Таня Кадзи

Русская гейша. Тайны обучения

© Лазорева О., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Свиток первый

Маска страдания спектакля кабуки

В зарослях сорной травы,

Смотрите, какие прекрасные

Бабочки родились!

Исса

С Петром я познакомилась в октябре 1994 года. Это произошло после представления в районном клубе нашего самодеятельного театра кабуки. Я, не сняв громоздкий костюм, выскочила из гримерки, спасаясь от расшалившейся Шурки, моей подружки. Мы вместе учились на последнем курсе культпросветучилища, и обе несколько лет постигали сложное искусство японского классического театра в самодеятельном кружке.

Я побежала по узкому проходу между стеной и декорацией на сцене и, вылетев из-за кулисы, чуть не сбила с ног какого-то парня. Он вздрогнул от неожиданности, а потом весело расхохотался. Я остановилась перед ним как вкопанная и никак не могла отдышаться.

– Здравствуйте, юноша! – закончив смеяться, сказал парень. – У вас на сцене была трагическая роль, но я вижу, несмотря на густой грим, напоминающий печальную маску, на самом деле вам сейчас весело. А как же актерские перевоплощения? Или вы легко выходите из образа?

Я зачем-то сдернула парик из искусственных волос и поправила растрепавшиеся пряди, глядя в зеленовато-серые глаза парня и невольно улыбаясь.

– Ага! – довольно произнес он. – Значит, все-таки девушка? Но разве кабуки это не сугубо мужской театр?

– Мужской, – тихо подтвердила я. – Но у нас он наполовину из девчонок.

– И это вполне объяснимо, – заулыбался парень. – Как вас зовут?

– Таня, – ответила я еще тише и почувствовала, как кровь прихлынула к лицу.

– Петр. Вот мы и познакомились! Знаете, странно было увидеть афишу кабуки в старинном русском городе. Вот и завернул. И получил истинное наслаждение. Благодарю.

И Петр церемонно поклонился.

– А вы учитесь, работаете? – продолжил он. – И что-то в вашей деятельности связано с Японией? Ваша внешность…

– Я заканчиваю культпросвет, хореографическое отделение, – перебила я и почувствовала, как сердце замирает от его пристального взгляда.

– Вот оно что! – удовлетворенно воскликнул Петр. – То-то маска печали поразила меня своими изящными передвижениями по сцене.

– Да ладно вам! – рассмеялась я. – Вы не могли это запомнить!

– Это почему же? – спросил Петр и склонил голову набок. – А вдруг мой взгляд сразу остановился на вас, и я мгновенно понял, что это любовь с первого взгляда и до последнего вздоха?

И он оказался прав.

Петру было двадцать восемь, и мне, восемнадцатилетней, он виделся взрослым и серьезным. Но я влюбилась мгновенно, сильно и страстно. И все вокруг перестало существовать.

Следующий день был у меня насыщенным. Мы активно готовились к экзаменам. Особая сложность была в сдаче КПТ[1]. Хоть курс и небольшой, всего двадцать пять человек, но нужно было каждому представить свой номер на суд комиссии. Поэтому участвовали все. Я солировала в двенадцати номерах, а в восьми танцевала в основной массе. Мы с раннего утра принесли в танцкласс минеральную воду, бутерброды и начали прогон. К восьми вечера я буквально не чувствовала ног. Ступни горели, тело ломило.

– Все! – крикнула я Шурке после того, как лихо отплясала в ее украинском гопаке. – Я больше не могу!

– А мы еще хотели сегодня отрепетировать «В шляпном магазине», – жалобно сказала она. – У Нины ничего не отработано, и мы все скачем вразнобой.

– Еще бы! Зачем она взялась за стиль двадцатых? Чарльстон сейчас никто и не танцует! – раздраженно бросила я.

– Да? – заметила лежащая на полу у зеркальной стены Нина. – Зато неординарно! Платья будут соответствующие, да и грим в стиле актрис немого кино. Зрелищно! А то уже надоели все эти ваши народные танцы или композиции на тему классики.

– Короче, предлагаю репетицию перенести на завтра, – сказала я. – Лично у меня ноги отваливаются.

– И правда! Сколько можно! – неожиданно поддержали меня остальные.

– Странно, странно, – зашептала мне на ухо Шурка. – Ты у нас такая фанатка танца и вдруг хочешь свалить пораньше. В чем причина-то?

– Любовь, – кратко ответила я и помчалась в раздевалку.

Петр ждал меня у входа в училище. Я вылетела раньше других, подхватила его под руку, и мы чуть не упали, поскользнувшись на первом выпавшем днем снежке. Дружно расхохотавшись, вцепились друг в друга, пытаясь удержать равновесие, и Петр ни с того ни с сего чмокнул меня в нос. Я замерла, потом отстранилась и пошла рядом. Как же мне было хорошо! Но и тревожно немного, ведь я видела этого парня второй раз в жизни.

Потом мы долго сидели в маленьком полупустом кафе и, неотрывно глядя в глаза друг другу, без конца говорили. Петр приехал в наш город из Москвы по служебным делам. И должен был пробыть до Нового года. Я спросила, чем он занимается. Петр поморщился, замолчал, но потом все-таки сказал:

– Я – химик. Работаю на оборонном предприятии.

И снова замолчал. А затем неожиданно приподнял мою руку и поцеловал кончики пальцев.

– А ты, прекрасная принцесса, чем думаешь заняться после окончания училища?

– Хочу организовать в нашем клубе танцевальный кружок для маленьких детей и взять за основу технику Айседоры Дункан. Она не признавала классических канонов и танцевала так, как чувствовала, то есть была абсолютно свободна в выражении самой себя.

– Ух ты! – непритворно восхитился Петр. – Далеко идущие планы! Но вот что я хочу тебе сказать, Танья… – он как-то сразу начал вот так забавно коверкать мое имя, и оно звучало совсем по-японски, – такой кружок можно организовать и в Москве.

Я испугалась до дрожи и сразу убрала руки со столика, опустив их на колени.

– Это что, предложение? – еле слышно уточнила я.

– А ты думала! Но сразу в ЗАГС не предлагаю, – серьезно добавил Петр.

– Да-да, – подхватила я, – надо получше узнать друг друга!

– Надо родителей поставить в известность, – ответил он и улыбнулся. – И только потом в ЗАГС.

Я глотнула окончательно остывший кофе и с трудом перевела дыхание. Все происходило слишком быстро. Но так хотелось не думать ни о чем, а просто поверить Петру.

– А у тебя японская фамилия? – спросил он.

– Да, Кадзи, что в переводе «кузнец». У меня дед – японец, – сказала я. – А что?

– Меня всегда неудержимо притягивала эта страна. Я ведь и карате занимаюсь. И читаю много на эту тему. Вот и тебя как только увидел… Твои блестящие тяжелые темные волосы, глаза с явно восточным разрезом. А их цвет! Даже не темно-карий, а скорее черно-вишневый. Мне безумно нравится смотреть в них! Ты удивительно похожа на принцессу из японских сказок.

– Спасибо, – пробормотала я и засмущалась, опустив голову.

– Знаешь, я в прошлом году побывал в Токио и Киото, – после паузы продолжил Петр.

– Правда? Вот здорово! – восхитилась я и посмотрела в его улыбающееся лицо. – И как?

– Сказочно! Другая вселенная. Но я ездил по делам, так что посмотрел не все, что хотелось бы.

Петр вновь замолчал. Взгляд его стал, я бы сказала, каким-то просветленным. Он словно смотрел внутрь себя и видел там что-то чистое и высокое.

Роса так быстро исчезла,

Как будто ей делать нечего

В нашем нечистом мире.

Исса

Петр уехал перед Новым годом, подарив мне на прощание сборник классической японской поэзии, очень красиво изданный. Стихи Иссы, Басё, Кито, Сампу и многих других обрамляли изящные рисунки на японскую тематику. Он уехал, а меня не отпустили родители, хотя и познакомились с ним за две недели до отъезда. И Петр им понравился.

– Что ты себе думаешь, Татьяна? – возмущалась моя мама. – Да, он очень приятный молодой человек, говорил с нами о серьезных намерениях на твой счет. Но пока это только слова! Ты его знаешь всего пару месяцев и уже готова все бросить и уехать?!

– Но я получила диплом и свободна, – плакала я. – Петр говорит, что я смогу работать и в Москве. Он обещает помочь устроиться.

– Куда ты там устроишься?! – возражал мой папа.

– Хочу организовать студию свободного танца, – объясняла я. – Не получится, пойду работать переводчицей. Ведь я отлично знаю английский, недаром десять лет в спецшколе парилась!

– Вот именно! – кипятилась мама. – Хотели тебя в престижный институт определить.

– Но ты наперекор нам поступила на эти танцульки, – подхватывал папа. – И кто ты теперь?

– Клубный работник – руководитель самодеятельного хореографического коллектива! – гордо произнесла я.

– Ну, допустим, – немного притих отец. – А жить ты где собираешься?

– У Петра отдельная квартира. Он хочет, чтобы я жила с ним. Мы ведь любим друг друга!

– И что?! – в один голос воскликнули родители. – У нас так не принято! Вначале свадьба, а потом можете делать, что хотите!

И категорически запретили даже думать о переезде.

Но я все равно уехала. Проснулась как-то утром через неделю после его отъезда, поняла, что больше не выдержу ни дня без любимого, быстро покидала в рюкзак необходимые вещички, взяла деньги и документы и отправилась на вокзал. Родителям оставила записку, чтобы особо не волновались. Купив билет до Москвы, сразу позвонила Петру. И он обрадовался! А я думала, ругать будет.

Петр встретил меня на вокзале и сразу отвез к себе. Он жил в трехкомнатной квартире обычного девятиэтажного дома возле метро «Нахимовский проспект». Как только мы переступили порог, он кинулся меня раздевать, без конца повторяя:

– Моя маленькая Танья! Моя принцесса! Как хорошо, что ты решилась и приехала! Я тут с ума по тебе сходил! Я без тебя, оказывается, жить не могу! Я уже сам хотел мчаться за тобой и украсть, если родители добровольно тебя не отпустили бы!

Он лихорадочно целовал меня, потом потащил в спальню.

Что это была за ночь! Мы не спали ни одной секунды и не разжимали объятий до утра. Но писать об этом не хочу! Он был моим первым мужчиной, я по-настоящему любила его. Поэтому пусть интимные подробности нашей любви останутся лишь для меня.

– Мне на работу! – опомнился Петр в семь утра.

– Не ходи сегодня, – прошептала я, лежа на его плече и не в силах даже поднять ресниц.

– Я должен, – ответил он и мягко высвободился из моих объятий.

Пока Петр находился в ванной, я встала, накинула шелковый халатик и приготовила чай, накрыв стол на кухне. Петр удивился и обрадовался, увидев, как ловко я хозяйничаю. Выпив чашку чая и съев бутерброд, он поцеловал меня и умчался. А я решила прибрать в квартире, приготовить что-нибудь вкусненькое и ждать его возвращения.

Через неделю Петр познакомил меня со своей мамой Елизаветой Викторовной и младшим братом Витей, моим ровесником. Они встретили меня на удивление тепло, и я сразу почувствовала себя в их обществе очень уютно. Рядом с их домом находился музей-заповедник «Коломенское». После праздничного обеда, устроенного в мою честь, мы отправились туда. Катались с горок, гуляли по дорожкам, любуясь храмами, посетили домик Петра I, потом ели горячие блины в кафе, стилизованном под деревенскую избу.

Поздно вечером мы вернулись к себе и вновь не спали всю ночь. Так прошел январь. Я находилась в состоянии эйфории от затопившей меня до отказа любви. А в начале февраля приехала моя мама. Оказывается, Петр позвонил моим родителям и сказал, что хочет жениться. Я встретила маму настороженно, но, увидев ее грустные глаза, обняла и расплакалась. Мама пожила у нас несколько дней и уехала, вполне умиротворенная. Петр твердо заявил, что после его командировки в Токио, намеченной на март, мы подадим заявление.

– А я тут одна останусь? – решила выяснить я, когда мама уехала.

– Глупышка! – рассмеялся он. – Я больше не намерен с тобой расставаться! У нас приглашение на полгода.

– Как? – округлила я глаза. – Мы ведь не зарегистрированы. В качестве кого…

– Что ты волнуешься по таким пустякам? – перебил меня Петр и нежно поцеловал. – Я все уже устроил. И пусть ничто тебя не тревожит.

В феврале я его почти не видела, он допоздна пропадал на работе, и целыми днями я была предоставлена сама себе. Много ездила по Москве, гуляла по улочкам, заходила в магазины. В деньгах недостатка не было. У меня были свои средства, да и мама оставила немалую сумму. А уж Петр деньги вообще не считал. И их у него всегда было предостаточно.

«Надо же, как хорошо оплачивается работа химика!» – иногда удивлялась я.

Но в том безоблачном состоянии счастья особо над такими вещами задумываться не хотелось.

Правда, узнав Петра лучше, я стала невольно отмечать некоторые странности его поведения. Иногда он приходил домой в каком-то ненормально возбужденном состоянии и начинал говорить о вечной битве добра и зла, о месте человека в этой войне и о выборе своего пути. Я обычно внимательно его выслушивала, но период возбуждения, как правило, сменялся апатией. Петр, выговорившись, замолкал, уходил на кухню и там долго сидел в одиночестве. Я не мешала его уединению, но не находила себе места от беспокойства. Мне казалось, что нашему счастью что-то грозит. Но на все мои осторожные расспросы Петр отвечал уклончиво. И понять причину этой резкой смены его настроения я так и не могла.

В конце февраля, буквально за пару дней до нашего отъезда, Петр пришел не один.

– Познакомься, Таня, это мой большой друг Тэрамуро Юкио. Он тоже химик, работает на нашем предприятии.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась я.

Парень был явно японец, но вполне сносно изъяснялся по-русски. Пока я готовила чай и закуски, они без умолку говорили о какой-то решающей битве, о каком-то «зарине» и о торжествующей истине. Их глаза горели, выражения лиц были одинаково восторженными. Видимо, поэтому они походили друг на друга, как братья, хотя Юкио был ярко выраженного восточного типа, а Петр – славянского.

– Хорошо, что вы познакомились, – удовлетворенно сказал Петр, когда проводил гостя. – Увидев тебя, Юкио уже без тени сомнения предложил нам пожить на все время командировки в его квартире.

– В Токио? – обрадовалась я.

– Нет. – Петр слегка замялся. – В столице префектуры Окинава. Это город Наха. Тебе там понравится, вот увидишь! Я там был пару дней. Ведь это субтропики и вечное лето! Сам город очень разнороден. Много памятников архитектуры, отличные пляжи. Будешь там как на курорте! Ведь Окинава – это один из островов архипелага Рюкю, и кругом океан.

– А ты? – с недоумением спросила я.

– Понимаешь, малышка, я буду работать в Токио, но немного. И большую часть времени проводить с тобой. Зато не нужно тратиться на жилье!

Я удивилась, но промолчала. По идее, Петру должны были предоставить служебную квартиру.

«Хотя, – подумала я, – ведь мы не расписаны, так что его с женой никто не ждет».

Из светло-зеленой записной книжки с изображением горы Фудзи на обложке:

«Жизнь подобна коробку спичек. Обращаться с нею серьезно – глупее глупого. Обращаться несерьезно – опасно».

«Жизнь похожа на олимпийские игры, устроенные сумасшедшими. Мы должны учиться бороться за жизнь, борясь с жизнью…»

«Жизнь подобна книге, в которой недостает многих страниц. Трудно назвать ее цельной. И все же она – цельная».

«Жизнь – сложная штука. Сделать сложную жизнь простой способно только оружие. Потому-то цивилизованный человек, обладая мозгами людей каменного века, и предпочитает убийство любой дискуссии».

Акутагава Рюноске

И вот мы на месте! В Токио пробыли день, но я так устала и перенервничала, что плохо воспринимала окружающие красоты. Петр находился в приподнятом настроении, и не успели мы приехать из аэропорта в город, как сразу потащил меня в Гиндзу[2]. Ему хотелось купить мне что-нибудь. Я плелась за ним, обозревая множество витрин с выставленным товаром и без конца отказываясь от его безумных предложений купить это или то. Но он все-таки приобрел для меня в одном магазинчике перламутровую заколку для волос, которая была выполнена в виде изящной бабочки. Потом мы перекусили в маленьком кафе с европейской кухней, и Петр повел меня к какому-то древнему на вид зданию.

– Кабукидза! – гордо сказал он, махнув рукой в сторону здания.

– И что? – устало спросила я.

– Глупышка моя! – расхохотался он. – Это знаменитое здание театра кабуки. Я, по правде говоря, все еще удивлен, какой ненормальный решился открыть в вашем провинциальном городке такой театр. Ведь это необычайно сложное искусство! По правилам актеры должны изъясняться только на старояпонском языке. Хотя в Кабукидза есть специальные наушники на местах, и в них идет синхронный перевод на английский.

– Да разве у нас настоящий театр? – отмахнулась я. – Так, стилизация! У нас и спектакли-то шли не больше часа, а реально они должны продолжаться никак не меньше трех. Мы никогда не могли осилить пьесу целиком, поэтому представляли обычно только один акт.

– Может, зайдем на представление? – оживился Петр.

– Нет, в другой раз, – взмолилась я. – У меня уже сил нет!

Перелет, погода более теплая, чем в Москве, но очень сырая и ветреная, шумный, чужой и нарядный город с непривычными для глаз пестрыми красками, звуковой фон незнакомой речи – все это действовало утомительно. Хотя многие говорили на английском, поэтому абсолютный вакуум я не чувствовала.

Мы переночевали в гостинице, причем я даже не помнила, как заснула, и на следующий день улетели в Наха. Выйдя из самолета, сразу попали в летний, сияющий ярким солнцем мир субтропиков. Дом, где жил Юкио, находился на окраине города возле большого парка. Он внешним видом походил на серые панельные пятиэтажки, которых так много в России. Квартира располагалась на втором этаже. Лифт отсутствовал. Мы поднялись, открыли двери и вошли. Квартира была двухкомнатной, небольшой и почти пустой. В спальне прямо на полу лежал квадратный матрас, застеленный ярким, расшитым узорами покрывалом. На нем я увидела два валика и поняла, что они заменяют подушки. В гостиной пол застилали разноцветные циновки, и стоял очень низкий деревянный столик. В стене находилась полукруглая ниша, в которой возвышалась керамическая ваза, расписанная цветами и бабочками. Встроенные шкафы-купе казались просто деревянными стенами, и я их сразу даже не заметила.

– Ну вот и наше жилье! – радостно сказал Петр и снял ботинки у двери.

Через несколько дней я привыкла и даже обустроилась в этом пустом пространстве. Разложила вещи по шкафам, купила несколько стилизованных нарядов, красивый сервиз из тончайшего, просвечивающего на солнце фарфора и чай разных сортов. Я уже чувствовала себя спокойно, и мне даже нравилась роль молодой жены. Петр улетел на три дня в Токио, предварительно купив мне мобильный телефон для связи. Для меня это было диковинкой, и я весь вечер его изучала. Хорошо, что инструкция была не только на японском, но и на английском.

Петр вернулся ближе к вечеру, но не один, а с тремя друзьями. Стройный симпатичный парень по имени Тору и хорошенькая смешливая девушка, ее звали Манами, были токийцы, а Степан – русский. Он выглядел как хрестоматийный богатырь, широкоплечий, мускулистый, высокого роста, но с милой и какой-то застенчивой улыбкой. Я приняла их, как настоящая хозяйка, накрыла столик и пригласила присесть. Токийцы общались с нами только на английском. Петр находился в крайне возбужденном состоянии. Таким я его еще не видела. Они начали обсуждать какие-то свои дела, а я вышла на балкон и стала смотреть на сочную зелень парка, подсвеченную редкими фонарями-шарами. Скоро ко мне присоединился Степан. Он сказал, что говорить о делах ему наскучило и лучше полюбоваться на прекрасный вечер в компании прекрасной девушки. Я улыбнулась, глядя в его светло-карие блестящие глаза, и мы начали непринужденно болтать о всяких пустяках. Как выяснилось, он работал по контракту в Токио в той же области, что и Петр. Но про это он рассказывал нехотя и очень уклончиво.

– А ты из Москвы? – поинтересовался он.

– Нет, – ответила я. – Живу в столице всего несколько месяцев. А вот сейчас здесь оказалась.

– И это отлично! – чему-то обрадовался Степан. – И я рад, что у моего друга такая красивая девушка!

– Спасибо, – тихо проговорила я, отчего-то засмущавшись.

Все остались ночевать у нас. Ребята устроились в гостиной на циновках.

Следующий день прошел насыщенно. Тору предложил отдохнуть на пляже, и мы, мгновенно собравшись, поехали на берег океана на местном автобусе. Через полчаса были на месте. И тут же решили покататься на яхте с подводной палубой. Рейс длился около часа, и мы вдоволь налюбовались красотами морского мира через довольно большие и почему-то прямоугольные иллюминаторы. Потом обедали в маленьком рыбном ресторанчике. Я уже начала уставать и захотела домой. Но парни решили, что им необходимо заняться дайвингом, тем более на пляже была такая услуга. Предложили и нам, но я тут же отказалась, так как всегда боялась воды. Манами тоже встретила эту идею без особого восторга.

– Мы лучше посетим какой-нибудь массажный салон, – сказала она ребятам. – А то Таня без привычки устала.

– Вот-вот! – обрадовалась я.

И мы, оставив ребят на пляже, отправились в салон талассотерапии[3], который находился совсем недалеко и который, как оказалось, уже посещала Манами в свои приезды в Наху.

– Там джакузи с минеральной водой, – говорила она на ходу. – Но учти, захочешь капсулу с грязью, знай, что она необычайно полезная, но и необычайно вонючая.

Она рассмеялась. И я засмеялась вслед за ней. Настроение было превосходным, несмотря на то, что Петр завтра улетал с ребятами обратно в Токио.

Вернулись мы в квартиру поздно вечером и сразу легли спать. К тому же я прилично обгорела на солнце. Хотя масло, которое мне втирали в салоне, значительно смягчило кожу.

Этот день запомнился мне в мельчайших подробностях. Он напоминал прекрасную яркую и беззаботную бабочку, присевшую на раскрытый цветок сливы и упивающуюся мягким солнечным светом.

О, цикада, не плачь!

Нет любви без разлуки

Даже для звезд в небесах.

Исса

Ну, вот я и дошла до другого дня! Я старалась забыть о нем. Ох как старалась! Вечером 20 марта я ждала Петра домой. Он должен был приехать на целых четыре дня. Но он что-то сильно запаздывал. Ужин остыл, но я так к нему и не притронулась. Его телефон был отключен. Я попыталась несколько раз связаться с ним, но потом только ждала.

Петр не приехал. И не позвонил. Поздно вечером я впервые за этот день включила радио и тут только узнала о трагедии в токийском метро. Сведения, сообщавшиеся СМИ, были сумбурными и противоречивыми. Ясным было только одно, что какая-то террористическая группировка распылила нервно-паралитический газ на станциях метро. Были жертвы, многие попали в больницы. Точное количество еще никто не знал. Пока я слушала эти ужасающие новости, сердце начало щемить.

«А вдруг и Петр попал туда?!» – мелькнула абсурдная мысль.

И сердце сжалось от страха. Но я тут же попыталась себя успокоить, так как знала, что он не пользуется токийской подземкой. Всю ночь я не сомкнула глаз и не выключала радио.

А на рассвете явился Петр. Он был сильно пьян, в грязном костюме, словно спал на земле, с посеревшим одутловатым лицом и безумными глазами. Из-за сильно расширенных зрачков они казались черными и страшными. Он ввалился в комнату и упал на циновки. Я пыталась раздеть его, но он начал отбиваться, выкрикивая что-то бессвязное. И я оставила его в покое. Петр тут же захрапел, а я ушла в маленькую комнату, легла на матрас и сжалась в комочек от ужаса и нереальности всего происходящего.

Через какое-то время я услышала, что Петр перестал храпеть. Вот он встал и начал всхлипывать. Почему я не побежала к нему? Почему?! Этот вопрос мучает меня всю жизнь. Но я словно оцепенела в тот момент и лежала все так же молча и неподвижно. Я услышала, как он ходит, чем-то шуршит, вот что-то упало…

– У-ух! – глухо и протяжно вскрикнул он с такой мукой в голосе, что у меня от ужаса перехватило дыхание.

Я услышала стук, словно Петр с размаху грохнулся на колени. Я влетела в комнату и остолбенела. Он действительно стоял на коленях, вцепившись обеими руками в рукоятку сувенирного ножа для харакири, который он купил в подарок младшему брату. Лезвие почти полностью вошло в его живот.

– Беги! – прохрипел Петр, делая резкое движение руками вверх.

Словно в замедленном кошмаре я увидела, как лезвие режет кожу, как начинают выпирать кишки, как кровь брызгает темными густыми фонтанчиками. Петр судорожно втянул воздух и рухнул на бок, все так же не выпуская рукоять ножа. Я кинулась к нему и впервые в жизни заглянула в зрачки смерти.

Что было потом, я помню не очень ясно. Первой мыслью было тут же, не сходя с места, покончить с собой. Но я упала на колени возле тела и оцепенела, словно меня охватил паралич. Не знаю, сколько я просидела так, неподвижно глядя на любимое и уже начинающее меняться лицо. Очнулась, когда сумерки заползли в дом. Я так и не смогла прикоснуться к Петру и отползла в спальню, где впала в какое-то полуобморочное состояние. Удивительно, но я заснула. На рассвете, раскрыв глаза и мгновенно осознав все, что произошло накануне, начала плакать. Но и слезы не облегчили мою боль. Перед глазами так и стояло его лицо, перекошенное мукой, в ушах все звучал хриплый крик: «Беги!»

Я с трудом поднялась, на дрожащих ногах вышла из спальни и, стараясь не смотреть на тело, направилась в кухню. На столике заметила квадратный листок бумаги. На нем рукой Петра было написано следующее: «В моей смерти прошу никого не винить». И подпись. Я затряслась от рыданий. Потом глотнула воды и побрела в комнату. И тут только увидела у двери большую квадратную сумку и белеющую на ней записку.

«Моя любимая принцесса, – прочитала я, вытирая слезы, – простишь ли ты когда-нибудь меня? Но другого выхода я не вижу. Небо зовет меня. Сегодня страшное подозрение о правильности содеянного и вообще о выбранном пути убивает меня. Я словно прозрел. И все, что говорил Учитель, увиделось мне в другом истинном свете. Не хочу больше! В этой сумке деньги для тебя. Не трогай мое тело и немедленно улетай обратно. Власти все сделают сами. Билет на самолет до Токио в кармашке сумки. А оттуда – домой, моя принцесса. Ты сильная, и помни, что любовь есть и на небе. Живи и прощай!»

В голове у меня помутилось, я упала на пол, начала кататься и орать. Потом затихла. Внутри все окаменело. Я встала, умылась, причесалась и потом только раскрыла сумку. Пачки долларов закрывали все ее дно. Но мне было в тот миг все равно, и никаких эмоций это неожиданное богатство не вызвало. Я раскрыла «молнию» на боковом кармане и увидела билет на самолет, засунутый в записную книжку светло-зеленого цвета с изображением горы Фудзи на обложке. Тут же лежали еще две книжки. Светло-зеленая была более потрепана и исписана до конца. Я узнала почерк Петра. Белая, с изображением белой лилии на обложке, была заполнена наполовину. И тоже Петром. А черная, с изображением красного дракона, содержала мало записей. И это меня почему-то сильно расстроило. Я начала снова неудержимо рыдать. Когда немного пришла в себя, то быстро покидала свои вещи в сумку с долларами и покинула квартиру.

Перелет до Токио прошел мимо моего сознания.

Из белой записной книжки с изображением белой лилии на обложке:

«Светло-спокойно

Я б умереть хотел!» –

Мелькнуло в мыслях.

И тотчас сердце мое

Откликнулось эхом: «Да!»

Сайге

«Путь Воина есть решительное, окончательное и абсолютное принятие смерти. Он означает стремление к гибели всегда, когда есть выбор между жизнью и смертью».

Мияиото Мусаси

«Меня поражает, что смерть вызывает у европейцев такой ужас. Единственное их желание – жить. Они боятся не только говорить, но даже думать о смерти. От этого вся европейская культура однобока, она перекошена в сторону жизни».

Томомацу Энтай

«Единственное чувство, общее для всех людей, – страх смерти. Видимо, не случайно самоубийство осуждается как акт безнравственный».

«Сон приятнее смерти. По крайней мере, отдаться ему легче – это несомненно».

Акутагава Рюноске

Я осталась в Токио. Время, прошедшее с того страшного дня, который казался мне жадно раскрытым цветком смерти, протянувшим ко мне свои кровавые лепестки из черных глубин ада, для меня не существовало. Мне чудилось, что я умерла, а ходит, спит, иногда ест лишь моя телесная оболочка. Я жила в небольшой уютной гостинице, построенной по европейскому образцу, в одном из районов города, находящемся довольно далеко от центра. И это меня очень устраивало. Здесь был тихий, какой-то провинциальный на вид мирок с неширокими улочками, застроенными обычными на вид панельными домами, со множеством зеленых скверов, с небольшими и разнообразными магазинчиками. Смутно помню, как я стояла в аэропорту Нарита, как тупо смотрела на табло, понимая с совершеннейшим равнодушием, что опоздала на свой рейс. Почему я не улетела следующим, сейчас мне объяснить трудно. Мой путь представлялся мне тогда наточенным лезвием вакадзаси[4], вынутого из ножен. И я балансировала на этом лезвии, стараясь добраться до его острого, срезанного под углом конца, несущего смерть. И я хотела в то время только смерти. Перед глазами постоянно всплывали строки из записки моего мертвого возлюбленного: «… помни, что любовь есть и на небе».

Что мне было делать в Москве? Или в родном городе? Я совершенно потерялась в этом черном мире страдания и пустоты и не видела из него выхода. Смерть и только смерть призывала я тогда. Наличие огромной суммы денег – под толстыми пачками стодолларовых купюр я нашла и увесистые пачки иен – избавляло меня от необходимости немедленно возвращаться на родину. И я осталась. Сняла номер в этой гостинице, за английское название которой совершенно случайно зацепился мой потухший взгляд, когда я ехала в такси. Закрывшись в номере и вывесив табличку «Не беспокоить», я впала в такое дикое отчаяние, что начала кататься по огромной квадратной кровати в спальне. Я рыдала, рыдала, рыдала и не могла остановиться. У меня не осталось ни одной фотографии Петра, и это сводило меня с ума. Единственное, что я взяла из его вещей, – мобильный телефон. Не знаю, сколько времени я провела в таком состоянии. Странно, что мое сердце не разорвалось. Но мне было всего восемнадцать, и молодой организм взял свое. Отчаяние начало убывать и постепенно сменилось оцепенением, подобным коме. Сутками я лежала на полу в гостиной и невидяще смотрела в белый высокий потолок.

И вот однажды, медленно перевернувшись на бок, я случайно локтем надавила на пульт от телевизора, валяющийся на полу. Громкий голос телеведущего заставил меня вздрогнуть, и я машинально посмотрела на экран. Шли новости CNN на английском языке. Услышав, что речь идет о теракте в токийском метро, я подползла ближе к телевизору, стоящему в углу гостиной на высокой металлической стойке. И вот прозвучало название газа, убившего двенадцать человек и сделавшего инвалидами несколько тысяч.

– Зарин?! – вскрикнула я. – Не может быть!

Страшная догадка кольнула мою душу, будто быстрый меч самурая.

«Неужели Петр причастен? – размышляла я, сидя перед телевизором со скрещенными ногами и беспрерывно раскачиваясь, словно пытаясь убаюкать собственную боль. – Но тогда и Тору, и Манами… Что же говорить о Юкио, работающем в Москве? Я ведь не один раз слышала слово «зарин» в их разговорах».

Мои мысли начали проясняться. Я сопоставила некоторые факты и почему-то во всех бедах обвинила друзей Петра.

«Это они втянули его в такое черное дело, – размышляла я. – Я ничего наверняка не знаю, но чувствую это! Петр был человеком радостным, светлым, он никому не мог причинить вред. Они заморочили ему голову. Юкио постоянно о чем-то секретничал с ним. И когда Петр понял, в какую ужасную историю ввязался, его светлая душа не выдержала! Он так и написал мне, что усомнился в выбранном пути. Но что за учителя он упоминает? Не знаю… ничего не знаю… Но все равно это они, они во всем виноваты! И так называемые друзья Тору и Манами! Уверена, что они тоже причастны! Когда они приезжали к нам, то постоянно о чем-то шушукались. Все это одна японская шайка! Один Степа, по-видимому, ни при чем».

И тут же, в одно мгновение я их всех возненавидела. Я уверила саму себя, что именно их действия привели моего любимого к смерти. И не только его одного. Но эта жгущая ненависть, как это ни покажется странным, вернула меня к жизни. Мне захотелось найти моих врагов и посмотреть им в глаза, чтобы они, увидев мою нечеловеческую муку, смешанную с этой ненавистью, также потеряли покой и мучились всю оставшуюся жизнь. Я виделась себе каким-то неизвестным божеством, наподобие буддийского бога Фудо Мео («Неподвижный»). Его изображение с мечом в правой руке и веревкой – в левой, с пылающими страшным гневом глазами и оскаленными зубами поразило меня в одной из пагод Нахи. Но мои глаза на лице придуманного божества умели выстреливать огненными молниями. Картины испепеления моих врагов при помощи одного только взгляда вызывали радостный трепет в моей измученной душе и улыбку на губах. И я словно начала жить заново, поддерживаемая этими видениями.

Я стала выходить на улицу, нормально питаться и интересоваться всем, так или иначе связанным с газом «зарин» и терактами в метро. Остальные новости проходили мимо моего сознания. И вот как-то прозвучало название секты «Аум Синрикё» и имя главного руководителя, так называемого Учителя. И я окончательно прозрела. Но верхушка «Аум», включая самого Сёко Асахару, упорно отказывалась брать на себя ответственность за этот теракт.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«Звенит колокол зари нового мира.

И нас ждет предсказанный мир.

Пришел с Небес Света и Звука,

Пришел с Небес Ахура

Спаситель Истины.

Полностью преодолеть свои собственные страдания –

Вот что такое Любовь».

Из текста медитативной песни «Аум»

«Сёко Асахара[5], настоящее имя Тидзуо Мацумото, родился в семье ремесленника в 1955 году. Образование получил в интернате для слепых, где обучался иглоукалыванию, массажу и основам мистических знаний. Некоторое время провел в Индии, где обучался у знатоков буддизма. Отсидел за торговлю «целебными» напитками. В 1987 году основал тоталитарную деструктивную секту «Аум Синрикё». Поставил задачу захватить власть вначале в Японии, затем во всем мире».

Узнав название секты, я начала собирать все доступные сведения о ней. Оказалось, что «Аум Синрикё» действовала и в России. То, что мой любимый принадлежал к «Аум», не вызывало у меня больше никаких сомнений. И вся моя ненависть, гнездящаяся в душе черным клубком ядовитых змей, направилась на персону главы секты Сёко Асахара. Я денно и нощно желала ему всяческих страданий, страшной мучительной смерти и невыносимого горя всем его близким. В новостях упоминалось о детях сектанта. Им я тоже желала смерти…

В конце апреля буйное разноцветье японской весны немного смягчило мою боль. И я большую часть времени стала проводить в парках. С 29 апреля – праздник День зелени, по 5 мая – старинный праздник ирисов, ставший в наше время Днем детей, у японцев традиционная пора отпусков. И эта «золотая неделя» обуславливает сильное оживление на улицах, в магазинах, парках. Даже в нашем тихом районе это было очень заметно. Я с удивлением отметила, что число жителей в эти дни словно выросло в десятки раз. А в День детей многие дома и балконы украсились коинобори – сконструированными из цветных кусков материи карпами, развевающимися на длинных шестах. Я смотрела, как узкие полоски ткани, символизирующие водяные потоки вокруг рыб, колышутся на ветру, как маленькие нарядные японцы важно гуляют, держась за руку довольных родителей, как стрижи, громко крича, пролетают над развешенными коинобори и, делая головокружительные виражи, взмывают вверх, и моя боль начинала таять в этом беззаботном, радостном мире. Знаменитое цветение сакуры уже шло на убыль, и я с опозданием любовалась островками бело-розовой пены среди зелени садов. В двух кварталах от моей гостиницы я обнаружила рыбный ресторан, где подавались очень вкусные жареные сардины. Я пристрастилась к ним и почти ежедневно ходила туда обедать. Также мне пришелся по вкусу отядзуко. Так назывался политый чаем мелкий рис.

В гостинице, заселенной в основном немцами и англичанами, меня часто принимали за японку. Глядя в зеркало на свое бледное, исхудавшее личико, я действительно стала отмечать какие-то новые черточки. Гены – вещь загадочная. Та часть крови, которая перешла от моего деда-японца, стала вдруг проявляться ярче. И я неуловимо менялась, невольно подчиняясь тому, что шло изнутри, из какой-то вековой памяти генов, и входило в меня извне, из окружающей среды. И мне нравились эти изменения.

Сейчас я понимаю, что моя психика нашла таким образом путь к спасению. Русская девушка Таня медленно исчезала во мне, уступая место своему японскому двойнику. Инстинктивно я подыгрывала этому процессу и стала интересоваться не только новостями об «Аум», но и событиями культуры, обычаями, простой жизнью японцев. Посетив несколько специализированных магазинов, я приобрела кое-что из традиционной японской одежды. Как выяснилось, настоящее охасёри, женское кимоно, стоило бешеных денег, поэтому я остановилась на вполне достойных дешевых аналогах. Светло-фиолетовый с темно-розовыми цветами пионов халат из шелковой ткани, поданный мне в одном из магазинов продавщицей, вызвал недоумение. Мне он показался бесформенным и огромным для моей исхудавшей фигуры.

– А вы поможете мне примерить? – спросила я.

Беспрестанно улыбающаяся продавщица ловко накинула его на меня и затянула талию специальным поясом оби. Я посмотрела в зеркало в примерочной и впервые ощутила радость. Эту молоденькую изящную японку, которую я видела в отражении, я не знала. И это незнание значительно уменьшало боль, гнездящуюся во мне.

– Бютифул, вери бютифул, – твердила продавщица на ломаном английском, отходя мелкими шажочками назад и неустанно кланяясь.

Я выбрала еще две расцветки. Одна ткань была в простую сиренево-белую полоску, а другая ярко-алая с золотыми цветами хризантем. Продавщица подобрала мне подходящие по цвету оби. Расплатившись, я вышла на улицу, прищурившись от сильного солнца. Через дорогу находился парк, с другой стороны которого располагалась моя гостиница. Я глянула на изогнутую крышу пагоды, краснеющую вдали между деревьями, и решила пройтись через парк. В этот момент мимо медленно проехала спортивная машина. Из нее высунулись два парня и что-то весело сказали мне по-японски. И это показалось крайне странным, потому что, как я уже поняла, характерной чертой японцев была гипертрофированная вежливость. Я сама несколько раз наблюдала, как на узких улочках нашего района водители машин вежливо пропускают велосипедистов. При этом еще частенько кланяются, опираясь рукой о баранку. Велосипедисты тоже кланяются в ответ, не выпуская из рук руль, и кажется, что они отжимаются от этого руля. А тут два каких-то парня посмели мне что-то предложить!

Я мгновенно разозлилась и, не удержавшись, показала им средний палец, поднятый вверх. Они расхохотались, крикнули протяжно: «До-одзо!» – что значит на японском «пожалуйста», и прибавили скорость, скрываясь за поворотом. Я проследила взглядом за их машиной и тут заметила вдалеке небольшую сувенирную лавку с выставленным на улицу столиком, на котором пестрели всевозможные безделушки. И машинально направилась туда.

Толстая японка средних лет, державшая за руку маленькую девочку, сосредоточенно копалась в рядах цветных бус, разложенных на столе. Мне не хотелось возле нее останавливаться, и я зашла внутрь. И сразу заметила на полке за продавцом точно такой же сувенирный набор для харакири, какой был у Петра. Сердце мое замерло, ноги стали как ватные.

Я показала на бамбуковую коробку, и продавец, на вид китаец, с готовностью открыл ее. Я достала задрожавшими пальцами деревянные лаковые ножны, лежащие на маленьком свернутом белом коврике, вынула узкий легкий кинжал около 25 сантиметров длиной и прижалась щекой к холодному, острому лезвию. Перед глазами вновь возникло смертельно белое, перекошенное мукой лицо Петра, и я, не выдержав, тихо застонала.

– Но, но, мадам, – залопотал продавец, мягко отнимая у меня нож. – Кусунгобу но!

Кусунгобу, как я уже знала, назывался специальный кинжал для ритуала харакири. Я с непониманием смотрела, как продавец быстро прячет коробку под прилавок.

– Но я хочу купить, – сказала я, с трудом улыбаясь и протягивая ему деньги.

Он неуверенно улыбнулся в ответ, нырнул под прилавок и быстро разложил передо мной шелковые расписные и деревянные резные веера, нитки белого и розоватого речного жемчуга, какие-то безделушки из цветных камней, гофрированные бумажные зонтики.

– Для мадам, – сказал он, не переставая улыбаться.

Но я упрямо покачала головой и сказала, что хочу только кусунгобу. Продавец шумно вздохнул, укоризненно покачал головой и после краткого раздумья выложил коробку на прилавок.

Свиток второй

Кусунгобу, вынутый из ножен

Наша жизнь – росинка.

Пусть лишь капелька росы

Наша жизнь – и все же…

Исса

Вернувшись в гостиницу, я убрала коробку в тумбочку и расплакалась. Потом, успокоившись, позвонила родителям. Ответила мама и, услышав мой голос, вскрикнула и сразу начала ругать меня за то, что я так долго не звонила. Я сказала бесстрастным тоном, что у нас все в порядке, что мы с Петром чувствуем себя отлично и пока не знаем, когда вернемся в Москву. Мама немного успокоилась, слушая меня. И в конце разговора попросила звонить хотя бы раз в неделю. Я твердо пообещала ей это, передала всем привет и положила трубку.

После недолгого и мрачного раздумья взяла телефон Петра, нашла номер Тору, переписала его себе и позвонила. Долго никто не отвечал, потом раздался немного напряженный голос.

– Кто это? – спросили меня на английском.

– Это Таня, – четко произнесла я, – знакомая Петра.

– Таня?! – явно испугался Тору. – А ты где?

– В Токио, – спокойно ответила я и почувствовала странный прилив сил.

«Вы у меня все сдохнете!» – радостно подумала я, а вслух сказала:

– Как дела?

– Хорошо, – ответил он после продолжительного молчания. – А мы решили, что ты давно в Москве. Правда, Юкио звонил и сообщил, что ты так и не появилась и не связалась с ним. Ему пришлось срочно вылететь в Наху, квартира-то его, – торопливо говорил Тору. – Ты исчезла, и мы не знали, что думать. Так что отправкой тела и всеми формальностями занимался Юкио.

– Тела? – затихающим голосом уточнила я. – Чьего?

Тору замолчал. А я пыталась унять невольную и сильную дрожь, от которой у меня начали стучать зубы. Тору молчал. Я взяла себя в руки, помня, что говорю с врагом, и как могла более спокойно спросила:

– Эй! Чьего тела-то?

– А ты разве не знаешь? – настороженно поинтересовался он. – Ты же была с Петром. Мы тебя потом всюду искали.

– Когда была-то? – стараясь говорить равнодушно, спросила я. – Вы все не в курсе, но мы жутко разругались. Я уехала в Токио, сказав на прощание, что между нами все кончено. И больше я ничего об этом парне не знаю и, в принципе, знать не хочу. А так как у меня гостевая до сентября, я решила, что глупо сразу возвращаться в Россию. Вот и застряла пока здесь, достопримечательности осматриваю, да и развлекаюсь на всю катушку. А тут вчера в Гиндзе, в одном из магазинов увидела девушку, разительно напоминающую твою подружку. Манами, кажется? Ты еще так смешно называл ее, что-то… тян.

– Нэко-тян, – тихо сказал Тору. – Это означает «кошечка». Вы ведь тоже даете такие прозвища.

– Да, конечно, – сухо ответила я. – Вот и решила позвонить.

– И хорошо, – радостно сказал Тору. – А то мы волноваться начали.

«Сомневаюсь», – зло подумала я.

И сказала:

– И как твоя кошечка поживает? А Степа где?

– Манами рядом и передает тебе привет. А Степан улетел позавчера в Москву. Его работа закончилась.

«Хорошенькая работа, – злобно подумала я, – в результате которой несколько трупов».

То, что Степан мог быть не причастен к «Аум», я допускала. Но в тот момент склонна была подозревать всех и вся.

– А чем Манами занимается? – нарочито равнодушно спросила я.

Тору молчал. Пауза затянулась.

– Привет ей передавай, – нарушила я молчание. – Так чем она занимается?

– Значит, ты ничего не знаешь, – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Тору, не ответив на мой вопрос.

– А о чем я должна знать? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Петр погиб, – осторожно сказал он.

– Да? – изобразила я удивление. – И каким образом?

– Несчастный случай, утонул в океане, – сообщил Тору.

– Я очень огорчена. Бедный парень. Хорошо, что я с ним порвала до этого прискорбного случая. Я сожалею, что с ним такое произошло, – торопливо проговорила я. – И давай больше не будем об этом вспоминать. Мне это неприятно. Что было, то прошло. У каждого своя судьба.

– И каждый от рождения идет к смерти, – подхватил Тору.

Мы замолчали.

– А в какой гостинице ты остановилась? Где-нибудь в центре? – спросил он после паузы.

«Ага! Рыба заглотила наживку», – радостно подумала я.

– Так в какой? – вновь поинтересовался Тору.

– Денег у меня, сам понимаешь, не очень-то много, – спокойно ответила я, – поэтому я проживаю в маленькой европейской гостинице «Шервуд-отель».

– А в каком она районе?

– В Мегуро, – нехотя сказала я.

– А, это на юго-западе, – задумчиво произнес Тору.

– Причем на окраине этого района, – уточнила я.

Мое воинственное настроение сразу сменилось на подавленное. Меня почему-то напрягало, что я открыла свое местоположение.

– Это довольно далеко от нас, – заметил Тору. – Но все равно хотелось бы с тобой встретиться. Тебе, наверно, одиноко? – решил он наконец проявить заботу.

– С чего ты взял? – делано засмеялась я. – Я тут познакомилась с кучей молодых и симпатичных англичан. Мы ходим по театрам и ресторанам. Вчера поднимались на смотровую площадку телебашни. Вид на Токио такой, что захватывает дух, – с воодушевлением говорила я.

– Ясно, – непонятным тоном сказал Тору. – Может, найдешь и для нас время? И встретимся завтра вечером? Ты, конечно, бывала в нашем знаменитом районе Гиндза, что-то типа вашей Тверской?

– Да, и не один раз, – вяло ответила я.

Тору замолчал. Видимо, интонация моего голоса его не вдохновила.

– А знаешь, – неожиданно засмеялся он, – тут Манами предлагает поехать всем вместе в наш Диснейленд. Можешь взять своих друзей-англичан.

– Хорошо, – легко согласилась я. – Я тебе завтра позвоню, и договоримся более конкретно.

Я положила трубку.

«А ведь он даже не поинтересовался, почему я позвонила, – обеспокоенно подумала я. – Хотя почему бы мне, одинокой скучающей барышне, и не позвонить? Но как быстро он сориентировался и сразу назначил встречу! Наверняка хотят и меня заманить в секту. И, может, он не поверил в мою историю ссоры с Петром. Нужно быть настороже».

Ночью я спала плохо и утром выглядела неважно. К тому же снова плакала.

«Тело отправили в Москву, – думала я, с трудом сдерживая рыдания. – Бедная Елизавета Викторовна! Как только она все это пережила! И что она думает обо мне, если я даже не позвонила и не выразила соболезнования!»

А днем позвонила Манами. Она радостно защебетала, немилосердно коверкая английские слова и без конца вставляя японские. С произношением у нее было намного хуже, чем у Тору, но говорила она намного быстрее. Ее навязчивость настораживала. Уж очень активно она уговаривала меня поехать сегодня в Диснейленд в их компании.

– Хочется повеселиться на выходных, – ныла она, – а то я так устаю на работе.

– А кем ты работаешь? – поинтересовалась я.

– Я – дорожный полицай, – сообщила Манами и глупо захихикала.

– Кто? – удивилась я.

И тут же вспомнила виденных мной как-то на дороге девушек, одетых в ярко-синюю форму. Они отследили машину, припарковавшуюся в неположенном месте, тут же прилепили на стекло желтый бланк извещения, а потом, к моему изумлению, провели обычным белым мелом черту возле колеса прямо на асфальте. Представив смешливую болтушку Манами за этим серьезным занятием, я невольно улыбнулась.

– Ну, так что ты решила? – настаивала меж тем она.

И я отказалась, сославшись на срочные дела.

– У тебя, наверное, свидание с кавалером? – вновь захихикала Манами. – Поэтому ты и отказываешься? Так возьми его с собой.

– Нам лучше побыть наедине, – лицемерно вздохнула я.

А потом пригласила ее и Тору к себе в гостиницу на следующий вечер. Ненависть буквально жгла меня. Она, не раздумывая, приняла приглашение, что меня снова насторожило.

Из белой записной книжки с изображением белой лилии на обложке:

«Тогда взяла я светильник, пошла в монастырь, увидела мое ложе и легла на постель. Я взяла иголку и вытащила его светильню. И дух мой освободился так же, как погас светильник».

Монахиня Потачара

«Если хочешь умереть, можешь умереть в любое время. Попробуй сделать это».

Акутагава Рюноске

«– Сказать, что я мухи не трону, было бы, пожалуй, преувеличением, но я совершенно уверен, что по своему духу уважения к жизни не уступаю никому.

– Но ведь букашек-то вы убиваете?

– Только вредных».

Кобо Абэ

Всю ночь я не сомкнула глаз. Картины умерщвления моих врагов вызывали улыбку, их предполагаемые муки радовали до дрожи. Я периодически доставала из коробки кусунгобу и гладила тонкое лезвие. Хоть нож и был сувенирным, сделанным на потребу туристам, все равно его лезвие казалось мне достаточно острым.

Тору и Манами явились вовремя. Я надела к их приходу красное с золотыми хризантемами кимоно, обмотав его вокруг своего сильно исхудавшего тела. Потом убрала волосы в высокую прическу и подвела глаза черным карандашом, придав им миндалевидную форму.

– О! Ты стала настоящей японкой! – неподдельно восхитился Тору, как только вошел в номер.

Я поздоровалась и пригласила их в гостиную. На фоне обычного европейского интерьера мой костюм выглядел странно, и скоро я переоделась в голубые джинсы и белый топик. Мои гости тоже были одеты в джинсы. На Манами была красивая голубая кофточка с белыми кружевными вставками. Тору принес бутылку красного сливового вина. Мы уселись за стол, на который я поставила кое-какие закуски, и стали непринужденно болтать. Но все темы, связанные с Петром и их совместной работой, они старательно обходили.

Выпив вино, Тору стал очень веселым. Он нежно обнял Манами и начал рассказывать весьма фривольную шутку о знахаре, который лечил геморрой жабьим маслом. Манами незаметно толкнула его.

– Ах да, – смущенно засмеялся он, – не при дамах!

Потом стал серьезным и словно протрезвел.

– Знаешь, Таня, – начал он после краткого раздумья, – хорошо, что ты позвонила. Мы искали тебя, волновались. И сейчас хотим попросить в память о Петре, – торопливо и тихо добавил он, – помочь нам.

– Что? – мгновенно насторожилась я и невольно нахмурилась.

– Пустяк! Когда полетишь в Москву, возьми с собой несколько дисков с компьютерными программами, только и всего! Юкио встретит тебя прямо в аэропорту. Отдашь ему. Это нужно по работе.

– Но я еду только через несколько месяцев, – сухо заметила я. – И потом, по электронной почте переслать нельзя, что ли, эти ваши программы?

– Нельзя, – сказала Манами. – Поэтому тебя и просим.

«А она-то куда встревает? Вроде в женской полиции работает. Значит, вот зачем я им понадобилась! Хотят использовать в качестве курьера. Чертовы сектанты!» – думала я и молчала.

– Так что? – не утерпел Тору.

– Хорошо, возьму, – спокойно согласилась я. И, улыбнувшись, добавила: – Позвольте угостить вас шотландским виски.

– Неси! – обрадовался Тору, к моему удивлению.

Я всегда думала, что японцы более спокойно относятся к спиртному и им «догоняться» необязательно. Я вышла в спальню, поставила на поднос открытую бутылку виски «Королева Анна» с заранее всыпанной дозой транквилизатора, три бокала и бутылку тоника.

То, что я сама пила исключительно тоник, не вызвало у моих, уже пьяных гостей никаких подозрений. Через час они свалились со стульев, как мешки с рисом, и застыли на полу в скрюченных позах. Я оттащила их на середину комнаты и положила рядом, с любопытством глядя в посеревшие искаженные лица. Но они дышали, а Тору даже похрапывал. Тогда я бережно вынула кусунгобу из ножен, сжала рукоять двумя руками и встала над ними, подняв нож острием вниз.

Манами в этот момент зашевелилась, что-то пробормотала по-японски, перевернулась на бок и обняла Тору, прижавшись к его плечу щекой. Он перестал храпеть и тоже придвинулся к ней, повернув голову и прильнув на миг губами к ее волосам. Их застывшие улыбки разительно напоминали улыбки ангелов на рождественских открытках.

И я не смогла. Нож выпал из моих рук. Я без сил побрела в спальню, упала на кровать и несколько часов проплакала, уткнувшись лицом в подушку.

Они проснулись около полудня и посмотрели на меня ничего не понимающими осоловевшими глазами.

– Как голова трещит! – заметил Тору, вставая с пола и помогая подняться Манами.

Их лица выглядели одинаково виноватыми и помятыми. Извинившись, они быстро ретировались, даже не выпив предложенный мною жасминовый чай.

А я, оставшись одна, крепко задумалась. Вчерашнее, испытанное мной потрясение заставило по-новому оценить собственное состояние. Ведь я была в шаге от убийства. Но на тех ли людей замахнулась? Они, по сути, такие же жертвы, как и мой мертвый возлюбленный, такие же пешки в неизвестной мне игре. Главное зло – верхушка секты, ее организаторы и руководители. Но как я, обычная русская девушка, могу добраться до вершины этой пирамиды? Завербоваться в секту? Эта мысль мне инстинктивно не понравилась. Я в задумчивости ходила по комнате, потом налила остывший чай и машинально включила телевизор. Я его сейчас смотрела регулярно, переходя с канала на канал и выискивая новые известия о расследовании мартовского теракта.

На одном из каналов шел японский фильм, повествующий, насколько я поняла, о романтической и несчастной любви юной гейши и высокопоставленного чиновника, обремененного женой и детьми. Я вяло следила за перипетиями сюжета, не совсем улавливая смысл. Фильм шел на японском, правда, с английскими субтитрами, которые я не успевала прочитывать.

И тут меня осенило. Гейша! Она имеет доступ в любые слои общества и легко может проникнуть в самые верхи. Правда, в тот момент я мало знала об этом ремесле, думая, что гейши – это элитные проститутки. Но мысль добраться до самого Асахары под видом гейши и уничтожить его очень меня воодушевила. Картинки, проносящиеся перед моим внутренним взором, мгновенно согрели застывшую душу. Я видела себя в костюме и гриме гейши, представляла, как проникаю в секту в таком образе. И мне в тот момент подобные планы виделись вполне осуществимыми. Я думала только о сладости мести и ни о чем более.

Это сейчас мне кажется странным, что я тогда серьезно прикидывала, как мне быстрее заразиться СПИДом, чтобы потом переспать со всей верхушкой «Аум», включая и самого «учителя», заразить их и, таким образом, расправиться с ненавистными врагами. Мне было невдомек, что СПИДом заразиться не так-то просто и есть много других, не менее опасных заболеваний. Позже я узнала, что гепатиты В и С, которые также передаются половым путем, намного опаснее СПИДа и заразиться ими проще и быстрее. Врачи называют их «ласковыми убийцами», потому что больные этими гепатитами умирают медленно. Печень необратимо разрушается. А вот ВИЧ-инфицированный, при наличии сильного иммунитета, может жить годами и даже не чувствовать, что он болен.

Но тогда я об этом понятия не имела. К тому же в том состоянии, в котором я пребывала на тот момент, меня мало что могло испугать. Смерть, забравшая Петра, словно забрала и мое сердце и накинула саван на еще живое тело. И если оно могло послужить орудием мести, то почему бы не использовать его именно так? И уже потом умереть самой. Я хотела, чтобы мой саван накрывал не только меня, но и всех виновников страшной гибели моего возлюбленного. Смерть Юкио также входила в мои планы. Мысли о превращении в гейшу распустились в душе, словно крупные цветы камелий, и вызвали яркий румянец на моих обычно бледных щеках. Но как мне, русской девушке, пусть и с частицей японской крови, стать гейшей?

Ответ на этот мучивший меня весь день вопрос пришел сам собой. Вечером позвонила Манами и, немного смущаясь, сказала, что она и Тору просят у меня извинения за свое непозволительное поведение. Они оба не понимают, как такое могло произойти, ведь выпили они, в общем-то, не так уж и много.

– Виски, наверно, некачественный был, – невозмутимо ответила я.

Манами явно обрадовалась, что я не сержусь. И тут же пригласила на «послеобеденный чай» к своей тете, которая имела собственный чайный дом, что в Японии являлось очень доходным бизнесом.

– У тети дело поставлено серьезно, – сказала в заключение Манами, – с соблюдением вековых традиций. У нее и гейши есть.

В моем сердце зажглась искра радости, и я сразу согласилась.

Они заехали за мной на машине Тору. Миновав наш тихий квартал с ровными коробками панельных домов, мы поехали мимо большого зеленого парка и скоро вывернули на довольно оживленную магистраль Ямате. Но я не смотрела по сторонам. На меня опять накатил приступ ненависти. То, что я пощадила их, почему-то невыносимо раздражало. Разум вновь затуманили картины предполагаемой мести. Мне доставляло удовольствие созерцать коротко стриженный затылок Тору и упиваться мыслью о его беззащитности. Я сидела на заднем сиденье и тешила себя мыслями, что могу в любой момент что есть силы ударить по этому затылку. Я закрыла глаза, представляя, как его голова стукнется о руль, как завизжит Манами, сидящая рядом, и как машина, не сбавляя скорости, врежется в какое-нибудь дерево или вылетит на обочину и перевернется несколько раз, как это обычно показывают в боевиках. И тогда, наконец, все умрут, включая и меня. Даже мои планы превращения в гейшу уже не привлекали и не могли остановить все разрастающуюся ненависть. Она буквально жгла. И я никак не могла переключиться на что-нибудь другое.

– Моя тетя, госпожа Цутида, – сказала Манами, поворачиваясь ко мне, – живет в очень красивом знаменитом месте города. Район называется Асакуса.

Я повернулась к ней и глянула в ее улыбающееся узкоглазое лицо.

– Да? – спросила я, стараясь придать лицу невозмутимое выражение.

– В переводе значит «низкая трава», уж и не знаю почему, – продолжила Манами. – А ты там разве еще не побывала?

– Как-то не довелось, – ответила я. – Мы, как приехали… – Я запнулась. И тут же взяв себя в руки и натянув маску равнодушия, продолжила: – Побывали лишь на вашем Бродвее, то бишь Гиндзе.

– Но это, в принципе, не так далеко, – встрял Тору. – Асакуса немного севернее. Там находится известный храм милосердной богини Каннон. Можем потом сходить. Кстати, – засмеялся Тору, – знаменитая марка Canon взяла свое название от имени богини Каннон. Да, по дороге к храму очень много сувенирных лавок со всякой буддийской утварью и прочими любопытными штучками. Туристы любят покупать, – добавил он. – Кстати, совсем недалеко раньше располагалась знаменитая Ёсивара.

– А что это? – равнодушно спросила я.

– И вовсе некстати, – тихо сказала Манами и даже незаметно толкнула Тору. – Тане это знать неинтересно.

– Почему же? – возразила я. – Что это за Ёсивара такая?

– Это «веселые» кварталы, – нехотя ответил Тору.

Я ничего не сказала и вновь вперила взгляд в затылок Тору. Змеи ненависти, живущие во мне, подняли головы и завели свое бесконечное угрожающее шипение.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Сёдзи Дзинъэмон, владелец публичного дома, подал в 1612 году прошение. Он предложил выделить отдельный городской квартал и поместить туда всех проституток Эдо под контроль полиции. Это соответствовало политике сёгуната, уже предписавшего самураям жить в одном районе города, а простолюдинам – в другом. В 1617 году проект начал реализовываться. «Веселый квартал» назвали Ёсивара. Первоначально это название значило «Тростниковое поле», но в дальнейшем иероглифы были изменены, чтобы значить «Веселое поле».

Квартал окружали ров с водой и высокая стена с воротами, закрывавшимися на ночь. Юдзё[6] было разрешено выходить только в трех случаях: для посещения врача, по вызову в суд и во время прогулки с клиентом для любования сакурой. Во всех случаях их сопровождал полицейский соглядатай. Ходить юдзё имели право только босиком.

Опыт Ёсивара оказался удачным, и подобные кварталы появились по всей Японии. Наиболее известными из них были Симабара в Киото и Симмати в Осаке. Слово «ёсивара» стало нарицательным – общим названием для всех «веселых кварталов». Ёсивара был засажен ивой (китайским символом проституции) и сакурой.

Публичные дома в Ёсиваре получили свою классификацию. Цены на услуги соизмерялись с красотой, славой и умением женщин: омаагаки (первый ранг), хаммагаки (второй ранг), дайте комисэ (третий ранг) и так далее вплоть до пятого. У самых низших не было ни утонченности, ни времени для долгих любовных игр.

Мидзу-дзяя, «водяные чайные дома», действительно занимались лишь торговлей чаем; хикитэ-дзяя были «знакомящими» чайными домами. У хикитэ-дзяя были проводники в дома куртизанок (известные как иро-дзяя, или «любовные» чайные дома). Служанки кланялись и простирались, принимая гостей в чайных домах. Посетители часто говорили им, что хотят нанять дополнительно гейш и тайк-моти (букв. «человека с барабаном»)».

Госпожа Цутида жила в прекрасной квартире современного высотного дома. Но мы не пошли к ней в гости, потому что Манами попросила устроить для меня настоящую тяною[7].

Когда мы подошли к саду, в котором находился чайный домик, Манами быстро и тихо проговорила:

– Этот садик называется «родзи», что означает «земля, увлажненная росой».

Мы двинулись по саду, и я машинально глянула себе под ноги, но никакой росы, естественно, не обнаружила. Зато увидела камни разной формы и величины, лежащие на дорожке как бы случайно и хаотично.

– Сейчас мы подойдем к тясицу, – сказал Тору.

– Так называется сам чайный домик, – добавила Манами.

– И ты увидишь небольшой колодец. Нужно вымыть руки, – продолжил Тору.

– Колодец называется «цукубаи», – тоном экскурсовода сообщила Манами.

Мы подошли ко входу в домик, и я действительно увидела камень с выдолбленным углублением, заполненным водой. Рядом лежал бамбуковый ковшик с длинной ручкой. Я увидела, что Тору помыл руки, потом тщательно ополоснул ковшик и даже его ручку и протянул его мне. Я повторила.

– Вход в тясицу низкий и узкий, – тихо проговорил Тору. – Это для того, чтобы за тобой не могли проникнуть из внешнего мира твои дурные мысли, заботы, плохое настроение.

– А вообще-то, – тихо засмеялась Манами, – это было сделано в давние времена для того, чтобы самураи не могли пройти с оружием. И перед посещением чайного дома они были вынуждены снимать его.

– Есть, конечно, отдавая дань современности, и другой вход, обычная дверь, но мы им не воспользуемся, а пойдем узким, традиционным, – продолжил Тору. – Тебе необходимо, Таня, оставить груз земных тревог за порогом, – добавил он и ясно мне улыбнулся.

Я вздрогнула от такого странного заявления, но промолчала.

