Борис Батыршин

Мартовские колокола

Часть первая

Гимназический вальс, или Игра в одни ворота

Глава 1

Осенний день был чудесен. Нежаркое сентябрьское солнышко щадило затянутых в сукно и толстую кожу людей; короткий, теплый еще дождик прибил пыль, поднятую лошадиными копытами. Воздух над полями и невысоким, увенчанным сосновым бором откосом был прозрачен, как наилучший хрусталь, а потому издали можно было различить и шитье на офицерских мундирах, и императорские вензели на ташках гусар, и латунные кокарды киверов. Правда, время от времени ряды войск затягивала сплошная ватная пелена порохового дыма; а уж когда стреляли двухфунтовки, стоящие у самого моста, дымные столбы вылетали из их жерл на много метров вперед, закрывая от наблюдателей все: и сдвоенные ряды парижских волонтеров в нарочитых обносках и «революционных» треуголках, и разворачивающихся на фоне горящих изб кирасиров, и серых с красным гусар Третьего полка, стоявших где-то на дальнем от ручья фланге, возле редких кустов тальника.

– A gauche convetion marche![1]

Неровная линия кавалеристов в серых ментиках с красными шнурами принялась разворачиваться влево. Крайний высокий худощавый – единственный, чей мундир был украшен серебряным шитьем, – обернулся, привстав на стременах. От стоящей вдали группы всадников скакал адъютант в роскошном белом кольбаке[2] и голубом ментике, отороченном белым же мехом. На скаку он махал рукой в сторону русских позиций и неразборчиво кричал.

Всадник в серебряном шитье – видимо офицер, командир небольшого отряда, – поморщился и повернулся к гусарам:

– Serrez vous range! Prepare pour charge![3]

По серой с красным шеренге прошло шевеление. Верховые принимали влево, сокращая интервалы; малое время спустя они уже стояли колено к колену, выжидающе поглядывая на офицера. Лишь один, правофланговый, боролся с заигравшей некстати кобылой – та мотала головой и дергала повод. Всадник шипел и нехорошо ругался.

– Sabre a maine! Portez vous arme![4]

Залязгало; высверками вылетели из ножен и легли на плечи клинки. Одна-две лошади испуганно дернулись, но остались в строю. Адъютант подлетел к офицеру и, наклонившись, принялся что-то говорить; в стороне как раз бабахнула двухфунтовка, и лошадь адъютанта, присев на зады, резко отпрянула от источника звука – тот еле удержался в седле. Гусарский офицер кивнул, опустил руку с саблей к стремени и слегка приподнялся в седле:

– Au trot marche![5]

Шеренга двинулась. Гусары по-прежнему держали сабли у плеча. Впрочем, кое-кто взял клинок перед собой, наискось конской гривы, что, похоже, было против правил – офицер недовольно покосился на нарушителей, но удержался от замечания. Кони шли ровно, всадники держались колено к колену; лишь игривая рыжая правофлангового мотала головой, норовя вырваться из строя вперед.

– Au galope marche![6]

Ухнуло. Пехотинцу, стоящему крайним в небольшой группе, мимо которой как раз проходили гусары, показалось, что под ним дрогнула земля; солдат поспешно шагнул в сторону. Серомундирная шеренга прянула, стремительно теряя стройность: несколько всадников, в том числе крайний гусар на рыжей кобыле, сразу вырвались вперед – кто на полкорпуса, а кто и на целый лошадиный корпус.

– Charge![7]

Сабли разом взлетели: серые не крутили ими по-казачьи над головой, а вытянули вперед, подобно копьям, между лошадиными ушами. Клинки они держали плашмя, оборотив кисти пальцами вниз. Впереди – рукой подать! – колыхалась буро-сизая масса крестьян в суконных армяках, обшитых мехом безрукавках. Среди моря бесформенных шапок виднелись кое-где кивера и папахи с ополченческими крестами. Навстречу гусарам качнулся частокол двурогих свежеобструганных вил, кос, насаженных торчком; замелькали в толпе топоры на длинных, на манер алебард, древках. Из толпы партизан ударил выстрел-другой, но это не могло уже остановить стремительного наката серо-алых.

Почти достигнув щетины выставленных навстречу острий, верховые приняли влево и уже по одному поскакали, вкруговую обтекая партизан. Те, сбившись в плотную группу, напоминали теперь сердитого ежа: гусары, двигаясь вокруг этой колючей массы, с замаха рубили по выставленным древкам; летели щепки.

– Ну вот, судари мои, они и попались! – довольно проворчал Корф и повернулся к молчащим в седлах кавалергардам. Скользнув взглядом по всадникам, барон незаметно со стороны дернул щекой: масти коней были разнобойными, положенной полку вороной не было вовсе. За шеренгой статных молодцов в черных кирасах и белых мундирах стоял ряд черных с серебром александрийцев. А красиво, черт возьми! Нет, жаль все же, что кони не в масть…

– Вахмистр?

От шеренги гусар отделился невысокий крепкий унтер, ладно сидящий на вороной лошади. Барон вновь поморщился: и лошадь, и всадник были явно не гусарских статей; эдакому молодцу служить бы в драгунах. «Впрочем, – напомнил себе Корф, – не надо судить строго. Вечно я забываю, что тут правила иные. Эти люди хоть и стараются изо всех сил, но подбирать людей и лошадей по росту и статям позволить себе никак не могут. Да и зачем это, если вдуматься?»

– Вот что, голубчик, а подрежьте-ка вы серым гусарам хвосты! И нас заодно фланкируете…

Унтер кивнул, вскинув пальцы к козырьку, крутанул лошадь и вернулся к своим гусарам. Барон недоуменно нахмурился: сколько ни напоминай себе, а вбитое годами строевой службы не вытравить самовнушением…

…Если же нижний чин едет верхом на заузданной лошади (то есть поводья в обеих руках), то для отдания чести правую руку не прикладывает к головному убору, а лишь поворачивает голову к начальнику и провожает его глазами…[8]

Конечно, на войне подобным придиркам не место, но мероприятие, на котором он сейчас находился, с чистой совестью можно назвать маневрами – а уж на маневрах-то сам бог велел требовать от нижних чинов строгого следования уставу… Ну вот, опять! Какой, к свиньям, устав? Он остался в ста тридцати годах в прошлом…

– Са-а-бли вон! Рысью-марш!

Эх, трубача нет! А без него – что за кавалерийская атака! Никакого шика. По правилам сейчас следовало трубить к галопу, а потом – «Марш-Марш!» и «Строй равняйсь!». Эскадрон, подняв палаши, пускает в карьер; усатые унтеры следят, чтобы кавалеристы на правом фланге не отпускали особенно поводов, ибо опытом доказано, что левый фланг не успеет скакать за правым, ежели оный пустит без всякой сноровки…

Серые увидели угрозу и начали поворачивать навстречу. Поздно: гусары не успели не то что разогнаться навстречу кавалергардам, а даже не смогли сплотить ровной линии; к тому же партизаны, воодушевленные помощью, сломали своего ежа и кинулись отбивать остановившихся гусар от строя, окружая их вопящей толпой, ощетиненной вилами и косами. «Французы», попавшие в середину таких группок, крутились на месте, ловко отмахивая саблями тянущиеся со всех сторон дреколья.

Однако две трети серых все же успели сбиться вместе и встретить атаку лицом к лицу. В последний момент они даже слегка разредили строй, и тяжелые кавалеристы картинно, работая на публику, гребенкой прошли сквозь гусар; залязгали клинки, и барон краем глаза увидел, как черно-серебряные александрийцы поскакали в обхват, прижимая серых к нестройной массе партизан – на вилы, на косы, на разгром…

Офицер серых ловко (барон даже удивился – откуда такая сноровка у далеких потомков?) отбил два удара баронова палаша, потом отсалютовал Корфу саблей:

– Ну что, расходимся? Классно отыграли!

Барон согласно кивнул, принял коня в сторону:

– Назад, господа кавалергарды! Ры-ы-ысью!

– А барон-то… бог войны! – радостно крикнул Николка.

Я кивнул. Корф и правда был хорош, хотя и пришлось ему сменить роскошное латунно-полированное облачение на более соответствующие эпохе – черную крашеную кирасу и высокую кожаную каску со щетинным гребнем.

Впрочем, рассматривать кружащих в клубах пыли и упоенно звенящих клинками кавалеристов было некогда. Упереть тяжелое ружье прикладом в землю… потом, скусив патрон, всыпать порох в ствол и прибить бумажным пыжом. На языке – кислый привкус меди от капсюля, который, чтобы не потерять, пока держишь в губах: не забыть надеть его на шпенек, иначе молоточек замка только всухую щелкнет, не воспламеняя пороха в казеннике и не толкнув в плечо отдачей…

Оружие раздобыл нам все тот же барон – в Фанагорийских казармах кроме винтовок Крнка и прочего оружейного хлама нашлось несколько старых, времен еще Крымской войны, капсюльных ружей с латунными накладками. Возиться с «постройкой» мундира мы не захотели – хотя, может, и зря; в швальне Троицко-Сергиевского резервного батальона сшили бы и не такое. Но вместо этого мы, под чутким руководством Порфирьича, денщика Корфа, посетили Сухаревку и подобрали там вполне антуражные армяки, кушаки, шаровары и прочее, необходимое уважающему себя «партизану» тряпье. Вон Ромка заткнул за пояс приобретенный там же, на Сухаревке, крестьянский топор – нарочно выискивал вот такой, понеказистее, с истертым бог знает за сколько лет топорищем и неровным, грубой деревенской ковки лезвием.

Ранцы партизанам тоже не полагались; ограничились грубыми холщовыми торбами через плечо, в которых навалом лежали накрученные Порфирьичем бумажные патроны. Старый солдат долго учил нас хитрой науке ружейных приемов: «скуси патрон», «сыпь порох», «прибей заряд»…

Сам старик стоял сейчас рядом с нами – Корф строго наказал денщику следить, чтобы нас, значит, не обидели или там конями не потоптали – баталия все-таки… Ну это он зря – толпа «партизан Герасима Курина»[9] на поверку оказалась состоящей из мальчишек окрестных школ, собранных на фестиваль и одетых в одинаковые бутафорские колпаки и кафтаны. Надо было видеть, как «партизаны» с пылом кидаются на французских кавалеристов, в запале силятся ткнуть супостатов фанерными косами и, картинно подпрыгнув, десятками валятся на землю после очередного пушечного выстрела! Порфирьич унтерским рыком построил свое невеликое войско – и все мы, четверо, споро заряжая ружья, били в сторону шеренг красно-синей пехоты слитными залпами…

– А все же я не понимаю, Макар, зачем тебе понадобилось тащить наших гостей на фестиваль? Вот уж нашел чем удивить – игрища в старинные сражения! Ну я понимаю, когда Роман барона привез тогда в Коломенское… а теперь-то зачем? Неудобно даже. Нам что, показать им больше нечего?

Каретников поглядел на Олега Ивановича и вздохнул.

– Все-то ты по себе судишь, Олегыч. Нет, я понимаю, конечно, что иные реконструкторы слегка стыдятся своего увлечения – ну то есть в своих кругах, конечно, все круто, есть чем гордиться, а вот на работе не рассказывают лишний раз, чтобы не услышать чего-нибудь снисходительно-ироничного, типа «ряженые» или «не наигрались в детстве». Но мы-то с тобой, кажется, уже давно выше подобных комплексов? И потом – что значит «показать больше нечего»? Мы ведь, кажется, не экскурсии сюда устраиваем – нам с этими людьми предстоит большие дела делать. Так что уж отвыкай, будь любезен, от такого тона, пора бы…

– Опять ты все наизнанку вывернул! – возмутился собеседник. – А я между тем совсем иное имел в виду. Времени у нас не так уж и много, а вы с бароном тратите его на всякого рода пострелушки. По-твоему, это правильно?

– А я вот позволю себе с вами не согласиться, дражайший Олег Иванович! – встрял в разговор Евсеин. – Если вы захотите услышать мое мнение, то посещение этого народного гуляния – просто гениальный ход. Возьмите меня: уж кому-кому, а мне грех жаловаться на привыкание к чужому времени, а вот поди ж ты – на этом празднике я наконец по-настоящему ощутил, что вы, потомки, в сущности, не так уж далеки от нас. История у нас общая, предки тоже. А что до привычек и окружения – разве это так уж и важно? Люди во все времена одинаковы. Да вот хоть замени сейчас это все… – и он широким жестом обвел ряды клеенчатых навесов, где торговали сувенирами, бутербродами и жарили шашлыки, – …на лоточников с Охотного да Сухаревки. Думаете, кто-нибудь заметит подмену? Наоборот, решат, что власти постарались и сумели еще детальнее передать «дух прошлого»…

Олег Иванович хмыкнул. Спорить с Евсеиным было не с руки. С тех пор как к доценту окончательно вернулась память (спасибо Каретникову и его хитрым пилюлям), историк активно вживался в новые реалии и успел за месяц с небольшим стать среди них совершенно своим. Идею совместной, всей группой, поездки на Вохненский военно-исторический фестиваль он воспринял с восторгом – впрочем, как и Корф, и Яша с Николкой, – и с головой ушел в подготовку к этому мероприятию.

