да ничего! Я и из бочки выскочу и утеку!

Все засмеялись. Один казак при том закашлялся… В яме было сыро… Кормили раз в день какой-то невкусной баландой, видимо, только затем, чтобы заключенные дотянули до дня назначенной казни.

* * *

Разговор Михала и Алеси с султаном затягивался. Начиналось, впрочем, все достаточно благоприятно: султан с утра тепло принял гостей, Михал вручил ему дары: декоративное оружие, вазы из серебра, нарядные слуцкие пояса уникальной вышивки… Султан угощал дорогих гостей турецкими сладостями, поил чаем и вином, одарил кафтанами из парчи и шелка… Но постоянно уходил от разговора про Кмитича. Разговор и не начинался вовсе. Не мог начаться, ибо султан тут же предложил гостям осмотреть его гордость — Голубую мечеть. Сам он туда, впрочем, не пошел, поэтому Михалу и Алесе ничего не оставалось как только осматривать эту в самом деле удивительную достопримечательность, прокручивая будущий разговор лишь в уме.

Мечеть была выполнена в двух стилях: классическом османском и византийском. Как рассказывал переводчик, ее строили семь лет. Материалами для строительства служили камень и мрамор. В качестве украшений использовали множество белых и голубых керамических изразцов ручной работы, поэтому мечеть и получила название Голубой. Узоры, которыми была украшена мечеть, изображали лилии, тюльпаны, розы и гвоздики.

— Обрати внимание, людей им запрещено изображать, — сказал Михал Алесе. Та завороженно смотрела вокруг.

— Неужели они все это построили? — спрашивала удивленная красотой женщина. — Ведь на такое способна лишь богатая и очень талантливая культура! Так неужели нынешний султан с его армией, нападающий на наши земли, и есть часть этой удивительной богатой культуры, а, Михал?

Радзивилл лишь пожал плечами:

— Может, так, а может, и не так. Поймите, пани, одни люди строят такие вот великолепные храмы, пишут книги, сочиняют поэмы, открывают ранее неведомые земли, строят новые корабли, а другие люди воюют. И те, кто воюет, как волк, вкусивший крови, будут и дальше воевать. Порой даже без всякого смысла.

— Но вот тебе, вкусившему крови на войне, разве хочется воевать и дальше? — два темно-карих глаза смотрели на Михала почти с ужасом. — Разве хочется воевать Самулю?!

— Мы не вкусили крови, любая моя Алеся, — улыбнулся Михал, — мы травились ею, мы ничего не захватывали, мы лишь глотали порох, защищая свою страну. А это — защищаться и нападать — все же разные войны…

Михала и Алесю более всего поразила молитвенная ниша Голубой мечети — михраб, — вырезанная из мрамора. На мрамор был помещен черный камень, который привезли аж из Мексики. Вблизи михраба располагался минбар — место, где имам читал проповеди. Был в мечети и особенный вход, расположенный в западной части строения. Над этим входом висела цепь.

— Вход предназначается только для султана, который въезжает на лошади во двор мечети, — объяснял гостям турок.

— Но цепь висит низковато для всадника, — обратил внимание Михал.

— Так, — улыбался турок, — султан вынужден наклоняться. Это действие означает ничтожность султана перед Аллахом.

— Ну, хорошо, хоть в чем-то он свою ничтожность ощущает, — усмехнулся Михал, тихо сказав это на ухо Алесе…

Вернувшись во дворец, Несвижский князь убедительно попросил султана начать переговоры по поводу плененного князя Кмитича. Из-за того, что турки делали вид, будто никакого Кмитича у них нет, Михал начал уже нервничать. Переговоры перенесли на следующее утро…

Утром, едва встретившись с султаном, Михал уже спросил напрямую:

— Светлый султан, мы приехали ради моего родственника и мужа панны Александры, приехали за полковником Кмитичем, который у вас вроде как не то в гостях, не то в плену…

— Кмитич не в плену, — отвечал султан.

— Так значит, мы сможем с ним поговорить? Увидеть его? — напряженно смотрел на Мехмеда Михал, понимая, что султан что-то хитрит.

— Поймите, — стал перебирать в руках четки Мехмед, с явно озадаченным видом, но уже знавший, как лучше обмануть этих литвинов, — я не ограничиваю в передвижениях пана Кмитича. Согласившись сотрудничать со мной, пан Кмитич уже получил от меня кое-какие задания по государственной службе и сейчас отбыл в Измир. Когда приедет, я затрудняюсь в точности сказать. Может, через пять-шесть дней, а может, и через две недели. Может, и через месяц. Один Аллах ведает! Все зависит от дороги, от дел, от быстроты их исполнения и воли Аллаха…

В это время двери открылись и в зал зашла женщина в чадре и в желтых шароварах до колен. В руках она несла поднос с двумя пиалами. Женщина что-то по-турецки быстро сказала султану.

— Моя жена Кютюр хочет угостить вас своим шербетом, — улыбнулся султан, — она, должен вам сказать, искусно готовит. Угощайтесь.

Женщина присела, поставив перед гостями поднос с пиалами. Алеся взглянула в лицо женщины. На Алесю смотрела пара голубых глаз. «На нашу похожа», — подумала пани Биллевич-Кмитич и тут же услышала:

— Отведайте, кали ласка!

«Да она по-нашему говорит!» — удивилась Алеся. При всем ей показалось, что жена султана не просто предлагала испить ее шербета, но приказывала. И, словно подчиняясь этому приказу, Алеся тут же осушила пиалу. Напиток был приятным, слегка сладким, освежающим… Алеся поставила было пустую пиалу обратно, но ее взгляд упал на странную вещь: на дне пиалы белыми буквами была выцарапана на литовско-русском языке ясная фраза: «Кмiцiч уцек».

Алеся хотела вновь посмотреть на женщину, но той в комнате уже не было. Алеся оглянулась на Михала. Наверное, ее лицо выражало целую бурю страстей, ибо Михал удивленно взглянул на нее, не допив, поставив свою пиалу обратно на поднос.

— С тобой все в порядке? — спросил Михал.

— Так, — кивнула Алеся. Она часто заморгала, но тут же мило улыбнулась султану. Тот улыбнулся ей в ответ, думая: «А красивая жена у этого подлеца Кмитича! Глаза как маслины, волосы как кофе! Кожа бела, как фарфор… Ну почти турчанка, только красивее…»

— Ваше величество, — слегка дрожащим голосом проговорила Алеся, обращаясь к Мехмеду, — так если мой муж уехал, то стоит ли нам сидеть здесь и ждать его неизвестно сколько? Может быть, мы вернемся домой, ведь у меня дети остались одни. А потом, когда мой муж вернется, скажите, чтобы он все подробно изложил в письме и объяснил, что мне делать дальше.

Султан жутко обрадовался. Он и сам не знал, как бы сделать так, чтобы эти нежданные и ненужные ему гости побыстрей исчезли, а тут они сами засобирались в обратную дорогу! Такой поворот событий явно его устраивал. Султан даже подобрел от неожиданной и счастливой для себя развязки:

— Конечно! Так будет лучше! — его лицо засветилось лучезарной улыбкой. — Но вы погостите хотя бы два-три дня! Осмотрите наше чудо, Голубую мечеть, еще раз! Посмотрите и другие творения наших мастеров. Думаю, что за такой короткий срок Кмитич, конечно же, не вернется, но вдруг! На все воля Аллаха!..

Михал был в шоке, но решил не перечить Алесе. Когда они уже покинули хоромы султана, он лишь спросил:

— Пани Алеся, да вы, верно, с ума сошли! Вот так просто с пустыми руками уезжать?! Ни о чем не договорившись?

— Кмитича в самом деле нет в Стамбуле, — шепотом сказала Алеся, а потом добавила на латыни:

— Он сбежал, и я это знаю…

* * *

Пока во дворце султана ночевали Михал и Алеся, странный сон приснился Кмитичу, сидящему в зловонной яме. Во сне он вновь шел в знакомом черном лесу в поисках папарать-кветки, но… из-за дерева вдруг вышла его Алеся, улыбаясь ему.

— Ты откуда? — радостно спрашивал Кмитич. — Ты же в Россиенах! Далеко!

— Нет, я рядом, стоит только руку протянуть, — улыбалась Алеся, но тут из-за другого дерева появлялась… Елена. Елена Белова. Она также улыбалась, держа в руке страшный нож с пилообразным лезвием.

— Лена, и ты здесь? — удивленно поворачивался к ней Кмитич.

— Так, и я еще ближе, чем она, — усмехнулась Багрова-Белова..

Кмитич проснулся в холодном поту.

— Во же черт! — он перекрестился. И что за сон?

— Эй, Янка, ты спишь? — позвал Кмитич земляка.

— Ну, чего? — отозвался Янка из темноты.

— Сегодня случайно не пятница?

— А который час?

— А Бог его ведает. Ночь.

— Значит, уже пятница. Не все ли равно?

— Нет, не все, — вздохнул Кмитич и вновь перекрестился.

И вдруг сверху, у крышки, накрывающей яму, кто-то закопошился. Похоже, открывали замок. Вот крышка загрохотала, задвигалась и открылась. Сверху в яму упал свет от горящего факела.

— Что-то рановато? — проворчал Самойло, просыпаясь.

Кмитич смотрел вверх. Там, на краю ямы, с факелом в руках сидела на корточках женщина.

— Вот же чудно! — усмехнулся Самойло. — Лица закрывают, а ноги нет!

Рыжее пламя факела освещало и чадру, закрывавшую лицо женщины, и ее голые до колен ноги.

— Здесь ли пан Кмитич? — спросила женщина на русском. Почти без акцента.

— Так! Тут ваш пан! — ответил за Кмитича Самойло. Тут же вниз упала веревка, с завязанными в узлы палками — почти веревочная лестница.

— Поднимайтесь, пан Кмитич! Быстро! — женщина говорила чисто на литвинском диалекте русского языка, но все-таки с едва заметным турецким акцентом. Все это показалось Кмитичу более чем странным и удивительным. Да и голос показался ему знакомым… Что, султан передумал? Нет, тут что-то было не так.

— Куда? — спросил Кмитич, не вставая с земли.

— Быстрее, пан Кмитич. Вам надо бежать из города этой же ночью! — женщина явно волновалась.

— Вы предлагаете мне бежать?

— Так, пан, а то ваше дело плохо. Или служба султану, или голову долой! — голос звучал явно знакомо. Хотя как он мог раньше слышать этот голос турчанки, пусть и хорошо говорившей на литвинско-русинском языке?

— А баба-то, похоже, наша! — прошептал кто-то из казаков.

— Но я один никуда не пойду, — возразил Кмитич, — если и бежать, то вместе с моими товарищами. Это решено!

Голова и голени женщины на мгновение исчезли. Затем она вновь появилась, и вниз полетел клинок с пиловидным лезвием. Кмитич схватил этот не то кухонный для раздела мяса, не то боевой тесак, с секунду с удивлением смотрел, вспоминая сон, и тут же принялся быстро разрубать и резать колодки своих сокамерников. Колодки поддавались быстро — дерево отсырело и было мягким. Казаки и Янка с Мустафой, явно пораженные неожиданной развязкой, тем не менее, лишних вопросов не задавали. Даже болтливый Самойло умолк, но быстро освобождался от колодок и помогал освободиться другим… Все быстро, без лишних слов стали подниматься вверх по веревке. Ослабшего Мустафу Кмитич тащил на своем плече — несчастный парень так ослаб, что едва мог держаться за веревку. Его тощее тело показалось Кмитичу легким как пух… Они выбрались из ямы. Здесь наверху находилась женщина и какой-то молодой мужчина, судя по женственной внешности — евнух. Никакой охраны, вообще никого! Кмитича сие немало удивило.

— Вы кто? — спросил он женщину. — Я вас раньше знал? Кажется, знал!

— Так, Самуль, знал, — женщина скинула чадру… Кмитич вздрогнул… Это была Елена! Ее не просто было узнать, но Кмитич узнал бы ее из миллиона лиц! Она явно изменилась, стала вроде бы и красивей, и даже, кажется, моложе, и какой-то вообще немножко другой, более холодной, с другим взглядом, с иными жестами…

— Боже, — Кмитич схватил ее за плечи, — я же искал тебя не один год! И нашел… Здесь! Как так? Ты в турецком плену?

— Я не в плену, Самуль, — грустно улыбнулась Елена, — уже не в плену. Я… я любимая жена нашего султана, мать будущего султана Порты.

Кмитич не мог в эти слова поверить. Он пожирал глазами знакомое, но уже далекое лицо любимой некогда Елены.

— Но как? Как, Елена?

— Меня раненой без сознания и с полной потерей памяти захватили татары в какой-то деревне. Память не возвращалась ко мне долго. Я даже не помнила своего имени. Помнила лишь твое, Самуль. Цепляясь за тебя и за воспоминания о тебе, я постепенно кусок за куском восстановила всю память…

Елена тревожно оглянулась.

— Вам надо бежать немедля, — приказным тоном сказала она, — тебя, если не согласишься на предложение султана, точно убьют. А ты ведь не согласишься. Сейчас предоставляется единственный шанс сбежать. Мне с трудом, но удалось отослать охрану и нанять лодку. Вас хватятся только к пяти или шести часам утра. К этому времени вы должны быть уже далеко, в Мраморном море. Лодка внизу у канала. Саид вас проведет. Быстро! Да сохранит тебя… — Елена хотела сказать «Аллах», но произнесла:

— Господь…

Кмитич поцеловал ее в губы, поцеловал в последний и в первый раз после почти десяти лет разлуки. Он даже ощутил, как ее тело в его ладонях ослабло, словно растаяв, словно Елена собиралась отдаться его телу всецело. По ее плечам — и Кмитич это почувствовал своими пальцами — пробежала легкая дрожь… Елена вздохнула, закрыв глаза, припав лицом к его плечу. Сейчас это была та же самая Елена, та же самая, что и тогда, в 1662-м, когда они среди ржи и васильков любили друг друга прямо посреди поля, посреди лета, посреди войны, посреди всей вселенной… Та же самая, что и летом 1654-го, когда они вот точно так же стояли, испуганно прижавшись друг к другу во время солнечного затмения в Смоленске… Смоленск… Первые ощущения от прикосновения Елены к его телу… Кмитич словно вновь оказался там, на мурах древнего города, обнимая крепкими руками семнадцатилетнюю девушку, жрицу любви, будущую командира отряда повстанцев, будущую жену турецкого султана…

— Все! — Елена тут же оттолкнулась от Кмитича руками. — Время, Самуль, время. Беги!..

Саид вел беглецов какими-то узкими переходами, лестницами, то вверх, то вниз, словно в лабиринте. Наконец-то они выскочили к причалу. В свете луны на воде качалась длинная лодка с двумя веслами. Они впрыгнули в нее, поблагодарили Саида и оттолкнулись от берега… Странно, но охрана, иногда мелькавшая у воды, почему-то никак не реагировала на беглецов, либо принимая их за своих, либо… «Елены работа. Может, заворожила нас?» — думал Кмитич, вспоминая, как ведьмой называли Елену литвинские партизаны… В голове оршанского полковника стоял вихрь от неожиданной встречи. Елена… Главная жена султана… Что-то невероятное и невообразимое… Может, это все показалось?..

При выходе из бухты их ожидала неприятность — бухта была перегорожена цепью, из-за которой даже лодка не смогла бы проплыть дальше. Видимо, и Елена не учла этот нюанс.

— Холера! — выругался Самойло. — Давайте дальше вплавь!

— Нет, — тут же сообразил Кмитич, — перебегайте все на корму!

Повторять два раза не пришлось. Как раз в это время появилась лодка, полная вооруженных турок. Они что-то кричали и размахивали поблескивающими в лунном свете ятаганами.

— Хутко! Хутенько, хлопцы! — стал торопить Кмитич. Казаки перебрались на корму, лодка встала на дыбы, словно встревоженный конь, и нависла над цепью.

— Мустафа, греби! — приказал Кмитич, — А все быстро на нос!

Беглецы перебрались в голову лодки, и вот она уже уткнулась носом в воду, поднимая корму. Таким простым, пусть и хитрым способом лодка «перепрыгнула» через цепь.

Кмитич и самый здоровенный рыжий казак схватили весла и стали бешено грести. Лодка словно на крыльях заскользила по воде Босфора. Ночь была тиха, и лишь крики преследовавших турок нарушали ее покой. Однако турки в спешке не то забыли про цепь, не то вообще не знали про нее, и их лодка, налетев на заграждение, перевернулась, а сами османы вместе со своими острыми ятаганами посыпались в воду…

ГЛАВА 17

На галере

Лодка под сильными и быстрыми гребками пары казаков плавно и быстро уходила прочь от Стамбула по черной воде Босфора, тем более что дул попутный ветер. В узком проливе, даже плывя по середине Босфора, до берега, кажется, было рукой подать — не дальше трех сотен шагов, если уметь ходить по воде, как Христос… С борта лодки хорошо просматривались изящные очертания прибрежных склонов, где высились стройные кипарисы и гигантские платаны, где весной цветут багряник и глициния розовыми и фиолетовыми гирляндами, а осенью вереск раскидывает свой серебристо-синий плед… Гребли быстро, мощно, выкладываясь по полной, то и дело сменяя друг друга. Лодка летела как на крыльях.

Ночью морская вода обычно отдает накопившееся за день тепло. Но сейчас стоял ноябрь месяц, и даже здесь, на юге, ощущалось дыхание приближающейся зимы. Ветер дул холодными струями, и Кмитич, сидя на корме у руля, поежился.

— Холодно, однако.

— Накинь на плечи! — Самойло швырнул ему белый турецкий плащ, стащив его с себя. Кмитич, как раз отдыхая после гребли, благодарно кивнул Самойло. Кажется, попроси у этого сердечного казака с лицом висельника его круглую серебряную сережку из его корявого уха — рванет ее не задумываясь и отдаст… Кмитич укутался в плащ. Сразу стало теплее… Оршанский князь сидел на лавке лодки и, глядя на мускулистые спины гребущих казаков, думал о Елене. «Как все же неисповедимы пути твои, Господи! — говорил в изумлении сам себе Кмитич. — Ведь кто бы мог подумать?! Какая странная, удивительная и непредсказуемая судьба выпала этой простой смолянке, пусть и из древнего прусского рода рыцарей Беловых! И надо же было мне ее встретить на своем жизненном пути! Встретить, чтобы постоянно терять. Терять и находить в самых неожиданных местах!..»

— Друже полковнику! — отвлек Кмитича от мыслей голос Самойло. — А шо за кабета, шо так гарно нас выратовала? Вы ее знавали ранее? Ой, знавали!

— Так, Самойло, — кивнул Кмитич, улыбаясь своим мыслям, — знал. Знал и любил. И вот… Я пленник, а она жена султана! Не странно ли это?

— Да не горюйте вы так, друже полковнику! — махнул рукой Самойло. — Наших баб они много похватали. Жизнь еще не так перекручивает судьбы и людей. Бывает, еще и не в такие бараньи рога закручивает! Вот, к примеру, моя бабка пошла в лес да заблудилась! Мы ее всей семьей шукали! Вусмерть измотались. Нет нигде! Приволоклись до хаты ни живы ни мертвы, а она, гадюка тая, стоит у печи и грибочки нам жарит. «И где это ж вы так долго пропадали, нечестивцы», — говорит! Ось, яка стерва!..

При входе в Мраморное море, в узком месте пролива Босфора Кмитич обратил внимание, что вода бурлит, как в кипящем котле, а голубая струя воды проносится вдоль берегов…

— Шайтан акантысы — чертово течение, — пояснил Самойло. Вот тут-то нас и замели турки…

Кмитич бросил взгляд на берег. Там чернели очертания старинных крепостей. Их мрачные толстые башни и хищные зубцы стен живо напомнили полковнику о недавних боях за Каменец, боях неравных и неудачных, как и вся нынешняя кампания против Турции… «Словно пару дней назад все это было!..»

Берега пролива по мере продвижения то раздвигались, то сближались, так и норовя раздавить лодку с беглецами. Порой Кмитичу казалось, что знаменитый Босфор — это какая-то цепь озер, соединенных каналами. Одновременно то опускались, то поднимались берега Босфора. И когда берега вырастали вверх, то складывалось ощущение, что лодка проваливалась в ущелье, зажатое обрывистыми склонами гор…

К утру все полностью выбились из сил. Преследования не было.

— Давайте поспим хотя бы минут двадцать, — предложил Кмитич, видя, что опасность явно миновала, а его люди сильно истощены.

— Янка, посиди на стреме, потом тебя сменит Мустафа, — приказал Кмитич.

Все тут же упали на дно лодки и провалились в сон.

Увы, Янка подвел. Долгое время он исправно сидел, борясь со сном, но и сам не заметил, как провалился в вязкую дрему. Сидел, спал и видел сон, что бдит на краю лодки, охраняя отдых своих товарищей… Проснулись беглецы от того, что кто-то громко хохотал. Все враз вскочили. Проснулся и «охранник» Янка. Уже было светло. Лодку Кмитича окружали три челна, набитые смуглолицыми людьми в чалмах. В лицо беглецам смотрели длинные стволы морских турецких туфяков, убойных мушкетов, стрелявших дробью с большим разбросом. Темные оскаленные лица дико хохотали при виде растерянных людей, по виду явно европейцев. В челне, подбоченясь, стоял главарь этих темнолицых людей, одетых, как османские моряки. Главарь был одет так же, как и его матросы: короткие, до колен, красные шаровары, также короткая, по локоть, расписная жилетка, но вместо круглого тюрбана на голове этого чернобородого человека сидела высокая желтая шапка, увенчанная полумесяцем, смотрящим концами вверх… Судя по лицам, это были даже и не турки, а люди из Аравии или Северной Африки.

Кмитич медленно поднял руки. Подняли руки и остальные. Сопротивляться этой вооруженной до зубов ораве было явно бесполезно.

— Рюсские? — оскалился главарь, спрашивая по-русски и вынимая из-за широкого белого пояса, многократно обмотанного вокруг талии, пистолет. — Вижу, рюсские! Ох уж эти рюсские! Бежать из галера? Ха-ха-ха! Прошу теперь на моя галера! Ха-ха-ха!

Его смуглая команда вновь дружно и дико заржала.

— Ну вот, приплыли, — разочарованно процедил Самойло, — теперь нас султан не в бочку дерьма посадит, а на крюки со стены скинет. Жуткая смерть, должен вам сказать, спадары мои любые. Знал я одного казака, так его…

Кмитич и его команда попали на большую изящную галеру султанского капитана Апты-паши, известного своей жестокостью и непослушанием даже султану. Вот и сейчас: вопреки договоренности султана не брать в плен греков, Апты-паша все равно напал на греческое судно, часть экипажа перебил, часть греков скрылись вплавь, а троих ему удалось захватить. Один раненый был, правда, совсем плох, и его выбросили за борт. Без всякого сожаления.

Апты-паша вовсе не спешил в Стамбул, как того боялись беглецы во главе с Кмитичем. Пленников заковали и посадили на весла галеры, где уже сидело более двухсот тридцати человек невольников. По их заросшим лицам и белокурым, рыжеватым, льняным и черным волосам Кмитич сразу определил, что это европейцы, скорее всего русины и казаки, посполитые пленники османских войск, содержащиеся в плену, как было видно по отросшим до плеч волосам, более года. Все крепкие мужчины средних лет, видимо, специально отобранные для работы на галерах.

Палуба галеры имела форму свода, и под ней в трюме размещались провизия, вода и прочее снабжение. Выше палубы по середине корпуса с носа до кормы шел помост. По сторонам этого помоста-палубы с каждого борта располагались скамейки, иначе банки, до полушага шириной. На каждом весле сидело по три гребца, упирающихся ногами в деревянный брус. Валки весел были наполнены свинцом для уравновешивания, а их длина доходила до пятнадцати шагов, из которых большая часть выступала за борт.

Рядом с Кмитичем справа сидел мускулистый поджарый человек примерно одних с Кмитичем лет или немного младше. Его голубые глаза светились на загорелом лице, пшеничные волосы сосульками ниспадали ниже плеч, а правильные черты лица говорили, что, если бы этого человека побрить да помыть, он бы вполне мог блеснуть при княжеском дворе светским красавцем.

— Разрешите представиться: Александр Семенович, морской капитан линейного корабля первого ранга «Цмок», — произнес он, как только два турка (хотя турками их можно было назвать вполне условно), приковавших Кмитича кандалами, удалились, — нас тут двое с борта «Цмока». Еще есть мичман Попович.

— Пан Самуэль Кмитич, — кивнул ему полковник, — оршанский староста и полковник, инженер артиллерии.

— Ого! Приятно встретить земляка так неожиданно, — усмехнулся белыми ровными зубами Семенович.

— Моего учителя по артиллерии тоже фамилия была Семенович, — ответил Кмитич, — не родня ли вы Казимиру Семеновичу?

— Казимиру Семеновичу? Славутому инженеру? К сожалению, нет. Хотя счел бы за честь, если бы выяснилось, что мы близкие родственники, — отвечал капитан.

— Давно в плену, пан полковник? — спросил Семенович.

— С конца августа.

— О, еще, значит, совсем свежий! Как там, на войне?

— Плохо. Уступили туркам все Подолье. Я сам в Каменце в плен угодил. Взорвался пороховой арсенал, и меня контузило.

— Значит, Каменец тоже сдали?

— Так.

— Ничего не выходит на этой войне, — процедил капитан, — но мы тут тоже взрыв собираемся устроить…

— Это как? — вопросительно посмотрел Кмитич на капитана.

— Собираемся устроить бунт и захватить галеру.

— Правда? — Кмитич с еще большим удивлением уставился на Семеновича, — и как же это сделать?