При входе мы сняли обувь. И я, как главный гость, вошла первой. Госпожа Цутида появилась минут через пять через другой вход. Это была хорошо сохранившаяся японка на вид лет сорока с приветливым спокойным лицом и глазами, похожими на спелые черные сливы. Она была одета в нарядное, черное с золотом, праздничное кимоно. Нас представили друг другу, потом мы уселись на циновки и замолчали.

Поняв, что никто сейчас вести беседы не собирается, я огляделась. Помещение было небольшим и прохладным. Несколько окошек располагались почти под потолком. Стены на вид были глиняными и ничем не украшались. Только напротив входа в неглубокой нише висел прямоугольный желтоватый лист с неясным рисунком. Тут же стояла керамическая ваза с веточкой сосны и цветком камелии, ярко розовеющим среди длинных темно-зеленых иголок.

Госпожа Цутида подошла к уже закипающему чайнику, стоящему на раскаленных углях очага. Мы молча наблюдали, как она берет большую керамическую чашку, похожую на пиалу, открывает деревянную шкатулку с лаковой миниатюрой на крышке, достает оттуда деревянной ложкой чай в виде светло-зеленого порошка, насыпает его в чашку и медленно заливает кипятком. Ее движения были изящными, неторопливыми и ни на мгновение не сбивающимися с одного, раз и навсегда заданного ритма. Они завораживали. Я не отрывала от нее глаз и словно попала под какой-то гипноз, постепенно полностью расслабившись. Впервые после смерти Петра я почувствовала, что змеи ненависти внутри меня начинают успокаиваться, и боль отпускает мою отравленную душу. Я бездумно смотрела, как госпожа Цутида ритмично взбивает чай бамбуковым веничком, потом переводила взгляд на ее умиротворенное лицо во время этой процедуры.

Лица Тору и Манами приобрели такое же выражение. Их черные глаза спокойно следили за методичным движением веничка, уголки губ были приподняты в легкой улыбке. Когда на поверхности чая появилась матовая светло-зеленая пена, госпожа Цутида аккуратно вынула веничек, убрала его, неторопливо приблизилась ко мне и, поклонившись, протянула чашку. Я глянула на Тору, потому что была абсолютно незнакома с обычаем. Он улыбнулся госпоже Цутиде и что-то тихо сказал ей на японском. Она кивнула. Тору взял шелковый платок и положил его мне на левую ладонь.

– Возьми чашку правой рукой и поставь ее на платок, – сказал он. – Отпей несколько глотков, оботри край и передай чай мне.

Чай был горьким, терпким, но пришелся мне по вкусу. Я посмаковала его, потом достала носовой платок, обтерла влажный след губ и передала чашку Тору. А он, в свою очередь, Манами. Так мы передавали чашку по кругу, пока не выпили весь чай. Потом обстоятельно обсудили красоту рисунков на ее боках, по очереди выразив восхищение мастерством художника по глине.

Затем госпожа Цутида принесла поднос с чаем намного жиже и более привычным на вкус. На тарелочках были поданы пирожные. Мне понравился необычный вкус бобовой пастилы. Разговор вели по-прежнему неторопливый и на темы, связанные с красотой и гармонией. Время словно остановилось. Приняв приглашение, я рассчитывала увидеть гейш, познакомиться с ними и попытаться приблизиться к своей цели. Но сейчас мне даже думать об этом не хотелось.

После окончания церемонии я тепло попрощалась с хозяйкой и с сожалением покинула чайный дом.

У сломанного сундука

Верх давно отвалился…

Бонтё

В мае арестовали Сёко Асахару, но он упорно отказывался признавать причастность «Аум» к газовой атаке в метро. Я смотрела новости и, впервые увидев его одутловатое лицо с узкими подслеповатыми глазами, завешенное длинными черными волосами, вновь почувствовала стремительно нарастающую ярость и желание убить. Я плюнула на экран в его ненавистную физиономию и решила не отступать.

Тору и Манами после проведенной вместе чайной церемонии стали часто приглашать меня куда-нибудь. Вначале моя душа чуть приоткрылась, так просыпающийся на рассвете тюльпан начинает расправлять сжатые лепестки. Но потом я решила, что их дружба вовсе не бескорыстна, что они хотят меня использовать в своих, пока неведомых мне целях. Как-то, гуляя по городу, я наткнулась на магазин русской книги. Порывшись на полках, нашла кое-какую литературу о сектах. Внимательно ее проштудировав, я кое-что узнала о методах воздействия сектантов. По сути, они зомбировали психику людей, и привлеченные в секту делали все, что им говорили. А выйти из этой среды было практически невозможно. Попав туда, особо это касалось тоталитарных сект, человек словно умирал для окружающего мира. И не только все его состояние, но и душа, тело и все его помыслы становились достоянием «учителя». И все, кто не принадлежал к секте, автоматически становились ее врагами. Я четко усвоила, что это общий закон для подобных организаций. Все, кто вне секты, – ее враги.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«К тебе пришли четверо: старец, молодой воин, девушка и ребенок. Каждый по-своему просит дать понятие о Моем Учении. Каждый не может ждать. Должен ли ты найти подходящее для всех четверых?

Пойми, насколько старец не похож на ребенка. Начнем с ребенка. Ребенок уже скучает. Ребенок убежал. Ты не понял, что сказать ребенку.

Теперь девушка. Молодежь любит огонь и быстроту. Девушка оглянулась на дверь. Рассеянно смотрит в окно. Ты мучаешься, не можешь найти что сказать и говоришь: «Не знаю». Услыхала шепот «не знаю» и поднялась с ужасом, пришла за светом.

Пришел воин. Ты и тут затруднился. Ждать не умеет. «Пойду к моей возлюбленной, видимо, нем Учитель!»

Подошел старец. Этот может ждать. Ты ничего не нашел сказать. Ушел.

Самое страшное сказать – не знаю, ибо дух должен знать, как согреть сердце.

Если бы ребенку дать хотя бы яблоко – он бы не убежал.

Если девушке сказать об эпохе Матери Мира – она бы зажглась.

Если бы воину сказать о Моем щите и старцу о Наших Владыках-Целителях, то не прибавилось бы сегодня четырех врагов Моего учения».

Буддийская притча

В конце мая я созвонилась с госпожой Цутидой и попросила о встрече. Она не выказала особого удивления и любезно согласилась составить мне компанию в русском ресторане. Я его недавно обнаружила в паре кварталов от моей гостиницы. В назначенное время я заняла столик, заказала винегрет, борщ, шашлык и водку, в ресторане все эти блюда считались сугубо русскими, и стала ждать. Госпожа Цутида явилась без опоздания. На ней был элегантный светло-серый брючный костюм, туфли на каблуках. Она выглядела современной состоявшейся бизнес-леди. Поздоровавшись, она уселась за столик и выразительно, с едва скрываемым любопытством на меня глянула. Но первая ничего спрашивать не стала. Уже привыкнув к этой чисто японской сдержанности и вежливости, я не стала «тянуть кота за хвост» и сразу приступила к делу.

– Видите ли, – начала я, – мое дело к вам покажется, возможно, необычным. Я через несколько месяцев возвращаюсь на родину. И решила основать свой бизнес.

Я сделала паузу и пытливо на нее глянула. Госпожа Цутида не сводила с меня глаз.

– Пожив в вашей удивительной стране, я влюбилась в местную культуру и очарована обычаями. И вот решила, что мне нужно и в России организовать что-нибудь по-настоящему японское. И, как мне думается, лучше всего дело пошло бы с гейшами.

Я все-таки смогла удивить ее. Госпожа Цутида рассмеялась, но тут же взяла себя в руки. Ее лицо приняло спокойное выражение.

– Продолжай, – сказала она, улыбаясь.

– Для начала мне самой не мешало бы постигнуть науку гейш, – заявила я. – И вы, как мне кажется, в состоянии помочь мне в этом.

Госпожа Цутида задумалась, опустив глаза и вяло ковыряя вилкой в винегрете.

– Первое подавать? – подскочил к нам официант, светловолосый парень, явно русского происхождения, но с хорошим английским.

Я посмотрела на его красную косоворотку, заправленную в украинские на вид широкие синие шаровары, потом подняла глаза на круглое симпатичное лицо с широким, немного вздернутым носом и голубыми глазами.

– Борщ? – спросила я госпожу Цутиду.

Она молча кивнула.

– Принесите борщ. И сметаны не жалейте, – сказала я по-русски.

И с удовольствием увидела, как официант покраснел и заулыбался, внимательно на меня глядя.

– Ну, чего вы застыли? – улыбнулась я.

– Момент, мадам! – ответил он на английском и быстро отошел от столика.

– Что ж, – наконец проговорила она, – твое предложение интересует меня только с одной стороны. Мне кажется интересным предлагать тебя гостям в качестве диковинки, необычной русской гейши. И вместо традиционного кимоно и игры на сямисэне ты будешь в вашем сарафане и играть на балалайке. Тебя устроит такая работа?

– Не совсем, – подумав, ответила я. – Я не нуждаюсь в деньгах. И если я буду работать в вашем чайном домике, то не буду чувствовать себя достаточно свободной. К тому же мне хотелось бы получить основные знания о ремесле гейши на каких-нибудь специальных занятиях. Иначе как я смогу поставить свое дело на родине?

Госпожа Цутида вновь задумалась. Потом сказала:

– Но лучший способ – это минараи. Именно его применяют в школах гейш. Его суть – обучение посредством наблюдения.

В этот момент официант принес на подносе, расписанном под хохлому, две тарелки с борщом и нарезанный черный хлеб, на вид настоящий бородинский. Поставив все это перед нами, он удалился.

– Может, поступим проще, – предложила я, видя, что молчание затягивается. – Вы будете давать мне уроки, а я заплачу столько, сколько вы скажете. А перед вашими гостями выступлю, что называется, на общественных началах. Вы просто дадите мне возможность попробовать себя в качестве гейши.

– Но как с оплатой? – задумчиво спросила госпожа Цутида.

– Я не хочу подписывать никаких деловых соглашений, – упрямо сказала я. – Представьте, что я просто ваша гостья и таким образом развлекаюсь. А деньги клиентов можете засчитывать за мои уроки.

– Это интересно, – наконец улыбнулась она. – И, в принципе, почему бы и нет?

Мы оговорили сумму за уроки. Мне она показалась чрезмерной. Выпив водки и невольно поморщившись, госпожа Цутида раскраснелась и стала более разговорчивой.

– И почему ваша водка такая холодная? – спросила она.

Я улыбнулась, но промолчала. Традиционно саке подавалось в теплом виде.

– А ты представляешь, кто это – гейша? – спросила она, не дождавшись ответа.

Я не стала распространяться о своих представлениях и решила послушать ее. Она достала ручку из сумочки и быстро нарисовала два иероглифа на бумажной салфетке.

– Иероглиф «гей» обозначает искусство, а «ся» – человек, – сказала она, показывая на рисунок. – И что у нас получилось?

– Гей – ся, – ответила я, – человек искусства.

– Вот именно, – улыбнулась госпожа Цутида. – И обучение проходят с малых лет. Три основных кита – пение, танцы и игра на музыкальных инструментах. И, конечно, умение вести беседу. У тебя какое образование? – поинтересовалась она.

– Культпросветучилище, – ответила я.

– А что это?

– При советской власти эти заведения были созданы для того, чтобы подготовить работников сельских клубов. Исходя из этого, культпросветработники должны были знать и о постановке танцев, и о хоровом пении, и об игре на различных инструментах, и о самодеятельных театрах. Также в обучение входит и библиотечное дело. Я окончила танцевальное отделение.

– Но это же прекрасно! – сразу воодушевилась госпожа Цутида. – Ты вполне образованная барышня именно в нужном нам русле. Гейша кроме перечисленных тобой умений, за исключением, конечно, библиотечного дела, – неожиданно добавила она и хихикнула, прикрыв рот ладонью, – должна знать еще кое-что: психологию и особенно психологию мужчин. А также быть сексуально образованной. Хотя сейчас все современные девушки знают об этом достаточно и имеют колоссальный опыт общения с противоположным полом.

«Как раз про меня это трудно сказать», – подумала я.

– Посадить тебя за одну парту вместе с нашими ученицами я не вижу возможным, – продолжала она, – поэтому наши занятия будут только индивидуальными. А игру на каком инструменте ты осваивала в своем училище? – поинтересовалась госпожа Цутида.

– На баяне, – хмуро ответила я. – Это обязательный инструмент по программе курса. Или аккордеон.

То, что я несколько лет участвовала в представлениях нашего самодеятельного театра кабуки, я отчего-то постеснялась сообщить.

– И вот еще что, – сказала госпожа Цутида, – привыкай с сегодняшнего дня всегда иметь беззаботное выражение лица. Гейши должны вызывать восхищение именно своим отстраненным от земных забот видом. Они, как живое произведение искусства, выглядят прекрасно, дорого, безупречно и желанно. И к тому же мужчина может поиграть с этим произведением в живую женщину. Поняла?

– Да, – немного натянуто ответила я.

Взятая задача стала казаться мне не такой простой, как я думала вначале.

– А то у тебя, я заметила, – неожиданно добавила она, – в глубине зрачков постоянно плещется печаль.

После обеда я проводила госпожу Цутиду до ее такси и вернулась в ресторан. Мне хотелось еще выпить водки и подумать обо всем услышанном. Сев за столик, я позвала официанта и заказала к водке малосольных огурцов.

– А ведь вы русская, – тихо проговорил официант и улыбнулся.

Его голубые глаза, не отрываясь, смотрели мне в лицо.

– Да, – спокойно ответила я и оглянулась.

На небольшой сцене рассаживался ансамбль балалаечников в цветастых косоворотках, заправленных в обычные синие джинсы. Они быстро настроились и заиграли «Ах вы сени, мои сени».

– Присаживайся, – сказала я официанту. – Как тебя зовут?

– Нам категорически запрещено, – быстро ответил он. – Зовут меня Антон. Но здесь мы все Иваны.

– Ясно, – задумчиво проговорила я, внимательно глядя на его чрезмерно пухлые красные губы. – А я Таня. Живу неподалеку, в гостинице «Шервуд». Хочешь в гости заглянуть?

Я быстро опрокинула в рот стопку водки и захрустела огурцом. Антон оглянулся по сторонам, потом наклонился ко мне и тихо проговорил:

– Загляну. Напиши на салфетке телефон.

Допив водку, я расплатилась, преодолев инстинктивное желание оставить чаевые. Но в Японии это было не принято и считалось дурным тоном даже в русских ресторанах, не говоря уже о национальных. Скользнув равнодушным взглядом по залу, я вышла на улицу. Было уже довольно поздно. Пирамидальные верхушки криптомерий[8] четко выделялись на фоне начинающего гаснуть неба. Мне стало невыносимо тоскливо. И впервые после смерти Петра захотелось уехать домой. Я медленно пошла в сторону гостиницы.

Порою заметишь вдруг:

Пыль затемнила зеркало,

Сиявшее чистотой.

Вот он, открылся глазам –

Образ нашего мира.

Сайгё

Приняв ванну, я накинула халатик и включила телевизор. Переходя с канала на канал, привычно искала новости об «Аум», но что-то ничего не попадалось. И тут зазвонил сотовый. Решив, что это Тору или Манами, я не ответила. Совершенно не хотелось общаться. Через какое-то время звонок повторился, и я посмотрела на дисплей. Номер был неизвестен.

– Слушаю, – равнодушно ответила я по привычке на английском.

– Таня? – поинтересовался приятный мужской голос. – Это Антон, официант из русского ресторана.

Я почему-то чуть не расплакалась от радости, услышав родной язык. И с готовностью, удивившей меня саму, ответила:

– Очень приятно! Я вас слушаю!

– Может, встретимся сегодня? Я скоро заканчиваю. Неохота ехать в квартиру. Нас там пять человек в маленькой комнатушке, снимаем на паях. Все молодые пацаны и работаем кто где.

– Идет! – легко согласилась я. – Приходи, как закончишь, ко мне в отель. Позвонишь снизу, и я спущусь.

– А в номер не приглашаешь? – поинтересовался он и тихо засмеялся.

– Не все так сразу, – улыбнулась я. – Я ведь тебя абсолютно не знаю.

Антон явился через полтора часа. Я к этому времени уже устала и хотела спать. И когда он позвонил, то вначале решила отказаться. Но его голос был таким милым. К тому же, услышав русскую речь, я не смогла устоять от нахлынувшего желания просто поболтать с соотечественником. Я спустилась в вестибюль, огляделась, но Антона не было. Я вышла на улицу. Он стоял возле лестницы и смотрел на стеклянные двери гостиницы с явным ожиданием. Сменив косоворотку и шаровары на светло-серые брюки и голубую рубашку, Антон превратился в самого обычного парня. Я подошла и зачем-то протянула ему руку. Он улыбнулся и неожиданно поцеловал мои дрогнувшие пальцы.

«Зачем он мне?» – спросила я саму себя с запоздалым недоумением.

И тут поняла, чем он так зацепил мой взгляд. Глаза Антона были такого же разреза и формы, как и у Петра. Только у моего любимого они были зеленовато-серыми, а у Антона – голубыми. И оттенок русых волос тоже показался мне очень похожим.

«Это паранойя», – подумала я, идя рядом с Антоном и искоса поглядывая на его курносый профиль.

– А мы куда, собственно? – после затянувшейся паузы поинтересовалась я.

– Давай закатимся куда-нибудь просто повеселиться, – сказал Антон. – Так хочется оторваться в компании симпатичной девчонки, к тому же русской. Хотя выглядишь ты японкой. Если бы ты не заговорила со мной в ресторане по-русски, я бы никогда не подумал, – добавил он и посмотрел на меня с хитринкой.

– У меня четверть крови – японская, – сказала я и махнула рукой медленно проезжающему такси.

– Может, на метро? – немного жалобно спросил Антон.

– Да не волнуйся ты, я сама заплачу, – ответила я, понимая, что, видимо, он экономит на всем.

Жизнь в Токио была недешевой. Мы уселись в такси, и я поправила сбившуюся подо мной шершавую ткань. Меня всегда удивляли эти кружевные накидки в местных такси. Пока я возилась, мое короткое платье задралось, и я поймала острый взгляд Антона. Он смотрел на мои голые колени.

– Так куда желает дама? – поинтересовался он и облизнулся совсем как кот, увидевший полную миску сметаны.

– Куда-нибудь в центр, – ответила я. – Ты же хотел оторваться на всю катушку.

– Может, в Раппонги? – предложил он. – Там много иностранцев и дискотеки до утра. Но дороговато.

– Знаешь, я хочу в какое-нибудь злачное место, – решила я.

– Синдзюку, театр «Кома», – кратко сказал Антон таксисту.

Тот кивнул.

Когда мы подъехали к театру, Антон попросил таксиста остановиться. Я расплатилась и вышла, оглядываясь по сторонам. Народу на узкой улочке было много, везде сияли неоновые надписи рекламы, бежали разноцветные огоньки вдоль названий клубов и ресторанов.

– Хочешь перекусить? – заботливо спросил Антон.

– Можно, – согласилась я.

– Здесь неподалеку неплохая якитория. Пойдем?

Мы отправились по улице и довольно быстро оказались возле ресторана. Заняв свободный столик, заказали шашлычки из кальмаров и куриного мяса. В якитории они были традиционно маленькими.

– А мы вообще где? – решила я поинтересоваться.

– Ты же хотела в злачное место. Это одно из них. Мы в квартале Кабуки-тё. И здесь самые дешевые клубы с хостесс, пип-шоу, стрип-клубы и клубы знакомств.

– А ты специалист, – заметила я, с удовольствием поедая нежное куриное мясо и запивая его светлым пивом «Магнум драйв».

– Что ты! Просто иногда сюда приезжаю с ребятами. Здесь есть клуб с иностранками-стриптизершами. Там и наши девчонки работают. Но ты, как вижу, не из них, – задумчиво добавил он.

– Что ты, Антоша! – искренне возмутилась я. – Разве я похожа?

– Ты очень красивая и довольно загадочная девушка. Я тебя сразу заприметил, как только ты появилась в нашем ресторане.

Он замолчал, медленно потягивая пиво. Я смотрела в его голубые глаза и постепенно чувствовала себя все лучше. Внешне Антон мне нравился.

«А почему бы и нет? – размышляла я. – Все равно мне нужен мужчина… вместо учебного пособия. Почему бы мне прямо сейчас не начать учиться очаровывать и соблазнять?»

– А ты как попал в Токио? – ласково спросила я.

Антон улыбнулся и, помолчав, рассказал довольно красивую историю, как он поехал вслед за своей любимой женушкой, которая заключила контракт с симфоническим оркестром. Она играла на скрипке. Контракт был на год, но она затем подписала и на второй. Но влюбилась в кларнетиста, тоже русского. И Антон остался не у дел. И в результате она живет в служебной квартире вместе с любовником, а он, законный муж, вынужден работать официантом, хотя по образованию – экономист. Хорошо, что хоть английский знает.

Антон замолчал. Я внимательно на него смотрела, не зная, верить или нет. А потом решила, что, в принципе, мне все равно, даже если это – ложь. К тому же я сама наплела ему с три короба, что приехала к родственникам по приглашению, но с ними жить сочла неудобным и поэтому поселилась в гостинице.

– Н-да, твои родственнички – люди, видать, небедные, – заметил Антон, глядя на меня с непонятным выражением. – Стоит жизнь здесь круто, а ты, смотрю, денег не считаешь.

– У меня обеспеченный папа, – ответила я. – И здесь тетушка владеет чайным домиком в Асакусе.

– Ого! – только и сказал Антон. – И гейши есть?

– Да, – усмехнулась я.

– Понятно.

И больше мы на личные темы не говорили.

Выйдя из якитории, мы медленно двинулись вдоль домов, болтая о всяких пустяках. Потом Антон свернул в какой-то переулок, сплошь усеянный барами. Зазывалы буквально не давали проходу и настойчиво, правда, не переходя за рамки традиционной японской вежливости, приглашали в заведения. Возле одной двери Антон остановился.

– Хочешь в линжери-клуб? – спросил он.

– Пошли, – сказала я. – А что это?

– Ничего такого, – усмехнулся Антон, беря из рук зазывалы флаерсы.

Линжери-клуб оказался обычным баром, только официантки там работали в одном нижнем белье. За стойкой я заметила несколько девушек весьма специфического вида.

– Юдзё, – лаконично сказал Антон, проследив за моим взглядом.

– То бишь шлюшки? – уточнила я.

– Да, – засмеялся он. – И, как видишь, недорогие.

– Да здесь все такое, – сказала я, усаживаясь за столик.

– Ну, это же дешевый квартал. Ты сама просила. Яки-собу будешь? – спросил он.

– А что это?

– Жареная гречневая лапша. Тебе понравится.

– Лучше что-нибудь выпить.

Антон заказал виски. Я смотрела на полуголых стройных японочек, снующих между столиками. Многие были в очень тонком просвечивающем белье, сквозь которое легко различались черные волосы на лобке и темные соски. Девушка, подавшая нам виски, низко наклонилась, демонстрируя глубокий вырез прозрачного микроскопического бюстгальтера.

Я внимательно наблюдала за их поведением. В принципе, они не делали ничего экстраординарного. Но их плавные движения, когда они подавали напитки или что-то спрашивали, низко наклоняясь к гостям и изящно сгибая при этом тонкие талии, когда они просто поправляли высокие прически, вскидывая руки вверх и поворачиваясь стройными белыми телами, несли определенный налет эротизма и тайного вызова. И мужчины это чувствовали. Я видела, как загорелись глаза Антона от вида этих неторопливо проходящих мимо нашего столика полуобнаженных тел.

«Ожидание и предвкушение, видимо, заводят мужчин намного сильнее, чем сама любовная игра, – решила я и запомнила для себя это открытие. – К тому же полностью обнаженное тело не так эротично, как полуприкрытое. Ну, это я и раньше знала», – подумала я, искоса посмотрев на Антона, не спускающего глаз с худенькой низкорослой девушки, одетой в красное белье.

– Хочешь, Антоха, куплю тебе шлюху? – неожиданно для себя предложила я.

По-видимому, доза виски уже затуманила разум, и я плохо соображала. Мне почему-то было удивительно легко с этим парнем, и я решила таким образом сделать ему приятное. Антон перестал созерцать девушек и развернулся ко мне.

– Это еще зачем? – спросил он. – Ведь есть ты.

Несмотря на то, что его заявление звучало явно двусмысленно, я не обиделась.

– А ты, смотрю, прилично набралась, – усмехнулся он. – Может, отвезти тебя в гостиницу?

– Может, – хихикнула я.

В этот момент зазвонил мой сотовый, мелодию которого я с трудом расслышала сквозь громкие песни караоке. Это была Манами.

– Ты где, Таня? – спросила она.

– В клубе развлекаюсь, – недовольно ответила я. – А что такое?

– Ничего особого. Извини, если помешала. Просто мы с Тору тебя потеряли. Звонили несколько раз, но ты не отвечала. Моя тетя передает тебе привет. Мы сейчас у нее в гостях.

– Передавай им от меня тоже привет, – ответила я, стараясь выговаривать слова внятно. – У меня все хорошо. Завтра созвонимся.

– Кто это? – поинтересовался Антон.

– Подружка одна местная, зовут Манами.

– И чем она занимается? – подозрительно осведомился Антон.

– Работает в женской дорожной полиции, – нехотя ответила я.

– Понятно, – сказал Антон, вставая.

Его лицо приняло расслабленное выражение. Я встала следом. Расплатившись, мы вышли на улицу. Несмотря на очень позднее время, жизнь в квартале, судя по всему, бурлила. Пройдя немного, мы были остановлены огромным негром в красной куртке, старательно приглашавшим нас в стриптиз-клуб. Он размахивал перед нашими носами красными флаерсами и что-то быстро лопотал по-японски.

– Заглянем? – спросил Антон.

Но я отрицательно покачала головой. Хотелось уже оказаться в постели. Опьянение давало о себе знать.

Остановив такси, я забралась на заднее сиденье и мгновенно погрузилась в дремоту. Очнулась оттого, что Антон начал трясти меня за плечо. Я открыла глаза и с радостным удивлением увидела, что мы уже возле моей гостиницы. Антон поднялся вместе со мной, обняв меня за талию. Я навалилась на него, мельком глянув на поднявшегося из-за стойки портье. Мой номер находился на втором этаже, и Антон почему-то потащил меня по лестнице. С трудом открыв дверь, я вошла в комнату и сразу упала на диван. Антон снял с моих ног босоножки на высоком каблуке и начал стягивать платье через голову. Я не сопротивлялась и даже ждала с нетерпением, что будет дальше. Он спокойно расстегнул мой лифчик, и я осталась в одних трусиках.

– Ты необыкновенно красивая, – пробормотал он.

Потом взвалил меня на плечо, как мешок с рисом, и отнес в спальню. Едва моя голова коснулась подушки, я провалилась в глубокий сон.

Открыв глаза, я поняла, что уже давно день. Потянувшись, перевернулась на другой бок и с изумлением увидела на подушке красную розу. И тут вспомнила о событиях прошлой ночи и об Антоне. Я села, протирая глаза, и прислушалась. Но в номере, кроме меня, никого не было.

– Вот тебе и Антон! – рассмеялась я. – Ушел и даже не попытался воспользоваться тем, что девушка пьяна в стельку!

Мысль проверить сохранность моих денег даже не пришла в голову. Этот парень не вызывал у меня никаких опасений. Более того, мне хотелось продолжить с ним знакомство. К тому же ярко-алая роза, лежащая на подушке и источающая слабый тонкий аромат, странно согрела мое сердце и вызвала улыбку. Я встала, поставила ее в стакан с водой и отправилась под душ. Потом позвонила госпоже Цутиде и договорилась о встрече.

Свиток третий

В мире цветов и ив

Над волной ручья

Ловит, ловит стрекоза

Собственную тень.

Тиё

Занятия были индивидуальными и напомнили мне лекции в нашем культпросветучилище. Я приехала в Асакусу, нашла указанный дом, поднялась на второй этаж и зашла в обычную на вид комнату, обставленную по-европейски. Госпожа Цутида ждала меня, сидя в глубоком мягком кресле. Одета она была в обычное шелковое платье и летние в сеточку туфельки на низкой танкетке.

– Устраивайся удобнее, Таня, – мелодично произнесла она. – Сегодня поговорим об истории. Можешь записывать что сочтешь нужным.

Я уселась в кресло напротив, достала тетрадь и приготовилась записывать.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«В 1751 году в киотоском квартале Симабара

появилась первая женщина-заводила. В 1761 году в Есивара появилась первая профессиональная женщина-гэйся. Ею была Касэн из дома Огия, сначала работавшая юдзё, но выплатившая все долги и начавшая самостоятельный бизнес. В отличие от куртизанок, гейши изначально работали не только и не столько в «веселых кварталах». Мужчины вызывали их на свои дружеские вечеринки. Основное достоинство гейш – умение остроумно поддерживать беседу. Они шутили, читали стихи, пели песни, танцевали, аккомпанировали мужскому пению, затевали простые и веселые игры. Официально секс в их программу не входил, так как гейши не имели на него правительственной лицензии.

Руководят гейшами «матушки» (ока-сан), а сами они называют друг друга сестрами. Районы, в которых были общины гейш, назывались ханамати – «цветочные улицы». Раньше каждый город имел свою улицу или хотя бы дом гейш. Тогда японская семья считала для себя честью, если девушка избирала судьбу гейши. Тот факт, что родители могли себе позволить оплатить расходы дочери на обучение, заставлял окружающих относиться к ним с большим уважением.

«Мир цветов и ив», как называют свою профессию гейши, довольно жесток. Пройти все уровни обучения профессии бывает очень сложно, и многие претендентки отсеиваются на полпути. Лишь немногим майко[9] дано получить диплом гейши.

В стародавние классические дни то были молодые прекрасные создания, которых обессмертили тысячи шедевров-гравюр, оттиснутых с досок. Мы все еще видим их, стоящих под цветущими вишнями, играющих с собачками, обнимающих друг друга на мостах, со своими безупречными прическами, все в шпильках, лентах и цветах. Они существуют, заключенные в редкие одежды, хорошо подогнанные по их фигурам, балансирующие на гэта (деревянная обувь с двумя поперечными дощечками снизу), вечно движущиеся в медленных танцах с утонченной грацией».

Госпожа Цутида читала лекцию около часа довольно монотонно. Я почувствовала усталость, но ничего ей не говорила. Она, видя, что я уже плохо воспринимаю ее речь, сама сделала перерыв. Предложив мне зеленый чай «улун», она с улыбкой наблюдала, как я с наслаждением поглощаю ароматный напиток.

– Все-таки европейки очень изнежены, – не удержавшись, заметила она. – Наши девушки учатся по десять часов в день с одним выходным в неделю, в течение пяти лет.

– Все так серьезно? – улыбнулась я.

– И это еще приняли закон после войны, что обучение проводится только с шестнадцати лет, а до этого ученицами становились уже в десять. Пойми, Таня, что это не просто профессия, а стиль жизни. И образ мышления.

– В принципе, для того бизнеса, который задумала я, мне самой вовсе не обязательно становиться стопроцентной гейшей, – возразила я.

– Трудно понять европейцев, – заметила госпожа Цутида. – Какой смысл в бутоне ириса, если он замер в своем несовершенстве и не собирается раскрываться до конца?

Занятия закончились после полудня. Мы договорились о следующем моем приходе, и я сразу заплатила за первые уроки. Я сама так решила – расплачиваться за каждый день обучения. И госпожа Цутида согласилась.

Я ужасно проголодалась и по пути забежала в кайтен. Сев за стойку, я изучала многочисленные тарелочки с суши и роллами, медленно проплывающие по конвейеру мимо меня, решая, какие выбрать. Потом взяла с крабами и с лососем. Васаби и имбирь в кайтене прилагались бесплатно. С удовольствием отхлебнув светлого пива «Асахи», я принялась за еду. Мои мысли крутились вокруг услышанного сегодня. Кто бы мог подумать, что гейша – такая загадочная и сложная профессия. Нужно было обладать незаурядными способностями, чтобы стать выдающейся известной гейшей. И мужчины ценят возможность общаться с ними. И дорого ценят. Но для нашего русского менталитета будет ли интересной такая форма досуга? И тем более за такие деньги? Для себя я сразу определила, что плата должна быть очень высока, иначе бизнес теряет смысл. Здесь это составляло около тысячи долларов за вечер с опытной гейшей. И, заметьте, секс исключался. Возможно, для японского менталитета, насквозь пропитанного постоянным восхищением красотой окружающего мира и достижением гармонии, это было естественно. Но для русского? Наши мужчины, насколько я представляла, предпочитали сальные анекдоты под водочку и соленый огурец, разухабистые песни, а потом чисто животный секс без особых затей. Но, плохо зная мужчин, возможно, я и ошибалась.

Медленно прожевывая рис, я вдруг поймала себя на мысли, что совершенно забыла о конечной цели своего предприятия – мести, планы которой еще недавно я так тщательно вынашивала и лелеяла. Я усмехнулась переменчивости своей натуры. Но потом подумала, что жизнь сама все расставляет на места. И нужно просто довериться ее течению, как это обычно делают японцы.

Вечером я вновь встретилась с Антоном, причем сама позвонила ему. Он явно обрадовался и сказал, что приедет ко мне в отель, как только освободится в ресторане. Антон пользовался велосипедом. Он явился около девяти вечера и позвонил из вестибюля. Я пригласила его подняться ко мне. Антон робко вошел в номер. Глаза его были немного смущенными. Он принес бутылку абрикосового вина и коробку пирожных.

«Ишь, как потратился», – подумала я, принимая дары и приглашая его присесть.

– Хорошо вновь очутиться в нормальной обстановке, – вздохнул Антон, развалившись на диване. – А то все эти циновки на полу и татами в спальне уже порядком поднадоели. Знаешь, я иногда ловлю себя на мысли, что и размер комнаты стал определять по чисто японским меркам. – Он хохотнул. – Представь, приеду к себе в Кострому и скажу: «Н-да, что-то маловата моя комната! Всего четыре с половиной татами!» И мама упадет.

– А ты из Костромы? – удивилась я.

– Ну, да. Учился в Москве в Плехановке, но не окончил. Женился, как ты знаешь, на скрипачке. Она москвичка. А дальше видишь, все как обернулось.

Антон горестно вздохнул и открыл бутылку. Я подала стаканы. Мы выпили.

– Но какого черта ты тут торчишь? – спросила я.

– Не могу пока уехать. Ведь я муж своей жены. Я и на концерты Токийского филармонического всегда хожу, – тихо добавил он. – На нее из зала смотрю. И на кларнетиста тоже.

Он замолчал. Я подошла и села к нему на колени.

– Ты такая славная, – сказал он и нежно поцеловал меня за ухом. – Но уже распустились ирисы, скоро зацветут азалии и глицинии, и начнется сезон дождей. И ты сбежишь, – уверенно добавил Антон.

– Почему это? – нахмурилась я, гладя его щеку.

Мне невыносимо захотелось чисто мужской ласки, крепких объятий и жадных поцелуев.

– Потому что дожди здесь – это не наши ливни. Это самые настоящие водопады, обрушивающиеся с неба и выбивающие зонты из рук. И потом эта противная сырость, которой пропитывается все вокруг.

Антон бережно опустил меня на диван, лег сверху и начал целовать, не отрываясь, так, что у меня захватило дух. Я нащупала пальцами ширинку его узких джинсов и медленно расстегнула. «Нефритовый стебель» бугрился в трусиках, и его твердость возбуждала. Я высвободила его и лизнула. Несмотря на то, что я еще не так и много знала о гейшах, но уже поняла, что они, несомненно, искусны в сексе. И я решила начинать набираться опыта. К тому же Антон мне нравился и притягивал чисто физически. Я нежно облизывала и даже начала получать удовольствие.

– Осторожно, – прошептал он. – У меня очень чувствительная кожа, и ты можешь невольно сделать больно.

– Извини, – ласково сказала я, играя «нефритовым стеблем» в ладони.

– Видишь, у меня небольшое ущемление, – сказал Антон. – Нужно бы сделать самое банальное обрезание, и тогда головка высвободится. Но все не могу решиться.

«Что сказала бы настоящая гейша в этом случае?» – подумала я, преодолевая желание ответить что-нибудь ничего не значащее и приступить к активным ласкам.

– Если тебе это мешает, то, конечно, лучше сделать, – сказала я, слегка сжимая пальцами ствол у основания.

– Не то чтобы очень, просто иногда чувствительно и неприятно от грубых прикосновений.

– Я буду предельно осторожна и нежна, – тут же пообещала я.

И начала медленно и мягко поглаживать и чуть сжимать. Антон откинулся и тихо застонал. Я провела языком по его животу и забралась в пупок. Мои пальцы не отрывались от его ствола. Он вдруг перевернул меня на спину, резко развел ноги и замер, созерцая.

– Я забыл презерватив, – глухо сказал он. – У тебя нет?

– Я абсолютно здорова, – уверенно произнесла я.

Мысль заразиться совершенно меня не смущала.

– Я тоже, – сказал Антон.

И не успела я слова сказать, как он навалился на меня.

Из светло-зеленой записной книжки с изображением горы Фудзи на обложке:

«Импульс… Это не мысль, это мистификация, в ней нет ничего серьезного. Судороги раздавленного паука тоже называются каким-то импульсом. И существует, несомненно, импульс, подсказывающий: ничего не предпринимать».

Кобо Абэ

«Я благословляю это безобразие. Благодаря существованию безобразного я смог лучше узнать прекрасное, что есть во мне, что есть в людях. Мало того, я смог лучше узнать и то безобразное, что есть и во мне и в людях».

Акутагава Рюноске

«Чтите гармонию и возьмите за основу не действовать наперекор».

Правитель Сётоку

«Тот, кто судит со стороны: эта женщина – порочна, эта – добродетельна, ничего не знает о любви».

Тамэнагава Сюнсуй

На следующее занятие госпожа Цутида пригласила учителя игры на сямисэне. Это был пожилой японец с круглым, по-настоящему луноподобным, лицом и узкими, словно щелочки, глазами.

– Онодэра-сан, – представила мне его госпожа Цутида. – Он очень опытный преподаватель.

– Коннити ва[10], – вежливо поздоровалась я.

И напряглась, представив, сколько мне придется заплатить за уроки, которые мне, как я тогда думала, нужны не были. Я села в кресло и с выжиданием на него посмотрела. Госпожа Цутида вышла из комнаты, а он открыл небольшой футляр. Достал части инструмента и ловко соединил их. Потом что-то сказал по-японски. Я промолчала, так как плохо понимала этот язык. Господин Онодэра снова что-то сказал, потом заиграл переливчатую неторопливую мелодию. Я слушала с удивлением, не понимая, как из простого трехструнного щипкового инструмента можно извлечь такие сложные и нежные переливы. Он закончил и поклонился. Потом опять что-то сказал. Я вынуждена была позвать госпожу Цутиду, потому что ничего не понимала.

Она мгновенно появилась, невозмутимо улыбаясь. И начала переводить урок на английский. Я узнала, что сямисэн родом из Египта и первоначально его обтягивали змеиной кожей. Впоследствии его корпус из китайского дуба стали обтягивать кошачьей кожей. Раньше инструмент был цельным, и из-за его довольно длинного грифа (88 см) требовался внушительный футляр. Поэтому гейши не могли носить его сами. Это делали их слуги хакоя[11]. Современный инструмент легко разделяется на три части, и поэтому футляр стал намного меньше и легче.

Прочитав мне эту небольшую лекцию, господин Онодэра вновь заиграл.

– «Танец цветов», – сказала с улыбкой госпожа Цутида, когда он закончил.

Я сидела, как истукан, и прикидывала, смогу ли быстро освоить игру на сямисэне. Когда я училась, то помимо обязательного баяна полгода посещала факультатив по игре на балалайке. И даже исполняла на студенческих «капустниках» кое-какие балалаечные хиты. Когда господин Онодэра закончил играть, я машинально громко захлопала в ладоши. Увидев, как его круглое лицо покраснело, я смешалась. Потом поклонилась. Госпожа Цутида с улыбкой смотрела на меня и молчала, словно ожидая чего-то. Я встала, подошла и спокойно взяла инструмент. Господин Онодэра неохотно позволил мне это. Я попробовала пощипать струны и, приноровившись, сыграла знаменитый «Красный сарафан».

– «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан. Не входи, родимая, попусту в изъян. Рано мою косыньку на две расплетать. Прикажи мне русую в ленту убирать! То ли житье девичье, чтоб его менять. Пущай, не покрытая шелковой фатой, очи молодецкие веселит собой!..» – пела я тихо и протяжно, закрыв глаза и уносясь мыслями в просторы русской степи с небольшими островками берез и сосенок.

Закончив, я открыла глаза и немного виновато глянула на своих слушателей. Но они оба улыбались и синхронно кивали головами, совсем как игрушечные фарфоровые болванчики. Я поклонилась и передала сямисэн господину Онодэре. Он что-то сказал, восхищенно закатывая глаза.

– Сэнсэй доволен, – перевела госпожа Цутида. – Это стиль минье, то есть народная песня. Это так?

– Да, – подтвердила я. – Это русская песня о красном сарафане, в котором по традиции девушек выдавали замуж. Но тут говорится о девушке, которая не хочет выходить за нелюбимого и просит свою мать не шить ей красный сарафан.

Они слушали, вежливо улыбаясь, но, по-моему, плохо поняли суть.

«Вот и я, как могу постичь за короткий срок всю суть японской культуры, несомненной частью которой является гейша? – подумала я. – Поэтому не буду очень углубляться. Ведь все равно не смогу объять необъятное! Просто перейму основные понятия».

После занятий я отправилась в гостиницу, по пути зайдя в маленький ресторанчик и взяв себе сасими – ломтики сырой рыбы с приправами. Я почему-то беспрерывно думала об Антоне, хотя секс с ним, в принципе, оставил меня равнодушной. Я получила чисто механическое удовольствие оттого, что меня гладит, ласкает, целует молодой сильный самец, который к тому же был мне приятен физически. Но того трепета и почти обморочного наслаждения, которое я чувствовала, находясь с Петром, даже близко не было.

«И, наверное, это хорошо, – решила я, проанализировав свои ощущения. – Мне влюбляться в кого бы то ни было совершенно не стоит. Да и не смогу», – помрачнела я.

И позвонила Антону. Но он не ответил. Подождав, я перезвонила, но опять лишь прослушала длинные гудки.

«Ну и ладно! – разозлилась я. – Как всем мужикам, ему, видно, нужно только одно. И, получив, он отвалил».

Я поехала в гостиницу и, приняв душ, упала на диван. Потом взяла купленную недавно книгу «Японская мифология» на английском языке и начала читать. Не заметила, как задремала.

Разбудил меня телефонный звонок. Это был Антон.

– Да? – нарочито равнодушным голосом ответила я и даже зевнула.

– Я тебя разбудил? – торопливо и виновато спросил он. – Извини. Просто я только что обнаружил, что ты звонила.

– Да, звонила, – немного раздраженно сказала я. – Но ты был, видимо, очень сильно занят. У тебя сегодня, насколько я помню, выходной.

– Я был на концерте.

– Опять на свою женушку-изменницу любовался? – ехидно поинтересовалась я. – Тебе нравится, что ли, изводить себя?

– Это не твое дело, – сухо ответил Антон и замолчал.

«И правда, – подумала я. – Чего это я кидаюсь? Мне-то что?»

– Давай встретимся, – наконец прервал он молчание.

– Давай, – охотно согласилась я уже другим тоном. – А ты где?

– Только что вышел из концертного зала «Наримасу». Ты вот что, подъезжай на станцию «Хигаши – Гиндза». Там совсем рядом театр Кабукидза. Возле него и встретимся.

Но на метро я, конечно, не поехала. Разбираться в этом сложном переплетении токийской подземки мне совершенно не улыбалось. И я взяла такси, по своему обыкновению. Когда подъехала к зданию театра, Антон уже был на месте. Увидев меня, он расцвел какой-то детской улыбкой, а потом начал ворчать, что такси в Токио невозможно дорогое, что так никаких денег не хватит и что «наши люди в булочную на такси не ездят». Я лучезарно ему улыбнулась и поцеловала весьма недвусмысленно. И он тут же замолк.

– И какие планы? – спросила я.

– Хочу пригласить тебя на спектакль «Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки».

– Это пьеса кабуки? – уточнила я. – Но ведь больше трех часов!

– Зато увидишь «живое национальное сокровище».

– Это еще что за зверь такой? – рассмеялась я.

– Актер Накамура Гандзиро III. Ему под пятьдесят, кажется, а он прекрасно играет женские роли. Так называемое амплуа оннагата, – сказал Антон и потащил меня к театру.

Мы купили билеты на стоячие места и надели крохотные наушники, чтобы слышать английский перевод. Я внимательно следила за игрой актеров, изучала красочные сложные костюмы и выразительный грим. Действие было необычайно насыщенным и включало в себя и диалоги, и игру на музыкальных инструментах – я с удовольствием заметила сямисэн в руках у одного из актеров, – и декламацию стихов. Вспоминая наши самодеятельные спектакли, я сейчас понимала, как мы были далеки от оригинала. Мы постоянно носились по сцене, выражая эмоции движениями, что было традиционным для русского театра. А японские актеры могли четко выразить все эмоции простыми и даже скупыми жестами, иногда оставаясь на месте довольно долго.

«Национальное сокровище» играл роль несчастной и прекрасной О-Хацу. Он действительно был великолепен и очень точно передавал движения, повадки и чувства молоденькой наивной девушки. Но примерно через час я почувствовала, что устала и проголодалась, и без стеснения заявила об этом Антону. Он послушно оторвался от созерцания действа, и мы покинули театр.

– Тут очень дорого, – заметил он, когда я решительно двинулась к светящейся вывеске «Сантори-бар».

Я уже знала, что это престижная японская марка алкоголя. И даже как-то пробовала очень неплохой виски «Сантори».

– А что ты предлагаешь? С голоду умереть?

– Ну почему же! Стоит только отойти отсюда на несколько кварталов, и цены будут намного ниже, – уверенно заявил Антон и взял меня за руку.

И мне стало уютно и приятно от прикосновения его мягких прохладных пальцев. Скоро мы нашли маленький ресторанчик с французским названием «Mon Ami» и зашли туда. Я взяла себе пышные и теплые круассаны и чашку капучино. Антон последовал моему примеру.

– Уже довольно поздно, – сказал он, отпивая кофе и облизывая светлую пену, смешно прилипшую к его верхней губе.

Мне захотелось немедленно поцеловать его, но я сдержалась. В кафе, наряду с иностранцами, было полно японцев. А я уже успела вникнуть в их консервативные нравы. Я увидела, что Антон тоже смотрит на меня с явным желанием. Расплатившись, мы встали и вышли на оживленную, несмотря на поздний час, улицу. И пошли без всякой цели куда глаза глядят.

– А ты заметила, что сакура не только розовая, как обычно о ней пишут в стихах? – неожиданно спросил Антон.

– Но она еще и белая и даже темно-розовая с красноватым оттенком, – продолжила я и засмеялась. – Заметила, конечно. Но почему ты спросил об этом? Ведь сакура уже отцвела.

Он замолчал, потом обнял меня за плечи и прижал.

– Потому что ты похожа на цветок сакуры, – после долгого и глубокого поцелуя тихо сказал Антон.

Мы как раз уже ушли довольно далеко от оживленных улиц и оказались в тихом и спящем квартале. Я увидела очень густые кусты между двумя двухэтажными домами с темными окнами и, не задумываясь, потащила его туда. Он не сопротивлялся. Его дыхание было прерывистым и явно возбужденным. Забравшись в самую гущу, мы мгновенно и почти синхронно расстегнули ширинки. Антон развернул меня, я оперлась руками о колени и выгнула спину. И тут же почувствовала прикосновение его горячего «нефритового стебля». Последующее движение было настолько резким, что я чуть не упала. Качнувшись от неожиданности вперед, я оцарапала лоб о ветку куста. Но даже не заметила этого, получая чисто животное наслаждение. Мне было необыкновенно хорошо просто так отдаваться этому парню и ни о чем не задумываться. Секс помогал мне забыть эту постоянно возникающую из глубин сознания боль, от которой сразу начинала невыносимо ныть душа. Он стал для меня своего рода наркотиком, одурманивающим и помогающим не чувствовать незаживающую рану. Но когда Антон входил в меня вот так сзади, и я не видела его лица, то вдруг на миг казалось, что это Петр, что это его пальцы так крепко обхватывают мою талию, что его дыхание щекочет мне шею. Наркотик рождал галлюцинации, и я с трудом им сопротивлялась.

Потом мы осторожно выбрались из кустов. Но вокруг было тихо и пустынно. Жители давно спали, что было удивительно. Ведь не так уж и далеко по-прежнему кипела жизнь в квартале Гиндза.

Лист летит на лист,

Все осыпались, и дождь

Хлещет по дождю.

Кётай

Ну, вот и дожди! И это было действительно что-то нереальное. За окном сплошная стена воды, словно сверху кто-то опрокинул огромный бездонный ушат. Но из ушата вода выливается одномоментно, а здесь она лилась потоками беспрерывно и иногда целыми сутками. Воздух был сырым, и мне не хотелось никуда выходить. Но занятия с госпожой Цутидой были в полном разгаре. Я заказывала такси к гостинице. Служащий бежал со мной рядом, неся огромный зонт над моей головой. Он напоминал желтого узкоглазого гнома из японской сказки под огромным черным грибом и неизменно смешил меня.

Мы уже прошли основы чайной церемонии, икебаны, игры на сямисэне, танцев адзума, нивака и сибу. Также меня научили настоящему гриму гейш, а госпожа Цутида подарила специальные белила для лица. Когда мне впервые сделали макияж, я увидела в зеркале белоснежное утонченное личико с искусно выделенными черным и красным карандашами глазами и четко нарисованными красными губами. Мои волосы убрали в высокую прическу, наложив широкие пряди на специальные картонные валики.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Перелистывая записи событий древности, можно проследить косвенное происхождение гейш от женщин, которые вели богемное существование в период Нара (710–794), перемещавшихся между прибрежными городами с целью даровать приятные часы провинциальным аристократам и путешествовавшим по государственным делам. Находясь далеко от столицы, в местах с весьма ограниченным комфортом, эти чиновники чувствовали себя одинокими и печальными, а потому находили большое утешение в этих женщинах, явно имевших небольшое знание поэзии, а также обученных пению и танцу…

Исходно и мужчины, и женщины, профессионально существовавшие на подобные доходы, назывались гейшами, мужчин определяли как отоко-гэйся, а женщин – как онна-гэйся. Понемногу приставка – онна отпала, и женщин стали называть просто гэйся; название же отоко-гэйся исчезло вовсе, и вместо него появилось слово хокан, «жиголо».

Гейша покрывает лицо белой пастой – в религиозном синтоистском обряде белый цвет означает чистоту. Гейша носит шиньон, который мастеру стоит долгих часов труда. Шиньон заставляет гейшу спать, опираясь шеей на деревянный валик. Для мужчин шея и верхняя часть спины, так же как и запястья, – предмет вожделения. Кимоно позволяет видеть лишь верхнюю часть спины гейши, но под ним она совершенно нага. Гейша ходит мелкими шажками, скользя по полу в деревянных гэта. Миниатюрная, изящная и грациозная, гейша символизирует чувственность. Ее обнаженное тело под кимоно (гейши не носят трусиков), умело удерживаемое несколькими поясами, – словно бутон, ждущий своего ценителя. Высокая прическа, белое лицо, искусно нарисованные красной помадой губы, глаза, подведенные в направлении висков черным и красным цветом, – все в гейше напоминает куклу, призвание которой – быть женщиной, маску, за которой близкая, но недостижимая тайна пола».

Я попробовала ходить на гэта, специальной обуви, под подошву которой были прикреплены две деревянные дощечки, но это было не очень-то удобно.

«Мне это и необязательно», – решила я и убрала гэта подальше.

Но потом пожалела об этом, потому что госпожа Цутида решила, что мне пора появиться в обществе ее клиентов.

– Это, конечно, не настоящий о-хиромэ, – сказала она мне, – но все же воспринимай это как экзамен.

В день моего «о-хиромэ», или дебюта, дождь на какое-то время прекратился, и я сочла это хорошим предзнаменованием. Я думала, что мы поедем в чайный домик госпожи Цутиды, но мы отправились в незнакомый мне район со множеством небоскребов. Когда мы выбрались из машины, я с удивлением заметила, что сзади следовала еще одна. Из нее вышли две гейши при полном макияже и в кимоно. Они улыбнулись мне, поклонились и что-то сказали по-японски.

– Это Юрико и Айямэ, – сказала госпожа Цутида. – Они у меня на службе. И сегодня мы встречаемся с нашими постоянными клиентами. Это очень благожелательные господа, так что не волнуйся.

Я ничего не ответила. И никакого волнения, по правде говоря, не чувствовала. Ведь это была просто игра для меня.

Мы зашли в современное здание, на вид пятизвездочный отель, и поднялись в лифте на двадцатый этаж. Гейши с любопытством смотрели на меня и периодически мило улыбались.

– Do you speak English? – спросила я, улыбаясь им в ответ.

– Yes I do, – радостно ответили они одновременно и поклонились.

Когда мы вошли в помещение, я все-таки слегка напряглась. Но госпожа Цутида провела нас по коридору в небольшую комнату вполне европейского вида. Одну стену занимал огромный шкаф-купе с зеркальными дверцами. Шофер принес две большие сумки и аккуратно поставил их на пол. Гейши быстро раскрыли одну и начали доставать наряды, что-то щебеча на японском. Я стояла как вкопанная и не знала, что мне делать. Тут вернулась госпожа Цутида в сопровождении какого-то сухонького японца. И он начал укладывать мои волосы в высокую прическу. Потом мне наложили грим. Юрико, более высокая и стройная, чем Айямэ, помогла мне надеть наряд. Это было прелестное серебристое кимоно с какими-то иероглифами и рисованными лодочками.

– Это иероглифы счастья и ладьи семи богов удачи, – сказала госпожа Цутида. – Чтобы тебе сегодня улыбнулось счастье.

Меня это почему-то растрогало до слез. И я видела, что девушки тоже умилились, глядя на меня.

– Оставьте ваши эмоции, – строго сказала госпожа Цутида. – Гейши должны появиться перед гостями с неземным выражением лица.

Они молча поклонились и принялись приводить себя в порядок. Увидев, что Айямэ достает из сумки гэта, я невольно поморщилась. Но пришлось надеть эту неудобную обувь и мне. Когда мы были полностью готовы, то подошли к зеркальным дверцам и остановились, внимательно себя изучая.

На Юрико было светло-голубое кимоно с цветами вишни, а на Айямэ розовое с нежно-фиолетовыми ирисами. Их набеленные личики казались фарфоровыми, как у дорогих японских кукол. Мое лицо мало чем отличалось. Юрико взяла сямисэн. И мы пошли вслед за госпожой Цутидой.

Комната, куда она нас привела, была большой и убранной в японском стиле. Но все-таки скорее стилизованном, чем настоящем. Это я уже могла отличить. Напротив входа была в стене традиционная токонома, специальная ниша для выставки чего-нибудь особо ценного. И в ней висел старинный на вид свиток. В углу стояла раздвижная перегородка фусума. На полу лежал огромный цветастый, явно шерстяной ковер, на котором вокруг большого, круглого и низенького стола сидело трое мужчин. При нашем появлении они выразили шумную радость, и я поняла, что они уже навеселе. Госпожа Цутида представила меня как дебютантку и сказала, что приготовила сюрприз. Мужчины были явно заинтригованы. Их фамилии я не запомнила, но, судя по всему, это были какие-то высокие чины управления. Как ни странно, но в этой одежде, и особенно из-за набеленного лица, я чувствовала себя абсолютно спокойно и свободно. Я была словно под маской. И хотя ко мне обращались по имени, ничего общего с той Таней, какой я являлась на самом деле, не ощущала. К тому же госпожа Цутида произнесла мое имя на японский манер, и получилось Тати-ана. Так ко мне и обращались. Я подумала, что так недалеко и до раздвоения личности.

Юрико и Айямэ уже что-то тихо щебетали двум мужчинам, видимо, их давним знакомым. И периодически подливали им саке. Улыбка не сходила с их изящных кукольных лиц. Третий, его звали Митихиро, был намного моложе, и он смотрел на меня. Я поняла, что меня пригласили специально для него. Но, как выяснилось, Митихиро плохо говорил по-английски. Меня это не смутило. Это был симпатичный парень, на вид лет двадцати пяти. Хотя по лицам японцев очень сложно определить возраст. Я подсела к нему и вопросительно посмотрела в глаза. Он явно смутился и даже потупился. Мне стало смешно от такой робости, и я спросила, как он себя чувствует.

– О’кей, o’кей, – твердил он, кивая мне и улыбаясь.

Я аккуратно налила саке в его маленькую чашечку. Он поблагодарил кивком и предложил мне. Я знала, что правилами не приветствуется пить с гостями, и вопросительно посмотрела на Юрико, которая сидела ближе всего. Она улыбнулась и незаметно кивнула. Мне очень хотелось выпить, но я лишь пригубила, помня, что гейша – это своего рода фея, которой чуждо ощущение жажды и голода, и для насыщения ей достаточно всего лишь капельку росы с цветка.

Мужчины в этот момент дружно захохотали какой-то своей шутке, и я чуть не поперхнулась глотком теплого саке.

«Приеду в гостиницу и выпью виски со льдом», – подумала я, глядя, как Айямэ берет сямисэн и выходит на середину комнаты.

Она начала спокойно настраивать инструмент. Ее лицо-маска отрешенно смотрела в пространство. В этот момент дверь приоткрылась, и госпожа Цутида жестом позвала меня. Я извинилась, поклонилась и вышла.

– Прошу тебя переодеться, Таня, – сказала она, когда мы оказались в комнате с зеркальным шкафом. – Я решила сделать своим клиентам сюрприз.

«Интересно, какой?» – подумала я, с любопытством наблюдая, как она извлекает из сумки стилизованный красный сарафан, белую вышитую рубашку и красные сапожки.

– Надень все это и выйди к гостям, – предложила госпожа Цутида и довольно улыбнулась.

– Обалдеть! – не удержалась я от русского словца.

Быстро сняв кимоно и смыв грим, я облачилась в сарафан. Волосы заплела в косу. Потом постучала каблучками, пробуя сапожки. Они оказались как раз по ноге.

Мужчины, впрочем, как и девушки, замерли, увидев меня в новом наряде.

– Ай! – дружно воскликнули они.

И для крайне сдержанных японцев это было высшим проявлением удивления и восхищения. Митихиро смотрел на меня во все глаза, видимо, не вполне понимая, что происходит. Тут выступила госпожа Цутида с краткой речью. И хотя она говорила по-японски, я прекрасно поняла, что она представляет меня как необычную «рашн» гейшу.

Я взяла сямисэн, подумав, как нелепо он выглядит на фоне моего сарафана, и начала играть «Во деревне Ольховке». Мужчины мгновенно оживились и стали прихлопывать в такт песни. А девушки вскочили с живостью, неподобающей для гейш, и стали пританцовывать. Мужчины последовали их примеру и, приобняв девушек, смешно топтались ногами в носках по шерстяному ковру.

– «Эх, лапти, да лапти, да лапти мои! Эх, лапти мои, лапти липовые! Вы не бойтесь ходитё, тятька новые сплетё. Эх, ну! Тьфу!» – задорно пропела я припев.

И пустилась в пляс.

«Ну, прямо у нас на концертах училища в актовом зале», – невольно подумала я, глядя на развеселившихся пританцовывающих японцев.

В этот момент в комнату заглянула госпожа Цутида и с изумлением воззрилась на наши танцы. Но тут же заулыбалась, видя, как довольны гости. Они смеялись и громко выражали восхищение.

«Интересно было бы напоить их в стельку и посмотреть, как они себя будут вести», – почему-то подумала я.

И не удержавшись, хихикнула, забыв, что на мне нет защитной маски белил. И тут же прикрыла рот ладонью. Госпожа Цутида строго на меня глянула, но при гостях замечание делать не стала. К тому же Митихиро не сводил с меня глаз.

«А этот япончик запал на меня», – мелькнула мысль.

И я улыбнулась ему. Он вновь смешно зарделся и потупил глаза.

Девушки остались с гостями, как я поняла, на ночь, а меня госпожа Цутида любезно подвезла до гостиницы.

– Что ж, – сказала она, – я довольна. Ты произвела фурор. И я готова заключить с тобой контракт. И уверена, что у «рашн» гейши Тати-ана очень большие перспективы.

– Я подумаю, – уклончиво ответила я, выходя из машины.

Она кивнула и уехала.

Я вошла в вестибюль и сразу увидела сидящего в кресле Антона. Он вскочил и радостно бросился ко мне.

– Где ты была? Я тебя обыскался! Ты почему телефон отключаешь? – забросал он меня вопросами.

– Я тебе что, жена? Или, может, твоя девушка? – раздраженно спросила я.

Он тут же потух, и мне стало его жаль.

– В гостях у тети была, – мягче сказала я. – На чайной церемонии. А там телефоны просят отключать, ты же знаешь. Чтобы ничто из внешнего мира не проникало за стены и не мешало созерцать гармонию, – торжественно произнесла я и рассмеялась.

Антон тоже рассмеялся и взял меня за руку. Мы поднялись в номер. Я сразу начала раздеваться, не обращая на него внимания. Побросав вещи на пол, скрылась в душе.

Ночь Антон провел у меня, несмотря на строгие правила для посетителей. Но гостиница была европейской, а ночной портье – итальянец Луиджо. И он уважал американские доллары.

Луна так ярко светит!

Столкнулся вдруг со мной

Слепец – и рассмеялся…

Бусон

Антон встал ни свет ни заря и отправился на работу в ресторан. А я проспала до обеда под шорох вновь начавшегося дождя. А после полудня позвонила госпожа Цутида. Она сказала, что я не прошла еще один курс, обязательный для гейш.

– Хорошо, – ответила я с недоумением.

– Если можешь, то приезжай сегодня, – сказала она напоследок.

И я поехала в Асакусу.

В комнате для занятий меня ждала юная на вид, но некрасивая девушка. Впечатление от ее приплюснутого широкого носа и чрезмерного худого бледного лица не могли исправить даже большие бархатисто-черные глаза с длинными подкрашенными ресницами. Она поздоровалась и сказала, что госпожа Цутида будет позже. Девушку звали Сайюри, и она оказалась преподавателем курса – даже не знаю, как назвать – что-то типа сексуального воспитания гейши.

Я прилежно достала тетрадь и приготовилась записывать, подумав, что вот это как раз всегда нелишне узнать подробнее. Сайюри прекрасно говорила на английском.

– В любовном искусстве, – начала она бесстрастным тоном, – мало что изменилось за последние века. Многие культуры, и особенно китайская, повлияли на формирование японского мировоззрения в этой важнейшей области жизни. Но, – неожиданно хихикнула Сайюри, – до переводов на наш язык трудов Зигмунда Фрейда мы понятия не имели о так называемых извращениях.

Я с любопытством посмотрела на нее. И тоже начала улыбаться от вида забавной гримасы на ее живом смышленом лице.

– Понимаешь, Таня, основной принцип у нас всегда был и остается по сей день, что в сексе возможно все без исключения, лишь бы это не нарушало гармонии, царящей между влюбленными. И если кому-то из партнеров не угодна самая обычная, так называемая у вас «миссионерская» поза, то это и будет извращением лишь на том основании, что нарушена гармония удовольствия. А если обоим доставляет удовольствие причинять физическую боль друг другу, то в чем тут ненормальность? Понимаешь?

Я молча кивнула, быстро записывая ее слова. У японцев и в этом была только одна их основная фишка: соблюдение внутренней и внешней гармонии.

– У вас есть анекдот, который, несмотря на внешнюю неуклюжесть, кажется мне точным и смешным одновременно.

– И какой? – с любопытством спросила я, переставая писать.

– «Гомосексуализм? Анальный секс? Групповой? Тоже мне извращения! Вот балет на льду и хоккей на траве – это извращения», – медленно процитировала она и задорно рассмеялась.

– Да, гармония тут точно нарушена, – поддержала я, смеясь вместе с ней.

– И для гейши важно тонко чувствовать и подстраиваться под мужчин любого типа, – продолжила Сайюри. – Полная совершенная гармония – вот основа как духовных, так и физических отношений с партнерами. И это, в принципе, не мешает знать любой женщине, а не только гейше, – добавила она и улыбнулась.