Казалось бы – чего уж проще? Походы через портал вся компания освоила уже прилично; Николке и Семеновым пришлось основательно перетрясти закрома, и теперь у каждого из членов их небольшой группы имелась своя бусинка от древних четок. Она во всякое время открывала портал, соединяющий девятнадцатый век с двадцать первым, так что, дабы не примелькаться на улице Казакова (носившей в прошлом название Гороховской), пришлось выработать даже особую процедуру перехода. В девятнадцатый век проникали так: в портал входили со стороны дворика в двадцать первом веке, с тем чтобы оказаться в прошлом на тротуаре. Во дворе дома Овчинниковых было слишком уж много внимательных глаз; и если студенты, населяющие съемные комнаты, были заняты лишь самими собой, то бдительный дворник Фомич нипочем не упустил бы визитеров из виду. Благо в последнее время он насмотрелся на странных гостей.

Путешественники уже привыкли к тому, что посторонние не видят момента появления из «иновремени». Даже если специально прикладывать усилия, всегда возникала какая-то помеха вроде некстати зачесавшегося глаза – сторонний наблюдатель ни разу еще не сумел обнаружить открывающегося в стене дома портала.

Двор дома на улице Казакова – типичный офисный особнячок, куда кто только не заходит по своим надобностям, – хоть и был оснащен положенными по статусу видеокамерами, но все же оставался местом тихим, и на случайный народ там внимания не обращали. Олег Иванович с Каретниковым уже подумывали о том, чтобы снять в этом доме офис: тогда портал во времени можно будет вообще надежно скрыть от посторонних глаз. Так что было раз и навсегда договорено, что, перебираясь из прошлого в будущее, следует входить в портал со стороны улицы и появляться во дворике дома; совершая обратное путешествие – наоборот, надо было войти в тоннель со двора и оказаться в прошлом на булыжнике Гороховской улицы.

Но на этот раз процедура перехода оказалась куда более хлопотной. Корф, узнав о фестивале, развил бурную деятельность. Каретникову и Семенову в какой-то момент оставалось лишь соглашаться да измысливать способы, как реализовать ту или иную затею. Для начала барон вознамерился провести на празднество своего коня – невместно ему, природному кавалеристу и ротмистру лейб-гвардии, выступать на прокатской кляче. Гости из будущего зачесали в затылках; был разработан сложный план, согласно которому Николка с Ваней, мотаясь туда-сюда через портал, должны были выбрать подходящий момент, когда ни во дворе, ни на улице не будет слишком уж много народу, – и после этого быстренько провести коня через тоннель. Имелось, правда опасение, что норовистая животина откажется лезть в загадочную дыру в стене, но хоть здесь все обошлось.

Потом выяснилось, что для ухода за буцефалом необходим денщик, Порфирьич – никому другому Корф не собирался доверять своего скакуна. Каретников и Семенов было принялись протестовать – как, посвящать в тайну портала еще одного человека, да еще и совершенно не готового, в силу общего уровня знаний, к подобным реалиям?

Однако барон сумел настоять на своем – и оказался, как ни странно, прав. Выяснилось, что Порфирьичу в общем все равно, где находиться, он с тем же успехом мог бы выполнять распоряжения барона и в песках пустыни Атакама, и на Луне – если там найдется чем дышать.

Предвидя, что на той стороне конь может перепугаться первого же автомобиля (хотя по вечернему времени машин на улице Казакова мало), Корф накинул на голову животного плащ. Переведя его в таком виде через межвременной тоннель, барон завел коня в ближайший дворик, где ждал пикап с будкой-коневозкой на прицепе. А уж оттуда и доктор, и барон, и его верный скакун отправились по Садовому кольцу и дальше – в сторону Павловского Посада. Порфирьича, от греха, барон посадил рядом с собой, в машину к Каретникову. Денщик поначалу дико озирался по сторонам, крупно дрожал, но после того как барон вручил ему флягу с водкой и в приказном порядке потребовал уполовинить ее содержимое, успокоился. И потом уже всю дорогу он с интересом поглядывал в окошко каретниковской тачки, с вожделением косясь на заветную фляжечку.

Каретников подозревал, что Корф просто обрадовался случаю «легально» познакомить Порфирьича с тайной путешествий во времени; они уже успели не раз убедиться, что барон доверял денщику во всем и испытывал дискомфорт, будучи вынужденным подолгу обходиться без его услуг. К тому же Порфирьич и правда оказался крайне полезен. Попав в лагерь военно-исторического фестиваля, старый солдат освоился неожиданно быстро. Барон поручил его заботам Николки с Ваней, и Порфирьич, оказавшийся в роли эдакого дядьки при генеральских сынках, ходил всюду за мальчиками, помогал осваивать хитрую науку владения капсюльными дульнозарядными ружьями и подгонял, чтобы ладно сидели, приобретенные на толкучке армяки и поддевки. Мальчишки в благодарность водили старика с собой по лагерям реконструкторов; Порфирьич присаживался у костра, слушал разговоры, степенно отвечал, когда спрашивали, и недовольно косился на тех гостей фестиваля, что проигрывали жаркие схватки с зеленым змием, – а таких здесь было великое множество…

В лагере красноярцев, клуба, реконструирующего французскую артиллерию, случился забавный инцидент, когда двое реконструкторов в изрядном подпитии чуть не повалились в костер, – и ветеран не выдержал. Он, как кутят, оттащил их подальше от огня, заставил стоять «смирно» и долго матерно внушал, что солдат, который не умеет по-божески, в меру, напиться и принимается колобродить на биваке, – свинья, а не солдат, и такому хороший унтер должен непременно бить в рыло. Собравшиеся вокруг реконструкторы разных видов оружия с восторгом внимали проповеди; отдельные слушатели пытались воспроизводить особенно сочные и колоритные обороты Порфирьича. Испугавшиеся было Ванька с Николкой успокоились, и с того вечера все трое стали желанными гостями на всех биваках.

– А скажите, дражайший Вильгельм Евграфович, – спросил Семенов, – как все же получилось, что вы связались с этим прощелыгой Стрейкером? Мы, признаться, голову себе сломали – все гадали: как могло так получиться?

Евсеин пожал плечами, снял пенсне и принялся безо всякой необходимости протирать круглые стекла.

– Кхм… видите ли, батенька… – доцент смутился, – а что бы вы сделали на моем месте? Когда я обратился в Императорское Географическое общество с просьбой о выделении средств на экспедицию, со мной даже говорить не стали. Сами небось знаете – у этих господ все внимание сейчас к Туркестану, Памиру да прочим странам на пути в Индию и Китай. Сирия им неинтересна.

Олег Иванович кивнул. Он, разумеется, помнил о той огромной роли, которую сыграли и сыграют еще экспедиции Пржевальского, Семенова Тянь-Шанского и их коллег. Работа военных географов, бывших, по сути, передовым отрядом империи в разгорающейся схватке с другой империей, Британской, не выпячивалась на первый план; многие ученые знать не знали об истинных корнях интереса Географического общества к среднеазиатским регионам. Евсеина можно понять – на экспедицию в Малую Азию, на Ближний Восток, исконную вотчину Турции, где только-только стало намечаться соперничество британского льва с крепнущим хищником, Германией, никто средств не выделит.

– А в Палестинском обществе не пробовали? – поинтересовался Каретников. – Сирия – их вотчина, могли бы и помочь…

Евсеин смешно замахал руками:

– И-и-и, что вы, бог с вами, батенька! Эти поначалу меня вообще на порог не пустили. Я ведь, когда отчаялся найти поддержку по академической линии, совсем духом упал. Вот и решил обратиться в Палестинское общество – а вдруг? А они, оказывается, заранее сделали запрос в Священный синод по поводу моей персоны. А у меня, признаться, еще со студенческих лет… кхм…

– Нелады с университетским начальством? – усмехнулся Семенов. – Знакомо-с…

– Да, знаете ли…. – закивал доцент. – В бытность на первом курсе приключилась глупейшая история. Я уж потом жалел – да поздно-с…

– А в чем дело? – полюбопытствовал Семенов.

– Да вот отказался целовать руку отцу Варсонофию, коий был назначен преподавать логику. Не мог стерпеть, что лицу духовному было поручено преподавать науку разума. И прошу на милость: предан университетскому суду, оправдан – однако клеймо на всю жизнь. Я ведь тогда Петербургский Императорский заканчивал, тоже по кафедре античных древностей. Хотел остаться там, но не вышло. Для служащих по казенной части требуется подтверждение благонадежности. Вот и пришлось перебираться в Казанский университет, а уж потом – в белокаменную. В общем, в Палестинском обществе у меня не сладилось.

– И тут появился Стрейкер, – понимающе кивнул Каретников.

– Да, голубчик. Выскочил, как чертик из табакерки, негодяй эдакий, – подтвердил Вильгельм Евграфович. – Я уже потом заподозрил, что обязан его появлением именно господам из Палестинского общества: оказалось, что у сего бельгийского подданного немалые связи в этой организации. Во всяком случае, при подготовке экспедиции в Сирию именно он устроил мне протекцию по линии общества, да так быстро… Мне бы удивиться, заподозрить неладное, но нет – горел энтузиазмом, все ждал, что вот-вот – и мечты сделаются явью.

– А что, версия… – задумчиво сказал Олег Иванович. – В конце концов, если вы напали на записи этого веронца, – помнишь, Макар, я рассказывал, его еще казнили в Египте, – так что мешало и бельгийцу сделать то же самое? Нашел следы в какой-нибудь европейской частной коллекции или музее – и принялся искать варианты.

– Непонятно, – покачал головой Каретников. – Слишком уж сложно. Ну ладно, предположим, нашел, но зачем подбирать исполнителя в России? Будто в Европе мало археологов!

– Э-э-э, нет, не скажи! – хмыкнул Семенов. – Во-первых, европейские египтологи и знатоки Ближнего Востока все на виду. И если кому-нибудь из них поступило такое предложение – об этом тотчас стало бы известно в Англии или как минимум в Берлине. Там мощнейшая археологическая школа; в Берлинском королевском музее сам Эрман, а почти все современные египтологи – его ученики или поклонники. Или оппоненты, что в данном случае одно и то же. Другое дело Россия: наши, конечно, в Берлин и пишут, и ездят, – но все равно уровень связей не тот. И к тому же манускрипт спрятан в православном монастыре Святой Феклы, и еще очень большой вопрос – допустят ли к нему ученого из неправославной страны. Так что и тут с русским иметь дело куда выгоднее. Верно, Вильгельм Евграфович?

Евсеин кивнул.

– Да, вы правы. Представьте, монахини рассказывали мне о том итальянце, с которого и началась вся история. Так вот, после него к документу никого не допускали, я был первым. А ведь не доказано, что с такой просьбой к ним никто не обращался!

– Да, пожалуй… – неопределенно протянул Олег Иванович. – Мне это тоже показалось несколько странным… Но ведь на письмо веронца вы натолкнулись случайно?

– Совершенно случайно, уверяю вас! Можно сказать, если бы не одна назойливая муха – я бы вовсе ничего не знал. Видите ли, работал я в монастырском книгохранилище одного монастыря в Тоскане…

– Муха, значит? Как же так может быть?

– А очень даже просто, – снисходительно объяснил Николка, запихивая рюкзак в бортовой багажный отсек огромного автобуса. Низкий глубокий ящик был уже более чем наполовину забит: кроме рюкзаков там лежали длинные чехлы с фузеями, завернутый в мешковину барабан и даже два обшарпанных колеса от полевой двухфунтовки – бог знает, как ухитрились их туда запихнуть!

– Вильгельм Евграфович работал в библиотеке… тьфу, книгохранилище этого монастыря. Он писал какое-то исследование – кажется, по крестовым походам, не помню точно…

– Так книгохранилище или библиотека? Разные ведь вещи… – придрался я. Мы с Яшей только-только закончили запихивать нашу поклажу и теперь сидели рядом с автобусом на пирамиде рюкзаков – отдыхали.

– В библиотеку можно прийти, взять книгу, а потом отдать, – невпопад ответил Николка. – Ну или прямо там полистать, в читальном зале. А в книгохранилище посетителей почти не пускают. Вот Вильгельм Евграфович два года письма от университета писал; и пустили его в монастырское книгохранилище, только когда через самого папу римского разрешение дали.