— У нас есть свой человек в команде. Даже два. Испанец Сильвестр и литвин Микула, тот, что Попович с моего «Цмока». Они должны нам принести порох, чтобы взорвать галеру.

— Даже так? А как все остальные, не против?

— Конечно, нет. Кому нравится такая рабская жизнь?

— Это верно, — кивнул Кмитич. Ему и самому казалось, что он спит и все это видит во сне. Галера… Рабство… Раньше об этом Кмитич лишь читал в романах, и вот словно сам попал в сказочную историю об античных приключениях аргонавтов или римских легионеров, попал в сказку, но сказку отнюдь не добрую…

— Кто в команде? — спросил Кмитич. — Кажется, наши?

— Да почти все наши. Человек более двухсот. Есть также московиты, итальянцы, греки, болгары, армяне и поляк. Но в общем, все сплошь донцы, подольские русины да пять литвинов. С вами — шесть.

— Семь. Есть еще Янка, что проспал турок на посту.

Также Семенович рассказал, что Апты-паша специально набрал команду из людей разных народностей, чтобы не бунтовали против его явной жадности и не совсем чтобы хорошего обхождения с невольниками-гребцами.

— Только вот не разобрал, тупой турок, — усмехался Семенович, — что русины, донцы, запорожцы, казаки, литвины и даже татарские московиты — это все почти один народ, понимающий русский язык. Он полагал, что все мы — это северные варвары из различных культур и религий, а тут почти вся команда оказалась по сути славянская! Откуда, кстати, бежите?

— Из самого Стамбула. От султана. Все, кроме меня, смертники.

Семенович понятливо кивнул.

— А кто у вас главный? — спросил Кмитич.

— Так я и главный, — улыбнулся Семенович, — вот только у донцов свой атаман имеется. Вон тот, с черной бородой… Черкас зовут.

— Понятно. А вы, пан Александр, значит, моряк? — спросил Кмитич.

— Так, пан Самуэль.

— Приятно слышать, что у нас еще есть флот, — невесело усмехнулся Кмитич, налегая на весло, — значит, живет дело капитана Еванова-Лапусина?

— Да какой там флот! Кажется, нашему королю плевать на флот! Я на верфях в Гданьске ни одного поляка не видел. Все экипажи из литвинов и летгаллов да немцев, а строят корабли одни лишь датчане, шведы и голландцы. Только гроши, слава Богу, польские. Но вот, отвоевался и я… прижали моего «Цмока» турецкие корабли. Бились до последнего. Потопили два османских корабля, но и самих захватили… Апты-паша нам удобен тем, что сам он на ножах с султаном. Сейчас мы направляемся в Азаку. Дисциплина, к счастью, тут не железная. Разрешают ходить и курить. Тут два донца с русинами как-то задрались. Так даже не разнимали, шельмы. Поржали да разошлись…

Разговор прервал здоровенный смуглый детина с волосатой грудью и волосами, растущими даже на плечах. Он, медленно переваливаясь с боку на бок, шел между рядов невольников, хлестая гребцов плетью направо и налево. Кмитич даже присвистнул, глядя на его руки, огромные клешни, и грудную клетку, словно сдвинутые две вместе пивные бочки. Гигант шел с абсолютно тупым выражением лица и хлестал людей с равнодушием коровы, отмахивающейся от мух. Его маленькие глазки под нависшими бровями не выражали ровным счетом ничего. Этот смуглый великан огрел плетью по спине и новичка Кмитича. Оршанец вскрикнул, из глаз посыпались искры. Удар пришелся и по Семеновичу, но капитан, как, впрочем, и остальные, похоже, уже свыкся с этим, он всего лишь слегка нахмурил брови.

— Это Юсуф, — шепнул Семенович, — с ним говорить или что-то просить бесполезно. Турецкого не знает, русского, понятно, тоже. Египтянин. Только одного Апты-пашу и слушает…

Галера причалила в гавани крепости Азак. Рядом с Кмитичем и Семеновичем появился крепкий коренастый молодой мужчина с окладистой бородой.

— Это Микула, — шепнул Семенович, представляя мужчину Кмитичу, — он и есть мичман Попович с моего корабля.

Кмитич молча пожал крепкую руку Микулы, кивнул. Попович улыбнулся и потряс в воздухе небольшим мешочком.

— Ось! Еще трошки уворовал! — негромко похвастался он.

Это был порох, украденный у турецкого экипажа. Этот Попович оказался хитрым и весьма проворным малым. Дабы убежать с галеры, он прикинулся, что хочет стать мусульманином, принял ислам, но по-настоящему переходить в эту веру даже и не собирался. Зато таким хитроумным способом заслужил для себя доверие Апты-паши. На галере Попович пользовался полной свободой передвижения, исполняя должность эконома. Апты-паша поручал ему заведовать съестными припасами, назначенными как для его личного стола, так и для продовольствия турецких солдат и невольников. Посему Микула в любое время расхаживал по палубе без цепей, и только на ночь его заковывали.

Пользуясь своим положением, Микула по заданию Семеновича уже давно начал украдкой приносить мешочки с порохом, которого собралось до 40 фунтов. Порох хранили среди мешков с сухарями, где его никто не замечал. В середине ноября галера, с шестью другими, снялась с якоря и поплыла в Стамбул.

— Нам в Стамбул нельзя, — заволновался Кмитич, обращаясь к Семеновичу, — сразу секир-башка!

— Пока для бунта время не наступило. Ничего не готово. Мало пороха. Придется ждать и молиться…

И вот галера в порту Стамбула… Однако молитвы, похоже, помогли. Узнав, что Апты-паша напал на греческое судно, султан, даже не подозревая, кто находится на борту его галеры, приказал задержать и привести в кандалах непослушного капитана. Султан Мехмед вообще находился в плохом настроении, а тут еще этот… Когда Мехмед разговаривал по поводу судьбы Кмитича с Михалом Радзивиллом и женой оршанского князя, он уже знал о побеге из ямы всех заключенных, включая и самого Кмитича. Но когда султану об этом сообщили, он не особо расстроился. «Далеко не уйдут, глупцы», — усмехался правитель Турции. Досаду вызывало лишь то, что Кмитич сам, собственными же руками пододвинул плаху себе под голову. «Неужели с ним ничего не выйдет?» — начинал сомневаться султан… Но прошел день, второй, третий… Беглецы словно в воду канули.

— Может, в самом деле, утонули? — предполагал великий визирь.

— Ищите! Да казните тех, кто их охранял! — приходил в ярость Мехмед…

Прознав про ярость султана, Апты-паша в полночь снялся с якоря, распустил все паруса и отправился в путь по уже знакомому Кмитичу проливу Босфора, держа курс на юг. Остальные шесть галер получили приказ на другой день следовать за ним в Наполи-ди-Романия, где паша предполагал провести зиму и заключить выгодные торговые сделки с купцами этого города. Когда галера Кмитича достигла Мраморного моря в двух милях от Стамбула, капитан Семенович решил-таки, что им предоставился хороший случай наконец-то освободиться из плена, раньше, чем они надеялись. Было решено ускорить исполнение своего предприятия, пока их не настигли остальные шесть галер.

ГЛАВА 18

Бунт на галере

Быстро переговорив между собой, русины и донцы приготовились: каждый запасся кто камнем, кто лопатою или топором, некоторые же припасли сабли и спрятали их между скамьями. Сабли в ту ночь раздал испанец Сильвестр, юноша из Андалузии, якобы мусульманин, но, похоже, в душе оставшийся преданным католиком. Апты-паша считал Сильвестра искренним и убежденным ренегатом, между тем как юноша продолжал презирать захвативших его в плен людей, памятуя своих убитых товарищей. Как только сгустились сумерки и азиаты улеглись на ночлег, Сильвестр лег между ними, притворяясь спящим.

А в это время Кмитич, который был прикован цепью к первой скамье, начал фитилем поджигать порох, лежа под ней. Семенович лег так, чтобы заслонять Кмитича. Чтобы все думали, что он просто отдыхает, лежа на боку, капитан тихо затянул какую-то морскую незнакомую Кмитичу песню… Порох уже был подложен под доски в кормовой части галеры, под помещение, где ночевал сам Апты-паша и с ним тридцать пять военных моряков. Шесть турок были расставлены на ночь по галере в качестве часовых. Один их них и обратил внимание, что под скамьей капитана Семеновича что-то блестит.

— Не олду? — египтянин приблизился к скамье, вытаскивая свой острый ятаган.

— О сэн йапмак? — спросил он на не очень хорошем турецком, интересуясь, что же там происходит.

— Дэн думан! Дэн думан! — крикнул в ответ Семенович, объясняя по-турецки, что хочет закурить.

Часовой, что-то пробормотав по-арабски, отошел. Ответ Семеновича его удовлетворил полностью. Однако это не спасло заговорщиков. Кмитич отчаянно пытался запалить порох, но тот не загорался: отсырел.

— Черт! Все пропало, Алесь! — в ужасе повернулся Кмитич к Семеновичу, понимая, что их попытка взорвать галеру сегодня полностью провалилась. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Сильвестр.

— Ке паса? — юноша приблизился к скамейке, опустившись на корточки.

— Порох мокрый! Не зажигается! — стал объяснять ему Семенович. Сильвестр тут же скрылся и вновь появился, неся в тряпке тлеющие угли.

— Канлы кемюр, канлы кемюр, — повторял Сильвестр, протягивая тряпку с углями.

— Дзякуй, хлопец! — обрадовался Кмитич. — Может, сейчас сработает…

Кмитич бросил угли вниз, в то место, где был заложен порох. Все тут же кинулись прятаться под лавки. Гремящая от нетерпения тишина сменилась рванувшим уши взрывом. В тихой южной ночи ярко блеснул оранжевый столб, разбрасывающий доски и турецких наймитов. Содрогнулась вся галера от киля до кончика мачты. Крикнули в ночи испуганно чайки. И вот уж не чайки, а люди кричат: азиаты, горящие, сбивающие пламя, сбрасывая загоревшиеся плащи и чалмы, бросались в воду… Двадцать шесть человек турецкого экипажа убило взрывом, больше, чем рассчитывали Семенович и Кмитич.

Среди смятения и криков, проснулся в тревоге и Апты-паша. Он выбежал на палубу исполненный ярости и стал громко браниться.

— Ах вы, христианские собаки! А ну не трогаться с места, изменники! — крикнул он, размахивая своим кривым малайским крисом. В отсветах рыжего пламени Апты-паша смотрелся как выскочивший из преисподни демон.

— Сидеть смирно! — направил он ствол своего длинного пистолета на казаков и выстрелил. Один казак с криком, схватившись за плечо, упал на доски палубы.

Но русины похватали камни, сабли и все, что попадалось под руку и храбро бросились на турок с криками:

— Бей нехристей!

В это время Кмитич с саблей в руках налетел на самого Апты-пашу. Тот выхватил из-за широкого белого кушака второй пистолет и наставил на полковника. Однако сделать выстрел не успел. Коротким ударом сабли снизу вверх Кмитич выбил пистолет из рук паши, а затем рубанул его «сенаторским» ударом, и пока турок корчился, спихнул его ногой в воду, перебросив через низкий фальшборт. Глядя, как по воде пошли круги, Кмитич плюнул вслед, процедив:

— Сам ты собака! Проклятый нехристь!

Но схватка еще не закончилась. Кмитич поднял пистолет паши и поспешил на помощь своим товарищам. Повсюду звенела сталь, где-то ухнул тюфяк, высекая искры в ночи, бились на саблях казаки с людьми Апты-паши, и раздавались громкие крики на арабском, турецком и на русском, еще пару раз прозвучали глухие выстрелы тюфяков.

— Вперед! Наша галера, хлопцы! Наша! Бей басурман! — кричали казаки и русины… Турок, впрочем, осталось явно мало — человек десять, не более. Они пятились, теряя раз за разом своих людей.

Вжиг! Вжиг! То в воздухе засвистели стрелы. К счастью, турки так и не смогли пустить в дело все свои луки, ибо тетивы их были уничтожены горящими углями, падавшими из пылавших кают, так что всего два или три лука остались годными к стрельбе. Но разящие и ранящие стрелы не остановили русин. Вся кормовая часть галеры была обагрена кровью, завалена оторванными взрывом кусками тел либо отсеченными окровавленными головами и руками, которые русины спешно и брезгливо скидывали за борт в море. В это же время спасающиеся от клинков русин турки прыгали за борт сами. В темноте белыми сполохами мелькали брызги от их падений в воду…

— Рыбам на корм! — кричал Семенович, потрясая окровавленной кривой турецкой саблей с утолщением на дюбе. Храбрый литвин даже не заметил, что из руки его торчит стрела. По его животу с порезанной груди стекала кровь.

Но бой был уже закончен. И вдруг словно из-под земли выскочил Юсуф, о котором, кажется, все забыли. Этот здоровенный, как боров, египтянин выхватил под стать себе страшный огромный тесак и запустил его в Кмитича. Полковник смотрел в другую сторону. Это был тот самый печальный случай, когда инстинкт самосохранения не успевал срабатывать.

— Берегись! — услышал крик Кмитич, обернулся и в последний миг убрал голову от летящего в него огромного кривого кинжала. В дюйме от лица полковника тесак Юсуфа вонзился в мачту, да с такой силой, словно кто-то обеими руками вбил топор.

Видя, что не убил литвина, этот египетский Голиаф с рычанием разъяренного льва бросился на Кмитича. Полковник разрядил в Юсуфа пистолет, но пуля не остановила разгневанное чудовище…

— Держите его! — закричал Кмитич, отпрыгивая от страшного удара кулака величиной с пушечное ядро… На помощь тут же кинулись три казака, молотя Юсуфа снятыми с ног заранее подпиленными цепями. Но с большей пользой можно было ветками стегать дракона… В один миг все казаки отлетели в стороны от мощных ударов. Попович метнул в египтянина длинный острый нож. Тот вошел Юсуфу в плечо, но это «чудище», похоже, даже не обратило на ранение никакого внимания. Еще четверо казаков подскочили и навалились на Юсуфа. Вчетвером мускулистые парни, легко справляющиеся с буйными морскими волнами, еле сдерживали этого смуглолицего гиганта.

— Трымай го, хлопцы! — крикнул Черкас, и пока четверо человек с невероятным трудом держали за руки разбушевавшегося, словно бык, египтянина, Черкас с диким криком ринулся на Юсуфа, выставив вперед саблю, сжимая ее обеими руками, и с силой вогнал клинок прямо в широченную, как две бочки, грудь египтянина. Издав звериный рев, Юсуф осел, а казаки с подбежавшей подмогой, не без труда подымая огромное тело, выбросили грозного египтянина за борт. Подняв огромный столб брызг, фосфоресцирующих на фоне черной воды и неба, гигант ушел на дно.

— Ого, здоровый, подлюка! — утер разбитую губу и нос Самойло… Черкас стоял на коленях на палубе, упираясь в нее левой рукой, тяжело переводя дыхание.

— У нас на хуторе быка завалить было куда как легче, — простонал он, облизывая разбитые в кровь пальцы рук.

— Дзякуй тебе, — тяжело дыша, поблагодарил Кмитич Никитина. Именно этот московит с шевелюрой цвета соломы спас князя, крикнув в последний момент.

— Няма за что, — смущенно улыбнулся Никитин. Сам он при этом держал руку на окровавленном боку…

— Ранен? — заботливо поинтересовался Кмитич.

— Пустяк! — вновь улыбнулся Никитин. — Так, чуть-чуть саблей задело…

В это же время Семенович где-то на баке громко вскрикнул, вырывая из руки неглубоко вошедшую в плоть стрелу. Кровь залила ему всю руку.

— Перевяжите меня кто-нибудь, холера ясна! — кричал Семенович, и первым к нему бросился Мустафа…

После непродолжительной схватки недавние невольники, с Божьей помощью, одержали-таки полную и быструю победу. Впрочем, потери русских, несмотря на неожиданность атаки и ее скоротечность, тоже были достаточно ощутимыми: донского казака Киреева убило наповал из тюфяка, московита Мокшина тяжело ранили копьем и стрелой в грудь, и еще девятнадцать человек получили различные резаные и колотые раны. Так, спасший Кмитича Иван Никитин был ранен не только в бок саблей, но и из лука в грудь, русин Ян Игнатьев получил сильное ранение в голову, поляку повредили левую руку, которую выбили из плеча мушкетом, а донец Василий был ранен саблей дважды… Кмитич сильно опалил бок порохом и сейчас замотал его мокрым кушаком.

Освободившиеся из плена христиане тут же принялись разбивать свои оковы. По всей галере зазвучал оглушительный лязг…

— Кто освободился, быстро к канатам! — кричал Семенович, — надо распустить паруса, да ходу отсюда!

Русины и два итальянца бросились исполнять приказание Семеновича. Похоже, тут никто его не игнорировал, даже иностранцы, впрочем, за год плена хорошо выучившие русский язык. Все понимали, что в морском деле нужно слушаться лишь опытного морского волка, капитана Александра Семеновича. А он здесь и был самым опытным моряком.

Казаки с силой тянули канаты, но паруса не раскрывались. И тут оказалось, что в парусах спрятались турки, те, кто не стал прыгать за борт и не сел в ту единственную лодчонку, в которую впрыгнул сын Апты-паши с парой человек.

— А ну вылазь! — Кмитич приблизился, выставив вперед пистолет и саблю в другой руке.

Турецкие моряки медленно спускались на палубу, поднимая в знак покорности руки.

— Не убивайте нас! Мы сдаемся! — жалобно просили они.

— За борт их, и все дела! — кричал кто-то из казаков.

— Стойте! Мы не свиньи! — остановил кричавших Кмитич. — Это война, а эти турки — наши пленные! Не звери же мы, чтобы сдающихся в плен людей убивать! Мы и сами только что в плену были!

— Верно, — поддержал Кмитича Семенович, — никакого самоуправства, хлопцы! Пленных в трюм и кормить!

Никто уже и не спорил.

Освободившихся невольников оказалось двести тридцать человек, в основном русины. Было среди них три московита, которых взяли в плен азовские турки. Правда, в отличие от пленных московитов, которых Кмитич видел в Смоленске, эти все говорили по-русски хорошо, пусть и с финским окающим акцентом. Было и пару греков, которые бурно возмущались, что Апты-паша нарушил договор с Грецией и пленил их. Был один испанец, поляк, два болгарина и два итальянца. Остальные же являлись русскими пленными из Польской Руси, а также донскими и запорожскими казаками, и еще человек десять были такими же литвинами, как Кмитич и Семенович — из Великого Княжества Литовского. Все они пробыли в плену от полугода до двух лет — с начала боевых действий Крыма и Порты против Речи Посполитой. Самыми «свежими» пленными оказались Кмитич и Семенович. Семенович, правда, «пересидел» Кмитича на полных три месяца и уже неплохо говорил по-турецки.

— Во нашего брата нахватали, мерзавцы! — сказал Самойло Семеновичу. Тот лишь молча кивнул…

И лишь только окончилась битва, затушили огонь и на палубе водворился более-менее порядок, тотчас же все бросились снова к веслам и принялись грести изо всех сил. Галера спешила в море, подальше от турецких берегов.

— Можно пойти на север по пути из варяг в греки, как наши пращуры хаживали, вдоль берега до Дуная, а там — в Прут и на север, до Подолья, в вашу землю, — советовал Черкас.

— Не пойдет, — качал головой Кмитич, — там все сейчас турецкое.

— Нужно в Италию идти, в Римскую империю, — говорил Семенович, — я знаю, что лет пятьдесят назад некий литвин Якимовский также захватил у турок галеру и пошел в Сицилию, в Мессину. А лет тридцать назад пленные русины вновь захватили турецкую галеру. Они тоже пошли именно в Италию, прямо к Папе Римскому. Мы пойдем их маршрутом. Там, в Риме, сейчас Папа полностью на нашей стороне, он поможет. Это самый оптимальный и безопасный путь, пусть пока и в обратном к дому направлении…

В принципе, все русины и литвины изъявляли желание возвратиться обратно в Речь Посполитую, и даже Мустафа, не желавший расставаться с другом Янкой…

ГЛАВА 19

Первый шторм Кмитича

Паруса галеры латинского типа крепились к реям, длина которых достигала длины корпуса. Главная мачта проходила сквозь палубу и прочно крепилась к килю и корпусному набору. Носовая и кормовая мачты крепились только к палубе. Кормовая мачта использовалась для несения флага, но сейчас его сорвали. Утром Кмитич нашел бочонок дегтя и белое полотно, написал на нем большими черными буквами «ЦМОК», и с помощью московита Никитина забрался по канатам на кормовую мачту и закрепил на ней новый флаг с надписью.

— Что за цмок? — спросил Никитин.

— Так у нас, у литвинов, дракона называют. Морского дракона. Это мой подарок для капитана Семеновича. Пусть порадуется. Теперь наш корабль называется «Цмок»!

— Хорошее имя для ладьи, — улыбнулся Никитин, сощурив глаз, рассматривая развевающийся по ветру белый флаг с черными буквами, — слово «цмок», пан Кмитич, и вправду похоже на дракона, словно лязг его челюстей!

— Верно! — рассмеялся Кмитич, удивляясь воображению этого с вида простого и не так чтобы очень образованного московита.

— Еще раз прими благодарность за то, что спас меня, — сказал Кмитич, хлопнув Никитина по широкому плечу.

— Дык там каждый за всех был, чего меня благодарить, — вновь смутился, словно подросток, Никитин, — это вам благодарствие с Семеновичем, что удрали мы от турка.

— А ты как в плен попал?

Никитин как-то погрустнел, тяжело вздохнул широкой разработанной грудью.

— Сам я из води, моя деревня Лууттса в Шведском королевстве находилась, аккурат у границы с Московией, недалеко от Ивангорода. Потом московиты пришли, заняли ее. Потом опять шведы вернулись. И когда московиты вновь объявились, то все наши пошли воевать с ними, ибо порядки их худы, а шведские лучше.

— И чем худы их порядки? — Кмитичу стало в самом деле любопытно.

— Дык пришли и запретили нам называться своими именами водьскими. Попы говорят, мол, детям имена по болгарским календарям давать надо, мол, Петр там, или Иван, и креститься в веру московскую. Я ведь от рождения Калле именовался. Стал Иваном. Да и на славянском церковном молиться заставляли, хоть и непонятный для нас совсем язык. Шведы так не делали…

Кмитич вдруг подумал, что все это он уже где-то слышал: и эти истории, и этот окающий финский акцент рассказчиков… Точно! Это же самое ему расповедывали в осажденном Смоленске пленные карелы, вепсы и мордвины.

— Стало быть, тебя вовсе не турки пленили? — задумчиво произнес Кмитич, вспоминая свои последние дни в Смоленске.

— Так, — кивал соломенными волосами Никитин, — пленили да туркам как раба по дешевке продали.

— Значит, и домой тебе возвращаться нельзя, так?

— Может, нельзя, а может, и можно, но под другим именем, чтобы думали, что я против турка за царя воевал, в плен попал да сбежал, — вновь вздохнул своей широкой грудью Иван Никитин.

— И куда подашься, если не домой?

— Пока не ведаю.

— Поехали со мной, в Оршу. Там руки мужицкие нужны, а ты работник, погляжу, добрый.

— В Оршу? — Никитин чесал аршинной ладонью в задумчивости подбородок. — Не знаю, что это, не ведаю, где это… Ой, не знаю, пан, не знаю. Может, и с вами поеду. Поглядим потом…

Семеновичу, вопреки ожиданию Кмитича, новое имя галеры не особо понравилось.

— Мой «Цмок» уже не вернуть, — грустно улыбался капитан, — зря вы это…

— А где ваш «Цмок»? — рискнул полюбопытствовать Кмитич, не зная, насколько это больная для Семеновича тема. — И как вы попали в плен, капитан Семенович? Можете рассказать?

— Я разве не говорил? Решил повторить подвиг Еванова-Лапусина, — вздохнул Семенович. — Однажды наш бравый адмирал встал на якорь прямо в порту Стокгольма, словно у себя дома. Шведы с ним не стали воевать, а заключили перемирие, точнее, заключили перемирие с Речью Посполитой. Я хотел сделать нечто подобное с турками. Но… — Семенович всплеснул руками. — Турки не шведы! Навалились на нас всей своей армадой, которую я недооценил, если честно. В результате они потеряли несколько своих кораблей, но и наших два потопили. Мой «Цмок» отбивался до последнего. Мы стреляли из пушек, а потом дрались на палубе на саблях. Сдаваться я был не намерен. Увы… Мы предполагаем, а Бог располагает! Удар сзади по голове прервал мое сопротивление. Хотя… Впрочем, пусть эта галера остается «Цмоком», раз уж вы такое имя ей присудили.

— Простите, капитан, — смутился Кмитич, — я хотел как лучше…

Этим же утром новоиспеченный «Цмок» вплыл в Мраморное море, чьи берега, преимущественно гористые, где еще с античных времен добывали мрамор, были всегда густо заселены. Туда-сюда шныряли торговые суда. Поэтому Семенович приказал держать ухо востро. И не зря. Вскоре появился легкий парусник, явно турецкая торговая фелюка.

— Все тихо! — приказал Семенович. — Никому не высовываться! Эй, Мустафа! Иди сюда!

Мустафа подбежал к капитану.

— А ну-ка, чернявый, позови их по-турецки! Пригласи на борт! — хитро подмигнул Семенович.

Мустафа, намотав на голову чалму, выпрямился и замахал руками кораблю.

— Эй! Иви гюнляр! — поздоровался эфиоп по-турецки с проплывавшей мимо одномачтовой фелюкой. На ней плыло семь человек турок. Они, заметив одну из своих галер, приблизились к ней, спрашивая, нет ли на пути христианских кораблей. Семенович, прячущийся за мачту, понял вопрос и фыркнул от смеха:

— Вот бы им сейчас и объявить, что корабль и есть христианский!