Потом последовала подробная лекция об особенностях секса с гейшей. Оказалось, что предпочтительно и сейчас гейше изъясняться с мужчиной древними и образными терминами. Совокупление, например, называть «умащиванием птички в гнезде», минет – «кручение стебелька», куннилингус – «поиск зернышка», поза сзади – «разрезание дыни», поза 69 – «бутон к бутону», предварительные ласки – «шелковая дрожь», взаимная мастурбация – «смешение росы», а оргазм – «лопающийся фрукт». Половые органы также имели свои названия: член – «нефритовый стебель», а влагалище – «яшмовые ворота».

Я все записала, периодически улыбаясь и представляя, как я предложу Антону «покрутить стебелек». А его попрошу «поискать мое зернышко».

Из тетради лекций Сайюри:

«Обязанность женщины – почтительно и ненавязчиво искать центры удовольствия мужчины. Намеками, нежными касаниями к различным частям его тела выяснять, что ему приятнее всего, и издавать негромкие восхищенные вскрики. Грациозно и ласково происходит касание его «нефритового стебля», затем – «кручение его стебелька», в соответствии с наставлениями о движениях губ и языка, силе и интенсивности нажимов. Если гость в возрасте, такая «шелковая дрожь» не должна продолжаться до излияния его жизненных соков; с молодыми же это наслаждение можно продолжать до полного потока. Пожилого гостя, явившегося с тщательно собранной на эту ночь потенцией, следует гладить, целовать, но не доводить слишком быстро до полного излияния, если только он не желает этого. Умная женщина вместо этого станет воздвигать его ствол, покуда тот не наполнится, не станет твердым и плотным. Затем она ласково выясняет, каким способом гость желает достичь «лопания фрукта».

Незначительный поцелуй – когда девушка лишь касается рта партнера своим ртом, но сама не делает ничего.

Трепещущий поцелуй – когда девушка, оставив на время свою застенчивость, желает коснуться губы, вошедшей к ней в рот, и для этого двигает своей нижней, но не верхней, губой.

Касающийся поцелуй – когда девушка касается губы партнера языком и, закрыв глаза, кладет свои руки на его.

Прямой поцелуй – когда губы целующихся прямо соединяются.

Изогнутый поцелуй – когда головы целующихся склоняются друг к другу с небольшого расстояния.

«Любая часть тела может быть поцелована, исследована языком, ущипнута, укушена».

После окончания лекции в комнату зашла госпожа Цутида. Она вежливо поблагодарила Сайюри. А потом, когда мы остались одни, сказала, что привела ко мне гостя, и спросила, не откажусь ли я его принять. Я равнодушно согласилась. Им оказался Митихиро. Госпожа Цутида удалилась.

«И как мне с ним общаться?» – немного раздраженно подумала я, вспомнив, как плохо он говорит по-английски.

Жестом пригласила его присесть на диван. Он устроился с краю, непринужденно откинувшись на спинку и глядя на меня с нескрываемым восхищением. Я попыталась поговорить на общие темы, но это удалось плохо.

– Черт бы побрал все эти языковые барьеры! – смеясь, воскликнула я по-русски.

И Митихиро удивленно приподнял бровь.

– Знаешь, Митя, – сказала я, переиначив его имя на русский лад, – может, съездим куда-нибудь?

Кажется, он понял и встал. Мы вышли из комнаты и в коридоре столкнулись с госпожой Цутидой.

– Мы погуляем, – сообщила я ей с улыбкой.

– Дождь очень сильный, – ответила она.

– Ничего, посидим в ресторане, – спокойно сказал Митихиро.

Как потом выяснилось, он хорошо понимал речь, но сам никак не мог преодолеть какой-то психологический барьер и поэтому объяснялся с трудом. И всячески пытался справиться с этим, так как по профессии был адвокатом, и умение свободно говорить на английском ему было необходимо.

Госпожа Цутида распрощалась с нами, и мы вышли на улицу. Дождь, и правда, хлестал что есть силы. Митихиро раскрыл зонт и проводил меня до своей большой черной машины модели «Мицубиси». Я села на переднее сиденье. Он устроился за рулем и повернулся ко мне с вопросительным выражением лица.

– Все равно, – лаконично сказала я.

Ситуация начала меня забавлять. Было интересно, что он хочет от меня и какова схема таких отношений. Не будет же он выводить меня в свет, чтобы похвастаться необычной русской гейшей.

Мы остановились возле роскошного современного отеля, который, казалось, был создан каким-то непонятным образом только из зеркального стекла. Рядом находился ресторан. И мы направились в него. Заняв столик на двоих в уютном уголке со множеством вьющихся растений, мы сделали заказ и молча посмотрели друг на друга. Я захотела белого столового вина «Шато пион», и сомелье налил светло-зеленой жидкости в бокал, предварительно показав этикетку на бутылке. Я кивнула. Он ушел. Мне становилось скучно. И почему-то вдруг захотелось пошалить, к примеру, забраться под стол, накрытый длинной белой скатертью, и «покрутить стебелек» Митихиро. Эта мысль вызвала улыбку, которую мне трудно было погасить. Митихиро оторвался от сукияки[12] и в недоумении на меня посмотрел. Я отпила вино, не сводя с него глаз. С удовольствием увидела, как к его щекам прихлынула кровь. Он перестал жевать и вытер губы салфеткой.

– Ты умеешь искать зернышко? – спросила я, проверяя, знает ли он это выражение.

Сайюри уверяла меня, что все японцы знакомы с древней символикой и легко понимают такие сравнения. Митихиро явно знал, так как краска залила все его лицо. Он кивнул, глядя как-то беспомощно. Я вспомнила наставления госпожи Цутиды о сдержанности, утонченности и воспитанности гейши и прикусила язык. Но ведь я была русской, поэтому и не должна в точности соответствовать канонам. Митихиро, видимо, тоже так думал. Он улыбнулся и глянул на меня с едва скрываемым желанием. Его черные блестящие глаза неотступно смотрели на мои губы. Но это неподобающее для японца проявление эмоций тут же было погашено и скрыто за маской приветливой сдержанности. Однако даже такое краткое обнажение сути сильно меня воодушевило, и я стала смотреть на Митихиро с нескрываемым интересом и симпатией.

После ресторана он повел меня на спектакль кукольного театра бунраку. Я с удовольствием наблюдала за игрой ниточных марионеток, периодически чувствуя, как рука Митихиро робко касается моей. Потом он отвез меня в гостиницу, подарив напоследок коробку бельгийского шоколада и очаровательную фарфоровую куколку в костюме гейши. Дождь так и не прекращался. И Митихиро любезно проводил меня под зонтом до дверей гостиницы. Он поцеловал мне руку и вежливо раскланялся.

«И это все?! – подумала я, в недоумении глядя, как он садится в машину. – Может, я ему просто не понравилась? – мелькнула мысль. – Особенно после моего неподобающего выступления за обедом на тему «поискать зернышко».

Я поднялась в номер и села на диван. Настроение отчего-то резко упало, навалилась тоска. Мне невыносимо захотелось вернуться домой, увидеть родителей и забыть все это, как дурной сон.

На следующий день позвонила госпожа Цутида и пригласила меня на «ночной чай». Я знала, что это время чайной церемонии от полуночи и до утра. Я спросила, что мне надеть, и она ответила, что я могу приехать, в чем захочу, но потом переоденусь в сарафан. Это желание ее гостей.

– Это те же господа, которые были на твоем дебюте, – напоследок сказала она, видимо, желая меня успокоить.

«Ага, значит, будет и Митихиро», – подумала я и обрадовалась.

Среди травы багровеет

Созревшего перца стручок.

Кёрай

Но получилось так, что я не попала на «ночной чай» госпожи Цутиды. Почти сразу после нее позвонил Антон и заявил, что соскучился. Я подумала, что до полуночи у меня еще масса времени, и решила с ним встретиться. Он сказал, что освободится после трех. Я попросила прихватить какое-нибудь готовое рыбное блюдо и пиво. Выходить в такой дождь мне никуда не хотелось, тем более предстояло всю ночь развлекать гостей. Только я приняла душ и выпила чай, как позвонил Тору и сказал, что они с Манами обижены, так как давно меня не видели и не слышали.

«Чего это с ними со всеми такое? Все вдруг хотят меня видеть», – подумала я и тут вспомнила, что сегодня выходной.

– Дела разные были, – уклончиво ответила я.

Я попросила госпожу Цутиду не сообщать племяннице о наших занятиях, и она свято соблюдала договоренность.

– Может, встретимся сегодня? – спросил Тору.

И я, недолго думая, пригласила их к себе.

Антон явился первым и сразу набросился на меня. Я тоже, по правде говоря, изнывала от желания, и сопротивляться не стала. Мы упали на ковер, он поднял подол моего платья, стянул трусики… Я с радостью поддалась этому натиску. Всегда возбуждает, когда мужчина хочет тебя страстно и непритворно. Все-таки у русских парней менталитет совсем другой, и желания рвутся наружу, ничем не сдерживаемые. Я не к месту представила, как сейчас завожу разговор о «стебельках, зернышках и разрезанной дыне», и расхохоталась прямо под ним. Он замер на мгновение, недоуменно заглянув мне в лицо затуманенными глазами, но я прижалась к нему, прошептав в приоткрытые губы: «Не обращай внимания», и тут же почувствовала его язык, который вошел в мой рот, словно «нефритовый стебель».

Мы все успели до прихода Тору и Манами. Быстро приняв душ и надев джинсы и блузку, я поставила рыбу, принесенную Антоном, на стол и попросила открыть пиво. Приготовив четыре стакана, я достала салфетки. Антон смотрел на меня с явным недоумением.

– А мы ждем кого-то? – спросил он.

– Придут мои японские друзья. Извини, не успела тебя предупредить.

– Хорошо, что я, не тратя времени, набросился на тебя! – рассмеялся Антон и поцеловал меня. – А то бы изнывал от желания, пока они не уйдут.

– Знаешь, мне нужно сегодня быть у тети поздно вечером, – осторожно сказала я.

– Конечно, Танечка, – ответил он и поскучнел.

Тору и Манами скоро приехали и вошли в номер, промокшие и смеющиеся. Их счастливые лица вызвали во мне привычный приступ ненависти. Как только я видела Тору, почему-то особенно его, так сразу всплывало в памяти мертвое лицо моего любимого, и сердце словно сжимала ледяная рука. А ведь у меня не было никаких доказательств их участия в секте, кроме чисто интуитивного ощущения.

Я предложила им умыться и обсушить одежду, а Манами дала свой фен, чтобы она привела в порядок мокрые спутанные волосы.

– Машина Тору заглохла за один дом до гостиницы, – смеясь, быстро говорила она, поглядывая с любопытством на сидящего на диване Антона. – А зонтик, сама понимаешь, не защита. Хорошо, что у меня всегда с собой непромокаемая накидка с капюшоном. И все равно мы промокли! Одной накидки на двоих маловато!

– Ничего, сейчас я вам виски налью, – сказала я.

– Только не шотландский! – испуганно воскликнул Тору, который только что вышел из ванной.

– Как скажете, – рассмеялась я. – Есть японский «Ямадзаки». Годится?

– О’кей! – сказали они в один голос и переглянулись, заулыбавшись.

– Таня, может, ты познакомишь нас со своим другом? – спросил Тору.

– Ах да! Извините, – спохватилась я и представила их друг другу.

Антон встал с дивана и протянул руку Тору. Потом галантно поцеловал кончики пальцев засмущавшейся Манами. Мы уселись за стол, и Антон разлил виски.

– Мне пиво, – сказала я.

– Хорошо, – согласился Антон и ласково мне улыбнулся.

Я видела, что Тору смотрит на нас несколько озадаченно. Манами уже ела рыбу. Она тоже решила пить пиво.

– Я начала осваивать японскую кухню, – лукаво проговорила я, – и для начала приготовила рыбу фугу.

Эффект от этих слов даже превзошел мои ожидания. Манами побледнела и уронила кусок на салфетку. Хаси[13] выпали из рук Тору и со стуком покатились по полировке стола. Антон зажал вилку в руке и с веселым изумлением посмотрел на меня. Хочу пояснить, что фугу, или японский иглобрюх, одна из самых ядовитых рыб в мире. И подают ее в ресторанах после специального приготовления опытного повара. Но даже в этом случае можно отравиться ею, так как фугу содержит яд нервно-паралитического действия, а повар может ошибиться и неправильно ее разделать.

– Шутка, – сказала я и рассмеялась.

– Еще бы! – засмеялся вместе со мной Антон. – Кто бы позволил тебе взяться за такое опасное дело? К тому же, – добавил он, хитро улыбаясь, – повар, у которого клиент умирает, отведав фугу, должен сделать себе, по обычаю, харакири, не сходя с места. Я прав?

– Да, в какой-то мере, – ответил Тору и натянуто улыбнулся. – Но напугать ты нас смогла, Таня. Это русский юмор?

– Именно, – ответила я, наливая себе пиво.

– Эта рыба вкусная, – сказала Манами и вновь принялась за еду.

– Это треска, приготовленная по особому рецепту нашего ресторана, – пояснил Антон. – Жарится на противне под слоем лука и голландского сыра.

– Антон работает в русском ресторане, здесь неподалеку, – сообщила я.

Мы продолжили есть, болтая о всяких пустяках. Тору и Антон пили виски. Скоро они расслабились и стали общаться более непринужденно. Манами рассказывала мне о всевозможных курьезах на дороге. Скоро парни сели к нам на диван. По их блестящим глазам я поняла, что они прилично пьяны.

– А вот я смотрела тут новости, – равнодушно сказала я, – и видела, как арестовали Сёко Асахару.

Тору и Манами одинаково вздрогнули, я не могла ошибиться. И моментально замолчали. Антон спокойно посмотрел на меня и вяло поинтересовался:

– Кто этот Сёко, что заслужил твое внимание? Какой-нибудь особый преступник?

– Помнишь, газовую атаку в метро? – невозмутимо спросила я. – Он – организатор.

– А, да! Вспомнил, – оживился Антон, машинально перейдя на русский. – У нас, кстати, повар попал под раздачу. Но легко отделался, полежал пару дней в больнице. Газ-то вроде нервно-паралитический, не хуже яда недавно упомянутой тобой фугу. Зарин, кажется.

Пока Антон говорил, я внимательно наблюдала за гостями. Их лица были бледны.

– Говори на английском, – сказала я.

– Ах да, извините, – виновато произнес Антон, повернувшись к Тору и Манами. – Но ведь «Аум» отказалась взять вину на себя за этот теракт, – добавил он.

– И что? – с вызовом спросила я. – Но ведь не зря же арестовали их лидера. В Японии ничего просто так не делают.

Как же я их ненавидела в этот момент! У них все было написано на лицах. Я видела, как Тору все-таки взял себя в руки и незаметно прижал к себе Манами.

– Боже мой! – воскликнул, смеясь, Антон. – Да приготовить ему рыбу фугу без всяких правил и накормить, всего-то и делов. И пусть подохнет в мучениях! Да, ребята? – спросил он, повернувшись к ним.

– Власти решат, что кому положено, – сухо ответил Тору.

– А может, суд божий? – серьезно спросила я.

Антон, видя, что происходит что-то не то, неожиданно встал и предложил всем развеяться по случаю выходного дня. Как и любому русскому, ему срочно нужно было «догнаться» и выпустить пары. Мы поддались его порыву. Я вызвала такси. Дождь, на наше счастье, уже утих. Но асфальт был покрыт водой, в которой красиво отражались мигающие разноцветные огни витрин и проезжающих машин. Воздух был сырым и свежим. Мы погрузились в такси. Антон сел почему-то рядом с водителем и тихо назвал адрес. Как выяснилось, он решил, что лучшее место для нас сегодня – это злачные места Кабуки-тё. Меня разобрал смех, когда я увидела вытянувшиеся лица Тору и Манами. Мы выбрались из такси возле подозрительного на вид заведения. Над его входом подмигивал огромный светящийся глаз, очерченный линией разноцветных лампочек.

– Пип-шоу? – тихо спросила Манами. – Я не пойду!

– Почему это? – зло засмеялась я.

В машине мы потихоньку цедили виски на заднем сиденье и были уже прилично пьяны. Я подтолкнула ее ко входу. Зазывала посмотрел на нас с радостным удивлением.

– Слушай, – сказал мне на ухо Антон, когда мы вошли внутрь, – не пойму, почему ты так на них взъелась? Славные ребята, по-моему. Но одна шуточка с фугу чего стоит! Они от страха чуть не подавились.

– Потом расскажу, – ответила я.

Я заплатила за вход по 25 долларов с носа. Девушка на ресепшен поинтересовалась, нужны ли отдельные кабинки для всех или мы будем парами. У нее были огненно-красные волосы, я засмотрелась на них и не сразу поняла, чего она хочет. Девушка повторила вопрос. Манами, хотя я уже уплатила, отказалась. Она присела на диванчик у входа и сказала, что подождет здесь. Тору был странно перевозбужден и с готовностью отправился в отдельную кабинку. А я зашла вместе с Антоном и с любопытством огляделась. Помещение было необычайно мало. У стены стояла маленькая банкетка, рядом находился ящичек с салфетками. В стене напротив было устроено небольшое окошко. А внизу виднелось маленькое полукруглое отверстие.

Почти тут же в помещении по ту сторону окошка появилась девушка в обычном шелковом халатике. Она взошла на что-то типа небольшого помоста и начала медленно танцевать под еле слышную тягучую мелодию. Я внимательно наблюдала за ее ленивыми движениями. Вот она скинула халат и осталась в ярко-красном просвечивающем белье. Ее движения изменились. Она стала двигать бедрами более активно. Потом стянула лифчик и прижалась голой маленькой грудью к нашему окну. Ее коричневые сосочки некрасиво расплющились о стекло. Антон громко хохотнул и хлебнул виски из бутылки, прихваченной с собой. Я тоже глотнула.

Тут дверь приоткрылась, и к нам заглянула красноволосая девушка. Она посмотрела на меня и о чем-то задумалась. Потом повернулась к Антону и, понизив голос, предложила за отдельную плату в размере 30 долларов дополнительное удовольствие. Он засмеялся и отрицательно покачал головой. Когда девушка ушла, я непонимающе посмотрела на него.

– Видишь отверстие внизу? – спросил он. – Это для члена, чтобы его обработали с той стороны.

– Да что ты? – расхохоталась я. – И кто это делает? Она?

Я кивнула на окно. Девушка там в этот момент уже стаскивала трусики. Она прижалась к нашему окну ягодицами и потерлась о стекло.

– Как бы не так! Ребята говорили, что сделать это может кто угодно. Нам ведь отсюда не видно. А вдруг там гомик или бабуля лет семидесяти, какая-нибудь юдзё на пенсии?

– Юдзё? – переспросила я. – Ах да! Шлюха. Интересно, а Тору тоже отказался? – спросила я и улыбнулась.

Антон не ответил. Его внимание было приковано к окошку. Девушка уже лежала на помосте, чуть выгнувшись и выставив маленькую грудь с темными сморщившимися сосками. Она довольно активно ласкала себя, закрыв глаза и тихо постанывая. Выглядело это очень натурально. Я видела, что глаза Антона загорелись. Он повернулся ко мне с умоляющим выражением лица.

«Покручу стебелек», – подумала я с улыбкой и быстро расстегнула его ширинку.

«Нефритовый стебель» был в полной боевой. Места было мало. И Антон, чтобы мне было удобнее, встал. Он смотрел на девушку за стеклом и чувствовал мои нежные ласки. Ощущения, по-видимому, были запредельные, и он быстро достиг разрядки. Я вытерла губы салфеткой. Потом поправила растрепавшиеся волосы и спокойно вышла из кабинки.

Манами все так же сидела на диване. Она посмотрела на меня немного жалобно, и я ей улыбнулась. Потом решительно направилась в кабинку Тору. Беспрепятственно заглянув туда, я увидела, что Тору стоит, плотно прижимаясь к стене. Его джинсы были спущены, ягодицы подрагивали.

– Ия! Ия![14] – услышала я сзади испуганный шепот.

– Почему? – делано удивилась я, поворачиваясь к красноволосой девушке, быстро идущей ко мне.

– Ия! Ноу! Найн! – в смятении говорила она и трясла головой.

– О’кей! – сказала я и закрыла дверь кабинки.

Манами на диванчике уже не было. Я вышла на улицу и увидела ее возле входа.

– Ты чего убежала? – улыбнулась я.

– Хочу такси поймать и уехать домой, – хмуро ответила она. – Поздно уже.

– А Тору? – изумилась я. – Не будешь ждать?

– Тикусемо![15] – громко выругалась Манами и всхлипнула.

В этот момент возле нее притормозило такси. Она виновато улыбнулась мне и быстро забралась в машину.

– Оясу мина сай![16] – крикнула она, высунувшись из окна.

– Бай! – ответила я, махнув рукой.

Повернувшись к двери, я увидела Тору и Антона. Они смотрели вслед такси.

– Манами поехала домой, – невозмутимо сообщила я.

Тору промолчал. Он был сильно пьян.

И тут я вспомнила о «ночном чае». Достав мобильник, с ужасом увидела, что уже за полночь. Я отошла от ребят и позвонила госпоже Цутиде. Она была очень недовольна моей необязательностью. Я придумала правдоподобное объяснение моего отсутствия и попросила персонально извиниться перед Митихиро.

Потом мы пошли по улице, пошатываясь и беспрестанно подталкивая друг друга. Завернув в первый попавшийся бар «утолить жажду», как выразился Антон, мы уселись за стойку и заказали розовое вино «Делица». После виски это было неразумно. И тут к нам подлетел высокий рыжеволосый парень.

– Тору! – воскликнул он.

А дальше понеслась быстрая японская речь. Парень что-то говорил и поглядывал на нас.

– О! – пьяно восхитился Тору. – Андри!

И тоже залопотал по-японски.

– Э! Пацаны! – вмешался Антон. – А нельзя ли перейти хотя бы на английский? А то мы тоже хотим принять участие в общем веселье.

Но сказал он это на русском. Рыжеволосый мгновенно к нам развернулся и уставился на Антона, я бы сказала, с немым обожанием.

– Ребята! Да вы русские? Это здорово! – захлебываясь от восторга, заговорил он.

– Я – Антон, а это Таня.

– А меня зовут Андрей. Я из Питера. Учусь тут типа в аспирантуре при университете Хосеи. Филолог, – быстро говорил он.

– Таня – в гостях, – ответил, улыбаясь, Антон и кивнул на меня, – а я тут работаю.

Антон не уточнил кем.

– А ты откуда знаешь Тору? – осторожно поинтересовалась я.

Мне подумалось, что Андрей тоже может быть связан с «Аум Синрикё». Все знакомые Тору автоматически оказывались у меня под подозрением.

– Да так, случайное знакомство на дороге с его подружкой Манами, – расхохотался Андрей. – Она, кстати, где? Это ведь неразлучная парочка.

– Домой поехала, – ответил Антон и тоже рассмеялся.

Андрей буквально излучал жизнерадостность, и мы уже подпали под его обаяние. Он был, судя по виду, сильно пьян.

– Представляете, поставил тачку, где не положено, – Андрей почему-то перешел на шепот, – и тут появляется этакий японский ангелочек в элегантной форме пронзительно-синего цвета, за версту видать, и спокойно меня арестовывает.

Он смеялся уже до слез, периодически поглядывая на пьяного Тору, пялившегося на проститутку в углу бара. Она скучала в одиночестве, сидя на высоком табурете, положив ногу на ногу и покачивая узкой туфелькой, сползшей на кончики пальцев. Ее юбочка открывала бедра почти до трусов. Тору смотрел на нее мутным взглядом, и она зазывно ему улыбалась блестящими красными губами и потряхивала ярко-рыжей копной волос.

– Ну, я, естественно, пристал к этому ангелу, – продолжил Андрей и сделал устрашающий по объему глоток чистого виски. – И тут, откуда ни возьмись, появляется Тору, словно разгневанный бог-громовержец Райдзин. Я извинился за свое поведение. Хотя за что? Просто сделал девушке пару комплиментов. Тоже мне преступление! Так вот мы и познакомились. Потом встречались несколько раз в компаниях. Я люблю общаться, особо с носителями изучаемого мной языка, – добавил он, пытаясь стать серьезным. – А сейчас и с носителями родного языка познакомился. Радость какая! – совершенно искренне сказал он.

– Мы тоже очень рады, – ответил Антон. – Так чем займемся?

– Любовью, – хохотнул Андрей. – Твоя? – бесцеремонно спросил он, кивнув в мою сторону.

– Своя собственная, – игриво ответила я.

И увидела, что Антону это не понравилось.

– А может, закатимся ко мне? – предложил Андрей.

– Это куда? – улыбнулся Антон.

– Я живу в пригороде Коганеи. Мне дали квартиру в доме для гостей университета.

– Так ведь у японцев строго с этим, – заметила я. – Разве можно приводить гостей ночью?

– Нельзя, – сокрушенно признал Андрей. – У них и мусор-то по определенным дням выносится. В понедельник – бумажный, во вторник – стекло и пластик… – уныло начал он перечисление.

И вдруг громко расхохотался.

– Но зачем же придуманы правила? – зашептал он, склонившись к нам. – Чтобы их нарушать!

Дальше события развивались по сценарию нашего нового друга. Он оказался совершенно без тормозов. Прихватив для себя и Тору двух пьяных веселых девчонок из бара, причем одна из них оказалась шведкой и говорила на невообразимой смеси плохого английского и китайского, Андрей загрузил нас в две машины. Я и Тору попали в первое такси, а Антон с девушками – во второе. Когда мы подъехали к двухэтажному, белеющему в густых кустах дому, была уже глубокая ночь. Андрей цыкнул на нас, весело распевающих хит группы Queen «Мы – чемпионы», и вышел из такси.

Крадучись и беспрестанно хихикая, мы на полусогнутых ногах, подражая героям шпионских боевиков, подобрались к дому и бесшумно поднялись на второй этаж. Зайдя в квартиру Андрея, тут же попадали на циновки и начали придушенно хохотать. Он притащил из кухни несколько бутылок красного сливового вина.

Скоро я почувствовала, как Антон расстегивает мои джинсы. Я тихо и довольно засмеялась, ощутив прилив невыносимого возбуждения в этой темной комнате среди кучи пьяных ребят и девчонок, валяющихся на циновках, и тоже расстегнула его ширинку. Вяло поласкав вставший «нефритовый стебель», я вдруг передумала и поползла в другую комнату. Антон, недовольно ворча, двинулся за мной. Мы увидели Андрея. Он лежал на шведке, она тихо постанывала, царапая ногтями его спину.

– Ух ты! – громко и дурашливо воскликнул Антон. – Вот это да!

Андрей, замедлив движение, обернулся и радостно заулыбался.

– Продолжишь? – весело спросил он Антона.

– Не знаю, – ответил тот и глянул на меня.

Андрей слез со шведки и устремился ко мне. Не успела я глазом моргнуть, как уже оказалась на четвереньках…

Под утро я очнулась и, с трудом высвободив плечо от головы похрапывающего Антона, а ноги из-под туловища Андрея, заснувшего поперек моего тела, побрела искать туалет. Осторожно обойдя спящего в обнимку с двумя девушками Тору, я зашла в нужное помещение, а потом решила принять душ. Но привычного душа не оказалось. Я увидела большой керамический чан – традиционную японскую ванну фуро, и, наполнив его, забралась внутрь. Посидев около получаса в горячей воде, почувствовала себя значительно лучше. Обсохнув, вернулась в спальню и оделась. Но на душе было муторно. Я не могла понять, что происходит со мной. Конечно, секс сейчас служил для меня своего рода антидепрессантом, но этой ночью я, что называется, оторвалась по полной. Если так дело пойдет и дальше, то я превращусь в падшую девушку. Именно это я себе тогда говорила и твердо решила быть более разборчивой и таких авантюр стараться избегать. А сейчас нужно было просто вычеркнуть из памяти все, что произошло со мной сегодня ночью, и вернуть на лицо безмятежное отстраненное выражение, которое так характерно для гейш.

Я разбудила Антона. Он смотрел на меня мутными глазами, плохо понимая, где он. Затем, окончательно проснувшись, начал улыбаться. Мельком глянув на похрапывающего голого Андрея, он зачем-то прикрыл его простыней и тихо спросил, где туалет. Когда Антон умылся и оделся, мы покинули квартиру.

Свиток четвертый

Ласточка, летящая домой

Грузный колокол.

А на самом краю

Дремлет бабочка.

Бусон

Госпожа Цутида позвонила мне около полудня. Я вновь извинилась, повторив свою вчерашнюю ложь, что у меня подскочило давление, сильно разболелась голова и я весь вечер пролежала на диване. Но, возможно, Манами рассказала ей, как мы весело гуляли в Кабуки-тё.

– Конечно, ты не работаешь у меня по контракту, – сказала госпожа Цутида, – ты вольна и делаешь все, что захочешь. Но все-таки Хаттори-сан очень достойный молодой человек и вполне обеспеченный. И поступать так с ним я не вижу смысла.

– А кто это? – в недоумении спросила я.

– Уж и не знаю, что сказать! – вспылила обычно сдержанная госпожа Цутида. – Не получится из тебя настоящей гейши!

– Ну и не надо! – резко ответила я. – Невелика потеря!

Но потом извинилась. Выяснилось, что Хаттори – это фамилия Митихиро. Можно подумать, я должна была это помнить!

Вечером он заехал за мной. Но я отказалась от посещения театра, сославшись на неважное самочувствие. И пригласила его в номер. Когда Митихиро вошел, я заметила, что его глаза блестят, а губы беспрестанно улыбаются.

«Конечно, молодой и здоровый парень, – подумала я, – к тому же холост. Ясное дело, что ему хочется. Ох уж эти условности их воспитания! Такое ощущение, что он к девушке и подойти боится!»

Я пригласила его присесть и приняла букет из красных роз и белых лилий, оформленный вполне по-европейски. Также Митихиро принес бутылку дорогого французского шампанского. Мы выпили по бокалу и перешли на диван. Я церемониться не стала, опустилась на пол, раздвинула его колени и расстегнула ширинку. Митихиро не сопротивлялся. Он откинулся на спинку и немного сполз бедрами вниз, чтобы мне было удобнее. Стянув трусы, я высвободила «нефритовый стебель» и удивилась, какой он тонкий и короткий. Ну просто мой средний палец! Зато ласкать губами его было удобно. Митихиро скоро перестал сдерживаться и тихо застонал, полностью отдаваясь в мою власть.

Но, не достигнув разрядки, он освободился и осторожно поставил меня на четвереньки. Его «нефритовый стебель» свободно ходил в моих «яшмовых воротах». Мне явно не хватало ни его длины, ни толщины.

«То-то они так любят школьниц, – неожиданно подумала я, пока он усердно пыхтел сзади. – Антон мне рассказывал, что даже публичные дома есть, устроенные словно школьные классы!»

Я невольно улыбнулась этим странным мыслям. Тело было возбуждено, но разум оставался холодным. Возможно, чисто энергетически Митихиро не подходил мне. Или все дело в маленьком размере?

Я притворно постанывала в ответ, а сама вспоминала рассказ Антона о бизнесе среди местных школьниц: «эндзё ко-сай», дословно – субсидированное знакомство. За определенную плату школьницы встречаются со взрослыми мужчинами для самых разнообразных контактов, от вполне невинных ласк до реального полового акта. Поэтому, наверно, в борделях так распространен образ девушки в школьной форме. Неужели все дело только в маленьких размерах?

Я почувствовала, что Митихиро уже «выходит на вираж» и сейчас произойдет «лопание фрукта». Я подыграла ему, изобразив бурный оргазм. Он громко застонал в ответ и дернулся, вцепившись в мои бедра скрюченными пальцами и больно царапая ногтями.

Когда мы приняли душ и накинули махровые гостиничные халаты, я предложила еще выпить. Митихиро налил шампанское и сел на пол. Я устроилась рядом.

– Ты удивительная девушка, – тихо сказал он.

Его английский стал намного лучше. Видимо, от чисто физического расслабления он стал чувствовать себя более раскованно, и это сказалось на качестве речи.

– Ты тоже очень симпатичный, – ответила я и улыбнулась.

Мы начали непринужденно общаться на разные темы. Митихиро спросил меня о семье. Я вкратце рассказала, добавив, что скоро вернусь на родину. Он выразил сожаление о том, что придется расстаться. Мы допили бутылку, и я почувствовала прилив возбуждения. Митихиро был милым парнем и очень нежным. К тому же мне хотелось получить чисто физическое удовлетворение.

«Может, попросить его поласкать меня языком?» – пришла шальная мысль.

Но я знала, что у японцев не принято о чем-то просить женщине, тем более гейше. И оральные ласки происходят только по инициативе мужчины. Но желание нарастало. Тогда я вспомнила, что поза 69 называется «бутон к бутону», и спокойно достала из вазы две красные розы. Митихиро следил за моими действиями с любопытством. Я положила их на пол возле его скрещенных ног, причем один бутон развернула к стеблю другого.

По краске, появившейся на щеках Митихиро, я поняла, что он догадался, о чем речь. Я вопросительно на него посмотрела, и он улыбнулся, кивнув. Мы устроились прямо на полу. Его язык оказался очень умелым, и я быстро достигла желаемого.

Из тетради лекций Сайюри:

«Разворачивание шелка» – женщина лежит на спине, обнимает мужчину за шею и обвивает его спину ногами.

«Переплетающиеся драконы» – женщина лежит на спине и подгибает ноги. Мужчина становится на колени у нее между бедрами и левой рукой поднимает ее ноги к грудям, а правой вводит в яшмовые ворота нефритовый стебель.

«Рыба с двумя парами глаз» – мужчина и женщина ложатся рядом. Женщина закидывает одну ногу на тело мужчины. Мужчина раздвигает ноги и, приподнимая рукой запрокинутую ногу женщины, вводит внутрь нефритовый стебель.

«Прыгающий белый тигр» – женщина опускается на колени лицом вниз. Мужчина становится на колени за ее спиной.

«Козел под деревом» – мужчина сидит, вытянув ноги, а женщина садится на него сверху, спиной к нему. Потом она насаживается на нефритовый стебель. Мужчина страстно обнимает ее за талию и крепко сжимает.

«Утки, летящие в разные стороны» – мужчина лежит на спине, вытянув ноги. Женщина садится сверху спиной к нему и опирается ступнями о постель.

«Сосна с поникшими ветками» – женщина скрещивает ноги и поднимает их кверху.

«Танец двух самок феникса» – мужчина с двумя женщинами. Одна лежит на спине лицом вверх, другая – у нее на животе. Женщина, лежащая на спине, подгибает ноги, а та, что сверху, садится на нее так, что их яшмовые ворота оказываются рядом. Мужчина сидит, вытянув ноги, и попеременно проникает нефритовым стеблем в верхнее и нижнее отверстия.

«Кошка и мышка в одной норе» – одна женщина и двое мужчин. Один мужчина лежит на спине, раздвинув ноги. Женщина лежит сверху и глубоко вводит нефритовый стебель. Другой мужчина ложится сверху на женщину и вводит нефритовый стебель в яшмовые ворота.

Когда Митихиро ушел, я упала на постель и закрыла глаза. Но было еще довольно рано, и уснуть я не могла. Настроение отчего-то резко упало. Лицо Петра всплыло из памяти, зеленовато-серые глаза смотрели нежно и печально, губы были приоткрыты, словно он хотел спросить о чем-то.

– Почему?! – громко сказала я и, всхлипнув, уткнулась в подушку. – Почему все так закончилось? Ведь мы любили друг друга так, как никто и никогда не любил на этой земле! Почему я осталась одна?

Я искала в глубине души ответ на этот вопрос, но не слышала его. И я понимала, что никогда не смогу забыть ни его, ни той страшной смерти, которой он умер. Его лицо перед моим внутренним взором исказилось. Я вновь увидела, как зеленоватый свет его глаз становится неотвратимо черным из-за все расширяющихся зрачков, как губы сереют, увидела пальцы, сжимающие рукоять кинжала так сильно, что побелевшие костяшки словно вылезают из кожи, услышала страшный сдавленный хрип, переходящий в не менее страшное глухое бульканье, и разрыдалась.

– Прости, прости меня, любимый! – глухо выкрикивала я, катаясь по кровати. – Ты смотришь на меня с небес и презираешь за то, что я близка с другими мужчинами! Но я не изменяю тебе, нет! Я люблю только тебя! А мое тело… мне все равно! Я хотела отомстить за тебя… и встала на такой путь. И иду по нему, иду… Мое тело как инструмент… а душа принадлежит только тебе, любимый!

Раздался телефонный звонок. Я долго не подходила, глядя на светящийся дисплей, но потом все-таки ответила.

– Привет, малышка, – радостно начал Антон и тут же замолк, явно прислушиваясь. – Ты плачешь? – испуганно спросил он после паузы.

– Да-а, – не смогла я сдержаться.

– Что случилось? Ну-ка, быстро рассказывай! Кто тебя обидел? Сейчас я ему морду начищу!

И эта чисто русская отзывчивость и экспрессивность немного меня успокоили. Я всхлипнула еще несколько раз, глубоко вздохнула и замолчала. Антон подождал, потом осторожно спросил:

– Танюша, ты там где?

– Все в порядке, – ответила я. – Так, ностальгия замучила. Домой мне нужно, наверное, возвращаться.

– Смотри, конечно, сама, но я буду без тебя здесь как одинокая сосна на вершине Фудзи.

– Да ладно тебе, – тихо засмеялась я, – найдешь себе еще кого-нибудь. Или к жене вернешься. Не вечно же она с этим кларнетистом будет.

– Тебя никто не заменит, – грустно сказал Антон. – Ты – единственная.

И он положил трубку. А я задумалась. Его слова звучали очень искренно. Но сердце мое молчало. Он мне и понравился только из-за того, что разрез его глаз был точно таким же, как у Петра. А у Митихиро, кстати, сбоку у правого соска была маленькая выпуклая родинка, очень похожая на такую же и в том же месте, какая была у Петра. Но ведь я должна избавляться от этих мыслей! Мой любимый мертв, и я больше никогда не смогу поцеловать эту родинку.

И я вновь расплакалась. Потом встала, налила полный бокал виски, залпом выпила его. И почти сразу отключилась.

Утром мне доставили корзину голландских белых тюльпанов от Митихиро. На карточке он написал, что моя красота нежнее этих цветов. И это было приятно. А после полудня позвонила госпожа Цутида. Говорила она со мной уже спокойно и приветливо. Потом пригласила на «вечерний чай», который по обычаю начинался в шесть часов вечера.

– Сегодня? – недовольно спросила я.

За окном по-прежнему шуршал дождь, и выходить куда-нибудь абсолютно не хотелось.

– Нет, – ответила госпожа Цутида, – я приглашаю тебя на завтрашний вечер.

– Хорошо, – согласилась я.

– И прекрасно, – сказала она. – Надеюсь, на этот раз ты меня не подведешь. А сегодня днем у нас занятия по искусству общения с мужчинами.

– Да? – удивилась я, потому что не помнила об этом.

И мне пришлось поехать. Это занятие проводил пожилой мужчина – его имя я не помню, – и оно оказалось чем-то сродни психологическому тренингу. Я с радостью увидела в комнате гейшу Айямэ. Мы поздоровались.

– А ты почему здесь? – поинтересовалась я, садясь рядом с ней на диван.

– Хозяйка решила, что мне не мешает еще раз прослушать эти лекции, потому что нет предела совершенству. Это вроде повышения квалификации, – пояснила она, доставая тетрадь.

– Девушки, начинаем работать, – строго сказал сэнсэй.

И мы мгновенно замолчали и сосредоточились. Я коротко записала основные приемы, которые знала и так: всегда называть человека по имени, стараться не употреблять слово «нет», искренне интересоваться его настроением, строить беседу так, чтобы мужчина как можно чаще отвечал «да».

Из лекции по психологии:

«Гейша должна чутко улавливать настроение мужчины. И, поняв его, пытаться подстроиться под это настроение, как стебли водорослей подстраиваются под течение реки. Мужчина не должен чувствовать никакого противодействия от находящейся рядом с ним женщины. Но ее искусство заключается в том, что, не оказывая явного внешнего противодействия, она усиливает его позитивные настроения в момент общения и приглушает негативные. Раздраженный, уставший, расстроенный мужчина через общение с гейшей должен преобразиться и стать довольным, спокойным и удовлетворенным во всех смыслах. Как цветок ириса раскрывается под мягким светом солнечных лучей и наслаждается прикосновениями скользящих с его лепестков капелек росы, так и мужчина должен раскрыть все свои достоинства и позволить любоваться ими. Только тогда возникнет гармония».

Выйдя после занятия на улицу, мы с удовольствием отметили, что дождь поутих. И решили прогуляться по мокрым улочкам Асакусы.

– А ты давно работаешь? – спросила я, искоса взглянув на Айямэ, беззаботно шлепающую по лужам в туфельках на высоких каблуках.

– Дебютировала год назад, – ответила она, улыбаясь.

– И как в целом? – поинтересовалась я.

– Я всегда знала, что буду гейшей, – ответила Айямэ. – У меня мама гейша, и сестренка подрастает и готовится в ученицы. Ей сейчас десять лет, а она уже прекрасно аранжирует цветы и играет на сямисэне и кото.

– Династия, – прокомментировала я.

– Да, – спокойно ответила Айямэ и лучезарно улыбнулась. – А у нашей хозяйки в родне, знаешь, кто?

И Айямэ сделала круглые глаза.

– Понятия не имею, – ответила я.

– Гейша Такахаси Мицуко.

Она замолчала, глядя на меня с торжествующим выражением лица. Но мне это имя ни о чем не говорило.

– Она была подругой премьер-министра, – продолжила Айямэ, видя, что я никак не реагирую. – Шесть лет назад в правительственных кругах разразился скандал, и он вынужден был подать в отставку. И знаешь почему? – рассмеялась Айямэ. – Она, раздраженная его плохим отношением, дала интервью. И общество не смогло простить министру того, что он недостойно обращается с гейшей.

– Вот это нравы! – восхитилась я. – Вот это гейши!

– Знаешь, эталонных осталось не так уж и много, – грустно произнесла Айямэ. – Ведь всё сейчас рассматривается только с точки зрения выгоды. И наше искусство превратили в бизнес на американский лад.

– А раньше это что, не бизнес был? – спросила я, глядя на медленно едущий поток машин. – А давай пойдем к храму? – неожиданно предложила я.

– Ты говоришь о Сенсодзи? – уточнила Айямэ и свернула в узкую улочку.

– Ну знаменитый, вашей милосердной богини Каннон, – сказала я.

– Сенсодзи, – подтвердила Айямэ. – Идем к нему. По поводу твоего вопроса, – продолжила она, – вам, европейцам, трудно понять наше восприятие мира. Ведь красота существует ради красоты, а не ради денег. Понимаешь? А гейша – это красота в законченном виде. И внешнее должно соответствовать внутреннему. Тогда достигается гармония. А американское понятие красоты – это только внешнее, то, что услаждает взгляд, но не задевает душу. Но это их суть. Вы, европейцы, в этом смысле сложнее.

Я слушала рассуждения Айямэ с интересом и все больше понимала, в какую сложную систему пытаюсь войти. Госпожа Цутида относилась ко мне явно снисходительно. Хотя я платила ей немалые деньги за обучение.

– Но «крыша» у вас тоже имеется? – неожиданно спросила я.

– Крыша? – удивилась Айямэ. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, у вас же тоже есть мафия?

– Якудза, – сказала Айямэ. – Есть. Но это дело хозяйки. Нас это не должно волновать. А знаешь, откуда взялось это название? – спросила она, изменив направление разговора.

– Нет. Просто это слово на слуху и ассоциируется именно с мафией.

– Я, ку, дза, – ритмично проговорила она.

– Ку‑клус-клан, что ли? – предположила я.

– Нет, что ты! – рассмеялась она. – Это, насколько я помню, подражание звукам взводимого курка. И американская организация. Я, ку, дза – это счет. Восьмерка, девятка, тройка – сочетание полного проигрыша в картах. В старину так стали звать картежников, а потом и криминал.

«Ну, все-то она знает!» – с непонятным раздражением подумала я.

– Смотри, дзин-рикися! – радостно воскликнула Айямэ. – Давай поедем.

Мы наняли рикшу и поехали по узкой улочке так быстро, что ветер засвистел у меня в ушах и брызги из-под больших, велосипедных на вид колес полетели в разные стороны.

Когда мы прошли под огромными воротами Каминари-мон, с грозными богами Грома и Ветра, стоящими по бокам, Айямэ притихла. Ее живое хорошенькое личико приняло отрешенное выражение, и она словно отдалилась от меня. Я посмотрела на обширный храмовый комплекс, на пятиярусную пагоду, на смешанную толпу и отчего-то расхотела продолжать экскурсию.

– Знаешь, я совсем забыла, – сказала я, – у меня свидание.

– Хорошо, – спокойно ответила Айямэ. – Я тебя не удерживаю.

Мы тепло попрощались, и я проводила взглядом ее точеную фигурку, грациозно и неторопливо идущую по дороге к храму.

А вечером заявились Антон с Андреем, нашим новым знакомым филологом-аспирантом. Я даже вздрогнула, когда увидела их в вестибюле гостиницы.

– Привет, красавица! – радостно воскликнул Андрей и непринужденно поцеловал меня.

– Здравствуйте, – сказала я, глянув на хмурое лицо Антона. – Каким ветром?

– Скорее тайфуном нашего восхищения, – сказал Андрей, обнимая меня за талию. – Я принес тебе в подарок анимэ «Наусика из Долины Ветров». Посмотри и увидишь, что ты просто копия рисованной Наусики. Такие же большие и удивленные глаза и маленькие губки бантиком.

– Ладно тебе! – хмуро оборвал его Антон. – Ишь распустил тут хвост!

– Ревнуешь? – рассмеялся Андрей. – Недаром у японцев говорится, что красавица – это меч, подрубающий жизнь.

Я отметила, что трезвый Андрей довольно мил и обаятелен. Его рыжие волосы и многочисленные мелкие веснушки казались мне забавными.

– Ты пригласишь нас, прекрасная Наусика? – спросил Андрей и прижал меня к себе крепче.

– Обойдетесь! – хмыкнула я, убирая его руку со своей талии.

И увидела, что лицо Антона посветлело. Но испортить настроение Андрея было, видимо, невозможно ничем.

– Тогда повеселимся? – тут же предложил он. – За все плачу я.

И мы поехали.

Андрей привез нас в тусовочный квартал Раппонги. Улицы были заполнены многоязычной толпой, освещены разноцветными переливающимися огнями сплошной рекламы и пронизаны криками зазывал. Я видела, что Андрей, окунувшись в эту атмосферу чувственного веселья, становится возбужденным и нервно-веселым. Но Антон сегодня был явно не в настроении. Он жался ко мне и почти не смотрел по сторонам.

– А пошли в секс-клуб? – предложил Андрей. – Я знаю тут один, очень интересный. – Он тихо хихикнул. – Внутри все устроено, как будто вы едете в вагоне подземки. И даже звучит свисток отправления поезда, и объявляют названия станций. А в вагонах сидят «девочки» в школьных формах. Их можно потрогать. А за отдельную плату там есть и отдельные вагончики с мягкими кушетками и махровыми полотенцами.

– А мне что там делать? – спросила я.

– Вот именно! – подхватил Антон.

– Ну, вы сегодня, ребята, какие-то кислые. Вам просто пора выпить!

И он завернул в какой-то бар. Мы молча двинулись за ним. Это оказался бар в стиле BDSM. На помосте мы увидели замысловато связанных разноцветными веревками полуобнаженных девушек. Одна стояла привязанной к шесту. Ее стройное тело, повернутое спиной к зрителям, плотно прижималось к его блестящей линии, которая проходила по ее позвоночнику и между раздвинутых ягодиц. Ее руки были отведены назад и закреплялись веревками позади шеста. Другая девушка лежала возле ее ног и была связана так, что силуэтом напоминала рыбку. Еще одна висела на переплетении веревок и медленно крутилась, выставляя для обозрения интимные места, едва прикрытые цветной веревочной полосой. Посетители сидели за барной стойкой, пили и любовались пленницами.

– Это называется шибари, или эротическое связывание, – пояснил всезнайка Андрей. – И у японцев часто можно встретить такую забаву. Веревки обычно из пеньки. В некоторых, особо продвинутых салонах, как я слышал, эти веревки пропитаны наркотическим составом. А не выпить ли нам? – воскликнул он, неожиданно оборвав свои пояснения.

Я взяла себе пиво «Магнум драйв», а ребята виски «Хакусю». Мы пили и наблюдали, как накачанный японец, затянутый в черную кожу, подошел к помосту и неторопливо разрезал веревки на лежащей девушке. Освободившись, она начал тихо стонать и медленно извиваться блестящим телом, продолжая лежать на помосте. Ярко-красные блестящие губы на ее лице, скрытом черной полумаской, кривились, словно она испытывала множественный оргазм.

– Может, вина? – спросил неугомонный Андрей, когда наши бокалы опустели.

– Это после пива-то? Это после виски-то? – одновременно воскликнули мы с Антоном.

– И чего вы взъелись? – обиженно поинтересовался он. – Здесь есть хорошее красное виноградное вино «Резерв». Кто пьет, тот не знает о вреде вина; кто не пьет, тот не знает о его пользе, – назидательно добавил он.

– Заколебал ты меня своими японскими пословицами! – вспылил Антон.

– Вот что, ребятки, может, вам сегодня лучше побыть одним? – спокойно поинтересовался Андрей. – А я возьму себе какую-нибудь строгую подружку, и пусть она меня нежно свяжет, а потом утешит. А вы отправляйтесь в какой-нибудь love hotel. Их тут полным-полно и снимите себе на ночь номер.

– А это мысль! – сразу подобрел Антон.

Я не успела ничего ответить, как он распрощался и потащил меня к выходу.

– Прощай, прекрасная Наусика! – крикнул мне вслед Андрей.

Мы действительно сняли номер в «отеле любви».

– Что с тобой такое? – спросила я, раздеваясь и ложась на татами, покрытое розовой ароматизированной простыней.

– Жена потребовала развод, – после длинной паузы все-таки ответил Антон.

– А может, все к лучшему? – спросила я. – Женщина захочет – сквозь скалу пройдет, как говорят японцы. Так зачем становиться на ее пути этой скалой? А вдруг решит применить взрывчатку? – решила я пошутить.

– И ты будешь пословицами меня мучить! Это что, заразно? Мне и Андрея хватает! – рассмеялся Антон, ложась рядом и медленно проводя пальцами по моей груди.

– Ты все еще любишь ее? – тихо спросила я.

– Уже не знаю, – так же тихо ответил Антон.

Я прижалась к нему, почувствовав бедром, как его «нефритовый стебель» неудержимо наливается. Антон тяжело задышал и навалился на меня, припав к губам глубоким поцелуем. Скоро наши «фрукты» лопнули практически одновременно.

Из светло-зеленой записной книжки с изображением горы Фудзи на обложке:

«Я вижу на ветке сидящую стрекозу. Ее четыре крылышка не горизонтальны. Два передних идут под углом в тридцать градусов. Стоило подуть ветру, эти крылышки сразу же подстроились под него. Ветка колышется, но стрекоза не улетает. Спокойно колышется вместе с ней».

Акутагава Рюноскэ

«Все говорят, что жизнь – сцена. Но для большинства людей это не становится навязчивой идеей».

Мисима Юкио

«Бог никогда не закрывает одну дверь, чтобы не открыть другую».

Японская народная поговорка

На следующий день я приехала в чайный домик госпожи Цутиды без опозданий. Меня встретила уже знакомая мне Юрико и провела в маленькую комнату. Там находилась еще одна девушка. Но Айямэ, к моему огорчению, не было. Юрико представила нас. К моему стыду, я почему-то не запомнила имя этой девушки, поэтому для удобства назову ее Маи, что означает «танец», так как она оказалась прекрасной танцовщицей. Маи была явно старше Юрико. Мне показалось, что ей около тридцати, но за слоем белил, которые она уже наложила на лицо, было трудно определить возраст. Юрико дала мне темно-синее кимоно с узором из тысячи журавликов. Я самостоятельно облачилась в это одеяние. Потом соорудила прическу и наложила грим. Надев гэта, я прошлась по узкому пространству комнаты, приноравливаясь к обуви. В этот момент появилась госпожа Цутида. Она ласково поздоровалась со мной и одобрила мой внешний вид.

Когда мы торжественно прошествовали в комнату с гостями, мелко перебирая ногами и неся высоко поднятые лаковые подносы с чашечками для саке, я внезапно ощутила спокойствие. Мягкое шуршание длинного кимоно, тихое постукивание подошв гэта, терпкий аромат зеленого чая, который пили гости, одинокий ирис в глиняной вазе, стоящей в токономе, мгновенно заставили меня перейти из одного мира в другой и отрешиться от забот. Поток моих мыслей будто остановился.

Я скользнула взглядом по комнате и не узнала ее. Она была будто бы больше. Это госпожа Цутида раздвинула перегородки. Гости оживленно встретили наше появление. Их было четверо. Но Митихиро отсутствовал. Юрико подсела к более пожилому на вид японцу и что-то тихо сказала ему. Он радостно засмеялся, прищурив и без того узкие глаза. Я опустилась на пол возле двух поджарых и довольно молодых мужчин, очень похожих друг на друга.

Маи вышла на середину комнаты. Слуга подал ей два веера. Юрико взяла сямисэн и настроила его. Маи замерла на мгновение в эффектной позе, подняв веера скрещенными руками и закрыв ими нижнюю часть лица. Ее миндалевидные подведенные глаза опустились вниз. Тихо звякнули струны, и Маи начала танец с бесподобного жеста, который я потом пыталась повторить. Она плавно, ровными полукружьями развела руки в разные стороны и взмахнула раскрытыми веерами снизу вверх, словно огромными ресницами. При этом абсолютно синхронно с веерами взлетели вверх ее длинные, густо накрашенные черной тушью ресницы. Гости одновременно и восхищенно вздохнули и замерли, созерцая ее полный изящества танец. Его особенностью были секундные остановки в причудливых зрелищных позах, словно Маи позировала на фотосессии. И веера служили завершающим штрихом в этом поистине живом произведении искусства. Я любовалась вместе с гостями. Но потом пришла и моя очередь. После того как Юрико прочитала несколько пятистиший танка своего сочинения, госпожа Цутида объявила «рашн гейшу Тати-ана».

Гости, уже разгоряченные саке, шумно выразили удивление. Я вышла на середину. Выбор номера госпожа Цутида предоставляла девушкам, справедливо полагая, что лучшее – это то, что приходит по наитию. Я встала, опустив руки вдоль тела, приподняла подбородок и протяжно и проникновенно запела:

– «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина? Головой склоняясь до самого тына. А через дорогу, За рекой широкой, Так же одиноко Дуб стоит высокий. Как бы мне, рябине, К дубу перебраться…»

Когда я закончила песню и открыла глаза, то удивилась воцарившейся тишине. Присутствующие сидели неподвижно и внимали, другого слова я не подберу, незнакомым словам чужой песни. У них были такие лица, словно они нечаянно заглянули на другую планету. Я поклонилась и вернулась на место. Наконец они пришли в себя и поклонами и восхищенными возгласами выразили свое удовольствие.

В гостиницу я вернулась за полночь и сразу улеглась спать, потому что чувствовала сильную усталость.

Вновь прилети весной!

Дом родной не забудь,

Ласточка, в дальнем пути!

Исса

Следующие полмесяца прошли спокойно. Дожди поутихли, и я стала много гулять. И большую часть времени проводила с Митихиро, который водил меня по всевозможным увеселительным местам, покупал мелкие и приятные пустячки и был всегда очень мил и предупредителен. Я чувствовала себя с ним комфортно. Но периодически все так же встречалась с Антоном, который по-прежнему работал в ресторане и посещал все программы, где выступал Токийский филармонический оркестр.

Я еще несколько раз была приглашена на вечеринки к гостям, которые уже заказывали именно «рашн гейшу Тати-ана». Госпожа Цутида вновь предложила мне работать у нее по контракту, сказав, что моя популярность растет и это хороший признак. Но я отказалась. К концу июля мои занятия подошли к концу.

– Я сделала для тебя все, что могла, – сказала госпожа Цутида, прощаясь. – И даже больше того. И ты по праву можешь считать себя начинающей гейшей. К тому же ты поняла, что гейша не прекращает учебу всю свою жизнь. Тебе лишь нужно научиться обуздывать свою русскую натуру. Но в этом, несомненно, поможет то, что ты на четверть японка.

Я поблагодарила ее за терпение и подарила на память набор деревянных раскрашенных матрешек, которых купила в сувенирном магазинчике Гиндзы. Она была растрогана, потом добавила, что я могу звонить ей в любое время.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Обитательницы «веселых кварталов» подразделялись на: дзёро («девки»), юдзё («веселые женщины»), кэйсэй («разбивающие стены»?). Для определения типа обитательницы дома часто использовались цвета. Бледно-коричневые занавески были признаком высококлассной таю. Синие предназначались для более низких мисэ-дзёро, блуд с которыми (цуцумотасэ) был дешевым и поспешным. Служанки, кричавшие извне чайных домиков: Одзяра! («Заходи!»), были самыми дешевыми. В таких заведениях низкого класса девушки трудились и жили все вместе в одной большой комнате. Когда они развлекали гостей, то разгораживали комнату ширмами.

Существовала также любовь на воде в чайных домиках на лодках (фунэ-ядо), где лодки можно было нанять и взять на них гейш на время поездки по реке. На многих оттисках с гравировальных досок изображены эти вечеринки на реке: собрания плейбоев, торговцев, развлекающих покупателей, куртизанок в своих поразительно красивых одеждах, гейш со своими сямисэнами, фонарей, развешанных на сотнях лодок.

Наши лучшие путеводители по умениям куртизанок – это сохранившиеся гравюры, на которых изображены способы совокупления. Это откровенные картинки: позы, позиции, группы из двух или более девушек с полураздетыми гостями. Странно спокойны взгляды всех действующих лиц этих эротических пьес: без выражения, напоминающие маски.

Последуем за гостем, входящим в дом великой куртизанки из Ёсивара, как это представлено в описании Окада Сёги в манускрипте, датированном примерно 1794 годом: «После поклонов и приветствий, церемониального глотка посетитель снимает верхнюю одежду, часто с помощью служанок, которые затем удаляются. На голое тело он набрасывает легкую накидку, оставляя ее распахнутой спереди. На куртизанке также надето нечто подобное… Начинается игра рук, прикасания к различным частям, сухим и влажным. Шея девушки – это чудо, возбуждающее желание гостя, доставляющее ему наслаждение». Безусловно, подбритое и окрашенное основание шеи представляло собой эротическую цель первой сексуальной игры двух партнеров.

Хотя на публике, даже на сцене, поцелуи считались неприличными, в приватной обстановке они, а также лизание, укусы, поглаживания и даже сдавливание шеи, ожидались и приветствовались. На картах тщательно фиксировались все эрогенные зоны обоих партнеров, давались примечания о том, как возбуждать их языком, ртом и руками».

Тору после нашего загула появился у меня только один раз и был очень хмур и молчалив в отличие от все такой же смешливой и болтливой Манами. Она простила его, и они вновь везде ходили вместе. И собирались в скором времени пожениться.

30 июля у Антона был день рождения. Он заранее пригласил меня, сказав, что решил отмечать в номере отеля в Сибуйе, который он снял на сутки. Этот район граничил с Мегуро, и Антон там снимал крохотную квартиру в доле с четырьмя парнями. Я согласилась, хотя провести вечер в разношерстной компании пьяных друзей Антона мне мало улыбалось.

Я приехала к восьми вечера с букетом гладиолусов и бутылкой виски «Ямадзаки». Поднявшись на пятый этаж, постучала в дверь номера, удивляясь тишине. Я-то предполагала, что веселье уже в полном разгаре. Толкнув дверь, вошла и сразу почувствовала сладкий и нежный аромат распустившихся роз. Я сняла обувь и отправилась босиком по прохладным шершавым циновкам, устилающим пол коридора. Войдя в комнату, замерла. Антон сидел возле низкого, накрытого на двоих столика и с улыбкой смотрел на меня. Возле него на полу стояла круглая стеклянная ваза с раскрывшимися крупными чайными розами кремово-желтоватого цвета. Их развернутые закругленные лепестки источали сильный и тонкий аромат.

– Привет! – сказала я. – А гости-то где?

– Вот, – ответил Антон, вставая и беря меня за руку, – мой главный и единственный гость.

– Серьезно, что ли? – рассмеялась я.

– Серьезней некуда, – сказал он. – Это мой день рождения, и я провожу его, как хочу.

Антон был совсем не похож на себя. Его голубые глаза смотрели немного печально.

– Подумаешь, всего двадцать шесть! – попыталась я утешить его, решив, что все дело в возрасте, которого он сегодня достиг.

– Танечка, ты такая милая, – тихо проговорил он. – Да и нет никого лучше русских девчонок! Вы так всё тонко чувствуете и понимаете! Но ты – самая лучшая!

Мы выпили шампанское, припасенное Антоном, уселись на пол возле роз и начали болтать на самые разные темы. Общаясь последнее время с мужчинами, я заметила, что с некоторыми сразу возникает какая-то интимность. Казалось, что попадаешь в невидимый кокон, стены которого отделяют от остального мира и служат хоть и временной, но непроницаемой преградой, и посторонним туда доступа нет. Внутри этого кокона устанавливается какая-то своя атмосфера, полная нежности, чувственности и покоя. Но с некоторыми мужчинами это не получалось, и мы, вроде бы общаясь интересно и дружелюбно, все равно оставались в двух своих никак не соприкасающихся мирках. С Антоном как раз всегда возникал такой энергетический общий кокон, и это ласкало и грело душу, независимо от того, что мы говорили и чем занимались.

Антон замолчал на полуслове и неожиданно пригласил меня на медленный танец. По радио как раз звучала подходящая мелодия. Я прижалась к нему. Танцевать босиком было не очень-то удобно. Но чувствовать его теплые пальцы на своей талии и щекочущее дыхание возле уха доставляло мне неизъяснимое удовольствие. Он начал медленно, едва касаясь губами, целовать мое запрокинутое лицо, потом расстегнул пуговички на блузке. Не разнимая объятий, мы дошли до спальни. Я неторопливо разделась, подчиняясь музыке и словно танцуя стриптиз, и легла на татами, застеленное красивой простыней жемчужного цвета с рисунком из розовых гирлянд, оплетающих сердца. Антон взял бутоны мелких красных роз, насыпанные в большое керамическое блюдо, и начал обрывать лепестки, засыпая меня ими с ног до головы. Это было странное ощущение. Лепестки летели, источая аромат, и падали на мое обнаженное тело. Какие-то из них соскальзывали на простыню и замирали среди нарисованных роз, другие оставались на теле, застревали в распущенных волосах. Я лежала под этим алым струящимся потоком неподвижно, ощущая приятные щекочущие прикосновения и тая от этой необычной цветочной ласки. Антон, оборвав все бутоны, остановился, глядя на меня с восхищением.

– Ты даже не представляешь! – тихо сказал он. – Это зрелище дорогого стоит. Твоя шелковая изумительная кожа, черный блестящий шелк твоих волос, засыпанных алым шелком лепестков, – это зрелище достойно кисточки великого Тёэйкэна[17].

Я молчала, глядя на замершего Антона. Потом приподнялась, с удовольствием ощутив мимолетные касания скользящих с тела лепестков, взяла его за руку и потянула к себе…

Утром мы расстались. Я вернулась в гостиницу, а Антон – на работу в ресторан. Ночь была утомительной в физическом плане, и я с наслаждением забралась в широкую постель. Вспоминая страстные ласки Антона, я уснула с улыбкой на губах. И проснулась уже под вечер от своего собственного крика. Сев в постели, я огляделась по сторонам и поняла, что это был всего лишь сон.