– Да, католики – они такие, – подтвердил я. – Жадные. И хрен чем русским людям помогут…

– Ну ладно, не о том речь, – поморщился Николка. Он ужасно гордился тем, что раньше своих товарищей узнал об истории с Евсеиным, и теперь горел желанием первым поведать все детали. А тут, понимаешь, перебивают на каждом слове! – Так вот, Вильгельму Евграфовичу принесли четыре книги. Две он стал читать, а две других оказались лишними – монах, заведовавший книгохранилищем, что-то там не понял и прихватил их просто на всякий случай. А работают там очень забавно – стоя, за такой особой конторкой вроде аналоя. Она узкая; вот Вильгельм Евграфович и сложил лишние книги на край – чтобы отдать, когда монах снова придет. Так он и работал; но тут прилетела большая муха и стала летать вокруг, жужжа и мешая. Господин доцент стал махать руками, чтобы отогнать муху, – и случайно уронил отложенные книжки.

Конечно, господин Евсеин испугался – книги-то древние, ценные, и если бы монах увидел такую неаккуратность – это могло бы стоить разрешения на работу в хранилище. Так что он быстренько поднял книги – и вдруг заметил, что из одной из них выпал какой-то листок. Поднял, прочел – он был написан на латыни, – и оказалось, что это письмо того самого итальянца.

– Ну да, – только и оставалось мне поддакнуть, – помню, как же. Ему еще в Александрии голову оттяпали. А он, бедняга, палачей все поносил и грозился, что за ними тоже скоро придут…

– Да не перебивай же ты! – взорвался наконец Николка. – Ну никак договорить не дают, что ж это такое, в самом деле!

– Да ладно, прости, прости. – Мне и самому было интересно, что там с этим итальянцем, а фразы я вставлял все больше для порядку – чтобы собеседники не забывали о моей роли во всей этой истории. Зря, что ли, по Сириям ездили? – Давай, рассказывай дальше, мы слушаем…

– А дальше – в письме было написано, что итальянец этот – его, кстати, звали Джакопо Берталуччи и родом он был из города Верона – отыскал в Сирии некий загадочный манускрипт, в котором описываются способы проникновения в грядущее. И что этот манускрипт охраняют темные и неграмотные православные монашки, которые знать не знают, какое сокровище им доверено. Веронец писал своему другу, служившему при дворе Лукреции, герцогини Феррарской. Та, когда стала герцогиней, была совсем юной девушкой и очень скоро умерла – то ли от чахотки, то ли ее отравили. А вот среди придворных ее были, оказывается, заговорщики; и тот, кому этот несчастный веронец послал письмо, как раз и относился к их числу. Видимо, автор письма надеялся, что его высокопоставленный друг сумеет похитить бесценный манускрипт из монастыря в Маалюле и обратить его к пользе своего заговора. Но самое главное – вместе с письмом он передал старинные коптские четки, которые, по его словам, могли бы послужить ключом к «Вратам Хроноса» – так итальянец называл портал между временами.

– А где же он четки раздобыл? В Маалюле их вроде никогда не было; да и не отдали бы их ему монашки… – Вот удивительно! Оказывается, прежним хозяином наших бесценных четок был тот самый усеченный на голову макаронник? Ну сюрприз…

– Неизвестно, – пожал плечами Николка. – В письме об этом не было ни единого слова. История темная – похоже, Джакопо явился в Маалюлю, уже зная, что искать, а значит, четки он раздобыл еще раньше. В любом случае письмо до адресата не дошло: как раз тогда Лукреция умерла, а того, кому предназначалось письмо, заподозрили в отравлении, и ему пришлось бежать. Письмо каким-то образом попало в книгу, которая потом досталась монастырю: видимо, кто-то из родственников беглеца его все же получил, но не придал документу особого значения.

– А четки? – жадно спросил Яша. В отличие от меня он слушал Николку не отрываясь, впитывая каждое слово, и в первый раз позволил себе прервать докладчика.

– Четки остались в семье того придворного как забавная безделушка. И, представьте себе, сохранились до наших дней! Вильгельм Евграфович, когда прочел письмо, сразу понял, что монахи о нем тоже не знают, – ну и разыскал потомков того итальянца, которому писал Джакопо. Представьте, как он удивился, когда выяснилось, что четки сохранились с самого семнадцатого века! Ему стоило немалых трудов уговорить нынешних хозяев расстаться с ними; по счастью, оказалось, что последняя из потомков беглеца – крайне набожная дама, и четок этих ни разу в жизни в руки не брала, почитая их еретическим соблазном, оскверняющим католическую веру. Остается лишь радоваться, что она их вовсе не выбросила…

В общем, раздобыв четки, господин Евсеин вернулся в Москву и принялся готовиться к поездке в Маалюлю. А так как университетское начальство и Географическое общество отказали ему в средствах на экспедицию, пришлось связаться с Ван дер Стрейкером. Олег Иванович считает, что бельгиец раздобыл где-то то ли копию этого письма, то ли упоминание о нем и потому и сумел разыскать доцента. Скорее всего, он посетил бывшую владелицу четок и узнал о русском, который их забрал. Вот так оно все и вышло…

– Да, занятно, – кивнул я. – Прямо художественное совпадение.

– Да погоди ты! – раздраженно цыкнул на меня Яша. – Продолжайте, пан Никол…

– Опять ты – «пан»! – с досадой сказал гимназист. – Сколько же можно, пора бы уже привыкнуть!

– Да, прости, Никол, – поправился Яков. – А ты, Вань, не мешай рассказывать…

– Да, собственно, уже почти все, – вздохнул Николка. – Вильгельм Евграфович взял деньги у Стрейкера, съездил в Сирию, нашел там манускрипт. Правда, монахини не позволили скопировать его – только разок показали. Вот господин Евсеин и запомнил лишь маленький кусочек – про то, как открывать порталы.

– Зато теперь мы весь текст добыли, – не удержался и похвастался я. – Самолично все переснял, пока отец Христовой невесте мозги пудрил. То-то Евсеин сейчас в перевод зарылся – за уши не оттащить! Даже удивляюсь – как он на фестиваль с нами поехать согласился… Все-все-все, больше не буду! – спешно добавил я поскорее, увидав, что и Николка, и Яша готовы чуть ли не накинуться на меня. – Рассказывай уже…

– Ну вот, – продолжил гимназист. – Приехал Вильгельм Евграфович в Москву – и, конечно, сразу попробовал открыть портал. Только с первого раза не совсем получилось – портал-то открылся, только не там, где он хотел, а под землей. Ну потом он, конечно, разобрался, что к чему, и смог открыть нормальный портал – на Гороховской. Кстати, попытки с десятой, не меньше – для того чтобы все получилось, нужно было найти такую стену, которая сохранилась бы и в будущем, – а у вас здесь столько домов снесли! Вот он и ходил по всей Москве и пробовал, пока не нашел дом на Гороховской. А как получилось – сразу пошел к моему дяде, Василию Петровичу и снял квартиру в доме – чтобы быть поближе к порталу…

– Ясно, – вздохнул Яков. – Ну а дальше – Стрейкер потребовал четки и все записи по открытию себе, а господин доцент отказался.

– Ну да, – подтвердил Николка. – Он Стрейкеру с самого начала не верил. И хоть разок-другой сводил его в прошлое, но отдавать эту тайну бельгийскому авантюристу Вильгельм Евграфович не собирался. Вот Стрейкер его и похитил…

– Остается радоваться, что он так удачно ему по башке заехал, – усмехнулся я. – Не потеряй господин доцент память – все бы уже давно досталось этому бельгийскому проходимцу. И фиг бы мы с вами что-нибудь получили…

– Да, верно, – кивнул Яков. – Здесь нам, можно сказать, повезло.

Со стороны поляны раздался гудок. Мы вскочили – к автобусу подруливал Каретников.

– Ну что, готовы? – Доктор высунулся из окна тачки. – Грузитесь давайте, отправляемся. На въезде в Москву пробки, а нам вас еще на Гороховскую везти…

Глава 2

Геннадий и Виктор шли вслед за Володей Лопаткиным по длинному университетскому коридору. Им не раз приходилось бывать здесь в двадцать первом веке – Большая аудитория, церковь Святой Татьяны, знаменитая читалка в ротонде… Удивляли старинные вывески на дверях первого этажа: «Экзекутор», «Регистратор», «Квартирмейстер». По-видимому, они оставались чуть ли не с самого основания университета.

Когда-то оба они оказались здесь студентами-первокурсниками; можно было не сомневаться, что и на «нынешних», девятнадцатого века, новичков все это производит такое же неизгладимое впечатление. За сто тридцать лет большинство помещений не раз и не два подвергалось переделкам; вот и сейчас они шли по коридорам, заставленным всякими шкафами, стены завешаны объявлениями, расписаниями лекций. Повсюду, даже во время лекций – густая толпа студентов; ужасный шум. Привыкшие к куда более строгим порядкам Геннадий с Виктором недоуменно озирались. Володя уловил их удивление.

– Это еще что! Вот помню, когда я первый раз здесь оказался, так и вовсе опомниться не мог. Сами подумайте: после гимназии, с ее-то строгой дисциплиной. – Вот эдакая вольница! На лекцию хочешь – иди, не хочешь – не ходи. Захотел – пошел слушать лекцию другого факультета или другого курса. Никто за порядком не наблюдает, никто ничего не требует. Я все не мог понять, почему мне, который только вчера был загнан в рамки гимназических порядков, вдруг предоставили такую свободу!

– А с экзаменами как? – поинтересовался Виктор. – Много «хвостов» надо, чтобы отчислили?

– Отчислить могут за невнесение платы за обучение, – пояснил Лопаткин. – За нарушение университетского устава – например, за участие в каких-то противоправительственных действиях. За буйство сверх меры опять же. А так… многие к учебе очень небрежно относятся. Если не успеваешь за курсом – прямая дорога в «вечные студенты».

– Вечные студенты… академический отпуск, по болезни? – уточнил Геннадий. – Чтобы потом пересдать?

– Нет, что вы! – махнул рукой Владимир. – Если, скажем, год-два проучился и не сдал установленного минимума – переходишь на другой факультет. Кое-кто так весь университет переберет. Вот, сами смотрите…

По коридору навстречу следовал весьма представительный господин с немаленькой бородкой, украшенной пробивающейся кое-где сединой; тем не менее господин был облачен в студенческий сюртук.

– А чего бы не учиться, коли средства имеются? – усмехнулся Владимир. – А может, уроки дает или кто из богатых родственников за него платит… А есть и другие, – продолжал пояснять гостям Лопаткин. – Вот, скажем… понаблюдайте…

У входа в аудиторию расположилась кучка студентов. Один из них, с виду постарше собеседников, выделялся значками двух факультетов.

– «Век живи – век учись», – прокомментировал гид. – Есть «вечные студенты» и такого рода. Заканчивают, видите ли, по два-три факультета. А то и отвлекают человека какие-то жизненные перипетии – скажем, к искусству потянется, а то и политикой увлечется. Или пустится путешествовать. Как быть? Времени все это требует весьма много, а отрываться от университета не хочется. Иные и возвращаются к учебе, а других затягивает такая инертность жизни…

Около следующей аудитории отиралась горстка первокурсников – видно было, что им, только-только вступившим под сени храма науки, здешние порядки еще в новинку. Один из студентов то и дело принимался листать тетрадь – видимо, с расписанием занятий.

К студентам подошел вальяжный университетский сторож.

– Кто должен читать, господа?

– По расписанию – профессор Николай Васильевич Бывалов, – с готовностью отозвался студентик.

Сторож покровительственно усмехнулся:

– Так он раньше декабря лекций не начинает. Так что идите себе, господа…

И важно проследовал по коридору. Ошарашенные первокурсники глядели ему вслед.

– Ну и порядочки у вас! – вырвалось у Виктора. – Ни фига себе – предмет в расписании, а он – «не раньше декабря»! Заменить, что ли, не могли?

– Это еще что, – вздохнул Володя. – Осенью многие преподаватели начинают лекции с изрядным запозданием. Да и на занятия приходят кто на четверть часа позже, а кто и того поболе. Обычное дело…

Первокурсники оторвались наконец от созерцания удаляющегося сторожа и вновь зашуршали тетрадями. Владимир и его гости остановились поодаль – наблюдали.

– Лекцию читает экстраординарный профессор… Что такое – экстраординарный? – спросил первокурсник товарищей по несчастью.

Те недоуменно пожимали плечами.

Лопаткин ухмыльнулся и пришел наконец на помощь несчастным:

– Вы что, господа, ни одного профессора до сих пор в глаза не видели?