Кмитич тоже улыбнулся, держа свой пистолет наготове.

Мустафа тем временем отвечал, что никаких христиан тут нет, и ласково зазывал турок в гости на галеру, предложив угощение, то, чего у «пиратов» как раз и не было: кое-какая еда от бывшего экипажа еще оставалась, а вот воды не было совсем — много бочек с водой разлилось во время взрыва и боя, а также кто-то додумался заливать питьевой водой охватившее судно пламя… Ничего не подозревавшие турки, на вид богатые купцы, в парчовых одеждах и белоснежных чалмах, с важным видом перебрались на борт галеры. И вот тут их обступила толпа хохочущих русин.

— Извиняйте, — говорил им по-турецки Семенович, — но мы и есть христиане, а вы теперь наши пленные. Давайте перетаскивайте всю воду и пищу к нам на борт, за что вас никто не тронет. Мы будем вас тоже кормить и поить. Познайте наше истинно русское гостеприимство!..

Среди пленных оказалось четыре еврейских купца, предлагавших за себя десять тысяч скуди выкупа, а также две турчанки.

— Кабет не трогать! — строго приказал капитан. — Под страхом смерти! Потерпите до Италии!

— А ваши деньги нам пока не нужны! — бросил он в сторону еврейских купцов. — В нашем случае деньги — ничто. Нам удача нужна, уважаемые торговцы. А ее не купишь!..

Русины непрерывно работали веслами и безостановочно плыли в течение семи дней по направлению к Калабрии, намереваясь пристать затем к гавани в Чевита-Веккии, порте Ориетской области, чтобы высадиться и, поклонившись святому Риму, оставить галеру в подарок Римскому Папе Клименту Десятому и сухим путем добираться далее до Речи Посполитой с ожидаемой помощью Папы.

— А он поможет, обещаю, — успокаивал всех Кмитич. Оршанский князь знал, что Климентий, этот восьмидесятилетний новый Папа, по словам Михала, был хорошим человеком, поддерживающим Собесского и Вишневецкого в их праведной войне с Турцией. С Папой переписывался и сам Михал.

— Папа нам точно поможет, — утверждал оршанский полковник…

На восьмой день после долгого мягкого хода под ярким солнцем по синему искрящемуся морю галера подошла к скалистому островку. Здесь с борта «Цмока» сняли и похоронили тела двух тяжело раненных в бою с турками и умерших человек: московита Мокшина и донского казака. Земли на островке не было, поэтому тела усопших завалили камнями, соорудив над ними из досок православные кресты. Затем все опустились на колени.

— Капитан, отслужите по этим христианским душам службу, ибо нет среди нас священников, — попросил Кмитич. Капитан кивнул и громко прочитал Отче наш.

— Прими, боже, душу раба твоего московитянина Мокшина и…

— Как казака-то звали? — повернул он голову к склоненному в молитве Черкасу.

— Не ведаю, — глухо ответил тот, — Кишкой просто все кликали.

— И душу раба твоего храброго казака Кишки. Да отпусти им все грехи, ибо в борьбе с нехристями искупили сии сполна! Аминь, — закончил Семенович и как-то странно, режущими движениями осенил себя крестом. Рядом всхлипнул молящийся Мустафа. По фиолетовым щекам молодого эфиопа текли слезы…

— Вы православный? — спросил Кмитич, приближаясь к капитану.

— Был, — почему-то в прошлом времени ответил Семенович.

— Был? — удивленно переспросил Кмитич.

— Так, пан полковник, был, — Семенович как-то снисходительно посмотрел на Кмитича, — я ведь из Полоцка, там и родился. Но когда в последний раз был в храме, не помню, хоть утопи. В море, в океане матросам наплевать, пан Самуэль, кто вы — православный, католик или же протестант. Пусть и магометянин! Здесь, в море, свой бог — Нептун. Наверное, правы те сухопутные обитатели, которые говорят, что люди, переплывшие океан, одержимы дьяволом. Мы все, наверное, чуть-чуть язычники.

— Ну, а как же ваши корабельные священники? — спросил Кмитич.

— Так они у себя в каютах первыми молятся Нептуну, чтобы послал попутный ветер, — усмехнулся Семенович, и оба рассмеялись. Кмитич вспомнил, что точно таким же язычником он был и сам, охотясь в лесу, пропадая там днями и ночами, поклоняясь священному дубу Диву… «Моряки, лесные жители… Мы все очень похожи», — думал при этом Кмитич…

— Мой храм — это море, — продолжал Семенович, — это корабли и флот, которого, увы, у меня тоже нет. Стало быть, безбожник я.

— Море — это хорошо, — негромко отвечал Кмитич, — но пока на суше жизнь не отстроим, о каком флоте может идти речь?

Семенович не ответил…

— Хорошо, что мы выскочили на сей островок не случайно, — перевел тему Семенович, указывая на скалы островка рукой, — поскольку, даже не зная района, я понял, что это и есть те зловещие скалы, о которых ранее лишь слышал. А тут еще и погода ухудшается!

— Да вроде нормальная, — пожал плечами Кмитич.

Семенович лишь снисходительно усмехнулся:

— Видишь, как усилилась зыбь?

— Вроде да, немного.

— То-то же!..

Погода и впрямь стала портиться: вокруг солнца образовалось гало, ветер постепенно усилился, а зыбь стала даже выше, чем можно было ожидать. На западе собирались тучи, море становилось бурным, ветер принялся завывать всерьез. Семенович пошел на нос, но, пытаясь убрать большой парус, поскользнулся, зацепился ногой за петлю шкота и упал, перевалившись через низкий борт — как раз в этот момент «Цмок» качнуло на набежавшей волне.

— Человек за бортом! — крикнул Кмитич как заправский морской волк.

Но Семенович, падая, ухватился за шкот и, держась за ванту, быстро вскарабкался из воды на палубу. С него струями стекала вода.

— Убрать паруса! — кричал Семенович. — Сейчас начнется шторм!

Вскоре небо стало темнеть, появилось низкое ливневое облако. Ветер быстро усилился, налетел шквал. Волнение самого моря все нарастало. Было тридцать минут после полудня. Земля на горизонте не была видна из-за легкой дымки. Волны качали галеру, и Кмитича тошнило. Он еще никогда не попадал в шторм, как, впрочем, вообще очень редко плавал на кораблях, но то были речные небольшие суда и совершенно не опасные прогулки. И лишь однажды оршанский князь плавал на морском фрегате в Голландии. Но то была опять-таки короткая и легкая «пробежка» вблизи берега…

Две огромные волны устремились на «Цмока». Семенович тотчас положил румпель на ветер, чтобы увалиться на фордевинд и принять волны прямо в корму… Башнеобразная вершина аспидно-серой волны, словно стена надежной фортеции, начала подниматься над несчастным «Цмоком». Корма галеры задралась.

— Якорь мне в глотку! — кричал Семенович, и Кмитичу стало страшно. «Если этот морской волк кричит такое от страха, что же должен тогда кричать я?» — в ужасе думал Кмитич…

На мгновение нос галеры скрылся под водой светло-серой волны. Струи моря переливались через передний транец… Над «Цмоком» уже возвышался новый большой белый гребень пенящейся воды, кружевная вершина которого накрыла весь транец… Налетевшая волна была отвесная, как крепостные муры Каменца… Кмитич, чувствуя себя бесполезной песчинкой, забрался под скамейку, за что-то ухватившись. До его слуха долетел визг двух турчанок… Вновь налетела лавина воды, послышался сильный треск. В уме пронеслось: мачта сломалась. Стоял страшный грохот, потоками лилась холодная вода, и казалось, что море бурлит, будто кипяток в котле.

— Отче наш, спаси и сохрани! — испуганно молился Кмитич, осеняя себя крестом, полагая, что судно идет ко дну…

И снова его заливал поток соленой морской воды… Протерев глаза от соли, Кмитич понял, что «Цмок» все еще на плаву, да и мачты, как это ни удивительно, все стояли на месте — трещали поломанные весла… Галера тяжело совершила поворот фордевинд и привелась к ветру, медленно поднимаясь на гребне большой, как стена Стамбула, волны…

На палубе лишь Семенович и еще пару опытных русин хотя бы как-то пытались управлять галерой. Вероятно, именно благодаря их усилиям судно еще не перевернулось вверх дном… После часа вновь раздался сильный треск, и послышался звук хлещущей воды. В каютах людей бросило на борт. Кмитич выглянул из-под скамьи. О борт яхты разбилась вершина очередной волны. Она оторвала Семеновича от румпеля, швырнула его на палубу, наполовину заполнила кокпит водой. Звук хлещущей воды производился потоком, хлынувшим через отливные отверстия… На палубе стоял кромешный ад: выл ветер, ревели волны, шумел дождь…

Кмитичу показалось, что вода попала и в трюм. Он бросился туда, на ходу хватая Самойло, крича:

— Выгребайте воду из трюма!

Но к счастью, воды в трюме было немного, и из-за сильной качки она переливалась от одного борта к другому, и даже это количество воды поймать ведром или черпаком было невозможно…

Когда все стихло, оказалось, что яростный гнев Нептуна унес в пучину одного болгарина и одного пленного турка, поломал пятнадцать весел и разбил руль галеры, вследствие чего беглецы должны были резко менять свой план и сокращать путь.

— В Рим мы самостоятельно уже не доберемся, — говорил Семенович, — придется причалить в Сицилии…

Уже без приключений потрепанный штормом «Цмок» приблизился к берегу, где на мысе незнакомого форта возвышалась высоченная башня, увенчанная статуей Девы Марии. Впрочем, форт был неизвестным лишь для сухопутного человека вроде Кмитича.

— Мыс Сан-Раньери! — радостно сообщил Семенович. — Это, панове, Мессина! Итальянский порт, принадлежащий Испании! Виват! Наши злоключения закончились!

Русин приняли с распростертыми объятиями. Итальянцы, напряженно и со страхом наблюдая за Турцией, до владений которой от их берегов было рукой подать, узнав, что приплыли беглые русские пленные, захватившие турецкую галеру с полным вооружением, проявили отеческую заботу, обещая помочь добраться до Рима, к самому Папе. Поврежденную штормом галеру со всеми пушками беглецы оставили в порту, а всему экипажу «Цмока» горожане бесплатно выдали новое платье и бритвенные принадлежности. Там же, в Мессине, русины наконец-то отпустили четырех евреев, взяв предварительно их денежный выкуп, и передали итальянской стороне пленных турок и обеих турчанок.

Когда же чистые и побритые русины и казаки увидели друг друга в венецианском и французском платье, то веселью не было предела… Сорочки, богато украшенные кружевом и бантами, короткие куртки весты с рукавами до локтя и штаны-ренгравы, доходящие до колен, сделали из вчерашних морских пиратов сущих светских щеголей.

Семенович и Кмитич как единственные шляхтичи приобрели модные костюмы жюстокор, одежду французской королевской знати: с облегающим силуэтом, расширенным книзу, с поясом-шарфом на линии талии, с застежкой на ряд мелких пуговиц и петлиц. Их шляпы украшали пышные белые страусиные перья…

— Ну, хранцузы вылитые! Ну, немцы! Ой, хлопцы, держите меня! — ржал Самойло, и слезы от смеха текли по его щекам, будто быть французом или немцем было уже смешно. Сам же русинский казак в модном плаще без рукавов и в белых чулках с вышивкой и узором вызывал не меньший смех у своих товарищей. Умирая от хохота, донцы и русины с литвинами тыкали друг в друга пальцами, явно не узнавая, чисто по-детски веселясь от неожиданного перевоплощения…

После переодевания все отправились на торжественный прием к губернатору. Губернатор города, высокомерный испанец с загнутыми вверх кончиками усов, что-то долго говорил по-испански и сам же прослезился от собственной речи (ее понимал один лишь Сильвестр). Семеновича и Кмитича, как единственных в команде беглецов дворянского происхождения, губернатор наградил Орденом Золотого Руна, которым в Испании награждали только рыцарей и только католиков, тем самым делая огромную честь двум русским шляхтичам. Капитану и полковнику торжественно повесили на шеи шелковые муаровые ленточки красного цвета в два пальца толщиной, а сам орден оказался достаточно необычным: в виде золотой фигурки, изображающей висящее на дереве руно. Остальные же награждались правом быть почетными гражданами города Мессина (с правом жить в нем сколько угодно) и бесплатной выпивкой.

В тот день гулял весь город, в честь почетных гостей на кафедральном соборе били колокола, все корчмы и таверны наполнились веселыми русинами, а все проститутки были разобраны. Впрочем, одними жрицами любви Мессина не откупилась. В ход шли и обычные горожанки, которые, впрочем, были явно не против предаться утехам с новыми почетными гражданами их города…

Город являлся центром большого сельскохозяйственного района, где возделывали цитрусовые культуры — лимон, апельсин, мандарин, клементину (гибрид мандарина и апельсина), а также виноград и другие фрукты. Урожай уже собрали, и сейчас расслабившиеся после долгого плена и трудного пути казачки вместе с радушными хозяевами всласть «пожинали» его плоды, распивая виноградное белое вино, веселя итальянцев гопаком и оценивая по достоинству все прелести жарких итальянок…

Кмитич также расслаблялся с темпераментной черноглазой итальянкой, постоянно называвшей оршанца «аморе мио». Однако жаркие поцелуи страстной южанки, похоже, лишь растревожили Кмитича. Перед его глазами постоянно стояла Елена… Как там она? Как аукнулось ей вся эта дерзкая авантюра с побегом из ямы смертников? «Даст Бог, что все прошло тихо, если уж она является любимой женой султана, — успокаивал себя Кмитич, — а если обман и вскроют, то, может, как мать будущего правителя Турции ее не станут наказывать слишком сурово? Скорее всего, не станут». Кмитич словно колдовал, отводя какие-либо беды и гнев жестокого султана от Елены… Увы, что он мог…

Но пуще местных веселых девушек русины оценили местное море. Несмотря на то, что уже стоял ноябрь, пусть и весьма солнечный, и все горожане кутались в теплые плащи, русские гости с хохотом бросались в ледяную, с точки зрения сицилийцев, воду, словно мальчишки, с криками и счастливыми воплями носились по желтому песку, брызгались друг в друга водой, ныряли в набегавшие волны…

В кабаках Мессины казаки перезнакомились и с разного рода сомнительными людьми — откровенными джентльменами удачи. Один их них, ирландец Джо О'Рурк, за кружкой крепкого эля активно агитировал Самойло, Кмитича и Семеновича вместе с Черкасом плыть в Порт-Ройал, в жаркое Карибское море, и там примкнуть к капитану Генри Моргану.

— Морган? — переспросил Семенович. — О нем рассказывают как чуть ли не о самом кровожадном и дерзком пирате в наши дни.

— Не пират, а флибустьер! — поднимал свой черный от пороха палец Джо, делая большие глаза.

— А что такое флибустьер? — спрашивал Черкас. Кмитич, впрочем, тоже не знал.

— Флибустьеры — это как корсары, нанимаются на службу британскому королевству и топят испанские корабли во славу Великой Британии, — оскалился Джо, — а Морган — богатейший и знаменитейший из всех флибустьеров. Из Уэльса родом, между прочим. Почти мой земляк! На его кораблях царит самое справедливое в мире королевство: всю добычу делят поровну, раненым выплачивается пенсия, да такая, что на нее можно безбедно прожить остаток жизни! Мой один товарищ в январе этого года ходил с Морганом в Панаму. У Моргана было тридцать шесть кораблей и тридцать два каноэ, в которых находилось тысяча двести человек. Целая армия! На десятый день они подошли к Панаме и ринулись на штурм города. Бой был жестокий, и люди Моргана понесли в нем большие потери, но, несмотря на это, к вечеру овладели городом, истребив всех сопротивляющихся. По приказу Моргана Панаму подожгли, а так как большинство из двух тысяч домов были деревянными, Панама превратилась в кучу золы. А вот мой товарищ, потеряв полруки в том бою, был списан с корабля со своей долей добычи плюс пенсия за ранение. Во как! Потом Морган разделил свою команду на две группы, из которых одна отправилась в окрестные леса вылавливать жителей города, а другая на кораблях и каноэ вышла в море на перехват судов, идущих к Панаме с грузом. Обе группы рьяно взялись за дело, и за несколько дней была захвачена в лесах не одна сотня пленных, а также взято на абордаж много судов с золотом, серебром, съестными припасами и разными товарами. Да, многие погибли, но их семьям, каковы были известны, передали деньги за погибших, как были выплачены и пенсии всем раненым, списанным на землю. То есть, если даже тебя убили, никто не украдет твои законные деньги!

— Законные деньги! — иронично усмехнулся Семенович. — Это значит, ты нам предлагаешь воевать против Испании?

Пират Генри Морган на фоне пылающей Панамы

— Ну да! — как на дурачка уставился Джо на капитана.

— А что лично нам плохого сделала Испания? — еще больше хмурил пшеничные брови Семенович.

Кмитич хлопнул Семеновича ладонью по плечу.

— А вспомни, пан капитан, — сказал Кмитич Семеновичу, — что про Испанию сказал в свое время наш Франциск Александр Копоть в своей сеймовой речи по поводу назначения его брестским каштеляном. Он, кстати, выступил с резким обличением испанских колонизаторов.

И Кмитич, подняв руку, процитировал:

— «Не знаю, чем больше отягощен испанский монарх, золотым песком или плачем несчастных индейцев. Кажется, весь Новый Свет вывозят к нам на своих суднах. Что было к пользе всем людям, то стало принадлежать царственному капиталисту!» Ну, а мы этого царственного капиталиста возьмем да и ограбим!

— Верно, верно говорит этот господин! — заулыбался своими наполовину выбитыми зубами Джо.

— Так, верно! — перешел уже на более серьезный тон Кмитич. — Только какая польза индейцам от того, что мы начнем топить и грабить корабли страны, которая нас сейчас приютила и наградила почетными орденами?

Джо явно смутился.

— Так ведь… против Мессины я вам ничего не предлагаю дурного делать, — растерянно забегали его плутоватые карие глазки, — это там, на Карибах только, и за хорошие деньги! — сделал международный жест пальцами ирландец и пропел:

I was told

We'd cruise

The seas

For American gold[12]

— Все равно, — презрительно отвернулся от Джо Семенович, — за деньги воюют наемники да пираты. А мы не наемники и не пираты!

— А я бы пошел к этому Моргану! — признался Самойло, допивая свой эль. — Да вот, только турка вначале разбить надо. А потом можно было бы в твой порт плыть. Как он там называется?

— Порт-Ройал. Это столица всех флибустьеров! Рядом с Сантьяго-де-ла-Вега! — объяснил Джо. — И раздумывать долго нет времени. Я сейчас команду набираю. Ждать, когда вы тут турок разобьете, не буду.

— Ну, у тебя своя война, у нас своя, — поставил точку в разговоре Кмитич, — мы поплывем в Рим, а оттуда домой, в Литву.

Однако не все так думали, как Кмитич или Самойло. Черкас был явно под впечатлением от рассказа Джо о сокровищах Карибского моря, о вселенской справедливости храброго и удачливого капитана Генри Моргана. И похоже, что этому донскому казаку, потомку степных кочевников, явно понравилось быть морским пиратом. А может, и кровь готского морского народа взыграла в жилах этого казака? Может, пращур Черкаса был варягом, плывшим «в греки» да осевшим на Дону или Днепре?

— Это дело по мне! — сказал Черкас Семеновичу и Кмитичу. — Не взыщите, панове, но я поплыву в этот самый карибский порт к Моргану. Вернусь богатым да страны жаркие увижу. Когда еще в жизни такой случай представится?

К немалому удивлению Семеновича, принял предложение Джо и мичман Попович.

— А тебе зачем этот Порт-Ройал? — удивился Семенович.

— А что мне дома делать? — развел руками Попович. — Мой Мстиславль московиты разорили да пожгли. Родных не осталось. Меня сиротой отдали в Слонимское мичманское училище. Так и оттуда пришлось бежать аж до Гданьска! Я ведь, капитан, молод еще! Двадцать пять лет! Поплаваю, золотишка накоплю да и вернусь, дело свое открою! Но уже не в Мстиславле! В Гданьске!

— Я думал, что ты, Микола, настоящий моряк, а ты авантюрист! — нахмурил брови Семенович.

— Так, — чуть обиженно отвечал Микола, — я, может, не так люблю флот, как вы, пан капитан. И не так благороден, как вы! Но я и не авантюрист!

— Скорее, романтик! — рассмеялся Кмитич, пытаясь немного успокоить Поповича. Оршанскому князю, почему-то решение Миколы не казалось неожиданным.

— Романтизм и пиратство? Очень совместимые понятия! — укоризненно усмехался Семенович, но потом махнул рукой.

— На судне вы слушались только меня, — говорил он и Поповичу, и Черкасу, — за то вам дзякуй вяликий. А сейчас мы все свободные люди и каждый волен сам выбирать для себя судьбу. Поступай, Попович, как знаешь. Но я возвращаюсь домой. Я шляхтич, а не вольный казак, как Черкас…

И оба московита также вызвались записаться в команду Джо О'Рурка.

— Никитин! — на этот раз пришла очередь удивляться Кмитичу. — Ну, а тебе человеку лесному, что в море надо?

Никитин, мужик неторопливый и добродушный, всегда казался Кмитичу самым далеким от моря и волн человеком из всей команды. А тут… Порт-Ройал! Морские приключения с Морганом!..

— А что мне дома делать? — отвечал, как и Попович, Никитин, зыркая исподлобья. — Я только тут настоящую жизнь и увидел! Только в море-океане и стал по-настоящему свободен. Я же говорил вам, пан Кмитич, как я в плен попал! Через царя, что нападал на наши земли постоянно. Хорошо, прикинусь я другим человеком. И даже если совру, что попал я к туркам через войну за царя-батюшку, еще непонятно, что со мной дома попы утворят за то, что у магометян просидел так долго! Говорят, нужно каяться да через какой-то карантин проходить! Это за что же мне такие муки? Да пошло оно все! — и хмельной Никитин в сердцах рубил воздух своей широкой ладонью.

И Кмитич с Семеновичем соглашались:

— Так, верно, дома тебе явно делать нечего…

Плыть в Порт-Ройал с Джо собралось охотников человек пятнадцать: три иностранца и дюжина донских казаков Черкаса. Ирландец был, кажется, доволен. Команда у него набиралась. Янка с Мустафой, казалось бы, тоже увлеклись рассказами Джо, и даже весело распевали с ним его пиратские песни на английском, однако решили держаться Кмитича… Кмитич же торопился в Рим. Теперь для него каждый день был на вес золота. Он всей душой стремился на родину, не имея четкого понятия, что же там сейчас происходит…

Выходя из таверны в синий сицилийский вечер под прохладный морской бриз, слегка хмельной Кмитич, улыбаясь, спрашивал Семеновича:

— А признайтесь, капитан, отбросив свою шляхетскую гордость, хотелось бы вам вот так бросить все и под парусами уплыть в далекое Карибское море, и пусть и со скандальным, но знаменитым Генри Морганом поплавать на одном корабле, а?

Семенович поежился, не то от холодного ветра, не то от вопроса, не удосужившись ответить Кмитичу.

— А я вот в свои шестнадцать или семнадцать лет, а может, и во все двадцать, точно бы, как и твой мичман Попович, поддался бы уговорам и уплыл, — сам с собой разговаривал Кмитич, — нет, пан капитан, не денег ради! Ради Ямайки, Кариб, ради теплого ветра дальних странствий! Люблю мир посмотреть! Но западней Голландии пока не бывал! И южней Сицилии! Ха-ха-ха!

— А я вот в свои шестнадцать убедился, что далеко не везде хорошо, где нас нет, — несколько снисходительно усмехнулся Семенович, отвечая Кмитичу, — и что все эти дальние страны не так уж романтичны, какими кажутся нам во время чтения про них в книгах у камина.

— Какой же вы зануда! — вновь рассмеялся Кмитич. Местный морской грог, что стаканами хлестал Джо, явно пьянил оршанского полковника.

— Не я зануден, а те страны, в которых довелось побывать, — хлопнул Кмитича по плечу капитан, — когда, пан полковник, мне было шестнадцать лет и я был юнгой, нас в канун Сочельника 1653 года прибило к берегам Шотландии после нескольких часов изнуряющего шторма. Я был счастлив: вот она, романтичная и поэтичная северная страна волынок, русалок и клетчатых килтов! Сейчас, мол, окунусь в атмосферу местного Сочельника, отведаю рождественский пирог шотландских горцев, увижу шотландские Коляды и их знаменитую ряженую лошадь… Увы, мой друг Самуэль! Я провел самое скучное в своей жизни Рождество!

— А что так? — удивленно посмотрел на Семеновича Кмитич.

— Ваши любимые протестанты, пришедшие в Англии и Шотландии к власти, запрещают там ныне по-народному и весело праздновать Рождество, что мы так любим отмечать более всего в году.

— Разве? — не понял Кмитич. — Что-то вы путаете, капитан! Как можно запрещать лучший христианский праздник?

— В том-то и дело, что британцы-реформаторы не считают его христианским! Я имею в виду все эти колядования, песни, пироги и прочие увеселительные традиции. У них просто проходит унылая месса в церкви и все на этом. Ранее, рассказывают, шотландцы отмечали Рождество так же, как и мы: с музыкой, с различными играми и соревнованиями, с ряжеными. Говорят, что еще при Генрихе VIII обычай этот запретили. Любой, кто пытается соблюдать старинные обряды и обычаи, приуроченные к Рождеству, строго наказывается и проклинается их церковью. Представьте себе, что преступлением считается даже выпечка некогда традиционного Рождественского хлеба!