Я отчетливо видела, как сижу ночью на берегу Токийского залива и смотрю вдаль. Небо было совершенно черного цвета, как и вода под ним. Она медленно колыхалась и казалась движущимся черным маслом, тяжелым и матово блестящим. Прямо передо мной у горизонта висел огромный багровый диск встающей луны. И вот на серебристо-багровой лунной дорожке появилась узкая лодка, плывущая ко мне. Какие-то тягучие и тоскливые песнопения сопровождали мерный ход лодки. Она приближалась медленно и неотвратимо, покачиваясь на тяжелых волнах в багрово переливающейся полосе лунной дорожки. Черный нос лодки был узким и поднятым вверх. И я увидела, что за ним неподвижно стоит человек. Я встала и вгляделась в его серое лицо с закрытыми глазами. Это был Петр. Лодка подплывала все ближе к берегу, и я, почему-то с трудом передвигая ноги, шла ей навстречу, не отрывая глаз от любимого лица. Но когда она была почти у самого берега, из воды вдруг полезли вверх голые черные деревья. Они обхватили лодку со всех сторон, словно длинные крючковатые пальцы.

– Что это? – в отчаянии закричала я. – Что это за деревья?!

– Это ракиты, – четко и печально произнес Петр. – Это ракиты… – повторил он затихающим голосом.

И я увидела, как лодка медленно ушла под воду, захваченная сомкнутыми деревьями. Я подбежала к кромке воды. Но даже ряби не осталось. Вода мерно покачивалась тяжелыми масляными черными волнами, баюкая багровую дорожку вставшей луны…

Через неделю я уехала в Москву. Этот сон словно провел какую-то черту в моей жизни, отделив прошлое, в которое возврата мне не было. Я понимала, что настало время перемен.

Антон плакал, не скрываясь, в аэропорту Нарита, когда поехал провожать меня. И сказал, что тоже здесь долго не задержится. Я отдала ему ставшие ненужными мобильные телефоны, предварительно очистив память. Митихиро попрощался накануне, подарив нитку красивого черного жемчуга, который добывают в Окинаве. Тору и Манами все-таки попросили передать диски Юкио, и я согласилась. Перед расставанием я простила их в душе и отдала Тору сувенирный набор для харакири, не желая везти его в Москву.

Но, видимо, правда, что наши мысли материальны, а я так долго жаждала мести. Хочу закончить, немного забегая вперед, эту часть моего повествования трагической картиной в истинно японском духе.

Через месяц после моего отъезда Манами сбила машина, когда она выполняла обязанности дорожного полицая. И это было странно, так как японцы крайне осторожны на дорогах, ездят аккуратно и практически не нарушают правил. Два дня она пробыла в коме, потом скончалась. Тору на третий день после ее смерти пронзил себе горло кинжалом. Подозреваю, что это был именно тот самый кусунгобу, который я тогда занесла над ними, спящими, но так и не смогла опустить. А потом подарила Тору.

Свиток пятый

Тень тюльпана на высохшей почве

Путник в дальней стране!

Вернись, тебе покажу я

Истинные цветы».

Басё

Москва встретила меня довольно сильным ветром и ярким солнцем. Юкио ждал меня в аэропорту. И увидев его узкие черные глаза, я вдруг почувствовала, будто все еще нахожусь в Нарита.

– Здравствуй, Таня, – сказал он на хорошем русском языке.

И я мгновенно пришла в себя.

– Привет, Юкио, – улыбаясь, ответила я. – Как дела?

– Хорошо, – немного настороженно ответил он. – А ты изменилась.

– Да? – кокетливо спросила я, подумав: «Ты тоже».

Юкио выглядел уставшим. Под глазами виднелись темные круги, кожа была бледной с желтоватым оттенком.

– Ты очень похорошела, – после паузы добавил он, внимательно меня оглядев.

«Надо же, – подумала я, – какие дурные манеры, так пялиться на девушку! Пожил у нас и уже забыл о японской воспитанности».

– Пошли, – лаконично сказал он, подхватывая мой чемодан.

И мы отправились на стоянку к его машине. Сев за руль, Юкио повернулся ко мне и тихо спросил:

– Ты привезла?

– Сувениры? – сделала я круглые наивные глаза. – Так, кое-что для родных. Прикупила перед отъездом в дешевом магазине. Помнишь, есть там у вас такие «Все за сто иен»? Так, пустячки, керамические пиалки тяван, куколки в национальной одежде, бумажные веера. А тебе тоже что-нибудь было нужно? Я не знала.

Я увидела, как заходили желваки на его впалых щеках, но он сдержался.

– Да, чуть не забыла. Тору просил передать кое-что для тебя, – невозмутимо добавила я.

Юкио развернулся ко мне, но промолчал. Я достала из сумки сверток и протянула ему. Он взял и быстро убрал в карман пиджака.

– Куда тебя отвезти? – более спокойно спросил он.

– На Казанский вокзал, – ответила я. – Хочу сегодня же уехать домой.

– А ты… – начал Юкио и замолчал.

Я ждала продолжения, нахмурив брови.

– Нет, ничего, – сказал он.

Мы поехали. Я с любопытством смотрела в окно. Моя психика реагировала на знакомый пейзаж довольно странно. Уехала я всего несколько месяцев назад, а казалось, что прошла целая жизнь, которую я провела на другой планете. И сейчас, вернувшись, я начинала узнавать родные картины с какой-то щемящей и неприятной болью в душе. Хотя была только середина августа, но на некоторых березах уже появились, словно светлые пряди в темной прическе, отдельные ветви с желтыми листьями, так называемые осенины. Небо, несмотря на яркое солнце и ветер, было покрыто дымкой и выглядело мутно-голубым. Машины, запрудившие Ленинградское шоссе, казались после многообразия японских марок одинаковыми, и их водители одинаково стремились нарушить правила. Мой глаз, привыкший к упорядоченному движению и неукоснительным соблюдениям правил дорожного движения – я сама видела, как глубокой ночью на пустой дороге в Мегуро стояла «Тойота» у светофора и прилежно ждала, когда зажжется зеленый, – постоянно цеплялся за эти нарушения. Юкио ехал по-японски аккуратно и периодически искоса поглядывал на меня.

– А ты сразу на вокзал? – все-таки начал он разговор.

– Поезд вечером. А я хочу сегодня же уехать. Я даже родителям не сообщила, как-то враз собралась. Решила, что сделаю сюрприз.

– А ты не хочешь заехать к Елизавете Викторовне? – после паузы спросил Юкио.

– А кто это? – с недоумением поинтересовалась я, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

– Неужели не помнишь? – настороженно спросил он.

– Не-а, – равнодушно ответила я.

Юкио замолчал. Потом зачем-то свернул к обочине.

– Мы куда? – немного испуганно спросила я.

– Да что-то голова болит, – нехотя признался он. – Давай немного постоим тут, воздухом подышим.

Он съехал с трассы на узкую дорогу, тянущуюся через поле к видневшемуся за ним какому-то поселку. Остановив машину, Юкио открыл дверь и закурил. Но остался в машине. Я вышла поразмять ноги. В высокой траве копошились какие-то букашки, жужжали мухи. Я нагнулась к соцветию маленьких ромашек и вдохнула горьковатый аромат цветов.

– Вот что странно, – тихо сказал за моей спиной Юкио, – на имя Петра был открыт счет в одном токийском банке. И деньги в день его смерти исчезли. Он снял все без остатка. А там была очень приличная сумма. Тебе что-нибудь известно об этом?

Я медленно повернулась, стараясь принять беззаботное выражение лица. Хорошая практика у госпожи Цутиды, которая заставляла нас всегда иметь безмятежный, отстраненный от земных забот вид, помогла мне в этом. Я хлопнула ресницами и спокойно произнесла:

– Впервые слышу об этом. А тебе разве Тору не рассказал, что я рассталась с Петром еще до его смерти?

– Рассказал. Но полиция нашла вот это, валяющееся на циновке возле его тела.

Юкио порылся во внутреннем кармане пиджака и протянул мне заколку для волос в виде перламутровой бабочки. Ее купил мне Петр в Гиндзе в день нашего прилета в Токио. Я в оцепенении смотрела на нее. Потом взяла и изобразила прохладную радость.

– Да, это моя заколка, – невозмутимо ответила я. – Я, видимо, затеряла ее в твоей квартире, а Петр нашел. Да мало ли почему она могла валяться на полу! – немного раздраженно добавила я.

– Допустим. Но согласись, что исчезновение такой суммы денег не может не настораживать.

– А тебе-то какое дело до чужих денег? – насмешливо поинтересовалась я.

– Деньги были не совсем чужие. Это общественные, предназначенные для кое-каких дел.

Я прикусила язык, с трудом удержавшись от злобной реплики.

– Слушай, Юкио, я-то тут при чем? – агрессивно спросила я. – Это ваши дела, меня это не касается. С Петром я рассталась, я уже это говорила, а что с ним было дальше, понятия не имею. И тем более про его деньги.

Юкио вылез из машины и открыл багажник. Он спокойно достал мой чемодан и положил его на траву.

– Открой, – невозмутимо сказал он.

– Обыск будешь делать? – рассмеялась я.

Но сердце екнуло. Остаток денег, чуть больше 15 тысяч долларов, я, недолго думая, перевезла в этом чемодане, сдав его в багаж. Аккуратно сложила пачки, туго перетянула их трикотажной маечкой и засунула в картонную упаковку от набора трусиков. Край упаковки оставила вскрытым, и оттуда небрежно торчали кружева трусов. Сдав багаж в аэропорту, я спокойно прошла досмотр ручной клади. При мне была только небольшая сумка с документами и необходимой мелочью. В Шереметьеве, получив чемодан, я невозмутимо направилась к зеленому коридору. Через красный проходили те, кому было что декларировать. Я улыбнулась таможеннику и беспрепятственно прошла. Никто меня не остановил.

– Открывай, – повторил Юкио.

– А иначе что? – усмехнулась я.

– Послушай, – миролюбиво сказал он, – если тебе нечего скрывать и все было именно так, как ты говоришь, то лучше послушать меня сейчас, чтобы избежать проблем в будущем.

– Бог мой! Какие страсти, – рассмеялась я, – не иначе ты принадлежишь к якудзе. Как и этот несчастный, ныне покойный Петр.

– Не тяни время! – раздраженно бросил Юкио и подошел к чемодану.

Я легко оттеснила его, достала ключ и открыла, максимально откинув крышку. Юкио присел на корточки и начал медленно перебирать шелковые кимоно, узкие картонные коробочки с веерами, упакованную в пластик керамику и несколько коробочек с хаси. Вот он дошел до заветной коробки, лежащей на дне чемодана. Но увидев торчащий из нее кружевной край трусов, тут же отдернул руку. Копаться в нижнем женском белье оказалось выше его сил.

«Вот она, японская воспитанность! – едва сдерживая ликование, подумала я. – Мой расчет оказался верен. Хотя я, конечно, не предполагала, что попаду в такую ситуацию».

Юкио в этот момент достал бархатный футляр и открыл его. Я увидела, что его глаза округлились.

– Симатта![18] – тихо произнес Юкио.

– Что ты там взял? – сурово спросила я. – Положи на место!

– Но это же настоящий черный жемчуг! – воскликнул он. – Как он к тебе попал?

У меня появилось сильное искушение сказать, что это подарок Петра, и таким образом хоть как-то объяснить пропажу части денег. Но, во‑первых, я понятия не имела, сколько жемчуг стоит, во‑вторых, вдруг подумала, что Манами, перед которой я хвасталась подарком Митихиро, может рассказать Юкио. Поэтому решила не лгать.

– Это подарок одного моего японского друга, – спокойно сказала я. – А что, он дорого стоит?

Юкио глянул на меня, как на законченную идиотку.

– Ты что, это не декларировала? – охрипшим голосом поинтересовался он.

– Я решила, что это обычная бижутерия, поэтому сдала в багаж, – равнодушно сказала я.

– Я думаю, что это натуральный жемчуг редкого, так называемого черного цвета и стоит он несколько тысяч долларов, – тихо сказал Юкио.

– Да ладно! – непритворно изумилась я и внимательно посмотрела на жемчужины, мягко поблескивающие на черном бархате какими-то сизовато-серыми отливами, напоминающими цвет перьев городского голубя.

Для меня это было действительно открытием. Я знала, что жемчуг дорогой, Митихиро не мог подарить мне дешевую подделку, но не думала, что настолько. Я взяла футляр из рук Юкио и положила его в сумочку.

– Это подарили мне, – спокойно и твердо произнесла я. – Не веришь, позвони тете Манами, если ты, конечно, ее знаешь, и спроси.

– Это что же за друг, который в состоянии делать такие подарки? – хмуро спросил Юкио и задумался. Потом повернулся ко мне и недоверчиво поинтересовался: – Ты знакома с госпожой Цутидой?

– Может, мы уже двинемся? Или мне попутку ловить? – недовольно сказала я, захлопнув чемодан и закинув его в багажник. – Я, вообще-то, хотела сегодня уехать домой.

Я села в машину. Юкио постоял в раздумье, потом, нахмурившись, уселся за руль.

«Что, господа сектанты, – ехидно подумала я, – ваши дела после ареста «учителя» идут неважнецки? Ишь, Юкио какой хмурый! Да еще и у меня ничего не нашел! Ну, так вам и надо, сволочи!»

Юкио завел мотор, и мы поехали. Он молчал всю дорогу. Я тоже не стремилась к общению.

Юкио остановил машину возле метро «Речной вокзал».

– Ты извини, – сказал он, – но мне нужно срочно по делам и в другую сторону. Доедешь на метро.

– Но как же я с вещами? – попробовала я возмутиться.

– Как все, – усмехнулся он.

Когда я выбралась из машины и взяла чемодан, Юкио высунулся из окна и сказал:

– Понимаю, что тебя сейчас это мало интересует, но все-таки хотя бы позвони Елизавете Викторовне. Если ты не помнишь, то это мама Петра. После его смерти она тебя активно разыскивала, уж и не знаю зачем.

– Позвоню, – равнодушно ответила я.

– Дзя мата[19], – небрежно проговорил он почему-то на японском.

Я молча махнула ему рукой. Когда машина отъехала, я не выдержала и крикнула вслед тоже почему-то на японском:

– Синдзимаэ![20]

Вот так странно я провела первые часы на родной земле.

Я и забыла,

Что накрашены губы мои…

Чистый источник!

Тиё

Первым делом я обменяла пару сотен долларов на рубли. И так странно было пересчитывать их. Я уже привыкла к иенам. Потом остановилась в раздумье, куда дальше. Хотелось немедленно поехать к Елизавете Викторовне, но я не знала, в городе ли она сейчас. К тому же тяжелый чемодан оттягивал руки. Остановив такси, я все-таки отправилась на Казанский вокзал. Засунув чемодан в ячейку камеры хранения, сразу почувствовала облегчение. И машинально начала искать мобильник. Но вспомнив, что я уже в России и сотовая связь здесь еще в диковинку, грустно улыбнулась и пошла искать телефон-автомат. Сдерживая невыносимое волнение, от которого бешено колотилось сердце и вспотели ладони, я набрала номер Елизаветы Викторовны.

Она оказалась дома. Услышав ее спокойный тихий голос, я с трудом удержалась от желания расплакаться.

– Здравствуйте, – сказала я так тихо, что она не расслышала.

– Алло! Вас не слышно. Перезвоните, – после паузы проговорила Елизавета Викторовна.

– Это я, Таня Кадзи, – громче сказала я. – Вы меня помните?

Сейчас замолчала она.

– Елизавета Викторовна! – позвала я после продолжительной паузы.

– Танюша, – задыхающимся голосом ответила она. – Наконец-то! Где ты была, девочка?

– Я только сейчас прилетела из Токио. И сразу вам позвонила.

– Немедленно приезжай ко мне. Немедленно! Адрес помнишь? – быстро спросила она.

– Да, он у меня есть в записной книжке.

– Жду!

И она положила трубку. Я постояла с минуту, пытаясь справиться с дрожью и желанием разреветься. Живое лицо Петра возникло перед глазами. Господи, как же я любила его! Все еще любила.

«Но должна ли я его матери рассказать всю правду? – думала я, идя к камере хранения. – Или пусть она по-прежнему думает, что ее сын утонул? Ведь это официальная версия. Зачем ворошить прошлое и вновь бередить ее раны? Тем более, как рассказал Тору, тело отправили в запаянном цинковом гробу. Не думаю, что она настояла на том, чтобы гроб вскрывали».

Я достала чемодан и, покопавшись в нем, взяла красивый набор тонкой обливной керамики, состоящий из четырех чашек разного размера.

Через час я вышла из метро «Коломенское» и, быстро сориентировавшись, отправилась к дому. Позвонив в дверь квартиры, я внутренне собралась и приняла невозмутимый вид. Елизавета Викторовна открыла мгновенно, словно ждала меня за дверью. Но когда я увидела ее худощавое лицо, покрытое сеточкой мелких морщинок, ее зеленовато-серые глаза точно такого же цвета, как у Петра, то бросилась ей на шею и неудержимо разрыдалась.

– Что ты, доченька! – твердила она, усаживая меня на диван. – Успокойся, милая!

Она принесла стакан воды и села рядом. Постепенно я пришла в себя и застыла с опущенными глазами.

– Ты вот что, Танюша, отдохни, поспи. А потом поговорим.

И я действительно заснула, как только моя голова коснулась маленькой, вышитой вручную думочки.

Спала я недолго и, открыв глаза, почувствовала себя значительно лучше. Мой взгляд медленно скользил по полированной мебельной стенке, по цветастым гобеленовым шторам на окнах, по большому телевизору Akai, стоящему в углу на деревянной подставке, по книжным полкам, заполняющим одну стену от пола до потолка и сплошь уставленным разномастными книгами. И вот я увидела на столе фотографию Петра в черной рамочке и мгновенно закрыла глаза.

«Должна ли я рассказывать о страшной смерти ее сына? – вновь возник вопрос. – Или пусть все остается, как есть?»

Тут дверь приоткрылась и заглянула Елизавета Викторовна.

– Я уже не сплю, – сказала я и улыбнулась ей.

– Пойдем на кухню, – тоже улыбаясь, предложила она. – Я приготовила обед. Тебе с дороги нужно хорошенько покушать. А то ты совсем бледненькая и худенькая.

Умывшись и приведя себя в порядок, я прошла на кухню. Елизавета Викторовна сварила зеленые щи, и я с удовольствием принялась за еду. Она сидела рядом и смотрела на меня жалостливо.

– А вы почему не едите? – спросила я. – Щи очень вкусные!

– Это тебе после японской еды так кажется, – проговорила она и улыбнулась. – Я еще и пирожки испекла с мясом и картошкой. Петр их очень любил. Да и Витька тоже всегда лопает с удовольствием.

Витей звали младшего брата Петра.

– А где он, кстати? – поинтересовалась я.

Я помнила, что он жил вместе с матерью.

– На море отправился вместе с сокурсниками. В Коктебель. Вернется через неделю.

– Понятно, – тихо ответила я.

Допив чай, я поблагодарила ее за обед. И мы вернулись в гостиную. Я опустилась на диван и тут вспомнила о подарке.

– Ах да! Чуть не забыла! – воскликнула я и пошла в коридор, где оставила пакет.

Вернувшись в комнату, протянула удивленной Елизавете Викторовне набор керамики. Она поблагодарила, потом стала серьезной. Я с удивлением смотрела на ее побледневшее лицо.

– Присаживайся, Татьяна, – сказала она официальным тоном и опустилась в кресло напротив дивана, держа в руках какие-то бумаги.

Я вновь начала волноваться.

– Дело в том, моя дорогая доченька, что после смерти Петра мы искали тебя, даже пытались связаться с твоими родителями. Но они не захотели с нами разговаривать. Сообщили только, что ты в Японии. Поэтому я решила дождаться твоего возвращения.

«Вот это новости! – изумилась я про себя. – Интересно, почему мои родители не захотели с ней разговаривать? Странно даже. Ах да! – тут же спохватилась я. – Ведь я им упорно твердила, что мы с Петром живем, как в сказке. Наверно, решили, что какие-то сумасшедшие звонят».

– Приступлю сразу к делу, – продолжила Елизавета Викторовна. – Петр оставил тебе квартиру. Она оформлена на меня, но сын перед отъездом взял с меня обещание, что я передам ее тебе по договору дарения… если с ним что-то случится. – Она всхлипнула и закрыла глаза. – Словно он знал, что не вернется… – тихо добавила Елизавета Викторовна.

И протянула мне документ. Я взяла, не вполне понимая.

– Это дарственная. Я свято исполнила последнюю волю моего сына. Тебе нужно вступить в права владения, – сказала Елизавета Викторовна. – Но налог довольно большой. Если тебе нужны деньги, то какую-то часть я могу дать.

Я всхлипнула, потом прижала бумагу к лицу и расплакалась.

– Ну-ну, дорогая, – тихо проговорила Елизавета Викторовна, забирая у меня документ. – Ведь Петр любил тебя и хотел жениться. И он у меня всегда был крайне предусмотрительным. Я не знаю, почему ты сразу не вернулась после его смерти, но это твои дела. Но знай, Танечка, я отношусь к тебе как к дочери.

Быстро проговорив все это, Елизавета Викторовна встала и вышла из комнаты, давая мне возможность побыть одной и подумать. Все произошедшее казалось удивительным, но вполне в духе Петра. Видимо, он предполагал, что все может закончиться трагически для него.

И я осталась в Москве. На следующее утро сказала, что хочу съездить на могилу Петра, и спросила, где он похоронен.

– В Ракитках, – ответила Елизавета Викторовна. – Там и дед мой и отец лежат. Вот рядышком и Петра положили. Для меня местечко было оставлено. Ну, уж потеснюсь! – тихо всхлипнула она.

– В Ракитках? – холодея, переспросила я, мгновенно вспоминая свой сон.

И ясно услышала тихий голос Петра, когда он приближался к берегу, и вдруг какие-то страшные деревья выросли из воды и обхватили лодку со всех сторон. «Ракиты, – сказал он. – Ракиты». Я это точно помнила.

– Это кладбище так называется, – пояснила Елизавета Викторовна. – От «Теплого Стана» маршруткой всего двадцать минут.

Мы съездили в этот же день. Я почему-то представляла себе могилы между высоких многочисленных деревьев, но кладбище выглядело обычно. У входа белела маленькая церквушка, тут же были выставлены образцы памятников и оград, а дальше на открытом пространстве виднелись ровные ряды могил. И только в дальнем углу я заметила несколько высоких и старых на вид тополей. Мы подошли к могиле, и мне стало плохо. Я начала рыдать. Когда успокоилась, Елизавета Викторовна достала из сумки бутылку водки, и мы помянули, сидя рядом на маленькой скамеечке. Я все порывалась рассказать ей, как в действительности умер ее сын, но так и не смогла.

А на следующий день начала заниматься делами, связанными с оформлением квартиры. И, поразмыслив, попросила Елизавету Викторовну никому не говорить о дарственной. Она полностью меня поддержала, сказав, что людям ничего не объяснишь и все будет истолковано неправильно. Я ей предложила отвечать на расспросы, что я ее иногородняя знакомая и просто снимаю квартиру.

Не хочу вспоминать всю эту беготню по различным инстанциям. Жила я у Елизаветы Викторовны. Скоро вернулся Витя из Коктебеля. Но я его почти не видела. Уходил он рано, а приходил поздно. К тому же часто пропадал по несколько дней у друзей на дачах.

В начале сентября я уехала в родной город, чтобы выписаться из квартиры родителей. Они встретили меня с ликованием и устроили в мою честь самый настоящий праздник. После продолжительной попойки с многочисленными родственниками, пришедшими повидаться со мной, раздачи подарков и бесконечными расспросами о моей жизни в Стране восходящего солнца я под утро свалилась в своей комнате без сил.

Но проснулась рано и решила серьезно поговорить с родителями, пока они не ушли на работу. Я сварила крепкий кофе и уселась за стол. Мама жарила яичницу. Отец умывался. Когда мы позавтракали, я спокойно сказала, что мне необходимо срочно выписаться.

– Я так и знала! – радостно воскликнула мама. – Значит, вы все-таки женитесь!

– Тише ты, балаболка! – оборвал ее отец. – Дай Татьяне сказать.

И они внимательно на меня посмотрели. Я молчала, решая, открывать ли им всю правду. Но другого пути не было, и я, набрав в грудь побольше воздуха, проговорила на одном дыхании:

– Мы не женимся. Хуже того, Петр трагически погиб, я не хотела вам вчера этого говорить при родне. И прошу не задавать мне вопросов на эту тему! Когда-нибудь расскажу. А в Москву я переезжаю потому, что он оставил мне свою квартиру. И я собираюсь в ней жить. Все!

Мама выронила из рук кружку. Она упала на пол, как мне показалось, с ужасающим грохотом и треснула. Отец затряс головой, словно не желая ничего слышать. Я быстро выскочила из кухни и закрылась в своей комнате.

Из белой записной книжки с изображением белой лилии на обложке:

«Дракон корчился в жестоких судорогах. Его тело – изогнутое словно в погоне за шаром, с задорно поднятым хвостом – сейчас было охвачено огнем, окутано дымом. Его крепкий хребет, между шипами которого росли густые зеленые леса, разламывался, и из ран, пульсируя, била горячая кровь. Из глубин Куросио, ласкавшего его с древнейших времен, выглянула смерть и с хищностью голодной акулы своими страшными зубами вгрызлась в его бок. Она отрывала кусок за куском, и живое, кровоточащее тело исчезало в ее ненасытной утробе…»

Саке Кумацу

«Мне остается только молчать. Сестра с хронометром в руке измеряет продолжительность моего молчания. Само молчание является в их глазах неким симптомом и ответом. Я понимаю это, но уже не могу придумать иного ответа, кроме молчания».

Кобо Абэ

«Однажды какой-то человек спросил:

– Что есть смерть?

И получил ответ коротко сложными стихами:

– В жизни все фальшиво.

Есть только одна истина,

И эта истина – смерть».

Ямамото Цунэтомо

«Мнительный разум плодит демонов».

Японская пословица

Пятого сентября мне исполнилось девятнадцать лет. Я не стала отмечать, и родители поняли мое нежелание устраивать праздник. Придумали какое-то правдоподобное объяснение для жаждущих веселья родственников. Мы посидели втроем и выпили бутылку белого сливового вина, которое я привезла из Японии. Я вяло отвечала на вопросы. Глаза мамы были грустными.

– Но как ты будешь там жить совсем одна, доченька? – спросила она.

– Да, ты подумай над этим. Может, стоит продать квартиру и вернуться в родной город? – поддержал ее отец. – На эти деньги ты можешь прекрасно устроиться.

– Нет, я все решила, – упрямо сказала я. – К тому же всегда мечтала открыть свое дело, какую-нибудь танцевальную студию.

– Но ведь для этого, насколько я понимаю, необходимо немало средств, – заметила мама. – И почему такую студию не открыть здесь, к примеру?

– Я не могу продать то, что оставил мне мой любимый, – тихо сказала я.

– Ладно, мать, – после паузы заявил отец, – пусть Танюша поступает, как считает нужным. Это ее жизнь. А вернуться сюда она всегда успеет.

Я сейчас дослушаю

В мире мертвых до конца

Песню твою, кукушка!

Неизвестный автор

В конце сентября я окончательно переехала в квартиру Петра. Но пока ничего менять в ней не стала и, возможно, поэтому чувствовала себя все хуже. Я бродила по комнатам, перебирала его вещи, спала на кровати, на которой мы провели столько счастливых и бурных ночей, и постепенно впала в сильнейшую депрессию. Мне не хотелось никуда выходить и никого видеть. Елизавета Викторовна звонила ежедневно и мягко интересовалась делами. Я отвечала сухо и кратко, но она не обижалась, видимо, понимая мое состояние. Осень была дождливой и темной, и это еще усугубляло мрачный настрой души. Я целыми днями лежала на диване, свернувшись в комочек, и слушала подряд все аудиокассеты Петра на его музыкальном центре.

И вот как-то вечером, впервые после моего возвращения, позвонил Юкио. Он выразил радость, что я окончательно перебралась в Москву. Но задавать вопросов на тему квартиры не стал. Я старалась отвечать обычным голосом, но, видимо, мне это плохо удавалось. Юкио замолчал на минуту, а потом вдруг сказал:

– Я понимаю, что ты скорбишь о них. Но я никак не мог подумать, что вы стали такими близкими друзьями, – осторожно добавил он.

– О чем это ты? – равнодушно спросила я.

– О смерти Манами и Тору, – ответил он и тяжело вздохнул.

Я отказывалась верить своим ушам. Потом все-таки спросила:

– А ты не знаешь подробностей?

И он мне все рассказал, в конце добавив:

– А я думал, что тебе звонила госпожа Цутида.

– Я ни с кем из токийских знакомых сейчас не общаюсь, – ответила я.

– Извини, Таня, если расстроил тебя. Но я почему-то был уверен, что ты знаешь. Ты со мной разговаривала таким безжизненным голосом.

– Мало ли, какие у меня могут быть проблемы, – сухо проговорила я.

– Да-да, конечно, – с готовностью подхватил Юкио. – Ты не грусти.

Он замолчал, но не прощался. Я подождала, потом, сделав усилие, спросила:

– Как твои дела?

– Все хорошо, – тут же меняя тон, сказал он.

– А сколько ты еще будешь у нас работать? – продолжила я.

– По контракту до конца года. А там видно будет, – деловито сообщил он.

И замолчал. Молчала и я.

– И все-таки, – не выдержал Юкио, – как ты оказалась в квартире Петра?

«Вот же докопался! – выходя из своего обычного для меня сейчас оцепенения, с раздражением подумала я. – Послать, что ли, в грубой форме?»

Но, преодолев это желание, спокойно сказала:

– Я снимаю ее. Елизавета Викторовна любезно разрешила пожить здесь за чисто символическую плату. Ты же сам просил позвонить ей. И когда я вернулась в Москву из родного города, то последовала твоему совету. Выразила соболезнование по поводу смерти сына. Она, в память о Петре, очень хорошо ко мне относится. То, что мы расстались еще до его гибели, я сообщать, конечно, не стала. И тебя прошу не распространяться.

– Конечно, как скажешь, – торопливо ответил Юкио. – А почему ты не осталась в родном городе?

– Хочу поступить в институт культуры, – на ходу придумала я. – Нужно усердно заниматься. Со следующей недели буду посещать подготовительные курсы.

– Понятно, – задумчиво произнес он. И торопливо добавил: – Ты не сердишься на меня за тот обыск, что я устроил?

– Больно надо! – хмыкнула я. – Не бери в голову! Проехали!

– Мне все еще трудно понять некоторые ваши выражения, – заметил Юкио, но засмеялся облегченно.

– Почаще общайся с молодежью, – посоветовала я и улыбнулась, – а то привык изъясняться наукообразным языком.

– Пригласи в гости, – тут же сориентировался он.

– Возможно, – сказала я, чувствуя прилив ненависти. – Созвонимся.

Этот разговор вывел меня из безразличного состояния, в котором я пребывала последнее время. Первым делом я заказала разговор с Токио. Стоимость минуты меня впечатлила, но я все равно решила поговорить с госпожой Цутидой. Когда нас соединили, я сразу машинально взяла себя в руки и изобразила улыбку. Но она была убита горем и стала плакать, не скрываясь. У меня защемило сердце, когда я услышала ее всхлипывающий жалобный голосок. Это было так на нее непохоже, что мне казалось, я разговариваю с совершенно незнакомым человеком. Я выразила искренние соболезнования. Она поблагодарила и сказала, что свадьба была уже назначена, и все родственники активно готовились к ней. Я внимательно выслушала ее, потом утешила, как могла. Постепенно она успокоилась. И даже поинтересовалась моим бизнесом. Что я могла ответить? Что лежу тут целыми днями и без конца плачу? И я что-то придумала правдоподобное. В конце разговора она поблагодарила меня за поддержку. А я попросила передать привет Митихиро.

На следующий день я очень долго гуляла по засыпанным яркой листвой улицам. Но так и не поняла, что же мне делать дальше и как жить. Добраться до главных сектантов не представлялось возможным. К тому же мои планы мести, по прошествии времени, казались нелепыми. Я начала многое переосмысливать и видеть по-другому. Мое намерение открыть свой салон гейш казалось сейчас неосуществимым даже при наличии денег. Мне было всего девятнадцать лет, и я не имела никаких связей. Все, о чем я мечтала в Токио, виделось здесь песочным домиком, построенным ребенком у кромки воды.

Я зачастила в Ракитки. Это стало своего рода навязчивой идеей. Ездила туда чуть ли не через день. И если бы октябрь был более сухим, я бы, наверное, находилась там ежедневно. Всегда брала с собой водку и цветы. Придя на могилы, вначале здоровалась с родными Петра и ставила им цветы. Потом садилась возле него, оглаживала землю руками, выдергивая редкие травинки и выравнивая оползающий от постоянных дождей холмик. Эти неторопливые поглаживания, ощущение земли под ладонями давали мне мимолетное чувство успокоения от близости к любимому. Потом я ставила цветы в баночку у временного металлического креста и садилась на скамейку. Пила водку и тихо разговаривала с Петром, рассказывая ему все без утайки о последних событиях моей жизни. Сидела так по несколько часов. Рабочие на кладбище уже привыкли к моему частому появлению и даже здоровались со мной, когда проходили мимо по каким-то своим кладбищенским делам. Иногда они пили «за упокой раба Божьего Петра» вместе со мной. Елизавета Викторовна каким-то образом – видимо, сказал кто-то из рабочих – узнала о моих частых посещениях могилы. Она приехала ко мне в гости, долго сидела на кухне, глядя на меня, потом тихо сказала:

– Танечка, зря ты хоронишь себя. Нужно найти какую-то опору в жизни. Устройся на работу! Познакомься с молодым человеком.

Я удивленно на нее глянула. Ее искреннее желание видеть меня счастливой даже без ее сына вызывало уважение. Я пообещала, что постараюсь, и она уехала. Но на следующий день я вновь купила пол-литровую бутылку водки и отправилась по ставшему привычным для меня маршруту. И через день тоже. Хуже всего было то, что я пила все больше и больше. И в этом состоянии мне было легко разговаривать с мертвым Петром. Иногда я даже слышала, как он тихо отвечает мне из-под земли.

Двадцатого октября, в день нашего знакомства, я напилась так сильно, что уснула прямо на могиле, лежа на ледяной земле. Очнулась оттого, что мое лицо периодически задевало что-то колкое и холодное. Я подняла голову и увидела, что идет первый и довольно густой снег. Он покрывал все вокруг белыми пушистыми хлопьями, и мне спьяну показалось, что это летят лепестки сакуры, опадающие с неба на мое поднятое вверх лицо, на холмики могил, на разноцветные искусственные цветы, которыми были украшены соседние памятники и кресты. Я всхлипнула и беспомощно заплакала, чувствуя, как невыносимая боль вновь начинает терзать душу. И даже алкоголь не мог притупить ее.

– Таня? – раздался рядом удивленный мужской голос.

Я с трудом разлепила мокрые опухшие глаза и села возле могилы.

– Что же ты на земле-то? – засуетился какой-то высокий парень в длинном черном пальто, помогая мне встать и усаживая на скамейку.

Сквозь снег и слезы я плохо различала его лицо. Он отряхнул мою куртку, потом снял шарф со своей шеи и завязал мне, как маленькой, поднятый воротник. И тут я узнала эту застенчивую улыбку и светло-карие глаза.

– Степа? – недоверчиво спросила я.

– Ага! – улыбнулся он, словно солнышко.

– Ты как тут? – всхлипнула я.

– Ну-ну, Танечка, – произнес он увещевающим тоном, – хватит плакать. Не думаю, что Петру понравилось бы это.

Он помог мне подняться и медленно повел к выходу с кладбища. Я, перестав всхлипывать, невольно жалась к его большому телу и постепенно успокаивалась, чувствуя странную защищенность в этом белом холодном мире, заполненном лишь хаотично летящими снежными лепестками…

Степан отвез меня на машине домой и помог подняться в квартиру. Я плохо воспринимала происходящее, так как все еще была сильно пьяна. Когда я проснулась, было уже поздно, но Степан все еще не ушел. Он сидел в кресле и читал какую-то книгу. Мягкий желтоватый свет от торшера падал на него сверху. Я сквозь прищуренные ресницы смотрела, как золотятся его русые волосы, как тени от пушистых опущенных ресниц падают на щеки, как золотисто-карие глаза быстро пробегают по строчкам. Вот он улыбнулся и перевернул страницу. Я невольно вздохнула, и он тут же поднял на меня внимательные глаза.

– Ты проснулась! – обрадовался он. – И отлично!

– Что ты тут делаешь? – равнодушно спросила я, потягиваясь и с трудом сдерживая зевоту.

– Жду, когда ты придешь в себя, – серьезно ответил Степан и отложил книгу в сторону.

– Уже, – лаконично сказала я и встала. – Извини.

Я быстро прошла в ванную. Когда привела себя в порядок, Степы в комнате не было, а из кухни доносился запах только что сваренного кофе.

Ужинали мы в полном молчании. Потом вернулись в гостиную.

– Курить у тебя можно? – поинтересовался Степан.

– Конечно, – ответила я, с любопытством наблюдая, как он достает трубку и раскуривает ее.

Когда он откинулся на спинку кресла и с наслаждением затянулся, вид у него стал довольным и умиротворенным. По комнате поплыл необыкновенно приятный сладкий аромат.

– Что это за табак? – поинтересовалась я, с удовольствием вдыхая запах.

– Сорт называется «Ваниль». Это мой любимый, и я всегда курю только его, – пояснил он и улыбнулся.

Но тут же стал серьезным и довольно сурово продолжил:

– Но почему ты позволяешь себе так распускаться?! Я вчера приехал из Питера, был по делам, позвонил Елизавете Викторовне и с изумлением узнал о тебе.

– А ты ее знаешь? – удивилась я.

– Да мы с Петром один спортклуб много лет посещали! Он ведь карате занимался, как и я.

– Понятно, – тихо сказала я. И с трудом удержалась, чтобы не спросить: «И одну секту посещали?»

– Странно, что он утонул, – еле слышно заметил Степа. – Он ведь был отличным спортсменом. И плавал тоже отлично.

Он глянул на меня и покраснел.

– Ой, милая, извини! Давай больше не будем об этом! – извиняющимся тоном сказал он.

– Почему? Если хочешь, то говори, – разрешила я.

– Не хочу бередить твои раны. Но с алкоголем тебе лучше завязывать, Таня. Я тут на кухне столько бутылок пустых нашел! Вынес их все, пока ты спала.

– Спасибо, – равнодушно поблагодарила я, кутаясь в плед.

– И знаешь, тебе нужно просто все поменять. Начни с этой квартиры. Попроси разрешения у Елизаветы Викторовны, она сказала, что сдает ее тебе временно, и хотя бы мебель переставь. И шторы другие, ну еще что-нибудь по мелочи. А то так и с ума недолго сойти. Я могу тебе помочь. У меня отпуск две недели. Хотел на море махнуть, но сейчас там сыро и ветрено, так что лучше останусь в Москве.

– А ты где живешь? – спросила я.

– Да здесь неподалеку, – рассмеялся он. – Через две станции метро.

Оказалось, что Степан жил возле метро «Нагатинская» в однокомнатной съемной квартире. Он был ровесником Петра и уже давно уехал от родителей и младшей сестренки, предпочитая снимать отдельное жилье.

– И заметь, на другом конце города, – тихо рассмеялся он. – Надоела эта бесконечная опека.

Я слушала его неторопливую речь, вдыхала ванильный аромат и постепенно расслабилась. И даже начала дремать. И вдруг то, что он сказал, вызвало невольную дрожь, и я резко открыла глаза.

– И мне кажется, что все они, и Тору, и Манами, и в особенности Юкио, состояли в секте «Аум». А уж про Петра и говорить нечего! Он мне как-то предлагал посетить их собрание, но я сразу и категорически отказался. Оно мне надо?! – возмущенно заметил Степа.

Я села на диване и пристально на него посмотрела.

– А ты ничего об этом не знаешь? – осторожно спросил он, видя, что я явно заинтересовалась.

Я только отрицательно покачала головой.

– Так вот, – продолжил он, – это самая настоящая секта! Их вождь, некий Асахара, провозгласил себя «спасителем», ни более ни менее. Представляешь? – рассмеялся он.

– Да, – натянуто улыбнулась я.

– Вы ведь были как раз в Токио, когда он отдал приказ об этих чудовищных газовых атаках, – продолжил Степа. – Правда, этот гад, как и его приспешники, так и не взял на себя вину. Еще бы! Хотя ему и так грозит виселица, вот увидишь!

– Это точно? – мгновенно оживилась я.

– Конечно! Расследование пока ведется, но ведь практика таких организаций такова, что они физически устраняют отступников или людей, мешающих их деятельности. И за этим господином, поверь, тянется кровавый след. Адвокаты, естественно, пытаются доказать всему миру, что Асахара невменяем. Обычная практика! Но это им вряд ли удастся.

– Его повесят? – с трудом сдерживая радость, спросила я.

– А как же! Не отвертится, голубчик! Кстати, «Аум» запретили в России и уже закрыли работу коммерческих филиалов в Москве и области. Но они, думаю, ушли в подполье.

– А зачем ты мне все это рассказываешь? – наконец поинтересовалась я.

– Да как тебе сказать, – замялся Степа. – Просто ты сейчас в таком состоянии, – продолжил он после паузы, – что можешь стать легкой добычей сектантов. У них просто нюх на таких несчастных. А тут еще Юкио вертится возле тебя.

– Ничего он не вертится! – возразила я. – Попробовал бы только! Сразу получил бы промеж глаз!

– Ого! Вот и полезная, как говорят в спорте, злость появилась, – довольно констатировал он. – А это хороший признак. Ты вот что, Танюшка, вылезай-ка из своей скорлупы и думай, чем по жизни займешься. А то просто жаль на тебя смотреть!

– Да тебе-то что за дело? – фыркнула я.

– Нравишься, – кратко сказал Степа.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Ирис – достоинство, мужество, прекрасный характер, отвага, воинская доблесть. Пурпурные и белые цветки означают благородство. Высокие стебли ириса символизируют прямоту характера. Листья напоминают по форме мечи, а это говорит о смелости.

Расставляя листья ириса в аранжировке, к зрителю следует повернуть плоскую сторону листа, а не его ребро. Острый край меча обращается лишь в сторону врага.

Нельзя использовать вместе ирис и камелию. Камелия символизирует чистоту и внезапную смерть. Ее цветок держится на ветке недостаточно прочно и может легко обломиться, а это означает гибель воина в бою».

Степан уехал, несмотря на позднее время, хотя я просила его остаться. В трехкомнатной квартире места было предостаточно.

– Ты что, меня за монаха принимаешь? – усмехнулся он, выходя из квартиры.

А я вдруг заулыбалась, почувствовав нечаянную радость от его откровенно страдающего взгляда.

Спала я отлично, впервые за долгое время. И утром, выглянув в окно и увидев, что снег прекратился, а неяркое солнце ухитрилось даже растопить его и обнажить влажную и все еще цветастую опавшую листву, я внезапно почувствовала прилив сил и желание куда-нибудь пойти и что-нибудь сделать. И мне совсем не хотелось немедленно поехать в Ракитки, как это обычно бывало со мной по утрам в последнее время.

Я тщательно вымыла голову, подвила волосы и даже слегка подкрасила глаза. Мое похудевшее большеглазое лицо стало похожим на личико японской фарфоровой куколки.

– Рашн гейша Татиана! – сказала я вслух. – А действительно, не пора ли вам покинуть свою скорлупу?

Свиток шестой

Танцы цветов на быстром ветру

Все кружится стрекоза…

Никак зацепиться не может

За стебли гибкой травы.

Басё

Степан стал частенько наведываться ко мне. Он, как выяснилось, к двадцати семи годам уже успел и жениться и развестись. А недавно окончательно разругался со своей очередной подружкой и сейчас находился в свободном поиске. Он начал ухаживать за мной, заботиться и всячески опекать. Доходило до смешного, часто он звонил в полдень и всерьез спрашивал, не забыла ли я пообедать. Я спокойно принимала его ухаживания, он мне нравился, но сердце, как всегда, молчало.

Юкио также периодически давал о себе знать, но я инстинктивно ему не доверяла и старалась избегать общения с ним. Но именно Юкио нашел мне работу. Он позвонил где-то в середине ноября и сказал, что хочет поговорить. Ожидая от него только плохого, я настороженно выслушала его предложение. В специализированной русско-японской школе, с одной из учительниц которой, как я поняла, Юкио встречался, решили организовать танцевальный кружок. И им нужен был преподаватель. В планах было изучение не только японских национальных танцев, но и русских. И я согласилась. Занятия начинались после Нового года.

– А у тебя временная регистрация? – спросил Юкио.

– Да, конечно, – ответила я, вновь насторожившись. – Елизавета Викторовна выхлопотала.

– Ну и отлично! – ответил он. – Подъезжай прямо сегодня и прихвати документы.

Я съездила в школу, которая располагалась в Замоскворечье, и обо всем договорилась с директором, моложавым подтянутым мужчиной трудно определимой национальности и возраста. Внешне он очень походил на японца, но звали его Михаил Феликсович.

– Вам трудовая нужна? – поинтересовался он.

– Наверное, – равнодушно ответила я. И, поймав его удивленный взгляд, добавила: – Конечно, хотелось бы.

– Такой единицы у меня нет в штате, – задумчиво произнес он. – Могу оформить вас только уборщицей.

Мне было абсолютно все равно, и я согласилась, тут же написав заявление.

– И вот еще что, Татьяна… – Он замялся, заглянул в мой паспорт и добавил: – Андреевна, школа у нас очень престижная. Здесь обучаются не только русские дети, но и дети из семей работников посольства Японии, а также некоторых бизнесменов, подолгу живущих в Москве. Так что вы должны понимать, какой у нас уровень.

– Да, я все поняла, – спокойно произнесла я и улыбнулась.

Михаил Феликсович внимательно на меня глянул миндалевидными черными глазами и улыбнулся в ответ.

– Но вы прелестная и воспитанная барышня, к тому же с японскими корнями, судя по вашей фамилии и внешности, – добавил он. – Поэтому думаю, что вы именно то, что нам нужно.

– И к тому же, – сказала я, – заметьте, недавно вернувшаяся из Токио, где обучалась искусству танца и даже игры на сямисэне.

– Да что вы говорите! – непритворно обрадовался Михаил Феликсович. – А этот хитрец Юкио ничего мне об этом не рассказывал! Нуте-с, поподробнее, милая барышня!

И он откинулся на спинку высокого кожаного кресла с явным намерением послушать мой рассказ. Я на ходу придумала интересную историю о моем пребывании в Стране восходящего солнца. Он выслушал, выразил восхищение и в конце добавил, что если перевести правильно суть иероглифов, то название звучит как «Страна Солнечного Корня». Михаил Феликсович был не только директором, но еще и преподавал в школе японский язык.

Очень довольная, я вернулась домой и тут же увидела у подъезда прогуливающегося Степана. Он бросился ко мне.

– Детка! Где ты была? Я звоню, звоню, а тебя нет!

– Вот она проблема отсутствия сотовой связи, – рассмеялась я. – Знаешь, я так привыкла к ней в Японии. Может, и у нас скоро мобильные телефоны будут у каждого?

– Будут, конечно, – рассмеялся Степа. – Но ты не ответила на мой вопрос.

– Ездила устраиваться на работу, – сказала я, улыбаясь и прикрывая глаза от вдруг повалившего снега.

– Ну вот и метель! – воскликнул Степа и тоже улыбнулся. – А что за работа?

Я вкратце ему рассказала. Он был искренне рад. Но то, что это исходило от Юкио, ему явно не понравилось. Видимо, Степан чувствовал к нему такую же инстинктивную неприязнь, как и я.

Мы поднялись ко мне, и Степан с порога начал целовать мои озябшие руки. Но, оказавшись в квартире, я словно потухла. Мне постоянно чудилось, что незримая тень Петра присутствует в этих комнатах. Я вновь погрустнела. Мой друг сразу это почувствовал и предложил пойти куда-нибудь перекусить.

– Должны же мы отметить такое событие! – радостно заявил он.

Когда мы вышли из подъезда, я заметила красную «Тойоту» Юкио, выворачивающую из-за угла.

– Нет, только не это! – испугалась я. – Вот с ним я сейчас общаться абсолютно не хочу!

– Побежали! – тут же сориентировался Степан и потащил меня за угол дома.

В метро он привалился ко мне и спросил:

– А чего он вообще-то приперся?

– Так я с ним договорилась, что после собеседования он заедет в гости, – пояснила я.

– Неудобно как-то, что мы сбежали, – решил проявить человеколюбие Степан.

– Не хочу его видеть! Ничего. Подождет и уедет, – раздраженно бросила я. Потом заулыбалась. – Все-таки отсутствие сотовой связи не всегда плохо.

Мы не поехали в ресторан, как вначале планировали. Степан решил пригласить меня к себе в гости. После небольшого напряженного раздумья я согласилась. Я предполагала, чем все это может закончиться. И не ошиблась. Зайдя в его квартиру, обставленную в минималистском стиле, мы сразу начали целоваться. Степан буквально набросился на меня. Не успела я оглянуться, как уже лежала в кровати. Он осыпал все мое тело бесчисленными поцелуями. И я, так долго живущая без любви и страсти, подчинилась. А потом и сама вспыхнула ответным огнем. В этом пространстве не было тени моего мертвого любимого, и я чувствовала себя свободно и раскованно.

Новый год я встретила с родными. И мать и отец очень обрадовались моему появлению. А когда через два дня после моего приезда заявился без предупреждения Степан с кучей подарков, они удивились, но обрадовались еще больше. Степан церемонно с ними поздоровался и сказал, что он мой хороший друг.

– Конечно, конечно, – суетилась мама, усаживая его за стол рядом со мной.

Родители смотрели на нас умильно, но меня это не раздражало. Я была искренне рада, что он приехал.

Мы прожили у родителей неделю и много гуляли по городу. Степан здесь раньше никогда не бывал и с любопытством смотрел на церкви и монастыри, на узкие улочки с сохранившимися кое-где деревянными домами столетней давности и с наряженными прямо во дворах новогодними елочками. В этих домиках, с удобствами во дворе, по-прежнему жили люди. В провинции ложатся спать довольно рано, и улицы быстро пустеют. Мы гуляли почти в полной темноте, так как источниками света служили редкие и тусклые фонари и мягко светившиеся кое-где квадраты окошек. Как-то мы подошли к двухэтажному зданию конца девятнадцатого века, где располагалось культпросветучилище. Я забежала на крыльцо и остановилась у деревянной двери.

– А я здесь училась, – немного грустно сообщила я, тут же вспоминая лицо Петра, ждущего меня после репетиций.

– И хорошо, – ответил Степан.

Но особого интереса не проявил, видимо, не желая бередить прошлое.

– Да, – после паузы добавил он, – представляю твое состояние, когда ты оказалась в Токио! Наверное, будто на другую планету попала?

– Именно, – улыбнулась я. – А ведь у нас в клубе тут неподалеку раньше даже свой театр кабуки был.

– Могу себе представить, как это выглядело в таком задрипанном городишке, как этот! – ехидно рассмеялся Степа.

И мне не захотелось больше ничего ему рассказывать.

За три дня до отъезда я нашла нашу преподавательницу народного танца Ирину Николаевну. Она обрадовалась, увидев меня, и засыпала вопросами. Я сказала, что живу и работаю в Москве. Потом попросила помочь с японскими национальными танцами. Именно Ирина Николаевна была большой поклонницей японской культуры и организовала театр кабуки. И, как выяснилось, он все еще успешно функционировал.

«А ведь я могла привезти ей кимоно», – с запоздалым раскаянием подумала я, глядя в ее сияющие глаза.

Когда я объяснила суть дела, Ирина Николаевна очень воодушевилась.

– Какая прелестная идея! – восторженно воскликнула она. – Пусть японские дети приобщатся и к русскому искусству. А для тебя есть видеокассеты с некоторыми японскими народными танцами. В частности, древние ритуальные танцы Хаятинэ-такэ-Кагура. Правда, не знаю, как это можно поставить в школьном самодеятельном кружке. Там костюмы сильно навороченные, да и сюжеты сложные. Нужны маски страшных духов. Но все равно, я думаю, тебе эти кассеты пригодятся. И если время позволяет, могу дать несколько уроков.

И я с удовольствием согласилась. А когда пришла в назначенное время в наш танцкласс, в котором ничего не изменилось, побрызгала из лейки на деревянный пол и встала на свое любимое место у станка, привычно положив ладонь на его отполированную округлость, то чуть не расплакалась. Времени прошло не так уж и много, а казалось, что я прожила целую жизнь.

– И раз, и два, и три, поворот, остановилась, – ритмично произносила Ирина Николаевна, следя за моими движениями и машинально отбивая такт носком туфельки.

И мне казалось, что я снова студентка. Она изобразила мне основные па танца с опахалом. Потом мы освежили в моей памяти танец «Кё-Нингё» («Кукла из Киото»), который использовали в наших спектаклях кабуки. Старенький магнитофон в углу класса исправно воспроизводил нужные мелодии, я старательно повторяла па по несколько раз и уже почувствовала с непривычки усталость.

И тут дверь приоткрылась, и заглянул какой-то парень. Его худощавое красивое лицо удивляло странным сочетанием угольно-черных волос и пронзительно-синих глаз.

– А, Тимур, заходи! – обрадовалась Ирина Николаевна. – Знакомься! Это Таня. Она тоже выпускница нашего училища и сейчас работает в Москве.

Я вытерла вспотевшее лицо и шею полотенцем и по привычке присела в реверансе, изящно наклонив голову и опустив глаза. Потом машинально глянула на свое отражение в зеркальной стене, проверяя правильность позы.

– Очень приятно, – скороговоркой произнес Тимур и поглядел на меня с восхищением.

– И мне, – ответила я, выпрямляясь.

Они начали что-то бурно обсуждать, причем Тимур не мог устоять на месте и без конца двигался. То он подходил к станку и привычно опирался на него, то разгуливал по классу пружинящей походкой, то садился на корточки, то резко соскакивал и замирал, изогнувшись гибким стройным телом. Ирина Николаевна не обращала на его беспрерывные движения внимания и что-то тихо и быстро говорила ему, двигаясь за ним по пятам. Я, увидев, что они заняты важным разговором, не стала мешать и пошла переодеваться.

«Надо же какой артистичный парень, – думала я, натягивая свитер и поправляя сбившиеся волосы. – Интересная внешность. Очень красив! Надо спросить, когда он выпустился».

Я вышла из раздевалки и увидела, что они все еще в танцклассе.

– Так я пойду? – спросила я.

Они перестали о чем-то спорить и развернулись ко мне с такими лицами, как будто видели меня впервые.

– Ах да, Танюша! – спохватилась Ирина Николаевна. – Ты вот что, приходи завтра в это же время. Успеем до твоего отъезда еще разок порепетировать.

– Договорились, – улыбнулась я. – А ты, Тимур, когда окончил? – торопливо спросила я.

– Три года назад, – ответил он и улыбнулся в ответ, показав нереально белые зубы. – Я, кстати, тоже в столице работаю в одном танцевальном шоу.

– Да что ты? – изумилась я. – И в каком?

– В эротическом, – недовольно проговорила Ирина Николаевна. – Я ему говорю, что это до добра не доведет. И лучше вернуться в родной город и заняться чем-нибудь стоящим.

– Успею еще вернуться, – засмеялся Тимур. – Телефон не дашь? – неожиданно спросил он. – А то мало ли! Все-таки землячка. Но если не хочешь, то не настаиваю.

– Почему же? Записывай, – спокойно ответила я. – И звони в любое время.

Мы вернулись в Москву сразу после Рождества. И Степан начал активно уговаривать меня поселиться вместе.

– Считай, я твой официальный жених, – смеялся он, но глаза были серьезные.

– Это почему еще? – хмуро отвечала я.

– Как же! Ведь уже познакомился с родителями и даже им понравился! – настаивал он. – К чему тебе жить одной в этой большой квартире? Перебирайся ко мне и можешь вообще не работать. Будешь мне щи варить.

«Как бы не так! – думала я. – Только работа появилась, а я снова дома засяду. Да еще и с нелюбимым мужчиной».

То, что я не любила Степана, хотя и очень хорошо к нему относилась, не вызывало у меня никаких сомнений. Я по-прежнему любила Петра и уже не старалась задавить в себе это чувство.

– Давай подождем, – ответила я. – Поработаю, посмотрю что к чему. А там видно будет. Мы ведь и так много времени проводим вместе!

К западу лунный свет

Движется. Тени цветов

Идут на восток.

Бусон

В середине января начались занятия в моей танцевальной студии. Я назвала ее «Нодзоми», что в переводе с японского означает «надежда». Записались в основном, конечно, девочки. Но пришло и несколько мальчиков. Я решила, что для начала наберу детей от десяти лет. Для занятий нам выделили актовый зал и магнитофон. В принципе, меня это устраивало, так как была возможность репетировать на сцене. Для детей это являлось отличной практикой сразу привыкать к сцене и не бояться ее впоследствии. Занятия проводились два раза в неделю по два часа. Начинались они в шесть вечера. Я привезла из дома все конспекты лекций и тщательно готовилась к каждому уроку, заранее выстраивая его и составляя план. Дети, посещавшие мою студию, были хорошо воспитаны, и с дисциплиной проблем не возникало. Постепенно я втянулась в работу, ученики привыкли ко мне, и все шло отлично. В этой школе отмечали все праздники: и японские и наши. И моя студия к 8 Марта подготовила два танца. Дети с успехом исполнили русский хоровод под мелодию «Во поле березонька стояла» и придуманный мной, стилизованный под национальный «Танец бабочек». Вместо крылышек дети с увлечением взмахивали цветными бумажными веерами. Директор не поскупился на средства, и костюмы нам сшили дорогие и красочные. Актовый зал был до отказа заполнен восхищенными родителями. Михаил Феликсович остался очень доволен и сказал, что выдаст мне поощрительную премию.

Многие родители пожелали со мной познакомиться. И мне польстило то, что почти все они обращались вначале ко мне на японском, принимая меня за свою соотечественницу.

«Как хорошо, что я так нарядно одета!» – думала я, машинально поправляя ворот дорогой шелковой блузки ярко-лазоревого цвета с вышитыми вручную белыми водяными лилиями.

После концерта в кабинете директора был организован небольшой фуршет. Присутствовали, кроме Михаила Феликсовича, два господина и дама. Он зачем-то решил пригласить меня. Я вначале упиралась, но он сказал, что я украшу встречу, как нежный цветок водяной лилии украшает поверхность темного пруда. Я рассмеялась и согласилась.

– Господин Кобаяси с супругой и господин Ито, – представил Михаил Феликсович.

– Комбан ва[21], – поздоровалась я почему-то по-японски.

И мужчины радостно осклабились, кивая мне.

– Добрый вечер! – в один голос воскликнули они на вполне сносном русском языке.

И я невольно рассмеялась. Но супруга Кобаяси смотрела на меня холодно, поджав и без того тонкие губы. Я улыбнулась и ей, решив быть любезной со всеми. Она не ожидала такого дружелюбия и надменно вскинула голову.

«Ну и задавака! Подумаешь, жена высокопоставленного чиновника! – подумала я. – Зато я молода и красива!»

– Прошу, господа, – пригласил Михаил Феликсович всех к столу.

Гости расселись. Но я почему-то осталась на месте и предложила поухаживать за мужчинами. Сработала привычка общения с гостями госпожи Цутиды. Михаил Феликсович удивленно на меня глянул и с радостью согласился. Я разлила теплое, как положено, саке в маленькие чашечки и поставила на стол закуски. В руки так и просился сямисэн. А в ушах почему-то звучала инструментальная мелодия «Такинагаси», разученная мной перед отъездом в Россию.

Выпив саке, мужчины расслабились и еще раз поздравили с праздником «милых дам». Госпожа Кобаяси изобразила на худом бледном лице неописуемую радость. Мне нравилось, что она в основном помалкивала. Как потом выяснилось, она почти не говорила по-русски, в отличие от ее мужа, секретаря посольства, который щебетал, не переставая. Господин Ито заведовал крупной русско-японской фирмой, занимающейся поставкой и обслуживанием бытовой техники фирмы Sony, и тоже хорошо знал русский язык. Они оба периодически поглядывали на меня с интересом. И я мгновенно преобразилась под их взглядами. С лица не сходила безмятежная улыбка, и так и казалось, что оно покрыто слоем белил, голос звучал нежно и мелодично, движения стали плавными и грациозными. Я периодически наклонялась к ним по очереди и предлагала подлить саке. На какой-то миг возникло непреодолимое желание немного пошутить, и я поддалась ему.

– Я недавно гостила в Токио у друзей, – улыбаясь, начала я.

И мужчины, включая Михаила Феликсовича, как загипнотизированные, повернули ко мне лица и замерли, перестав есть и разговаривать. Госпожа Кобаяси вновь поджала губы и отвернулась.

– И изучала там искусство икебаны, – продолжила я как ни в чем не бывало.

– Прелестно, – тихо восхитился господин Ито.

– Я составляла композиции, и особо мне удалась так называемая… – Я выдержала паузу, забавляясь их замершими лицами. Потом спокойно произнесла: – Бутон к бутону.

Я с трудом удержалась от смеха, глядя, как кровь прилила к толстым щекам господина Ито. И наоборот, отлила от тонкого лица господина Кобаяси. Михаил Феликсович, видимо, не знал этого выражения, потому что с удивлением смотрел на реакцию мужчин. Потом глянул мне в глаза, как будто спрашивая ответ. Я мило ему улыбнулась и продолжила:

– Искусство икебаны сложное и загадочное и требует большого старания и умения.

– Не сомневаюсь, что мог бы поделиться своими знаниями о нем, – неожиданно сказал господин Ито.

– Я тоже мог бы оказать содействие в его изучении, – подхватил господин Кобаяси, не обращая внимания на злобный взгляд жены.

И они дружно протянули мне свои визитки.

Когда я вернулась домой, меня уже ждал Степан за накрытым столом. Он расстарался и даже приготовил утку по японскому рецепту с кусочками ананаса и в апельсиновом соусе. Только мы сели за стол, прозвучал звонок в дверь.

– Ты кого-нибудь ждешь? – удивленно спросил Степа и нахмурился.

– Нет, – сказала я и пошла открывать.

Это были Юкио и Лена, его подружка и преподаватель химии в школе, где я работала. Она смотрела на меня немного смущенно.

– А вот и мы! – как ни в чем не бывало воскликнул Юкио. – А с Леночкой, я думаю, ты хорошо знакома.

– Да, конечно, – немного сухо ответила я и, пересилив себя, тут же радушно заулыбалась. – Проходите, гости дорогие!

– Таня мало с кем общается из педагогов, – сказала Лена, снимая норковый берет с пушистых светлых волос и стряхивая с него снег. – Там самая настоящая метель, – заметила она и как-то беспомощно улыбнулась. – А Юкио вдруг захотел тебя поздравить.

– Очень мило, – ответила я, принимая из его рук букет красных роз. – Я же работаю только по вечерам, – сказала я, поворачиваясь к Лене, – вот и не пересекаюсь с учителями.

– Да, конечно, – ответила она и посмотрела на меня небольшими серыми глазами из-под пушистой челки, словно мышка из норки. – Но твои номера в сегодняшнем концерте произвели настоящий фурор.

– А потом я познакомилась с господами Ито и Кобаяси, – спокойно произнесла я. – Их дети учатся в нашей школе?

– Кихару Кобаяси – да, в пятом классе. Очень способная девочка. А у господина Ито семья в Йокогаме. Просто он друг Михаила Феликсовича. И, по-моему, у них какие-то совместные дела.

Мы зашли в гостиную. Степан сразу встал и поздоровался. Потом поздравил Лену и поцеловал ей руку. Разлив шампанское, принесенное Юкио, мы подняли бокалы.

– За очарование! – сказал Юкио и ласково мне улыбнулся.

Я увидела, как напрягся Степан, и неприметно улыбнулась.

«Мой белый ангел, – подумала я. – Хотя, скорее, золотой».

Степан в одежде предпочитал светло-бежевые, коричневатые тона. И они очень выгодно подчеркивали его золотистые глаза. А вот Юкио, наоборот, почти всегда ходил в черном.

Когда они ушли, Степан сурово поинтересовался:

– Чего он от тебя хочет?

– Откуда я знаю! – пожала я плечами. – Так, поддерживает отношения из вежливости.