Те смущенно замотали головами, с надеждой глядя на многоопытного избавителя.

– Экстраординарный, – снизошел до объяснений Владимир, – это значит «внештатный». То есть сей ученый муж, не являясь сотрудником университета, просвещает наши темные умы по некоему разделу наук.

Лопаткин говорил с первокурсниками снисходительно-высокомерно, чем еще больше усиливал их робость.

Пока Владимир преподавал азы студенческого жития первокурсникам, Геннадий и Виктор с любопытством озирались по сторонам. В здешних коридорах жизнь, похоже, всегда кипела. Толпа студентов была самой разношерстной – от щеголей побогаче, которые приезжали на Моховую в собственных экипажах (входя в здание университета, гости видели и таких), и до явных бедняков, живших впроголодь. Основная же масса на взгляд состояла из молодых людей весьма скромной наружности. Владимир успел уже рассказать, что большая часть таких студентов подрабатывает репетиторством, считая своим долгом хотя бы частично содержать себя, а не садиться на шею родителям.

Большинство студентов ходили здесь в форменных тужурках; сюртуки носили далеко не все. Тужурки эти – черного цвета с синим кантом и петлицами, золотыми орлеными пуговицами. Шинели, фуражки оставляли внизу, в гардеробе, под присмотром престарелого служителя в форменной университетской ливрее с золоченым кантом.

Форма, как говорил Владимир, хоть и была обязательна, однако университетское начальство смотрело на нарушения сквозь пальцы. Большинство студентов все же предпочитали ходить именно в форме: во-первых, сразу видно, что студент, а это уже обеспечивало известное положение в обществе; во-вторых, так было дешевле. Носили поношенную студенческую форму: ходить в старом штатском платье считалось неприлично. Был еще какой-то парадный университетский мундир с золотым шитьем, треуголкой и шпагой, но за время своего визита на Моховую гости из будущего ни разу не видели ничего подобного. Кое-кто из студентов побогаче носил, правда, шпагу и сюртук с белой подкладкой – «белоподкладочники», называл таких гид. Это были, видимо, молодые люди из зажиточных семей. Владимир, описывая университетский быт, говорил, что такие держатся обособленно, давая всяким способом понять, что они находятся в университете ради учебы и вовсе равнодушны к посторонним темам вроде политики. Тон, которым молодой человек говорил об этих «академистах», не оставлял сомнений – сам от относится к ним с крайним осуждением, полагая реакционерами и своего рода «приспешниками» университетских властей.

В противоположность щеголям, «академистам» и прочим франтам, которые внимательно следили за костюмом и прической, были и другие – нарочито небрежно одетые, отпускавшие волосы до плеч, носившие нечесаные кудлатые бороды и усы. Многие носили еще и большие очки с синими стеклами – этот особый вид должен был показать окружающим, что для владельца очков имеет значение одна наука и он вот-вот осчастливит человечество каким-нибудь великим открытием. Беседы такие вели только о науке и учебе, все время делая таинственные мины, будто чего-то недоговаривали. Об этих Владимир говорил с иронией, но без раздражения – по всему было видно, что давно выбрал для себя занятие политикой как основное наполнение жизни.

Вот такие группки, различающиеся между собой и платьем, и манерами, да и темами бесед, кучковались у аудиторий. До прихода профессора студенты толпились около дверей. Вели разговоры; дождавшись профессора, заходили.

Виктор заглянул внутрь вслед за ними: студенты чинно рассаживались по скамьям с узкими пюпитрами. Усмехнулся – точно такие же скамьи темного дерева он помнил по старым аудиториям Московского энергетического института.

Как там, в фокусе полукруглой, крутым амфитеатром, аудитории стояла профессорская кафедра. На ней сейчас устраивался солидный, почтенного возраста господин в штатском сюртуке.

Виктора подергали за рукав: Владимир, оставив в покое первокурсников, вспомнил о гостях:

– Однако же пойдемте, господа. У Яниса как раз закончилась лекция, попробуем перехватить его. Он в столовой сейчас, наверное…

Университетская столовая, где обыкновенно обедало множество студентов, помещалась на первом этаже, в правом крыле здания. Обстановка здесь была самая что ни на есть скромная, даже «простонародная»: длинные столы, укрытые клеенкой. На столах стояли большие корзины с черным и серым хлебом, которого можно было брать вволю, безо всяких ограничений. В столовой принято было самообслуживание; что до цен, то были они, по московским меркам, самыми необременительными: обед без мяса пять копеек, с мясом – девять. Стакан чаю – копейка, бутылка пива – семь копеек. При желании можно, конечно, было взять обед и подороже; в буфете, также весьма дешевом, продавали кисели, простоквашу. Столовая постоянно переполнена; шум и гам, мельтешение: одни приходят, другие уходят, а кое-где за столами сидят крепко обосновавшиеся группки студентов. Судя по тому, как основательно они уселись, подобные ценители дешевого пива из местного буфета подчас проводили в столовке куда больше времени, чем на лекциях в аудиториях.

Студенты победнее – что всегда было видно по поношенным, потертым тужуркам – брали только чай с хлебом. Внимания это не привлекало – наоборот, к таким, вынужденно себя ограничивавшим, относились с сочувствием. Иной раз незнакомый студент мог сказать бедствовавшему товарищу: «Коллега, я вам куплю обед, у меня на двоих денег хватит». Да и местное начальство порой предлагало таким страдальцам бесплатную тарелку щей без мяса…

Нужный им человек сидел за отдельным столиком у дальней стены, в компании еще троих таких же студентов. На столе, среди тарелок и пивных бутылок, громоздились стопки книг и клеенчатых тетрадок, перетянутых ремешком; так многие студенты предпочитали носить учебное имущество, демонстративно пренебрегая чиновничьими портфелями. Владимир поздоровался; тот, что сидел в центре, тощий молодой человек с изможденным лицом и впалыми щеками, кивнул, указывая новоприбывшим на соседнюю лавку.

За столом всем было не поместиться; впрочем, нравы в университетской столовке были простыми: вмиг подтащили еще один такой же столик и дополнительную скамью, и гости уселись за стол. Один из компании побежал в буфет, за пивом и нехитрой снедью в закуску, а Володя тем временем представил гостей и сидевших за столом:

– Янис Радзиевич, студент медицинского факультета Киевского университета. Слушает у нас курс.

Изможденный молодой человек кивнул.

– Войтюк Геннадий Анатольевич, из Ковно. Прибыл с намерением поступить в университет. Виктор Анциферов, его земляк…

– Анциферов? – веселым тоном осведомился непредставленный молодой человек. – Батюшка мой, царствие ему небесное, упоминал как-то про Петра Аркадьевича Анциферова, своего товарища по нижегородскому кирасирскому. Вы, часом, не его сынок будете?

Виктор поперхнулся пивом и беспомощно воззрился на Геннадия.

– Вряд ли, – усмехнулся тот. – Насколько я знаю, отец моего друга никогда не был на военной службе. Верно, Виктор?

– К… да… – Молодой человек кашлем попытался скрыть некоторое смятение. – Мой батюшка служит по управлению статистики при Ковенской городской управе.

Легенды были оговорены заранее; документы Виктор и правда изготовил без особого труда. Самым трудным, как он и предупреждал, оказалось найти подходящую бумагу, а вот нанесение соответствующих водяных знаков, напротив, не доставило ни малейших хлопот: в первой же фирме, занимавшейся корпоративным стилем, им сделали бланки царских паспортов со всеми нужными аксессуарами. Обошлось это удовольствие недешево, и для того, чтобы профинансировать эту операцию, пришлось навестить несколько известных в будущем антикварных салонов, благо никакого стеснения в царских деньгах группа больше не испытывала. В итоге для каждого из членов Бригады прямого действия было заготовлено по три комплекта документов: один на собственные имя-фамилию, а остальные пока не содержали ни единой записи; разработкой легенд под них предстояло еще заняться.

– Из Ковно, значит? – почему-то усмехнулся Янис. – А что за заведение изволили закончить и какой факультет нашей альма матер намерены вы осчастливить своим присутствием?

Это было оговорено заранее, так что Геннадий ответил немедленно:

– Закончил я Ковенское губернское реальное училище. Мой батюшка служит при управлении железных дорог, тоннельным инженером – вот хочет, чтобы я пошел по его стопам. Однако же, – усмехнулся он, – я, видимо, оказался плохим сыном и намерен был подавать на факультет физических и математических наук. Впрочем, обстоятельства помешали; теперь намерен дождаться следующего года и заново подать прошение.

– А отчего все же не в техническое? – поинтересовался Янис. – Составили бы компанию вашему другу Володе, – и он кивнул на Лопаткина. – Реалисту – оно и попроще…

– Имею склонность к фундаментальным дисциплинам, – усмехнулся Геннадий. – К тому же мечтаю продолжить образование в Германии.

Они побеседовали еще какое-то время. Виктор больше отмалчивался, прихлебывая пиво, довольно скверное. Геннадий и Янис перебрасывались малозначащими фразами. Лопаткин поначалу участвовал в беседе, но потом, подобно Виктору, переключился на употребление пенного напитка и совершенно выпал из разговора.

Наконец Янис встал:

– Ну что ж, друзья, пора и честь знать. Простите, у нас с коллегами еще имеются некоторые дела. Может быть, продолжим знакомство в более приватной обстановке?

– Так можно у меня, в «Аду»… – засуетился Лопаткин. – Вот как освободитесь – прошу в гости. Не забыли куда?

– Нет уж, благодарю покорно, – усмехнулся Радзиевич. – У вас там слишком много… тараканов.

Паузу он сделал столь многозначительную и так явно обвел собеседников глазами, что было видно – он не сомневается, что те прекрасно уловят скрытый смысл сказанного.

– Вот, кстати, наш Коля, – и Янис указал на своего товарища, того, что давеча спрашивал о фамилии Виктора, – завтра, в семь пополудни, устраивает вечер с чаем; приходите, будем ждать. Чай бесплатно, баранки приносите с собой; вход десять копеек, благотворительный сбор – в пользу неимущих студентов. Танцы ожидаются, барышни с философских курсов. Будете?

Геннадий кивнул:

– Непременно воспользуемся, спасибо за приглашение. А куда?..

– Володя знает. – Янис не дал молодому человеку ответить. – А сейчас – простите, вынужден откланяться…

И, уже направляясь к выходу, неожиданно повернулся к Геннадию:

– И примите совет… коллега. Подберите себе другой родной город. Ваша манера речи, конечно, не вполне привычна для Белокаменной, но поверьте, здешние жандармы, при всей их тупости, прекрасно умеют отличить польский акцент…

«Ты совсем изменился, Яша, – сказал недавно дядя Ройзман. – И я таки не знаю теперь, мой ты племянник или совсем уже второй человек. Одно могу сказать – когда будешь подсчитывать гешефты, постарайся не забыть, что ты все же еврей. Потому что те, кто вокруг тебя, это точно не забудут».

Наверное, старик был прав – со своей колокольни. Яша и сам понимал, что изменился и больше никогда не станет прежним. Как там говорил их сосед в далеком теперь уже винницком местечке? «Еврей, севший на лошадь, – это уже не еврей». А он, Яша, пожалуй что и оседлал своего скакуна. И какого – до него, кажется, было далеко и бароновой караковой кобыле, перед которой замирали в восхищении потомки на их забавном историческом празднике. Яша чувствовал, что надежно устроился на спине Удачи и теперь несется во весь опор туда, куда вынесет его этот капризный скакун.

И все же старик Ройзман тысячу раз прав. Как втолковывал меламед в хейдере, куда Яша успел походить целых полгода: «Кто говорит «алеф», должен сказать и «бейс»[10]. Иначе говоря – если первые шаги на ниве сыска оказались столь успешны и, мало того, привели Яшу в общество таких серьезных людей, – придется теперь задуматься о том, как его и дальше будут принимать в таком обществе. Яша ни разу не поинтересовался у друзей из будущего, каково в их мире отношение к евреям. Да и зачем? Как бы ни были полезны все эти порталы-морталы, жить-то ему предстоит здесь! И какие бы штучки, изобретенные в двадцать первом веке, ни удалось раздобыть – применять их придется тоже здесь. А значит…

А значит, перед ним опять встает проклятый вопрос: кому в Москве, да, пожалуй, и во всей России, нужен сыщик-еврей, пусть даже не обделенный талантом? Нет, конечно, если он и дальше хочет искать неисправного должника Берценмахера или следить за мошенником, торгующим поддельными голландскими кружевами, по заказу Ицека Блюмштейна, который держит на Кузнецком модную «Венскую» лавку, – тогда все хорошо. А вот если он хочет иметь дело с такими людьми, как Корф, Никонов, да, в конце концов, тот же злодей Стрейкер…

В паспортах жителей Российской империи недаром не имелось графы «национальность». Это не интересовало власти. В конце концов, какая разница, кто ты – остзейский немец, удмурт, мордвин или архангелогородец? Империи важно одно – верность. А чем она подтверждена – во всяком случае до того, как тебе доверят подтвердить ее делом, а порой и кровью?