— Но почему? — Кмитич во все это верил с трудом.

— Я же вам говорю! Вроде как язычеством все это считается!.. По крайней мере, считалось недавно.

— Дзякуй, Алесь, что предупредили! В Шотландию я теперь ни ногой!..

— Так и этот Джо! — продолжал Семенович. — Складно и красиво рассказывает. Вольный человек может и в самом деле подумать, что вот оно — счастье морского волка! Но я-то, настоящий морской волк, точно знаю, что на самом деле все будет не так уж и гладко, как расписывает этот ирландский флибустьерский поэт. Хотя наш Черкас, думаю, все это переживет. Он тертый калач!

— А Попович?

— А этот — хитрый и шустрый. Выкрутится. Как на галере!

Они весело расхохотались. Настроение уже поднялось и у «зануды» Семеновича. И оба литвина зашагали далее по брусчатке к своему дому, горланя английскую песню «Нет лучше места, чем дом».

ГЛАВА 20

В гостях у Папы

Кмитич полагал, что Ватикан — это целый город, расположенный в огромном Риме. Однако Ватикан оказался сравнительно небольшим кварталом на низком холме, окруженным высокой крепостной стеной. Папа Лев IV был первым, кто распорядился окружить свою резиденцию и прилегавшие к ней строения надежными крепостными стенами. В результате внутри крепостных стен возник настоящий город с названием Читта Леонина. Укрепление стен Ватикана проходило вплоть до первой половины XVII века — даты окончательного создания стен.

Ну, а сам «святой город» раскинулся на сорока четырех гектарах, половину которых занимали здания… Кмитича и Семеновича особенно поразила площадь, на которую выходил собор святого Петра. С двух сторон от собора эту площадь опоясывали два крыла недавно завершенной колоннады работы Джан Лоренцо Бернини. Над колоннадой были установлены девяносто шесть статуй святых и мучеников церкви. Другой достопримечательностью площади являлся стоящий в ее центре гранитный египетский обелиск, датируемый первым веком до Рождества Христова. Обелиск доставили из Египта по приказу знаменитого императора Калигулы…

Папский апостольский дворец Ватикана, также шедевр, как сообщили русинам, состоял из тысячи комнат, а также включал часовню, музеи и папскую библиотеку, хранящую настоящие сокровищницы знаний…

* * *

Часовой швейцарец, стоявший у замка Святого Ангела, громким звонком вызвал начальника караула Ватикана — молодого офицера. По мосту Ангела ехала невиданной красы карета: вся в золоте, в крученых сверкающих на солнце шнурах, запряженная шестеркой белоснежных лошадей с расфуфыренными жокеями, с наряженным в золотую ливрею кучером, с расшитыми золотыми и серебряными галунами гайдуками на запятках…

Начальник караула, молодой швейцарский офицер, недавно переведенный в Рим, решил, что едет королева. Не иначе.

— Ударить в барабан! — громко приказал он сигнальщику…

Барабан торжественно затрещал дробью… Караул в старомодной, но уже традиционной швейцарской форме с желто-красно-синими продольными полосками и с черными плоскими беретами на головах испуганно выстроился, звякнув мушкетами и отдавая честь приближающейся карете Его величества.

Офицер вытянул стрункой шпагу, готовый отдать салют, гордый собой, что вовремя заметил нежданных дорогих гостей, преданно глядя на окна кареты, ожидая награду в виде милой и приветливой улыбки августейшей персоны… Лицо офицера вытянулось… Из окон кареты с изумлением глядели на отдаваемые воинские почести четыре мужских лица, из которых как минимум два были явными рожами, коих лучше не видеть: Самойло, с чьей физиономией можно было бы смело выступать в литвинских батлейках в роли злой ведьмы, и итальянец Марко со своим переломанным носом и черной бородой явно не жидовского ростовщика… Эти физиономии, прилипшие носами к разукрашенному узором стеклу кареты, напомнили офицеру отрубленные головы преступников, которые выставлялись на обозрение однажды в его далеком детстве, в его родной швейцарской деревеньке. Комизм ситуации придавали кружевные воротнички с бархатным колете и широкой золотой цепью по плечам этих странных субъектов.

Несчастный офицер отвесил челюсть и судорожно сжал рукой эфес шпаги… Королевские солдаты отдавали почести неизвестно кому, каким-то бандитам, неизвестно как пробравшимся в Святая святых! Следующую свою ночь несчастный офицер уже видел на гауптвахте…

Все встали. Вошел Папа. Это был престарелый человек с седыми усами и узкой бородкой, но с молодыми живыми темными глазами. На нем была гранатового цвета мантия и шапка… Кардиналы засуетились. Государственный секретарь подбежал к Папе и что-то напряженно стал ему шептать на ухо, как только Папа сел в кресло. Ни Кмитич, ни Семенович, естественно, не знали, что вся эта суета возникла во дворце из-за них, русских беглецов из турецкого плена… Литвины послушно с легким трепетом ожидали продолжения церемонии приема у самого главного христианина планеты…

— Господам Самуэлю Кмитичу и Александру Семеновичу вручили испанский орден Золотого Руна, — шептал между тем секретарь на ухо Папе, — а ведь эти господа вопреки условиям вручения ордена даже не католики! Они вопреки правилам получения ордена также не расширили домена…

Папа прервал секретаря поднятым вверх пальцем.

— Не католики, говорите? — тихо говорил Климентий Десятый, бросая снизу вверх осуждающие взгляды на Государственного секретаря. — А не я ли Папа всех христиан? Не я ли должен думать обо всех своих сынах христианских и утешать их в печали, и одобрять в добродетели? Эти господа совершили подвиг! Они расширили христианский домен тем, что спасли из плена души более двухсот христиан! И они такие же католики, как и мы, как и все христиане, переступающие порог Ватикана! Разве мы спрашивали их, католики ли они, когда эти благородные мужи шли отстаивать ценности христианские, защищать мир христианский?

— Так, но есть установленное правило… — начал было Госсекретарь, но Папа вновь прервал его поднятым вверх пальцем.

— Вот о каком правиле вам надо в самом деле волноваться и подумать в первую очередь: яйца всмятку, что мне подают по утрам.

— Извините, ваше преосвященство?

— Это главная моя пища по утрам, — продолжал хмуриться Папа, — из кухни, где яйца облупливают, их затем, по особой лестнице, несут в креденцьеру, заведующую папским столом. Там мое блюдо перекладывают на тарелки и их снова, особой лестницей, несут в мою переднюю и передают личному моему камердинеру. И только лишь камердинер идет и подает мне яйца всмятку. Уже изрядно остывшие! Вот об этом долгом и непонятном мне странствовании моего завтрака вы и должны позаботиться, сын мой! Поменяйте это правило к завтрашнему утру. Пусть мне яйца несут сразу из кухни. А вот об остальных правилах, касающихся католиков или не-католиков, я уж позабочусь сам. Надеюсь, я понятно все высказал?

Секретарь пристыженно поклонился и отошел… Прозвучала короткая вступительная речь, затем после объявления кардиналом испанских и французских делегаций глава католической церкви обратился к собравшимся на латыни и затем объявил, что на приеме присутствуют представители геройски бежавших из турецкого плена русских. В зале раздались аплодисменты…

Кмитич, Семенович, Марко и Самойло по очереди подходили к Папе, целуя красный рубин на его перстне, а Климентий X, улыбаясь, говорил им:

— Да благословит Господь, чтобы ваше деяние способствовало распространению добродетели и моральной помощи всем людям… Чем я могу помочь вам, сыны мои?

Папа Климентий X

— Нам бы до Речи Посполитой добраться к Рождеству, — отвечал Кмитич, поднимая взгляд на Папу.

— К Рождеству? Я приложу все силы, чтобы вам помочь, дети мои, — кивнул Кмитичу Климентий, и оршанский князь поклонился в ответ…

— Ровно тридцать лет назад в Риме уже бывали ваши земляки, — вновь улыбнулся Папа, — тоже около двухсот человек. Я их хорошо помню. Они так же, как и вы, сбежали из турецкого плена, захватив большой корабль.

— Так, святой отец, — кивнул Семенович, — там командовал Симон Кошка, тоже литвинский капитан.

— Мужественный и храбрый вы народ, раз у вас получается такие дерзкие дела совершать, — Папа выставил руку и осенил всех крестом, — я вас благословляю на дальнейшую победную борьбу с целью защиты нашего христианского мира. Речь Посполитая в одиночестве сдерживает опасного врага, и мы здесь должны приложить общие усилия, чтобы помочь вашей горемычной стране. Ну, а вы…

— Живота не пожалеем, тату! — перебил Римского Папу Самойло…

После официального состоялся неофициальный прием русских гостей. На него, впрочем, пригласили лишь Кмитича и Семеновича. Папа разделил с ними скромную трапезу с белым столовым вином в весьма аскетичной столовой комнате, где на стене висело лишь одно распятие…

— То ли было в хоромах у султана! — улыбаясь, шептал Кмитич Семеновичу…

Затем они сели в кресла, чтобы просто побеседовать, причем папа подчеркнул, что хочет поговорить с представителями других христианских конфессий Великого Княжества Литовского не как Папа Римский, а как простой католик.

— Многим, и в первую очередь ортодоксам, — Папа мило посмотрел на Семеновича, — и реформаторам, — Папа перевел милый взгляд на Кмитича, — возможно, кажется, что Ватикан купается в злате и серебре. Нет, мои братья, это не так. Денежные пожертвования, на которые существует Ватикан, в последнее время лишь убывают и убывают. Только Франция и Италия исправно жертвуют средства. Немецкие приходы резко снизили дотации, а из некоторых стран этот поток прекратился и вовсе…

«Наверное, Папа гнет к тому, что мало денег получит ныне Речь Посполитая», подумал Кмитич.

— Вы и сами знаете, что в вашей стране в протестантизм сейчас ушло больше половины всего населения. Еще до вашей кровавой войны с Московией Ватикан утрачивал год за годом свою паству в Литве, а из-за войны эта печальная для нас тенденция лишь усугубилась. В 1660 году в кальвинизм ушли почти все ваши еще остававшиеся под Ватиканом лучшие князья: Сапеги, Кишки, Нарушевичи, Воловичи и Радзивиллы. В Новогрудском воеводстве проживало свыше шести сотен княжеских фамилий римско-католического и православного вероисповеданий. Сейчас там только шестнадцать семей остались в православии, а остальные пятьсот восемьдесят четыре фамилии перешли в протестантизм. Никто не остался в католицизме! Из семи сотен католических приходов в вашем Княжестве, по свидетельству иезуита Циховия, уже к 1556 году осталась тысячная часть католиков! Сейчас же положение для нас ухудшилось.

«Папа стар, а наизусть такие цифры помнит!» — восхищенно подумал Кмитич и дерзнул прервать Папу:

— Так, святой отец! Но вы поймите, рыба ищет, где глубже, а человек…

— Где лучше, — мило улыбнувшись, закончил за Кмитича Папа, — верно, сын мой, верно. В том не людей вина, а нашей церкви. Не удержали, не заинтересовали… Но ценность нашей церкви в том, что и ее можно назвать реформаторской. Мы уже разрешаем читать запретные ранее книги, молиться не на латыни, а на родном языке. В самом деле, неужто Господь не поймет иные языки? Он все языки понимает одинаково. Он мысли понимает вперед, чем они будут высказаны на любом языке!

— Насколько я понял, — пригладил пшеничные усы Семенович, — пожертвования из Литвы в Ватикан ныне равны нулю.

— Почти, — кивнул седой головой Климентий X, сделав печальными глаза, — но и это не проблема для нас. Не об этом я хочу поговорить с вами, дети мои. Мы, напротив, сами выделяем деньги вашему королю, чтобы помочь сдержать экспансию Турции на православные земли русин, выделяем деньги для строительства и реставрации литовских монастырей, церквей, школ и больниц. Этим занимались и раньше наши иезуиты, но страшная война, обрушившаяся на вашу горемычную Литву по воле московского царя, согнала всех иезуитов, а многим стоила и жизни, как и половине граждан Княжества.

Папа перекрестился, подняв глаза к небу. Перекрестились и Кмитич с Семеновичем.

— И вот моя просьба, — продолжал Папа. — Вы едете в Речь Посполитую группой в почти двести человек. Возьмите с собой нашего нунция с иезуитами, помогите им безопасно достичь ваших городов. Вы, пан Кмитич, едете в Минск или в Оршу?

— Так, святой отец, хотя я не знаю, куда я заеду первым делом. Может быть, в Несвиж, к Михалу Радзивиллу, чтобы узнать обстановку в стране.

— Прекрасно, — улыбнулся Папа, — возьмите с собой и нунция, позаботьтесь о его безопасности. Я вам так доверяю! Вы такие благонадежные люди, что не сыскать во всей Римской империи! Сейчас же время собирать камни. Понимаю, вы хотите меня спросить, не будут ли иезуиты переманивать людей под крышу католицизма?

Кмитич и Семенович пожали плечами. Конечно, они об этом хотели бы спросить, но не знали как.

— Об том не волнуйтесь, сыны мои. Я даю наказ иезуитам силой и принуждением не заставлять людей возвращаться под крышу Ватикана. Но и вас прошу не чинить препятствий тем, кто захочет-таки вернуться в костел. Еще раз обращаю ваше внимание: протестантской Литве и православным Полоцку, Витебску и Могилеву помогает католический Ватикан, а не Швеция или Московия. Московия так вообще не то что не помогла вашим православным, но напала и разорила их земли. Моя политика заключается же в том, чтобы помогать всем страждущим христианам, всем, кто попал в беду. И вот тут у меня обычная человеческая просьба, особенно к вам, пан Кмитич. Вы как староста Орши, также князь Минска и Гродно, позаботьтесь о том, чтобы иезуиты, восстанавливающие ваши же города, не имели препон в своем труде от местных протестантов.

— Конечно же, мы исполним вашу просьбу! — произнес Кмитич, тронутый речью Папы. — Я лично прослежу, чтобы вашим людям, которые, вроде как уже и наши, никто не чинил никаких препятствий. Ваше внимание к нашей разоренной стране может находить только восхищение в наших сердцах, ибо даже литвинские шляхтичи бросают собственные маентки из-за их полного разорения и отказываются от них, уезжают. Это, конечно же, ужасный факт. Уверяю, никто не будет мешать иезуитам! Приезжайте, и сами убедитесь в гостеприимстве наших людей! Но…

— Но? — кажется, Папа ожидал этого продолжения.

— Вы также не должны держать зла на наших реформаторов. Ведь ваши предшественники, прямо скажем, не всегда вели себя корректно. Я бы не хотел, чтобы наш новый нунций был вторым Петром Скаргой, который клеймил позором всех протестантов, не зная разбора. Не хотелось бы иметь и такого нунция, как Клавдий Рангони, который благословлял Лжедмитрия на весьма авантюрный поход на Москву. Этот же уважаемый епископ Реджийский, насколько я знаю от своего деда и отца, также был большим противником книг, считая их главной ересью для Папы Римского. А ваш предшественник Климент VIII, извиняюсь за лишнее упоминание, с радостью принял послов литвинской православной церкви, чтобы заключить унию против протестантов. Все эти факты, естественно, настраивали простых горожан, крестьян, да и саму шляхту против Ватикана и даже Полоцка. Наш народ — он очень чувствительный к таким некорректным выпадам церкви, какой бы она ни была — католической, реформаторской или же православной.

— Ваш гневный спич, пан Кмитич, полностью праведный! Он украсил бы любой папский сейм! — воздел руки Климентий. — Браво, полковник! Как радостно разговаривать с человеком, который владеет ситуацией и так хорошо помнит историю иезуитской миссии в своей стране! Так, пан Кмитич, вы правы. Мы, священники, не боги, всего лишь люди, рабы Господа нашего, мы, как и простые люди, ошибаемся, и среди нас есть как добрые священники, так и излишне ретивые. Все так. С подобными проявлениями излишней ретивости, простого равнодушия и даже подлости я и хочу бороться. Но не надо забывать и того, что иезуиты — это мужественный авангард Ватикана. Эти люди идут туда, где труднее всего: к индейцам в Мексику, в Китай, Японию… Они несут свет не важно каким народам, строят и организуют не только монастыри, но и школы, больницы… С другой стороны, вы полностью правы, сын мой, говоря про Скаргу или Рангони. Тот католик, что хулит другую христианскую веру, человека иной христианской конфессии, даже не понимает, что тем самым он хулит самого Христа! Таким священникам не место в церкви. Они должны искать другую работу, ибо главная черта иезуита, как и любого ксендза, — это терпение, любовь и сострадание.

Папа замолчал, переводя дыхание. Было видно, что ему не просто даются долгие речи, да еще на эмоциональном подъеме…

— Вот тут мой друг кинул камешек в огород православной церкви, — подхватил беседу Семенович, — верно! Православные и католики не должны были объединяться, чтобы победить распространяющееся реформаторское течение. Им самим надо было критически взглянуть на себя. Этим самым православные и католики лишь оттолкнули значительное количество собственной же паствы. Но мы сейчас должны говорить о восстановлении совершенно разрушенной войной страны, когда города стоят наполовину, а то и полностью опустевшими. И тут любая помощь бесценна. Православные Литвы признают Папу главным христианским священником, а ваша нынешняя помощь нашей стране может лишь упрочить ваш авторитет. У нас в Полоцке всегда были добрые и хорошие отношения с католиками. В городе, впрочем, ситуация не такая катастрофическая, как в некоторых других городах, — Семенович словно желал этим сказать, что миссия иезуитов в Полоцк не обязательна. Так, по меньшей мере, показалось Кмитичу, и он едва заметно усмехнулся.

— Но другие города и местечки нуждаются в экстренной помощи, — продолжал капитан, — и пусть же ваши иезуиты это хорошо помнят и, неся свет католицизма, пусть не бросают тень на свет других конфессий.

— Верно, сын мой. Вот вы, господин Семенович из Полоцка, — обратил свое внимание на капитана Папа, — у вас в городе был такой местный иезуит — Симеон Петровский Ситнианович, учившийся в Вильне и Киеве, неплохой поэт и проповедник, как мне рассказывали…

— Был, — горько усмехнулся Семенович, — как только царь захватил Полоцк, этот наш «неплохой поэт» тут же прогнул спину перед царем, а когда мы вернули Полоцк, то убежал вместе с московитами в Москву. Сейчас — воспитатель у царских отпрысков. Не думаю, что этот прохиндей вернется, уж простите за такое грубое слово. Приспособленец, одним словом.

— Жаль, — покачал головой папа, — я думал, может, он раскаялся, вернулся и окажет нашим иезуитам содействие в Полоцке.

— О том не беспокойтесь, ваше преосвященство, — успокоил Папу Семенович, — я сам лично позабочусь об этом.

— Огромное вам спасибо, да сохранит вас Бог, — благодарно кивнул головой Папа.

— Приспособленец… — улыбнулся Кмитич. — Я ведь тоже вроде как приспособленец.

Семенович и Папа вопросительно уставились на полковника, но Кмитич пояснил:

— Я ведь перешел из католицизма в реформаторство. Однако даже когда в свои двадцать лет я это сделал, прочитав книгу о резне в Париже протестантов, то к литвинским католикам относился, впрочем, вполне хорошо и уважительно. Мой лучший друг, Михал Радзивилл — тоже католик. Это нам не мешает дружить абсолютно. Да, у католиков и протестантов во Франции были серьезные трения и противостояния, но в нашей стране католики никогда ничего подобного агрессивного никому не делали. И переход католиков в реформаторскую церковь проходил всегда мирно и свободно. Пусть и с ущербом, к сожалению, вашим доходам. Но такова жизнь! Кто захочет вновь креститься в католицизм — пожалуйста. Тем более что, как вы говорите, литвины-католики смогут молиться на своем русско-литвинском языке. То есть я бы хотел призвать ваших иезуитов к терпимости, осмотрительности и пониманию страны, в которую они въезжают. Ведь Литва — это не Мексика, согласитесь?

— Верно, — в который уж раз мило улыбнулся Папа, — я рад, что вы меня поняли…

Выходя от Папы, Семенович остановился на ступеньках, повернулся к Кмитичу и сказал:

— Ну, как? По-моему, Папа хороший человек. Жаль, стар уже. Недолго его идеи будут продвигаться в жизнь.

— Да, жаль, — кивнул Кмитич головой. Ему и вправду было много чего жаль: жаль, что такой хороший человек так поздно стал Папой Римским; жаль и того, что обнищал Ватикан; жаль, что, как и говорил в осажденном Каменце Боноллиус, Литва вскоре превратится в восточную Польшу… Если только раньше ее не завоюет московский царь, превратив в западную Московитию… «Так, жаль, — думал Кмитич, — похоже, Боноллиус полностью прав. Мы не скоро, ой, не скоро поднимемся с колен после такого удара. И будущее родной Литвы весьма и весьма туманно…»

ГЛАВА 21

«Совет» мертвеца кристалловой пещеры

Нет нужды описывать весь долгий и трудный переход Кмитича по извилистым горным, холмистым и лесным дорогам то под проливным дождем, то под мелким противным дождиком кануна зимы… Порой в лицо бил мелкий снег, порой выходило из-за облаков солнце, одаривая последним в этом году теплом… Семенович постоянно ворчал, приводя в пример путешествия по морям на корабле. Но Кмитич возражал капитану:

— После пережитого шторма, Алесь, я как-то не очень считаю море безопасным. Там, если корабль и идет ко дну, то идут ко дну все. Здесь же, как бы трудно ни было, все, тем не менее, живы.

— Уделали вы меня, пан полковник, — смеялся в ответ капитан…

Иезуиты ехали в центре обоза в нескольких больших повозках. Шесть дюжих коней везли огромный рыдван, висевший на цепях. В нем и сидел нунций Викентий. Напереди восседал духовник нунция, итальянский монах Капуцинского ордена в суконной рясе бурого цвета, в закрывающем голову капюшоне. В другом рыдване сидели еще два важных иезуита, среди которых ехал и патер Галинский, советник короля Польского, знаменитый своим красноречием и усердием. В нескольких бричках сидели слуги и повара нунция с запасом вина, сластей и съестного.

Впрочем, на классического нунция этот сравнительно молодой мужчина, похоже, значительно моложе Кмитича, на лет пять-семь, похож не был, главным образом своей длинной, как у Михала Радзивилла, коричневой шевелюрой ниже плеч и широкоскулым симпатичным лицом, лицом скорее воина, чем священника. Одет он был в епископскую фиолетовую шелковую сутану с коротким испанским плащом. На голове, в отличие от прочих езуитов, у него не было черного берета, но круглая черная шапочка, напоминавшая по покрою шапку Папы Римского. Этот нунций часто выходил из своего рыдвана, садился в седло коня, объезжал, словно командир всего конвоя, обоз и иногда ехал рядом с Кмитичем и Семеновичем, мирно беседуя.

— Пан Кмитич, — озабоченно спрашивал нунций на достаточно хорошем литвинско-русинском языке, — вас не тревожит, что мы едем по турецкой территории? Не смущает, что мы движемся тут, как по своей стране?

— Мы в своей стране, пан нунций, — улыбаясь, отвечал Кмитич, — эта земля всегда была посполитой, со дня основания Великого Княжества Литовского. Это турки должны здесь дрожать и бояться собственной тени. Я не буду. Тем более что впереди нас идет разведывательный отряд зорких, как ястреб, казаков, сзади прикрывает арьергард. Все путем, пан Викентий, не хвалюйтесь вы так!

Слова Кмитича в самом деле успокоили нунция.

— Вы будете заезжать в Менск? — спросил он далее.

— Так, — кивал Кмитич, — не знаю, как остальные, но я буду. Это мой город, и дела там еще в прошлом году шли к улучшению совсем уж медленно. Я бы хотел заехать и в Гродно, тоже мой город, но в Гродно ситуация намного лучше, чем в Менске. А вы где учили русский?

— В Менске и учил, — улыбнулся Викентий, — я там пробыл больше трех лет, приехав еще семнадцатилетним подростком. А уехал 3 июля 1655 года.

Брови Кмитича взметнулись. Он эту дату хорошо знал и уже никогда не забудет — дату, когда в Менск с боями врывались люди атамана Золотаренко и московитяне.

— Вы сидели в городе до самых боев? — спросил оршанский полковник, удивленно глядя на Викентия.

— Даже во время боев, — слегка небритые скулы нунция растянула улыбка, словно Викентий рассказывал о чем-то вполне обыденном, — мы засели в иезуитском коллегиуме и отбивались, бросая на головы захватчиков лавки, стулья, столы… Кто-то даже стрелял из мушкетов. С нами было и несколько солдат с легкой пушкой. Нас расстреливали из тяжелых орудий, забрасывали взрывающимися бомбами и петардами. Многие погибли.

— Удивительно! — Кмитич об этом слышал впервые. — А как же вы, пан Викентий, выжили? Ведь из пленных после взятия города были только я и ротмистр Янковский!

— Ну, — усмехнулся Викентий, словно не хотел раскрывать секрет, — у нас был прорыт подземный ход. Им мы и воспользовались в конце концов, когда стало ясно, что коллегиум нам не удержать. Иначе бы никого из нас не пожалели. Это мы прекрасно понимали.

— Хм, — Кмитич куда как более уважительно взглянул на нунция, — значит, мы почти земляки, почти братья по оружию?

— Так! — засмеялся Викентий, развернул коня, пришпорил и поскакал, возвращаясь к своим повозкам…

— Непростые ребята эти иезуиты, — косо посмотрел вслед ускакавшему нунцию Семенович, — а как же заповеди, а как же «не убий»?