– Еще и подружку свою притащил, – раздраженно заметил он. – Ты с ней работаешь, оказывается?

– Да успокойся ты! Я из учителей почти никого не вижу. Уроки начинаются в половине девятого и заканчиваются около четырех. А я прихожу к шести.

– Не нравится мне все это! – упрямо твердил Степан. – Учти, что Юкио – монах «Аум Синрикё».

– Ты в этом уверен? – настороженно спросила я. – Ведь деятельность секты запрещена.

– Когда это кого останавливало? – вздохнул он. – А тут еще эта подозрительная подружка!

– Господи, Степка! – рассмеялась я. – Ты просто накручиваешь. Лена – учитель химии и больше ничего.

– Еще и химии! – удрученно заметил он. – Что-то вокруг тебя одни химики вертятся! Надо тебе замуж за меня выйти, все спокойнее будет, – вроде бы шутливо добавил он, но глаза стали серьезные.

– Я подумаю, – ответила я.

На следующий день – он у меня был выходным – я после небольшого раздумья позвонила господину Ито, придумав благовидный предлог.

– Добрый день, Ито‑сан, – вежливо начала я, – извините, что беспокою. Но у меня просьба.

– Да, Таня, я слушаю, – явно обрадованным голосом ответил он. – И все для тебя сделаю.

– Я знаю, что вы часто летаете в Токио. Просто хотела попросить вас кое-что передать моим друзьям, если, конечно, это не очень затруднит.

– С большим удовольствием, – еще более радостным тоном сказал господин Ито.

– Так, небольшие пустячки, – сказала я. – Хотела поддержать своим вниманием одну знакомую, госпожу Цутиду, у которой недавно трагически погибли племянница и ее жених.

– Мои соболезнования, – тут же откликнулся он. – Может, я могу помочь этой семье? Давай, Таня, встретимся и все обсудим. А то по телефону неудобно говорить о делах.

И он пригласил меня в ресторан.

– Водитель заедет за тобой в шесть вечера, – сказал напоследок господин Ито.

После разговора я сразу бросилась к шкафу, думая, что мне надеть. И тут только вспомнила, что собиралась сегодня пойти со Степой в Малый театр на «Тартюфа». Я позвонила ему на работу. Но Степан даже обрадовался, что я не смогу сегодня пойти на спектакль, потому что у него тоже возникло какое-то незапланированное мероприятие.

– Какое? – полюбопытствовала я.

Он отчего-то замялся и начал бормотать что-то не совсем вразумительное.

– Да ладно тебе, не оправдывайся! – рассмеялась я. – Интрижку на стороне завел, так и скажи. Мы ведь не женаты, так что волноваться тебе не о чем.

– Ну что ты, Танюша! – непритворно возмутился он. И тут же перевел разговор в другое русло: – А ты почему не можешь?

– Иду в ресторан с господином Ито, – честно призналась я.

– Вот как! – странным голосом произнес Степа. – И с какой стати?

– Знаешь, я думаю, он смог бы помочь мне в организации своего бизнеса, – откровенно сказала я. – Я еще в Японии об этом мечтала. А господин Ито очень богат и влиятелен.

– Все это довольно серьезно, – быстро проговорил Степа. – А у меня обеденный перерыв заканчивается. Дома поговорим.

И он повесил трубку.

«Зачем я так разоткровенничалась? – подумала я с запоздалым сожалением. – Можно было просто сказать, что хочу попросить помочь финансово с костюмами для «Нодзоми». А то «свой бизнес»!»

Ровно в шесть вечера приехал водитель. Он позвонил из машины, и я сразу спустилась. Хорошо, что снег, так буйно шедший вчера, утром прекратился. И как-то ненормально резко потеплело. Я смогла надеть длинное кашемировое пальто на свое единственное вечернее платье. Оно было просто сшитым, но точно по моей фигуре. Из темно-вишневого полиэстера, сильно открытое, на узких бретельках и чуть ниже колена, платье красиво облегало мою фигуру. В основном я сейчас ходила в брюках и куртках. И видневшийся из-под куртки подол платья смотрелся бы неэлегантно.

«Н-да, что-то я перестала следить за своим гардеробом, – недовольно подумала я. – Куда это годится? У меня совсем нет нарядов! Давно пора купить новые вещи».

После раздумья я надела черный жемчуг. Но мне не понравилось сочетание его цвета и темного тона платья. Выглядело как-то траурно, так мне подумалось. Я сняла его, убрала в футляр. И надела крученую золотую цепочку, подаренную мне Степаном на Новый год.

Водитель привез меня к офису, в котором заседал господин Ито. Он находился в Замоскворечье неподалеку от школы, в которой я работала, и занимал трехэтажный отреставрированный особняк девятнадцатого века. Когда господин Ито вышел из офиса, я глянула на его раскрасневшееся круглое лицо с черными живыми глазами, на маленькую полную фигуру с короткими руками и ногами, на неторопливую семенящую походку и невольно улыбнулась.

«Ну просто японский колобок пятидесятилетней давности выпечки», – пришло на ум сравнение, и я с трудом сдержала смех.

Водитель открыл дверь, и господин Ито уселся рядом со мной, довольно пыхтя и беспрестанно улыбаясь.

– Таня, ты прекрасна, как нарождающаяся весна, – сказал он, окидывая меня недвусмысленным взглядом.

– Спасибо, – тихо ответила я и скромно потупила глаза.

Мы поехали в новый, недавно открывшийся ресторан «Фудзи».

– Я много слышал от друзей хороших отзывов о кухне, – сказал господин Ито, помогая мне выбраться из машины. – Вот и решил оценить ее в компании девушки с тонким вкусом.

– Спасибо, мне приятно, что вы составили обо мне такое лестное мнение, – мягко проговорила я и опустила глаза.

Мы поднялись на второй этаж ресторана. Администратор зала, на вид японец, молодой и шустрый, провел нас к свободному столику в углу возле целого водопада вьющихся растений, оплетающих почти всю стену. На противоположной стене я заметила копии старинных японских гравюр. Мы уселись напротив друг друга и взяли меню. Цены меня впечатлили. И все равно я не смогла отказать себе в удовольствии насладиться истинно японскими блюдами. Тем более у господина Ито, как я понимала, недостатка в средствах не было. Я заказала уни – икру морского ежа, ёсэнавэ – рагу из морепродуктов и желтое сливовое вино. Господин Ито взял себе мраморное мясо, жаренное с овощами и кальмарами, и пару салатов. Он пил виски. Я ела молча, помня о правилах поведения гейши в обществе мужчин. Но скоро господин Ито насытился, немного захмелел и явно расслабился. И решил поговорить о делах.

– Таня, – ласково начал он, – я готов помочь всячески твоим знакомым в Токио. И если нужно, то и финансово.

– Спасибо, Ито-сан, – ответила я, – но это состоятельные люди. Просто госпожа Цутида многое для меня сделала, и я хотела проявить внимание и чем-нибудь ее порадовать.

– Вот, значит, как, – задумчиво произнес он. – А чем она, позволь тебя спросить, занимается?

– У нее свой чайный дом в Асакусе.

– О! – только и сказал господин Ито.

Я отпила вино и подняла на него глаза. Он улыбнулся.

– Здесь есть десерт под названием «Гейша», – тихо проговорил он. – Это фруктовое ассорти. Заказать для тебя?

– Да, пожалуй, – ответила я и тоже улыбнулась.

– Знаешь, – проникновенно начал он, – вот этого как раз в этой стране мне очень недостает.

Я отодвинула бокал и с готовностью посмотрела в его глаза.

– Да, милая Таня, именно гейши! Ты удивлена? – продолжил он после паузы.

– Нет, – спокойно ответила я. – Вам нужна чуткая собеседница, которая бы вас понимала во всем и не приставала с глупыми вопросами, которая могла бы вас сопровождать на званые приемы и которая стала бы вас развлекать в ваши одинокие вечера игрой на сямисэне, танцами, пением и…

Я замолчала, подумав, что и так слишком много наговорила.

– И? – с нетерпением спросил господин Ито.

– Скажем, позицией «бутон к бутону», – смело закончила я и задорно улыбнулась.

– Ты – умница! – восхитился господин Ито. – Никогда бы не подумал, что кто-то в вашей стране может представлять, кто такие гейши. Ведь распространенное европейское мнение, что это проститутки.

– Я знаю, – ответила я, опустив глаза.

– А ты могла бы легко справиться с этой профессией, – уверенно заявил он. – И я бы достойно оплатил твои услуги.

– Я подумаю, Ито-сан, – спокойно ответила я, поднимая на него глаза.

– Буду ждать с нетерпением, – мягко проговорил он и накрыл круглой потной ладонью мои дрогнувшие пальцы.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Гейша должна обладать неуловимым эротическим обаянием ики. Это качество не имеет ничего общего ни с раболепием, ни с покорностью, ни, напротив, с отсутствием чувства стыда. Ики – это обольстительная элегантность и утонченный стиль поведения.

Поскольку первые гейши-женщины были далеко не красавицами и носили нарочито скромные наряды, богато одетые куртизанки решили, что они никогда не составят им конкуренцию. Но вскоре выяснилось, что мужчинам нововведение понравилось, а чтобы гейши не внесли разброд в устоявшуюся и строго соблюдаемую иерархию женского персонала «веселых кварталов», им позволялось носить одежду только из определенных неброских тканей. Сексуальные контакты с гостями были им категорически запрещены.

В условиях вот таких вот жесточайших ограничений гейши и стали культивировать эротическое обаяние ики. Рядом с лучшими гейшами, одежда которых отличалась строгой элегантностью, куртизанки порой стали выглядеть крашеными курицами, не более.

В этот же исторический период в стране шло формирование знаменитой японской эстетики сдержанности и соответствующих ей правил поведения, что оказалось для гейш весьма кстати. Может быть, купец-нувориш и предпочитал бордель и благосклонность дорогой куртизанки, но интеллигентному мужчине уже было интереснее и престижнее покорить гейшу – не только своим богатством, но и остроумием, и обаянием. При этом интимная близость с гейшей за деньги была делом исключительно редким, к тому же гейши не специализировались на каких-то особенных видах секса. Одних только денег мало было для того, чтобы сделать гейшу своей любовницей. Мужчина должен был также обладать ики – у гейш было так много почитателей, что они могли выбирать, к кому проявить свою благосклонность. Даже современные мужчины, обладающие достаточными средствами для организации вечеринки с гейшами, далеко не всегда могут позволить себе иметь гейшу в качестве любовницы».

Через изгородь

Сколько раз перепорхнули

Крылья бабочки!

Басё

Когда водитель привез меня к подъезду моего дома, я увидела в окнах свет. Быстро поднявшись, обнаружила, что в квартире меня ждут оба моих ангела. Юкио, одетый по своему обыкновению во все черное, и Степан в белой водолазке и голубых джинсах. Они встретили меня в коридоре. И этот резкий контраст черного и белого сразу навел меня на такое сравнение. Я чуть не сказала: «Здравствуйте, ангелы».

– Как ты долго! – воскликнул Степан, помогая мне снять пальто.

– Привет, Юкио, – сказала я, оставляя его реплику без внимания. – А ты тут какими судьбами?

– Да случайно встретились, – лаконично ответил он.

Но дальше я выяснять не стала. Прошла на кухню и приготовила чай. Мы сидели за столом и разговаривали на общие темы. Юкио сказал, что хочет на неделю отправиться домой в Наху.

– А в Токио сколько будешь? – тут же заинтересовалась я.

– Пару дней, не больше, – ответил он и остро на меня глянул. – А что?

– Хотела попросить тебя передать подарок госпоже Цутиде и еще привет одному парню. Зовут Антон. Он в ресторане работает. Просто позвонишь ему.

– Хорошо, – с готовностью согласился Юкио. – Могу и для него что-нибудь захватить.

– Прекрасно! – обрадовалась я.

– Может, что-нибудь для твоих танцев привезти? – спросил он после паузы.

Я мельком глянула на молчаливого Степана и осторожно ответила:

– Я подумаю и потом тебе сообщу. Когда едешь?

– Через неделю.

Когда Юкио ушел, Степан крепко обнял меня и начал целовать. Я вначале хотела выяснить у него, какого черта он притащил ко мне Юкио, но его губы не давали мне слова сказать. Он буквально от меня не отрывался. И скоро я напрочь забыла о своих вопросах.

Около полуночи меня разбудил телефонный звонок. Я выбралась из-под плеча Степана, придавившего меня, и побрела в коридор.

– Да? – сонно спросила я и зевнула.

– Таня? – спросил высокий мужской голос.

– Она. А это кто? – недовольно поинтересовалась я, начиная просыпаться.

Голос был мне абсолютно незнаком.

– Тим. В смысле, Тимур. Помнишь меня?

И тут же из памяти всплыло сочетание пронзительно-синих глаз и иссиня-черных волос.

– Бог мой! – удивленно воскликнула я. – Ты откуда это?

– Да-к, я тут и был, – хихикнул он. – Я же в Москве работаю. Ты забыла?

– Помню. Но что ты раньше-то не позвонил?

– Звонил, и не один раз, но тебя не было. Как-то, правда, мне ответил мужской голос, но тут же сообщил, что такие тут не проживают. Хахаль твой, наверное. Приревновал и наврал. Я так решил, – скороговоркой выпалил Тимур.

– Ясно. А ты чего так поздно? – поинтересовалась я.

– Перерыв в шоу, – все так же быстро ответил он. – Дай, думаю, позвоню так поздно, авось застану. И не ошибся!

– Слушай, Тим, ты оставь мне свой телефон. И я тебе звякну.

– Записывай, – с готовностью сказал он. – А ты точно позвонишь?

– Конечно! – сказала я, доставая записную книжку.

– Только мы комнату напополам снимаем с товарищем. А в другой – глухая старушенция.

– Не волнуйся, дозвонюсь, – с улыбкой пообещала я.

– Ты это, завтра во второй половине. До этого мы спать будем. Работа в шесть утра заканчивается.

– Хорошо!

– Ну, я побежал.

Тимур повесил трубку, а я начала улыбаться. Мне было отчего-то приятно, что он позвонил.

«Земляк все-таки! К тому же коллега», – объяснила я сама себе возникшую в душе радость и отправилась спать.

Утром, когда мы пили кофе, Степан спросил:

– Кто это ночью звонил?

– Да так, ошиблись номером, – зачем-то солгала я, удивляясь инстинктивной реакции психики.

Около трех я набрала номер Тима. Он сразу взял трубку, как будто сидел возле телефона.

– Привет! – радостно сказала я. – Как твои дела?

– Нормально, – равнодушным голосом ответил он. – Ты как?

Я вкратце рассказала ему о «Нодзоми».

– Здорово! – обрадованно сказал Тим. – А мне уже осточертело почти каждый вечер раздеваться перед оголтелыми озабоченными тетками.

– Ты в стриптизе? – уточнила я.

– Ага! Платят хорошо. Ну и, сама понимаешь, снимают за отдельные деньги.

– Да что ты?! – изумилась я. – А мне казалось, что это запрещено правилами.

– Запрещено, – подтвердил он. – Но на то они и правила, чтобы их нарушать. Негласно все, кто хочет, занимаются этим. А тетеньки платят неплохо. Вот и соглашаешься их удовлетворять. Жизнь здесь, сама знаешь, недешевая. Давай встретимся! – без всякого перехода предложил он.

– Давай, – легко согласилась я.

Тим мне нравился. И хотелось продолжить с ним знакомство.

В этот день репетиции у меня не было, и я предложила ему встретиться прямо сегодня.

– Идет! – тут же согласился он. – Но в десять вечера я должен быть в клубе.

Мы договорились через час возле «Шоколадницы» на Большой Якиманке. Когда я вышла из подземного перехода, то сразу увидела Тима, хотя и не узнала с первого взгляда. Весна набирала темпы, и погода установилась ясная и теплая. У входа в кафе, освещенный яркими солнечными лучами, стоял худощавый блондин, с явно мелированной длинной шевелюрой, в красной короткой кожаной куртке и белых джинсах. Его волосы казались золотыми, глаза ярко синели. Он махнул мне рукой и улыбнулся так, что проходившая мимо девушка споткнулась и глянула на него голодным взглядом.

– Тимур! – удивленно воскликнула я. – Это ты, что ли?

– Нет, дед Мазай! – расхохотался он. – А ты классно выглядишь!

– Ты же вроде не так давно был жгучим брюнетом, – заметила я.

– Смена имиджа в связи с производственной необходимостью, – засмеялся он и взял меня под руку. – Я надеюсь, ты не думаешь, что я приглашу тебя в это кафе? Честно – оно мне не по карману.

– Не думаю, – неуверенно сказала я.

Мне как раз очень хотелось кофе и пирожных.

– А может, я сама заплачу за обоих? – осторожно поинтересовалась я, боясь, что он обидится.

Но Тим словно только этого и ждал. Он радостно закивал, и мы пошли в кафе. Когда заняли свободный столик и я заказала еду, то начали непринужденно болтать обо всем, будто знали друг друга давным-давно. Оказалось, что Тим работает в столице второй год. Вначале он устроился в небольшую данс-группу, выступавшую в ночных клубах и на дискотеках. Но через полгода их директора посадили «за наркоту», как выразился Тим. И группа сразу распалась. Ребята подались кто куда. А Тим и его тогдашняя подружка Стася устроились в попсовое трио «Брюлики», тоже выступавшее в основном в ночных заведениях столицы и часто попадавшее в одну программу с бывшей данс-группой. Стасю взяли на место выбывшей солистки, а Тима пристроили на подтанцовку. И уже оттуда, когда Стася загуляла с финансовым директором, Тим перешел в стриптиз. Его пригласил один знакомый армянин, который решил открыть стрип-клуб только для женщин. Дело было новое, армянин сулил «златые горы», и Тим согласился.

Поведав мне все это, он неожиданно предложил:

– А хочешь на мою программу? Могу тебя бесплатно провести.

– Наверно, – неуверенно ответила я. – Только лучше я на законных основаниях.

– Смотри сама, коли денег не жалко!

После «Шоколадницы» мы отправились на набережную, походили среди выставленных многочисленных картин, потом зашли в Дом художника. Я обратила внимание, как на Тима заглядываются девушки. Кроме яркой внешности он обладал каким-то неуловимым артистизмом, проявлявшимся во всем.

Время летело незаметно. Я увидела, как Тим мельком глянул на часы, и спохватилась, что ему еще сегодня работать.

– Хочешь, поужинаем? – предложила я.

– Не мешало бы! – обрадовался он. – У меня постоянно зверский аппетит, но при этом я не поправляюсь.

Я вновь заплатила за двоих в кафе Дома художника, купив ему кучу бутербродов и пирожных, а себе взяв только кофе и шоколад.

В клуб с непритязательным названием «Men» мы приехали без четверти десять, и Тим сразу побежал готовиться к выступлению. Я прошла в зал, где было многолюдно и шумно. На полукруглой сцене танцевало трое парней в трусиках-бандажах. Еще четверо сновали между столиками, за которыми я увидела, в основном, одних женщин. И правда, почти все они были бальзаковского возраста. Я устроилась в полутемном углу довольно далеко от сцены за маленьким пустым столиком. Тут же подскочил официант, и я заказала коктейль с показавшимся мне смешным названием «Пламя его страсти». Скоро начался номер Тима. Хореограф решил отойти от признанных канонов и поставил почти классический танец. Тим изображал Нарцисса, любующегося своим отражением в воде, которую с успехом заменяли зеркала, и постепенно избавляющимся от одежды. И вот он остался под восхищенные вопли дам в одних узеньких белоснежных трусиках. Его тело, в отличие от накачанных тел коллег, поразило меня скульптурной лепкой естественно развитых мышц. Тим был хорош, как античная статуя, гибок, как змея, и грациозен, как породистый кот. Его позы были верхом какого-то мальчишеского изящества, но в то же время поражали скрытым эротизмом. Я с наслаждением смотрела на него и по окончании номера хлопала вместе с восторженно кричащими женщинами. Вообще они вели себя свободно и раскованно и, не стесняясь, громко обсуждали выступления и достоинства стриптизеров.

Тим поклонился и, спокойно спустившись со сцены, прошел к моему столику. Многие женщины тянули к нему руки, но он изящно уворачивался, не забывая всем улыбаться. Он сел к моему столу боком, непринужденно положив ногу на ногу и откинувшись обнаженным торсом на спинку стула.

– И как тебе? – поинтересовался Тим, поглядывая в зал.

– Супер! – искренне сказала я. – Ты просто бесподобен.

– Да? – лениво переспросил он и томно посмотрел на меня.

Его зрачки были ненормально расширены. Но я решила, что это от волнения из-за недавнего выступления.

– Очень хорошо! – вновь похвалила я его. – И совсем не пошло.

Я глянула на крутящего накачанными ягодицами высокого парня, который пританцовывал перед соседним столиком, периодически подставляя бедро под протянутые руки с зажатыми в них купюрами.

– У тебя еще есть сольные номера? – спросила я.

– Да, и целых два, – хвастливо сказал Тим и улыбнулся пухленькой девушке, строящей ему глазки.

Она сидела через три столика от нашего, была сильно навеселе и крайне перевозбуждена.

– Вон та богатенькая курочка меня хочет, – тихо проговорил Тим. – Но что-то сегодня нет желания кувыркаться в постели, – добавил он.

– Слушай, мне пора, – вдруг решила я и встала.

Тим тут же вскочил и замер, глядя мне в глаза. Было странно стоять одетой рядом с ним, практически полностью обнаженным.

– Спешишь к своему ревнивому дружку? – немного агрессивно спросил Тим.

– При чем тут это? Просто устала, – ласково произнесла я, чувствуя, как внутри рождается вполне отчетливое желание.

Тим, несомненно, обладал каким-то врожденным эротическим обаянием. И оно незаметно обволакивало и притягивало к нему даже против воли.

– А у нас имеется комната отдыха, – странным тоном сообщил он. – Только боюсь, она сейчас занята.

– Лучше отдыхать дома, – тихо проговорила я, борясь с желанием поцеловать его яркие улыбающиеся губы.

– Ты съемную квартиру уже называешь домом? – непритворно удивился Тим и вздохнул, добавив: – Мне бы так!

Домой я вернулась на такси около четырех утра и в коридоре увидела разъяренного Степана.

– Какого рожна?! – с порога заорал он и забегал перед моим носом. – Где ты шлялась? Я тут весь извелся! Хоть бы позвонила и предупредила! Или записку, на худой конец, оставила!

Я изумленно посмотрела на него. Потом спокойно села и стала стягивать узкие высокие сапоги на шпильке.

– И почему ты в такой короткой юбке? – немного спокойнее спросил он, помогая мне снять пальто.

Я ничего не ответила и пошла в ванную.

– Ты была с этим япончиком Ито? – продолжал расспросы Степан, идя за мной по пятам.

– Нет, – раздраженно ответила я, скидывая одежду и включая душ. – Я встретила подружку из моего родного города, и мы засиделись в баре. Только и всего!

– А-а, – протянул он.

Я встала под душ, подставив лицо под щекочущие струи воды. И тут же почувствовала пальцы, которые торопливо гладили по спине, по талии. Вот они спустились ниже. Я повернулась, «нефритовый стебель» вонзился в меня. Я оперлась о влажный кафель и, представляя гибкое, слегка загорелое тело Тима, стала активно насаживаться, тихо постанывая и погружаясь в наслаждение. Впервые за долгое время я не представляла Петра.

Из светло-зеленой записной книжки с изображением горы Фудзи на обложке:

«Разумеется, каждый из нас может умереть хоть завтра. Но если думать об этом, жизнь потеряет всякий смысл».

«Нет ничего более бессмысленного, чем предаваться удовольствиям, позабыв о смерти».

«Я не тот, кто уничтожает. Я тот, кто рождает жизнь. А ты забыл обо мне, матери всего сущего. Забыть меня означает забыть жизнь. Человек, забывший жизнь, должен погибнуть».

«Я оставил тебя в живых, потому что ты не забыл обо мне. Только не думай, что я одобряю все твои поступки. Посмотри на меня хорошенько. Ты понял свою ошибку? Отныне, будешь ли ты жить или умрешь, зависит от тебя самого».

Из легенды о бодхисаттве Нагарджуне

Юкио улетел в Токио. Я купила для госпожи Цутиды шаль-паутинку из козьего пуха ручной работы, и Юкио взялся ее передать. А на следующий день позвонил господин Ито и спросил, что я надумала.

– Я принимаю ваше предложение, – ответила я.

Он тут же пригласил меня к себе в гости. Водитель подъехал к школе после репетиции. Я забралась в машину и откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Непонятная усталость навалилась на меня. И сразу возникли неуверенность и легкий страх. Но когда мы подъехали к дому, я мгновенно собралась, внутренне успокоилась и задержала улыбку не только на губах, но и в глазах. Ехать оказалось совсем недалеко. Квартира господина Ито находилась в старинном многоэтажном доме, из разряда так называемых доходных домов прошлого века. Дом был на Малой Ордынке, все в том же Замоскворечье.

Когда я вошла, то была удостоена встречи самим хозяином. Господин Ито был уже разгорячен выпитым саке и без конца весело улыбался. Его отличный русский сильно пострадал из-за опьянения. И господин Ито смешно перемежал русские слова с японскими.

– Комбам… вечер… ва! – радостно сказал он.

– И вам добрый вечер! – рассмеялась я.

– А, ты меня понимаешь, бисёдзё![22] – шутливо погрозил он пальцем.

– Немного, – улыбнулась я.

– Сейчас я представлю тебя своим друзьям, – быстро сказал господин Ито. – Но… – Он сделал паузу, во время которой закрыл глаза, не переставая улыбаться. Шумно вздохнув, он продолжил: – Мне хотелось бы, чтобы ты переоделась. О’кей?

«Надеюсь, он не попросит станцевать стриптиз?» – напрягаясь, подумала я.

Господин Ито помог мне снять пальто и проводил в небольшую комнату на втором этаже – квартира была двухуровневая, – похожую на гардеробную. Всю стену занимал огромный раздвижной шкаф с прямоугольным зеркалом. Напротив находился небольшой узкий диван, обитый красивым цветастым гобеленом с изображением замков и зеленых кущ. С удовольствием я увидела, как господин Ито достает из этого шкафа самое настоящее кимоно нежно-зеленого цвета с красными цветами слив. Потом он подал мне набор театрального грима, гэта и балалайку.

– Я стал твоим хакоя, – хихикнул он. – Так что и ты не подведи меня. Хочу сделать гостям подарок.

– С удовольствием помогу вам в этом, Ито-сан, – сказала я с поклоном. – Но хотелось бы сямисэн.

– Нет пока, – сокрушенно ответил господин Ито. – Но я заказал в Токио. Специально для тебя, Таня. А ты умеешь играть?

– Брала уроки в Токио, – ответила я, открывая коробку с гримом.

Господи Ито уселся на диван и с интересом смотрел на меня.

«Не буду же я перед ним переодеваться», – подумала я.

Взяв кимоно, я повернулась к нему и ласково проговорила:

– А теперь разрешите и вам сделать сюрприз. А чтобы он удался, вам лучше пока не видеть мое перевоплощение. Так что прошу вас на время меня покинуть, Ито-сан.

– О’кей, о’кей, – забормотал он и показал на трубку радиотелефона, лежащую в углу дивана.

– Буду готова, позвоню, – сказала я и улыбнулась.

Господин Ито глотнул слюну и на миг замер. Потом быстро повернулся вокруг своей оси, словно колобок крутнулся на противне, и исчез за дверью.

«Ну вот я и снова гейша!» – подумала я, чувствуя, как радость наполняет сердце.

Мне показалось, что я снова вернулась в Токио. А когда я надела кимоно и гэта, набелила лицо, подвела глаза и нарисовала красный бантик губ, потом убрала волосы в высокую прическу и воткнула в них искусственные, но очень искусно сделанные цветочки сакуры, то увидела в зеркале отражение гейши и мгновенно ощутила умиротворение. Взяв балалайку, я провела по струнам и улыбнулась, вспомнив, как на приеме госпожи Цутиды была в сарафане, но с сямисэном в руках.

Когда я позвонила, пришла незнакомая женщина, ласково со мной поздоровалась и пригласила к господам. Я пошла за ней, стараясь не спотыкаться на деревянных гэта. Она открыла двери и пропустила меня, тут же выйдя и закрыв их за мной. В огромной комнате с высокими прямоугольными окнами мгновенно воцарилась тишина. Присутствующие, все как один, развернулись ко мне и замерли, созерцая. Я тоже замерла, невольно приняв изящную позу. Все продолжали молчать, не сводя с меня глаз. Видимо, на фоне темных дубовых дверей я выглядела как ожившая иллюстрация Хокусая Кацусики[23].

Господин Ито, как настоящий хозяин, первым вышел из столбняка. Он стремительно подкатился ко мне и, вытаращив глаза, шепнул:

– Таня, как тебя представить? Мне кажется, лучше скрыть твое настоящее имя и занятие.

Мгновенно я поняла всю правоту его слов, тем более увидела в углу комнаты господина Кобаяси, на счастье, без супруги. Господин Ито, видимо, представил, какой урон моей репутации в школе может нанести то, что я подрабатываю в свободное время таким неординарным способом. К тому же грим и костюм делали меня совершенно неузнаваемой.

– Аямэ, – шепнула я первое пришедшее в голову имя.

Он сразу расцвел и, повернувшись к гостям, громко и немного торжественно произнес:

– Господа, позвольте вам представить прекрасную Аямэ. Она любезно согласилась скрасить наш сегодняшний вечер.

Я поклонилась и пошла вслед за ним к гостям. Мужчины сразу обступили меня, разглядывая, как неодушевленный предмет искусства в музее.

«Э, так дело не пойдет», – сразу решила я и, положив балалайку на кресло в углу, неторопливо направилась к господину Ито.

Он в этот момент брал с тарелочки маленькие узкие бутерброды. Стол был организован шведский. Гости свободно передвигались по довольно большой комнате, брали закуски и выпивку, садились на полукруглый диван, занимающий угол комнаты, или на множество квадратных пуфиков, расставленных беспорядочно.

– Росиаго-о ханасимас ка?[24] – раздалось возле моего уха, и я повернулась.

– Да, и очень хорошо, – ответила я, улыбнувшись моложавому светловолосому мужчине, который смотрел с нескрываемым любопытством мне прямо в глаза.

– О! – явно обрадовался он. – Да, действительно хорошо!

Господин Ито уже спешил к нам.

– Аямэ, позволь тебе представить Павла Николаевича, он работает в министерстве…

– Я думаю, милой барышне это знать совсем неинтересно, – мягко оборвал его Павел Николаевич. Потом вновь заглянул мне в глаза ясными серыми глазами и спросил с улыбкой: – Как поживаете?

– Прекрасно, – ответила я, безмятежно улыбаясь в ответ.

– Я рад, – ласково сказал он. – А чем вы нас сегодня порадуете?

– Аямэ что-нибудь нам исполнит, – ответил за меня господин Ито. – Господа, прошу внимания!

Все вновь посмотрели на меня.

– К сожалению, нашего национального сямисэна пока нет, – широко улыбаясь, проговорил господин Ито, – но Аямэ порадует нас игрой на балалайке. Просим!

Гости вяло зааплодировали. Я взяла балалайку и вышла на середину комнаты. Присутствующие расселись кто куда. У многих в руках я увидела бокалы с вином. Для начала я сыграла медленную переливчатую мелодию «Весна в сливовом цвету». Но так как она была предназначена именно для сямисэна, то на балалайке звучала, на мой взгляд, не так выразительно. Однако гости остались довольны и громко выразили свое одобрение. И тут ко мне подскочил потный лысоватый мужчина с выпирающим из расстегнутого пиджака круглым животом.

– Слышь, девонька, – весело начал он, – а слабо сбацать что-нибудь наше? Чтоб душа развернулась!

Я улыбнулась и задорно сыграла «Калинку». Гости развеселились и даже начали пританцовывать в такт. А уж заказчик разошелся вовсю. Он сбросил пиджак и пустился в пляс прямо передо мной. Когда я закончила, он подлетел ко мне и, схватив мою руку потными пальцами, начал целовать, приговаривая:

– Вот уважила! Ай да умница! Если что, обращайся ко мне. Все для тебя сделаю! Так душеньку отвел!

От него сильно несло перегаром. Он протянул мне визитку, из которой следовало, что Иван Викторович – депутат Госдумы.

– Для тебя, девонька, просто Ваня, – зашептал он, вновь хватая меня за руки. – А давай еще!

Я мельком глянула на господина Ито. Он кивнул. Я стала играть с отрывистым частушечным ритмом и звонко запела:

– «Хорошо дрова рубить, которые осиновы. Хорошо ребят любить, которые красивые».

Депутат расхохотался и начал пританцовывать на месте, хлопая себя по бедрам. Мне очень мешали гэта, потому что так и тянуло притопывать в такт. Я видела, что почти все присутствующие смеются и пританцовывают на месте. Даже господин Кобаяси вытянул голову из угла комнаты в мою сторону и ритмично двигал плечами. Работник неизвестного министерства Павел Николаевич смотрел на меня блестящими глазами и постукивал кончиком черной лакированной туфли. Его холеное лицо раскраснелось, влажные губы беспрестанно улыбались.

– «Хорошо дрова рубить, которые берёзовы. Хорошо ребят любить, которые тверёзые!» – немного лукаво закончила я и поклонилась.

– Браво! – крикнули довольные гости.

– Дадим отдых нашему милому соловью, – быстро сказал господин Ито и взял из моих рук балалайку.

Присутствующие, не переставая улыбаться, разгруппировались и разбрелись по комнате.

– Ты моя умница, Таня, – сказал довольный господин Ито. – Здесь много важных людей, нужных для моего бизнеса, и мне хотелось, чтобы они не скучали у меня в гостях.

– Я поняла, Ито-сан, – сказала я и улыбнулась ему.

И по его просьбе осталась до конца приема. Подходила то к одному мужчине, то к другому. Разговаривала на различные темы, подливала вино. Мне казалось, что я нитка золотого шитья, которая оживляет темную ткань и соединяет разрозненные линии в один узор. Когда я разговаривала с двумя высокими, спортивного вида молодыми мужчинами, которые мне не представились, а я и не настаивала, к нам подошел господин Кобаяси. Я увидела, что он прилично пьян. Его большие карие глаза смотрели пристально, тонкие губы улыбались.

– Я вас где-то видел, – тихо сказал он и икнул.

– Ну и прекрасно! – хором произнесли мои собеседники и одновременно повернули к нему головы.

– Вы не работали в Сибуйе?[25] – продолжил он, не обращая внимания на реплику.

– Никогда, – ответила я.

– Значит, где-то в другом месте, – настаивал он.

– Наверно, в сказочной нарисованной стране в роли принцессы Анимэ, – рассмеялся один из мужчин.

– О, да! – подхватил господин Кобаяси.

И, поклонившись, отошел.

Когда уехал последний гость, я поднялась в комнату на втором этаже и со вздохом сняла кимоно. Потом попыталась смыть грим, но мне это не удалось. Театральный грим имеет более плотную и вязкую массу, чем специальные белила, которыми я пользовалась в Токио. Я позвонила, надеясь, что женщина, которая приходила в прошлый раз, покажет мне, где ванная. Но через несколько минут явилась не она, а господин Ито. Он осторожно открыл дверь, и я повернулась, ойкнув от неожиданности и пытаясь стянуть с дивана кимоно.

– Подожди! – умоляюще сказал он, останавливаясь напротив меня.

Я замерла, сознательно давая ему возможность полюбоваться. Я видела свое отражение в зеркале. Возле дивана, с поблескивающим на нем зеленым в красных цветах шелком, стояла изящная девушка. Ее стройные ноги были обтянуты черными чулочками с широкой кружевной резинкой по краю. И эти чулочки очень странно выглядели в сочетании с деревянными гэта. Тоненькая фигурка была облачена в черное атласное боди с кружевами на груди и по краю высоких вырезов на бедрах, и оно не менее странно сочеталось с набеленным личиком, миндалевидно подведенными глазами и высокой, убранной цветами прической.

Господин Ито сцепил пухлые короткие ручки и взирал на меня с явным томлением и вожделением. Я села на диван, прямо на кимоно, откинулась и слегка развела колени. Он бросился ко мне и упал между раздвинутых ног, лихорадочно расстегивая крючки на серединке боди. Его пальцы дрожали, он делал неловкие движения и никак не мог расстегнуть все крючки и обнажить мои «яшмовые ворота». Но в то же время эти неловкие поспешные движения приводили к тому, что его пальцы периодически давили, и я невыносимо возбудилась.

Я спокойно отстранила его, легла на спину, одну ногу закинув на спинку дивана, а другую опустив на пол, и расстегнула боди. Господин Ито тут же торопливо «нашел мое зернышко». Я тихо застонала. Он оторвался от меня и поднял голову. Потом мгновенно сбросил брюки и взгромоздился на мое жаждущее тело. Его твердый и толстый «нефритовый стебель» показался мне очень большим и заполнил меня до отказа. Господин Ито активно входил в меня, придавливая толстым животом и глухо вскрикивая. А я получала странное удовольствие, искоса наблюдая картину в зеркале напротив, как на лежащей с поднятыми ногами в черных чулках, белолицей и узкоглазой кукле ритмично покачивается большой колобок.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Гейши и проститутки обладали умением, превосходившим обычные супружеские привычки жен, хотя и те служили своим мужьям, когда им выпадала такая возможность, с помощью всех сексуальных игр «веселых женщин», если от них этого требовалось.

Когда гость чувствовал себя подготовленным, начиналось собственно совокупление. Большинство гравюр сюнга живописует этот процесс. Японские художники лучшего периода – с 1680 по 1880 г. – не писали с натуры, и их мало занимала анатомическая точность деталей и выражения лиц, поэтому даже лучшие мастера – Масанобу, Киёнага, Харунобу, Хокусай представляют нам абстрактные образы партнеров, но с вполне реалистическими позициями совокуплений.

То, что в викторианское время с моральной точки зрения считалось (однако практиковалось) ненормальными наклонностями, ни в малейшей мере не являлось неправильным для девушки и ее гостя. Коитус для них реализовывался всевозможнейшими путями и тропинками. Гравюры демонстрируют массу позиций сексуального единения. Насчитывают 38 или 48 поз, в зависимости от того, к какой эротической школе они принадлежат. Общепринятым был акт сзади («разрезание дыни»). То, что в европейских текстах называется позой «шестьдесят девять» – по-японски «бутон к бутону», оставалось на усмотрение мужчины; для женщины было невежливым требовать подобного сексуального внимания к себе, разве что сам гость предлагал это. «Преданность традиции – лучшее женское качество».

У профессионалки своего дела был целый вокальный спектр хихиканий, вскриков, стонов и вздохов удовольствия, сексуально окрашенного частого дыхания; целая гамма телесных содроганий, которые должны были показать гостю, какой эффект оказывают его усилия на ее тело и эмоции. Гость же зачастую издавал хриплые звуки, как самурай, нападающий на противника в сражении».

Свиток седьмой

Хрупкие крылья порхающей бабочки

Нынче опять – в третий раз –

Поминальный фонарь я повесил.

Каплет с него роса.

Бусон

Господин Ито оказался очень щедрым. За каждый вечер, проведенный с его гостями, а приглашал он меня почти ежедневно, он платил мне 200 долларов, независимо от того, заканчивалось это физической близостью или нет. И это при моей тогдашней зарплате в 50! Кроме этого, он преподносил подарки и часто приглашал в рестораны. С его помощью я обзавелась множеством новых знакомств с очень обеспеченными мужчинами. Чувствовала я себя, словно рыба в воде, несмотря на постоянную ложь, которая была мне сейчас необходима в отношениях со Степаном. Но пока все сходило с рук, и он не догадывался о моей второй жизни.

21 марта я отменила все дела и с утра поехала в Ракитки. День был на удивление теплым и солнечным. Могилы оказались в полном порядке, прибраны и ухожены. Я уселась на скамеечку и достала водку. Выпив, по привычке начала говорить с Петром, потом не выдержала и расплакалась. И в этот момент увидела, как между могил пробирается Елизавета Викторовна. Она несла большой венок из живых белых гвоздик. Я встала и пошла ей навстречу.

– Доченька, – всхлипнула она. – Не думала, что ты так рано приедешь. Да, и вообще, поедешь сегодня. У тебя ведь сейчас своя жизнь. И это правильно.

– Сегодня ровно год, как погиб Петя, – тихо сказала я. – Как же я могла не поехать?

– Да, да, конечно, – ответила Елизавета Викторовна, прилаживая венок к кресту.

– Давайте я памятник закажу, – предложила я, когда она уселась рядом на скамейку. – Земля уже осела. И пусть с фотографией будет.

– Но почему ты говоришь, что сегодня? – с недоумением спросила она, поворачиваясь ко мне.

Я закусила губу, потому что вспомнила, что по официальной версии смерть наступила 22 марта. Елизавета Викторовна пристально на меня смотрела, и я опустила глаза.

– Но ведь вы тоже сегодня приехали, – сказала я.

– Хотела заранее могилку прибрать, цветочками украсить. Завтра родственники съедутся, чтобы все в порядке было. Но почему ты так сказала? – вновь забеспокоилась она.

Я молчала, хотя сердце колотилось невыносимо.

– Таня, не надо ничего от меня скрывать! – настойчиво проговорила Елизавета Викторовна. – Я всегда чувствовала, что с его смертью что-то не так. Петенька не мог напиться и утонуть. Я это знаю!

Она всхлипнула и вдруг разрыдалась так сильно и с таким отчаянием, что я заплакала вместе с ней.

– Ты должна мне все рассказать, все, что ты знаешь! – выкрикивала она.

Вороны, сидящие на ограде соседней могилы, встревоженно закаркали и улетели прочь.

– Во имя всего святого! – умоляла она. – Зачем так меня мучить! Я должна знать правду! Отчего я не настояла тогда, чтобы вскрыли гроб? Но меня все уверяли, что то, что я там увижу, будет слишком даже для матери, что труп пролежал сутки в воде…

Она снова разрыдалась. Смотреть на нее не было сил. Ну почему, почему я не промолчала, как молчала весь этот год?! Сердце разрывалось, и я не выдержала. Она так умоляла меня. И я подробно поведала ей все события того ужасного дня, но инстинктивно умолчала о деньгах, оставленных Петром. Елизавета Викторовна, пока я говорила, смотрела на меня остановившимися распахнутыми глазами. Ее зрачки так сильно сузились, что стали похожими на черные точки. Худое лицо, покрытое сеточкой мелких морщинок, побледнело до такой степени, что казалось голубоватым. Когда я замолчала, она, ни слова не говоря, упала на могилу лицом вниз. Я бросилась к ней, в душе проклиная себя, перевернула и во второй раз в жизни столкнулась с неподвижными зрачками смерти.

Выпрямившись, я отчаянно закричала. Подбежали рабочие, потом приехала «Скорая», но сделать было уже ничего нельзя. Ее сердце не выдержало.

Через положенный срок Елизавету Викторовну похоронили рядом с сыном. Я находилась в какой-то прострации, и Виктор, ее младший сын, которому, я думаю, было тогда еще тяжелее, чем мне, утешал меня и поддерживал как родную сестру. О том, что произошло на кладбище, я никому рассказывать не стала. Степан также был очень мил и внимателен и старался не оставлять меня в одиночестве. Но я вновь начала впадать в депрессию. Все они напоминали мне о Петре и его матери, и это усугубляло мое состояние.

Поэтому, когда через два дня после похорон позвонил господин Ито и предложил мне поехать в загородный дом на выходные к одному своему знакомому, я, не раздумывая, согласилась. Инстинктивно я понимала, что нужно срочно сменить обстановку и особенно окружение. Господин Ито заехал за мной вечером в пятницу. Я долго спорила со Степаном, он настойчиво убеждал остаться дома, говорил, что с похорон прошло всего ничего и негоже ехать развлекаться. Я услышала доносящийся с улицы гудок автомобиля, затравленно глянула на негодующего Степана, подхватила дорожную сумку и выскочила из квартиры.

Господин Ито ждал меня у раскрытой двери большого черного джипа «Тойота Прадо». Обычно он ездил на другой машине, обтекаемом длинном «Ниссане». Я поздоровалась с ним и водителем и подняла голову. Степан стоял на балконе, навалившись на перила, и с ненавистью смотрел на нас. Я махнула рукой и улыбнулась. Но он отвернулся и ушел с балкона.

– Садись, Таня, – поторопил меня господин Ито. – А то такие пробки в пятницу вечером!

Я быстро забралась на заднее сиденье, он устроился рядом.

– Я взял для тебя сямисэн, – сказал он, когда мы поехали. – Привезли, наконец, вчера из Токио. Только ты его настрой перед выступлением.

– Да, конечно, – ответила я и улыбнулась.

– Ты очень побледнела, – заботливо заметил он. – Хорошо, что согласилась составить мне компанию. Свежий воздух тебе сейчас полезен. К тому же просили именно тебя.

– Да? И кто, Ито-сан? – спросила я, разворачиваясь к нему.

– Да ты его должна помнить! В первое твое выступление у меня в квартире присутствовал работник министерства Павел Николаевич. Это мы к нему сейчас едем.

– Ах да! – сказала я и улыбнулась, припоминая холеное лицо и слегка высокомерный вид министерского работника.

Дача Павла Николаевича оказалась роскошным трехэтажным особняком, прячущимся за высоченным сплошным забором. Мы благополучно миновали охрану и подъехали к внушительному входу. Двери в этот дворец были настолько высокими и помпезными, что напомнили мне вход в католический собор. Господин Ито подал мне руку, и мы вошли внутрь. Водитель нес наши сумки. Но хозяин нас не встретил. Маленькая юркая женщина, что-то типа экономки, проводила нас в комнаты на втором этаже. Господин Ито зашел вслед за мной. Он протянул мне футляр с сямисэном и сказал:

– Вот и инструмент. Ты переоденься, я потом за тобой зайду.

– А где хозяин? – удивленно спросила я.

Господин Ито хитро заулыбался и потрепал меня по щеке.

– Ласточка моя, – ласково сказал он, – зачем же показывать твое милое личико без грима? Я не хочу нанести урон твоей репутации ни перед кем. Я договорился, чтобы на нашем пути никто не встретился.

Я изумленно глянула на его довольное лицо и вдруг поняла, что ему доставляет удовольствие развитие этой интриги, что его самолюбию льстит, что возле него находится таинственная прекрасная гейша, о которой никто ничего не знает. А я-то недоумевала, какой ему смысл рекламировать меня и вывозить на вечеринки. Он ведь, в отличие от хозяек чайных домов, не получал с клиентов за это деньги. Оказывается, я стала для него элементом имиджа. А для делового человека очень важно лишний раз привлечь к себе внимание состоятельных людей. Господин Ито и сам был далеко не бедный, но с моей помощью он намного легче сходился с нужными людьми.

Когда мы через час спустились в огромную гостиную на первом этаже, в ней было полно гостей. Я мелкими шажочками, опираясь на руку господина Ито, подошла к Павлу Николаевичу и, быстро глянув на него подведенными глазами, тут же потупилась, прикрыв раскрытым веером нижнюю часть лица. Мне безумно нравилась эта игра. Набеленное лицо, красные, четко прорисованные губы, глаза, совершенно меняющие свою форму из-за черной, обводящей их линии, высокая прическа, открывающая шею, нарядное кимоно, стянутое поясами-оби, – разве это была я? Нет, это была уже совершенно другая девушка – изысканная, утонченная, возвышенная Аямэ, лишенная каких бы то ни было забот, мирских тревог и проблем. И мне в ее образе было, несомненно, легче забывать хотя бы на время о своей боли.

– Аямэ, милая! – обрадованно произнес Павел Николаевич, бросаясь ко мне. – Как я рад тебя вновь увидеть!

Он отстранил господина Ито, но тот только улыбнулся, легко выпуская мою руку, и вывел меня на середину гостиной. Потом церемонно представил своим гостям. Некоторых я уже знала по предыдущим приемам, на которых бывала с господином Ито. Мужчины, как всегда, сразу сгруппировались вокруг меня, а женщины, наоборот, отошли подальше. Затем все шло по плану. Я лавировала между гостями, всем улыбалась, поддерживала беседу, пела, играла на сямисэне. Время летело незаметно. Поздно ночью многие уехали. А ко мне в комнату пришел господин Ито, и до утра мы «умащивали птичку в гнезде». Проснулись все поздно. Господин Ито спустился к обеду, а я осталась в своей комнате. Не хотелось вновь наносить грим.

Ближе к вечеру гости стали разъезжаться. Я уже собрала вещи в сумку, и тут вошел господин Ито.

– Вот что, Таня… – начал он странным тоном и внимательно вгляделся в мое лицо.

Я села в кресло и приготовилась слушать.

– Я сейчас уеду, – продолжил он, – но ты останешься. Это личная просьба Павла Николаевича.

«Вот, значит, как!» – подумала я, и отчего-то стало неприятно.

Уж очень это попахивало сутенерством. Видимо, эти тревожные мысли отразились на моем лице, потому что господин Ито вдруг быстро заходил по комнате и взволнованно заговорил:

– Только не подумай, что кто-то к чему-то тебя принуждает. Пообщаешься с Павлом Николаевичем, он очень хочет провести с тобою время наедине. А там все только по твоему желанию. Ты совершенно свободна и вольна в своем выборе мужчин, как самая настоящая гейша. Я так и сказал Павлу Николаевичу. Его шофер отвезет тебя обратно, когда пожелаешь.

Я сидела, опустив глаза. Его слова меня успокоили. И я решила принять предложение.

Около восьми вечера в мою комнату постучали. Я была уже загримирована и одета.

– Вас просят спуститься, – сказали мне из-за двери.

Я встала, еще раз посмотрела на себя в большое зеркало ванной и, немного волнуясь, отправилась в гостиную. Когда я с трудом спустилась по лестнице на неудобных деревянных гэта, то с удивлением обнаружила, что гостиная изменилась до неузнаваемости. Несколько позолоченных канделябров с зажженными красными свечами стояли по углам прямо на полу. Мебель была убрана. На ковре возле камина возвышалось кресло с узкой заостренной спинкой в виде резной деревянной короны с позолоченными зубцами. По бокам стояли огромные вазы из синего стекла, расписанные золотыми цветами. В них белели букеты крупных лилий, источающие сильный сладкий аромат. Возле кресла на полу сидел Павел Николаевич, одетый во все черное. Я остановилась в недоумении, не зная, что бы все это значило.

– Проходите, Аямэ, – сказал он, не вставая и обращаясь ко мне почему-то на «вы». – Присаживайтесь сюда.

Он показал рукой на кресло. Я просеменила к нему и села, выпрямив спину и положив веер на широкий резной подлокотник.

– Вы выглядите фантастически, – прошептал он в восхищении. – Меня с ума сводит это снежное холодное лицо-маска. А что означает ваше имя?

– Цветок, – ответила я.

– О! А какой?

– Просто цветок, – сказала я, вглядываясь в его светлые, широко раскрытые глаза и подумав, что он не вполне адекватен.

– Я обожаю белые лилии! – восторженно заявил Павел Николаевич. – А есть у японцев женское имя, которое обозначает лилию?

– Юри, – ответила я.

– Чудесно и довольно жестко! Что-то мужское. Юри! А можно я буду называть вас госпожа Юри?

И только тут до меня стало доходить. Ну, конечно, Павел Николаевич был мазохистом. И ему нужна была госпожа.

«Но почему он не обратится в какой-нибудь салон? – удивилась я про себя. – Хотя, наверное, настоящих профи в этом деле в Москве днем с огнем не сыскать. К тому же он занимает высокий пост. Огласка ему совсем не нужна».

Мне сразу стало комфортно. Я вспомнила, как мы ходили в бар такого направления в Токио. А после я попросила мою преподавательницу Сайюри дать мне специальную лекцию по садо-мазо. Я попыталась вспомнить основные приемы обращения между садистом и мазохистом. Их было немало, и правила оставались неизменными на протяжении вот уже многих столетий. Кстати, как раз многие высокопоставленные чиновники в Японии страдали этой формой отклонения, по утверждению Сайюри. Что, в принципе, было понятно. Ведь японцы стремились к гармонии во всем, и этот перекос в сторону постоянного давления на подчиненных вынуждал к обратному действию.

Пока я обдумывала ситуацию и прикидывала, смогу ли стать настоящей госпожой, Павел Николаевич терпеливо ждал. В принципе, меня это привлекало и забавляло еще в Токио, и я решила попробовать.

– Сидеть и ждать, раб, – холодно произнесла я и с удовольствием заметила, как сильно вздрогнул Павел Николаевич.

– Слушаюсь, госпожа Юри, – прошептал он и сел, скрестив ноги и закрыв глаза.

«Отлично», – подумала я, сняла гэта и босиком вернулась в свою комнату.

Там я неторопливо разделась, но грим смывать не стала, только распустила волосы и тщательно их расчесала.

«Хорошо, что на улице похолодало, и я надела для поездки высокие черные сапоги на шпильке», – подумала я, доставая их из шкафа.

Потом натянула черные чулки, в которых приехала, и надела сапоги.

«Жаль, что боди у меня с собой только красное, – подумала я, оглядывая себя в зеркале. – Здесь бы больше подошло черное. Но кто ж знал!»

Я завязала волосы в высокий хвост и перекрасила губы, зрительно их увеличив. Отступив на несколько шагов, придирчиво осмотрела свое отражение. Красное атласное боди туго обтягивало мою тоненькую фигурку и подчеркивало грудь, ноги в черных чулках и в сапогах на высокой шпильке выглядели длинными и стройными, белое лицо-маска с торчащим над ним хвостом черных волос, с большими, четко прорисованными глазами и крупным алым ртом казалось искусственным и застывшим.

«Нужно сохранить это выражение и не менять его во время общения, – решила я. – Госпожа в стиле заводной куклы, без чувств и эмоций, холодная и безразличная. Это, должно быть, по-настоящему страшно».

Я взяла кожаный ремень от своих брюк.

Павел Николаевич ждал меня все в той же позе. Я обошла его неподвижное тело, села на стул и спокойно сказала:

– Открой глаза, раб.

Он вздрогнул и посмотрел на меня. Я увидела, как расширились зрачки его светлых глаз и дрожь пробежала по телу. Он, судя по его виду, буквально не верил своим глазам.

– Чего ты так непочтительно пялишься на свою госпожу, раб? – строго спросила я.

– Простите, госпожа Юри, – прошептал он и опустил голову.

– Раздевайся, – сказала я.

Но не смогла добавить никакое ругательство, хотя помнила, что обращения типа «червяк», «мразь», «придурок» и кое-какие похуже очень нравятся мазохистам и возбуждают их.

Павел Николаевич мгновенно снял с себя все, и даже трусы, и остановился передо мной дрожащий и жалкий. Но «нефритовый стебель» уже начал набухать.

– На колени! – более резко приказала я, входя во вкус.

Он рухнул как подкошенный и пополз к моим ногам.

– Пососи каблук, а я позабавлюсь, – сказала я и подняла правую ногу.

Павел Николаевич начал так смешно чмокать, облизывая и посасывая каблук, что я не выдержала и расхохоталась, забыв об имидже куклы. Но сразу приняла невозмутимый вид.

– Хватит, раб! – резко бросила я и выдернула каблук из его рта. – Вставай на четвереньки!

Он тут же принял указанную позу. Его полное белое тело выглядело немного дряблым, ягодицы мелко тряслись. Но «нефритовый стебель» уже был наготове. Я встала с кресла, вытащила из вазы цветок лилии, коснулась его, как указкой, и строго спросила:

– А это еще что такое?! Кто разрешал? О чем это вожделеет мой презренный раб? А?! Я тебя спрашиваю, слизняк!

– Простите, госпожа Юри! – всерьез заплакал он. – Но вы так прекрасны!

Я молча начал хлестать его лилией по ягодицам, но она быстро сломалась. Тогда я выхватила из вазы несколько штук и стала лупить ими по его телу. Увидев разводы, показавшиеся мне красными, я испугалась. Но потом поняла, что это размазалась яркая пыльца цветов.

– Вот тебе, мразь! – приговаривала я, наблюдая, как трясется его тело и с него падают белые продолговатые лепестки. – Получай, скотина!

Он громко застонал и тут же достиг разрядки.

– О, простите, простите, – хныкал Павел Николаевич, ползя по лепесткам за мной. – Я не выдержал! Вы свели меня с ума, моя любимая госпожа!

От раздавленных лепестков шел одуряющий сильный запах. Я почувствовала приступ головной боли. И направилась к выходу из гостиной.

«Ну вот, даже ремень не понадобился», – удовлетворенно подумала я, поднимаясь по лестнице и не обращая внимания на его причитания.

– Я хочу спать! – сурово заявила я, поднявшись на ступень и обернувшись.

Павел Николаевич замер на коленях, подняв на меня глаза.

– Поэтому больше меня не беспокоить! – добавила я.

– Слушаю, моя прекрасная госпожа, – тихо проговорил Павел Николаевич, умильно на меня глядя.

На следующий день я проснулась около полудня. Солнечные лучи проникли в щели между шторами и упали на мое лицо. Я открыла глаза и сразу вспомнила свою вчерашнюю роль. И улыбнулась. Все это казалось странной игрой, не более того. Тут я увидела, что под дверь подсунут конверт. Я спрыгнула с кровати, подняла его, раскрыла и, увидев количество денег, испытала шок. Это была моя годовая зарплата в школе.

Уехала я через час, позвонив и попросив вызвать мне обычное такси. Я понимала, что Павлу Николаевичу было проще отправить меня на своей машине, но не хотела, чтобы мое настоящее лицо видел даже его водитель. Когда такси подъехало, я низко надвинула на лицо капюшон от пальто и быстро покинула дом, даже не попрощавшись с хозяином. Но это меня мало волновало. Еще не хватало госпоже прощаться со своим рабом!

Сливы весенний цвет

Дарит свой аромат человеку,

Тому, кто ветку сломал.

Тиё

Вернувшийся из Нахи через неделю после похорон Юкио позвонил и выразил соболезнование. Я была растрогана таким отношением и искренне поблагодарила его. После паузы он сказал, что у него есть для меня небольшая посылочка. Мне не очень-то хотелось встречаться с кем бы то ни было, но я согласилась. Тем более у меня неожиданно отменилась репетиция в школе. Актовый зал покрасили, и заниматься там было невозможно. Юкио сказал, что подъедет через час. Я пошла на кухню и открыла холодильник. Обозрев его содержимое, решила, что нужно что-нибудь купить к приходу гостя. Степан сегодня собирался к матери после работы, и надеяться, что он что-нибудь купит и привезет, не имело смысла. Я набросила куртку и пошла в ближайший продуктовый магазин, находящийся через квартал от моего дома. Набрав всего понемногу к столу и прихватив бутылку белого вина, я вернулась. Поставив пакеты, начала открывать дверь. И тут же поняла, что она открыта.

«Вот же ворона!» – недовольно подумала я, решив, что сама забыла запереть ее.

Я внесла пакеты, положила их на пол в кухне и вдруг почувствовала сладкий ванильный запах табака. Я сняла обувь и на цыпочках пошла по коридору. Возле двери спальни, услышав какой-то шорох, остановилась. Осторожно приоткрыв дверь, я с изумлением увидела Степана, стоящего у раскрытой тумбочки, в которой я хранила документы, и внимательно изучающего мой паспорт.

– Вот тебе и здрасьте! – громко сказала я.

Степан резко обернулся, и выражение его лица мне очень не понравилось. Но увидев меня в проеме двери, он сразу заулыбался своей детской улыбкой и засиял глазами.

– Ты уже вернулась? – немного нервно спросил он.

– А я вообще-то никуда не уходила, – ответила я, глядя, как он закрывает паспорт и кладет его на тумбочку. – А ты что тут изучаешь?

– А как же твоя репетиция? – не ответив, поинтересовался он.

– Отменили из-за покраски актового зала, – сухо сказала я.

И подошла к нему. Взяв паспорт, спросила, глядя ему в глаза:

– Так что ты тут так внимательно изучал?

Я видела, что Степан усилием воли принял спокойный вид, но глаза его бегали.

– Проверял штамп. А вдруг ты официально замужем, а я и не знаю! – выкрутился он.

– Даже если бы это было и так, твое-то какое дело? – сурово спросила я.

– Но ведь ты, как оказалось, прописана постоянно в этой квартире, – перешел он в нападение. – Как такое возможно? Каким образом у тебя оказалась постоянная московская прописка?!

– Да тебе-то что?! – взвилась я. – Тебя-то с какого бока это касается?

– Касается! – взвился он в ответ. – Ты все-таки не чужой мне человек!

– Дзаккэнаё![26] – взвизгнула я.

– Что? – не понял Степан.

– Да послала она тебя. Как это по-русски? Послала на член, – раздался голос Юкио из коридора.

И он заглянул в спальню.

– Ребята, вы чего? – спросил он, стоя в дверях.

– Что ты сказала?! – не обращая на него внимания, заорал Степа.

– Тебе вроде перевели, и довольно точно. Повторить по-русски? – ехидно поинтересовалась я.

Степан ничего не ответил и быстро вышел из спальни. Мы услышали, как громко хлопнула входная дверь.

– Привет! Не обращай внимания, – устало сказала я и пошла на кухню.

Юкио плелся за мной. Я разгрузила пакеты, приготовила закуски. Настроение было отвратительным. В голове не укладывалось все, что произошло. Я пригласила Юкио за стол. Он сел и внимательно на меня посмотрел.

– Наливай, – сказала я и протянула ему штопор.

И вдруг подумала о деньгах. Они по-прежнему находились в упаковке от трусиков и спокойно лежали у меня в шкафу среди другого нижнего белья. Я брала оттуда понемногу, но сейчас с заработками у господина Ито в этом отпала необходимость. Мне вполне хватало на жизнь, и я даже кое-что откладывала.

– Я сейчас, – сказала я и встала.

– Не расстраивайся ты так, Таня, – участливо проговорил Юкио, наливая вино в бокалы.

– Да, да, – рассеянно пробормотала я и пошла в спальню.

Но деньги оказались в целости и сохранности. Я вздохнула с облегчением и вернулась на кухню.

Юкио вопросительно на меня глянул, и я молча улыбнулась.

– Странные вы все-таки люди, русские, – задумчиво проговорил он. – Столько энергии тратите! Конечно, земля у вас большая.

– При чем тут это? – усмехнулась я, поднимая бокал.

– Я уверен, – неторопливо начал Юкио, – что общие эмоции людей действуют на землю под их ногами. И в ответ ее начинает трясти на отрицательные проявления нашей психики. Я понятно говорю?

– Да, – удивленно ответила я.

– У нас земля маленькая, людей много. И если мы все начнем так орать и бесноваться по всяким пустякам, то скоро уйдем под воду, как когда-то Атлантида.

– Интересная теория, – заметила я. – Сам додумался?

– Я так считаю, – ответил Юкио. – Поэтому нас с детства приучают к сдержанности. А сдержанность можно выработать только постижением гармонии окружающего мира. Попробуй, когда чувствуешь, что злость заполняет тебя, переключить внимание на любую травинку, цветочек, букашку и вникнуть в их суть в этом мире и в этот момент. Очень разгружает психику.

– Спасибо за совет, – сказала я, с удивлением глядя на него.

С языка так и рвался вопрос об «Аум» и о том зле, или разрушении гармонии, если уж говорить японскими понятиями, которое принесла деятельность этой организации ни в чем не повинным людям. Но я промолчала.

– Да, совсем забыл, – другим тоном сказал Юкио и встал.

Он вышел в коридор и вернулся с объемным пакетом.

– Это тебе, – проговорил он.

– Ой, спасибо! – обрадовалась я.

Достав плоскую упаковку, которая лежала сверху, я раскрыла ее. Там оказалось необычайно красивое кимоно. Ткань выглядела расшитой и расписанной вручную. Цветы, листья и раскрытые веера были свежих красных, лазоревых и желтых тонов. Подкладка кимоно оказалась нежно-розовой, а рукавов – алой.

– О! – восхищенно воскликнул Юкио, трогая шелк. – Это, наверно, начало прошлого века.

– Неужели винтажное кимоно? – с нескрываемой радостью спросила я.

– Ну, не будет же госпожа Цутида дарить тебе подделку! – резонно заметил Юкио. И тут же испуганно воскликнул: – Нет, только не на левую сторону!