Правильно. Присягой. И чиновники и воинские командиры Российской империи охотно верили присяге, принесенной на православной или лютеранской Библии, на Коране, на католическом распятии. Доверия не было лишь иудеям – любой охотнорядский сиделец знал (и при случае с удовольствием повторил бы), что в «жидовских книгах» написано, что обманывать иноверца – не грех вовсе, а наоборот, заслуга. И что любое предательство или гнусность, совершенные по отношению к неиудею, не ляжет грехом на душу истинно верующего.

Что с него взять? В Охотном ряду и не такого наслушаешься.

Тем не менее, чем больше голова Яши кружилась от радостных перспектив, тем чаще и чаще задавал он себе вопрос: «А готов ли ты?..»

Яков знал, что будет значить ответ «да». Он помнил, как их сосед в кровь, до полусмерти, избил своего сына Додика, давнего, с детских лет, приятеля Яши за то, что Додик срезал пейсы. Додик при смерти валялся в околотке, а его отец рвал на себе волосы и рыдал – от сожаления, что его сын не умер, что хоть как-то искупило бы срам, который он навлек на всю семью…

А ведь если сделать то, о чем думал он… нет, его, конечно, не изобьют в кровь. Отец давно покоится на еврейском кладбище близ Винницы, а больше никто не посмеет поднять на Яшу руку. Но и путь назад будет отрезан. Насовсем. Не будет больше забавной, иногда невыносимо раздражающей, но все же такой теплой родни… не будет ворчания дяди Ройзмана. Он вообще больше не скажет о нем ни слова, как будто его и не было никогда на свете. И старый ребе Гершкович, который уговаривал когда-то отдать Яшу в хейдер, будет темнеть лицом при упоминании его имени и говорить «вейз мир…».

Яша помотал головой, отгоняя горькие мысли. Не сейчас… слава Создателю – хоть в этом сомнений быть не может! – решать ему придется не сейчас. И, наверное, не завтра – пока что у него слишком много дел…

Микрофон-затычка в ухе ожил. В комнате скрипнула дверь, раздались стуки, шорохи, и все скрыла волна треска. Яша, чертыхнувшись про себя, принялся жать кнопки тонкой подстройки. Наконец помехи ушли, и голос звучал теперь так же чисто, как если бы он сам находился в комнате, рядом с беседующими.

– Слышь, Ген, а что этот Янис… Янек… ладно, какая разница? Что он домотался до тебя с акцентом? Мало ли в этом гребаном Ковно русских? Не все же там поляки, в конце концов…

– Я так полагаю, он нас раскусил. И таким изящным способом дал понять, что не верит нашей легенде ни на грош.

– И что теперь? Держимся от него подальше?

– Ни боже мой. Он же приглашения своего не отменял, верно? Значит – намекает, что понял, что мы – не те, за кого себя выдаем, но готов отнестись к этому с пониманием.

– То есть – он и сам такой? Это ты имеешь в виду?

– Точно. Этот Янис – коробочка с двойным дном…

Звук вновь ушел и на этот раз звучал уже глухо, как бы Яша ни колдовал с подстройкой. Видимо, кто-то из вошедших накрыл микрофон. Яша пристроил его на ножке кровати, изнутри – а кто-то уселся на постель рядом с устройством и мешает теперь крохотной штучке нормально улавливать звук…

Яша вслушался – удавалось различать лишь отдельные слова. Это было обидно, и даже очень: для того чтобы получить возможность поставить прослушку в комнате студента Лопаткина, ему пришлось вытерпеть нуднейший урок латыни, и еще придется. Чтобы без помех, своим, проникнуть в «Ад», Яша договорился о частных уроках со студентом, проживающим этажом выше Володи Лопаткина; теперь придется исправно посещать занятия, выкраивая возможность по дороге туда или обратно как бы невзначай завернуть не на тот этаж, найти нужную дверь…

Студент, взявшийся подтягивать Яшу по латыни, оказался словоохотливым; от него молодой человек узнал, что студент Лопаткин (пользующийся даже здесь, в «Аду», устойчивой репутацией больного на голову и смутьяна) потратил немалые деньги – лишь бы снять именно ту комнату. Ту самую, где несколько лет назад собирались студенты-нечаевцы, а еще раньше – каракозовцы, члены кружка «Ад». По мнению Яши, это было несусветной глупостью, но студент Лопаткин, видимо, полагал иначе. Конечно, что взять с кокаиниста! У Яши было теперь особое отношение к людям, предающимся этому пороку, – друзья из будущего рассказали ему об истинной цене кокаинового дурмана. Так что от Лопаткина особо разумных действий ждать, пожалуй, не приходится.

Но Геннадий? Неужели он, человек другого времени, не понимает, что «Ад», как и соседствующие с ним «Чебыши», давным-давно профильтрован агентами жандармского управления? И являться сюда, лелея какие-то противоправные замыслы, – это все равно что встать под самый яркий фонарь и кричать: «Вот он я, ловите!» А теперь еще и эта «благотворительная вечеринка»! Да Яша готов был выпить пузырек чернил, если на ней не окажется хотя бы одного шпика! И тем не менее гости из будущего наперебой обсуждали предстоящий визит. Да уж, умники… на таких людях земля держится. Когда они в нее зарыты.

А может, они не задумали ничего дурного и интерес Геннадия к житию московских студентов и правда носит (как уверял когда-то Яшу Николка) чисто научный характер? Ну, скажем, пишет Геннадий какую-то книгу, посвященную московскому студенчеству… так и чего же в этом такого? Тогда, наоборот, понятно, почему он ходит в подобные места.

Нет, это слишком уж хорошо, чтобы оказаться правдой. Яша ни на секунду не верил Геннадию – особенно после того, как тот попытался обмануть Ольгу и выманил у нее бусинку, открывающую проход в прошлое. Раз так – значит, и цели у него (ну и, понятное дело, у его сообщников) могут быть лишь самыми злодейскими. И ему, Яше, еще предстоит в этом разбираться. «Вырванные годы»[11], как любила повторять покойная житомирская тетя Циля…

Да, ведь еще надо не забыть зайти к Гиляровскому – пока репортер еще не забыл о нем! Такая удача выпадает нечасто; Яков не собирался упускать шанса поближе сойтись с одним из самых известных московских журналистов. Такие связи, знаете ли, дорогого стоят, особенно на том поприще, которое он для себя выбрал.

А эти шлемазлы, значит, все-таки решили идти на ту вечеринку? Яша повеселел и принялся обдумывать, что он предпримет в связи с этим обстоятельством.

Глава 3

Пф-ф-хлоп! Бах!

На мешке с землей, почти в центре нарисованной углем мишени возникло ярко-синее пятно, окруженное мелкими брызгами.

Пф-ф-хлоп! Бах!

Второй шарик с краской задел угол мешка и разбрызгался красным веером – так в иных боевиках принято изображать последствие попадания пули в голову.

Пф-ф-хлоп! Бах!

И третья красная блямба украсила мешок – почти поверх второй.

– Что ж, весьма недурно, штабс-капитан, – заметил барон. – А скажите на милость, удар, наверное, получается достаточно болезненный?

Нессельроде усмехнулся.

– Ну мы же не с детишками в пятнашки играть собрались, барон, – ответил он. – Солдату хорошая плюха пойдет только на пользу. Заодно и запомнит, что лишний раз голову под пулю подставлять не следует.

– Но ведь можно, наверное, как-то защитить стрелков? – поинтересовался Фёфелов. Он с интересом вертел в руках «краскометное ружье». – Ну, скажем, нечто вроде фехтовального колета. Да и маска, как мне кажется, не помещает – ваш красящий снаряд, попав в физиономию, может и глаз вышибить.

– Излишне, – отрезал штабс-капитан. – Этим мы только изнежим солдат. Вполне достаточно, как я указал в моем «Практическом руководстве по организации занятий с краскометами», дать команду нижним чинам стрелять только в нижнюю часть тела. И, разумеется, следует одевать солдат в особые балахоны из мешковины – дабы не замарать краской казенной формы. Мешковину же потом отмачивать, отстирывать и использовать по второму разу. Защитные очки я полагаю необходимыми только для надзирающих за занятиями офицеров.

– Все-то мы о казенном имуществе печемся, – отозвался барон. – Нет чтобы о людях… Да и какой болван, скажите на милость, во время боя будет думать о том, чтобы занизить прицел? Вы же сами говорили – диковина сия предназначена для обучения стрельбе при столкновении с противником на небольшой дистанции – например, во время боя в городе или захваченной крепости, так?

– Верно, – подтвердил Нессельроде. – Француз Гюстав Реклю как раз и разработал свое краскометное ружье по заказу капитана зуавов Дюруа. Тому предстояло обучать своих людей действовать против алжирских мятежников в небольших деревнях и городках, где на первый план выходит не столько слаженность при стрельбе подразделения, сколько умение отдельного бойца. В итоге ударный отряд четырнадцатого линейного полка, которым командовал Дюруа, блестяще показал себя в Алжирской кампании одна тысяча восемьсот семьдесят девятого года в Оране и потерял в боях в Оране и Сиди-Брахиме только двух солдат ранеными.

– Вот видите, капитан! – кивнул Фефелов. – Выходит, зуавов учили воевать отнюдь не в атаке цепями, как вы предлагаете, а в перестрелке на местности с массой искусственных укрытий – например, домов. А как вы будете действовать в таких условиях? Правильно – высунулся из-за укрытия, стрельнул – и обратно. Какая уж тут стрельба в нижнюю часть тела…

– Ну не знаю, не знаю, господа… – покачал головой Нессельроде. – Возможно, вы в чем-то и правы. Но – увы, в нашей армии сию диковину, похоже, все равно оценить некому. Как ни старался Михаил Иванович[12] внедрить обучение с краскометами, поддержки эта затея так и не нашла. Только вот я да Арсеньев с Толстым и увлеклись. Остальные, увы, мыслят до сих пор в категории «пуля-дура, штык-молодец» и не желают замечать прогресса военной техники. Неповоротливость наша российская…

При этих словах Корф иронично переглянулся со своим спутником – молодым человеком, тем самым, памятным офицерам батальона по недавней демонстрации приемов рукопашного боя.

– Скажите, капитан, – обратился барон к Нессельроде. – А генерал Драгомиров приглашал каких-то специалистов из Франции для обучения солдат владению этими…

– Маркерами, – добавил его спутник.

– Простите, как вы сказали, юноша? – переспросил Фефелов.

– Ну маркер – ствол пейнт… краскометный, – ответил молодой человек. – Интересная конструкция, пневматика. Только вот заряжать хлопотно – дольше, чем винтовку.

– Да, – ответил штабс-капитан. – Это модель «два семьдесят шесть», то есть двуствольная, семьдесят шестого года. Заряжается с казенной части вот так… – и Нессельроде, завладев ружьем, ловко переломил его и вложил в стволы два латексных шарика с краской. Потом клацнул стволами, запирая ружье, и с натугой взвел рычаг газового механизма.

– Дальность стрельбы – всего тридцать пять – сорок шагов. Собственно, это и стало главной причиной отказа от этого метода у нас, в России, – слишком малая дальность стрельбы.

– Ну и зря, – отозвался Ромка. – При зачистке больше и не надо. Скорострельность, правда, аховая, но все же два ствола – неплохо…

– При чем? – не понял подполковник. – Боюсь… э-э-э… Роман, кажется? Боюсь, Роман, я не вполне понимаю ваши термины…

– Ну зачистка, – пояснил Ромка. – Это когда штурмовая группа входит в аул и чистит его от снайперов и гранатометчиков.

– В аул? Это вы о войне на Кавказе говорите, я правильно понимаю? А что такое…

– Мой молодой друг пользуется несколько непривычными нам терминами, – поспешил вмешаться барон. – Видите ли, он обучался военному делу на… в общем, довольно далеко отсюда. Если вкратце, то Роман говорит о действиях небольших ударных отрядов, действующих на манер казачьих пластунов или башибузуков, в отрыве от крупных подразделений – как раз в таких условиях, как зуавы, о которых вы, капитан, только что рассказывали.

– Ну да, – согласился Ромка. – Я к тому, что господин полковник все правильно сказал: в застройке стреляешь из-за углов, из оконных проемов. Только так: ствол высунул на секунду, шмальнул – и все. Так что если куда шар и прилетит, то в чан… в голову то есть, – поправился он. – Значит, очки точно нужны. И маска тоже.