— В Библии, впрочем, ничего не сказано, чтобы кто-то мог безнаказанно убивать тебя, — заступился за Викентия Кмитич, — добро должно уметь сопротивляться, иначе на земле останутся лишь одни разбойники да бамбизы.

— Пожалуй, верно, — кивнул своей венецианской шляпой с пером Семенович.

Миссия продвигалась все дальше и дальше по земле Подолья… Турок видно не было. «Видимо, сидят в страхе по крепостям и носа не кажут», — думал Кмитич… На очередную ночевку остановились за городом Борщевым, спрятавшись за горный лес и местную деревеньку, полагая, что в самом городе турки уж точно есть. Но местные удивили, сказав, что и в Борщеве турок нет.

— Наверное, наших горных духов и карликов испугались, — улыбались местные жители.

— Каких таких духов? — спросил Кмитич.

— Есть тут у нас пещера одна. Туда лучше не ходить.

— Покажите, — приказал Кмитич…

Местный русин Роман, невысокий шустрый мужичок, вызвался сводить пана полковника к пещерам. Также пожелали идти Янка с Мустафой и, конечно же, Самойло, верный адъютант Кмитича с момента побега из султанского заточения.

— Я тоже пойду, — попросился нунций Викентий, душа которого, как показалось Кмитичу, была куда как больше расположена к поиску, чем к служению…

И вот группа искателей горных духов на месте.

— Вон, вон там! — указывал Роман бурыми пальцами высоко над долиной реки Цыганки, притока Ничлавы, туда, где в кайме молодых сосняков белели отвесные скалистые гипсовые обрывы. В одном из них темнел вход в пещеру.

— Дурное место, — сказал Роман, — там обиталище горных духов, да подземные гномы там живут. Нечисть, одним словом. Туда лучше не ходить, никто и не ходит.

— Мы обязательно пойдем, — сверкнули озорными огоньками глаза Кмитича.

— Я с вами, — как эхо, отозвался Викентий.

— Да вы авантюрист, пан нунций! — усмехнулся Кмитич. — Ну, что ж, пойдемте, посмотрим, чего так испугались турки…

Казалось, до пещер близко, но группа петляла вначале по заросшей кустарником и осинами тропе, явно проложенной кабанами, а затем с полверсты — по тропам горных коз. И вот вход. Уже совсем было темно, и люди запалили факелы, освещая себе путь. Медленно, пригнувшись, вошли в пещеру. Роман держался за спиной Кмитича, явно не желая идти первым, как и не выказывая особого желания вообще идти внутрь. Под ногами в свете факела Кмитич рассмотрел, как цветными пятнами тлеют тусклые блики отражения огня.

— Похоже, по хрусталю идем! — восхищенно прошептал где-то сзади Самойло. — Красотища-то какая, спадары!

Словно в хрустальном замке оказались они. Свод и стены блестели кристаллическим темно-коричневым гипсом, гладко отшлифованным древними водами. Слева и справа затаился мрак, пряча полузасыпанные отверстия боковых ответвлений. И Кмитич, и каждый, кто шел за ним, ощущали с каждым шагом возрастающее ожидание чего-то необычного, потустороннего… Лица обдавала приятная прохлада, совсем не та, что обдувает ветром там, снаружи, за стенами этой загадочной пещеры.

— Здесь никогда не бывает ни тепло, ни холодно, — прошептал Роман.

— А почем знаешь? Значит, бывал здесь? — обернулся Кмитич.

— Не-а! — отвечал испуганный голос Романа. — То старики рассказывали, что ходили сюда. Из живых из нашей деревни вообще тут никто не был. Говорю вам, нечистая сила тут живет.

Люди шли по достаточно узкому ходу, но через шагов триста, а то и больше, ход начал расширяться, и тут… проявились первые чудеса: на стенах пещеры заискрились, переливаясь меняющимися красками, кристаллы, словно созданные сказочными гномами и эльфами.

Кмитич поднял факел, огляделся. Казалось, что все вокруг было покрыто блестящим слоем инея, которым мистический художник написал причудливые пальмовые ветви, листья папоротника либо выложил все тонкой мозаикой из мелкой янтарно-коричневой смальты.

— Вот где на Купалье папарать-кветка растет! — произнес Кмитич в полном восхищении.

— Не иначе, княже, — согласился Роман, — только не хотел бы я сюда в ночь на Ивана попасть, в лапы ведьм да колдунов.

— Веры вам не хватает, брат мой, — укоризненно бросил в сторону русина Викентий, — откуда столько язычества в ваших сердцах и головах, неверные!

— Вы бы прикусили язычок, пан нунций, — отозвался Самойло, — в таких пещерах не наш с вами Христос балом правит, а как раз горная чертовщина. И не надо ее лишний раз дразнить!..

Янка также неодобрительно взглянул на нунция, и тот, похоже, понял, что сболтнул лишнего, враз смолк…

После небольшого спуска «отряд следопытов» оказался в большой «зале», где, по восхищенному возгласу Романа, могла бы разместиться его мазанка до самой трубы. Этот просторный грот со всех сторон обступали щербатые, ломаные, рассеченные трещинами глыбы, а в каждом углу между скал царила такая кромешная тьма, что казалось: у нее, как у зверя, была собственная плоть.

— Я бы дальше не ходил, — почти взмолился Роман, но Кмитич и не собирался отступать.

— Можете возвращаться, Роман, и ждать нас у входа! — сказал Кмитич, но проводник не имел никакого желания идти назад в одиночку.

— Я уж с вами, — согласился он…

В низком, с суглинистым дном ходе над головой людей острые скалистые выступы стали нависать, словно гигантские зубы раскрывшего пасть титанического дракона… Следующий грот был со снежно-белыми стенами… Уже никто ничего не говорил. Люди просто с восхищением смотрели по сторонам. И вновь причудливые контрасты — после белой залы, где, кажется, можно было прилечь и отдохнуть, пришла очередь грота сплошных завалов, где в душу залезал суеверный страх, предчувствие, что вот-вот из-за свалки глыб и камней выскочат зловещие карлики с причудливым оружием в крошечных руках. Уже и нунций Викентий ничего не говорил, а лишь то с восхищением, то со страхом оглядывался в этих подземных палатах…

Ход, по которому шли люди, разветвлялся на многочисленные туннели, и каждый из них имел собственную архитектуру, словно подземные строители специально боялись повториться в своих каменных шедеврах… Иногда тишину этих причудливых лабиринтов нарушала капающая сверху вода, иногда что-то шуршало в далеком углу…

Неожиданно Мустафа испуганно закричал. Все быстро повернулись в его сторону, выставив вперед заряженные пистолеты и острые сабли. Выпучив белые белки на фоне своего темно-фиолетового лица, эфиопский юноша указывал в угол пальцем, туда, где в пляшущих бликах огня факелов, облокотившись на каменную стену, весь в лохмотьях от истлевшей одежды сидел… человеческий скелет.

— Матерь Божья! — воскликнул кто-то. Все перекрестились.

— Говоришь, никто никогда сюда не заходил? — повернулся Кмитич к Роману.

— Христа ради, — прошептал Роман, — я понятия не имею, кто это!

Даже в свете оранжевого огня факела было видно, каким белым, словно полотно, стало лицо этого крестьянина. А вот Янка лишь усмехнулся и пропел:

Пятнадцать человек на берегу Мертвеца,

Ео-хо-хо и бутылка рома!

Пей, и дьявол сбережет молодца…

— Это старая морская песня, — объяснил Янка на недоуменные взгляды, — Джо меня научил на Сицилии, пан Кмитич…

Кмитич приставил палец к губам, давая понять, что песни о мертвецах и дьяволе тут неуместны, и осторожно приблизился к скелету, как будто бы тот мог наброситься на людей. Викентий медленно ступал следом, бормоча что-то по-итальянски…

Рядом со скелетом лежали ржавый нож и пара монет. Нунций подобрал одну монету и рассмотрел.

— Это злотый 1569 года! — поднял монету вверх Викентий. — Может, человек сей был торговцем? И что же его занесло сюда? Прятался? Но от кого?

— 1569 год… Хм, знатная дата! — задумчиво произнес Кмитич. — Год создания Речи Посполитой обоих народов! Так, значит, этот парень тут почти сто лет просидел. Торговец… А почему, собственно, торговец? Может, просто разбойник, спрятавшийся от преследования?

— А может, и не сто лет он тут просидел, а меньше? — пожал плечами Самойло, безо всякого страха разглядывая скелет. — Год выпуска монеты не обязательно совпадает с годом его смерти. Хотя… Может, подземные духи так дату его гибели сообщают, а, пан Кмитич?

Викентий решил взять монету себе на память, но Самойло его остановил:

— Ни в коем случае, пан нунций! Бросьте, оставьте мертвецу то, что ему принадлежит! А то он вернется за своей монетой к вам!

Викентий с вопросом в глазах повернулся к Кмитичу, но полковник лишь кивнул:

— Не надо, пан нунций. В самом деле, оставьте все как есть.

Проводник Роман также поддержал полковника:

— Верно, пан нунций, оставьте. У нас в деревне лет тридцать назад был похожий случай. Дед Григорий, он тогда еще был достаточно молод, нашел своего соседа повешенным в хлеву на вожжах. Сосед был странный, одинокий, отшельником жил и ни с кем не общался, лишь иногда заговаривал с односельчанами, когда одалживал на горилку денег. Но возвращал всегда. И вот у Григория в очередной раз одолжил, так, по мелочи. Ну, а потом, не то спьяну, не то еще из-за чего другого, но повесился на вожжах в своем пустом, как и его карманы, хлеву. Дед Григорий, что еще не дедом был в ту пору, снял соседа, тот уже мертв был, да забрал вожжи себе в счет долга, тем более что, как рассудил Григорий, мертвяку вожжи ни к чему. А следующей ночью кто-то вокруг дедового хлева ходил. Дед, что еще молодым был, и его жена шаги те слышали, да вот никого не видели. И следующую ночь кто-то ходил. Вроде бы даже двери в хлев дергал. Дед думал: вот сейчас схвачу вилы и задам трепки вору проклятому. Но никого не находил. Даже следов. А на третью ночь словно в окно кто постучал, будто птица. Дед Григорий выглянул в окно, а там — посиневшая физиономия соседа с языком, вывалившимся изо рта. Григорий в ужасе бросился к дверям, запер, упал на колени перед образами, прочитал Отче наш… Мертвый сосед и ушел. Только тут дед понял, что за вожжами приходил сосед. Взял и отнес их туда, где похоронили соседа-самоубийцу. И перестал приходить этот сосед к деду, который еще не был в те годы дедом. Вот так, пан мой любезный! И вы не трогайте ничего здесь. Нехай лежит все, как лежало.

Викентий ничего не ответил, лишь положил монетку обратно, встал на колени, помолился за душу неизвестного усопшего человека. Вновь встал, громко произнеся: «Амэн!»

В голове оршанского князя враз всплыли все загадочные случаи, произошедшие с ним самим: и то, как он притормозил время в момент нападения на него бандитов пана Лисовского, и то, как напускала ветер на черновских карателей Елена, и пророчество старого оршанского волхва Водилы около дуба Дива вспомнил… И вот этот мертвец с монеткой года создания Речи Посполитой путем слияния Литвы и Польши в единое союзное государство. Торговец… Разбойник… И вдруг одна блестящая мысль пришла в голову оршанского полковника.

— Все, — заторопился Кмитич, — это есть знак нам, что дальше нельзя идти. Поворачиваем, Панове!

ГЛАВА 22

«Банда» Кмитича

К городу Скала-Подольский, мирно стоявшему на берегу Збруча, подъехал обоз итальянских торговцев. Было пасмурное декабрьское утро, ветер завывал в колокольнях и флюгерах притихшего под турецким гнетом маленького русского городишки… В Скалу-Подольский уже давно не приезжали торговцы и фуражисты: торговцы боялись жадности местного Махмед-паши (мог все забрать, не заплатив), а турецкие фуражисты — местных повстанцев, нападавших на всех турок по берегам Збручи. Ну а тут фураж, какого и не ждали — итальянцы из Генуи! О том говорили флаги Генуэзского торгового союза, развевающиеся над повозками. На козлах сидели монахи — типичные римские миссионеры… Турки, увидев, что бояться нечего, тем более что Турция торговала и с Генуей, и с Венецией, по первому же запросу торговцев тут же приветливо открыли ворота. Обрадованные османские солдаты, уже давно сидевшие без фуражного подкрепления, тут же стали кричать, что привезли еду и питье. Шесть больших повозок, полных добра и пищи, въехало в город. С дюжину солдат и пара десятков горожан обступили итальянцев шумной толпой. Среди солдат, впрочем, были не только турки, но и молдаване, и казаки Дорошенко… Однако монахи отказывались что-либо продавать или же даже просто показать до разговора с главой крепости.

— Мы хотели бы поговорить по поводу рынка и продаж с вашим главным пашой, — говорил монах в фиолетовой рясе и с капюшоном на голове.

К торговцам вышел Махмед-паша — маленький турок в высокой красной феске, замотанной чалмой. Он, гордо подбоченясь, стоял перед монахами, не отвечая на турецкое приветствие их главного.

— Ну, показывайте свой товар! — властно бросил Махмед-паша итальянцу. Тот быстрым движением сбросил с глаз капюшон, явив взорам длинноволосую голову еще достаточно молодого мужчины, и молниеносно приставил ко лбу пораженного Махмед-паши пистолет, до этого прятавшийся в просторных рукавах монашеской рясы. Дуло с такой силой впилось в смуглый лоб турка, что на нем образовалось красное колечко.

— А ну, не дергаться! — в глаза перепуганного командира турецкого гарнизона зло смотрела пара ореховых глаз итальянца. — И прикажи своим янычарам положить сабли и тюфяки на землю. А не то снесу твою башку в один момент!

С визгом бросились врассыпную несколько евреек, остальные горожане, полагая, что сейчас начнется стрельба, и видя, как из повозок выскакивают люди с мушкетами и саблями, также бросились бежать кто куда.

— Положить оружие! — крикнул своим людям враз потерявший всякую спесь Махмед-паша. Площадь перед воротами уже запрудили люди из повозок. Они подбирали турецкие мушкеты, что побросала по испуганному приказу своего командира охрана… К Махмед-паше подошел светловолосый человек во французском камзоле и шляпе с белым пером.

— Иви гюнляр! — поздоровался он по-турецки с командиром гарнизона. Уже, впрочем, с бывшим командиром. Турок молча, открыв рот, выпученными глазами лишь глядел на длинноволосого высокого человека, не в силах произнести ни слова.

— Что-то вы уже второй раз не отвечаете на приветствие, — продолжал улыбаться светловолосый, — ну да ничего! В плену будет время научиться вежливости. Вы арестованы! Я, представитель армии Речи Посполитой полковник Самуэль Кмитич, арестовываю ваш незаконный оккупационный гарнизон. Город переходит обратно под законную власть нашей Республики.

Кмитич повернулся к монаху и улыбнулся:

— Дзякуй, пан Викентий. Сработано просто на отлично! Из вас получится хороший повстанец!

Так без единого выстрела Скала-Подольский полностью перешел обратно в руки граждан города. Молдаване и казаки из турецкого гарнизона тут же перешли на сторону Речи Посполитой. Часть турок пришлось загнать в тюремные камеры, а самого пашу и его офицеров Кмитич велел связать и бросить в обоз.

К оршанскому полковнику подошел Семенович с виноватой улыбкой.

— Поздравляю вас, пан канонир! — говорил капитан. — А я не верил в вашу авантюру, считая ее мальчишеством.

— А чем эта авантюра хуже нашего восстания на галере? — отвечал Кмитич.

— Там мы долго готовились, у нас были свои люди в команде турок, — стал оправдываться Семенович.

— Это на море, капитан! Как показывает жизнь, у нас, на суше, можно и не готовиться. Смелость и дерзость берут города, пан капитан!..

Долго думали, кого назначить комендантом крепости Скала. В конце концов Кмитич назначил на этот пост Самойло. Казак был польщен, но и смущен:

— А как же вы без меня, пан Кмитич?

— Трудно будет, но… Пойми, комендантом должен быть человек надежный, свой. Ты — свой и надежный. Тебя не страшно оставлять.

В глазах Самойло блестели слезы. Он был тронут огромным доверием, но и не хотел расставаться с Кмитичем. Впрочем, оршанский князь тоже привязался к этому говорливому казаку-всезнайке. Но… когда-нибудь расставаться все равно пришлось бы… В помощь Самойло вызвались еще тридцать пять казаков.

— Гарнизон у вас надежный, — напутствовал Самойло Кмитич, — все будет добра. Особенно если наладишь связь с местными повстанцами. Турки тогда сюда вообще не сунутся. А скоро выбьем их отсюда вообще…

Миновав Збруч, «хоругвь» Кмитича двинулась далее на северо-восток. В самом устье речки Смотрич, той самой, что южней изгибом окружала хорошо знакомый Каменец-Подольский, стоял город с таким же, как у и речки, названием — Смотрич, где также сидел небольшой отряд турок. С этим городком Кмитич и нунций Викентий решили повторить трюк с итальянскими торговцами, и трюк этот вновь хорошо сработал по уже проверенному сценарию. Обезоружив турецкую охрану и отдав город под наблюдение Мустафы, Кмитич двинулся дальше. С Мустафой остался и его друг Янка. Эфиопский парень был так же, как и Самойло, весьма горд и польщен, что его сделали комендантом крепости. Ну а Кмитич в Мустафе не сомневался: юноша получил хорошее воспитание у себя на родине. Кажется, он не знал, что такое ложь, и, как ребенок, все любил делать честно и справедливо. Охранять город осталось также пятьдесят вооруженных казаков плюс та часть гарнизона Смотрича, что примкнула к новой старой власти.

На пути Кмитича теперь стоял очередной город — Залесье. Это незамысловатое имя окраинному подольскому городишке дали вполне объяснимо: кругом сплошные леса.

— Надо в нем остановиться, пополнить запасы и переночевать, — решил Кмитич, и Семенович с нунцием Викентием с ним согласились: переход был длинный, а холодный декабрьский ветер все усиливался.

Выслали вперед разведывательный отряд. Вскоре тот вернулся. На устах казаков из разведки гуляли загадочные улыбки.

— Там все чисто! Турок нет! — хитро улыбаясь, говорили казаки, явно чего-то не договаривая…

При въезде в Залесье Кмитич увидел пеструю толпу у ворот этого небольшого городка: девушки, державшие на расшитых красным орнаментом рушниках караваи хлеба, кобзари со своими большими кобзами, женщины, дети, мужчины… Возглавлял делегацию тучный пан с длинными, до груди усами и в богатой шубе. Несмотря на прохладную погоду — все люди Кмитича кутались в плащи и грелись горилкой — по лбу тучного усача струями лился пот. По всей видимости, потевший явно не от жары мужчина и был паном головой города.

Кмитич, Семенович и нунций медленно подъехали на конях к толпе. Пан голова вышел вперед и, заикаясь от волнения, спросил:

— Это вы банда Кмитича? Ой, я хотел спросить: вы атаман Кмитич?

Литвины и итальянец рассмеялись.

— Ну и ну! — хохотал Кмитич. — Так меня еще никто не называл! Верно, дядьку, мы банда Кмитича! А вы, видать, атаман этого города?

— Так, — резко заулыбался пан голова и взмахнул руками. Тут же кобзари заиграли веселую какофонию, девушки с караваями в руках низко поклонились, дети радостно замахали черными каракулевыми шапками, а сам пан голова, утирая длинным белым рушником пот со лба, прокричал:

— Ласкаво просимо, батько Кмитич, в Залесье!

Семенович усмехнулся, покрутив головой, обронил:

— Пан Кмитич, батько вы наш, да вы тут в Подолье так же стали знамениты, как Генри Морган в Карибском море!

Кмитич лишь улыбнулся в ответ, кивнув…

Как оказалось, турок в городе не было, но если бы и были, то, как уверял пан голова, они бы точно сбежали… Тем не менее, охранять город осталось еще пятнадцать добровольцев. Отдохнув и набрав припасов в Залесье, отряд двинулся дальше.

ГЛАВА 23

Домой!

Обратный путь для Алеси Биллевич-Кмитич показался и вдвойне короче, и вдвойне легче. Еще бы! Ведь если по дороге в Стамбул ее терзали самые мрачные мысли о судьбе любимого мужа, заточенного в «золотую клетку» султанского плена, то теперь она точно знала: ее Самуль свободен!

— Я не совсем разделяю Ваш оптимизм, пани Александра, — качал головой Михал, глядя на лицо Алеси, счастливое, будто бы их миссия в Стамбул увенчалась полным триумфом, — мы же не знаем ничего о Самуле! Где он? Что с ним? Может, ему грозит опасность пуще прежней? Как можно так радоваться, когда мы знаем лишь то, что Самуль бежал, и более ничего о его судьбе?!

— Нет, любый мой Михал, нет! — глаза Алеси светились, она улыбалась. — Сердце мое мне подсказывает, что вот сейчас все добра! Если Самуль сбежал, то его уже никто не поймает. Будем ждать его дома. Эх, успел бы к Рождеству!

Михал вновь качал головой, удивляясь такой уверенности жены Кмитича…

Однако по приезду домой Алеся уже была настроена не так оптимистично. Ее тревожило отсутствие какой-либо информации о любимом муже. Слишком долго пребывать в полном неведении о нем оказалось нестерпимо больно. Прав Михал! В самом деле, где он? Что с ним происходит в эти дни? Не ранен ли?..

Но за две недели до Рождества в Россиены папской почтой пришло письмо из самого Рима… От Кмитича!

И несмотря на то, что Кмитич сообщал, что уж точно не успеет к Рождеству, ибо едет не налегке, не один, а с целым обозом, Алеся радовалась, как пятнадцатилетняя девушка. Старая добрая Труде с умилением наблюдала, как ее хозяйка, словно помолодев на пятнадцать лет, кружила в руках маленькую Янину, обнимала и целовала Януша, который так сильно напоминал ей мужа…

— Вы радуетесь, будто пан Самуэль уж точно прибудет к Сочельнику, — укоризненно, но все-таки улыбалась старая жмайтка.

— Ах, Труде! — обнимала Алеся за плечи свою Любимую няню. — Да какая разница! Главное, он едет! Главное, он уже одной ногой дома!.. Теперь я буду ждать, и неважно, к какому дню приедет мой любый Самуль! Этот день будет большим праздником, чем даже Рождество! Мы устроим… фейерверк!

* * *

Чем севернее продвигался Кмитич, тем меньше оставалось у него людей. Казаки и русины стали растекаться еще сразу после пересечения южных границ Речи Посполитой. Одни подходили и тепло прощались с Кмитичем, другие уходили по-английски, третьи добровольно оставались в крепостях захваченных городов… Сейчас из двухсот двадцати русских казаков, бежавших с галеры, с Кмитичем ехали всего чуть более двадцати человек, включая пять литвинов. Но эти люди не желали покидать Кмитича, заявив, что хотят вступить в его хоругвь, объединившись с войском Речи Посполитой, и воевать турка по всей Подольской Руси.

Как бы ни хотел Кмитич успеть домой к Колядам, он явно не успевал. Чувство досады усугублялось и тем, что Кмитич знал: его ждут. Ждут Алеся и дети, ждут Михал и Ян Собесский, ждут многие в Орше и Россиенах… Еще из Рима послал он Алесе письмо, послал письмо и Михалу. Знал, что папской почтой письма уже давным-давно достигли адресатов… И так хотелось встретить Рождество у себя дома, ну или хотя бы в родной Литве! Увы, об этом можно было забыть. На первый план вышла задача иная: просто выйти к границам Княжества, которое словно бы постоянно отдалялось, как исчезает радуга, стоит пойти к ней навстречу…

И чем ближе к дому, тем медленнее продвигался обоз. Погода с каждым днем портилась. Иногда лил проливной дождь, и продвигаться вперед не было никакой возможности — копыта коней разъезжались по глинистой мокрой дороге, колеса скользили и ломались, люди, особенно миссионеры-иезуиты, начинали болеть на студеном ветру северной страны… Морозный, уже пахнущий зимой ветер больно щипал щеки и глаза, мелкий снег то и дело накрывал землю, но лежал обычно недолго.

— Проклятая погода, проклятый снег! — ворчал Викентий, кутаясь в шарф и плащ, растирая окоченевшие пальцы.

— Вы бы помолились, пан нунций, чтобы этот проклятый снег продержался как можно дольше! — говорил укоризненно итальянцу Кмитич. — Вот когда выпадет мой любимый снег — пушистый да хрустящий, вот тогда нам гамон настоящий! Почти стихами говорю, — и Кмитич, улыбаясь, оглянулся на Семеновича. Тот лишь угрюмо молчал. Он думал о том же…

Но чего Кмитич так боялся, то и произошло. Вскоре поднялась метель, повалил сплошной стеной снег, стали завязываться первые зимние сугробы.

— Надо торопиться! — кричал сквозь пургу Семеновичу Кмитич. — Иначе скоро наши телеги увязнут в снегу, как муха в паутине, и вот тогда, как говорят матросы, мы будем на мели! На полной мели, пан капитан!

— Нам нужно переходить на лыжи, пан полковник! — советовал Семенович.

— Браво, капитан! Вы уже и на земле ориентируетесь в обстановке! Но для этого нужна стоянка, хотя бы на хуторе каком! — отвечал Кмитич. — Хотя бы цыганского коваля какого-никакого отыскать.

И как назло обоз шел по сплошной лесной дороге. Иногда лес заканчивался, но вокруг все равно не видать было ни единой хатки, ни живой души…

— Пустыня, — ворчал нунций, — если, конечно, этот холодный снежный лес можно так назвать… И где же, пан Кмитич, мы будем ночевать? Где люди в этой стране?