Я в этот момент накинула кимоно прямо на джинсы и футболку и запахнула его.

– Ах да, я и забыла, что носят только на правую сторону и мужчины и женщины, – сказала я, распахнув полы. – Мне же кто-то объяснял, но я запамятовала.

– На левую запахивают только на покойниках, – тихо ответил Юкио.

Я тут же сняла кимоно и убрала его в коробку.

– Знаешь, – продолжил он после паузы печальным тоном, – а ведь двадцать первое марта – это День весеннего равноденствия в Японии.

– Да? – спросила я упавшим голосом. – Это что-то радостное, связанное с приходом весны?

– Нет, Таня. Это религиозный праздник почитания предков. И в этот день совершаются поминальные службы.

Невольная дрожь побежала по моему телу. Юкио замолчал. Потом поднял на меня глаза и проговорил покаянным тоном:

– Прошу прощения! Я не хотел тебя расстраивать.

– Ничего, – тихо ответила я.

– Елизавета Викторовна была замечательной женщиной, – сказал Юкио.

И я с удивлением заметила, что его глаза повлажнели.

– И мы все ее никогда не забудем, – ответила я.

С языка так и рвалось, что я никогда не забуду и ее сына, но сдержалась. Положив коробку с кимоно на стул, я заглянула в пакет. Там лежали две узкие и длинные картонные коробочки. В них оказались расписанные шелковые веера.

– А это от кого? – удивилась я.

– Передал Антон, – сказал Юкио и улыбнулся. – Ты же просила ему позвонить. Он так обрадовался и очень захотел передать тебе подарок.

– Ты с ним виделся? – заулыбалась я. – И как он поживает?

– Сказал, что все хорошо. Он по-прежнему служит в ресторане. Но скоро собирается вернуться. Извини, я дал твой московский телефон.

– И правильно сделал! – одобрила я. – Спасибо тебе за все!

– Ах да! Совсем забыл! – сказал, улыбнувшись, Юкио. – Тут тебе еще от госпожи Цутиды.

Он достал из кармана маленький голубой футляр. Я открыла и увидела изящную брошь в виде серебряной стрекозы с нефритовыми крылышками. Под ней оказалась крохотная записка, сложенная вчетверо.

– «Нитка ведет к любви, и швея не дошила рукав», – перевел Юкио иероглифы. – И еще внизу: «Митихиро прилетел к тебе в виде этой стрекозы».

– Боже мой, – прошептала я, – как это мило! А я даже ничего ему не передала!

– Какая красивая брошь, – заметил Юкио. – А ведь стрекоза – один из символов Японии.

– Я и не знала. Спасибо тебе за хлопоты.

– Не стоит благодарности, – спокойно ответил Юкио.

Потом протянул мне картонную коробочку.

– А это лично от меня, – немного смущаясь, сказал он.

– Что это? – с недоумением спросила я и раскрыла упаковку.

В ней оказались «сакура анпан» – булочки с начинкой из сладкой бобовой пасты и засоленных цветов вишни. Я вскрикнула от радости. Эти булочки я просто обожала и всегда покупала их в одной из булочных Гиндзы. Странное сочетание вкуса сладкой пасты, соленых лепестков и нежного теста очень нравилось мне. Я подняла глаза на Юкио.

– Хотел сделать тебе что-нибудь приятное, – тихо произнес он.

– Спасибо! – воскликнула я и поцеловала его в щеку.

Он сразу засобирался уходить. Я не стала его удерживать.

Из белой записной книжки с изображением белой лилии на обложке:

«Согласно буддийским верованиям, существуют различные круги ада. Но в общем ад можно разделить на три круга: дальний ад, ближний ад и ад одиночества. Помните слова: «Под тем миром, где обитает все живое, на пятьсот ри простирается ад». Значит, еще издревле люди верили, что ад – преисподняя. И только один из кругов этого ада – ад одиночества – неожиданно возникает в воздушных сферах… Другими словами, то, что окружает человека, может в мгновение ока превратиться для него в ад мук и страданий».

Акутагава Рюноскэ

«Сколь непрочна жизнь человека! Ее подстерегают и силки для птиц».

Сайкаку Ихара

«Ущипни себя и узнаешь, больно ли другому».

Японская пословица

Степан примчался на следующее утро. Я еще спала, когда он тихо открыл дверь и вошел. Услышав какой-то шелест, я раскрыла глаза и увидела множество нежно-розовых бутонов роз, покачивающихся перед моим лицом.

– Доброе утро, малышка! – произнес он, словно ничего не произошло, и сел на кровать.

Спросонья мне не хотелось злиться, тем более розы были восхитительны.

– Доброе, – пробормотала я и закрыла глаза.

И тут же ощутила, как его губы нежно касаются моего лица, шеи, груди. Я запустила пальцы в его густые короткие волосы и тихо вздохнула. Степан нырнул под одеяло и прижался ко мне прохладным телом. Я обняла его и, опустив руку, почувствовала, как тут же начинает твердеть «нефритовый стебель». Он вздохнул и навалился на меня. После длительного «умащивания птички в гнезде» мы окончательно помирились. Но в моей душе прочно поселилось недоверие, хотя внешне я держала себя так, как будто ничего не произошло.

Снова встают с земли,

Тускнея во мгле, хризантемы,

Прибитые сильным дождем.

Басё

В начале апреля господин Ито очень часто приглашал меня на различные мероприятия. Я с трудом успевала готовиться к репетициям в школе, перемежающимся постоянными приемами. Слава обо мне быстро распространилась в самых различных кругах. И ко мне стали обращаться за спиной господина Ито с весьма заманчивыми предложениями. То, что меня никто не знал, рождало всякие домыслы. Мужчины просто с ума сходили от желания заполучить таинственную гейшу.

«Да, – думала я, пряча очередную визитку за широкий пояс оби, – я не ошиблась, и этот бизнес при правильной организации просто «золотое дно» в нынешней Москве».

Но пока ничего не предпринимала, оставаясь в тени господина Ито.

8 апреля – японский праздник цветов «Ханамацури», или день рождения Будды. Михаил Феликсович вызвал меня за неделю до этого события и сказал, что в школе традиционно устраивается праздничный концерт. Но акцент в программе делается именно на День цветов, а не на Будду.

– Мы, конечно, сейчас демократичная страна, – заметил Михаил Феликсович, – но, сама понимаешь, все-таки делать упор на религиозный, тем более буддийский подтекст не стоит. Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись, – со вздохом проговорил он известный афоризм.

– Конечно, – согласилась я. – Можно поставить какой-нибудь красивый и невинный танец. Хотите, авангардный?

– В смысле? – напрягся Михаил Феликсович.

– Сейчас в большой моде пластический театр Буто, созданный выдающимся японским мимом Тацуми Хидзикато. Это направление дает большие возможности для воображения. А костюмы просты, и дешево вам обойдутся.

– Ну, за это не волнуйся! – улыбнулся Михаил Феликсович. – Мой большой друг господин Ито спонсирует все наши праздники. Да ты, кстати, с ним знакома. Помнишь, фуршет Восьмого марта?

– Да, да, припоминаю, – сказала я, стараясь принять невозмутимый вид.

После репетиции я как раз должна была с ним встретиться.

– Что ж, мы договорились, – сказал довольный Михаил Феликсович. – Я рад, что ты все правильно понимаешь.

А вечером за мной, как всегда, заехал водитель. Господин Ито решил посетить в моей компании казино «Каро», открывшееся в прошлом году на Пушкинской площади. Я надела новое черное вечернее платье, а обнаженные плечи прикрыла боа из белых лебединых перьев. И впервые украсила шею черным жемчугом. Он очень подходил к платью. Единственный минус моего элегантного наряда был в том, что я в нем старше выглядела. Но мне это даже почему-то нравилось. И еще, уж и не помню из каких соображений, я вставила голубые контактные линзы. И это разительно изменило мое лицо.

В казино мы приехали довольно поздно, потому что вначале поужинали в небольшой уютной пиццерии. Это мне захотелось итальянской кухни, и господин Ито со смехом согласился. Когда мы вошли в игорный зал, господин Ито сразу устремился к столу с европейской рулеткой. Я решила, что его разбирает азарт, а оказалось, что за столом сидел господин Кобаяси. За его стулом стояла какая-то высокая светловолосая девушка в очень открытом топе серебристого цвета. На ее тонкой длинной шейке поблескивала золотая цепочка со сверкающей бриллиантовой капелькой.

– Black, – четко сказал господин Кобаяси, когда мы подошли к нему.

Крупье кивнул и поставил фишки на черное.

– Красное, – сказал он, когда колесо остановилось.

Он сгреб фишки. Девушка нахмурилась, а господин Кобаяси заулыбался, увидев нас. Я почувствовала легкое волнение, боясь, что он все знает о моих отношениях с господином Ито. Но господин Кобаяси, судя по его безмятежному виду, был не в курсе. Он встал из-за стола. Девушка, которая оказалась выше его на голову, прильнула к нему, взяв под руку и окидывая меня придирчивым взглядом. Закончив осмотр, причем, я заметила, как цепко она глянула на мой жемчуг, девушка любезно нам улыбнулась, показав крупные, но безупречно ровные зубы. Мужчины представили нас. У нее оказалось необычное имя Лия.

«Интересно, где госпожа Кобаяси?» – весело подумала я, вспоминая ее худое надменное лицо.

Лия была совсем молоденькой, хоть и крайне самоуверенной особой. Я подумала, что она не старше семнадцати лет.

– Таня! А я вас совсем не узнал! Ваши обворожительные черные глаза превратились в не менее прекрасные голубые! – шепнул мне на ухо господин Кобаяси. – Я счастлив провести вечер в вашей компании.

– Я тоже рада вас видеть, – с улыбкой ответила я и опустила ресницы.

– О! О! Какие люди! И без охраны! – раздался чей-то громкий голос.

Мы одновременно повернулись и увидели пробирающегося к нам между столами высокого полного мужчину. Крупье тоже повернул к нему голову, поморщился, но промолчал.

– Господа! Рад вас видеть! – воскликнул мужчина, быстро обмениваясь рукопожатиями и целуя нам с Лией руки.

И тут я узнала депутата Ивана Викторовича, который на одном из вечеров лихо отплясывал под мои частушки. Я немного напряглась, но вспомнила, что без грима и костюма узнать меня практически невозможно.

– О! Какое очарование! – прошептал он, окидывая меня и Лию восхищенным взглядом. – А я сегодня без дамы!

– Сочувствуем, – сказали почти одновременно мужчины.

– У меня есть подружка, – неожиданно встряла Лия.

– Да? – спросил Иван Викторович и задумался.

Потом вопросительно глянул на господина Кобаяси. Тот пожал плечами.

– А позвонить-то ей можно? – тут же оживился Иван Викторович.

– Сейчас, – деловито ответила Лия и вышла из зала.

– Я тут немного выиграл, – радостно проговорил Иван Викторович, перебирая в пальцах несколько фишек зеленого цвета. – Обменяю пока.

И он быстро отошел от нас.

– Может, Таня тоже хочет попробовать свою удачу? – поинтересовался господин Кобаяси.

– Да? – подхватил господин Ито. – Возьму тебе «сток»[27]?

– Азарт очень возбуждает! – засмеялся господин Кобаяси.

И они оба на меня внимательно посмотрели. Я потупилась и отрицательно покачала головой, про себя почему-то подумав: «Ну, просто умница, красавица, скромница. Странно, что не комсомолка!»

И не смогла сдержать улыбку.

– Тогда, может, в ресторан? Здесь неплохая кухня, – предложил господин Ито.

– А Иван? – спросил господин Кобаяси.

– И он, конечно.

В ресторане мы с трудом нашли свободные места, так много народу было в зале. Скоро появилась Лия в сопровождении подруги, которая выглядела как ее клон. Только ноги были еще длиннее.

– Вау! – обрадовался Иван Викторович. – Девочки просто экстра-класса!

Довольная, Лия представила подругу. Ее звали Мила. Мы заказали еду. Когда Иван Викторович выпил водки, то сразу воодушевился и начал незаметно щипать голые колени сидящей напротив Милы и подмигивать ей. Она жеманно хихикала и активно строила ему глазки.

– Да, – вдруг оторвался он от нее и развернулся всем своим тучным корпусом к господину Ито, – а где та японская курочка, как бишь ее? Кажется, Айя? Просто забыть ее не могу! Вот бы с такой экзотикой поближе познакомиться! Представляю, какие она умеет штучки! Ты же тоже там был, Кобаяси!

Мила и Лия одновременно перестали жевать и уставились на господина Ито с нескрываемым интересом. Их лица приняли какие-то лисьи выражения. Мне стало очень неприятно.

– Аямэ – гейша, – спокойно ответил господин Ито.

Он, наверное, подумал, что этого достаточно. Но Иван Викторович возбужденно заерзал на стуле и торопливо проговорил:

– Во-во! Аямэ! Я так и думал, что это супер-шлюха. Извини, Таня, – почему-то сказал он мне без всякого перехода.

Мила и Лия мгновенно обиделись и глянули на меня с нескрываемой злобой.

– И вы, девушки, извините, – тут же поправился Иван Викторович.

И они тут же облегченно заулыбались, кивая ему.

– Аямэ – гейша, – повторил господин Ито. – А это вовсе не означает обязательные сексуальные услуги. Она может только составить компанию мужчинам и скрасить их досуг.

– Надо же! – изумился Иван Викторович. – Как у вас, у японцев, все сложно. А вот у нас попроще с этим! Правда, девоньки? – расхохотался он и ущипнул Лию.

Они обе засмеялись в ответ. Я увидела, как Ито и Кобаяси переглянулись. Но их лица остались невозмутимыми. Этот разговор оставил неприятный осадок. Я извинилась и вышла в дамскую комнату. Когда я была в кабинке, то поняла, что пришли Лия и Мила. Их звонкие голоса хорошо были слышны.

– Да зашибись! – громко воскликнула одна.

И я даже вздрогнула.

– И корчит из себя хрен знает что! – подхватила другая.

– Ну, уж хрен этого япошки она точно знает, – рассмеялась первая.

По голосам я не могла их различить.

– Н-да, бабла она с него имеет! Видела на ее шее ожерелье? Я в этом разбираюсь!

Я вышла из кабинки и с негодованием на них посмотрела. Они обе мгновенно оторвались от зеркала, одновременно перестали подкрашивать губы и, ничуть не смущаясь, проговорили:

– Ты еще тут?

– И все слышала, – невозмутимо сказала я, хотя в душе все кипело от злости на этих белобрысых куриц.

– Ты что, обиделась, подруга? – спросила Мила, поднимая юбку и поправляя чулок. – У нас все вроде по правилам. Мы на твоего толстячка не претендуем. И глазки ему не строим.

– У нас и свои ничего! – хихикнула Лия. – А ты под кем? Кто хозяин? – спросила она.

И они обе напряженно на меня посмотрели.

– Я сама по себе, – ответила я. – И совсем не то, что вы подумали.

– Ну, извините, мадам! – тут же обиделась Лия.

Я вернулась к мужчинам. Скоро появились девушки. Они смотрели на меня немного обиженно.

«Вот тебе и открывай салон с гейшами, – огорченно думала я, наблюдая, как Иван Викторович вновь вцепился в колено Милы. – Где кадры-то взять достойные? Прямо хоть курсы организуй!»

Из тетради лекций Сайюри:

«Среди тысячи вещей, порожденных Небом, превыше всего человек. И из того, что человек особенно ценит, ничто не может сравниться с совокуплением. Оно подражает Небу, а за образец берет Землю, упорядочивает инь и смиряет ян. Понимающие эти принципы могут питать свою природу и продлить свою жизнь…

…Желтый Император спросил: «Что делать, если хочешь совокупиться, а нефритовый стебель не поднимается? От стыда и тревоги пот выступает крупными каплями, и, охваченный страстью, мужчина начинает помогать себе рукой. Что делать в таком случае?»

Чистая Дева ответила: «То, по поводу чего беспокоится Ваше Высочество, случается со всеми мужчинами… Прежде всего надо привести в гармонию энергии партнеров, и тогда нефритовый стебель воспрянет…»

Если мужчина движется, а женщина на это не откликается или же женщина возбуждена без того, чтобы мужчина ее к этому привел, то тогда совокупление не только повредит мужчине, но и женщине будет во вред, поскольку противоречит принципу отношений, существующих между инь и ян.

Мужчина нежно покусывает язык женщины либо слегка пожевывает губы, берет голову руками и пощипывает уши. Когда они так похлопывают и целуют друг друга, расцветают тысячи наслаждений и забываются сотни горестей…

Затем мужчина привлекает к себе женщину, чтобы она левой рукой взяла его нефритовый стебель, а сам правой рукой поглаживает ее яшмовые ворота. Тем самым он проверяет ее силу инь, отчего его нефритовый стебель набухает и восстает, напоминая одинокую горную вершину, круто уходящую к Млечному Пути. Женщина же проверяет его силу ян, отчего ее киноварная расщелина увлажняется от обильно выделяющегося сока».

Домой я приехала во втором часу ночи. Возле двери квартиры увидела Степана, сидящего на верхней ступени лестницы. Он был пьян и зол.

– Явилась? – немного угрожающе спросил он. – И где шлялась? Не думаю, чтобы репетиция в школе заканчивалась так поздно.

Я не ответила, копаясь в сумочке. Потом достала ключи.

– Вот-вот, – обрадовался Степан и с трудом поднялся, опираясь на перила. – А я твой ключ куда-то задевал. Найти не могу. Вот и сижу тут, бедный.

Он посмотрел на меня мутными полузакрытыми глазами. Потом помахал перед своим носом рукой и с испугом проговорил:

– Чур меня, чур!

– Совсем, что ли, спятил? – тихо сказала я. – Напился, нечего было сюда тащиться!

– Так это, – громко и удивленно сказал Степа, – у тебя же глаза голубые стали!

Я остановилась в раздумье. Идти вместе с ним в квартиру совсем не хотелось. А его ключ я сама потихоньку вытащила из кармана его куртки несколько дней назад. Не хотелось, чтобы он приходил в мое отсутствие.

– Давай уже, открывай! – заплетающимся языком проговорил Степан и попытался вырвать ключи из моих сжатых пальцев.

Я отпрянула и быстро сбежала по лестнице, чуть не подвернув ногу на высокой шпильке.

– Эй, детка, ты куда это? – угрожающе забормотал он мне вслед.

Я выскочила из подъезда и пошла в сторону метро. Но тут же вспомнила, который час, и выбежала на Нахимовский проспект. На мое счастье, мимо ехало пустое такси. Я машинально оглянулась, но Степана видно не было. Забравшись в машину, я на секунду задумалась.

– Так куда, девушка, я не расслышал? – вывел меня из транса таксист.

– Клуб «Мэн», – решительно сказала я и назвала адрес.

– Решили повеселиться сегодня ночью? – рассмеялся он. – Но почему в одиночестве? Такая шикарная дама и тем более в таком роскошном наряде не может разгуливать одна!

– Хотите составить компанию? – хмуро поинтересовалась я.

– Я бы с удовольствием, но смена закончится только утром, – серьезно ответил таксист.

«Надеюсь, хоть он не принимает меня за шлюху!» – подумала я.

– А хотите, я вас отвезу и обратно? – неожиданно предложил он.

– Боюсь, что когда я соберусь обратно, – засмеялась я, – уже будет работать метро.

– Ну что вы! На метро в вечернем платье! Зачем же! В это время одни работяги едут и загулявшие студенты.

«А ведь он прав», – подумала я и согласилась.

Я искоса глянула на его добродушное простоватое лицо с носом-пуговкой и карими глазами, окруженными мелкими лучистыми морщинками.

– Во сколько заехать? – уточнил он.

– Давайте около пяти утра, – после небольшого раздумья ответила я.

В клубе было полно посетителей. Но на мое счастье, маленький столик на двоих в самом углу и далеко от сцены оказался свободным. Администратор усадил меня и мгновенно исчез, словно растворился в полумраке зала. В этот момент начался очередной номер, и дамы, уже сильно разогретые видом обнаженных мужских торсов и принятыми спиртными напитками, громко взвыли от восторга. По-видимому, на сцену вышел какой-то всеобщий любимец. Я вытянула шею и увидела появившегося полуголого статного красавца с роскошной черной вьющейся шевелюрой, падающей ему ниже лопаток. На плечах у него эффектно болталась леопардовая шкура. Он сделал картинный разворот и вновь замер, давая возможность полюбоваться его великолепным телом в статичной позе. Дамы вновь взвыли громче прежнего, потом затихли.

– Крышевание, Рудик, все еще не закончено, – услышала я тихий голос с явным восточным акцентом за соседним столиком. – Но наша группировка набрала силу. И кто драться-то будет? Когда-то за бары и стрип-клубы вволю настрелялись и бауманские, и ореховские. А сейчас мы в силе.

– Хорошо бы, коли так, – ответил немного хриплый голос без акцента. – Бабки идут неплохие. Лишь бы верхушка все это не прикрыла.

– Им-то какой смысл? Им ведь тоже отстегиваем. Увидишь, все только в рост пойдет. И скоро мы догоним и перегоним Америку, – рассмеялся тот, кто говорил с восточным акцентом.

– Дай бог, дай бог, – вздохнул его собеседник.

Меня так и подмывало обернуться. Но я решила, что этого делать не стоит. Скоро раздался шум отодвигаемых стульев. Чьи-то шаги стали удаляться, а другие приблизились. Я будто случайно уронила сумочку и нагнулась за ней, тут же увидев белую узкую кисть, поросшую черными волосами, тянущуюся к моей сумочке.

– Позвольте, мадам, – проговорил голос с восточным акцентом.

Я выпрямилась, взяла протянутую сумочку и улыбнулась высокому элегантному мужчине, на вид лет тридцати. Его черные и круглые, как пуговицы, глаза, обрамленные густыми загибающимися ресницами, пристально меня изучали.

– Спасибо, – сказала я и потупилась, поправляя сползшее с плеч боа из лебединых перьев.

– Мадам, – начал он после паузы, во время которой стоял возле моего столика в явном замешательстве, – простите за назойливость, но вы обворожительны! И я раньше вас у меня не видел. Вы впервые?

«Что значит, «у меня»?», – подумала я, а вслух сказала:

– Была как-то. Знакомый пригласил. Он здесь танцует.

– Вот как, – задумчиво проговорил он. – Нас некому представить в данный момент. И остается только сделать это самому. Ашот Арменович, директор этого заведения.

Он низко наклонил голову с зализанными назад курчавыми темными волосами.

– Татьяна Андреевна, хореограф, – в тон ему проговорила я. – Присаживайтесь.

Он с готовностью опустился рядом. Я посмотрела на красивого мускулистого парнишку, который в этот момент танцевал перед дамами, сидящими за соседним столом, и загораживал мне сцену.

– Игорь? – спросил Ашот и кивнул на парнишку.

– Нет, – улыбаясь, ответила я. – Его зовут Тимур. Но что-то я его пока не вижу.

– Он здесь, – сухо проговорил Ашот. – Скоро у него номер. Правда, у мальчика развилась звездная болезнь, стал капризным и неуправляемым, – добавил он.

Я ничего не сказала. Ашот незаметно кивнул куда-то в угол зала, и тут же перед нами возник официант с бутылкой шампанского и вазочкой с клубникой.

– Позвольте вас угостить, Татьяна, – сказал он.

– С удовольствием, – ответила я, вновь опуская глаза.

Официант ловко открыл бутылку и исчез.

– Значит, вы – хореограф? – тихо проговорил Ашот, пододвигая мне клубнику. – Может, любите со сливками? – спохватился он.

– Спасибо, – ответила я и взяла крупную красную ягоду.

– За наше знакомство! – сказал он и поднял бокал.

Мы выпили.

– Значит, вы – хореограф? – повторил он свой вопрос.

– Да, у меня студия в русско-японской школе, – тихо ответила я, глядя на двоих, очень похожих ребят, стоящих на сцене лицом друг к другу, медленно и синхронно снимающих черные рубашки.

– Как вам идея нашего постановщика? – проговорил Ашот, проследив за моим взглядом. – Номер называется «У зеркала». Хотелось бы услышать вашу оценку как профессионала. Но дамы просто с ума сходят от восторга.

– Я вижу, – сказала я. – Идея не новая, но выигрышная. А можно мне попасть за кулисы? – поинтересовалась я. – Хотелось бы повидаться с Тимом перед уходом.

Я увидела, что Ашоту такой поворот не понравился. Его глаза блеснули.

– Вы уже хотите нас покинуть? – удрученно поинтересовался он, опуская пушистые ресницы.

– Поздно, – устало ответила я.

Он встал и подал мне руку.

Мы прошли за сцену. В конце узкого полутемного коридора приоткрылась дверь, но тут же захлопнулась. Я заметила, как Ашот нахмурился. Его рука, на которую я опиралась, сжалась. Он быстро пошел вперед и резко распахнул эту дверь. Я выглянула из-за его плеча. Комната была небольшой и прямоугольной. Вдоль стен располагались длинные узкие столы. Над ними висели большие зеркала. На столах я заметила множество различной косметики и коробочки с гримом. Кое-где небрежно валялись парики. У стены между столиками как-то ухитрились втиснуть овальный диванчик, обитый флоком. На нем развалился Тим в обнимку с каким-то парнем. На них кроме узких трусиков ничего из одежды не было. Я заметила, что у обоих имеется небольшая эрекция. Они довольно нагло смотрели на Ашота, замершего в дверях. Я услышала, как он начал сопеть от еле сдерживаемого бешенства.

– Привет, Тимур! – спокойно сказала я, обходя Ашота и приближаясь к дивану.

Тим тупо посмотрел на меня. Потом закрыл глаза и затряс головой.

– Я это, я, не волнуйся, не глюки, – засмеялась я, останавливаясь перед ними.

– Привет, Танюша! – наконец, обрадовался он и шустро соскочил с дивана.

Парень, сидевший с ним, от этого резкого движения почему-то упал на бок и закрыл глаза. Губы его улыбались, в уголке показалась слюна.

– Халат накинь! – сурово проговорил Ашот.

И из-за моей спины полетел цветастый халат. Тим поймал его и быстро набросил на себя. Он пригладил разлохмаченные волосы, мельком глянув на себя в зеркало. Я услышала, как захлопнулась дверь, и обернулась.

– Ушел, слава богу! – облегченно сказал Тим и уселся на диван, отодвинув лежащего парня.

Я устроилась на табуретке, облокотившись локтем о гримерный столик.

– Ты офигенно выглядишь! – присвистнул Тим. – Как ты Ашота-то подцепила?

– Это он меня подцепил, – рассмеялась я. – Зашла тут на огонек, хотела на тебя полюбоваться. Он и подсел.

– Надо же! – удивился Тим и откинулся на спинку дивана.

Но лежащий парень заставил его выгнуться. Халат распахнулся, обнажив его тело. И тут только я заметила, что он проколол правый сосок. Маленькое золотое колечко болталось в нем.

– А что, Ашот такой крутой? – поинтересовалась я, оторвавшись от созерцания его соска.

– А ты думала! У него бабла немерено! Он ведь владелец всего этого. Обезьяна тупая! – с неожиданной злостью добавил он.

– Ну зачем ты так? – укоризненно сказала я. – Ашот мне понравился, такой вежливый и галантный.

– Запала на него, – с уверенностью заявил Тим. – И не ты одна! Тут много вокруг него вьется. Кокс хочешь?

– Что? – не поняла я.

– Мы тут с Максом по паре дорожек уже втянули, – захихикал Тим. – Только он что-то уснул быстро. А я, наоборот, полон сил и энергии. Сейчас так станцую, что все тетеньки в зале засыплют меня баксами.

– Ты на кокаине? – догадалась я. – Тим, милый! Зачем?

– Так просто, – улыбнулся он. – Жить интереснее и легче. Да и драйв прет!

Его синие глаза широко раскрылись.

В этот момент дверь резко распахнулась.

– Ой, извините, – торопливо произнес высокий мужской голос.

Я обернулась и увидела парнишку, который танцевал перед столиками, когда мы сидели с Ашотом.

– Тим, сейчас Железный, а потом ты. Готовься! – сообщил парень и сразу закрыл дверь.

Я встала.

– Звони, – коротко сказал Тим и нежно поцеловал меня.

– Удачи! – ответила я, прижавшись на миг к его гибкому мускулистому телу.

Я прошла коридор и обогнула сцену, на которую вышел под визгливые крики из зала высокий культурист с явно перекачанными мышцами. На его раздутый торс была надета настоящая на вид кольчуга с очень крупными звеньями, через которые просвечивало бронзовое блестящее тело.

Когда я оказалась на улице, то увидела, что уже начинает светать. Воздух был сырым и свежим. Сизоватый туман заполнял все видимое пространство. Я сделала глубокий вдох и плотнее запахнула длинное пальто. Подойдя к краю тротуара, вгляделась в проезжую часть. Несколько желтых кругов фар медленно двигались в тумане.

«Таксиста лучше не ждать. Хоть мы и договорились, но навряд ли он поедет сюда», – подумала я и зевнула.

И в этот момент его желтая машина неожиданно возникла из голубоватого марева.

– Садитесь, – быстро проговорил он, распахивая дверцу.

Я улыбнулась и подобрала полы пальто, собираясь забраться на переднее сиденье. Но из-за здания клуба вывернул показавшийся мне бесконечно длинным белый лимузин. Он плавно подкатил и остановился недалеко от такси. Быстро распахнулась задняя дверца, и появился радостный Ашот.

– Татьяна! – воскликнул он, воздев руки, прямо как актер на сцене. – Какое счастье, что вы не уехали!

– Извините, – сказала я таксисту.

Ашот подошел ко мне.

– К чему такси? – широко улыбаясь, сказал он. – Я сам доставлю вас, куда прикажете.

– Ну, так мы едем? – раздраженно поинтересовался высунувшийся из машины таксист.

– Дама поедет со мной, – ответил Ашот и быстро сунул ему смятую купюру. – За напрасное беспокойство, – сказал он и захлопнул дверцу.

Такси медленно отъехало, а я прошла к лимузину. До этого на машинах такого класса мне ездить не приходилось. Я назвала адрес. Ашот устроился рядом со мной на мягком белом кожаном диване. И зачем-то включил телевизор, встроенный наискосок в боковую стену. Там шли клипы неизвестных мне зарубежных исполнителей. Я увидела, как медленно поднимается матовая перегородка, отделившая нас от водителя. С другой стороны от телевизора оказался встроенный мини-бар. Ашот налил белого вина и протянул мне бокал.

«Чего это он так старается?» – подумала я, искоса на него глядя.

– За прекрасную Татьяну! – сказал он.

Мы выпили.

«Сейчас целоваться полезет», – безразлично подумала я.

Но ничего подобного не произошло. Мило болтая о всяких пустяках и потягивая полусладкое вино, мы доехали до моего дома. Когда лимузин остановился, Ашот повернулся ко мне, поцеловал кончики пальцев и сказал, что очарован моей красотой и утонченностью и хотел бы продолжить знакомство. Он протянул визитку и предложил звонить ему в любое время дня и ночи. Я равнодушно убрала ее в сумочку.

Он помог мне выйти и проводил до подъезда, до которого было от дверей машины ровно три шага. Мне показалось, что неподалеку под кустом сирени стоит старенькая «девятка» Степана. Но я не стала выяснять, так ли это, и скрылась в подъезде, быстро распрощавшись с Ашотом.

Свиток восьмой

Сверкание росы, упавшей с паутины

Как же это, друзья?

Человек глядит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!

Кёрай

Это был действительно Степан. Он поднялся за мной почти следом и начал упорно звонить в дверь. Выждав какое-то время, я открыла, потому что очень устала и хотела спать.

– Потом, все потом, – тихо проговорила я, снимая платье.

Степан выглядел странно. Спиртным от него не пахло, но глаза были горящие, а движения дерганые, словно марионетка театра бунраку плясала на невидимых нитках.

– Таня, Таня, Таня, – твердил он, не отставая от меня ни на шаг. – Что происходит? Объясни мне толком! Где ты проводишь столько времени? С кем? Почему возвращаешься так поздно, на таких машинах и с такими мужиками?

Он вцепился в подол моего платья и неожиданно упал на колени, разрыдавшись как-то по-детски. Мне стало невыносимо жаль его. Я погладила его растрепанные волосы, потом подняла и прижала к себе. Он уткнулся в плечо и тихо всхлипнул. Я отвела его в спальню и уложила. Когда вернулась из ванной, то увидела, что Степан спит. Я легла рядом и закрыла глаза. Но он быстро развернулся, навалился на меня всем телом и начал лихорадочно целовать, больно придавливая зубами и царапая ногтями. Я вскрикнула от неожиданности и попыталась увернуться. Но где там! Степан весил килограмм девяносто, к тому же был ненормально возбужден. Он разорвал мою рубашку на груди, с силой раздвинул мои ноги. Я попробовала возмутиться, но он закрыл мне рот глубоким поцелуем, раздвинув языком мои сжатые губы. Никогда у меня не было такого агрессивного секса. У Степана явно сорвало башню, и он никак не мог достичь разрядки. Он не выходил из меня несколько часов и ни на секунду не останавливался. У меня уже затекло все тело, а он вгонял и вгонял в меня словно одеревеневший «нефритовый стебель». Когда, наконец, «фрукт лопнул», Степан несколько раз конвульсивно дернулся, глухо застонал сквозь стиснутые зубы и замер, навалившись на меня всей тяжестью. Я выползла из-под него и побрела в душ. Встав под воду, начала улыбаться. Странно все-таки устроена наша психика. Несмотря на явную злость и усталость, я чувствовала и удовлетворение. Мне даже нравилось, что кто-то испытывает ко мне такую безумную страсть.

«А может, он действительно любит меня?» – задала я себе вопрос.

И почувствовала, как внутри разгорается жар.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«У хозяйки вееров в сердце, как на веере, два рисунка: явный и тайный».

Сайкаку Ихара

«На свете не существует заранее созданных по шаблону злодеев. Обычно все хорошие, во всяком случае – обыкновенные люди. Но в критический момент они вдруг превращаются в злодеев, это страшно».

Нацумо Сосэки

«Нэдзуми – люди-крысы. В человеческом облике – маленькие мелкие людишки без всяких моральных принципов, с отличным нюхом и зрением. Становятся шпионами и убийцами.

Кумо – люди-пауки. Весьма редкие существа, отличающиеся особой холодной жестокостью. В обычном облике выглядят как огромные черные пауки, размером с человека, с горящими красными глазами и острыми жалами на лапах».

Из японских народных поверий об оборотнях

После концерта, посвященного Дню цветов, я вышла из школы в приподнятом настроении. Дети выступили удачно. Я поставила два танца, и оба получились смесью из пластики, национальных японских танцев и свободных движений. Мне нравился изобретенный мною стиль, и для обучающихся детей он был более приемлем. Они легко разучили пластический танец, как я его назвала, «летящих лепестков сакуры» и более традиционный танец кукол. Костюмы по моим эскизам получились красочные и легкие. Господин Ито не присутствовал на нашем празднике, хотя собирался приехать, а потом отвезти меня на прием. Но все неожиданно отменилось. Я не очень огорчилась, когда узнала об этом.

«Поеду домой и устрою романтический ужин вдвоем со Степкой», – мечтательно подумала я.

И тут заметила Лену, подругу Юкио. Она вышла из школы и направлялась в сторону метро.

– Лен! – позвала я. – Подожди меня!

Она обернулась и, увидев меня, заулыбалась.

– Ты тоже в метро? – спросила она, когда я подошла.

– Да, поеду домой. Устала очень.

– И я домой, – смеясь, проговорила Лена.

– С Юкио не будешь встречаться? – без задней мысли спросила я.

– Сегодня нет, – затараторила Лена. – Он и твой Степан опять на каком-то собрании. И снова засидятся. Ты своего-то не ругаешь за эти поздние похождения? И чего они там только обсуждают?

Для меня ее слова прозвучали словно треск разорвавшейся хлопушки.

– А где они собираются? – стараясь говорить равнодушно, спросила я.

– Да все там же! – усмехнулась Лена. – Прямо за домом Юкио, в какой-то школе.

В этот момент мы зашли в метро «Полянка». И распрощались. Мне нужно было ехать на юг, а Лене на север.

Я села в уголок вагона и перевела дух.

«Этого просто не может быть! – метались мысли. – Степа постоянно мне внушает, как плохо он относится к Юкио. И вдруг какие-то совместные собрания? Я должна все точно проверить».

Один раз я была в гостях у Юкио и помнила, что его дом, где он снимал квартиру, находится возле станции метро «Домодедовская».

Приехав на место, я довольно быстро нашла его. На улице уже начало темнеть, и я обрадовалась, что на мне длинный черный плащ.

«Лена сказала, что они собираются в школе, которая находится прямо за домом», – припомнила я и решительно двинулась за угол. Там действительно оказалось светлое двухэтажное здание, похожее на школу.

«Видимо, здесь», – решила я и направилась к зданию.

Вывеска возле дверей не оставила сомнений. Окна были темными. Я подняла голову и внимательно огляделась. Потом обошла школу кругом. И тут же увидела, что густые невысокие пушистые ели, росшие почти вплотную к стене, освещены. За ними виднелись высокие прямоугольники зарешеченных окон. И в них горел свет.

«Похоже на спортзал», – подумала я, продираясь меж еловых лап.

Я нагнулась и сквозь ветки посмотрела через стекло. То, что я увидела, удивило меня. На квадратных ковриках сидели молодые люди в позе со скрещенными ногами. На них были белые короткие кимоно для занятий карате. Все они сидели лицом к Степану, который находился перед ними и тоже сидел в аналогичной позе на коврике. В первом ряду перед ним я увидела Юкио.

«Да это просто занятия карате!» – с облегчением подумала я и приблизилась к приоткрытому окну.

– Да, Достигший, – услышала я робкий голос одного из парней.

– Я рад, что ты все правильно понял, – ответил Степан. – А сейчас повтори.

– «Аум», я буду привержен гуру, всевышнему богу Шиве и всем истинным победителям, – отчетливо нараспев проговорил парень.

– А сейчас повторяем за мной то, что мы должны говорить себе каждый день, – сказал Степан.

Я прилипла к стеклу и просто не верила ни своим глазам, ни своим ушам. Степан был совсем не похож на себя. Его лицо как-то вытянулось и побледнело, глаза запали и, казалось, смотрели внутрь себя.

– Да, Достигший, – хором сказали присутствующие.

– Я буду вести к истине моего спутника жизни, – монотонно начал говорить Степан, раскачиваясь и закрыв глаза. – Я буду вести к истине моего возлюбленного… Я буду вести к истине своих родителей… Я буду вести к истине своих детей… Я буду вести к истине своих друзей… Я буду вести к истине множество знакомых…

Присутствующие, закрыв глаза и мерно покачиваясь, повторяли за Степаном слово в слово.

– Мы освобождены от страданий, лишь когда мы привязаны к истине. Я спасу всех, кого знаю. Я приведу их в «Аум Синрикё», – продолжил Степан.

Я слушала, не в силах оторваться от окна. Меня начало трясти то ли от холода, то ли от ужаса. Но это было еще не все!

Когда собрание закончилось, я увидела, как сектанты встали и, поклонившись Степану, покинули спортзал. А он начал расхаживать взад-вперед мимо окна, за которым я притаилась, и громко разговаривать с Юкио. Тот неподвижно стоял и внимательно слушал. Вначале он возмущенно рассказывал о мизерности каких-то пожертвований, потом о трудностях подполья. И, наконец, дошел до меня.

– Еще эта шлюха, с которой я вожусь столько времени, вздумала меня обманывать, – сказал Степан.

И я затаила дыхание и навострила уши.

– Но мне кажется, что Таня очень хорошая девушка, – неожиданно вступился за меня Юкио.

– Много ты знаешь! – оборвал его Степан. – Да она дрянь подзаборная! Шляется уже без стеснения по ночам, как блудливая сучка. Как ее только в школе-то держат!

Я так сильно сжала пальцы, что ногти впились мне в ладони.

– Ты ошибаешься, – упрямо повторил Юкио.

– Как же! Видел бы ты, на каком она лимузине подкатила как-то под утро и какой ее мужик провожал! Что может быть общего у скромной училки танцев с такими людьми, я тебя спрашиваю?

– Она милая и красивая, – тихо ответил Юкио, но я расслышала его слова.

– Давно бы денежки ее забрал, которые она в трусах прячет, да знаю, что из нее намного больше вытрясти можно. Зачем же разбивать золотое яйцо? К тому же и квартира бы мне ее не помешала! Это же было имущество Петра, а значит, достояние «Аум».

– Ты не прав, – сказал Юкио.

– Почему это?! – взвился Степан. – Я! Коренной москвич! Я должен жить в съемной? А какая-то приезжая шлюшка уже имеет трешку, и, заметь, не где-нибудь за МКАДом.

– Кто же тебе мешает заработать и купить, – пожал плечами Юкио. И после паузы сказал немного грустно: – И я не понимаю твоей агрессии. Ведь ты достиг просветления!

– Да, да, конечно, – вдруг изменил тон Степан. – Просто я разозлился, что она мне изменяет, вот и все. Ты не обращай внимания, друг!

– Вот и хорошо! – сразу обрадовался Юкио и расцвел улыбкой.

– Так что все образуется, – добавил Степан и тоже заулыбался своей открытой детской улыбкой, которая мне так нравилась.

Удивляюсь, как я устояла на ногах, когда правда открылась мне. Но голова закружилась и даже начало подташнивать от волнения. Я осторожно выбралась из своего укрытия и почти бегом бросилась к метро.

– Я буду вести к истине своего возлюбленного, – шептала я, как ненормальная, сидя в вагоне. – Я буду вести к истине своих друзей… буду вести к истине…

Вот так Степан привел меня к истине.

В небе такая луна,

Словно дерево спилено под корень:

Белеется свежий срез.

Басё

Я прибежала домой в невыносимом смятении. Вначале мне хотелось скрыться, исчезнуть, чтобы никогда больше не видеть этого оборотня, но потом мне уже хотелось убить его в какой-нибудь извращенной форме, и я с наслаждением придумывала формы казни и буквально видела, как он корчится от немыслимых мук.

Я сбросила пальто, села на табурет и начала снимать узкие сапоги. В этот момент зазвонил телефон. Я так сильно вздрогнула, что сапог выпал из моей руки. Телефон звонил, а я в ужасе смотрела на него, не решаясь поднять трубку. Мне сейчас мерещилось все самое страшное. Вот он замолчал, но тут же зазвонил снова, и я все-таки ответила. К моему облегчению это был господин Ито. Он извинился, что не смог присутствовать на празднике в школе. Потом осторожно поинтересовался моим настроением. Я нервно ответила, что у меня все в порядке. Он помолчал, потом спросил, не хочу ли я съездить к Павлу Николаевичу. Я не смогла скрыть свою радость. Это было как раз то, что мне требовалось: уехать хотя бы на ночь из этой квартиры. Я безумно боялась возвращения Степана, боялась, что не смогу выдержать и выдам себя. И мне нужно было время, чтобы успокоиться и все обдумать.

Я быстро покидала вещи в сумку и вышла во двор, решив подождать приезда водителя на улице. Низко надвинув на лицо капюшон от плаща, я встала на углу дома, вглядываясь в проезжающие машины. И вот плавно подкатил черный джип, распахнулась дверца, и я быстро забралась на заднее сиденье. К дому Павла Николаевича мы подъехали уже за полночь. Окна были темны, и только у ворот горели желтоватым светом высокие кованые фонари. Ворота бесшумно раскрылись, и мы въехали внутрь. Я уже начала успокаиваться, по крайней мере, неконтролируемый страх из-за открывшейся мне сегодня «истины» отступил. Осталось только желание отомстить.

Водитель остановил машину возле входных дверей, и они тут же плавно распахнулись. Я открыла дверцу и увидела, как ко мне юркнул какой-то маленький человечек в белом плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Я оперлась о протянутую руку в кожаной перчатке и выбралась из джипа. Человечек, опустив голову, пошел впереди меня, взяв мою сумку. Я двинулась за ним в полумраке, отрешившись наконец от своих мрачных мыслей и с любопытством ожидая встречи с Павлом Николаевичем. Мы поднялись в знакомую мне комнату, человечек поставил мою сумку и молча вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Я скинула плащ и огляделась. В комнате мало что изменилось, только на диване было разложено короткое узкое белое платье из тонкой мягкой замши. Его подол был вырезан в форме лепестков лилий. Белые чулки и белые замшевые сапоги-ботфорты на очень высоких металлических шпильках лежали рядом. Я разделась догола и облачилась в приготовленный наряд. Волосы подняла в высокий узел и украсила живыми белыми лилиями, которые стояли в вазе на столике. Потом нанесла белый грим. Но глазам не стала придавать миндалевидную форму, а удлинила линию верхних век черным карандашом и приклеила очень длинные, загибающиеся резко вверх искусственные ресницы. Губы слегка подкрасила перламутровой светло-розовой помадой. Оглядев свое отражение, осталась довольна. Образ госпожи Юри требовал соответствующего настроения. И я постаралась забыть о своих проблемах и принять невозмутимый, холодный и отстраненный вид.

Я вышла из комнаты и увидела человечка, который сидел на полу напротив двери. Он был все в том же белом плаще с низко надвинутым на лицо капюшоном. Как только я появилась в проеме двери, он мгновенно вскочил, поклонился и пошел впереди. Я двинулась за ним. Мы спустились по лестнице, но в гостиной никого не было. Мой провожатый не стал там задерживаться и вышел в боковую дверь, скрытую лестницей. Я молча шла за ним. Мы оказались в узком коридоре, освещенном самыми настоящими факелами, вставленными в кованые подставки, висящие на стенах. Он снял, встав на цыпочки и с трудом дотянувшись своей короткой рукой, один из факелов и пошел по коридору. В конце его я увидела кованую дверь с ручкой в виде металлического жгута, согнутого в кольцо. Человечек стукнул три раза этой ручкой. Потом открыл дверь и с поклоном пропустил меня вперед. Вставив факел в подставку на стене, он вышел, плотно притворив за собой дверь. Я увидела длинную узкую лестницу, ведущую вниз. Неровный свет факела плохо освещал ее крутые ступеньки.

«Осталось только навернуться на этих высоченных шпильках», – подумала я и улыбнулась.

Я чувствовала странное возбуждение от этой игры, внутри все трепетало. Аккуратно спустившись по очень длинной лестнице, я увидела еще одну дверь и открыла ее.

Помещение, в котором я очутилась, поражало с первого взгляда. Интерьер был выдержан исключительно в черно-белых тонах. Пол блестел скользкими на вид квадратами черных и белых плит. Стены и потолок казались черными провалами в бездну. По центру на постаменте стояло белое высокое кресло, похожее на трон. Его спинка представляла собой все тот же цветок лилии. У одной из стен находился стеклянный шкаф. Его белые крепления казались скелетом какого-то невиданного существа. Единственным ярким пятном этого черно-белого мира был красный огонь жаровни, расположенной в углу комнаты.

У двери на полу распростерся Павел Николаевич, одетый в какую-то просторную длинную белую рубаху, типа женской ночной сорочки. Я спокойно перешагнула через него и прошествовала к креслу, стараясь не упасть на скользком полу. Забравшись на него, я устроилась удобнее и строго сказала:

– Раб! Твоя госпожа уже здесь!

– Я знаю, госпожа Юри, – раздался приглушенный голос Павла Николаевича. – Но не смею.

– Ползи сюда, гаденыш, – равнодушно приказала я.

Почему-то вновь вспомнилось улыбающееся лицо Степана, и слезы подступили к глазам.

– Я кому сказала, ублюдок! – взвизгнула я, соскочила с кресла, подбежала к стеклянному шкафу и схватила с полочки первую попавшуюся плетку.

Подлетев к распростертому Павлу Николаевичу, я начала яростно хлестать его прямо по рубашке. Он вздрагивал под ударами и глухо постанывал. Но продолжал лежать. Когда я увидела пятнышки крови на белой ткани, то испугалась и мгновенно пришла в себя, с удивлением посмотрев на плетку. И тут только заметила, что в кожаный ремень были вделаны маленькие, почти невидимые металлические шипы. Я прекратила избиение и вернулась в кресло.

– Долго ты там будешь валяться, тварь? – тихо спросила я. – Ползи сюда!

Павел Николаевич встал на четвереньки и, не поднимая головы, подполз к креслу.

– Раздевайся, – приказала я.

Он стянул окровавленную рубаху. Но на теле оказались только небольшие царапины, которые, правда, продолжали кровоточить.

«Н-да, – удрученно подумала я, – что-то я перестаралась».

– Раб! – позвала я.

И он поднял на меня глаза. Восхищение и покорность были написаны на его лице.

– У тебя есть спирт? – спросила я озабоченным тоном.

Павел Николаевич быстро пополз к шкафчику, тряся голыми ягодицами и напряженным «нефритовым стеблем», и принес мне в зубах бутылку. Я усмехнулась, увидев, что это обыкновенная водка. Открыв ее, начала лить на его спину. Он опустил голову и постанывал. Но «нефритовый стебель» стоял, как каменный.

– Щиплет? – спросила я.

– О, госпожа Юри, – прошептал он, – это великое счастье терпеть боль от вас.

– Хороший мальчик, – ласково произнесла я.

И он неожиданно всхлипнул. Я отбросила пустую бутылку и сказала:

– Приблизься, раб.

Павел Николаевич быстро подполз, все также не поднимая глаз. Я ухватила его за волосы и притянула к своим раздвинутым ногам.

– Вот твоя награда за хорошее поведение, – тихо проговорила я, чувствуя жар его дыхания.

– О, госпожа! – простонал он, так робко целуя «яшмовые ворота», что касался только волосков.

Я опустилась ниже, подняла короткий подол платья и раздвинула колени. Его язык заработал умело и нежно…

Утром я нашла у порога своей комнаты конверт с деньгами и белый бархатный футляр. В нем оказался необыкновенной красоты кулон в виде платиновой лилии, усыпанной алмазной крошкой. Тут же была и тоненькая платиновая цепочка.

Домой я вернулась во второй половине дня в весьма решительном настроении. Сбросив агрессию, я почувствовала холодное спокойствие. По крайней мере, мне уже не хотелось убивать. Я приняла душ, выпила кофе и позвонила Тимуру. Он долго не подходил, потом ответил сонным и раздраженным голосом:

– И какого черта, кому чего от меня нужно?

– Тим, это я, – рассмеявшись, сказала я.

– Ху из – я? – недовольно спросил он.

– Землячка твоя, – весело ответила я. – Зовут Таня.

– А, Танюха! – совсем другим тоном проговорил он. – Так бы сразу и говорила. А то спросонья я и не понял, кто это.

– У меня к тебе важное дело! – серьезно заявила я.

– Ну? – настороженно спросил Тим.

Я замолчала, раздумывая. Но потом все-таки решилась.

– Вот что, Тимур, мне нужна твоя помощь. Ты не мог бы какое-то время пожить у меня в квартире? Правда, ты на кокаине, и это меня категорически не устраивает. Но мне просто больше не к кому обратиться с таким щекотливым делом.

– Помочь? – окончательно проснулся он. – Что случилось-то, девочка моя?

– Все при встрече. Но ты в принципе согласен? У меня трехкомнатная, так что никто никого стеснять не будет. Только сразу условие – никаких дружков и подружек!

– Хорошо! Охота пожить в нормальных условиях. Сегодня можно переехать? – деловито поинтересовался он.

– Лучше прямо сейчас.

Тим появился через час с большой спортивной сумкой, туго набитой различными вещами.

– Господи, нарядов у тебя как у барышни на выданье! – рассмеялась я, глядя, как он первым делом достает светло-голубой костюм и вешает его на плечики в коридоре.

– А ты думала, – торопливо проговорил он. – Имидж в моем деле – это все! К тому же я просто обязан охмурить какую-нибудь богатую москвичку и жениться на ней, чтобы здесь зацепиться.

– Пойдем, я тебе покажу твою комнату, – усмехнулась я. – Там пустой шкаф есть. Все туда сложишь и развешаешь свои наряды.

Я привела его в бывший кабинет Петра, который сейчас занимал Степан. Там были книжные полки, диван и платяной шкаф с большим зеркалом.

– Шикарно! – восхитился Тим. – А то мы с Максом вдвоем в девятиметровой комнатушке, да еще и на узкой кушетке. Так и ориентацию поменять недолго! – смеясь, добавил он.

– С Максом? А он чем занимается? – настороженно спросила я.

– Да ты его видела в прошлый приход. Помнишь, он в отключке валялся? Ашот тогда еще нас оштрафовал. Любит рублем наказывать несчастных работничков.

– Сами виноваты! – немного агрессивно сказала я.

– Слушай, Таня, – неожиданно серьезно сказал Тим, – я не лезу в твою жизнь, так? И не интересуюсь, на какие шиши ты снимаешь такую хату. Если я иногда балуюсь с Максом, то это наши с ним дела. Девчонок я тоже люблю. И даже больше, чем мальчишек. А кокс я очень редко нюхаю. Очень редко! Во-первых, дорого, во‑вторых, здоровье берегу. Ты думаешь, такое тело само по себе так выглядит? Да я ежедневно в спортзале парюсь, и не по часу!

Тим неожиданно бросил рубашку, которую аккуратно вешал на плечики, развернулся ко мне, присел, резко махнул ногой вверх и, прямо как Брюс Ли, высоко подпрыгнул, крутнувшись в воздухе. При этом лицо его осталось невозмутимым. Он мягко опустился на полусогнутые ноги и посмотрел на меня.

– Впечатляет! – восхитилась я.

– Шуайцзяо, – гордо произнес Тим. – Китайская борьба. Я занимаюсь уже третий год. Так вот, Танюха! Специализируюсь на баодинском стиле, он более быстрый, стремительный, много бросков на противника.

– А к чему это ты? – улыбаясь, поинтересовалась я.

– Так ведь ты меня не для приятной компании пригласила здесь потусоваться? Правильно я понял?

– Дело в том, – начала я, – что мой друг, с которым я живу, оказался невозможно ревнивым.

Тим кивнул, видимо, вспомнил, как пытался безуспешно связаться со мной.

– И я решила сказать ему, что встретила своего земляка, мою давнюю любовь, все вспыхнуло с прежней силой, и мы решили больше не расставаться, – продолжила я.

– А я типа играю роль этой давней любви, – усмехнулся Тим.

– А как я еще могу от него избавиться? – пожала я плечами. – Он грозится, что не уйдет, и все такое, сам представляешь.

– А он москвич? – почему-то поинтересовался Тим.

– Да, – нехотя ответила я. – А какое это имеет значение?

– Это он платит за эту хату? – продолжил расспросы Тим.

– Нет, не он, – хмуро сказала я.

– Тань, я знаю, сколько стоит снять такую трешку в Москве, – резонно заметил он. – И тем более не за МКАДом. Так что лучше колись, где бабло берешь. Так и мне и тебе спокойнее будет. Мне ведь проблемы тоже не нужны!

– Я работаю в престижной русско-японской школе, – начала на ходу сочинять я. – И администрация сочла возможным оплачивать часть моих расходов по этому жилью. Помимо этого я даю частные уроки танцев некоторым из своих учеников, а так как родители там все далеко не из бедных, то и оплачивается это все вполне достойно.

Ясно?

Поверил Тим или нет, не знаю, но больше вопросов задавать не стал.

Вечером после работы Степан как ни в чем не бывало заявился с тортом и букетом хризантем. Все произошло мгновенно. Как потом с улыбкой сказал Тим, ему было некогда миндальничать, так как нужно было успеть на работу в клуб. Степан позвонил, я открыла. Он поцеловал меня, ясно глядя в глаза и ласково улыбаясь.

– Вот торт купил к чаю, – сказал он, протягивая мне коробку.

– Прекрасно! – услышала я за спиной невозмутимый голос Тима.

Он мягко отстранил меня, взял торт и ушел на кухню. Забавно было наблюдать за выражением недоумения и постепенно рождающейся ярости на лице Степана.

– Это еще что за фрукт?! – тихо, но с явной угрозой спросил он.

– Муж, – спокойно произнес Тим, вернувшийся из кухни.

– Кто?! – заорал Степан.

– Супружник ейный, – заявил Тим, – так что ты, хахаль залетный, уматывай отсюда подобру-поздорову.

– Таня?! – повернулся ко мне Степан.

Я увидела, что его лицо побелело.

– Извини, Степа, хотела сегодня тебе все рассказать. Но мы с Тимуром давно любим друг друга. Это еще до Петра было. Я жить без него не могу. Так что давай спокойно и без скандалов расстанемся.

– Сука! – заорал он и замахнулся.

Тим легко подпрыгнул, выбросив одновременно ногу и руку. Я увидела, как его кисть обхватила шею Степана, а босая ступня уперлась в кадык. Он мягко дернул рукой, голова Степана подалась вперед. Тот захрипел и тут же упал, катаясь по полу и задыхаясь. Тим постоял немного, безразлично наблюдая. Когда Степан поднялся, он спокойно распахнул дверь и вытолкал его.

– За вещами пусть Юкио завтра же приедет, – крикнула я ему вслед.

Степан, опирающийся в этот момент на перила, с трудом повернулся, глядя на меня с ненавистью, и еле слышно прохрипел:

– Погоди, сучка! Еще узнаешь!

Тимур уехал в клуб, наказав мне не открывать никому. А я легла в постель, но так и не смогла уснуть. В темноте рождались всякие ужасы. Под утро я уже склонялась к мысли, что мне было бы лучше убить Степана, чем так мучиться неизвестностью. На рассвете явился бледный уставший Тим, принял душ, немного поболтал со мной, пока я готовила ему горячие бутерброды, потом завалился спать в соседней комнате. И его присутствие моментально меня успокоило. Я смогла забыться и проспала до полудня.

Прошло две недели. Степан не давал о себе знать. Как-то вечером приехал молчаливый Юкио и забрал его вещи. Тим по-прежнему жил у меня и оказался очень спокойным и милым соседом, хотя я его редко видела. Почти каждую ночь он работал в клубе, потом спал до обеда, затем отправлялся или на тренировку по шуайцзяо, или в бассейн, или встречаться с многочисленными друзьями и подружками, или в салон красоты на массаж, маски для лица и тела, или в солярий. Никогда не думала, что такой естественный красивый внешний вид требует столько времени и усилий. Стоил такой образ жизни немало, и почти все, что Тим зарабатывал, тут же тратилось. И это несмотря на подработку у богатых клиенток. Они, я думаю, платили ему неплохие деньги за интимные услуги. Но мы сразу договорились, что не лезем в жизнь друг друга. И свято соблюдали это правило. К тому же у меня началась довольно напряженная пора. В мае у японцев с апреля по 5 мая, Дня детей, проходила традиционная «золотая неделя», и в нашей школе даже прекращались занятия на это время. Зато было много развлекательных мероприятий. И моя студия принимала участие почти во всех. Господин Ито улетел в Йокогаму на эту неделю, и гейша Аямэ улетела вместе с ним. Так говорили все, кто нас знал. И я вновь задумалась о создании собственного дела. Пора было выходить из тени господина Ито.

Что глупей темноты!

Хотел светлячка поймать я –

И напоролся на шип.

Басё

Как-то вечером, когда Тим был дома, мы пили чай на кухне и весело болтали ни о чем. Вдруг он расхохотался и, хлопнув себя по лбу, сказал:

– Склероз! Тобой же шибко Ашот интересовался. Уже два раза спрашивал. Может, дать ему твой телефон? Он мужик при деньгах и к тому же влиятельный.

– Ты уже сводником заделался? – улыбнулась я.

– Боже мой, ну что за стереотипы? – сказал Тим с неподражаемым презрением и откинулся на спинку стула, удивленно приподняв красиво откорректированные брови.

Его синие глаза смотрели на меня со странным выражением.

– Ты же красива и довольно загадочна. А это беспроигрышный вариант в отношениях с нами, мужиками, – продолжил он.

– Это я-то загадочна? – непринужденно засмеялась я.

– Ладно, Танька, я же ни о чем не спрашиваю, помня наш уговор. Так как, дать телефон? – настойчиво спросил он.

– У меня его визитка есть, – усмехнулась я. – Сама позвоню.

– Ну и отлично! – одобрил Тим. – Чего зря такую красоту растрачивать!

Он вечером уехал в клуб, а я после небольшого раздумья позвонила Ашоту. Он явно обрадовался и тут же пригласил меня в ресторан «Арарат». Я согласилась, и он заехал за мной, но, слава богу, уже не на помпезном лимузине, а на небольшом компактном «Пежо». Выразив восхищение моей необычайной прелестью, удивление, что мои глаза из голубых превратились в карие и поцеловав кончики моих пальцев, Ашот сразу предложил перейти на «ты». Я равнодушно согласилась. Мы сели в машину и поехали. Я удивилась, что он сам сидел за рулем. Я привыкла, что люди такого уровня, как правило, имеют водителя и охрану. Ресторан находился в центре, на Неглинной улице и славился отличной армянской кухней и живой музыкой. Мы уселись за столик, Ашот сделал заказ. Я положилась на его вкус, про себя обдумывая, как начать разговор. Когда мы выпили по бокалу сухого красного вина, мужчина начал сыпать мне комплименты один за другим. Я мило улыбалась и скромно опускала глаза.

– Как твои дела на работе? – спросил, наконец, он.

– Хорошо, – ответила я. – Только сейчас большая нагрузка, много выступлений в студии.

– А вы только у себя в школе выступаете? – уточнил он, аккуратно наливая мне вино в опустевший бокал.

– Конечно, – улыбнулась я. – Ведь это самодеятельность! Мы и полгода не занимаемся!

– А тебя это огорчает? – поинтересовался он, внимательно глядя мне в глаза.

– Дело в том… – начала я.

– О! Какие люди! – раздался за моей спиной знакомый голос, и я невольно вздрогнула и замолчала.

К нашему столику быстро приближался растрепанный и потный, как всегда, депутат Иван Викторович. В руке он держал бутылку коньяка. Надо же, в Москве столько ресторанов, но именно в этот он сегодня решил зайти. Вот уж правда, мир тесен!

– Здравствуйте! – радостно осклабился он и потянулся к моей руке. – А где ваш неизменный спутник Ито? Говорят, он смылся в свою Японию и гейшу прихватил? И ты не ревнуешь? – тараторил Иван Викторович, размахивая бутылкой прямо перед моим лицом.

– Таня, а ты нас не представишь? – встрял Ашот.

После обмена любезностями он пригласил нового знакомого за наш столик, но тот отказался. Он здесь был не один, а с друзьями. Ашот вытянул шею, поглядев в том направлении, куда указывал Иван Викторович. Я тоже повернула голову. Через два столика от нашего сидели двое незнакомых мне мужчин. С ними была Лия, та длинноногая блондинка, с которой мы познакомились в казино. Ее клона Милы рядом не наблюдалось. Ашот осмотрел всю компанию со странным выражением и, видимо, составил свое мнение. Лия махнула мне рукой, и я ей кивнула.

– Это прекрасной Тане и ее спутнику от нашего стола, – напыщенно произнес Иван Викторович и, наконец, поставил бутылку на стол. – Примите, не побрезгуйте, – добавил он.

– Благодарю, – вежливо проговорил Ашот и прищурился.

Его лицо приняло задумчивое выражение. Иван Викторович быстро вернулся за свой стол. Ашот открыл коньяк, но я отказалась. Он выпил и стал еще более задумчивым. Потом позвал официанта и отослал компании Ивана Викторовича бутылку шампанского. Они радостно и шумно встретили ее появление. Ашот пригласил меня на танец. Иван Викторович уже топтался посередине зала, навалившись на Лию. После танца мы все вместе подошли к их столику.

– Мы нарушаем ваше уединение, – умильно говорил Иван Викторович, – но негоже пренебрегать старыми друзьями. Посидите с нами немного.

«Тоже мне старые друзья», – недовольно подумала я, глядя на Лию.

Она, к моему удивлению, посмотрела на Ивана Викторовича с плохо скрываемой злобой. Тот представил нас своим приятелям. Молодой и довольно симпатичный мужчина оказался из аппарата президента. Иван Викторович не уточнил его должность. Звали его Олег. Второй был депутатом Госдумы. Его имени я не помню.