– Так вас, значит, тоже обучали пользоваться краскометными ружьями? – спросил Ромку Нессельроде. – Любопытно, крайне любопытно! А не могли бы вы рассказать…

– Вот что, господа, – барон решительно пресек опасный разговор, – давайте поступим так. Капитан, сколько ружей для краски вы привезли в Москву?

– Ротмистр Арсеньев и капитан лейб-гвардии Финляндского Толстой доставили в Россию четыре набора снаряжения. В восемьдесят втором году мы вместе с этими господами и французом, капитаном Анри Элиаром, которого откомандировал к нам сам Дюруа, продемонстрировали новинку в Красносельских лагерях, на показательных занятиях. В дальнейшем выписали за свой счет из Франции еще полсотни ружей с материалом для красящих шариков, но доставили в Россию только тридцать штук. Из них семнадцать я и привез с собой в Москву.

– Материал, говорите? А из чего их делают? – поинтересовался барон.

– Сам шарик – из латекса, это такая тонкая пленка из каучука. А синяя краска – медный купорос.

– Вот, значит, как… – протянул Корф. – Впрочем, купорос так купорос, какая разница… Полковник, вы сможете устроить так, чтобы для этих ружей было изготовлено достаточное количество зарядов?

– Если капитан продемонстрирует, как это делается, – конечно, – ответил Фефелов. – Толковые люди в батальоне найдутся.

– Да, и дайте команду соорудить для всех защитные маски и балахоны, – добавил Корф. – Давайте все же не пренебрегать мерами предосторожности. Купорос – штука для глаз вряд ли полезная…

– Так, значит, хотите устроить маневры, барон? – спросил Нессельроде.

– А разве вы не для этого приехали сюда? Вот и проведем, а заодно предлагаю пари, господа.

– Пари? И какого же рода, позвольте поинтересоваться?..

– Чрезвычайно просто, господа, – ответил Корф. – Наш друг капитан обучает всех желающих офицеров батальона управляться с краскометами… всего их семнадцать, кажется? Недостающих кликнете среди унтеров и нижних чинов, думаю, с этим сложностей не будет. А как будете готовы – недели вам, думаю, достаточно? – устроим потеху. Вы все, под командованием капитана Нессельроде – против меня и троих-четверых моих друзей. С проигравшей стороны – ужин для победителей у Тестова. Нижним чинам и унтерам от меня лично по пять целковых при любом исходе пари. Идет?

Удивленный Нессельроде кивнул и обвел взглядом офицеров. Те реагировали по-разному: кто выжидающе молчал, кто пожимал плечами, а кто и согласно кивал. Фефелов, помнивший о сюрпризе, который в прошлый раз преподнесли барон и его гость, только улыбнулся в усы.

– Я, право, не знаю… – заговорил наконец штабс-капитан. – Я здесь не хозяин… как решит господин полковник?

– Я, пожалуй, поддержу пари, – ответил Фефелов.

Остальные офицеры, дождавшись решения командира, облегченно закивали.

– Одна только деталь, – продолжал подполковник. – У вас, капитан, семнадцать ружей? А барону и его друзьям ведь тоже понадобится оружие. Значит, нас будет только двенадцать человек.

– Нет, именно семнадцать, – ухмыльнулся Корф. – Мы, с вашего позволения, сами позаботимся о снаряжении.

– Слушай, Вань, а как дела у Сергея Алексеевича?

Мы сидели в Николкиной комнате. За окном накрапывал мелкий октябрьский дождик; у Овчинниковых начали топить печку, так что тепло было чрезвычайно. Пасмурная хмарь за окном постепенно густела, дело шло к вечеру.

Я пожал плечами:

– Да ничего вроде. Дядя Макар особо не распространялся. Говорит – ранение было очень тяжелое, лейтенант только-только выкарабкиваться начал. Ольга все время возле него сидит, да и сам доктор, видишь, не слишком-то часто тут появляется…

– Да… – вздохнул Николка. – После фестиваля я его, почитай, и не видел. Зато твой папа все время здесь.

– Еще бы! – подтвердил я. – Они с Вильгельмом Евграфовичем целыми днями то в Московской духовной академии пропадают, то дома сидят за компом. Хорошо все же, что отец сумел разыскать ту криптографическую программу, серьезное подспорье…

– Они скоро собираются прочесть те металлические пластинки? – уточнил Николка.

– Ну… – Честно говоря, я и сам толком не знал как. – До пластинок, знаешь ли, еще далеко. Они сейчас с маалюльским текстом работают. Папа говорит – коптский текст уже перевели, но там много непонятного – например, несколько зашифрованных кусков. Вильгельм Евграфович обещает где-то через месяц закончить с основной частью, но пока… Этот египтянин постарался как мог: часть текста вообще написана зеркальным письмом, причем самая, похоже, важная.

– Значит, будем ждать, – вздохнул гимназист. – Жаль, конечно; все так надеялись, что там окажется что-то интересное…

– Так оно и оказалось! – подтвердил я. – Вот отец с господином Евсеиным точно сказали, что уже знают, как закрыть портал. Правда, делать этого все равно нельзя… пока, во всяком случае.

– А почему «пока»? – спросил Николка. – Олег Иваныч вроде в прошлый раз рассказывал, что этот способ позволяет совсем закрывать порталы, – значит, им пользоваться вообще никогда нельзя будет?

– Да вроде бы портал можно не закрыть, а как бы это… свернуть. Ну привести в такой вид, чтобы его можно было перенести на другое место. Как раз сейчас они над этим куском и бьются. Господин Евсеин говорил, что в тексте манускрипта не хватает большого фрагмента и придется запрашивать Бурхардта, в Александрии. Вот они сейчас и возятся с пластинами – хотят подобрать сочетания значков, которые обозначают перенос портала. А как подберут – отправят Бурхардту, тот поищет нужные комбинации на своих пластинах – и будет переводить их в первую очередь.

– Так он же вам копии всех пластин отдал? – спросил Николка. – Можно и здесь перевести…

– Можно-то можно, – со вздохом ответил я. – Только очень уж это сложная работа. А немец – он все же спец, каких мало, Евсеину до него далеко. Может, он скорее сделает?

– Хорошо бы, – кивнул Николка. – А то я, честно говоря, как на иголках сижу – все жду, что вопросы задавать начнут. И так уж ходим через наш двор туда-сюда…

– Это точно, – согласился я. – Папа с Корфом вообще собираются предложить Василию Петровичу снять все квартиры в доме – чтобы меньше свидетелей было.

– Не получится, – вздохнул Николка. – Дядя Василий о наших студентах очень уж печется. Ему много раз предлагали куда более выгодных жильцов, а он – ни в какую; не хочет студентов на улицу выставлять, и все тут!

– Да уж… российский интеллигент, – только и усмехнулся я. Нет, честное слово, я еще в первый свой визит к Овчинниковым – ну тогда, когда мы только встретились с Николкой и прошли через портал, – так вот, я еще тогда подумал, как похож его дядя на отца мальчика Пети из катаевского «Белеет парус одинокий».

– Нет-нет, я вовсе даже и не осуждаю. Конечно, студентов выгонять нельзя. Только сам подумай – а нам-то что делать? Студенты – народ внимательный и думающий… Где гарантия, что кто-то из них уже к нам не присматривается? А тут еще Яша говорил, что эта сволочь Геннадий к студентам подходы ищет…

– Ну так они там, в университете, – попытался возразить Николка. – А у нас все больше из Технического и Межевого[13].

– Да какая разница? Студенты есть студенты. Этот Лопаткин тоже, между прочим, из Бауманки… то есть, прости, из Технического училища. А где гарантия, что он с тем же Васютиным не приятельствует?

Васютин – это фамилия одного из постояльцев овчинниковского дома, студента четвертого курса Императорского технического училища. Студента Васютина в доме знают как малого деятельного; у него все время тусуются студенты из разных московских вузов. То есть здесь не говорят ни «вуз», ни «тусуются», но суть-то от этого не меняется, верно? Кроме того, болтают, будто Васютин связан с «политическими». Дворник Василия Петровича Фомич косится на беднягу с нескрываемым подозрением и не раз бурчал, что «пора-де барину этого шалопута выставить вон». Однако Василий Петрович, крайне трепетно относящийся к московской студенческой вольнице, и слышать ни о чем не хочет.

– Может, ты и прав, – пожал плечами Николка. – Очень даже свободно… слушай, а может, попросим Яшу это уточнить? Он же теперь сыщик…

– Вряд ли, – покачал я головой. – Вчера он был у нас, беседовал с папой и бароном. Я немного слышал – Яша вроде бы занят по уши. Геннадий, понимаешь ли, познакомился с каким-то крайне подозрительным польским студентом, так что наш друг теперь денно и нощно их пасет. Говорит – там что-то очень важное и связано с террористами. Так что вряд ли у него найдется время.

– Ну тогда давай сами? – Николке явно понравилась эта идея. – Попробуем проследить за Васютиным. А вдруг он и правда связан с Лопаткиным? Представляешь, как это тогда важно?

– А что, давай, – согласился я. – Только времени нет совершенно. У тебя гимназия, у меня тоже учеба началась… когда? Слушай, может, так? Я для начала раздобуду пару жучков – попробуем всадить их в комнату к Васютину. Попишем его пару дней, а там и определимся. Идет?

– Мальчики! Обедать! – Голос Ольги Георгиевны помешал Николке ответить товарищу. – Выходите, все уже за столом!

– Ладно, потом поговорим, – торопливо сказал Николка, и мы направились в столовую, где за большим круглым столом собиралась к ужину вся семья.

До чего же мне нравится ужинать в гостях у Овчинниковых! Наверное, один из самых важных обычаев нормальной семьи – это совместные трапезы. В наше время мало в каком доме это сохранилось: рабочий график, вечерние развлечения вне дома, то-се… сейчас, если вдуматься, даже и телевизор вместе не смотрят. А зачем, если он в каждой комнате стоит, не считая компьютера? Отец рассказывал, как в его детстве еще были совместные вечерние посиделки перед голубым (тогда так говорили) экраном; да и по выходным порой случались совместные ужины-обеды. Вот и у Овчинниковых Василий Петрович трапезничает с домашними только по вечерам; днем тетя Оля старательно собирает всех к обеденному столу, допуская ужин по отдельности лишь в особых случаях…

За столом разговорились; это тоже был своего рода ритуал. Для начала Василий Петрович принялся расспрашивать Никола о школьных делах. Про Маринку он и так все знал; дочка училась в той же гимназии, где работал он сам, и все время была под присмотром. Девочка привычно не упускала случая подколоть кузена по какому-нибудь пустяковому поводу. Впрочем, видно было, что, несмотря на все эти подколки, в семье Овчинниковых царит мир.

Сегодня, однако, предметом беседы была вовсе не Николкина учеба. Московские гимназические круги взбудоражены возмутительным происшествием. Пару дней назад некто Суходолов Викентий Аристофанович (гнуснопрославленный Вика-Глист, с которым мы уже имели удовольствие познакомиться), латинист гимназии, где преподает Василий Петрович, остановил на Тверском бульваре гимназиста – а у того не оказалось гимназического билета. Почему остановил? Да проще простого: на фуражке гимназиста отсутствовали инициалы учебного заведения. Я еще со времен первого знакомства с Николкой узнал, что обычай выламывать римские цифры из жестяного веночка-кокарды был своего рода неписаной традицией гимназистов, – и полагал, что начальство давно с этим смирилось. Так оно, кстати, и было; и лишь самые рьяные и придурковатые ревнители казарменной дисциплины все еще пытались плыть против течения.

Таким был этот самый Вика-Глист. И когда ученый муж спросил задержанного, из какой тот гимназии, парень просто послал его подальше. Ну так, во всяком случае, можно трактовать в реалиях девятнадцатого века ответ «никакой». Латинист натурально взбеленился и попытался получить более внятный ответ, но нарушитель просто удалился, посвистывая. Опешивший от такой наглости препод принялся звать городового; тот явился и задержал гимназиста, который, впрочем, и не думал бежать.

Нахалом этим оказался некий Эффенбах, ученик седьмого класса одной из московских гимназий – и теперь его судьба, как, впрочем, и роль, сыгранная в этом прискорбном инциденте латинистом, горячо обсуждались во всех гимназиях и реальных училищах столицы. Николка, конечно, был в курсе – и стоило ему упомянуть, что по этому поводу говорят в классе, как Василий Петрович завелся не на шутку. Он, судя по всему, тоже недолюбливал латиниста, однако же никак не одобрял поведения Эффенбаха.