— Если ничего не найдем, то в повозках переночуем. В них и встретим Рождество. Ничего другого не поделаешь, пан нунций, — отвечал Кмитич, также недовольный перспективой рождественской ночи под открытым небом, без очага, без песен и колядований… Песни и колядования, впрочем, не волновали оршанского полковника. Куда как больше его волновала метель, которая могла за ночь занести повозки, и тогда — пиши пропало. И самое страшное: Кмитич потерял всякую ориентацию в пространстве. Метель завывала не только вокруг него, но и в его голове. Словно околдовал кто полковника, словно злой бог зимы Зюзя напустил свои зимние чары, путая, сбивая с пути, уводя подальше в непролазную чащобу леса… Кмитич никак не мог понять, где же он находится, куда ехать и в какой он местности.

— Пан полковник! — к Кмитичу подъехал Семенович, кутаясь в плащ и морщась от ветра и снега, бьющих в лицо. — Мы, похоже, сбились с пути?

Кмитич оглянулся на капитана. Во время шторма на море Семенович не в пример Кмитичу невозмутимо и бесстрашно управлял галерой. Сейчас капитаном являлся Кмитич, и в своей стихии он должен делать то же самое: показать, что руль в надежных руках. Как бы ни было на самом деле.

— Не хвалюйтесь, капитан, — с деланным весельем отвечал Кмитич, — мы плывем строго по курсу! Да, капитан, на суше бывает не лучше, чем на море во время шторма.

— Сегодня все равно далеко до того ужасного шторма, что застал нас у берегов Шотландии! — Семенович также пытался храбриться.

— Возможно, капитан, — отвечал Кмитич, морщась и отворачиваясь от кусающегося ветра, — только хочу вас предупредить, что вас ожидает еще одно самое скучное в вашей жизни Рождество. И теперь уже Шотландия с ее скукотой и пуританским занудством вам раем покажется! Все познается в сравнении, пан капитан!

— Вы, якорь мне в глотку, вновь правы, пан полковник! — отвечал Семенович…

Как обычно в декабре, темнело быстро, тем более в Сочельник — время самых длинных ночей. Вокруг грустно тащившегося по снежной дороге обоза уже скопилась полная тьма, и если бы не белый снег, то двигаться вперед люди могли бы только вслепую. Нужно было срочно искать хотя бы какой-нибудь ночлег… Заволновались замерзшие и уставшие иезуиты…

— Где мы будем ночевать? — испуганно спрашивали они у своего нунция…

— Полковник, — спрашивал Викентий Кмитича, — где же мы в конце концов остановимся на ночлег?

— Постойте пока здесь, за елками, тут не так дует, а я проеду вперед, осмотрюсь, — крикнул Семеновичу и нунцию Кмитич, немного испуганный тем, что абсолютно не может найти точку опоры в этой каше из снега, ветра и темноты.

Полковник пришпорил коня и поскакал вперед по заснеженной дороге. Конь из-за сугробов скакал большими прыжками вверх-вниз. «Ох, хреново! Заметает нас Зюзя!» — думал в ужасе Кмитич…

Вдруг лес резко оборвался. Кмитич даже выругался от неожиданности… Вдоль леса шла большая дорога, с которой и сошел в пургу обоз Кмитича, заплутав в лесу. По другую сторону дороги, чуть далее на север на белесом фоне снежной долины темнели по меньшей мере три хаты, бледно-желтыми точками светились их окна.

— Кажется, там веска, пан полковник!

Кмитич обернулся. Сзади сидел в седле Семенович, придерживая у горла плащ одной рукой.

— Повезло нам, пан капитан, — просиял Кмитич, — точно, веска…

Северный ветер дул со стороны хат, и до Кмитича долетел медовый звук играющей дуды. И тут он увидел… Два темных силуэта уже явно напившихся на Каляды, похоже, ряженых хлопцев… Их фигуры чернели на фоне снега, они ковыляли в вывернутых наизнанку шубах с какими-то козьими масками на головах… Ветер доносил до Кмитича веселую песню ряженых:

Гой-гой, ад суседа няхай беда,

Выпi ныне — хвора згiне,

Лiся пiва ныне,

Ў шчалiвай гадзiне.

Гой-гой, сядзем у кола ды вясела,

Выпiвайма, размаўляйма,

Пра ўсе забудзем,

Хай нам добра будзе.

И тут же ряженые без перехода, словно отрепетировав, завели новую песню:

А заграю ў дуду,

Бо ў Берасце жыць ня буду,

Бо ў Берасце пан сярдзiты…

— Ияху! — вдруг громко возопил Кмитич и повалился прямо из седла в снег. С каким-то диким, испугавшим Семеновича хохотом уткнулся Кмитич лицом в сугроб, перевернулся на спину, раскинув широко руки.

— Что с вами, полковник? — не на шутку испугался капитан. — Да вы с ума сошли! Что случилось?

Кмитич сел, отплевываясь от снега. Даже сквозь сгустившийся мрак Семенович хорошо видел, как на лице полковника сияла улыбка, большая, счастливая, горели глаза.

— Так, Алесь, я сварьятел! — прокричал Кмитич. — Ибо я ждал этого момента целый год! Берасце! Берасце, Алесь! Это же литвины! Брестское воеводство! Дома мы, черт бы меня побрал! Дома!!!

Семенович сидел не шевелясь в седле, словно изваяние, молчал, а по ровным щекам узкого красивого лица капитана из Полоцка… текли слезы.

ГЛАВА 24

Наследие Семеновича

Нет нужды рассказывать, сколько радостного переполоха наделал приезд Кмитича в Оршу, а потом и в Россиены. В этих городах словно продолжились веселые Коляды: люди пели, плясали, угощались дармовой медовухой, коей не жалел Кмитич…

Но долго отдыхать и расслабляться не было времени. Войско Речи Посполитой готовилось к новой военной кампании. Готовилось собранно, толково, по науке. Возможно, к этому коронного гетмана Яна Собесского подтолкнуло то, что его личный авторитет после падения Каменца-Подольского также пал. Многие шляхтичи за глаза обвиняли Собесского в смерти Володыевского, укоряли, что не пришел на помощь городу. Да и сам Собесский признавал свою вину, терзался, клялся самому себе исправить ошибку, смыть позор кровью врагов… «Так, переоценил я возможности Каменца, до этого успешно отразившего осаду Хмельницкого. Так, переоценил я и возможности Володыевского, Михала Радзивилла и Кмитича, которых послал на поддержку города», — думал Галицкий князь…

И теперь Собесский весьма рачительно тратил деньги Папы Римского, нанимая немецких и прочих рейтаров, выплачивая польской и литвинской шляхте за сбор гусарских хоругвей, закупал новые осадные пушки у шведов, нанимал казаков, слал листы всем подряд с призывом выбить басурман со святой русской земли… И армия собиралась приличная.

Готовился и Кмитич. Он решил преподнести «сюрприз» султану за «теплый» прием в Стамбуле и обстрелять его гарнизоны, прячущиеся за стенами захваченных городов, не просто ядрами, но ракетами. Поэтому оршанский князь достал с полки чудом переживший налет казаков трактат своего учителя Казимира Семеновича «Аrtis Маgnае Аrtillеriае рагs рrima»[13], изданный в 1650 году в Амстердаме благодаря поддержке эрцгерцога Леопольда-Вильгельма Габсбурга. В этом почти 300-страничном труде Семенович подробно описывал все достоинства и возможности артиллерии, ее физические законы, но, главное, в третьей части описывал действия ракет, за которыми видел будущее всей артиллерии. Кмитич решил хорошенько изучить работу своего гениального учителя, чтобы хотя бы частично, насколько успеет за короткое время, восстановить кое-что из его открытий. В свои работы он посвятил лишь Михала, зная, что его друг тайно увлекается алхимией и тоже знает толк в физических и химических законах, как и в артиллерии. Под Несвижем Михал с Кмитичем устроили тренировочный полигон, где начали испытывать ракеты, взрывающиеся картечью.

— Агонь вяртае сваю сiлу, калi выцякае iз вялiкай магутнасці, кiдае ракету… — читал во время обеда Кмитич цитату из книги Семеновича. Он даже во время еды не выпускал книгу из рук, все время думая над изобретениями Семеновича, пытаясь докопаться до того, что же безвременно ушедший в мир иной учитель мог написать во второй, куда более сенсационной своей книге, рукопись которой погибла от взрыва или пожара.

— Но что это значит? — не совсем понимал Михал. — Как может огонь возвращать свою силу?

— Этим Семенович подчеркнул, что вовсе не от воздуха ракета отталкивается. Мы кидаем камень, и он летит по воздуху, — рассуждал Кмитич, — он летит долго, может лететь до тридцати шагов, если хорошо кинуть. Но он летит только от одного толчка, как и ядро летит от толчка, что совершает огонь от хлопка сгораемого пороха. А если таких толчков будет несколько? Видишь ли, Михал, Семенович изобрел длинный снаряд с треугольным, как у стрелы, оперением на конце. Этот снаряд он предполагал разделить на три сектора с пороховым газом. Сгорает один сектор — зажигается второй. Главное в том, что, как и предполагал Семенович, возникающая при сгорании топлива тяга создает силу, которая и толкает ракету. Отдача — результат не отталкивания от воздуха, как думают наши инженеры, а действия струи раскаленного газа. Предложенная Семеновичем ракета, в отличие от обычных ракет для фейерверков, будет многоступенчатой, и это, любый мой Михась, есть настоящий прорыв! Скачок научной мысли на качественно новый уровень!

Михал отложил нож с вилкой и с любопытством склонил голову.

— Но в чем суть этого прорыва на качественно новый уровень?

— Его суть выглядит следующим образом, — Кмитич схватил в руки нож и кусок хлеба, — когда порох сгорает в первой ступени, она отбрасывается, — Кмитич отрезал от хлеба ножом треть его куска, — и теперь порох горит во второй ступени, и облегченная ракета продолжает движение. Когда и он выгорает, — Кмитич отрезал еще треть хлеба, — то принимается за дело третья ступень. Это позволяет ракете подниматься все выше и лететь все дальше. К примеру, на целую морскую милю, а то и дальше мили. И вот чем больше секций с раскаленным газом, вылетающим из задней части ракеты, тем дальше она летит. Мы сможем запускать ее за пять миль!

— Но, — усмехнулся Михал, — зачем из такой дали стрелять по крепости, которую даже не видно? Как мы сами будем наводить ракеты на цель? В чем эффект такой бомбардировки врага?

— Ну, положим, определим расстояние математическим путем. Это несложно! Но ты, Михал, не прав, эффекта от такой стрельбы в плане урона для противника не мало. Одна такая штука — и город горит ярким пламенем! Но тут и психологический ход! Словно с неба на голову турок падают ракеты, разрываются картечью и поджигают укрепления. Турки обмочат все свои шаровары от страха!

— Это любопытно, — Михал вновь наколол на вилку кусок жареного мяса, — но не лучше ли нам создать дальнобойные пушки? И снаряды, начиненные тремя или даже пятью ядрами, а?

— Можно, — кивнул Кмитич, — но Семенович такую роль и полагал отвести ракетам! Если их сделать большими и начинить разрывными гранатами, — развел руками Кмитич, — я об этом думал еще в Смоленске, но там не хватало ни времени, ни пороха для экспериментов!

— Этого у нас нет и сейчас, — Михал наполнил бокалы красным токаем, — лето скоро закончится, а по осени мы выступаем. Ну а если тебя послушать, то порох для твоих двух или трех ракет придется собирать со всего Княжества.

— Так! — сокрушенно кивнул Кмитич. — Времени и пороха у нас мало, но они все же есть! Чтобы создать такие ракеты-бомбы, как то и предполагал Семенович, нужно думать и о новом порохе, и тебе как почти алхимику это должно быть близко, и над внешним контуром ракеты. Форма снаряда сильно влияет и на дальность, и на устойчивость полета. Указывал Семенович и на такой важнейший параметр как соотношение диаметра и длины корпуса. И сделал ряд рекомендаций для конструкторов ракет. Например: высота ракеты должна быть пропорциональна диаметру сопла для газа, а поднимаемый ею груз должен иметь такую форму, которая бы создавала как можно меньшее сопротивление воздуха при вертикальном взлете. Ракета с прикрепленным грузом должна иметь форму пирамиды или конуса.

— Все это очень интересно, мой любый сябр, но я пока не вижу большого смысла в таких ракетах, — Михал задумчиво отпил из бокала, — ну, положим, создадим мы такой снаряд. Но, опять-таки, чем дальше он может лететь, чем меньше шансов, что он попадет в цель. Хотя, тут ты прав, мы ограничимся только таким расстоянием, чтобы просто держаться от стен вражеской крепости как можно дальше. Смысл же самих ракет мне представляется в возможности не столько вызвать пожар, сколько просто напугать этих турок. Это, наверное, в самом деле впечатляюще, когда сверху на тебя падают горящие и взрывающиеся ракеты, непонятно откуда прилетевшие. Такие меры могут прикрыть наши атаки на стену города. Но сидеть сейчас и разрабатывать большие и длинные ракеты, а стало быть, и создавать газ для их запуска, у нас, Самуль, нет ни минуты! Давай после войны этим займемся, если уж совсем делать будет нечего.

— Добре, — кивнул Кмитич, допивая свой токай, — ты прав. Сейчас на это нет ни времени, ни наших с тобой мозгов, которым, ты уж не обижайся, но далеко до мозгов моего учителя Семеновича. Это был гений. А мы всего лишь его подмастерья. И этого гения не оценили! Выгнали из страны! Позор!

— Но, там не все так уж просто было, — поморщился Михал. — Насколько ты помнишь, или же уже забыл, Семенович выделил пану Артишевскому бесплатно оружие из королевских арсеналов. Против него за недочет большой суммы денег возбудили уголовное дело. Ну а Ян Казимир вступился. Надо быть благодарным моему крестному, он все-таки списал долг с Семеновича, который, верно, был больше ученым, чем чиновником, и, видимо, не знал, что за оружие, выдаваемое для нужд государства, Артишевский должен еще и платить! Хотя, если честно, то я и не знаю: сам ли, обидевшись, уехал в Голландию Семенович или же его все-таки заставили? — вопросительно взглянул на Кмитича Михал.

— Того он никогда не говорил, — Кмитич задумчиво крутил в руках вновь полный бокал, — но мне кажется, что собирался-таки вернуться на родину. Он даже термины в мерах веса пороха для ракет давал чисто по-нашему: «бочка», «барыла», «вядро» и, наконец, «беркавец», слово, что используют только лишь под Витебском на Дубровенщине, где он и родился.

— Ну, выпьем же за память о великом гении! — поднял бокал Михал. — Пусть хотя бы в раю его оценят по достоинству!

— Так, за светлую его память, — улыбнулся Кмитич, — и за нашу будущую победу с его помощью!..

Лето 1673 года подходило к концу. К концу подходили и сборы посполитой армии, составлявшей уже более шестидесяти тысяч человек: сорокатысячное коронное войско собрал Собесский — возымели-таки действие деньги Папы Римского; а из Великого Княжества Литовского Михал Радзивилл и Михал Пац привели еще двенадцать тысяч. Еще до десяти тысяч набиралось иноземных рейтар и казаков. Правда, вновь не обошлось без капризных выходок Паца. Великий гетман, изначально активно занимавшийся сборами, вдруг, ссылаясь на болезнь, передал Несвижскому князю командование всей литвинской армией. Но и это не все. В своих письмах он даже отговаривал Михала Радзивилла от похода, мол, это дело чисто Польши и Руси, «хватит нам полякам помогать». Однако Михал Казимир был непреклонен. Он подтвердил Яну Собесскому, что объединяет свою армию с коронной и готов выступить хоть завтра.

* * *

В Несвиже прошел и первый военный совет. Приехали многие, с кем крепко обнимались и целовались Кмитич и Михал. Хотя Степан Чарнецкий разочаровал Кмитича — это был не сам престарелый русский воевода, но его племянник, полный тезка.

Ракеты Семеновича. Иллюстрация из его книги

— Ну, а как поживает дядя? — интересовался Кмитич.

— Сдал немного за последние пять лет, — отвечал с явным польским акцентом Чарнецкий-младший, похожий на знаменитого дядю, как родной сын — и похудел, борода посерела от седины, но воинская осанка все та же. Рвался в бой, да не пустили…

— Ага, пан Кмитич! Повоюем еще вместе! — к Кмитичу подскакивал круглый, как мячик, но все еще по-прежнему шустрый Андрий Потоцкий.

— Пан староста! — жарко обнимал крепкие плечи Потоцкого Кмитич. — И вы тут! Вот кого рад видеть!

— А я вам ту самую грамоту вашего деда Филона привез, из-за которой вы в плен и угодили, — улыбался Потоцкий, тряся перед Кмитичем кожаной сумкой, — пляшите!

— А вот за грамоту дзякуй, — принимал сумку Кмитич из рук Потоцкого, — затянулась, конечно, передача сей паперы. Но может, так и лучше. Видно, так Богу было угодно…

Здесь же были и другие каменцы: Мыслишевский с Мотовилой, которые не меньше радовались при виде оршанского князя…

Прибыл и хорошо знакомый Дмитрий Вишневецкий, кузен короля и «товарищ по несчастью» Михала. Вновь после Каменца Кмитич с радостью увидел и Снитко. Впрочем, хватало и новых людей: русин Гоголь, датчанин Ян Денмарк, бельгиец Кристоф де Боан, поляки Кнотский, Корыцкий, Скшетуский, Жечинский и русский воевода гетман Яблоновский. Последний в новенькой блестящей кирасе и нарукавниках, с начищенным до блеска медным шлемом в руках, увенчанным длинными перьями — словно уже сейчас собирался в бой, — смотрелся как римский патриций. На плечах Яблоновского лежал пурпурный плащ под стать римскому императору, а на боку висела сабля, украшенная драгоценными камнями…

Из литвинов кроме Кмитича и Михала (и не считая Потоцкого) был только один Лужецкий из Подляшья. Пропаганда Михала Паца, что этот поход есть не что иное, как очередная авантюрная кампания Польши и Руси без какой-либо пользы для Литвы, все-таки на многих подействовала. Даже на такого вояку как Александр Полубинский. Михал посылал лист Полубинскому, рассказывая о том, что в плену султан предлагал Кмитичу стать гетманом вместо Дорошенко и помочь присоединить к Порте Брестское воеводство.

«Неужели нам будет лучше сражаться с турками уже непосредственно на своей территории, а не бить их здесь, не дожидаясь?» — вопрошал Михал, но Полубинский, похоже, полагал, что двенадцатитысячного войска Литвы пока что хватит для подольской кампании…

Открыл военный совет Ян Собесский, обращаясь ко всем на польском… Затем слово взял Яблоновский. Кмитич сразу понял: этот пан здесь — один из главных после коронного гетмана. Похоже, ни разу не побывав в Хотине, этот авторитетный русин предлагал тащить по дорогам этой страны всю объединенную армию Речи Посполитой. Кмитич слушал Яблоновского, то и дело усмехаясь.

— Панове! — взял слово Кмитич, едва Яблоновский закончил. — Я изъездил все Подолье вдоль и поперек. Там трудные дороги для большой армии. Мы будем постоянно останавливаться, ждать обозы, ждать, когда подтянутся пушки и фураж. Наша армада растянется по подольскому бездорожью, которое вызовут очень скоро начавшиеся дожди, на долгие версты. Осень в Руси всегда дождливая, паны ясновельможные. Нам надо идти вперед небольшой группой. Ну, максимум в двадцать-тридцать тысяч человек. Не более.

Собесский задумчиво дергал себя за усы. Он понимал: Кмитич прав.

— Верно, — кивали головами и некоторые русинские полковники. Но только не Яблоновский.

— Пан Кмитич, — распушил свои пшеничные усы Яблоновский, — я уважаю и чту вашу доблесть и мудрость командира, но вы, верно, забыли, что у Гусейн-паши в городе тридцать пять тысяч солдат! А вы предлагаете прийти под стены Хотина с тридцатью тысячами! Даже меньше, чем у обороняющихся турок! Да они просто выйдут за стены города и битву нам ученят на равных!

— Пан гетман, — вновь улыбнулся Кмитич, словно разговаривал с ребенком, — вот вы видели когда-нибудь Хотин? Нет? А я видел. И теперь представьте, что в этом небольшом, но, в самом деле, с высокими крепкими стенами городе, сидит гарнизон в тридцать пять тысяч человек! Где они сидят? На плечах друг у друга? Может быть, они ночуют прямо на улицах этого забитого до отказа людьми городка? Или на крышах? А где берут еду и вино?

Потоцкий тихо захихикал. Яблоновский вспыхнул красной краской. Кмитич говорил дело.

— Но нам не раз докладывали, что турок именно столько! Тридцать пять тысяч! — оправдывался русский гетман.

— Скорее всего, у Гусейн-паши столько и есть, — кивнул Чарнецкий, — но в самом городе больше десяти тысяч он не разместит. И вот тут-то следует вспомнить слова одного перебежчика о том, что турок в городе, в самом деле, не более десяти тысяч человек. Вот этой информации я верю полностью!

— Верно говорит пан Кмитич, — задумчиво произнес Собесский, — Хотину не уместить тридцать пять тысяч турок плюс собственные жители. Никак! Город не коровий желудок, столько народу не вместит. Туда даже десять тысяч впихнуть тяжело. Поэтому считаю предложение пана Кмитича по разбитию нашего войска на две части целесообразным. Мы начнем осаду с тридцатью тысячами. А вторая часть армии пусть подтягивается позже. Пусть молдаване тоже подтягиваются своим ходом. Согласны, панове?

— Согласны, — кивали головами полковники, и даже Яблоновский более не протестовал, хотя и бросил недовольный взгляд в сторону Кмитича.

— Хотя верно, пан Яблоновский, — продолжил Кмитич, сглаживая «пощечину» гордому русину, — оно и десять тысяч много. Будь у нас в Каменце десять тысяч, так разве сдали бы мы город? Да никогда! Но наш солдат один стоит трех турецких. Об этом тоже не надо забывать…

Вечером, уже когда совсем стемнело, после окончания совета все собрались у прудов, окружавших величественные и неприступного вида валы изящного и в то же время грозного Несвижского замка. Хозяин замка обещал показать нечто… И вот белые башенки живописного замка окрасились отблесками ярко-оранжевых вспышек оглушительно разрывающихся петард, со свистом взлетающих вверх из-за стволов раскидистых дубов.

— Красиво, — улыбались полковники.

— Ничего особенного, — пожимал плечами Яблоновский, — неужели петард никогда не видели, а, панове?..

* * *

После всего, когда полковники расходились на ночлег, Собесский подозвал Кмитича. Они зашли в комнату коронного гетмана.

— Попросить прощения у тебя хочу, — виновато бубнил Собесский, не глядя в глаза Кмитичу, — и за Каменец, что подставил вас всех, и за ссору с тобой перед этим, там, после совета…

— Да брось ты, Янка! — улыбнулся Кмитич. — Я уже и забыл!

— А я нет, — вздохнул Собесский, — ведь ты в самом деле мне правду говорил. Цепляюсь я за Польшу, как дитя за материнскую юбку. А знаешь почему?

— Почему же?

— Боюсь. Боюсь быть королем, боюсь реформатором быть. Не справлюсь. Задушат, отравят! Я ведь, Самуль, трус. Только тебе в этом признаться и могу, ибо Михалу такого сказать нет сил. Он меня всегда считал старшим и более сильным и храбрым товарищем, еще с детства. И сейчас так считает. А у самого него храбрости и стойкости больше, чем у меня, в десять раз!

Собесский сел, облокотившись рукой о стол, опустив голову.

— Если бы не Михал, — продолжал он, — я бы под Бялолукским лесом так и остался лежать в траве да ворон кормить. Это он, Михал, моего коня за повод схватил да вытянул из той сечи, что ты верно припоминал, когда польское рыцарство сарматское клеймил. А я в тот момент сдался, опустил руки, был готов и к плену, и к смерти… Эх, Самуль, не того вы с Богуславом человека выбрали на кандидаты в короли. Ой, не того! Не гожусь я. Вот если бы Михала или тебя…

— Постой! — прервал его Кмитич и сел напротив. — Мы же условились! Михал в короли не пойдет никак! Мне это тоже не надо. Да за меня и не проголосует никто. Ты уже одной половинкой задницы на троне сидишь! Вишневецкий, сам же ты говорил, не сегодня-завтра уйдет! Шляхта на твоей стороне!

— Самуль, там же из меня веревки начнут вить все эти царедворцы, — поднял на Кмитича большие испуганные глаза Собесский, — зубами рвать начнут, чуть что. Там ведь нет ни единого доброго человека, Самуль! Ни единого! А я такой! Из меня, в самом деле, можно веревки вить! Там скажут краковяка под их музыку танцевать, так я и начну танцевать краковяка!

— Не хвалюйся! — засмеялся Кмитич. — Мы тебя будем поддерживать, и никто веревки вить из тебя не станет. Лично руки тому обрублю! Ты только нас слушай, не прогибайся перед местной шляхтой.

— Прав ты был, — продолжал Собесский, — у них и крестьяне забитые, и шляхтичи не свободные, пусть и кичатся своими вольностями. Их чванство, гордыня, жадность да лень цепями на них висят. Они своего же поляка боятся на трон ставить, чтобы не передраться друг с другом. Какие уж тут вольности и свобода! Литвины — вот кто по-настоящему свободен! Но я не гожусь. Я уже поляк одной ногой. Может, все-таки Михал…

— Нет, — покачал головой Кмитич, — Михал не пойдет. Говорили уже с ним на эту тему. И не раз. Да и на переправе коней не меняют. Хотя, если честно, то твои страхи я разделяю. Но нас спасает то, что мы команда. Как во время шторма на корабле, мы будем вместе и вместе выводить наш корабль из шторма. А насчет труса… Так ведь нет, Янка, людей абсолютно храбрых! Видел бы ты, как в бурю на галере я перепугался! Под лавку забился, не знал, что делать… Короче, все! Спокойной ночи, я пошел.