После ресторана сильно подвыпившие мужчины, включая и Ашота, захотели в сауну. Я немного растерялась, не зная, принимать ли приглашение. К тому же время шло к полуночи.

– Я знаю одно отличное местечко, – зашептал Иван Викторович, когда мы вышли из ресторана.

– Я тоже, – хихикнул Ашот.

– И я! – подхватил Олег.

Мы с Лией встретились глазами. Она пожала плечами и скривилась.

– Может, я домой? – робко спросила я Ашота.

– Вах, дорогая! – вскричал он. – Вечер только начинается. Сейчас прихватим спутниц для наших друзей и поедем!

Он был сильно пьян и возбужденно блестел карими влажными глазами.

– Я не могу, – отказался второй депутат. – Меня ждут в другом месте.

И он словно растворился в полумраке улицы. Но Ивана Викторовича это не смутило. Он шустро остановил такси и долго спорил с шофером, отказывающимся везти пятерых человек. Я смотрела, как он размахивает депутатским удостоверением, потом стодолларовой купюрой. При этом он беспрестанно матерился. Этого Ашот уже вынести не мог. Он посадил нас с Лией в это такси, а мужчинам предложил ехать в его «Пежо».

– Ага! – радостно закричал Иван Викторович. – Так и поступим.

– Но ты же пьян, – тихо сказала я Ашоту.

Он не обратил никакого внимания на мое замечание и сел в машину.

– Куда едем-то? – поинтересовался таксист.

Иван Викторович назвал ему адрес.

Мы с Лией уселись на заднее сиденье. Она вначале молчала, потом повернулась ко мне и спросила:

– Где твой японец-то?

– Уехал отдохнуть на неделю, – сухо ответила я.

– Ясно. А ты пока без него с этим армяшкой отрываешься? – хихикнула она. – И правильно!

– А где твоя подружка Мила? – поинтересовалась я, чтобы сменить тему.

Лия вдруг всхлипнула и отвернулась в окно. Я подождала, пока она успокоится, и испуганно спросила:

– Ты чего?

– Милку этот подонок в карты проиграл, – тихо и быстро проговорила Лия, доставая из сумочки косметичку.

– Кто? – еще больше испугалась я. – Господин Кобаяси?

– Ты что, подруга, сбрендила?! – агрессивно поинтересовалась она, открывая зеркало и вытирая салфеткой размазанную тушь. – Я про Ваньку тебе толкую. Кто ж еще мог устроить такую пакость? Депутат хренов! С ней, бедняжкой, потом двое суток подряд развлекались три мужика. Она сейчас в Кащенко в отделении реабилитации вылеживается.

– Господи! Как такое возможно? – прошептала я. – Так чего ты снова с ним?

– А что, я это решаю?! – взвилась Лия. – Я бы ему сама кое-что откусила! Но мы же подневольные, будто не знаешь?

– Откуда, Лия? Я еще тогда вам сказала, что не отношусь к вашей профессии.

– Ты элитный эскорт, что ли, не пойму? Все равно крыша должна быть. И этот Ашот…

– Не много ли ты болтаешь? – резко оборвала я ее.

Меня начал невыносимо раздражать весь этот разговор. Настроение окончательно испортилось. Вместо романтического свидания с Ашотом, во время которого я хотела хоть что-то узнать о его бизнесе и определиться со своими возможностями в организации салона, я ехала в сауну в компании с проституткой.

Такси остановилось, как мне показалось, возле какого-то леса. Лия выпорхнула из машины и начала вертеть головой, оглядываясь и поеживаясь в коротком, сильно декольтированном платье, на которое была накинута кожаная курточка. Я и таксист вышли из машины практически одновременно. Он привалился на капот и закурил, не сводя глаз с длиннющих стройных ног Лии.

– Что, девоньки, – хихикнул он, – сами расплачиваться будете? Или мне ваших кавалеров ждать? А ведь счетчик-то тикает! И я, в принципе, согласен натурой, – расхохотался он и крепко обнял Лию.

– Ну-ну, – взвизгнула она, – полегче! А то еще самому приплатить придется.

В этот момент появился «Пежо». Расплатившись с водителем, Иван Викторович сказал, что через лесок лучше доехать. Я оглядывалась по сторонам, видела стоящие неподалеку за деревьями многоэтажки с освещенными квадратами окон, но никак не могла сообразить, где мы находимся. Забравшись в машину, мы с трудом втиснулись на заднее сиденье, потому что там, рядом с Олегом, сидела пухленькая черненькая девушка.

– Здрасьте, – сказала она, вытаращив на нас большие, сильно накрашенные карие глаза.

– Это Дашка, – довольно захихикал повернувшийся к нам Иван Викторович. – Она составит компанию Олегу.

– Из какой подворотни они ее вытащили?! – зашипела мне на ухо Лия.

Я не ответила. Затея нравилась мне все меньше.

Сауна находилась в каком-то массажном салоне, прячущемся за густыми зарослями сиреневых кустов, покрытых первыми листочками. Кроме нас и администратора, там никого не оказалось.

– Мы будем совершенно одни! Это я позвонил хозяйке и договорился, – хвастался Иван Викторович, идя по коридору за администратором.

Мы плелись за ним.

– Тут есть даже бассейн. Девочки, можете голышом, – посмеивался он. – Да, курочка? – спросил он и ущипнул администратора, женщину весьма почтенного возраста.

Та развернулась, возмущенно на нас глянула и пошла дальше, поджав губы и ничего не ответив.

– У меня нет купальника, – сказала я Ашоту, шедшему рядом со мной.

– Так будем топлес! – весело предложила Лия.

Но администратор по моей просьбе принесла мне в раздевалку отдельный купальник ярко-бирюзового цвета. Он был новый, даже с этикеткой. Лия и Даша недоуменно смотрели, как я его натягиваю. Они собирались выйти к мужчинам в одних трусиках.

– Чего тебе стесняться? – поинтересовалась Даша. – Фигурка просто супер! Это я толстуха!

Она повертела передо мной полным белым телом, тряся огромной грудью. Ее черные трусики-стринги были почти не видны под пухлым животом и между больших круглых ягодиц.

– Нашла чем хвастаться! – презрительно заметила Лия. – Корова! А туда же! Где они тебя подцепили-то?

– Не твое дело, глиста, – огрызнулась Даша. – Много воображаешь!

– Так, девушки! – сказала я с металлом в голосе, невольно войдя в образ госпожи Юри. – Если я еще раз услышу, что вы ругаетесь, то приму меры. Ясно?

Они почему-то сразу замолчали и посмотрели на меня с явным испугом.

– Ладно, не буду, – после паузы ответила Лия.

– И я, – подхватила Даша.

Когда мы вышли к бассейну, мужчины уже сидели за невысоким сосновым столом и пили водку. В углу на полу стоял громоздкий музыкальный центр. Из него доносилась песня «Тучи» из только что вышедшего дебютного альбома стремительно набирающей популярность группы «Иванушки International». Мужчины встретили наше появление возбужденными криками. Лия и Даша сразу встали на краю бассейна, приняв эффектные позы и жеманно поводя плечами под музыку.

«Чего они стараются? – подумала я, присаживаясь рядом с Ашотом. – И так обеих сегодня поимеют по полной, судя по развитию событий».

– И вот эта самая Аямэ, – говорил в этот момент Иван Степанович, – такая красотка! Такая умница, обаяшка! И поет, и танцует! И как по-русски ловко лопочет, как наша, честное слово! И главное, черт его поймет, что там скрывается под этой одеждой, за этим белым личиком! Прямо на слюну изойдешь!

– И что, ее никто не видел без грима? – заинтересованно спросил Ашот. – И с ней никто не…?

– Что ты! Этот хитрец Ито оберегает ее от любопытных. Я как-то слышал, какие деньги ему предлагали просто за знакомство с ней. Но это его личная диковинка, типа редкой обезьянки, – продолжал Иван Викторович. – Он ее сейчас с собой увез в Японию. И неизвестно, привезет ли обратно. Но весь бомонд на ушах стоит! Еще бы! Такая загадка!

– Мальчики! – хором позвали Лия и Даша.

И тут же нырнули в бассейн. Иван Викторович вытянул шею, наблюдая за их телами, хорошо различимыми в прозрачной воде. Потом встал, стараясь втянуть толстый живот, и засеменил к бассейну.

– Пойдем, Танечка? – спросил Ашот.

Но я отрицательно покачала головой. Он вскочил и с разбега под визг девушек нырнул в воду.

– Водку будешь? – хмуро спросил молчавший до этого Олег.

– Немного, – ответила я, глядя на его бледное усталое лицо с темными кругами под глазами.

Он налил полрюмки и протянул тарелочку с бутербродами с черной икрой.

– А ты не такая, – сказал он, кивая на резвящихся и хохочущих девушек.

Иван Викторович уже стянул с Лии трусики и выбросил их из бассейна. Я промолчала.

– Чего ты с этим Ашотом? Или у него в баре танцуешь?

– У него только мужской стриптиз, – ответила я и улыбнулась.

Потом быстро опрокинула водку в рот.

– А ты что-нибудь знаешь про эту новоявленную гейшу? – поинтересовался Олег, медленно пережевывая маринованный огурец.

– Ничего, – спокойно ответила я. – Хотя хорошо знаю господина Ито.

– Да? – вяло удивился он. – И откуда?

– Я в школе работаю, русско-японской, танцы преподаю. А он вроде спонсора и друг нашего директора.

– Ох уж эти нам русско-японские связи! – вдруг сказал Олег и тяжело вздохнул.

Он налил себе еще водки и предложил мне.

– Немного, – ответила я. И осторожно спросила: – А что – связи?

Олег усмехнулся.

– Не бойся, твоей школы это вряд ли коснется. Есть у нас такой российско-японский университет. Может, слышала?

Я отрицательно покачала головой, не понимая, куда он клонит. Олег зачем-то понизил голос.

– Открыли его в девяносто первом при содействии некоей секты «Аум Синрикё». Ну, про нее ты наверняка слыхала.

Я кивнула, чувствуя, как сильно начинает биться сердце.

– Руководил им не кто-нибудь, а Олег Лобов. В девяносто втором он был главой экспертного совета при президенте. И в начале года поехал в Токио с официальным визитом. И там, представляешь, встретился с Асахарой.

Олег сделал паузу и многозначительно посмотрел на меня. Видя, что я молчу, он пояснил:

– Ты, видимо, не в курсе. Асахара – это глава «Аум». Сейчас сидит за решеткой как миленький! – добавил он.

Потом налил водку и поднял глаза на визжащих в бассейне девушек. Иван Викторович ухитрился стянуть трусы с объемных форм Даши, и они плавали по воде черным пятном.

– Нет, ты подумай! – возмущенно сказал Олег. – Лобов встречается с каким-то сомнительным сектантом! Все посольство России было в шоке. Позорище на весь мир! В результате весной к нам заезжает с визитом Асахара и с ним триста послушников. И здесь их ждали с распростертыми объятиями. Руцкой, Хасбулатов и еще ряд высокопоставленных товарищей имели беседы с «учителем». И сразу, как грибы после дождя, начали расти филиалы «Аум».

Олег вздохнул, неподвижно глядя в пустую рюмку. Я молчала, переваривая услышанное. Никак не могла подумать, что во всей этой истории задействованы такие величины. Из памяти всплыла японская поговорка: «Задумал муравей гору Фудзи передвинуть».

– Народ у нас дикий, но доверчивый, – продолжил он. – Многие кинулись поклоняться новому идолу. Особенно молодежь. А сколько самоубийств было среди новообращенных! Ты и представить себе не можешь. Такая секта – это целая система психического воздействия на умы. Подсаживались, как на наркотик. Страшно все это. Если бы не эти газовые атаки, неизвестно, куда бы завел «учитель».

– Что ему грозит? – тихо спросила я.

– Судебные разбирательства долгими будут, вот увидишь. Большие деньги и большие люди во всем этом замешаны. Адвокаты попытаются, как обычно в их практике, представить Асахару невменяемым. Если не пройдет, то повесят непременно. У японцев с этим все четко. У нас тоже разборки ведутся. И неизвестно, какие факты еще вскроются! Ладно, девочка, что-то я сильно тебя загрузил информацией. Вон глазки какие грустные стали.

Олег улыбнулся и положил мне руку на плечо.

– Я знаю, как ты от всего этого далека. Просто ты мне очень симпатична. И тебе надо понимать, что русско-японская школа в наше время – это большой вопрос.

– Эй, эй, дорогой, ты чего мою девушку обнимаешь? – возник перед нами Ашот.

С его тела текла вода, волосы были мокрыми и прилипли ко лбу. Глаза горели. Олег сразу убрал руку и, рассмеявшись, сказал, подражая его акценту:

– Ты чего, дарагой? Какую дэвушку? Тебе привиделось!

Они дружно расхохотались. Возле них появилась мокрая Лия, уже в трусиках, которые, впрочем, ничего не скрывали, и внимательно на меня глянула. Я пожала плечами. Олег посмотрел на прилипших друг к другу в воде Дашу и Ивана Викторовича, встал и взял Лию за руку.

– Пошли, покажешь мне, где ваша раздевалка.

Лия сразу оживилась, засмеялась и быстро пошла впереди Олега, ведя его за руку.

– А ты мне ничего не хочешь показать? – зашептал разгоряченный Ашот.

Я допила водку и медленно направилась в коридор. В конце было устроено несколько массажных кабинетов. Мы зашли в один из них и, не включая свет, устроились прямо на узком массажном столе. Я была настолько потрясена полученной информацией, что мне хотелось только одного: прекратить думать об этом. И я прибегла к своему излюбленному средству – сексу.

Ашот подвез меня к дому на рассвете. Я нежно поцеловала его, сидя в машине. Но он вдруг отстранился и с изумлением посмотрел в окно.

– Вах, дорогая! – воскликнул он, оторвав руки от меня и смешно воздев их к небу. – А этот птенчик что здесь делает?

Я испуганно посмотрела в окно и увидела Тимура, вышедшего из такси и направляющегося к моему подъезду.

– Вообще-то он живет в моей квартире, – сказала я, улыбаясь с облегчением.

– Зачем это? – хмуро поинтересовался Ашот, сдвинув густые черные брови.

– Я думала, что ты знаешь, – пожала я плечами. – Ты не волнуйся, у нас с ним ничего такого нет. Просто я опасаюсь одного человека, вот и попросила Тима пожить со мной.

– А меня не могла попросить, да?! – заволновался Ашот, возбужденно жестикулируя в узком пространстве салона. – Я тебе не друг, да?

– Но ведь мы только сегодня подружились, – увещевающим тоном произнесла я. – Я подумаю над твоим предложением.

– Не надо думать, дорогая! – громко ответил он. – Только одно твое слово, и твои обидчики уже не живут, да?

– Хорошо, милый! – засмеялась я. – Если что, то сразу к тебе.

Я подождала, пока его «Пежо» не скрылся из вида, потом пошла домой.

«Все это, конечно, замечательно, – устало думала я, – но о деле я так и не поговорила».

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«Признак тоталитарного сознания – это непризнание за человеком права на ошибку. Запретить интерес к религии или прекратить работу миссионеров (кроме случаев, носящих откровенно уголовный характер) невозможно, а лучше научиться жить в мире религиозного многообразия. Главное, знать правила техники безопасности.

Любая секта начинает с того, что формирует у своего адепта новый язык. Им это необходимо, потому что речь впрямую влияет на мышление. И таким способом секта переписывает личность человека. Как же проявляются изменения личности, нередко называемые зомбированием?

Обращает на себя внимание потухший взгляд, маловыразительное лицо, отсутствие интересов к окружающему миру и близким людям, настойчивое стремление уйти из дома. Причем главным требованием некоторых культов является именно разрыв со своей семьей (секта лжехриста Сергея Торопа – «Виссариона», секта Петра, именующая себя «Ревнители истинного благочестия», и т. д.)

Культисты отличаются почти абсолютно некритическим отношением к высказываниям, поведению, образу жизни своих лидеров. Все их мысли сосредоточены на жизни в секте. Нередко у них развивается депрессия, особенно в тех случаях, когда проясняется сознание, и тогда часты случаи самоубийств».

Цитата из Интернета

«Часто эти секты оказывают деструктивное влияние на психику людей, осуществляют финансовые аферы и порой доводят людей до самоубийства… Например, в России была очень распространена японская тоталитарная деструктивная секта «Аум Синрике». И на меня были нажимы со стороны лиц, в том числе занимающих ответственные посты в государстве, чтобы я принял Асахару. Но, к счастью, я выдержал этот натиск и не принял…»

Патриарх Алексий II

Не страшны ей росы:

Глубоко пчела укрылась

В лепестках пиона.

Басё

В конце мая вернулся господин Ито. И сразу пожелал встретиться со мной. Я поехала к нему на квартиру, думая, что предстоит очередной выход в свет. Но господин Ито решил провести этот вечер только со мной. Он привез мне кучу всевозможных подарков, несколько нарядных кимоно, пару шелковых, расписанных вручную вееров и новые духи от Кензо. Я открыла флакончик и с наслаждением вдохнула нежный цветочный аромат.

– Этот запах идеально тебе подходит, – заметил довольный господин Ито. – Наш мужчина-цветок, как он любит себя называть, создал что-то действительно утонченное.

– Мужчина-цветок? – удивленно переспросила я.

– Да. Я имею в виду Кензо Такаду. Он всегда так себя называл. Мы же вместе с ним учились в начале шестидесятых в Токийском художественном институте. На разных факультетах, но я с ним часто тусовался, как вы сейчас выражаетесь. А потом он взял и в один прекрасный день уехал в Париж. А ведь был отличником! Но Кензо просто бредил высокой модой. Вначале снимал крохотную квартирку, работал где-то на текстильном предприятии. Туго ему пришлось в то время. Но знаешь, как у нас говорят: «Не бойся немного согнуться – прямее выпрямишься». Вот он и выпрямился! Его отец, кстати, был владельцем чайного домика.

Господин Ито замолчал, погруженный в воспоминания. Я выждала, потом сочла момент подходящим.

– Эта история поучительна, Ито-сан, – сказала я с улыбкой. – Вы многому меня научили. И я вам благодарна за это.

Он с удивлением посмотрел на меня. Потом тоже улыбнулся и сказал:

– Продолжай.

– Мне всегда хотелось открыть свое дело. Вы могли бы мне помочь советом.

– И что за дело? – поинтересовался господин Ито, тут же став серьезным.

– Салон с гейшами, – тихо ответила я, боясь поднять глаза.

– Это перспективно, – задумчиво проговорил господин Ито. – Но нужен грамотный бизнес-план, соответствующие вложения и защита. Сейчас у вас тут такие группировки всем заправляют, что куда там нашей якудзе! – засмеялся он.

Но глаза остались серьезными. Я молчала, ожидая, что он еще скажет.

– Помещение снять не проблема, лицензия тоже. В этом я могу помочь. Деньги, извини, вложить не могу. Доля в таком предприятии меня не интересует. Но можно взять кредит.

– У меня есть шестнадцать тысяч долларов, – призналась я. – И трехкомнатная квартира в моей собственности.

Хочу напомнить читателю, что в 1996 году за эти деньги можно было купить однокомнатную квартиру в Москве.

Господин Ито приподнял брови, потом сказал:

– Это только малая часть требуемой тебе суммы. Аренда, переделка, обстановка в японском стиле… Ты ведь хочешь, чтобы это выглядело как стилизованный чайный домик? – спросил он.

Я молча кивнула.

– Еще хороший штат, лицензия, налоги государству и крыше, – продолжил перечисления господин Ито. – Все это не представляется мне таким уж невыполнимым по сравнению с основным товаром, который ты собираешься предлагать.

– Вы имеете в виду гейш?

– Именно! В этом я вижу основную трудность. Тебе не надо объяснять, что это за специфическая специальность. Девушки должны обладать талантами, воспитанностью, утонченностью и обаянием. И внешность должна быть соответствующая. Где ты найдешь таких девушек? Допускаю, что на первых порах тебе самой нужно будет выступать в этом качестве. Но если ты будешь во главе дела, то на это у тебя просто не останется времени, понимаешь?

Я молчала, переваривая все услышанное. Настроение упало. Моя затея казалась сейчас трудноосуществимой.

– Вот что, Таня, – сказал господин Ито, видя, что я молчу. – Давай отложим этот разговор на какое-то время. Я подумаю и потом выскажу свои соображения. О’кей?

– Хорошо, Ито-сан, – улыбнулась я. – И спасибо, что принимаете участие в моих делах.

– Не за что! – рассмеялся он. – Мы ведь не совсем чужие, да?

То, что он отказался вложить свои деньги, огорчило и насторожило меня. Возможно, задуманное предприятие было не таким выгодным, как я считала.

В конце мая закончились занятия в «Нодзоми». Мы дали заключительный концерт на одном из школьных вечеров. Я даже выступила сама. Исполнила японский танец «Итакодэдзима» с игрой веера и пластический этюд «Айседора», поставленный мной. Этот номер я исполняла босиком. Присутствующие пришли в восторг и даже вызывали меня на «бис». Но все-таки «Нодзоми» – это детский коллектив. Я чувствовала определенную неловкость, выступая после своих воспитанников. И несмотря на успех, решила, что больше этого делать не буду. После концерта дети тепло попрощались со мной до нового учебного года и подарили сувенирную куклу в кимоно. Отпуск у меня был, как у преподавателей, сорок восемь дней. Я написала заявление на июль – август.

– Ну, в июне можешь пока помочь библиотекарю, – сказал Михаил Феликсович. – Надо учебники принять, привести их в порядок, разложить по полкам.

– Да? – вяло спросила я. – Там и без меня помощников хватит.

– А что ты предлагаешь? Ты официально оформлена уборщицей. Хочешь тряпкой помахать? – засмеялся он.

– Михаил Феликсович, голубчик! Можно за свой счет в июне? – просительно сказала я. – А в конце августа я выйду, как положено.

И он согласился. Я выбежала из школы в состоянии эйфории, словно сама была ученицей и у меня начались долгожданные летние каникулы.

Я решила сразу уехать домой. Тем более Тим по-прежнему жил у меня, и он в мое отсутствие присмотрел бы за квартирой. Но поразмыслив, я поняла, что весь отпуск находиться с родителями не имеет смысла. Чем бы я там занималась? Сидела бы с ними в квартире и смотрела телевизор? Или поехала бы к бабушке и дедушке? Они жили в небольшой деревеньке недалеко от города. Или гуляла бы по вечерам в городском парке в полном одиночестве? Я потеряла связь с подругами. И потом я настолько изменилась внутренне, что мне просто не о чем было бы с ними говорить. И я осталась в Москве. Хотя по-прежнему чувствовала себя не совсем спокойно из-за Степана. Он, правда, никак не проявлял себя, но я не верила в то, что он так просто оставил меня.

Несколько раз я встретилась с Ашотом. Он ухаживал красиво, но, в принципе, однообразно. И, по-моему, относился ко мне как к дорогой и редкой кукле, которой он пополнил свою обширную коллекцию. Правда, всегда был предупредителен и галантен и выполнял все мои прихоти. Я продолжала поддерживать с ним отношения, так как по-прежнему не оставляла мысли открыть салон и думала, что он мне будет полезен.

Господин Ито вновь начал появляться на вечеринках и приемах и часто в сопровождении гейши Аямэ. Я видела, как он более внимательно выслушивает предложения на мой счет, которые продолжали к нему поступать, видимо, просчитывая возможность успеха задуманного мной дела. Я больше не напоминала ему о нашем разговоре, а просто ждала, когда он созреет и сам заговорит об этом.

Кроме этого я довольно часто составляла компанию Тиму и его дружкам. Мне нравилось шататься с ними по клубам и дешевым кафешкам. Я одевалась в молодежном стиле, заплетала косички и чувствовала себя безбашенным и довольно нахальным подростком. Это словно переносило меня во времена беззаботной юности и помогало забыть мою несчастную любовь и ту боль, которая притаилась на дне души и никогда меня не покидала.

Как-то мы с Тимом и его дружком Максом засиделись в ночном клубе «Арлекино». Мы пили и болтали о всякой ерунде под грохот музыки. Вдруг Тим привстал и махнул рукой каким-то двум парням.

– Антон! – крикнул он. – Иди к нам!

Те подошли. Второго парня звали Игорь. Он был маленького роста, худощавый и не снимал низко надвинутую на лоб шляпу. В сочетании с широкоплечим кителем какого-то военного образца, джинсами и тупоносыми ботинками на высокой тракторной подошве это смотрелось странно, но авангардно.

– Привет, – спокойно сказал Игорь и сел напротив меня.

– Пивка? – предложил Тим.

Антон согласно кивнул, а Игорь отказался. Его глаза, внимательно глядящие на меня из-под полей шляпы, показались мне голубыми бездонными озерами. Тим нас представил.

– Таня? – переспросил Игорь. – А я подумал, что ты японка.

– На четверть, – засмеялась я. – И была недавно в Японии.

– Всегда мечтал там побывать, – улыбнулся Игорь. – Загадочная философия жизни и смерти.

– Я думаю, съездишь еще! – рассмеялся Антон. – Ты же у нас теперь зазвездился!

– А ты же… – начал Тим и хлопнул себя по лбу, – вот же мы идиоты! Антоха, предупреждать надо. То-то я смотрю!

– А что такое?! – одновременно спросили мы с Максом и дружно расхохотались.

– Ребята, – зашептал Тим с конспиративным видом, – это же один из «Иванушек»!

– Так я и знал, – хмуро сказал Игорь. – А как хорошо все начиналось.

– Мне нравится песня «Тучи», – сказала я. – И вот увидите, это хит всех времен и народов.

– Матвиенко планирует и клип снять, – сказал Игорь.

– Будем ждать! – опять хором сказали мы с Максом.

– Ну, эти сегодня сговорились! – засмеялся Тим.

Я с любопытством смотрела на Игоря, все-таки – звезда. Их дебютный альбом «Конечно он» вышел в этом месяце и наделал много шума. Песни «Иванушек» доносились из всех палаток. Но Игорь совсем не походил на попсовую звезду. Он был тихим, молчаливым, иногда озирался по сторонам из-под полей шляпы. Видимо, так быстро свалившаяся слава уже тяготила его.

– А мы тоже артисты! – неожиданно хвастливо заявил Тим. – А Таня вообще хореограф!

– Да! – гордо выпрямился Макс, который перед этим лежал на плече Тимура.

– И в каком жанре? – улыбнулся Игорь.

– Хватит тут пыль в глаза пускать! – ехидно сказал Антон. – Стриптизеры они! Тоже мне – артисты!

– И что?! – тут же стал агрессивным Тим. – Мы только тела обнажаем, а вы – души! И еще неизвестно, что хуже.

Я внимательно глянула в его синие глаза с очень расширившимися зрачками и нахмурилась.

«Не иначе в туалете опять кокс нюхнули», – подумала я.

– Возможно, вы правы, – спокойно сказал Игорь. – У каждого свой дар, и его надо реализовать. И не просто как необходимый продукт, а как дар, понимаете? Таня ставит танцы, а ребята позволяют любоваться прекрасным телом, данным им от природы.

– А ты поешь песенки перед ошалевшими от восторга девчонками, – добавил Тим.

– Я еще и стихи пишу, – тихо сказал Игорь.

– Да-а? Сти-и-хи? – дурашливо протянул Макс и захихикал.

– Ребята, может, хватит? – встряла я. – Чего прицепились?

– «Далеко-далеко, у зеленой реки, где не знают холодного ветра, собирает цветы, оставляя следы на горячем песке, лето», – медленно продекламировал Игорь.

Его глаза словно начали таять, как голубые льдинки под ласковыми лучами солнца.

– Красиво, – сразу подобрел Тим. – Твое?

– Да. И еще много других, – ответил Антон. – И одно другого лучше. Так что, пацаны, нечего наезжать! Завидки берут, так и скажите!

Игорь в этот момент достал из кармана блокнотик, вырвал листок и что-то быстро писал на нем. Закончив, он встал, протянул листок мне и сказал:

– Приятно было пообщаться. Но нам пора! Всем – до свидания!

Антон тоже встал. Они ушли, а Тим и Макс взяли листок, который я положила на стол. Тим хмыкнул и громко прочитал вслух:

– Мудрые старцы с седыми главами

Веками внушают нам опыт былой.

А мы – дети ветра, потомки иль предки

Воздушные замки возводим нередко

И ищем дороги, и чужд нам покой[28]

Когда он закончил читать, мы посмотрели друг на друга в каком-то оцепенении.

– А что, клево! – вдруг сказал Макс.

– Он большой талант, – задумчиво произнесла я, убирая листок в сумочку.

И я до сих пор бережно храню его.

Свиток девятый

Зрачки смерти, глядящие мимо меня

Как соловей поет,

Как будто прутьев клетки

Не видит пред собой.

Тайги

Господин Ито решил снять на лето загородный дом. И устроил по этому поводу вечеринку. Он всем прислал красивые открытки, в которых было указано, что он приглашает друзей на «праздник любования цветением сирени». Пригласил и меня, но сказал, что хочет, чтобы я присутствовала как Таня, а не как Аямэ. Я купила новое платье светло-сиреневого цвета и после небольшого раздумья надела кулон в виде лилии, подаренный мне Павлом Николаевичем. Он идеально подходил к моему наряду. За мной заехал господин Кобаяси с супругой, которая в этот раз была гораздо любезнее. Тим вышел провожать меня на улицу, и она незаметно окинула его фигуру в трикотажной майке и коротких джинсовых шортах оценивающим взглядом. И окончательно расцвела. Всю дорогу она обращалась ко мне исключительно как к «Танечке» или «милочке». А когда мы подъехали к месту назначения, наклонилась ко мне и зашептала, какой у меня очаровательный дружок. Я не стала ее ни в чем разубеждать, а только молча кивала.

На первом этаже уже все было готово к приему гостей. Нам навстречу вышел сияющий господин Ито и, непритворно радуясь, показал дом. Потом лично проводил нас на второй этаж в заранее подготовленные комнаты. Я, правда, не знала, останусь ли до утра. Когда я привела себя в порядок, он заглянул в дверь и спросил, можно ли поговорить сейчас. Я пригласила. Господин Ито уселся в кресло напротив дивана, сцепив пухленькие руки между колен.

– Таня… – начал он довольно серьезно.

И я сразу напряглась.

– Я обдумал все, что ты мне сказала по поводу бизнеса. И готов поделиться с тобой некоторыми соображениями.

Он поднял на меня черные блестящие глаза, утопающие в полных щечках.

– Я вся внимание, Ито-сан, – сказала я.

– Салон – это не совсем то, что тебе нужно. Понимаешь, такой вид организации неминуемо приведет к салону с интимными подпольными услугами, хочешь ты этого или нет. Я достаточно долго живу в вашей стране и уже хорошо понимаю специфику вашего менталитета. Ты согласна?

– Возможно, – ответила я.

– Но, может, ты хочешь именно бордель с японской стилистикой? – осторожно уточнил он.

– Ни в коем случае, Ито-сан! – возмущенно ответила я. – Я трепетно отношусь к вашей культуре и не хочу, чтобы гейши продолжали ассоциироваться в умах россиян с дорогими шлюхами. Я хочу, чтобы это были настоящие гейши, насколько это возможно, во всем значении этого понятия. Я тоже подумала и поняла, что без курсов мне не обойтись. Нужно грамотно подготовить кадры. И я сама могу этим заняться. В Токио я прошла обучение у госпожи Цутиды, у которой свое дело с гейшами. И она приглашала для меня опытных учителей.

– Вот, значит, как, – задумчиво заметил господин Ито. – То-то я думаю, что ты работаешь вполне профессионально.

– И каков ваш план? – перешла я к делу.

– Нужно создать что-то наподобие агентства. У вас же есть театральные, концертные? Или снять офис в каком-нибудь уже существующем агентстве. Аренда одного кабинета не будет так дорога. Понимаешь? А твои кадры будут жить у себя дома. В агентстве тебе хватит и двух сотрудников. Они будут сидеть на телефонах, отвечать на звонки, принимать заказы и вызывать девушек. Конечно, необходимо будет хорошее портфолио для твоих работниц, чтобы клиенты могли выбрать. Ну и компьютер тоже необходим. Понимаешь идею? То есть это будет что-то наподобие сопровождения, только без интима. Поверь, организация чайного домика тебе обойдется намного дороже. Но, конечно, основной вопрос, как я тебе уже говорил, это кадры.

– Да, с этим трудновато, – согласилась я. – Может, дать объявление в газеты и журналы?

– И кого ты пригласишь? – засомневался господин Ито. – Девушек с восточной внешностью, желающих обучаться на гейш? Догадываешься, какие кадры к тебе заявятся? Да, кстати, о помещении для курсов, – задумчиво проговорил он. – Надо мне переговорить с твоим директором Михаилом, чтобы он разрешил проводить занятия в школе.

– Да что вы, Ито-сан! Что я скажу?

– Это мы подумаем, – улыбнулся он. – Может, ты хочешь открыть филиал своей студии для взрослых? А Михаилу просто будем платить за аренду актового зала. Красивая подвеска, – без перехода заметил он.

Я машинально потрогала пальцами шершавую поверхность из алмазной крошки и поправила кулон.

– Это подарок, – нехотя ответила я.

– Дорогой, – заметил странным голосом господин Ито, и я опустила глаза.

И вот началась вечеринка. Вначале господин Ито действительно вывел всех гостей во двор к многочисленным кустам пышно цветущей сирени разных расцветок и сортов. Многие были удивлены, так как подумали, что на приглашении «праздник любования цветущей сиренью» указан для красного словца. Но я ожидала нечто подобное, так как была уже достаточно хорошо знакома с обычаями японцев. В одном углу сада, где сирень разрослась особенно густо и розоватые, лиловые, белые и сиреневые гроздья свисали чуть ли не с каждой ветки, уже стояли белые пластиковые стулья и горели развешенные на натянутой незаметной проволоке разноцветные бумажные фонарики. Гости уселись на стулья и не знали, что им делать. Им и в голову не могло прийти, что нужно просто молчать и любоваться прекрасными цветами. А если и разговаривать, то исключительно о красоте цвета, формы и аромата сиреневых гроздьев. Когда господин Ито решил, что все достаточно налюбовались, он пригласил гостей обратно в дом.

В гостиной был устроен шведский стол и играл приглашенный струнный квартет. Гости разбрелись с бокалами в руках, болтали, перемещались от одной группы к другой. Господин Ито находился в основном со мной. Я видела в зале много знакомых, но они не узнавали меня, так как привыкли видеть в облике гейши. Некоторые мужчины подходили к господину Ито и тихо интересовались, где прекрасная Аямэ. И тут произошел непредвиденный, но забавный случай. Господин Ито отошел от меня к какой-то даме и что-то быстро говорил ей, я общалась с господином Кобаяси и его супругой. И вдруг услышала за спиной негромкий разговор двух мужчин.

– Он тут без супруги? – спрашивал обладатель низкого голоса. – Говорят, гейшу из Японии привез.

– Да, чудную и неподражаемую Аямэ, – отвечал крайне высокомерно мужчина с более высоким голосом, показавшимся мне знакомым. – Жаль, но ее сегодня здесь нет.

– А с ним что за куколка? – поинтересовался обладатель низкого голоса.

– Бог его знает! – засмеялся его собеседник и еле слышно добавил: – Вот она, спиной к нам стоит, разговаривает с Кобаяси. Какая-то очередная подстилка!

Как тихо ни старался он говорить, но я услышала и развернулась, глянув гневно и презрительно. Низкий голос принадлежал незнакомому мне, довольно пожилому толстячку, а высокомерный – Павлу Николаевичу. Он замер на полуслове и воззрился на кулон на моей шее с непередаваемым выражением ужаса. Потом сделал шаг ко мне и рухнул на колени, прижавшись губами к моей туфле. Все ахнули и испуганно замерли. Господин Ито развернулся в нашу сторону с открытым ртом. Я мгновенно взяла себя в руки, подавила приступ смеха, резко наклонилась и зашипела ему на ухо:

– Встать, гаденыш! Погубить меня вздумал?!

– Слушаюсь, госпожа Юри, – обмирающим шепотом ответил Павел Николаевич и медленно приподнялся.

– Извините, господа, – сказал он прежним высокомерным тоном, – что-то голова закружилась. Я плохо переношу запах сирени. У меня на нее что-то типа аллергии. Спазмы начинаются.

– Что же вы меня не предупредили? – огорчился господин Ито.

– Думал, что обойдется, – тихо сказал Павел Николаевич, опуская глаза. – И мне лучше сегодня с вами попрощаться, господа.

– Да-да, конечно, – пробормотал господин Ито. – Вас отвезти?

– Нет, я сам доеду, – сказал Павел Николаевич и украдкой глянул на меня.

Я приняла холодный вид и посмотрела в его глаза сурово и презрительно. Увидев, как его нижняя губа начинает мелко трястись, я спокойно повернулась и вышла из гостиной.

А после вечеринки ко мне заглянул господин Ито.

– Таня, что это было? – строго спросил он.

– Ничего такого, – ответила я, невинно улыбаясь. – У Павла Николаевича закружилась голова, только и всего.

Он молча погрозил мне пальцем и вышел из комнаты.

Через день я вернулась домой. Сонный Тим вышел в коридор, зевнул, спросил, как я отдохнула и, не дождавшись ответа, вновь пошел спать. Я приняла душ и тоже решила прилечь. Ближе к вечеру меня разбудил телефонный звонок. К моему удивлению, это был Павел Николаевич.

– Госпожа Юри, – робко начал он. – Ито дал ваш телефон, и я набрался смелости вас побеспокоить.

– Говори кратко, слизняк, – равнодушно сказала я.

– Не соблаговолите ли вы, моя прекрасная госпожа, посетить меня сегодня? Умоляю! – быстро и чуть не плача заговорил он. – Я пришлю за вами водителя!

– Но я только сегодня вернулась, раб, – сурово ответила я. – К тому же мне не понравилось твое поведение. Ты посмел оскорбить меня! Я даже подумываю, чтобы прекратить наше знакомство.

– Нет! Только не это! – закричал он с таким отчаянием, что я на мгновение почувствовала к нему сострадание.

Я слушала, как он плачет, потом сказала:

– Прекрати хныкать! Я подумаю, как наказать тебя, раб.

– Я на все готов, госпожа! – тут же обрадовался Павел Николаевич.

– Я приеду к тебе завтра, – решила я. – Пришлешь водителя к шести вечера. Повтори!

– К шести вечера, госпожа Юри, – умильно прошептал он.

Я положила трубку и увидела Тима, молча стоящего в дверях.

– С кем это ты? – вяло поинтересовался он и зевнул.

– Да так, один придурок, – ответила я. – Я завтра опять уеду на ночь. Пользуйся!

– Хорошо, – улыбнулся Тим. – Повезло мне с тобой! Я в таких условиях и не жил никогда.

И тут я впервые подумала, что почти ничего о нем не знаю. Мы пошли на кухню, я заварила чай и сделала бутерброды.

– А ты, вообще, из какого района? – осторожно поинтересовалась я.

Тим ясно на меня глянул и заулыбался, убирая со лба сильно отросшую высветленную челку.

– Что, решила, наконец, выяснить, кто у тебя тут живет? – рассмеялся он.

– Ну, да, – хмуро ответила я.

– Да ты не бойся, Танюха! – сказал Тим. – Я вполне нормальный мальчик… но из детдома и никогда семьи у меня не было. А в нашем городке, ты даже и представить не можешь, в каком состоянии находится детдом! Поэтому я и сказал, что никогда не жил в таких условиях, как у тебя, понимаешь? Здание там совсем развалилось, в комнатах вечная сырость и холодина, даже кое-где плесень на стенах. И мы там голодные постоянно были. Эх! Что говорить!

Он замолчал, опустив глаза.

– Я не знала, – тихо проговорила я.

– Ну, понятно, кто ж тебе скажет? Одна надежда: жениться здесь на богатой тете, – добавил он.

– У тебя это просто идея-фикс! Почему именно жениться?

– А что ты предлагаешь? Заработать на квартиру у меня не получается. Не умею я экономить! Да и мой образ жизни много денег требует. Да ты сама все знаешь! А вечно скитаться по съемным квартирам тоже надоедает. Хорошо, что хоть сейчас у тебя немного отдохну. Но ведь не вечно же я здесь жить буду!

– Все образуется, вот увидишь, – сказала я, подливая ему чай.

– Знаешь, Танюха, я часто наш детдом вспоминаю. Хоть бы кто им помог! Жалко ребятишек! Сейчас же много всяких спонсоров и меценатов.

И тут в моей голове появилась мысль, какое наказание получит мой раб.

Когда я приехала к Павлу Николаевичу, все стало развиваться по отработанной схеме. Перевоплотившись в образ госпожи Юри, я выполнила процедуру порки. Но, видимо, мой настоящий облик, который Павел Николаевич увидел на приеме, навел его на новые фантазии.

– Я слышал, госпожа, – робко начал он, лежа на полу возле моих ног, – что в Японии есть способ связывания. Мне бы очень хотелось, чтобы моя прекрасная госпожа связала меня своими божественными ручками.

– Что, ублюдок?! Ты еще смеешь высказывать какие-то желания?! – грозно спросила я.

– Простите, госпожа, – тут же опомнился он и отполз от меня на безопасное расстояние.

– Придется удвоить твое наказание! К непростительному поведению на приеме у господина Ито добавилось еще и сегодняшнее твое нахальное заявление!

– Простите, госпожа, – заплакал Павел Николаевич. – Я выполню все, что вы мне прикажете, только не оставляйте меня!

Вот тут-то и настал момент помочь детдому Тимура. Через месяц на счет была перечислена крупная сумма денег от неизвестного дарителя, которая была использована для проведения капитального ремонта. Кроме этого куплена новая мебель, одежда и игрушки детям. Также детдом получил новый микроавтобус, три видеодвойки и музыкальный центр.

Вернувшись домой, я достала тетрадь с лекциями Сайюри и нашла раздел о шибари. Внимательно прочитав и уяснив себе, что мастером шибари так просто не становятся и обучение длится не один месяц, я призадумалась. И прежде чем экспериментировать на Павле Николаевиче, решила попробовать на себе. Но где найти мастера в Москве?

Я купила несколько газет и обзвонила салоны, но результат оказался нулевым. Мастеров не было, хотя приглашали весьма активно для сеанса японского эротического связывания. Пришлось звонить господину Ито, хотя я чувствовала определенное неудобство, обращаясь к нему с подобной просьбой. Он внимательно меня выслушал, потом надолго замолчал. Я терпеливо ждала.

– А это необходимо? – наконец спросил он. – Может, какие-нибудь печатные пособия?

– Я хотела бы попробовать на себе, – упрямо сказала я.

– Тебе что, это нравится? – немного напряженно поинтересовался господин Ито, видимо, испугавшись, что я захочу, чтобы он периодически меня связывал.

– Не пробовала, поэтому наверняка сказать не могу, Ито-сан, – рассмеялась я.

– Ох, Таня, Таня! – тоже засмеялся он. – И что только ты придумываешь!

– Мне это нужно для важного дела, – сказала я, думая о детдоме, которому Павел Николаевич обещал помочь. – И я полагаю, что мне хватит и одного сеанса, чтобы вникнуть в суть процесса.

– Хорошо, – наконец решился господин Ито. – Но прошу тебя, об источнике своих новых знаний никому никогда ни слова!

– Обещаю, – тут же став серьезной, сказала я.

Мы договорились, что я поеду к мастеру, когда он мне позвонит и назначит встречу. Это произошло через два дня. Я без опозданий явилась в полдень по указанному адресу. Дом был обычной высоткой возле метро «Полежаевская». Пока я поднималась в лифте на четвертый этаж, терялась в догадках. Но когда мастер открыл мне дверь квартиры, я открыла рот от неожиданности. На пороге стоял господин Кобаяси в коротком темно-синем кимоно и спокойно мне улыбался. Вот этого я никак не ожидала.

– Здравствуй, Таня, – ласково произнес он. – Проходи.

Я замерла на пороге, чувствуя замешательство и желание немедленно уйти. Он, видимо, понял.

– Тебе нужна консультация? – спросил он. – Я – мастер шибари и обучался этому сложному искусству в Токио.

– Но вы же секретарь посольства, – растерянно сказала я, снимая туфли.

– Одно другому не мешает, – тихо засмеялся он. – Шибари – это стиль моей семейной жизни и гарантия ее долговечности.

«Вот, значит, как! – удивилась я про себя, вспомнив бледное лицо госпожи Кобаяси. – Кто бы мог подумать, что эта дама – мазохистка!»

– Но это секрет, – добавил он, серьезно на меня глядя.

– Да, господин Ито предупредил, – ответила я, проходя в комнату.

Она была небольшой и выдержанной в сугубо японском стиле. На полу цветные циновки, у стены раздвижные ширмы и напротив двери ниша токонома, в которой висела старинная на вид гравюра в жанре сюнга[29] с изображением девушки и юноши, лежащих рядом. Верхние части их тел были скрыты складками цветной одежды, а нижние – обнажены. Несоразмерно большой «нефритовый стебель» юноши входил наполовину в «яшмовые ворота» девушки, хорошо видные между ее широко раздвинутых, согнутых в коленях ног.

Я отвела взгляд от картины и заметила в углу комнаты длинный узкий шест, закрепленный вертикально от пола да потолка. На низком бамбуковом столике, стоящем недалеко от шеста, были аккуратно разложены в ряд цветные веревки. Тут же находились несколько плеток.

– Эти веревки должны быть только из натуральной пеньки или джута, – сказал господин Кобаяси, проследив за моим взглядом. – Текстура у них грубая и даже колючая, и это усиливает эффект. Приступим? – спросил он.

– Хорошо, – согласилась я. – Но я должна быть полностью раздета?

– Таня, – мягко проговорил он, – это особый вид взаимодействия, основанный на полном доверии верхнего и нижнего. Никто никого ни к чему не принуждает. Все делается только по взаимному согласию и к удовольствию обоих партнеров. Ты никогда не подвергалась связыванию?

– Никогда, – подтвердила я.

– Если ты почувствуешь дискомфорт, то сразу говори мне об этом, – предупредил господин Кобаяси. – А решать, будешь ли ты в одежде или без, только тебе.

– А как лучше? – уточнила я.

– Конечно, обнаженной. Только тогда эффект будет полным, потому что ты будешь чувствовать прикосновения непосредственно кожей.

Господин Кобаяси закрыл бамбуковые жалюзи на окнах, и комната наполнилась мягким полумраком. Он зажег красные свечи в круглых керамических подсвечниках и поставил их на пол. Его движения были неторопливы, лицо приобрело умиротворенное выражение. Он спокойно скинул кимоно, и я увидела, что у него тело хоть и худощавое, но пропорциональное и с отлично развитыми группами мышц. «Нефритовый стебель» был небольшим, но толстым. Он был не эрегирован, выглядел гармонично. Я, как загипнотизированная, смотрела на обнаженное тело господина Кобаяси. Потом спокойно разделась. Сняла даже трусики. Мы находились в одной комнате, были без одежды, но никакого неудобства я не испытывала. Господин Кобаяси внимательно смотрел на меня и словно медитировал. Потом тихо и восхищенно сказал:

– Ты прекрасна! У меня дух захватывает от красоты твоего великолепного тела.

Я подошла к нему и остановилась, опустив руки. Господин Кобаяси медленно, едва касаясь, провел теплыми пальцами по моей щеке, шее, потом спустился по ложбинке между грудей до живота и остановился. Я замерла. Мое тело явно ждало продолжения. Он взял веревку со столика и коснулся ею низа моего живота. Это было и щекотно и приятно одновременно.

– Есть несколько способов обвязки, – прошептал он. – Самые простые – это «вишенка» и «рыбка». Посложнее «карада» – это обвязка торса в виде сетки. Но не думаю, что ты должна знать способы.

Господин Кобаяси завел мне руки за спину и связал запястья веревкой синего цвета. Потом отошел и внимательно посмотрел на меня. Я стояла спокойно. Немного, правда, возбуждало, что моя грудь как бы выступила вперед из-за того, что руки были заведены назад и зафиксированы.

– Главное в шибари – это красота и техника безопасности, – тихо говорил господин Кобаяси, проводя концом красной веревки по моим соскам.

Они мгновенно отреагировали и напряглись. Господин Кобаяси медленно обвязал красной веревкой мой корпус, сделав из нее что-то наподобие веревочного корсета. Грудь была охвачена сверху и снизу. И эти шершавые веревочные путы, нежно сжимающие ее, вызвали во мне прилив необычайного возбуждения. Я странно стала чувствовать именно свою грудь, а потом, по мере обвязывания, и талию, и все тело. Словно мой ум с внешнего мира обратился к внутреннему. Я увидела свое тело как бы внутренним зрением, чувствуя его контур, обозначенный длинным постоянным касанием веревки и легким давлением шершавых узлов. Я невыносимо возбудилась и закрыла глаза. Господин Кобаяси словно видел меня насквозь и знал, что со мной происходит. Он взял со столика черную полотняную полумаску и закрыл ею мои уже закрытые глаза. Я вздохнула с облегчением, окончательно расслабилась и стала воспринимать господина Кобаяси исключительно как Мастера.

И вот я почувствовала, как Мастер пропускает веревку между моих ног, аккуратно заводя ее сбоку уже набухших «яшмовых ворот» и между ягодиц. Я не смогла сдержать стона. От невыносимого, все нарастающего желания я была уже влажной. Беспомощность в сочетании с ощущением обхвата моего обнаженного тела и беспрерывного касания теплых нежных пальцев вызвали взрыв возбуждения. И я, впервые в жизни, получила оргазм бесконтактно. Мастер бережно, не снимая маски, опустил меня на пол, перевернул на бок и перерезал, судя по ощущениям, одну из веревок. Я почувствовала, как она медленно скользит у меня между ног. Убрав ее, он согнул мои ноги в коленях и связал их. Я замерла, лежа на полу со связанными руками, закрытым маской лицом и свободными для доступа «яшмовыми воротами». И вот, наконец, с неизъяснимым наслаждением я почувствовала, как Мастер прилипает ко мне сзади, аккуратно вводя «нефритовый стебель» мягкими плавными толчками. «Яшмовые ворота» раскрылись, словно цветок, навстречу этому долгожданному проникновению и плотно обхватили «нефритовый стебель», чувствуя его каждым жаждущим миллиметром своей возбужденной влажной поверхности…

Я приехала домой в странном настроении. Испытанные ощущения немного напугали меня. Наслаждение оказалось невероятно острым, «фрукт лопнул» не один раз. Неужели я мазохистка? Я не знала, что и подумать. И плохо представляла, как мне применить такую технику к Павлу Николаевичу.

– Помни, Таня, – сказал мне на прощание господин Кобаяси, – основной постулат шибари звучит так: тело модели – чистый лист, а веревка – краска, которой Мастер рисует картину.

Он подарил мне набор цветных веревок.

Но Павел Николаевич любил более жесткое и грубое воздействие. И я не представляла, как смогу применить к нему изысканную технику шибари.

Из тетради лекций Сайюри:

«В период правления Токугава (XVIII век) был введен в действие уголовный кодекс, регламентирующий четыре разрешенных способа пытки преступников. Пытка первой степени состояла в бичевании, второй – в сдавливании камнями, третьей – в связывании веревкой, четвертой – в подвешивании на веревке. Именно эти воздействия и легли в основу современной японской садомазохистской практики. Отточенная, отработанная техника связывания была разработана специально для лишения свободы. Причем в разных областях связывали по-разному. И секреты техники вязки передавались из поколения в поколение по наследству.

Современная игра с веревкой не является жестокой или мучительной. Она строится так же, как и западные BDSM[30] – практики: осуществляется добровольно и в рамках оговоренных ограничений. Японские Мастера, работая с веревкой, уделяют огромное внимание вопросам безопасности, так как связывание считается гораздо сильнее именно из-за психологического воздействия, чем, скажем, флагелляция[31]. Японское связывание – это не насилие над жертвой, а совместная работа художника и модели.

В образе веревки заложен глубокий любовный символизм. Недаром говорится: узы любви, любовная связь, привязанность, пленительный образ.

В шибари психологический аспект один из важнейших, потому что путы на теле развязывают путы в голове. Нижний полностью доверяется верхнему, и это абсолютное доверие, иначе – абсолютный уход на какое-то время от проблем и тревог повседневной жизни, отлично разгружает психику.

Чисто физический эффект шибари – ощущение веревки на теле, ощущение ее шероховатой, раздражающей нервные окончания текстуры, ее обхвата.

Веревка кажется теплой. Это тепло заботы Мастера, который играет с телом модели, украшая его цветными веревочными узорами и любуясь делом своих рук.

Тело, чувство, разум обретают редкую гармонию. Вдруг оказывается, что растворение в Мастере и уход в себя – это одно и то же.

Психологические узы остаются даже тогда, когда веревка снята и тело свободно. И Мастер и его модель помнят о своей связи и чувствуют ее на расстоянии».

При следующей встрече с Павлом Николаевичем я попробовала применить технику шибари. Но эффект был абсолютно другим. Когда я связала его, он ждал с любопытством продолжения. И когда оно не последовало, то попросил исхлестать его плеткой, как обычно.

Там на тростниковом болоте

Раздается грустный птичий напев…

Не вспоминает ли она то,

Что лучше было бы забыть?..

Японская народная песня

Я решила, что мне нужно съездить домой, хотя бы ненадолго. Господин Ито сказал, что пока особо не нуждается в сопровождении Аямэ и я могу отдыхать. Многие его знакомые уже начали разъезжаться по дачам и курортам.

– Отдохни как следует, – ласково сказал он на прощание, – а когда вернешься, начинай подыскивать кадры для своего дела.

Я собрала вещи, но домой пока не звонила, так как не определилась с датой отъезда. Тим обещал присмотреть за квартирой. Но все получилось совсем не так, как я планировала.

Одиннадцатого июня около девяти вечера, после целого дня беготни по магазинам, я возвращалась домой на метро. Я стояла в углу вагона, обвешанная пакетами с подарками родным, закрыв глаза и предвкушая, как приеду и сразу упаду в ванную с ароматическими маслами. Мы уже приближались к станции «Нагатинская». И вдруг раздался оглушительный грохот, визг, крики, вагон сильно дернулся, на меня что-то упало. И я потеряла сознание.

Как потом выяснилось, сработало взрывное устройство на перегоне «Тульская» – «Нагатинская». По всем законам жанра в этом вагоне должен был оказаться Степан. Он как раз тогда жил недалеко от станции «Нагатинская». Но оказалась я. Четыре человека погибли на месте, двенадцать были госпитализированы. Среди последних оказалась и я.

Очнулась я на следующий день в больничной палате. На мое счастье, особых повреждений не оказалось. Хуже было с головой. Я получила сильный удар при падении. Врачи поставили диагноз – сотрясение мозга. И предписали покой и только покой. Когда медсестра осторожно спросила, кому сообщить о моем местонахождении, я сказала, что живу одна.

– Но друзья, знакомые? – настаивала она.

– Не хочу никого напрягать, – упрямо ответила я и отвернулась.

– Хорошо, хорошо, – ласково сказала она.

И больше к этому разговору никто не возвращался.

Я лежала в палате, закрыв глаза и инстинктивно избегая разговоров с больными. Голова постоянно болела, и мучили приступы дурноты и тошноты. Испытанный шок повлиял на психическое состояние, мне снились устрашающие кошмары, и наутро я просыпалась в поту. Лечащий врач решил назначить мне мягкие седативные препараты. Через неделю я почувствовала себя значительно лучше. А еще через неделю была готова продолжить лечение в домашних условиях.

– А там за тобой, Танюша, молодой человек пришел, – в день выписки сообщила мне, радостно улыбаясь, медсестра. – И это замечательно! Он проводит тебя до дома, а то ты еще слабенькая.

Я удивленно ее выслушала. Потом подумала, что это Тим узнал, где я, и решил помочь. Медсестра говорила, что фамилии пострадавших были размещены в Интернете.

Надев ситцевое платье, которое по моей просьбе купила мне медсестра, я спустилась в вестибюль. И сразу почувствовала легкий, но такой узнаваемый запах ванильного табака. Почему я не повернулась и не убежала обратно в палату? Но заторможенное от приема транквилизаторов сознание не отреагировало должным образом. Я, буквально оцепенев от ужаса, смотрела, как ко мне приближается улыбающийся Степан. Он быстро, не успела я пикнуть, подхватил меня под руку и вытащил на улицу, мгновенно втолкнув в машину.

– Попалась, птичка! – злобно прошептал он, защелкивая наручники на моих запястьях и залепляя мне рот пластырем.

Я была настолько напугана, и все произошло так быстро, что о сопротивлении у меня даже мысли не мелькнуло. Мне казалось, что я неожиданно попала в свой собственный кошмар и пока не проснусь, он не закончится. К тому же я все еще была очень слаба.

Ехали мы, как мне показалось целую вечность. И вот машина остановилась. Я, ожидая самого худшего, закрыла глаза. Степан вытащил меня из машины и быстро поволок в какую-то дверь. Вместо того чтобы внимательно оглядываться по сторонам, я еще крепче зажмурилась. Я думала только о том, что он сейчас силой заставит меня подписать документы на квартиру, а потом убьет. Но все оказалось намного хуже. Он втащил меня в какое-то помещение, отлепил пластырь, расстегнул наручники. Но оставил их на левой руке. Потом чем-то звенел, больно дергая меня за эту руку. И, судя по шагам, ушел.

Я стояла, ничего не понимая и боясь открыть глаза.

– Чего замерла, сестричка? – услышала я грубый женский голос и, наконец, решилась посмотреть.

Я находилась в крохотной квадратной комнате с одним зарешеченным окном, за которым сквозь мутное от грязных разводов стекло с трудом просматривались сплошные ветки сирени. В комнате из мебели был только стул, стоящий в углу. За ним я увидела ржавое ведро. От моей руки тянулась самая настоящая металлическая цепь, которая приковывала меня к батарее центрального отопления. К этой же батарее таким же способом были прикованы еще двое. Одна цепь тянулась к совсем юной на вид девушке, сидящей в углу комнаты на полу. Ее темно-каштановые волосы были распущены и закрывали почти все ее тело. Большие карие глаза смотрели затравленно. На ней был надет вылинявший ситцевый халатик с большой рваной прорехой на подоле. Рядом стояла алюминиевая миска с водой и прямо на полу лежала надкусанная горбушка черного хлеба. Второй цепью была прикована женщина лет сорока. Она сидела в метре от меня, скрестив ноги. Ее огромная грудь практически вываливалась из туго натянутой трикотажной майки. Старые тренировочные штаны обтягивали толстые ляжки, похожие на бочонки. Ярко-рыжие на концах и наполовину седые у корней волосы топорщились в разные стороны и делали ее одутловатое морщинистое лицо с большими, навыкате, водянистыми глазами похожим на маску старого клоуна. Возле нее тоже стояла миска с водой.

– Садись, девонька, – сказала женщина. – Ты тут надолго, если не навсегда.

Но я была словно в столбняке.

В этот момент дверь распахнулась. Девушка в углу вздрогнула и сжалась в комок, низко опустив голову и завесив лицо волосами. В комнату вошел парень, одетый в обычные джинсы и черную футболку. В руке у него я увидела резиновую дубинку и алюминиевую миску. Он подошел ко мне, ни слова ни говоря ударил дубинкой под коленями, потом поставил миску на пол и налил в нее воды из пластиковой бутылки. Он вышел, а я попыталась сесть, потирая ушибленный локоть.

– Говорила же тебе, сядь, – спокойно и тихо произнесла женщина. – Как тебя зовут-то?

– Таня, – ответила я и всхлипнула.

– Не вздумай реветь, – тут же предупредила она. – Изметелят!

Я мгновенно взяла себя в руки и замолчала, испуганно на нее глядя.

– Так-то лучше. Меня зовут Галина, а девчонку – Лиза. И сразу привыкай говорить тихо.

– Что это? – спросила я шепотом.

– Ты в рабстве, – ответила она. – Скоро все поймешь и, может, жить не захочешь. Лучше сразу приготовься к самому худшему. А то мне Лизки хватает. Она неделю тут, а я уже второй месяц. Я сама из Молдавии, на рынке работала. И мой хозяин кому-то сильно задолжал и, спасая свою поганую шкуру, мной откупился.

– Разве такое возможно? – спросила я, чувствуя, как внутри все холодеет от ужаса.

– А что? – повышая голос, сказала Галина. – Или мы сейчас находимся в пятизвездочном отеле? А Лизка вообще по глупости сюда попала. Поступать она в институт в Москву приехала из Твери. Ну не дура ли? Шла по улице, среди бела дня остановилась машина, высунулись двое парней и сказали, что она необычайно подходит им на роль в кино. И даже каким-то липовым удостоверением у нее перед носом помахали. Учат их, учат, дурочек приезжих, нет, все равно каждая думает, что именно она вытащит счастливый билет. Сама в машину села, никто не заталкивал. Вот и оказалась здесь. А до нее, – Галина перешла на шепот, – еще одна бедолага была.

Она замолчала, опустив глаза. Потом быстро перекрестилась.

– Умерла, царствие ей небесное. Отмучилась. Полгода тут провела. Надеюсь, ты не девственница? – вдруг совершенно другим тоном поинтересовалась Галина.

– Нет, – ответила я, чувствуя, что от страха сильно хочу в туалет.

– Хоть это хорошо! – вздохнула она. – А то Лизка-то целкой была, когда сюда попала.

– А в туалет как? – после паузы спросила я.

– Днем водят, но так их рожи видеть неохота, что терпим до последнего. А ночью вон, в ведро.

И Галина махнула рукой в сторону ведра в углу. Ее цепь при этом мелодично звякнула.

– Позвать? – спросила она, внимательно на меня глядя.

Я молча кивнула.

– Штырь! – крикнула она.

Дверь сразу открылась, как будто охранник подслушивал.

– Новенькая в туалет хочет, – хмуро сказала Галина.

Он вошел, ключом открыл наручник, больно стиснул мою руку чуть повыше локтя и потащил по коридору. В конце я увидела дверь. Штырь зашел вместе со мной. Ничего не оставалось, как мочиться прямо при нем. Унитаз был грязным, и я садиться не рискнула. Туалетной бумаги тоже не наблюдалось.

– А помыться можно? – поинтересовалась я.

Он цепко схватил меня за локоть и подтолкнул к раковине. Я чуть не упала и машинально оперлась о ее край. И тут же почувствовала, как одна рука зажимает мне рот, а другая сдергивает трусы. Его хватка была железной, и вырваться не было никакой возможности. Когда Штырь втащил меня в комнату и пристегнул наручники к цепи, Галина глянула на нас исподлобья.

– С почином, сестричка, – хмуро сказала она, когда за ним закрылась дверь.

Я промолчала. Лиза, все так же сидящая в углу, в этот момент забеспокоилась. Она начала ерзать на месте и тихо скулить.

– Ну, начинается, – спокойно сказала Галина. – Тише ты! Сейчас схлопочешь! – быстро проговорила она, повернувшись к девушке.

Но та начала громко в голос рыдать. Дверь тут же распахнулась, вбежал Штырь и начал бить Лизу резиновой дубинкой. Я отвернулась, закрыв глаза и зажав уши ладонями.

Когда он вышел, Лиза осталась лежать на полу, словно мертвая. Ее халат был задран на спину, и я увидела на ее ягодицах уже пожелтевшие длинные синяки вперемежку со свежими. Галина посмотрела на меня и пожала плечами. Потом медленно, стараясь не греметь цепью, подползла к Лизе и опустила подол халата. Меня начала бить мелкая дрожь. Я сжалась в комочек и старалась успокоиться. Скоро дверь раскрылась, появился Штырь, хмыкнул и сказал Галине:

– Пошли! Приехал желающий.

Он освободил ее и вывел из комнаты. Я подползла ко все так же неподвижно лежащей Лизе и легко тронула ее за плечо. Она медленно повернула ко мне опухшее от слез лицо.

– Успокойся, – прошептала я. – Не надо так!

Лиза села, привалившись спиной к стене.

– Все равно мы умрем, – сказала она безразличным голосом. – Так хоть бы не мучили! А ты пока новенькая, поэтому не поймешь. Вот пройдет хотя бы два дня, тогда и поговорим.

– Нужно надеяться на лучшее, – тихо сказала я, хотя начала чувствовать непреодолимый ужас.