– Что делать с такими вот молодыми нахалами? – сетовал дядя. – Сечь поздно, а не сечь – распустится еще больше. Простить, не изгнав (совершенно заслуженно, кстати) из гимназии, – обнаглеет еще больше. Выгнать – станет, пожалуй, еще и революционером. Времена наступили тревожные, – рассуждал Василий Петрович, – и сейчас многие родители мальчиков даже и благородных семей всерьез опасаются, что их дети уйдут в бомбисты, анархисты, революционеры. Всем памятны еще нигилисты, о которых писали Тургенев и Чернышевский. Да и родители гимназистов сами не раз встречали подобных нигилистов на улицах Москвы – точно так же, как и убежденных народников в красных мужицких рубахах.

Правда, по словам Василия Петровича выходило, что у нигилистов дресс-код был несколько другим: темные очки, перекинутый через плечо плед, небрежность и неопрятность, рабочие рубахи с кожаными поясами. Мужчины носили длинные волосы; девицы-нигилистки, напротив, стриглись коротко. Эх, знал бы он, что из этого выйдет через какие-то двадцать пять лет… впрочем, не о том сейчас речь.

Меня, признаться, это изрядно удивляло – неужели местные жандармы настолько беззубы, что будущие революционеры совершенно не боятся выставлять напоказ свою принадлежность к противогосударственному движению? И это – всего через пять лет после цареубийства? Тогда, пожалуй, я понимаю Геннадия и его радикалов, которые вопреки здравому смыслу обосновались в таком рассаднике нигилизма, как «Ад»…

Пока я так расуждал, тема разговора сменилась. На этот раз нить беседы взяла в свои руки Ольга Георгиевна, и выволочку получал не абстрактный какой-то Эффенбах, а вполне конкретный племянник. Оказывается, тетя, открыв какой-то из его учебников, увидела на форзаце следующее предупреждение: «Сия книга принадлежит Николаю Владимировичу Овчинникову. Кто возьмет ее без нас, тот получит в правый глаз, кто возьмет ее без спроса, тот останется без носа».

Грозное предупреждение не напугало тетю Олю, а наоборот, привело ее в крайнее раздражение; в результате мы с четверть часа выслушивали (вполне в духе застольных наставительных бесед, принятых, по ее словам, в Институте благородных девиц) нравоучение на тему трепетного отношения к книгам вообще, и к учебникам русской словесности – в особенности. Николка, красный как рак, весь извертелся на стуле; Василий Петрович лишь одобрительно кивал, не отрываясь, впрочем, от тарелки. Вредина-Маринка торжествовала; а когда тетя Оля разразилась особенно поучительным пассажем, Николкина кузина как-то по-особому стрельнула в меня глазами и, потянувшись за хлебом, как бы ненароком оставила рядом с плетеной корзинкой крошечный бумажный шарик. Я сразу сообразил и, взяв в свою очередь кусок хлеба, прихватил и «спаслание». Вот ведь тоже утраченная навсегда наивная деталь времени; кому в наше время СМС и соцсетей могут понадобиться подобные записочки? Романтика, что тут скажешь…

Я догадывался, от кого эта записка, и, видимо, на физиономии у меня это было написано: во всяком случае, если судить по тому, как ехидно ухмыльнулась Маринка. Потом она, не удержавшись, показала мне кончик языка; глаза ее смеялись, а я все никак не мог сосредоточиться и думал о бумажном шарике, зажатом в кулаке…

Размечтался, как же!

Нет, никаких признаний и объяснений в записке не оказалось, а было там вполне невинное приглашение на… за неимением подходящих аналогий назовем это «музыкально-литературным вечером». Оказалось – такие мероприятия проводят в гимназиях традиционно в течение всего учебного года. Порой они приурочены к какой-то дате, а порой – просто так, в рамках, так сказать, «общей программы». Я все время забываю, как бедна здешняя жизнь на общедоступные развлечения и как отсутствие того же телика (не говоря уж о компьютере) заставляет людей тянуться друг к другу и вместе изобретать способы занимать свободное время. Случилось мне как-то, зайдя к Николке, попасть под раздачу: его тетушка и кузина, находясь в особо приподнятом настроении, заставили нас ставить какие-то «живые картины». Я раньше не слышал об этом развлечении и, признаться, так и не просек до конца всей его прелести, – видимо, это стало заметно, а потому веселье и заглохло довольно быстро.

Вот и сейчас речь шла о похожем мероприятии, правда, куда более официальном. В записке Варенька Русакова осведомлялась о моем самочувствии и интересовалась, не захочу ли я принять приглашение (это я цитирую!) к участию в скромном поэтическом и музыкальном вечере, что намечен в стенах их учебного заведения. В конце имелась приписка, в коей предлагалось обратиться за подробностями к той же Марине. Вот убей меня бог – я так и не понял, зачем было обставлять этот процесс такой загадочностью; видимо, я чего-то не догонял в плане местных понятий о романтике. А может, и в плане приличий. Кто его знает, как тут принято приглашать на дискотеки?

Вредина-Маринка, понятное дело, была в курсе: стоило мне после ужина подойти к ней – она тут же выложила все, не дожидаясь расспросов. К моему удивлению, в курсе оказался и Николка; но, видимо, из солидарности с сестрой, а возможно, руководствуясь все теми же неведомыми мне понятиями о деликатности, заранее меня предупреждать не стал.

В общем, мне предлагалось прибыть на прием вместе с Мариной и Николкой (он, как сын преподавателя гимназии и брат одной из воспитанниц, тоже был приглашен). В программе литературная декламация, пение и в качестве вишенки на торте – танцы. Я уж принялся думать горькую думу о том, как буду выкручиваться, – о местных танцах я имел представление разве что по «Лебединому озеру», как вдруг оказалось, что это еще не самое пакостное из предстоящих испытаний.

Эти вечера придумывают веселые ребята. И с фантазией у них, надо сказать, все в порядке. Раз уж мы удостоены такой великой чести, что приглашены, – заявила Маринка, – нам придется соответствующим образом подготовиться к предстоящему КВН. А именно: изобразить какую ни то сценку на двух-трех человек. Я впал в ступор, а Николка тут же пояснил: нужно найти либо кусочек какой-нибудь малоизвестной пьесы, либо некие стихи с особым смыслом – и представить почтеннейшей публике.

Пока я переваривал это сообщение, брат с сестрой с энтузиазмом кинулись к книжным полкам в кабинете Василия Петровича и тут же принялись ссориться, вытаскивая один за другим пыльные тома. А я сидел и тихо зверел. Ну не был я готов к подобной самодеятельности, хотя и в школе много и охотно играл в «английском театре», и не на последних ролях. А тут – почему-то робел; видимо, настолько прочно сидело во мне представление о высоком (в сравнении с нами, разумеется) духовном, культурном, театральном, наконец, уровне предков, что я и представить себе не мог, что буду с ними в этом тягаться…

После склоки, полной неподдельной экспрессии, Маринка вытянула все-таки какую-то книжонку – о ужас! – на французском. Оказалось, что и она, и кузен неплохо владеют этим языком; мои же познания сводились к «мадам и мусью» плюс нескольким заимствованным у реконструкторов строевым командам. Что я и привел в качестве робкого аргумента, надеясь еще отвертеться от навязанной мне роли. Не вышло, да и не могло выйти: оказалось, что данное мероприятие планируется вообще-то на четверых, и четвертой будет не кто иной, как Варенька Русакова; роль же ее пакостная Маринка намерена списать и завтра в гимназии передать подруге. Так что слушать меня не стали, Николка сел за стол переписывать для меня текст… и тут я разозлился всерьез.

– Так. А ну убирай эту галльскую пачкотню, – заявил я гимназисту. – У вас дома или в гимназии найдутся какие-нибудь тряпки, чтобы изобразить царя, царевну и генерала в духе сказок Пушкина? А еще – Бабу-ягу?

Марина с Николкой недоуменно переглянулись и принялись возражать. Требуемые костюмы, как ни странно, имелись – в конце прошлого года Марина и ее одноклассницы ставили для воспитанниц младших классов утренник, посвященный как раз именно сказкам Пушкина; однако же тема эта никак не годилась для столь серьезной и изысканной публики, как тринадцатилетние гимназистки и их гости, и вообще – что за детство! «Вот если вы, Иван, немного послушаете и выучите роль… она, право же, совсем нетрудная…»

– Вы меня выслушайте, хорошо? – пресек я эту болтовню. – Давайте договоримся так: я прочту вам маленький кусочек; а потом, если вы, глядя мне в глаза, скажете, что это не интересно, – черт с ним, обещаю выучить эту лабуду хоть на французском, хоть на марсианском.

Марина, слегка помедлив, кивнула. Николка, уже предчувствуя подвох, с интересом уставился на меня), и я, встав посреди комнаты, выдал на память отрывок из пьесы Леонида Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца».

Примерно через четверть часа Ольга Георгиевна заглянула в комнату Марины. Не сделать этого она никак не могла – из-за плотно закрытой двери раздавались такие взрывы хохота, что в столовой за стенкой чуть не падала посуда. Когда возмущенная женщина распахнула дверь, намереваясь строго выговорить нарушителям спокойствия, перед ее взором предстала совершенно неприличная картина: племянник буквально катался по полу и ржал – смехом эти дикие звуки никак нельзя было назвать. Дочь Марина буквально рыдала от смеха, вытирая глаза кружевным платочком и пытаясь выговорить сквозь приступы гомерического хохота:

– А ну… как там… повтори еще, про людоеда?

А герой веселья, то есть я собственной персоной, стоял опершись на стул и, еле справляясь с собой, декламировал про то, что «на ем же из одежи – ничаво, помимо бус».

И через минуту к хохоту в детской присоединился тихий, но вполне зажигательный смех тети Оли…

Глава 4

– …И личины бесовские! Как около двери завозились, я сразу подошел и кричу: «Кто это там фулюганит? Сей же час городового позову, будет ужо вам!» – А дверь вылетела, и полезли эти… в личинах…»

Иду в глубину аптечного склада. Разгром. Пронзительно пахнет медикаментами и спиртом. Под ногами хрустят осколки склянок, с жалобным треском лопаются какие-то пузырьки. У дальней стены между парой высоких стеллажей стоит несгораемый шкаф. Он выпотрошен; массивная, с песчаной засыпкой, дверь валяется в стороне. Запах здесь другой – как в ремонтной мастерской при паровозном депо. Пахнет горелым металлом и еще чем-то острохимическим.

Ночной сторож продолжает:

– Мне-то револьвером в зубы ткнули, потом руки стянули эдакой дрянью – и в угол. Один спрашивает: «Где хозяин кокаин держит»? Я сказал, конечно, – а кто бы не сказал, ваше благородие? Жить-то хочется, детишек у меня трое. Кто их поднимать будет, кто в люди выведет?

Вот, значит, и говорю – в шкапе несгораемом он, недавно только получили из Германии большую партию, наилучшей очистки. Я потому знаю, что Моисей Львович третьего дня дюже радовался, когда курьер энтот… кокаин привез с вокзалу…

Моисей Львович Тумаркин, гомельский мещанин – хозяин аптечного склада. Городовой, посланный приставом, поднял его с постели и приволок посреди ночи на склад; теперь Моисей Львович бродил посреди своего разгромленного имущества, ожидая, когда пристав станет его допрашивать.

– Ну вот, а потом ключи потребовали. Я и говорю – у хозяина ключи, я человек маленький и в руках их не держал! Тогда злыдни эти меня в угол, сами достают из мешка такую машинку, с кругом. Она затрещала, завоняла – а лиходеи давай ею по шкапу елозить. Из-под круга – искры снопом, вон, чуть занавесь не прожгли! Дверку враз срезали и внутрь полезли, ироды…

Подошел Канищев, помощник пристава, известный всей округе гроза бродяг и мелких жуликов. Канищева я знаю давно; он большой любитель газетных статей о подвигах полицейских сыщиков и мечтает, что однажды и его имя попадет в такой вот очерк, а потому охотно рассказывает о любом происшествии.

– Это не наши. Непременно громилы хитровские постарались – их работа. Наши – нет, мелочь, шелупонь, на такое лихое дело не способные.

«Громилами» в воровском мире Москвы именуют специалистов по крупным кражам и налетам. Эти преступники обыкновенно совершают взломы: пробивают стены, ломают замки, или, как говорят, «проделывают сундуки».

Я не соглашаюсь – уж больно необычно и изобретательно совершен этот налет. Никогда раньше в Москве не было слышно о шайке, прикрывавшей лицо такими страшными и необычными масками. Хотя, конечно, маски – не новость; вот на прошлые Святки попались приезжие с юга России – «громилы» грабили ссудные кассы, прикрывая лица обычными маскарадными личинами петрушек и арлекинов, купленными в лавках. Однако же здесь были вовсе зверские личины; ни разу не слышал, чтобы такие где-нибудь продавали.