Кмитич резко встал, хлопнул Собесского по большому круглому плечу и вышел. А Собесский остался сидеть, недоуменно глядя на захлопнувшуюся дверь… Он в самом деле не знал, что делать. Не хотел, боялся идти в короли, словно коронация намечена уже на следующей неделе… И ведь чувствовал — придется…

ГЛАВА 25

Поход на Хотин

Литвинский пехотинец, видимо, хлебнув теплой крамбамбули, громко запел хорошо поставленным, возможно, даже в церковном хоре, голосом:

Помнiм добра, што рабiлi,

Як нас дзерлі, як нас бiлi.

Дакуль будзем так маўчацi?

Годзе нам сядзець у хацi

Здрада есць ужо ў сенаце,

А мы будзем гнiць у хаце?

И тут песню подхватило сразу несколько десятков дружных голосов:

Возьмем стрэльбы ды янчаркi,

Пачнем гордыя гнуць каркi!..

Колонна солдат с мушкетами на плечах бодро вышагивала по пыльной дороге, ярко светило октябрьское солнце, а между длинных пик ехавших за пехотой гусар поблескивали в лучах бабьего лета серебряные нити паутинок, липко цепляясь за красно-белые прапора. Солнце наполняло желто-оранжевую листву теплыми красками, и настроение солдат было явно летним… Тут же что-то браво запели польские мушкетеры, но их песню почти сразу же заглушил дружный хор гусар-лютичей:

Заграй, заграй, хлопча малы,

I ў скрыпачцы i ў цымбалы,

Гдзе я пойду, мiлы Божэ?

Пайду ў сьвет, у бездарожэ,

У Ваўкалака абярнуся,

3 шчасцем на вас абзярнуся…

Гусары пана Кмитича мерно покачивались в седлах, в отличие от остальных, с волчьими, а не с леопардовыми шкурами на плечах. За это их в войске и называли лютичами. Но Кмитичу это нравилось. Такой наряд для своих гусар он выбрал в память о партизанском отряде Багрова, когда их с Еленой партизаны-люты громили захватчиков царя по всему Витебскому воеводству… Довольный бравым хором сотен голосов, Кмитич повернулся в сторону Яблоновского, сделав знак рукой, как бы говоря: «Ну, как?» Яблоновский кивнул, принимая вызов, и что-то крикнул своим гусарам. И тут хор в несколько тысяч голосов громко запел старый польский гимн «Богородица-Девица»:

Богородица дзьевица

Богем славьена Марийя…

Хор панцирных поляков и русин перекрыл песню литвин. Яблоновский, улыбаясь, кивнул Кмитичу, как бы говоря: «Ну, как, съели?»

— О! Яблоновский тебе уже улыбается! — засмеялся Михал. — Да ты и в самом деле волхв! Такой камень, как пан Яблоновский, растопить сумел! Прав был Хованский! Прав!

Но песню гусар дружно подхватили и литвины:

У твэго сына Господзина

Матко зволена Марийа!..

И уже нельзя было понять, где поют польско-русские гусары, а где литвины — песенная дуэль перетекла в единый дружный хор… Лица что русин, что литвин, что поляков сияли, все улыбались друг другу, приветствуя своих командиров и товарищей по оружию. Жмайтские пехотинцы пели что-то свое, свое пели венгры…

— Вот так и надо идти на войну! — крикнул Кмитич Михалу. — Вот с таким настроением города и берут…

Вторая часть похода выдалась, впрочем, не столь бодрой, как первая. И уж было явно не до песен. Как и следовало ожидать, другая половина октября в Подолье отметилась обильными дождями, то мелкими, то ливнями. Холмистая заросшая лесами местность затрудняла движение. Пошли первые стычки с казаками Дорошенко, но турецкие союзники быстро убедились, что нападать на армию Речи Посполитой себе дороже — что могла поделать легкая конница против регулярной крупной армии? Со стороны подольцев к Собесскому то и дело прибывали все новые добровольные хоругви, присоединялись партизаны, орудующие по местным дорогам против турецких отрядов и обозов… Тем не менее это новое подкрепление лишь усложняло продвижение армии по извилистым дорогам Подольской Руси.

— Вы были правы, — подъехал к Кмитичу Яблоновский, — нельзя сюда было тащить всю нашу армию! Правильно, что настояли на расчленении ее на две половины. Обычно со мной боятся спорить, — и гетман улыбнулся оршанскому князю куда дружелюбней, чем ранее.

— Пан Яблоновский, — спрашивал Кмитич, — а у вас нет в подразделениях нигде австрийцев? Ну, там, добровольцев либо нанятых специалистов по артиллерии?

— Нет, а что?

— Да так, ничего. Просто спросил, — Кмитич в знак благодарности кивнул Яблоновскому и отъехал вперед вдоль колонны. Он вспомнил Боноллиуса. «Где же сейчас этот чертяка? Может, опять куда уехал, плюнув на все?..»

— Эй, Самуль! — Михал издалека помахал Кмитичу. Похоже, Несвижский князь допил свою флягу с вином, и теперь настроение его улучшилось:

— Который день в пути, а ты все еще без дамы! Ха-ха-ха!

Кмитич кивнул Михалу, как бы говоря «очень смешно», но на душе у оршанца было не так весело, как у друга. Он в самом деле вспоминал своих женщин: вспоминал Мальгожату, думал о Елене, об Алесе, и даже вспомнил несчастную Маришку… Как они там все? Оклемалась ли от ран и где сейчас отважная полька Мальгожата? Как сложилась судьба непутевой Маришки? Чем обернулась для Елены организация побега Кмитича? Что сейчас делает и волнуется ли Алеся? И конечно же, Кмитич вспоминал свою первую любовь Иоанну, старшую сестру Михала. В неполные тридцать три года Иоанна умерла… Вместе с ней, как полагал Кмитич, умерла и его собственная юность, ушел в небытие тот космос, в котором жил он и его любимые люди, жила вся страна, такая спокойная, раскидистая, как крона дуба, благоухающая, как розовый куст…

«Собесский… А ведь он тоже имел виды на Иоанну! — думал Кмитич, покачиваясь в седле под струями дождя. — Ведь его сестра Катажина очень хотела их свести…» Так думал Кмитич, вспоминая всех, кто ушел со сцены этого бурного времени, вспоминал Януша Радзивилла, который так надеялся на него, на Кмитича, вспоминал Богуслава, который так желал полной независимости литвинского Княжества от Польши… И вспоминал Яна Казимира, совсем недавно умершего во французском аббатстве, бывшего короля Речи Посполитой…

Как бы там ни было, а войско Речи Посполитой, не встречая по дороге особого сопротивления со стороны турок, к началу ноября достигло-таки холмистых берегов Днестра и окраин Хотина. И тут все поняли: слухи о большом войске, вероятно, и не слухи — перед городом был разбит большой табор на месте старого польского лагеря времен Хотинской битвы 1621 года. Лагерь был окружен достроенным турками валом, укрепленным шанцами. Судя по цветастым шатрам, внутри табора сидело до двадцати, не меньше, а то и больше, тысяч человек турецкого войска… Тут же зазвучали осторожные советы дождаться второй части войска, ведомой Потоцким…

Несколько дней прошло в молчаливом противостоянии двух армий. Солдаты Собесского копали в мерзлой земле шанцы, а сам коронный гетман засылал послов в лагерь турок с требованием сдачи. Старый упрямец Гусейн-паша лишь смеялся на все требования парламентеров.

— А вы попробуйте взять нас! Скорее Днестр потечет в другую сторону! — отвечал чванливый турок.

— Мы захватим вас одной-единственной атакой, — говорил Мыслишевский, парламентер со стажем, — послезавтра же начнем штурм поутру, и к вечеру лагерь будет наш…

Впрочем, Мыслишевский нарочно так говорил. Именно так — убедить турок, что посполитое войско собирается взять город одним-единственным генеральным штурмом, — решили Собесский и его штаб.

ГЛАВА 26

Битва

Кмитич вскочил в холодном поту, огляделся. Рядом на шкурах мирно спал Михал. Более в крытой повозке никого не было. Все было тихо. Кмитич отдышался и утер ладонью взмокший лоб. Михал зашевелился.

— Чего не спишь? — спросил сонным голосом.

— Сегодня случайно не пятница? — Кмитич обернулся на друга.

— Ну, если уже за полночь, то пятница. Спи. Завтра трудный день.

Кмитич снова лег, обдумывая странный сон. Ему приснилась Елена. Он смотрел на нее со дна ямы смертников, в которой сидел в заточении в Стамбуле. Она же заглядывала вниз, сидя на корточках у края, как тогда, когда сбрасывала вниз веревку и нож. Только сейчас, во сне, Елена держала веревку перед собой. На веревке было три узла.

— Ветер — твой союзник! Вызывай ветер! Ветер! — кричала Елена через чадру, закрывавшую ее лицо до самых глаз…

«Ветер — твой союзник… Ветер?» — Кмитич думал и не мог понять, что бы это значило. Но уже через несколько минут он, смертельно уставший за день, вновь провалился в глубокий сон…

* * *

Перебежчики подтвердили, что у Гусейна-паши в лагере размещено до ста двадцати орудий, тогда как у Собесского их было всего пятьдесят. Общее число ратников у турок тоже оказалось внушительным — около тридцати тысяч, вместе с гарнизоном крепости и табором. Это сильно озадачило и Кмитича, и Собесского, и всех остальных. Теперь уже пришла очередь и Кмитича краснеть: прав все же оказался Яблоновский — теперь турок было и в самом деле больше: пехота Гусейна числом втрое превосходила гетманскую. Одних только янычар — отборных отчаянных воинов — стояло на валах и сидело за стенами Хотина более семнадцати тысяч. Но гетман не переставая повторял то, что сказал еще на совете Кмитич:

— Один наш солдат трех турок стоит, а нас с ними поровну…

— Подождем вторую половину войска Потоцкого, — советовали некоторые, но Собесский решил:

— Не, ждать не будем…

Армия спешно готовилась к осаде табора…

Начало Хотинской битвы

Кмитич, проезжая мимо бивака хохочущих казаков, остановился, прислушиваясь, о чем же там разговаривают эти непринужденные южане. А казаки слушали деда Богдана. Этому худенькому седому старичку было уже за семьдесят, но он также пришел освобождать Хотин и сжимал своими морщинистыми руками длинный мушкет. Несмотря на возраст дед Богдан был шустрым и веселым казачком, которого, похоже, абсолютно все любили за его оптимизм и уважали за его седины и нешуточный боевой опыт. Ну а историй дед Богдан знавал, словно целая библиотека. Сейчас дед вспоминал, как ровно пятьдесят лет назад турки уже были наголову разбиты в Хотине. Кмитич заинтересовался и даже слез с коня, тихо пристроившись около казаков, слушая рассказ деда Богдана.

— Поляки, как и сейчас, на турок нашими силами двинули. Если бы не мы, казаки, то не разбили бы султана! — вещал дед Богдан, с важным видом пыхтя дымящейся люлькой, — мне в ту пору двадцать годков всего было, а помню все как сейчас! Во сеча была, хлопцы! Турок было видимо-невидимо! Но наш атаман Сагайдачный, царствие ему небесное, тоже не прост был. Мы бились малым числом, да с умением. Тремя шеренгами, сидя, лежа и стоя стреляли в турка. А он на нас на боевых слонах! — и дед, отложив люльку, растянул руки в стороны, словно хвастаясь вчерашним уловом в Днестре.

— Слоны? — переспросил кто-то из казаков. — А их же не забить из мушкета? Они же того, толсты как броня. А, дед Богдан, верно ли?

— Верно, — кивал седым оселедцем старый казак, — их в глаз только можно ранить! Но поди попади ты ему в глаз! Тут из пушек надо их валить! Но каким бы толстокожим и непрошибаемым ни был слон, а все же скотина скотиной, должен вам сказать. Не убить, так напугать можно, как любую корову аль быка. И вот мы схватили кто факел, кто палки, кто из пистолета вверх стрелять принялся, и давай орать на этих слонов. Они, бедняги, перепугались, развернулись, да и к своим тикать обратно стали. Ха-ха-ха!

Казаки вновь рассмеялись.

— Но не одними слонами сильны были турки, — продолжал дед, как только все посмеялись вдоволь, — я даже день запомнил, хлопцы: 25-го октября! Мы в тот кровавый день одиннадцать атак янычар выдержали на свои позиции. Басурмане потеряли пять тыщ за день! — и дед растопырил свою бурую потертую пятерню…

— Особенно страшная сеча была у палатки султана, — повествовал далее старый казак Богдан, — здесь так рубились мы с турком, хлопцы мои, поднялась такая страшная сеча, которой трудно и поверить, а турки не выдержали и, прикрыв своего султана, поспешно отступили, оставив на поле боя горы трупов…

— А ты как выживал все время, а, дед? — спросил кто-то. — Вот ты говоришь, что чуть ли не всегда впереди был, да вот только всех своих схоронил товарищей, а сам целый! Не привираешь ли?

Но Богдан совсем не обиделся на ехидный вопрос. Он словно ждал его.

— Вот что меня спасало, — заулыбавшись щербатым ртом, дед показал корявым пальцем на круглую серьгу в ухе, — сие кольцо, как вы ведаете, означало и сейчас означает, что ты единственный у бати с мати сын! Меня по этому кольцу казачки всегда узнавали и берегли, пока молод был. Я хвастать не буду, но наперед всегда лез, как ошалелый. Всегда до жаркой свалки охоч был. Я меня — цап за зад, да назад!

Казаки вновь рассмеялись…

Кмитич, усмехаясь своим мыслям, отошел от шумной толпы казаков, вновь забрался в седло коня. «Слоны, — думал он, — большие и толстокожие, что и пулей не пробить… А вот напугали же их казаки пятьдесят лет назад простым огнем! Так, может, и нам турок сейчас напугать? Огнем…»

— Что задумал? — насупился Собесский, когда Кмитич подошел к нему со странной счастливой улыбкой.

— Задумал перед боем напугать турка! — ответил Кмитич.

— Чем напугать? Моим… — и Собесский с ухмылкой похлопал себя ниже пояса.

Кмитич расхохотался:

— Тоже дело, пан гетман! — хлопнул себя по коленям Кмитич. — Но у меня идея получше! Петарды!

— Петарды?

— Так, Ян, но с картечью и зажигательной смесью. Мой сюрприз султану!

— Добра, — кивнул Собесский, — давай, попробуй. Хуже не будет все равно…

И вот поутру 9 ноября с громким шипением в сторону табора Гусейна-паши полетели дымные стрелы петард. Громкие хлопки оглушали турок, пугали их коней, а картечь, разлетающаяся во все стороны, жалила, била, ранила, огненная жидкость поджигала шатры и палатки… В лагере турок поднялся переполох, собирающийся перерасти в полную панику и бегство, если бы не своевременный приказ Гусейна-паши атаковать. Турецкие полки под грохот барабанов и гул дудок, кое-как построившись, вышли из-за валов, под красными и зелеными знаменами. Но Собесскому только этого и надо было.

— Атакуй! — скомандовал он. Легкая молдавская и казацкая конницы, поддержанные венгерскими драгунами и польскими гусарами, устремились вперед, так, что задрожала земля под копытами сотен коней. Турки дали залп, второй, скрывшись на время в облаках порохового дыма. Падали кони, через их головы летели седоки… Но это не остановило конницу. Турецкие копейщики вышли вперед, выставляя длинные пики. Конница налетела на них… Турки, теряя людей под копытами, под выстрелами и саблями, стали спешно пятиться, сумбурно отстреливаясь. На помощь терпящим поражение пехотинцам поспешила янычарская конница… Вновь гремели выстрелы, звенела сталь, люди падали с обеих сторон… Позади Яблоновского нервно топталось на месте пятнадцать крылатых гусарских хоругвей в блестящих панцирях и шлемах. Лес копий высился над ними, развевались по ветру прапора, нетерпеливо фыркали кони… Но приказа атаковать русскому воеводе не последовало.

— Труби отход! — громко крикнул Собесский сигнальщику, сидя на коне за пехотным полком на ясской дороге…

Отошли… Яблоновский матерился. Он понять не мог, зачем нужно было отходить, когда была прекрасная возможность на плечах турок ворваться в их укрепленный лагерь!

— Побоялся! Ах, побоялся гетман, холера! — ругался Яблоновский.

Собесский и в самом деле осторожничал. Он не знал, сколько сил у турок в самом городе…

Так и прошел день: обстрел петардами окруженного табора, где ракеты Кмитича еще пару раз вызывали пожар, стрельба из пушек, две пробных атаки казаков, легкой кавалерии молдаван и венгров…

Когда уже стемнело, а темнеет в ноябре рано, к Собесскому подскакал Яблоновский.

— Валы у турок очень широкие, — говорил, тяжело переводя дыхание, русский воевода, — наступать сразу со всех сторон очень будет сложно.

Собесский кивнул, мол, понял, и ответил спокойным голосом:

— Валы широкие, верно, но завтра они будут наши, а послезавтра — и сам город…

— Ваши слова да Богу в уши, — усмехнулся в долгие усы Яблоновский, полагая, что коронный гетман просто бравирует, после дневной нерешительности.

— А Бог и слышит мои слова, — улыбнулся в ответ Собесский…

ГЛАВА 27

Хотинские львы

Наступила ночь. Стрельба и короткие стычки прекратились. Но не прекращалась работа по захвату турецкого лагеря. Гетман приказал всем отрядам под покровом ночи подбираться к валам и рыть там шанцы. Войска двинулись вперед. По ним из-за валов били турецкие пушки, но ядра тяжелой артиллерии все равно не остановили штурмующих. Перед восходом солнца посполитое войско продвинулось еще немного вперед. Пехотинцы стали рыть шанцы, чему мешали больше не турки, а сама подольская погода — продолжало холодать, и почва затвердела. Все эти работы продолжались под непрекращающимся огнем турецких мушкетов и пушек. То и дело от шанцев к русскому лагерю относили на руках и на носилках раненых и убитых… И ни выстрела со стороны посполитого войска.

— Что-то эти неверные собаки замышляют! — говорил Гусейн-паша своим ближайшим помощникам Яниш-паше и Кайе, но туркам оставалось лишь ждать и отстреливаться…

На рассвете, едва забрезжил лиловым светом горизонт, грянули пушки Контского. В сторону турок полетели ядра из всех пятидесяти орудий. Вновь поджигал фитили своих ракет Кмитич. Ядра и петарды разрывались по всему табору, неся смерть и разрушения, затопив неприятельский лагерь пороховым дымом. И этот ужасный обстрел продолжался до полудня…

— Пора, — посмотрел на часы Собесский и махнул рукой. Загремели литавры, зазвучали медью трубы. С громким боевым кличем в атаку на вал пошли пехота и кавалерия. В первых рядах бежали наемные солдаты датчанина Денмарка. Этот не по-северному темпераментный и чисто по-южному холеричный полковник первым достиг рва. По нему ударили залпом тюфяков турецкие спаги, но рослые солдаты Денмарка отвечали своими залпами, строились, смыкая ряды в тех местах, где падали убитые, и вновь шли вперед. Турки усилили огонь, стоять под их пулями не было никакой возможности. Вот упал и сам Денмарк, его потащили в сторону два солдата, остальные, пригибаясь, также стали отходить. Но тут со шпагой и почему-то со шляпой в руке появился Кристоф де Боан. Этот бельгиец не в пример Денмарку являл собой пример хладнокровия и нордизма. Он словно на параде прошел, отвешивая непонятно кому поклоны, и достиг вала, подбадривая и увлекая за собой стушевавшихся было солдат раненого Денмарка. Солдаты-фашинисты активно забрасывали ров соломенными фашинами. Вот ров уже сровнялся с землей. По хрустящим под сапогами фашинам пехотинцы ринулись на вал. К ним присоединились драгуны. Турецкие тюфенкчи, не столь отважные, как янычары, защищавшие ворота в табор, отчаянно отстреливались, падая один за другим под пулями атакующих, и уже начали отступать, одни медленно пятясь, другие быстро убегая. Лановая польская пехота Кобылецкого, Дебровского и Петрковчика поддержала атаку наемников и драгун с трех сторон. Дым, крики, выстрелы и люди — все смешалось в единую кучу. Гусейн-паша, понимая, что сейчас враг ворвется в его лагерь, бросил для обороны ворот и ясской дороги всю свою личную гвардию — отборных янычар. Бой закипел с новой ожесточенной силой. Турок здесь скопилось, кажется, вдвое больше, чем атакующих. Бой перешел в ту стадию, когда его можно было уже называть дракой, ибо люди бились чем попало: оружием, руками, ногами…

— Когда же? — сдерживал своего коня, недовольно поворачивался в сторону Собесского Кмитич. Тень на лицо оршанского полковника отбрасывал широкий наносник шлема. За его спиной также нетерпеливо сдерживали своих коней его гусары-лютичи.

— Погоди! Еще чуть-чуть! — отвечал Собесский с побелевшим лицом.

— Черт бы тебя побрал! — ругался Кмитич. — Мы еще вчера могли захватить вал, если бы не твой странный приказ отходить! Чего ждать сейчас? Нужно чуть-чуть дожать их!

Руки Собесского дрожали. Он понимал, что наступает переломный момент, что в самом деле можно ворваться в табор и тогда… И тогда либо пан, либо пропал… У турок людей не меньше, а он, Собесский, как самый здесь старший не имел права рисковать. Хотел, но не имел такого права…

— Ну, мало нас! Не можем мы всех бросать в бой! — почти с мольбой повернул к Кмитичу побелевшее лицо коронный гетман. — Еще сам город впереди! Надо закрепиться на валах и все на сегодня!..

А в это время к коронному гетману подбегали вестовые, докладывая один за другим:

— Пан Мотовило на валах!

— Пан де Боан на валах!

— Пан Вельский на валах!

— Закрепиться! Дальше не идти! — приказывал гетман…

Темнота наступила быстро. Вроде только-только был день, и вот… Ночью решили приостановить атаку на табор, но туркам этого знать было не обязательно. В течение всей ночи по лагерю и стенам Хотина лупили пушки и били петарды, пока пехота и конница Речи Посполитой отдыхала перед утренним штурмом. Турки же не спали, бегали вдоль стен крепости, готовились к обороне, отчаянно отстреливались, тушили то и дело вспыхивающие пожары…

«Ветер… Вызывай ветер… Он твой союзник…» Кмитич все еще вспоминал слова Елены из своего последнего сна. И вдруг его осенило! «Веревка с тремя узлами! Ведь точно так же Елена вызвала ветер и приостановила в пути карателей Чернова! Ведьма… Верно говорил мне Сичко, ведьма и есть. И вот теперь эта ведьма предлагает мне вызвать ветер. Зачем? Да затем, что турки, люди южные, околеют за ночь!» Кмитич сел у лафета пушки, схватившись за голову обеими руками. Боже! Но как? Ведь он не ведьмар!

«Верно, не ведьмар, — лихорадочно думал Кмитич, — но ведь что-то мне от деда Филона передалось! Ведь приостановил я время, когда мне в упор послали пулю люди Лисовского! Ведь получилось! А прабабушка Фекла? Ведь она умела вызывать ветер и видения на воде. Может, и у меня получится? Надо попробовать. Хуже не будет. Нужна веревка и три узла на ней. Дальше буду думать…»

Кмитич удалился в свою палатку, выгнал оттуда двух солдат, накинул на голову волчью шкуру, что носили все его гусары, завязал три узла на веревке и стал расширенными глазами смотреть на них. Что дальше? «Дальше надо просто расслабиться и делать то, что подсказывает сердце, но не ум», — так решил Кмитич. Он закрыл глаза. Какой-то вихрь из непонятных образов, мыслей, вспышек. «Нет, так ничего не получится. Надо просто успокоиться…»

Кмитич сидел и старался ровно дышать. «Мальчишество, детство», — шептал внутренний голос, но Кмитич старался отогнать эти мысли другими: «Ну и пусть! Никто все равно не узнает и не увидит…» Прошло, возможно, минут десять. Может, больше. Кмитич провалился во времени и не мог понять, сколько же просидел с веревкой в руках и с закрытыми глазами… Может, пять минут, а может, и час… И тут… Он мысленно увидел свой старый добрый оршанский дуб Див, растущий на берегу Рши. А вот и лицо знакомого волхва Водилы, что напророчил ему войну с московитами… И сейчас это все — волхв и дуб — слилось воедино. Водила со своей седой длинной бородой, словно дуб, и дуб Див с раскидистыми ветвями, словно Водила. Ветви дуба стали руками Водилы, или же руки Водилы стали ветвями древнего дуба… Ветви раскачиваются, словно Водила-Див машет поднятыми руками… «Ветер. Мне нужен сильный ветер. Со снегом. Снег должен пойти. Ветер должен пригнать снег с берегов Рши, там он уже наверняка идет…» Так подумал Кмитич и развязал первый узел. Кажется, ничего. Абсолютно ничего не изменилось… Он вновь думал о ветре, призывал его мысленно, просил, представлял руки-ветви Дива-Водилы, разгоняющие воздушные потоки… Он развязал второй узел. Или вправду чуть сильнее снаружи задул ветер, или же ему просто чудилось… Кмитич вновь сконцентрировался на ветре, что с севера гнал снег и дождь, и развязал третий узел. «Я схожу с ума, — подумал оршанский князь, — если каждый раз так реагировать на сны, то что же будет потом? Хотя… Вот полоцкий князь Всеслав тоже, говорят, обращался в волка, ворожил, за что и получил имя Чародей. А мать Витовта? Она же тоже волховала… Нет, все это суеверия старины седой. Чушь я затеял…» Кмитич бросил в угол палатки веревку, снял с головы волчью шкуру, поднялся и вышел наружу. По лицу словно с силой кто-то веником шлепнул. Дул сильный холодный ветер вперемешку с мелкой снежной крупой. На лицо попало сразу несколько мокрых капель… Ветер с дождем и мокрый снег…

«Значит, верно про меня говорят: дьявол, — думал оршанский князь почти с ужасом, но тем не менее торжествуя, — ну и пусть! Это все дед Филон. Старый волколак! Это от него мне перешло! Так неужели ворожить так просто?! А может, простое совпадение?»