Я после потери любимого абсолютно не боялась смерти и даже ждала ее. Но погибнуть вот так, изнасилованной и забитой какими-то подонками, мне не очень-то улыбалось. Вначале я думала, что Степан решил припугнуть меня таким образом, чтобы я подписала документы на квартиру. Но сейчас меня ввергло в неописуемый ужас предположение, что он так ненавидел меня, что решил вначале подвергнуть всевозможным сексуальным извращениям и беспрерывным половым актам со всеми желающими, а потом уже, когда я впаду в невменяемое состояние, заставить поставить последнюю в моей жизни подпись.

Дверь резко распахнулась. Штырь втолкнул Галину, одетую в короткую ночную шелковую рубашку. Он содрал с нее через голову эту рубашку, затем бросил на пол прежнюю одежду. Галина, оставшись голой, быстро наклонилась, подняла с пола майку и натянула ее на себя. Штырь ловко пристегнул цепь.

– Плохо работаешь, старая сука, – сказал он. – Клиент остался недоволен.

Он легко ударил ее дубинкой по ягодицам. Галина остановилась и молча глянула на него с плохо скрываемым выражением презрения.

– На пол! – взвизгнул он каким-то бабьим голосом.

Потом повернулся ко мне.

– Твоя очередь, – осклабился он. – Пошли, цыпочка. Твое тельце послаще будет!

Отстегнув наручники, Штырь вывел меня и потащил в конец коридора к видневшейся там закрытой двери. Толкнув ее ногой, он впихнул меня в комнату и тут же вышел.

Я замерла, глядя на двух голых мужчин, лежащих на большой кровати, застеленной мятой, серой от грязи простыней.

– О! Какой свежачок! – радостно воскликнул один.

– Иди, детонька, сюда, – засюсюкал второй.

Часа через три Штырь забрал меня, голую и полуживую от усталости, и притащил в нашу комнатку. Я упала на пол. Он пристегнул наручники и бросил мое платье. Я почувствовала, как Галина прикрывает меня, и потеряла сознание. Очнулась глубокой ночью от звука открываемой двери. Сквозь прищуренные ресницы увидела, как Штырь втащил полубесчувственную Лизу и швырнул ее на пол. И я вновь отключилась. Второй раз очнулась на рассвете, и вновь оттого, что дверь открылась. Я не стала смотреть, а, наоборот, зажмурилась и сделала вид, что сплю. И вдруг почувствовала запах ванильного табака.

– Отстегнуть? – тихо спросил Штырь.

– Зачем? Я тут развлекусь. И на цепи даже интереснее, – засмеялся вошедший.

– Развлекайся, – хихикнул Штырь. – И можешь сразу с тремя.

Дверь закрылась, я в ужасе поползла в угол.

– Узнала, сучка? – злобно зашептал он.

И тут же упал на меня, задирая платье на голову. Я вновь потеряла сознание.

Через два дня, события которых моя память милостиво стерла, я сидела, привалившись к стене, и смотрела безучастно в окно. Судя по освещению, был ясный солнечный день. И вдруг я увидела, что кто-то осторожно раздвигает ветки сирени. Я приподнялась и замерла. Появилось любопытное лицо мальчишки лет десяти. Он прилип к грязному стеклу и явно пытался рассмотреть, что находится в комнате. Я осторожно, стараясь не греметь цепью, встала и приблизилась к окну. Мальчишка сразу отпрянул. Я слегка поцарапала стекло и подождала. И вот снова возникла его физиономия с широко распахнутыми глазами. Я подняла руку и показала на цепь, пристегнутую к наручникам. Мальчишка округлил глаза и внимательно посмотрел на меня. Я постаралась поднять руку выше и вновь показала ему на цепь, скорчив умоляющую гримасу. В этот момент дверь распахнулась, и я резко повернулась, загородив спиной окно.

– Ты почему стоишь? – взвизгнул второй охранник, менявший Штыря. – Не положено!

Они работали, насколько я поняла, двое суток через двое. Я молча опустилась на пол, боясь смотреть в окно. Он забрал Галину и захлопнул дверь, погрозив мне дубинкой. Я осторожно приподнялась и увидела, что ветки сирени неподвижны.

Но мальчишка оказался сообразительным. Возможно, он просто рассказал родителям об увиденном, и те сообщили, куда следует. На рассвете следующего дня мы услышали непривычный для нас шум в коридоре. Потом визг и одиночный выстрел. Охранник ворвался к нам с безумным видом, закрыл дверь на хлипкую задвижку и заорал:

– Вы, суки! Вы настучали!

Он достал трясущимися руками пистолет.

– Интересно, как это мы могли настучать, сидючи тут безвылазно? – ехидно спросила Галина.

Лучше бы она промолчала! Он выстрелил и попал ей в грудь. Она охнула, цепляясь рукой за вырез майки, потом медленно сползла на пол. С ужасом я увидела красное расплывающееся пятно на ее груди и серое лицо с неподвижно глядящими в потолок зрачками. Лиза заверещала, в дверь начали ломиться. Охранник заметался, вереща громче Лизы. Скоро дверь была высажена, и в комнату влетели трое сотрудников милиции.

После того как с меня и Лизы сняли показания, нас отправили в психоневрологическую клинику. Следователь клятвенно заверил, что о пребывании в рабстве никто из наших родных и близких никогда не узнает. Я, совершенно в тот момент измученная и раздавленная психически, не стала указывать на Степана, понимая, что это грозит длительным расследованием, которое может ни к чему не привести, так как свидетелей у меня нет. А сама я вынести всю процедуру этого расследования была не в состоянии. Сказала, что шла по улице, меня схватили двое неизвестных и втолкнули в машину.

Я тогда хотела только одного – забыть все это раз и навсегда, как кошмарный сон. И очень быстро убедила свое подсознание, что это действительно был лишь сон. Врачи удивлялись такой быстрой реабилитации. Через две недели меня признали здоровой и выписали. Но с Лизой все было намного сложнее. Я пообещала, что не оставлю ее и буду навещать. Ее широко раскрытые глаза, полные слез, преследовали меня все время, пока я ехала на такси домой.

Следователь лично приехал попрощаться в день выписки. Он привез мою сумку с вещами и документами, которую нашли в том доме.

– А где мы все-таки находились? – поинтересовалась я.

– Зачем вам это знать, Таня? – грустно ответил он. – Вам лучше поскорее все забыть.

– А все-таки? – настаивала я.

Я действительно не знала, потому что туда приехала в машине Степана и сама закрывала от страха глаза, а обратно – в полубесчувственном состоянии в милицейском «газике». Оказалось, что нас прятали в старом, заброшенном спортклубе, находящемся на краю лесопарка Лосиный Остров.

– А знаете, – в конце разговора добавил следователь, – такой вид бизнеса не так уж редок в столице. И это далеко не единичный случай. Вам еще повезло, что граждане проявили бдительность и заявили. Некоторых девушек вообще за границу продают. А уж оттуда выбраться практически невозможно.

Я вздрогнула и закрыла глаза. А после паузы спросила:

– А еще одного охранника, Штырь его звали, поймали?

– Застрелен, – кратко ответил следователь. – Оказал сопротивление при аресте.

Он замолчал. Потом предложил отвезти меня домой. Но я решила поехать на такси.

Роняет росинки – ток-ток –

Источник, как в прежние годы…

Смыть бы мирскую грязь!

Басё

Я открыла дверь квартиры, зашла и прислушалась. Сердце колотилось, колени подгибались.

«А вдруг Степан уже здесь поселился?» – мелькнула мысль, и я чуть не потеряла сознание от вновь вернувшегося страха.

– Тут кто-то есть? Или мне послышалось? – раздался сонный голос Тима.

И я облегченно и немного истерично расхохоталась. Он появился в коридоре, заспанный, разлохмаченный, в одних трусиках-стрингах.

– Таня! – сразу проснувшись, громко и возмущенно заговорил Тим. – Как это называется?! Уехала, ни слова никому не сказала! Я решил, что ты смылась в наш родной город, как собиралась. И сильно обиделся, что уехала и не попрощалась. А где-то две недели назад позвонил твой отец и сказал, что они обеспокоены твоим отсутствием и тем, что ты им не звонишь все это время.

Он замолчал, внимательно на меня глядя.

– И что ты ему ответил? – спросила я, сбрасывая босоножки.

– Ты очень плохо выглядишь, – заметил Тим. – Отцу я сказал, что ты уехала отдыхать, а куда, не сообщила. На этом он успокоился и распрощался. По-моему, тоже на тебя обиделся. Так где ты была? – не меняя тона, поинтересовался Тим.

– Слушай, давай я с дороги умоюсь и переоденусь и потом тебе все расскажу. Хорошо?

– Ладно, пойду, чайник поставлю, – сказал Тим уже более спокойным тоном.

Я долго сидела в ванной, постепенно приходя в себя. Как я поняла, Степан здесь не объявлялся. И это меня успокоило. А поразмыслив, я представила, как он узнал о налете милиции, как мгновенно подумал, что я укажу на него, и, видимо, попытался на время исчезнуть. Но расслабляться все-таки не стоило. Я прекрасно понимала, что сейчас Степану выгоднее, чтобы я была мертва. Правда, он так хотел завладеть этой квартирой! И только это служило гарантией, что он не убьет меня в ближайшее время.

Выйдя из ванной, я отправилась на кухню и увидела, что Тим накрыл на стол.

– Какой молодец! – улыбнулась я. – Это как раз то, что мне нужно!

– И где ты отдыхала, что так плохо, извини, Танюша, но я как друг, неприлично плохо выглядишь? – на одном дыхании проговорил Тим, наливая мне чай.

– На озерах, тут в Подмосковье, – сказала я, подняв на него честные глаза. – Случайно получилось, что я поехала с одной подружкой, ты ее не знаешь, и мы там обе заболели какой-то непонятной болезнью. Какое-то желудочно-кишечное расстройство. То ли местной водой отравились, то ли еще что. В общем, на месте помощи никакой. И нас отвезли сердобольные отдыхающие в монастырь неподалеку. Там мы и отлеживались. Монашки нас травами отпаивали.

– Понятно, почему у тебя такой замученный вид, – заметил Тим с явным облегчением. – Знаю я эти расстройства! И слабость потом, хоть ложись и помирай! А подружка-то твоя где?

– Едем мы в Москву, – невозмутимо продолжила я, – а ей в автобусе опять плохо делается. И прямо с автовокзала на «Скорой» в больницу.

– В Боткинскую? – уточнил Тим.

– Ну да. В инфекционное отделение. Завтра поеду навещать.

– Так в инфекционное никого не пускают, – резонно заметил Тим.

– Хочу с врачами поговорить, анализы, наверное, уже сделали, – спокойно сказала я. – И потом после выписки ее сюда заберу. Ты не возражаешь?

– Нет, конечно! – засмеялся Тим. – Нашла у кого спрашивать! Квартира-то твоя!

И тут я решила, что сейчас мне необходимо сделать следующее: во‑первых, выяснить окольными путями местонахождение Степана, во‑вторых, уговорить Лизу пожить у меня, а в‑третьих, поменять эту квартиру.

Вечером Тим, как всегда, уехал на работу. А я позвонила Лене, подружке Юкио.

– Таня? – непритворно обрадовалась она. – Давненько тебя не слышала. Ты уже из отпуска вернулась? И когда в школе появишься?

– У меня отпуск официально заканчивается двадцатого августа, так что еще отдыхаю, – спокойно ответила я.

– Счастливая, – вздохнула Лена. – А мне через две недели на работу.

– Ну, это не так скоро! – рассмеялась я. – А ты ездила куда-нибудь? С Юкио, наверное?

Она замолчала. Потом, после довольно продолжительной паузы сказала:

– А ты ничего не знаешь?

– Что я должна знать? – равнодушно спросила я, хотя сердце забилось сильнее.

– Так Юкио вернулся в Наху. Насовсем! – неожиданно всхлипнула она. – И твой Степан уехал на работу по контракту в Токио. Еще неделю назад. Вместе и улетели. Ты когда приехала-то?

– Вчера, – спокойно сказала я. – И к тому же я со Степаном рассталась, так что не в курсе.

– Тогда понятно, – всхлипнула Лена.

– А чего ты ревешь? – спросила я, чувствуя облегчение и возвращающуюся радость.

– Так он же мне в любви признавался, – тихо сообщила Лена. – А как до дела, так я и не нужна ему оказалась.

– Лена, поверь, все, что ни делается – к лучшему, – уверенно заявила я. – Зачем тебе Япония? Ты там жить бы не смогла! Тем более в качестве японской жены.

– Да? – спросила она после паузы более спокойным тоном.

– Точно! – ответила я.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«Когда твоя мысль будет постоянно вращаться около смерти, твой жизненный путь будет прям и прост.

Бусидо – путь воина – призывает сражаться отчаянно, насмерть.

– Любого противника, с которым ты сражаешься, считай настолько сильным, что с ним не управятся и десятки людей, – сказал Наосигэ из рода Набэсима».

Ямамото Цунэтомо

«Наша жизнь формируется нашим разумом. Мы таковы, каковы наши мысли.

Страдание идет по стопам дурной мысли. Как колеса телеги следуют за волом, что тянет их.

Радость идет по стопам чистой мысли. Неотступно, как тень.

Ненависть никогда не покончит с ненавистью. С ней покончит только любовь».

«Дхаммапада»

В начале августа врачи сочли возможным выписать Лизу из клиники. Я поехала за ней на такси. Когда увидела ее худенькое большеглазое личико с горестно опущенными уголками губ, то чуть не расплакалась.

– Привет! – сказала я, невероятным усилием воли взяв себя в руки и безмятежно улыбаясь. – Хорошо выглядишь.

– Здравствуй, Таня, – тихо ответила она и оглянулась на провожающую ее медсестру.

– Подожди, – ласково сказала я и подошла к медсестре, протягивая ей коробку конфет.

– Спасибо, – сказала та и, понизив голос, добавила: – Следите, чтобы Лиза закончила курс. Таблетки у нее в сумочке. И если что, сразу нам звоните.

– Непременно, – пообещала я.

– Вы так быстро восстановились, – заметила медсестра. – Может, и Лизоньке поможете. Ведь она просто ангел! И за что?! – нервно воскликнула она.

Я с удивлением и легким раздражением заметила, как ее глаза увлажнились.

– Прощайте! – быстро сказала я. – И спасибо за все!

Мы вышли из клиники и сели в такси.

– А мы куда? – тихо спросила Лиза.

– Поживешь пока у меня, – строго сказала я. – А там разберемся. Подумаешь, в институт не поступила в этом году! В следующем поступишь.

Лиза хотела учиться в педагогическом на логопеда.

– А родителям скажешь, что на подготовительные курсы будешь ходить, – продолжила я. – А ты и будешь! Такие курсы обычно с октября начинаются.

Лиза всхлипнула, потом опустила лицо в ладони и горько разрыдалась. Я молчала, давая ей время успокоиться. Но таксист, мужчина лет сорока, не выдержал и обернулся. Потом посмотрел на меня.

– Ну чего ты, красавица, так расстраиваешься? – спросил он. – В институт, что ли, не поступила? Так это обычное дело! Сестра тебе дело советует.

При слове «сестра» Лиза опустила руки, глянула на меня сквозь слезы и впервые за долгое время улыбнулась.

Когда мы вошли в квартиру, Тим, как обычно в это время, еще спал. Я отвела Лизу в большую комнату и сказала, что она может жить у меня, сколько захочет.

– А ты где? – тихо спросила она, садясь на диван.

– Господи, Лиза! Это же трехкомнатная квартира! – засмеялась я. – Здесь ты, в спальне – я, а в кабинете один мой друг.

– Ты снимаешь? – еще тише поинтересовалась она.

– Это моя квартира, – ответила я и после паузы добавила: – Осталась от умершего мужа.

Когда Лиза осмотрелась, умылась и переоделась в предложенный мной сарафан, мы пошли на кухню и сели обедать. И тут появился сонный Тим, по своему обыкновению в одних трусиках-стрингах, которые абсолютно ничего не скрывали. Лиза поперхнулась щами, раскашлялась и убежала в ванную.

– Вот что, солнце мое, – сурово сказала я, – сейчас придется расхаживать по этой квартире в более приличной одежде.

– Да ладно тебе! – миролюбиво заметил Тим. – Могу и одеться. А это что за девочка-колокольчик?

– Я же тебе рассказывала о подруге. Это она. Зовут Лиза. Вот сегодня выписали. Пока поживет у меня.

– Ну, ты у нас просто мать Тереза! – сказал Тим и зевнул.

– Иди оденься!

Он вышел из кухни, крикнув у закрытой двери ванной:

– Извини, Лизонька, больше не буду!

Позже мы втроем пили чай с пирожными и болтали. В основном, конечно, болтал Тим, машинально пытаясь произвести впечатление на Лизу. Но я знала, что это у него отработанная манера поведения. И он строит глазки всем женщинам, от пяти до пятидесяти, даже не задумываясь. И почти все женщины на второй минуте знакомства падают жертвами его красоты и обаятельной артистичности. Но Лиза смотрела на него напряженно и улыбалась часто невпопад его шуткам. Скоро Тим заметил, что происходит что-то не то, и списал это на недавнюю болезнь Лизы.

– Ладно, девчонки, – сказал он, неожиданно вставая, – мне пора. До утра не ждите и ведите себя хорошо. Вернусь – проверю!

Он вышел из кухни, что-то весело напевая. Лиза проводила его грустным взглядом и неприметно вздохнула.

«Что ж, симптом неплохой, – подумала я, наблюдая за ней. – Только бы она не влюбилась в этого шалопая. А то уж больно он хорош!»

– А куда Тимур уходит? – спросила Лиза, подняв на меня распахнутые глаза.

Ее ресницы были такими длинными и черными, что казались подкрашенными.

– На работу, – хмуро ответила я.

– На ночь? – удивилась она.

– Он стриптизер в ночном клубе, – объяснила я, решив сразу вылечить ее от ненужных иллюзий.

– Тогда понятно, почему он такой красивый, – прошептала Лиза.

– А сейчас представь, сколько на него женщин вешается за ночь, – хмуро сказала я.

Тут появился Тим. Он надел белые, туго обтягивающие бедра джинсы и рубашку василькового цвета, расстегнутую чуть ли не до пупа. Его и без того яркие глаза от цвета рубашки стали пронзительно-синими. Сильно высветленные волосы, доходившие ему уже до лопаток, он как-то ухитрился заплести во французскую косу.

– Момент! – сказал он и нырнул в ванную.

Тонкий свежий аромат дорогого французского одеколона, подарка одной его богатой поклонницы, распространился по квартире.

– Вот и все! – проговорил довольный Тим и по очереди расцеловал нас.

Когда дверь за ним закрылась, Лиза посмотрела на меня со странным выражением.

– Он такой красивый, – сказала она. – Неужели между вами ничего не было? Ведь живете в одной квартире!

– Ничего! – рассмеялась я. – Просто он мой земляк. И мы один «кулёк» закончили, понимаешь? И даже одно отделение – танцевальное.

– Кулёк? – удивленно спросила она.

– Ага, так на сленге называется культпросветучилище, – пояснила я.

Лиза улыбнулась, потом встала и начала мыть посуду.

Свиток десятый

Стебель нарцисса, пробившийся сквозь стаявший снег

О, сколько их на полях!

Но каждый цветет по-своему –

Вот высший подвиг цветка!

Басё

Домой я так и не поехала. Психологически мне было трудно встретиться с родителями, улыбаться как ни в чем не бывало, рассказывать им сказки о моей прекрасной жизни. Это было выше моих сил. Я позвонила и придумала правдоподобную историю о неожиданно подвернувшейся, важной и хорошо оплачиваемой работе. Они сказали, что все понимают и при первой возможности приедут ко мне сами.

В двадцатых числах августа я позвонила господину Ито и сообщила, что вернулась из отпуска. Он ответил, что сам только что приехал из Токио и привез мне привет от друга. Господин Ито пригласил меня к себе в гости, и я с радостью согласилась. И тут же начала уговаривать Лизу поехать со мной.

Она все это время жила у меня, но совершенной затворницей. Лиза выглядела спокойной и довольной, но превратилась в настоящую домохозяйку. Она с удовольствием готовила, стирала, убирала, ухаживала не только за мной, но и за Тимом. Но как только мы приглашали ее поразвлечься, сразу замыкалась в себе и отрицательно качала головой. Она не выходила из квартиры по несколько дней. А если и выходила, то только для того, чтобы пополнить запасы продуктов.

– Танюха! – непритворно возмущался Тим. – Надо что-то с этим делать! Красивая девка, а сидит целые дни на кухне, как старуха. Что-то эта странная болезнь на мозги ей повлияла. Может, какого-нибудь специалиста по голове ей подыскать?

Я даже съездила в клинику, где мы лежали, и поговорила с нашим врачом. Но он ответил, что все закономерно. И нужно время.

– Поедем со мной! – предложила я, надевая черный шелковый костюм с вышитыми на подоле юбки и на лацкане пиджака двумя лазоревыми бабочками.

Лиза, сидя на моей кровати, с любопытством наблюдала за моими приготовлениями. Я убрала волосы в высокую прическу и заколола узел моей любимой перламутровой бабочкой, подаренной Петром. Но, поразмыслив, вынула заколку и взяла футляр с черным жемчугом. Надев ожерелье, осталась довольна. Жемчуг очень подходил к моему костюму. Потом достала черные лодочки на высокой шпильке.

– Но мне нечего надеть, – вдруг тихо произнесла Лиза.

Я даже замерла, не веря своим ушам. И после паузы сказала нарочито безразлично:

– Тоже мне проблема! Да у меня шкаф ломится от вещей. А мы с тобой одного размера, прямо как сестры-близнецы.

– Да? – еще тише спросила Лиза. – Мы – как сестры?

– Еще и ближе! – уверенно сказала я. – И поэтому ты должна меня слушаться как старшую сестру.

Я действительно была старше ее на два года. Мне пятого сентября должно было исполниться двадцать лет. А Лизе восьмого октября – только восемнадцать.

Я сняла с вешалки простое, но безумно дорогое вечернее платье цвета черного шоколада. По краю декольте на нем был вышит вручную замысловатый узор из крохотных золотых бусинок.

– Вот, – радостно сказала я. – Оно изумительно подойдет под цвет твоих глаз.

Лиза робко взяла его, потом все-таки примерила. Платье сидело на ней отлично, словно было на нее сшито. Но я не учла вырез декольте. Лиза подошла к зеркалу, задумчиво себя осмотрела и вдруг замерла, неподвижно глядя на маленький шрам, оставшийся у нее от ногтей Штыря над левой грудью. Она закрыла лицо руками и бурно разрыдалась.

– Все, девочка, успокойся! – ласково сказала я, сама чуть не плача. – Это был только сон. Тебе нужно убедить свое подсознание, что это был всего лишь кошмар, который больше никогда, слышишь, никогда не повторится.

Она кивнула и стянула платье. Надев свой сарафан, молча ушла в гостиную и включила телевизор. Я пошла в ванную, умылась и вновь нанесла тушь. Когда приехал водитель, я была полностью готова.

– Лиза, я не знаю, когда вернусь, – ласково сказала я, заглянув в гостиную.

Она оторвалась от телевизора и тихо спросила:

– Что тебе приготовить на ужин?

– Ничего. Я поем в гостях.

Лиза кивнула и вновь уставилась в экран.

«Надо что-то с этим делать! – с тоской думала я, спускаясь по лестнице. – Но что? Вот вопрос!»

Выйдя из подъезда и увидев машину господина Ито, я мгновенно успокоилась и приняла невозмутимый вид. Сработала привычка. И разгладив лицо и подняв уголки губ в легкой улыбке, я словно разгладила шрамы на своем сердце. Водитель привез меня к знакомому дому и помог выйти из машины.

Господин Ито встречал меня у распахнутых дверей квартиры.

– Таня! – раскрыл он мне объятия. – Как же я рад вновь тебя увидеть! А ты отлично выглядишь! Отдых пошел тебе на пользу.

– Спасибо, Ито-сан, – сказала я, опуская глаза. – Я тоже очень рада вас видеть.

– Господин Кобаяси в восторге от тебя, – вдруг игриво сказал он. – И хочет продолжить сеансы.

Я так сильно вздрогнула, что выронила сумочку. Господин Ито поднял ее и с удивлением на меня глянул. Я моментально взяла себя в руки и твердо ответила:

– К моему большому сожалению, я не смогу больше составить ему компанию. Извинитесь за меня при первом удобном случае.

Даже одна мысль о связывании вызывала у меня сейчас невольную внутреннюю дрожь и сопротивление. Я слишком дорожила вновь обретенной свободой. После испытанного рабства она казалась мне единственным, ради чего стоило жить на этой грустной земле.

– Вот, значит, как, – задумчиво произнес господин Ито.

Но я видела по выражению его глаз, что он очень доволен таким поворотом событий.

– Чего мы стоим в холле? – вдруг спохватился он. – Ведь тебя ожидает привет от друга!

Я удивилась про себя и проследовала за ним в гостиную.

Там увидела стоящего у окна молодого элегантного японца и, замирая, узнала Митихиро.

– Комбан ва![32] – довольно робко произнес он.

– О хайё, Хаттори-сан! Хисасибури нэ![33] – ответила я.

Господин Ито с удовольствием наблюдал за нашим смущением.

– Хороший привет я тебе привез? – засмеялся он.

– Замечательный! – ответила я, не сводя глаз с Митихиро.

– Нас познакомила госпожа Цутида, – объяснил господин Ито. – И твой друг сказал, что едет в Москву на две недели по каким-то делам. Вот мы и поехали вместе. Но, наверно, неучтиво говорить при Хаттори-сан на русском, – заметил он.

– Тогда давайте все перейдем на английский, – предложила я. – Тем более я давно не практиковалась.

Господин Ито предложил нам сакэ и закуски.

– Давайте, я за вами поухаживаю, – сказала я.

– Нет, нет, Таня, – воспротивился господин Ито. – Ведь ты сейчас не Аямэ!

После встречи Митихиро предложил отвезти меня домой, и господин Ито согласился, посмотрев на нас немного грустно. Я нежно поцеловала его на прощание и сказала, что скоро увидимся. О делах при Митихиро мы, естественно, не разговаривали. Когда мы сели в такси, я вначале хотела назвать свой адрес, но потом подумала, что пригласить Митихиро к себе не смогу из-за Лизы.

– Так куда едем-то? – нетерпеливо спросил таксист.

– А можно пригласить тебя в мой отель? – осторожно спросил Митихиро.

– Гостиница «Рэддисон Славянская», – сказала я таксисту.

Когда мы поднялись в номер Митихиро, расположенный на пятом этаже, я подошла к окну и стала смотреть на разноцветные огни, отражающиеся в воде Москвы-реки. Митихиро подождал, когда в номер доставят шампанское и десерт, потом подошел ко мне и обнял за плечи.

– Я часто вспоминал тебя, Таня, – тихо сказал он, целуя меня в затылок. – Я вижу, что ты сохранила мой подарок. И он тебе необыкновенно идет.

Я почувствовала, как его теплые пальцы касаются моей шеи.

– Да, но я редко надеваю этот жемчуг, – призналась я.

– И зря! Говорят, что если жемчуг не носить, то он постепенно умирает без тепла кожи, тускнеет и быстро теряет свой вид, – медленно проговорил Митихиро. – А я тебе серьги привез.

Он ушел в спальню. Я подождала, потом отправилась за ним. Митихиро стоял у большого зеркала, в руках у него чернела коробочка. Я подошла, он открыл футляр, и я увидела жемчужные сережки, очень подходившие по цвету к моему ожерелью. Я улыбнулась и надела их, повернувшись к зеркалу. Митихиро стоял сзади и смотрел на меня жалобно.

– Аригато, кавайи[34], – сказала я почему-то на японском.

Митихиро обнял меня и стал, едва касаясь, целовать шею, потом спустился губами ниже. Я повернулась к нему, запрокинув голову. Он медленно расстегнул пиджак и начал ласкать грудь, высвобождая ее из лифчика. Когда я осталась в одной юбке, то вдруг, словно при вспышке молнии, увидела какое-то мужское лицо с полузакрытыми пьяными глазами, мокрыми оттопыренными губами и обвисшими щеками, покрытыми красной венозной сеточкой. Я вполне явственно почувствовала, как чьи-то толстые грубые пальцы выкручивают мои соски, и протяжно закричала от ужаса.

– Таня, Таня! До ситан дэс ка?[35] – закричал в ответ Митихиро, тряся меня за плечи. – Ватаси-ва касай дэс![36]

Я очнулась, открыла глаза и быстро застегнула пиджак. Митихиро смотрел на меня с испугом. Потом тихо сказал:

– Ты так кричала! Я напугал тебя? Прости!

– Ты тут ни при чем, – ответила я. – Это ты прости меня!

– Вызвать такси? – после паузы спросил Митихиро.

Я молча кивнула. Когда прощалась, легко поцеловала его губы, стараясь не глядеть в грустные глаза. Пока ехала в такси домой, то с трудом сдерживала слезы. Реакция моей психики пугала.

С Митихиро до его отъезда мы потом встретились еще несколько раз и чудесно провели время, гуляя по Москве. О сексе больше не заговаривали. Митихиро оказался очень чутким и не стал выяснять причину моего поведения. В день его отъезда я вновь посетила его в номере. И решила заставить себя заняться сексом. Он обнял меня, правда, так бережно, словно я была стеклянной куклой, и нежно заглянул в глаза. Мы поцеловались. Я приникла к нему и начала непроизвольно дрожать. Все внутри меня сопротивлялось. Но я усилием воли взяла себя в руки и спокойно разделась.

– Ты уверена, Таня? – тихо спросил Митихиро.

– Абсолютно, – сказала я, ложась на широкую кровать.

Он лег рядом и начал ласкать меня. Все шло вроде бы хорошо. Но когда Митихиро попытался войти, все внутри меня сильно сжалось. Он попытался еще раз, и я невольно вскрикнула от боли. Митихиро встал и накинул халат. Я лежала неподвижно, с трудом удерживаясь от желания расплакаться. Но попрощались мы тепло. Я сказала Митихиро, что перенесла нервную болезнь, поэтому такая реакция организма, и его вины в происходящем нет. Он нежно коснулся губами моей щеки и попросил беречь себя.

После этого неудачного опыта я решила обратиться к врачу, но потом подумала, что время все лечит. И нужно просто выждать.

Ива склонилась и спит,

И кажется мне, соловей на ветке –

Это ее душа.

Басё

С началом учебного года начались и наши занятия в студии «Нодзоми». Непритворная радость детей, их счастливые улыбки и расспросы, как я провела лето, заставили меня на какое-то время забыть обо всем, что произошло со мной. Я с радостью приступила к занятиям. И первая репетиция затянулась почти на три часа.

Домой я вернулась около десяти вечера и увидела в коридоре заплаканную Лизу и чем-то сильно раздраженного Тима.

– И что тут у вас случилось? – беззаботно спросила я, все еще наполненная приятными эмоциями.

– Ничего особенного, – хмуро ответил Тим. – Просто я ухожу, а Лизка меня грызет не хуже жены.

Тут только я заметила на полу его большую спортивную сумку.

– Да? – спросила я, чувствуя легкую грусть. – И куда уходишь? Перебираешься обратно в комнатенку к своему дружку Максу?

– Если бы! – всхлипнула Лиза. – Какой-то старой богатой дуре продался!

– Да тебе-то какое дело?! – взвился Тим. – Да, продался! Натура у меня такая, понятно? Я же мальчик-шлюх!

– Ты хороший и веселый, – еле слышно сказала Лиза, подняв на него влажные глаза.

– И что? – усмехнулся Тим. – Каждый устраивается в этой жизни как может. И если женщина, кстати, очень милая, элегантная и все понимающая, хочет помочь мне продвинуться, то что в этом плохого? А может, я в нее влюбился?

При этом заявлении я расхохоталась. Потом подошла к Лизе и пригладила ее растрепанные волосы.

– Ты-то чего так расстроилась? – поинтересовалась я.

– Так он мне как родной, – ответила Лиза, вытирая глаза.

– Девоньки-красавицы, так я ведь никуда не делся! – улыбнулся Тим, гладя Лизу по волосам. – Буду забегать. И прямо завтра уже нарисуюсь. Я помню, что у Танюхи день рождения!

У меня действительно пятого был день рождения, но отмечать я его не собиралась.

– Тимка, мы же договорились, что я не праздную! – укоризненно сказала я.

– Ну и не надо! Забегу поздравлю, и только вы меня и видели, раз я вам не нужен! – надув губы, заявил он.

В этот момент из кармана его джинсовой рубашки раздался какой-то мелодичный звук. Мы с Лизой одновременно вздрогнули. Тим достал из кармана сотовый телефон и прижал его к уху.

– Да, малыш, я уже выхожу! – быстро проговорил он и отключился.

– Ишь ты! Новая «Моторола», я смотрю, – проговорила я, беря телефон из его рук.

– Сама приехала! – радостно сказал он, подняв на нас засиявшие глаза. – И вот, видите, сотовый мне подарила! Все ребята в клубе обзавидовались. Ни у кого нет! Вот как меня любит! У Ашота даже нет!

– Дурачок! – усмехнулась. – Это чтобы тебя контролировать. Сейчас она всегда будет знать, где ты и с кем.

Но Тим только рассмеялся, наспех нас расцеловал, подхватил сумку и вылетел за дверь. А мы, не сговариваясь, побежали на балкон. «Малышом» оказалась полная женщина лет пятидесяти. Она стояла у серебристого «Мерседеса» и с непередаваемым выражением лица смотрела на дверь подъезда. Ее холеное породистое лицо с большими глазами и ярко накрашенным крупным ртом внезапно расцвело какой-то девичьей улыбкой. И мы увидели Тима, спешащего к ней танцующей легкой походкой.

День рождения прошел, как обычный день, тем более у меня были занятия в студии. Правда, когда я вернулась, то увидела, что Лиза накрыла праздничный стол и даже собственноручно испекла пирог с ежевикой. Тим позвонил, поздравил и извинился, что не может приехать. Я настаивать не стала.

– Передай от меня привет счастливым молодоженам, – ехидно бросила Лиза, разрезая пирог.

– Да пусть развлекается! – сказала я. – Это его жизнь! И, знаешь, он к этому давно стремился. Заветная мечта Тима – собственная квартира в Москве. Что в этом плохого?

– Но он же продает себя этой старой шлюхе, – хмуро ответила Лиза.

– С чего ты взяла, что она такая? Обычная бизнес-леди, каких сейчас много. Свое дело. Кстати, – я замолчала, обдумывая, как начать. Момент казался мне подходящим. – Лиза, – продолжила я, – у меня к тебе предложение.

– Какое? – немного напряженно спросила она.

– Я ведь тоже подумываю открыть свое дело. И ты могла бы помочь мне в этом.

– Я слушаю, – ответила она, перестала есть пирог и даже отставила чашку с чаем.

– Да не пугайся ты так! – расхохоталась я.

– Я вся внимание, – тихо проговорила Лиза.

«Пусть пока администратором, – подумала я, глядя на ее взволнованное лицо, – а там видно будет».

– Хочу открыть что-то типа концертного агентства, – сообщила я. – Ты же знаешь, что я специализируюсь на японских танцах. Вот и хочу организовать досуг для желающих.

– В каком смысле? – перебила меня Лиза.

– Наберу красивых девушек восточной внешности, желательно с хореографическим образованием, разучим несколько номеров, сошьем костюмы и будем выступать на частных и корпоративных вечеринках. Лицензию мне помогут получить. Есть люди.

– А я что буду делать? – испуганно поинтересовалась Лиза. – Я же не умею танцевать. И тем более японские танцы.

– Ты будешь сидеть в офисе и отвечать на телефонные звонки. Ну и рекламу размещать в газетах и журналах. Это не сложно.

– А я компьютер хорошо знаю, – неожиданно сказала Лиза. – У нас в школе прекрасный учитель информатики был. И в классе стояли новые компьютеры.

– Вот это удача! – восхитилась я. – Это же то, что нужно. Создашь базу данных, все фотки в компьютер введешь и рекламу разместишь.

– А у тебя уже есть кадры?

– Нет! – улыбнулась я. – Пока только одни идеи. К тому же нужна еще одна сотрудница. Ведь агентство должно работать без выходных с девяти утра до девяти вечера.

– Я пока и одна могу, – с порадовавшим меня энтузиазмом заявила Лиза. – А то что я весь день тут без дела сижу?

Уже в середине октября мы начали работу. Я при помощи одного из родителей солистки «Нодзоми» арендовала по сходной цене небольшой и очень уютный офис недалеко от станции метро «Кропоткинская». Там раньше хотели открыть визаж-салон и даже сделали евроремонт. Но потом что-то не заладилось. И я благополучно заняла освободившееся место. Назвала наше заведение, по совету господина Ито, «Аямэ».

– И на вывеске сбоку от названия помести два тюльпана, развернув их бутон к бутону, – рассмеялся он. – С тебя за идею причитается!

Я посмеялась вместе с ним, но последовала совету. И неоновые цветы разительно напоминали число 69. Этот же символ я впоследствии использовала на визитках и атрибутике агентства «Аямэ».

За полугодовую аренду заплатила из своих денег. Лиза оказалась очень ответственной и деятельной. Она за несколько дней превратила свое рабочее место в цветущий сад, накупив множество роскошных растений. Ее стол в приемной, с возвышающимся на нем новеньким монитором, утопал в пышно цветущих азалиях и комнатных кустах роз. Почти всю стену за ее спиной занимали темно-зеленые листья вьющейся лианы. Лиза купила себе строгий элегантный костюм и восседала за этим столом с серьезным видом. Кроме приемной в нашем офисе был кабинет директора, то есть мой, и еще одна довольно большая и светлая комната, в которой должен был находиться парикмахерский зал. А сейчас вдоль стен стояли два кожаных дивана и кресло. Больше в комнате ничего не было. И я пока не могла придумать ей назначение.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

«Гейши-ученицы в Киото называются майко. Они учатся правильно краситься, одеваться, ходить, танцевать, играть и петь. И умению свободно и раскованно, но при этом почтительно говорить. Это считается самым трудным в обучении гейши.

Переход из майко в гейши обычно сопровождался потерей девственности. Это походило на обряд и называлось мидзу-агэ. Совершал его один из пожилых и уважаемых клиентов ханамити. В течение недели он приходил к майко, чтобы выпить желтки трех яиц, а белки втирать в половые губы, с каждым разом все глубже, чтобы, наконец, на седьмой день войти в успокоившуюся девушку.

Главная задача гейши – создать атмосферу, принципиально отличающуюся от внешнего мира. Тактично раскрепостить мужчину, элегантно подыграть ему, его самолюбию и его шалостям – вот постоянная забота гейши. Для этого они даже устраивают веселые игры, снимающие зажатость и чопорность у закомплексованных клиентов. Всем своим изящным, возвышенным видом, тщательно взращенным и искусно подаваемым, она увлекает клиентов за грань обыденности. Именно это умение ненавязчивого ведения вечеринки и есть главное искусство гейши, и именно его «снимают» юные майко, наблюдая за всем происходящим во время застолья. Танцы, пение, игра на сямисэне – только яркие пятна одной сложной и красочной мозаики, которую складывает гейша.

Непременная обязанность гейши во время застолья – подливать гостям саке. В Японии во время пиршества не принято наливать себе спиртное самому. Помимо умения наливать саке, существенным для гейши является также умение его пить или изображать, что пьешь. Во время банкетов гейши никогда не едят. Они все время перемещаются между гостями. Гейша крайне наблюдательна и всегда точно знает, когда и к кому ей подойти.

Гейши не ограничивались традициями, а изобретали новые виды причесок, расцветки кимоно, новые танцы и песни. Когда же к середине XIX века начались гонения на проституцию, время куртизанок юдзё и дзёро быстро прошло, и гейши оказались на первом плане. Прекрасные создания с набеленными личиками и в традиционных кимоно воспринимаются сейчас как символ национальной культуры».

С кадрами мне совершенно неожиданно помог Ашот. Как-то он пригласил меня в ресторан, мы пили красное вино и мило болтали ни о чем. Я уже несколько раз отказала ему в близости, но Ашот отнесся к этому с пониманием. В конце концов, я придумала отговорку, что пока прохожу курс лечения и половая жизнь мне противопоказана. Я думала, что Ашот сразу потеряет ко мне всякий интерес, но, оказывается, я его очень недооценивала.

– Дорогая! – воскликнул он. – Мне доставляет наслаждение любоваться твоей красотой, как я любуюсь прекрасным цветком. И если пока шмель не может опуститься на этот цветок, то он полетит к другому и возьмет там. Но все равно вернется к прежнему, чтобы вновь любоваться его красотой.

– Значит, мы друзья, несмотря ни на что? – улыбнулась я.

– Вах! Как ты могла в этом усомниться? – даже обиделся Ашот. – А как твои профессиональные дела? – более серьезно спросил он. – Может, пойдешь ко мне в клуб хореографом?

И тут я рассказала, что затеяла свое дело. Но всю правду тоже не стала открывать. Я всем говорила, что это стилизованные японские танцы и песни в исполнении очень красивых девушек. Ашот задумался.

– Конкурентка, значит? – пошутил он. – Кто бы мог подумать, что такая хрупкая прелестная барышня захочет заниматься мужскими делами!

– Да что ты! – рассмеялась я. – Я и кадры-то найти не могу. Только офис сняла.

– И на чьей территории? – спросил он, тут же став серьезным.

– Этим занимался другой человек, – туманно ответила я, не желая называть фамилию родителя моей солистки.

– Ясно. А с кадрами я могу тебе дать один совет.

– Да? – сразу став внимательной, спросила я.

– У одного моего друга был танцевальный коллектив, этакая восточная экзотика. Понимаешь?

– Стриптиз? – напряглась я.

Такого сорта девушки меня интересовали в последнюю очередь.

– Ну почему ты, а?! – воскликнул Ашот, всплеснув руками. – Сразу о плохом думаешь, а?!

– Успокойся! Просто уточнила.

– Не совсем стриптиз. Просто современные танцы с эротической тематикой. И девушки в основном кореянки. Такие черноглазые, невысокие и гибкие. У них танец был с настоящим удавом, так они его втроем с трудом поднимали, – усмехнулся Ашот.

– И что с ними сталось? – нетерпеливо спросила я.

– Финансовый кризис, – хмуро ответил он. – Часто так бывает. Нет спроса, нет работы, нет и денег. В рекламу нужно вкладываться сразу. Три месяца они всего просуществовали. Потом, говорил я ему, кто же такие дела начинает в мае? Все на юга разъезжаются, светская жизнь затихает, и мы, конечно, страдаем. А приезжие не очень-то в наши заведения летом захаживают. Деньги экономят. Я тебе дам телефон одной из девушек. Зовут Нари. Ты уж сама с ней договаривайся.

Невысокая, очень изящная, кареглазая и белокожая Нари и ее светловолосая и сероглазая подруга Майя понравились мне с первого взгляда. Девушки, оставшись без работы, с радостью ухватились за мое предложение. И я начала с ними занятия в пустовавшей комнате. Достала лекции госпожи Цутиды и исправно вводила девушек в курс дела. На мое счастье, они обе имели профессиональное хореографическое образование и к тому же умели играть на гитарах. Я принесла сямисэн и показала основные аккорды. Они быстро переняли приемы игры. А потом начали прилежно репетировать. Я видела, что они очень заинтересованы. К тому же на первой лекции я четко провела границы между гейшами и проститутками. Через две недели ежедневных занятий я, наконец, заметила, что у обеих появилось нужное мне выражение отрешенности и внутренней постоянной улыбки.

Как-то к нам заехал господин Ито. Я познакомила его с Лизой, Нари и Майей. Он вежливо поздоровался, потом внимательно осмотрел помещение.

– А тут у тебя что? – поинтересовался господин Ито, заходя в аудиторию, как мы ее сейчас называли.

– Пока с девушками занимаюсь, – сказала я. – Танцы репетируем и на сямисэне играем.

– Понятно, – задумчиво сказал он. – Впоследствии подумай над тем, чтобы проводить здесь чайную церемонию. Идеальное место.

Я запомнила его совет и решила поразмыслить об этом на досуге. Мы прошли в мой кабинет. Лиза принесла нам по чашке кофе и тут же удалилась.

– Когда думаешь приступить? – спросил господин Ито. – А то меня все спрашивают, почему я прячу очаровательную и таинственную Аямэ.

– Девушки почти готовы, насколько это возможно за такой короткий срок, – ответила я. – Но мастерство будут нарабатывать в процессе. Пока я ими довольна.

– Может, в начале ноября пожалуешь с ними ко мне на гранд-прием, который я устраиваю в своем загородном доме? Я решил оставить его за собой и на зиму. Официально вас представлю. Тебя, конечно, в качестве Аямэ. Я уже сам соскучился по милому набеленному личику моей гейши! – добавил он. И после паузы предложил: – И визитки раздашь. Как тебе?

– Идея отличная! Вы так добры ко мне, Ито-сан!

– И даже не догадываешься, насколько! – неожиданно рассмеялся он. – Я и кимоно из Токио привез. Но среднего класса, так что извини.

С ужасом я почувствовала, как мои глаза увлажняются. Господин Ито сразу засобирался.

– Я пришлю за вами машину, – пробормотал он, выходя из кабинета.

На следующий день от господина Ито доставили несколько необычайно красивых шелковых кимоно, два сямисэна и коробки с гэта. Я пригласила профессионального фотографа, девушки загримировались, надели кимоно. Снимки получились удачными.

– И это я? – воскликнула смешливая Нари, когда фотографии доставили в офис.

– Я тоже супер! – сказала Майя, изучая свое изображение.

– Сейчас отдам их Лизе, и она сделает красивые портфолио, – проговорила я.

Потом задумчиво оглядела девушек.

– В таком виде и состоится ваш дебют на вечеринке у господина Ито. Но один нюанс: нужны псевдонимы.

– Мишель! – тут же пискнула Нари и запрыгала, хлопая в ладоши.

– Сюзанна! – подхватила Майя.

– Нет, девочки! Только – японские.

Они посмотрели на меня вопросительно. Нари получила имя Идзуми, а Майя – Сакура.

– Ну, сакура понятно, что вишня, – рассмеялась Нари. – А мое имя?

– Идзуми переводится как фонтан, – улыбнулась я. – А ты у нас – настоящий фонтан веселья и жизнерадостности.

Наш дебют прошел превосходно. Когда настал подходящий момент, господин Ито объявил немного торжественно:

– А сейчас, по многочисленным просьбам моих друзей, возвращение прекрасной Аямэ! Прошу!

И в многолюдном обществе наступила такая тишина, что стало слышно постукивание о стекла дома летящей снежной крупки. Я вышла на середину гостиной с сямисэном в руках. По бокам, чуть сзади, шли Сакура и Идзуми. Мы остановились и замерли в заранее отработанных эффектных позах. Три гейши вместо одной! Три ярких праздничных шелковых кимоно, три белых фарфоровых личика с красными губками-бантиками, живые цветы в высоко поднятых прическах – это выглядело необычно и красиво! Я потом видела нашу фотографию в одном глянцевом модном журнале именно в этот момент, когда мы замерли разноцветной феерической группой, давая гостям возможность полюбоваться собой.

Успех был ошеломительным. Присутствующие, когда вышли из шока, начали бешено аплодировать и громко выражать свое восхищение. За вечер я раздала все визитки, которые приготовила, и их еще не хватило. И уже со следующего дня пошел такой вал звонков, что Лиза не успевала отвечать. К концу рабочего дня ее язык заплетался. Я привезла ее домой настолько уставшей, что она даже не стала ужинать и сразу упала в постель. А я долго сидела на кухне и обдумывала открывающиеся перспективы. Двух гейш было явно мало. И я понимала, что мне придется еще какое-то время самой продолжать появляться в образе Аямэ.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«В моем доме две двери. Одна вход, другая – выход. По-другому никак. Во вход не выйти; с выхода не зайти. Так уж устроено. Люди входят ко мне через вход и уходят через выход. Существует много способов зайти, как и много способов выйти. Но уходят все.

Кто-то ушел, чтобы попробовать что-нибудь новое, кто-то – чтобы не тратить время. Кто-то умер. Не остался – никто. В квартире моей – ни души.

Но что еще тяжелее – каждый из них покидал этот дом еще более одиноким, чем пришел. Будто, чтобы уйти отсюда, нужно утратить что-то в душе. Вырезать, стереть начисто какую-то часть себя…

…Странно – всякий раз, когда они уходили, казалось, будто они-то стерли в себе гораздо больше, чем я… Почему я всегда остаюсь один? Почему всю жизнь в руках у меня остаются только обрывки чужих теней? Почему, черт возьми?! Не знаю… Нехватка данных. Как всегда – ответ невозможен».

Харуки Мураками

В период новогодних праздников мы не знали отдыха. Заказы на сопровождение гейш следовали один за другим. А у меня еще и выступления студии «Нодзоми». К концу января я решила взять тайм-аут и дать возможность всем передохнуть хотя бы неделю. Девочки разъехались по домам, Нари – в Волгоград, а Майя – в Питер. Лиза продолжила работу в офисе. Она занималась всеми делами. Только раз в месяц приезжал опытный бухгалтер по рекомендации Ашота. И я давно поняла, что Лизе необходима помощница. Но она отказывалась, говоря, что пока со всем справляется сама. И вдруг неожиданно привела какую-то девушку.

Я сидела в кабинете. В дверь постучали. Заглянула Лиза.

– Заходи! – улыбнулась я. – Чего ты как неродная?

Лиза вошла. За ней появилась пухленькая хорошенькая блондинка лет двадцати пяти, похожая на румяную булочку. Она вся была в каких-то аппетитных ямочках.

– Это Злата, – сказала Лиза. – Она будет работать со мной в паре. Можете беседовать, – добавила Лиза и вышла из кабинета.

Я оторопело посмотрела на Злату, потом пригласила присаживаться. Она села и мило улыбнулась, показав на щечках две ямочки. Я задала ряд стандартных вопросов. Злата окончила курсы секретарей-референтов при МИДе.

– И как Лиза вас нашла? – не удержавшись, поинтересовалась я.

– Павел Николаевич нас познакомил, – невозмутимо ответила Злата.

Я на миг потеряла дар речи. Но потом сделала приветливое лицо, заявила, что она нам подходит и может приступать хоть завтра.

– С Лизой конкретнее договоритесь, – сказала я ей напоследок.

Злата мне улыбнулась и покинула кабинет. Когда она ушла, Лиза позвонила мне. Я сразу отправилась в приемную. Лиза сидела в своих «райских кущах» и улыбалась немного испуганно.

– Но ведь ты сама твердила чуть не каждый день, что мне нужно подкрепление! – перешла она в наступление.

– Каким образом, девочка моя, ты познакомилась с Павлом Николаевичем и к тому же за моей спиной? – сурово спросила я.

– А это что, твой поклонник? – еще более испуганно спросила Лиза и сильно побледнела. – Я же не знала! Он как-то заехал в твое отсутствие, даже решил подождать. Я сказала, что ты сегодня уже не появишься. У тебя как раз была репетиция в школе.

Лиза замолчала. Молчала и я. Павел Николаевич после приезда из отпуска звонил мне несколько раз и умолял о встрече. Но после недавних событий я поняла, что больше не в состоянии исполнять роли ни рабыни, ни госпожи. И я все еще не могла заниматься сексом. Как, впрочем, и Лиза. Я ему отказала в грубой форме, и он, как послушный раб, не возражал. И вдруг – Лиза!

Видя, что я молчу, она робко продолжила:

– Как раз был конец рабочего дня, и Павел Николаевич пригласил меня поужинать в кафе неподалеку. Он был таким милым и безопасным на вид, к тому же намного старше меня, что я подумала: «Почему бы и нет?»

– И что было дальше? – в волнении перебила я ее.

– Ничего! – удивленно ответила Лиза. – Мы ужинали, потом я ела мороженое. Он взял и погладил мою коленку. Я в ответ пребольно его ущипнула, чтобы сразу дать понять, что со мной руки распускать не стоит.

Лиза тихо рассмеялась.

– Дальше?! – заторопила я.

– Он отвез меня домой, – спокойно продолжила она. – Потом как-то еще заехал, я как раз в офисе засиделась с документацией, и попросил вновь ущипнуть. Мы пошли в вашу репетиторскую, уселись на диванчик, и я сделала ему, мне кажется, очень больно. Он начал целовать мои ноги. И мне это понравилось. Он был таким робким и напуганным. Даже я не бываю такой.

– Боже мой! – прошептала я, закрыв лицо руками.

– Ладно тебе, Танюша! – ласково проговорила Лиза. – Ведь ничего плохого мы не делали. Мне нравится, что такой взрослый человек, к тому же большой начальник, во всем меня слушается и полностью подчиняется.

– Лиза! – вскрикнула я, подняв на нее глаза. – Ты с ним встречаешься?! Когда же ты успела?

– Так тебя же часто нет на месте из-за постоянных выездов с девчонками, – резонно заметила она. – Ты и ночью не всегда дома бываешь!

– И что дальше? – потерянно спросила я.

– Не волнуйся! Ты же знаешь, я ненавижу всех мужчин, всех, вместе взятых, без исключения. И мне становится легче, когда я хотя бы одному причиняю боль. Павел Николаевич позволяет щипать, пинать себя, бить по лицу и даже обзывать обидными словами. И похоже, – рассмеялась она, – ему это нравится.

– Лиза! Не такого я для тебя хотела, – устало проговорила я, понимая, что ничего уже сделать нельзя. – Думала, что встретишь ты хорошего доброго парня, вы полюбите друг друга, поженитесь. Какую мы бы свадьбу закатили!

– Это не для меня, – тихо ответила Лиза. – Я хочу только одного, чтобы они все мучились. Я никогда не смогу полюбить мужчину. Я их всех ненавижу! А люблю я, Танечка, только тебя.

После этого разговора я чуть не впала в депрессию. Что я могла поделать? Мое вмешательство только бы усугубило ситуацию. И Павел Николаевич и Лиза, каждый по-своему, были не вполне здоровы психически. А вновь стать госпожой Юри и избивать его до крови я не могла даже ради Лизы. Это было выше моих сил. К тому же это вряд ли отвратило бы их друг от друга. Жертва и палач встретились. А я знала, что такая связь самая прочная из всех существующих. И я отступилась.

В начале марта Лиза уехала от меня. Павел Николаевич снял для нее роскошную двухуровневую квартиру недалеко от нашего офиса. Я смотрела, как она собирает свои вещи, и, не скрываясь, плакала.

– Что ты, Таня, – говорила Лиза, тоже всхлипывая. – Ничего не изменилось. Я по-прежнему работаю, ты можешь всегда ко мне забежать. И девчонки тоже. Ведь рядом! Мы с тобой постоянно будем видеться. Разве дома-то бывали в последнее время? Только ночевали! А так – все на работе, – твердила она, глядя на меня влажными глазами.

– Да, да, конечно, – тихо ответила я.

Лиза взяла свою сумку, поцеловала меня и вышла за дверь. С ее уходом квартира странно опустела. Я бродила по комнатам, и все мои страхи потихоньку выползали из всех углов и корчили мне отвратительные мерзкие рожи.

Я, правда, мало бывала дома. Работа совсем не оставляла свободного времени. Лиза все так же сидела за своим столом с утра до вечера и общалась со мной с прежней теплотой. И будто ничего не изменилось. Но вечером она шла в свое новое жилье, а я ехала в опустевший дом. И это было невыносимо. Тим часто позванивал и иногда заезжал. Он все еще жил со своим пятидесятилетним «малышом». И даже надеялся, что его покровительница купит квартиру лично для него. Но я понимала, что такие надежды необоснованны. Зачем ей было выпускать птенца из-под крыла? Чтобы он тут же улетел на свободу? Но Тим этого не осознавал. Или просто не хотел видеть правду.

Оставаясь по ночам одна, я все чаще стала думать о Степане, и страх вновь начинал мучить меня. Я даже как-то позвонила его матери, ее телефон я случайно обнаружила в старой записной книжке. Представилась как знакомая, которая в Москве проездом. Это не вызвало никаких подозрений. Маргарита Яковлевна, так звали мать Степана, оказалась крайне болтливой особой. Мне и спрашивать-то ни о чем не пришлось.

– Знаете, Зина (так я представилась), – тараторила она, – Степочка на год уехал. А там видно будет. У них же свои правила. Контракты как заключат. Он сам ничего толком не знал. Как-то враз сорвался. Этот еще, как его? Юка, кажется, тоже удачно с ним полетел. Всё не один! А когда назад вернется, ума не приложу! Может, чего передать? Он иногда звонит. Но редко, сильно дорого минута стоит. Мы сами ему – никогда.

– Спасибо, ничего передавать не надо, – ответила я.

– А вы как познакомились-то? – решила она, наконец, выяснить.

– Извините, Маргарита Яковлевна, у меня уже поезд! Прощайте!

После этого разговора я почувствовала облегчение, понимая, что раньше чем через год он в Москву не вернется. Но все равно мысль поменять квартиру почему-то прочно засела в моей голове. Мне казалось, что, уехав из этого жилья, я поставлю точку в этом страшном и грустном периоде моей жизни.

И в середине мая я действительно переехала. Павел Николаевич, который находился в полной власти Лизы и беспрекословно исполнял малейшую ее прихоть, нашел мне хорошего риелтора. Мы посмотрели несколько вариантов, и я остановилась на большой двухкомнатной квартире в высотном сталинском доме возле метро «Аэропорт». Меня покорили высокие потолки, почти четыре метра, и огромный квадратный балкон, закрытый сверху полукруглой аркой. Квартира находилась на четвертом этаже. Район был тихим, малолюдным и очень зеленым. Моя трешка по площади оказалась меньше, чем эта двушка, и пришлось доплачивать. Лиза при помощи Павла Николаевича наняла бригаду рабочих и взяла на себя все хлопоты, связанные с ремонтом. Я купила все новое, не желая ничего брать из дома Петра. Я не забыла его, любовь все так же теплилась в моем сердце. Но душа устала и требовала радости и покоя.

Через неделю после переезда я справила новоселье. Пригласила всех друзей. Господин Ито, господин Кобаяси с супругой, Лиза с Павлом Николаевичем, Нари и Майя в образах Идзуми и Сакуры – в интересах бизнеса девушки не появлялись в обществе в своем настоящем виде, Ашот с ящиком армянского коньяка и даже Тим, но не с пятидесятилетним «малышом», а с неизменным дружком Максом. Все одобрили мой новый дом и радовались вместе со мной. Когда гости разъехались, я вымыла посуду и вышла на балкон. Лиза устроила здесь что-то типа уголка отдыха. Место вполне позволяло. Балкон был настолько велик, что скорее его можно было назвать террасой. Я села на белый пластиковый диван, плотно заложенный гобеленовыми подушечками, поставила бокал со сливовым вином на круглый столик и стала бездумно смотреть на небольшой, но самый настоящий бассейн. Лиза постаралась, и по ее проекту бассейн соорудили из натурального камня с выложенным цветными плитками дном. Посередине журчал маленький фонтан. Вокруг стояли горшки с драценами и цветущими розами.

– На зиму вода отключается, бассейн чистится и закрывается, цветы переносятся в гостиную, – быстро говорила Лиза, когда я попробовала возражать, узнав о ее проекте.

И сейчас понимала, как она все здорово тут устроила. Я сидела на диване, смотрела на пышно цветущие розы, слушала успокаивающее журчание воды и думала, что наконец-то обрела долгожданный покой. Жизнь улыбнулась мне, и теперь я ждала от нее только хорошего.

Прощальные стихи

На веере хотел я написать, –

В руке сломался он.

Басё

Послесловие

«Верховный суд Токио отклонил апелляцию на смертный приговор осужденному в феврале 2004 года члену секты «Аум Синрикё» Сёко Асахаре (Shoko Asahara), настоящее имя – Тидзуо Мацумото (Chizuo Matsumoto).

– У защиты нет веских оснований апеллировать к изменению принятого судом решения, – сообщил заместитель генерального прокурора Харуо Касама (Haruo Kasama).

Поскольку на следствии, длившемся восемь лет, Асахара вел себя неадекватно, что-то бормотал, не отвечал на вопросы, это дало его адвокатам повод заявить об умственной невменяемости их подзащитного и необходимости отложить исполнение смертного приговора до тех пор, пока его состояние не улучшится.

По сообщениям двух его дочерей, которым с августа 2002 года было разрешено навещать отца в тюрьме, за десять лет нахождения в тюрьме Асахара практически ослеп и не узнает никого вокруг.

Тем не менее в конце прошлого месяца назначенная судом комиссия психиатров вынесла заключение о вменяемости Асахары. Согласно результатам обследования, лидер секты «вменяем, способен знакомиться с материалами дела и может понести наказание».

Секта «Аум Синрикё» совершила ряд преступлений, самыми известными из которых являются распыления боевого отравляющего вещества газа «зарин» в префектуре Нагано в 1994 году и токийском метро в марте 1995 года, в результате которых погибли 27 человек и несколько тысяч получили отравления.

За различные преступления, связанные с деятельностью секты, еще двенадцать ее членов осуждены к казни через повешение».

Токио, 28 марта 2006 года,

РИА Новости.

Сноски

1

КПТ – композиция и постановка танца.

2

Гиндза – район Токио, в котором сосредоточены дорогие магазины, рестораны, центры развлечений.

3

Талассотерапия («thalasso» – море) – это одновременное использование благотворного воздействия морских факторов: климата, воды, грязей, водорослей, песка и других компонентов, извлекаемых из моря.

4

Вакадзаси – разновидность малого самурайского меча.

5

«Асахара» в переводе с японского – «сияющий свет в долине конопли».

6

Юдзё – профессиональная проститутка.

7

Тяною – чайная церемония.

8

Криптомерия – японский кедр, считающийся в Японии священным деревом.

9

Майко – ученица гейши в Киото.

10

Коннити ва (япон.) – добрый день.

11

Хакоя – букв. человек с ящиком.

12

Сукияки – жареная говядина под соевым соусом.

13

Хаси – палочки для еды.

14

Ия (япон.) – нельзя.

15

Тикусемо (япон. руг.) – сукин сын.

16

Оясу мина сай (япон.) – спокойной ночи.

17

Судзуки Харунобу – псевдоним Тёэйкэн – японский график и живописец, мастер направления укиё-э, работал в жанре «бидзин-га» («изображения красавиц»).

18

Симмата (япон. руг.) – черт побери!

19

Дзя мата (япон.) – увидимся.

20

Синдзимаэ (япон. руг.) – пошел к черту!

21

Комбан ва (япон.) – добрый вечер.

22

Бисёдзё (япон.) – красавица.

23

Хокусай Кацусика – известный японский гравер и рисовальщик XVIII века, создавший иллюстрации более чем к 500 книгам.

24

Росиаго-о ханасимас ка? (япон.) – Вы говорите по-русски?

25

Сибуйя – модный среди молодежи тусовочный район Токио.

26

Дзаккэнаё (япон. руг.) – пошел на х…!

27

Сток – 20 фишек одного номинала.

28

Стихотворение Игоря Сорина.

29

Сюнга – букв. «весенние картинки» – средневековые японские эротические гравюры, запрещенные в современной Японии.

30

BDSM – садомазохистские практики.

31

Флагелляция – порка плеткой.

32

Комбан ва (япон.) – Добрый вечер!

33

О хайё, Хаттори-сан! Хисасибури нэ (япон.) – Здравствуйте. Хаттори-сан! Как давно мы не виделись!

34

Аригато, кавайи (япон.) – Спасибо, милый.

35

До ситан дэс ка (япон.) – Что случилось?

36

Ватаси-ва касай дэс! (япон.) – Мне страшно!

Content

Таня Кадзи
Русская гейша. Тайны обучения

Свиток первый Маска страдания спектакля кабуки

Свиток второй Кусунгобу, вынутый из ножен

Свиток третий В мире цветов и ив

Свиток четвертый Ласточка, летящая домой

Свиток пятый Тень тюльпана на высохшей почве

Свиток шестой Танцы цветов на быстром ветру

Свиток седьмой Хрупкие крылья порхающей бабочки

Свиток восьмой Сверкание росы, упавшей с паутины

Свиток девятый Зрачки смерти, глядящие мимо меня

Свиток десятый Стебель нарцисса, пробившийся сквозь стаявший снег

Послесловие

Сноски