Холодный жалящий лица и руки ветер со снегом дул всю ночь и, похоже, даже к рассвету не думал униматься, лишь чуть-чуть стихая на короткое время. Притаившиеся у валов турки мерзли, их пальцы коченели, лица синели от холода. Они молились Аллаху, но в этих краях правил не Аллах. Даже привыкшие к снежным зимам русины, литвины и мазуры мерзли, кутаясь в тулупы и шубы, задирая воротники, натягивая на уши шляпы и папахи. Чего уж говорить об их выросших под пальмами врагах!

— Ох, как кстати! — радовался Собесский. — Погода на нашей стороне, панове! Теперь пусть заговорит наша кавалерия! Всем ждать сигнала к атаке. Нужно сегодня начать и сегодня же закончить с этими басурманами! Какой сегодня день?

— Уже одиннадцатое ноября, — отвечал Яблоновский.

— Это день нашей победы! — улыбнулся ему Собесский.

Пушки открыли по лагерю огонь. Турки отвечали встречным. Порой их залпы перекрывали грохот пушек Контского, но польская артиллерия била точнее и эффективней. От разрывных каленых ядер земля турецких валов вздыбивалась столбом, в стороны летели куски от шанцев… Треск барабанов и гул труб возвестили об атаке. Пехота и спешенные драгуны ровными рядами пошли вперед. Черными яблоками замелькали в воздухе гранаты, летящие в сторону табора. Грохот взрывов, непрекращающиеся залпы мушкетов с обеих сторон, крики людей и ржанье коней, бой барабанов, визг дудок и метель — все это слилось в единую ужасную какофонию ожесточенного боя.

Собесский сквозь вой ветра и грохот битвы стал кричать Яблоновскому, чтобы тот раньше времени не выводил свою гусарию. Русский воевода его эмоциональные взмахи руками понял как сигнал к атаке и крикнул своим гусарам:

— Атакуй!

Панцирные русины и поляки одним синхронным движением опустили длинные копья к конским головам, украшенным богатыми сбруями. Тяжелая конница дернулась, пошла вперед. Вначале рысью, затем перешли на галоп, гремя сталью, шумя воющими на ветру крыльями…

— Атакуй! Руби! — крикнул Кмитич, и его лютичи также сорвались с места.

— Куда, черти! Куда! — кричал Собесский, собиравшийся отдать приказ об атаке намного позже, но гетман уже не контролировал ровным счетом ничего. Бой катился как пущенная с крутого откоса телега.

Собесский пытался что-то рассмотреть в подзорную трубу, но видел лишь снежную метель, дым и блестящие шлемы гусар, их колыхающиеся у седельной луки крылья…

— Холера ясна! — выругался Собесский, сам вскакивая в седло и пришпоривая коня.

— Постойте, пан гетман! Куда же вы! — перепугались адъютанты Собесского, но уже поздно. Сам коронный гетман гнал коня в сторону грохочущего и дымящегося табора.

Навстречу гусарам Яблоновского дыхнул белый туман порохового дыма. Панцирные товарищи стали падать с коней, падали и сами кони… На них тут же налетели конные янычары с оскаленными лицами, готовые умереть, но не пропустить врага, закованные в железо не менее гусар, с круглыми щитами в руках, с щитками на мордах коней.

— Вот черти! — вскричал Кмитич и взмахнул саблей своей сотне гусар-лютичей.

— Наперад, хлопцы!

Гусар лютич

Литвины бросились в ворота, поддержать русин и поляков. Их серые волчьи шкуры за спинами развевались, словно волки летели по ветру… Лютичи также столкнулись с яростным строем конных турок, орущих «Алла! Алла!». Кмитич бесстрашно бросился в самую гущу врагов, рубя и коля своей карабелой так умело и быстро, что казалось, князь оршанский выписывает облако в воздухе вокруг себя, войти в которое невозможно, чтобы не лишиться руки или самой головы. Чтобы видеть весь бой перед собой, он то и дело пропускал вперед себя своих панцирных товарищей, всматривался, где дела идут наиболее туго, и бросался именно туда, очертя голову, в буквальном смысле, сверкающей в лучах восходящего солнца саблей. Всего минута, и контратака турецкой тяжелой конницы была полностью смята. Однако вперед вновь выбежали янычары, вновь выбрасывали перед собой длинные стволы мушкетов, гремели их выстрелы…

— Руби!

Мушкеты турок не остановили атаки, а лишь выкосили первый ряд гусар. Панцирная конница, как во всяком бою всадников против пехотинцев, упустила разбегающихся пеших янычар. Группа человек в двадцать шустрых турок вновь собралась, выставив дула своих пищалей-тюфяков. Янычары вновь дали залп. Несколько гусар тяжело вывалились из седел, один сраженный конь упал вместе с седоком, откатившимся прямо под ноги турок. Его тут же проткнула пара сабель… Кмитич, пришпорив коня пятками, поскакал к стреляющим туркам, пригнулся от просвистевшей прямо над шлемом пули, подскочил, рубанул янычара в белом колпаке промеж глаз… Корпусом разгоряченного коня Кмитич напрыгнул на остальных, рубя направо и налево так быстро, что Яблоновский не то из зависти, не то от восхищения качал головой, лишь повторяя:

— Барзо, ой, барзо!

Кмитич чертил саблей замысловатые силуэты в воздухе, причем так мастерски, что один такой крученый взмах срубал наповал турка. Янычары бросились от него врассыпную. Кто-то выстрелил в Кмитича из тюфяка. Пуля, выбив искры из кирасы полковника, ушла рикошетом в сторону. Кмитич словно и не заметил этого, рубил, колол, бил копытами коня… Еще одна пуля глухо стукнула его по кирасе. Дзинь! — пуля прошла по щитку локтя. Цок! Что-то сильно ударило в шлем. В глазах потемнело, расплылось… Ворота в табор и все вокруг них теперь было полностью завалено грудой тел, но проход в сам лагерь освободился.

— Руби! — взревел обрадованный хор голосов панцирных товарищей, устремившихся вглубь лагеря блестящим потоком кирас и шлемов. За ними бежали жмайтские пехотинцы и драгуны с мушкетонами навскидку, толкаясь в узких проходах, казаки с молодецким свистом, неся над головами православные хоругви желто-голубых цветов…

Собесский с ужасом оглядывался по сторонам. Он видел, как ожесточенно сопротивляются турки, не желая ни попадать в плен, ни отступать, как храбро рубят саблями янычары, не щадя собственной жизни… Он видел, как падают то тут, то там его сраженные драгуны, пехотинцы, жмайтские и польские мушкетеры, литвинские гусары и солдаты, как падают солдаты из наемных полков, как выкашивают пулями из тюфяков панцирных кавалеристов, как вываливается из седла чуть ли не пополам от плеча разрубленный молдаванин, как катится отрубленная голова казака, окрашивая мерзлую покрытую мелким снегом землю кровью… С побелевшим лицом Собесский кричал сигнальщикам, чтобы трубили отход. Но его широко открытый рот издавал лишь какие-то хрипы, а барабаны и трубы давали сигнал общей атаки. Все шло само собой и без ведома главнокомандующего. Куда-то летели железные всадники, бликами проносясь мимо глаз коронного гетмана, бил в щеки мелкий снег, ветер трепал его медового цвета волосы на непокрытой голове…

— Матка Боска! — прокричал наконец-то открытый рот гетмана, и Собесский без чувств упал на шею коня…

ГЛАВА 28

Лавры и венки

Кажется, ворожба Кмитича подействовала не только на погоду, но и на людей, на ток самого времени и событий всего дня. Битва превратилась в хаос, когда не ясно, кто куда бежит и зачем. Хотя общий поток этого хаоса стал постепенно вырисовываться: посполитое войско бежало в лагерь, кроша все на своем пути, турецкое бежало прочь… Лес посполитых знамен вплыл в турецкий табор — теперь над шатрами развевались желто-синие с белым орлом хоругви русин, красные с белым орлом — поляков, бело-красно-белые с Погоней стяги литвин, красные с черным медведем вымпела жмайтов… Янычары, спаги, ямаки, тюфенкчи, смятые и разгромленные, обратились в бегство к противоположной стороне лагеря, туда, где над пропастью высился крутой заросший холм. Обезумевшие от холода и боя турки бросались прямо в эту пропасть, не то ослепленные страхом, не то не желавшие сдаваться в плен неверным. Преградить путь этим несчастным пытался стражник коронный пан Бидзинский.

— Стойте! Глупцы, стойте! — кричал Бидзинский туркам, отважно бросаясь обезумевшей толпе навстречу… Но храбрый поляк со своими людьми был смят и низвергнут этой потерявшей рассудок толпой в пропасть, со дна которой доносились жуткие стоны аж до самого вечера…

Станислав Яблоновский

Другие же турки, бежав через Днестр, обрушили под своей тяжестью поврежденный ядрами мост, и, оказавшись в морозной воде реки, многие утонули… И еще восемь тысяч изрубленных саблями и поколотых пиками янычар осталось лежать вокруг шатров Гусейна-паши. Остались лежать и предводитель янычар Яниш-паша, и верный соратник Гусейна Кайя, проткнутый гусарскими карабелами… Из более чем тридцатитысячной армии турок спаслось лишь пару тысяч и сам Гусейн, но спасся лишь для того, чтобы разгневанный позорным поражением султан накинул ему на шею шелковую удавку… И до пяти тысяч полегло посполитых солдат. Пробили пулями грудь Мотовиле, зарубили Мушальского…

* * *

— Что со мной? — Собесский привстал и отбросил со лба мокрый рушник. Он лежал на подстилке из богатых шелков. То был шатер Гусейна-паши, сверкающий золотом и виссоном. У входа стояли два жмайтских пехотинца с мушкетами на плечах.

— Простой обморок, пан гетман, — отозвался врач, сидящий рядом, — вам лучше, пан гетман?

— Какое сегодня число?

— Тринадцатое, девять утра.

— Ого!.. А где все? Где турки? — взволнованно огляделся Собесский.

— Все в порядке. Турки бежали. Мы их одолели! — улыбался врач.

Солдаты у входа расступились, пропуская сияющего Михала Радзивилла в неизменной черной шляпе с высокой тульей на длинноволосой голове.

— Ну, проснулась, наша светлость! — раскинул Радзивилл приветственно руки. — Ну ты и соня! Сутки проспал! Как голова, не болит?

Собесский тяжело поднялся, отряхнулся и оправил быстрыми и смущенными движениями одежду. Врач заботливо набросил гетману на плечи подбитый мехом плащ.

— Чем-то по голове заехало, — почесал макушку Собесский.

— Ничем тебе не заехало, — вновь улыбнулся Михал, — ты в порядке. Обычный обморок, а не ранение. Переволновался малость. Но было от чего! В таборе просто пекло творилось! Скажи дзякуй Кмитичу и Яблоновскому. Это они со своими гусарами турок добили. И только что сдался Хотинский замок. Там куча запасов продовольствия и оружия. Пить — не перепить! Богатый трофей!

— Это добрая весть, Михась, — отвечал гетман как-то рассеянно, не улыбаясь, — а где Кмитич? Где Яблоновский?

— Отмываются, львы. Из Кмитича две пули достали! Ну что, поедем в замок? Нужно привести в порядок Кафедральный костел, освятить после этих антихристов да отслужить. Победа все же быстрая и не такая кровопролитная, как могла бы. Слава Иисусу, Хотин — наш!

Круглые большие щеки Собесского наконец-то порозовели.

— Ух, — утер он лоб, — даже не верится.

И в самом деле, стремительно досталась победа армии Речи Посполитой, но короткий бой не был таким уж не кровопролитным, а напротив, ужасал количеством пролитой крови, пусть и не посполитой армии: более тридцати пяти тысяч человек погибло за один неполный день…

— Но ты же сам говорил, что сегодня город будет наш! — удивленно приподнял брови Михал.

— Говорить-то говорил, — вновь рассеянно буркнул Собесский, — да только сам не верил…

Он замолчал, махнув лишь рукой.

— Скажи спасибо Господу! — воздел вверх руки все еще улыбающийся Михал, явно уже с утра отпраздновавший победу. — Если бы не холод и снег, если бы не бессонная ночь, то турки нам бы дали прикурить, можно в этом даже не сомневаться! Пленные рассказывают, что у многих пальцы так замерзли, что ни стрелу не могли в тетиву вставить, ни пулю в мушкет закатить. Во как!

— Так, Михал, так! Собирай всех, кто есть! Пойдем в костел! Тут без божьей помощи уж точно не обошлось…

— Вестовой, — в шатер заглянул личный адъютант Собесского, — из Львова. Со срочной депешей, пан коронный гетман!

— Давай его сюда! — махнул Собесский рукой, сидя на барабане и натягивая сапог на правую ногу.

Вестовой вбежал, коротко поклонился, что-то пробурчал, доставая сверток с печатью.

— Что за новость? — не оборачиваясь к вестовому, Собесский продолжал натягивать второй сапог.

— Тут… тут такое дело, пан коронный гетман, — лепетал бледный молодой еще юноша, — король умер.

— Что? — только сейчас Собесский повернул к вестовому свое лицо с выпученными голубыми глазами. — Какой король?

— Наш, — опустил голову вестовой, — пан король Вишневецкий умер…

— Как умер? — улыбка исчезла с лица Михала, а шляпа слетела с его головы, нечаянно сбитая рукой…

* * *

В октябре месяце Михал Вишневецкий в полной депрессии удалился в свой родной Львов. Сюда быстрее придут новости от Собесского, чем в Варшаву. Здесь он поселился в королевских палатах на площади Рынок на углу с улицей Русской.

В самом начале ноября, сразу же после причастия в Кафедральном соборе, выходя из храма, Вишневецкий схватился за живот, едва не упав на ступеньки — его язва вновь обострилась. К вечеру у него поднялась температура, начались конвульсии. Агония длилась почти неделю… 10-го ноября 1673 года, за день до Хотинской виктории Яна Собесского, король скончался. Ему шел всего тридцать четвертый год — возраст Христа. Официальная версия врачей состояла в том, что король, не знавший меры в еде и выпивке, съел слишком много несвежих огурцов… Однако более правдоподобной выглядела та версия, которую изложили в своих донесениях австрийские дипломаты: польского короля и литвинского Великого князя отравили во время причастия, ибо Вишневецкий стал явно не угоден слишком многим людям в Польше… Но кого же хотели поляки и литвины вместо него? Коронного гетмана Яна Собесского! А также польного гетмана Михала Казимира Радзивилла, чью кандидатуру особенно сильно поддерживали в Литве.

* * *

Весть о победе Собесского и о смерти Вишневецкого быстро распространилась по всей Речи Посполитой, и в первую очередь, естественно, в Галиции. И не ясно было, какая новость поражала более всего галичан и подольцев… Да, до полной победы над османской Портой в Подолье было еще далеко, но султан получил удар, от которого оправиться будет сложно. Тот, кого хулили за падение Каменца, сейчас вмиг стал героем.

— Спаситель! Наш лев! Хотинский лев! — кричали люди во Львове, выбегая из всех домов при виде Собесского в сопровождении крылатых гусар. Львовяне хорошо помнили, сколько страху они натерпелись после сдачи туркам Каменца. И лишь большой денежный откуп предотвратил захват города великим визирем… Собесский улыбался, стоя на пороге в Кафедральный костел, куда направлялся, чтобы воздать хвалу Господу и Деве Марии.

Львов

— Не лев, панове, а львы! — отвечал Собесский львовянам. — Львы все мои рыцари! Вот как надо говорить! Хотинские львы! — и он обнимал своими широкими ладонями стоящих рядом Михала, Кмитича и Яблоновского.

Приезд посполитого войска заставил позабыть о мрачном настроении после похорон короля. Львовяне радовались как дети.

— Вот наш новый Великий князь! Собесский! Собесского на престол! — кричали повсюду, и даже местные ксендзы и попы в своих проповедях взывали к Иисусу помочь усадить Галицкого князя на польский трон.

Освободившийся престол, тем не менее, вовсе не обрадовал ни Михала, ни Кмитича. И лишь Собесский, так сильно боявшийся быть королем, сейчас, кажется, был доволен. По меньшей мере, таким выглядел.

— Михал, Самуль, — в волнение говорил он друзьям, — вот же шансует нам! Путь на трон ныне чист! Теперь осталось лишь убедить всех на сейме, что будет не трудно, признайтесь?

Михал не ответил. Он не думал о троне, не думал о сейме, он с грустью и печалью думал о несчастном куме Михале Корибуте Вишневецком, ушедшем так рано, так неожиданно, даже не дождавшись счастливой вести о победе.

«Почему, чтобы один мой близкий человек был счастлив, другой должен умереть?» — спрашивал сам себя Михал, удивляясь сложностям и противоречиям этой странной жизни.

Кмитич также был далек от радостных эмоций. Правда, Вишневецкого он практически не знал, как знал Михал, но думал с тревогой в первую очередь о Собесском. «Сможет ли быть королем Янка, таким королем, как мы задумали? Справится ли? Пойдет ли навстречу нашим планам или не устоит перед нажимом дворцовых интриганов? Отделит ли Литву от власти короля?..»

* * *

19 мая 1674 года в Кракове день выдался солнечным и не жарким. С самого раннего утра народ весело толпился на улицах, но коронация Яна Собесского вначале проходила в замке, и простые люди, как ни старались, ничего не увидели. Ян Собесский короновал себя, затем свою супругу Марию д'Аркьен, но не в церкви, а в аудиенц-зале замка. После этого представители высших сословий коленопреклоненно присягали на верность своему новому королю. Первым это сделал Михал, за ним колена преклонили Михал Пац, Яблоновский и Кмитич. И вот король Ян III (так теперь официально он именовался) Собесский также клялся на соглашении со шляхтой, обязуясь соблюдать предыдущие мирные договоры и трактаты с монархами других стран только с одной оговоркой, которая касалась королевского обещания вернуть потерянные русские земли Украины и Подолья, возвратить путем переговоров Киев от коварно «укравшей» сий город Московии…

Фанфары и литавры возвестили народу, который толпился на Замковой площади, о великом событии. На фасаде королевского замка вывесили огромную ленту с надписью на латинском: Invicto Avgusto Ioanni III Regi poloniae magno duci Lithuaniae, etc. Горожан угощали жареными быками, начиненными курами и утками. Из двух фонтанов лилось красное и белое вино, а над площадью разбрасывали деньги — до пяти тысяч злотых…

Кмитич, отстраивающий и Оршу, и Менск, и выделявший пожертвования на восстановление сожженного Мстиславля и привыкший к строгой экономии во всем, с нескрываемым неодобрением взирал на все эти щедроты.

— Таких угощений и разбрасывания монет при коронации я что-то не помню, — усмехался Кмитич, наклоняясь к Алесе, — наверное, на Радуницу Собесские к нам приедут. Или опять к Михалу. Казна после этого вяселля опустеет полностью.

— Так, — кивала Алеся, но тут же, мило улыбнувшись, добавляла, — но мы же не в Россиенах, а в Кракове. Не на Радунице, а на коронации. Так что не ворчи, Самуль.

— Верно, — соглашался Кмитич, — и все же…

В это время, около десяти часов утра, новоизбранный король со счастливой супругой, часто из-за слез моргавшей своими длинными ресницами огромных глаз, вместе со всем двором, духовенством и высшими чиновниками прошли по красным коврам, постеленным во дворе замка, под сенью роскошных балдахинов, и проследовали в собор, украшенный золотом, пурпуром и наполненный ароматом ладана. На возвышенности, перед алтарем, стояли два инкрустированных золотом трона. Ян и Мария сели в них, улыбаясь, глядя друг другу в глаза.

— Боже, как они счастливы! — с умилением произнес Михал. — Жаль, пан Богуслав не дожил…

Новая шляпа с узкими полями еле-еле сидела на огромном пышном парике Михала, покрывавшем и без того длинную шевелюру. И если Кмитич всегда был повыше своего друга, сейчас из-за парика и шляпы, казалось, Михал был выше Кмитича на целую голову… Рядом с Несвижским князем смахивала платочком слезы умиления Катажина. Теперь, когда ее брат стал королем и Великим князем, она превращалась не просто в стареющую жену литвинского магната, но во вторую по значимости панну Речи Посполитой. Ну а Алеся Биллевич все еще выглядела вполне молодой светской красавицей, только уже не столь броской, более тихой, мирно стоящей рядом со своим геройским мужем, опирающимся на трость — раненая под Хотином нога еще болела. Лицо пани Кмитич было спокойным и чуть-чуть торжественным. Алеся лишь иногда счастливо улыбалась, когда обменивалась взглядами со своим любимым Самулем, вечно воюющим, вечно попадающим в беду, но сейчас стоящим рука об руку только с ней одной…

Пан Кмитич чувств четы Радзивиллов особо не разделял. В его ушах звучал голос Боноллиуса: «…с Его величества доброй помощью мы скоро станем восточной Польшей…» Кмитич вновь усмехнулся собственным мыслям и, почти касаясь носом буйных завитушек парика Михала, тихо произнес:

— Да уж, хорошо, что Богуслав до всего этого не дожил.

— Это почему же? — удивленно приподнял брови Несвижский князь.

— Потому, что он в отличие от нас не видит, как нашего сябра только что сожрал чудовищный цмок под названием Польский трон! Был Ян, наш любый Янка, каких больше нигде не было, а стал очередным королем, обычным польским королем, какими до него были оба твоих кума, все Вазы, Ягелоны и прочие с ними.

Михал перестал улыбаться, о чем-то на секунду задумался и, бросив печальный взгляд на Кмитича, вздохнул:

— Эх, Самуль, боюсь, что ты полностью прав…

ЭПИЛОГ

Верный друг и советчик Михал Казимир Радзивилл, скончавшись в том самом болоньском дворце, где почил и его отец Александр, умер, так и не выполнив своей миссии создания блока против Турции: все, даже Папа Римский, даже те, кто проливал кровь, сражаясь с турецкими пиратами, не принимали дальновидных идей Радзивилла и Собесского… 24 ноября 1680 года душа Михала оставила бренное тело, а еще через месяц на родину из Болоньи отправился траурный кортеж, чтобы привезти легендарного князя в стены родного Несвижского замка… Кмитич… Уже ничего не мог сказать Собесскому и он. После похорон Радзивилла оршанский князь еще долго трудился на благо своей страны, своих городов, разрываясь между Менском, Чернобылем и Оршей… Его израненное в боях тело также не справилось с атакой времени и навалившихся болезней и хвороб… В ноябре 1692 года оршанский князь также занедюжил, слег, а вскоре и отправился вслед своему другу… И теперь Собесский был один, один, между ругающимися женщинами — своей женой и сестрой, доказывающими друг другу, кто знатней — Радзивиллы или же Собесские, кто на каком месте должен сидеть в костеле, у трона… На все упреки за навязывание литвинам польского языка Собесский лишь отвечал: «Сгорит ли земля от огня, сгинет ли трава от вола. Какое мне дело! Нет ни единого доброго человека на свете, ни единого!..»

КОНЕЦ

Примечания

1

Безостановочно (лат.)

2

Особенно (лат.)

3

В большом поражении (лат.)

4

Постоянно (лат.)

5

Открыто (лат.)

6

Согласно их обычаям (лат.)

7

Последними днями (лат.)

8

Вследствие этого (лат.)

9

Чудесным образом (лат.)

10

Что ты делаешь? (швед.)

11

Золотая тюрьма

12

Мне сказали,

Мы поплывем

За моря

За американским золотом (англ.)

13

«Великое искусство артиллерии, первая часть» (лат.)

Content

Михаил Голденков
ТРИ ЛЬВА

ГЛАВА 1 1667 год, Константинополь

ГЛАВА 2 Старая гвардия

ГЛАВА 3 И снова война

ГЛАВА 4 В султанском гареме

ГЛАВА 5 Первые бои

ГЛАВА 6 Военный совет

ГЛАВА 7 Мальгожата

ГЛАВА 8 Дорога в Каменец

ГЛАВА 9 Начало штурма

ГЛАВА 10 Осада

ГЛАВА 11 Боноллиус

ГЛАВА 12 Крах

ГЛАВА 13 В «гостях»

ГЛАВА 14 Дела домашние

ГЛАВА 15 Предложение султана

ГЛАВА 16 В Стамбуле

ГЛАВА 17 На галере

ГЛАВА 18 Бунт на галере

ГЛАВА 19 Первый шторм Кмитича

ГЛАВА 20 В гостях у Папы

ГЛАВА 21 «Совет» мертвеца кристалловой пещеры

ГЛАВА 22 «Банда» Кмитича

ГЛАВА 23 Домой!

ГЛАВА 24 Наследие Семеновича

ГЛАВА 25 Поход на Хотин

ГЛАВА 26 Битва

ГЛАВА 27 Хотинские львы

ГЛАВА 28 Лавры и венки

ЭПИЛОГ

Примечания