Принужденный согласиться со мной, Канищев только посетовал, что «громилы» оказались совсем уж отчаянными – уходя с добычей, застрелили городового, прибежавшего на шум. Обыватели соседствующих домов выстрелов, однако, не слышали и ничего сообщить не могли…

– Вот видите, Олег Иванович! Это точно они! – Яша сложил газету и протянул ее Семенову. – Сам Геннадий на дело не ходил, это я наверняка знаю. Это все ихний… Дрон, да? И с ним еще двое каких-то, раньше никогда не видел. Сидели до ночи в «Аду», все разговаривали. Затею свою обсуждали. Я, Олег Иванович, в этом «Аду» уже совсем своим стал – каждый вечер там просиживаю. Сначала вроде бы уроки брать приходил, а теперь перезнакомился там со студентами – так они меня после занятия всегда чай пить оставляют. Ну я пью; а машинка в кармане все пишет!

– Молодчина, Яша, – искренне сказал Олег Иванович. – Значит, господин Войтюк со товарищи решились все-таки на откровенную уголовщину…

Он развернул газету и еще раз пробежал глазами статью:

– Автор – Гиляровский В. А. Надо же, как совпало… ты ведь знаком с ним, Яков?

– А как же! Если бы не господин репортер – меня бы уже и на свете не было, – подтвердил Яша – Это ведь он господина Корфа с господином Никоновым в «Сибирь» тогда провел! Я все к нему зайти собираюсь, приглашали… да никак не соберусь, дел по горло…

– А ты не откладывай, – посоветовал Олег Иванович. – Может, господин Гиляровский еще что об этой истории расскажет – что в газету не попало. Вот сегодня и зайди.

Яков с готовностью помотал головой. Репортер понравился ему еще в прошлую встречу.

– Да, нехорошая история. Аптечный склад… и выбрали-то мерзость какую: кокаин…

Яша вновь кивнул. Гости из будущего уже успели поведать ему о том, какие страсти разыгрываются в их мире вокруг торговли этим веществом.

– А с убийством полицейского как вышло? – продолжал расспрашивать Семенов.

– Да тут вообще глупо получилось. Они же когда в склад ворвались – никого на атасе не оставили. То есть оставили одного, но он постоял-постоял да и пошел внутрь. Дверь, конечно, прикрыл, да только ее сквозняком возьми да и отвори. А по улице как раз проходил мужик какой-то, и надо тому случиться, что оказался это дворник из соседнего дома – возвращался к себе, от кума из Москворечья. Ну он услышал, как дисковая пила визжит, заинтересовался, поближе подошел. А как разглядел, что замок-то сломан, сразу кинулся к углу – и ну свистеть!

– Бдительные тут у вас дворники, – усмехнулся Олег Иванович. – Не то что в наши времена. У нас все больше на видеокамеры надеются. А грабят все равно чаще. Ну ладно, и что дальше?

– А что ж могло быть? – удивился молодой человек. – На свисток городовой прибежал – а тут эти из аптечного склада выходят. Городовой к ним и шагнуть не успел, как Дрон – он впереди был – руку вскинул и три раза в него с револьвера. Я, Олег Иванович, все очень хорошо видел, прятался в палисаднике. И знаете что? Выстрелов не было – хлопки такие глухие, и все! А городовой сразу упал как подкошенный, только ногами засучил и стих…

– Глушитель, – кивнул Семенов. – Вот ведь поганцы…

– Ну да, глухо так – никто ничего и не слышал. А потом – в переулок, их там пролетка ждала. А я, Олег Иванович, извозчика не смог уговорить меня подождать – уехал он… вот и погнался на своих двоих. Только за лошадьми разве угонишься? В общем, я их потерял. А потом, сегодня вечером уже, прочел в «Ведомостях», что на Ильинке нашли извозчика, застреленного ночью. В газете номер бляхи привели – он, тот, что их от аптечного склада забирал…

– Да… крови ребята не боятся. Вот и свидетеля убрали. Черт возьми, прямо как в девяностые… – И Олег Иванович невесело покачал головой. – Слушай, Яков, если ты не против – давай прокатимся сейчас до доктора Каретникова? Расскажи ему все заново. А к Гиляровскому завтра заглянешь. Ох, чувствую, наплачемся еще мы с этими милыми юношами…

– Я – что? Я ничего, если надо… – И Яша послушно полез на переднее сиденье «Нивы-Шевроле» Семенова.

Громада главного корпуса Седьмой клинической больницы возвышалась в стороне от Каширки подобно авианосцу посреди пустынного рейда. Серый длинный высоченный плоский корпус, стоящий немного под углом к шоссе, господствовал над окружающей зеленью, посреди которой то тут, то там просвечивала какая-то мелочь – то ли подсобки, то ли гаражи, то ли трансформаторные будки… В стороне от корпуса, но в периметре больничной ограды, раскинулась необъятная парковка; дорожки вели от нее и к главному корпусу, и к приемному отделению, и еще куда-то. Народу в этот час на парковке было немного: начало дня, до времени посещения еще далеко, а ночная смена давно уже отправилась по домам, уступив место тем, кто пришел на работу с утра.

Каретников встретил гостей на улице; они отправились по одной из бесчисленных дорожек меж кустов и газонов. Яша с любопытством озирался: хоть он и не в первый раз уже бывал в двадцать первом веке, ему случалось даже провести в будущем два дня подряд, но новизна ощущений еще далеко не притупилась. Яше было интересно все – и громады домов, и наряды людей, проходящих мимо по своим делам, и еще тысяча всяких мелочей, на которые ни Олег Иванович, ни Каретников, ни любой из здешних обитателей привычно не обращали внимания.

Одет Яков был во вполне нейтральные джинсы и футболку; с некоторых пор и Олег Иванович, и доктор приучились возить в багажниках комплекты такой вот «запасной» одежды и для Яши, и для Николки. Мало ли когда мог застигнуть их телефонный звонок и просьба: «Дядя Макар, мы тут перебрались к вам, как бы нам попасть…» А мальчики, в свою очередь, уже приспособились ловко переодеваться на заднем сиденье машины, чтобы не привлекать больше внимания окружающих нарядами в стиле «ретро».

Хотя и то сказать – что им, москвичам? Они и не такое видели; разве что проводят необычных подростков удивленным взглядом да и забудут тут же через минуту, окунувшись в суету столичной жизни. Однако же почти в каждом кармане давно лежал смартфон, оснащенный камерой, и молодежь давным-давно приучилась фиксировать все необычное – и тут же сливать ролики в социальные сети. Так что – нет уж, ни к чему, не будем лишний раз дразнить гусей…

Пока Яша озирался по сторонам, Олег Иванович вкратце изложил Каретникову ситуацию; тот крепко задумался. Потом отвлек Яшу от его увлекательного занятия, задал несколько вопросов – по большей части о порядке торговли известными веществами в аптеках. Яша ответил не только охотно, но и подробно и исчерпывающе; еще бы, не зевака он какой-то, а серьезный человек, и уж конечно подробнейшим образом изучил вопрос, как только узнал, что недобрые гости из будущего вплотную интересуются кокаином.

Хотите знать подробности? Да вот, пожалуйста, с нашим полным удовольствием: в Москве можно отыскать три группы продуктов, содержащих кокаин: средства для обезболивания (например, порошок от зубной боли), лекарства от простуды, облегчающие головную боль и кашель, и так называемые «медицинские вина», использовавшиеся как средство от многих болезней. Продавались порошки в аптеках открыто, в запечатанных коричневых баночках, по одному грамму, стоили достаточно дорого: около рубля за штуку. Обыкновенно эти средства приготавливались и дозировались провизорами прямо в аптеках; человек оборотистый мог легко приобрести наичистейший недозированный порошок кокаина на аптечном складе, где за него платили вдесятеро ниже; правда, и продавали порциями никак не меньше чем по пятьдесят граммов.

Такой именно склад и подвергся налету сообщников Геннадия; как успел уже разузнать Яша, всего из сейфа пропало больше полуфунта кокаина и почти полтора фунта наилучшего, тоже немецкой очистки, порошка морфия. Последний стоил очень дорого, из-за чего особенно убивался владелец склада Моисей Львович Тумаркин.

И еще кое-что вызнал Яша – примерно за полгода до налета господин Тумаркин с позором выгнал со службы некоего Евгения Крынникова, уроженца города Киева, годом раньше также изгнанного за неуплату с медицинского факультета Московского университета. Сей господин Крынников, служивший при аптечном складе помощником провизора, характер имел скверный, непрерывно ссорился с сослуживцами и в итоге был обвинен ими в каком-то мелком воровстве. В полицию обращаться не стали, однако работа в аптеках Москвы была теперь для неуживчивого бывшего студента закрыта.

Так вот. Хоть сей господин и оставил в свое время учебу, но не вовсе растерял свои прежние университетские знакомства; именно в компании студентов и увидел его в первый раз Яша. Причем время несостоявшийся медик и фармацевт (которого в студенческой среде называли не иначе как Жорж) проводил в обществе Володи Лопаткина, с некоторых пор – близкого приятеля незваных гостей из будущего.

Все это Яша и изложил собеседникам. Олег Иванович с Каретниковым внимательно выслушали, время от времени задавая уточняющие вопросы, а затем принялись спорить. Яков к тому моменту уже и думать забыл о том, чтобы глазеть по сторонам, – слишком важные и любопытные вещи обсуждались, тут уж не до чудес будущего…

– Ну, в общем, все ясно, – говорил Каретников. – Эти озорники решили срубить денег по-легкому и пошли самым очевидным путем. Учись, Олегыч, это тебе не часами барыжить…

– Ну уж и по-легкому, – не согласился Семенов. – По-легкому – это переть на ту сторону антиквариат, Фаберже какого-нибудь или Перова с Репиным. Здесь они только набирают популярность, а там… сам знаешь.

– Тогда уж импрессионистов, – покачал головой Каретников. – Вон того же Мане – во Франции его картины толком еще никому не нужны, а у нас… сам знаешь. Миллионы.

– И как ты себе это представляешь? – усмехнулся Олег Иванович. Все его картины известны, обнюханы искусствоведами до последнего штриха. В лучшем случае – можно выдать за вторую версию, но это же не Нестеров, который своего «Пустынника» раза три повторял… и не Мунк с его «Криком»[14].

– Ну ты и сравнил, Олегыч, – поморщился Каретников. – Вот уж не знал за тобой пристрастия к декадансу. Но в одном ты прав: продавать произведения искусства такого ранга – это дело мало того что хлопотное, так еще и весьма рискованное – засветишься непременно, да и вопросов будет море. А если частным коллекционерам – то тут надо быть вхожим в очень уж специфические круги; откуда у наших «друзей» такие связи? Нет, не их уровень. А вот дурь толкнуть – это очень даже легко. Особенно если цены не заламывать.

– Ну не скажи, – возразил Олег Иванович. – Сейчас все же не девяностые, все эти рынки давным-давно поделены, значит, продавцы полезут на чью-то поляну. А такого, сам понимаешь, не прощают.

– Это если не выйти на тех, кто такую поляну держит. Тем более что они, кажется, собираются провернуть всю операцию по бартеру. Яков, вы что-то говорили об оружии?

– Верно, Андрей Макарыч, – подтвердил Яша. – Было такое. Этот Геннадий, когда Дрону ихнему указания давал, особо напоминал, чтобы за кокс – это он так кокаин называл, извините, если что, – только стволами брал. Хотя бы часть суммы.

– Шустрые мальчики, – покачал головой Каретников. – Еще бы понять, зачем им оружие…

– Что-то мне подсказывает, – усмехнулся Семенов, – что они собираются пустить его в ход на той стороне. То есть в прошлом.

– Ну ты прям капитан Очевидность! – восхитился Каретников. – А то я не понимаю! Присмотреть надо за ними, вот что. Справишься, Яша? И учти, теперь это стократ опаснее – раз уж они убивать начали.

– Конечно справлюсь, Андрей Макарыч! – довольно ответил Яша. Глаза его горели азартом – видно было, что молодой человек думает теперь о чем угодно, только не об опасности. – Никуда они от меня не денутся! Вот, кстати, еще насчет того фармацевта, Жоржа Крынникова…

– Погоди, Яков… – остановил молодого человека Олег Иванович. – Слушай, Макар, на той стороне мы за ними, конечно, посмотрим. Только, может, им и здесь укорот дать? Шутки шутками, а дури они вон сколько взяли – и наверняка вот-вот примутся ее сбывать. А это – сам понимаешь…

Олег Иванович выбрал верный ход. Каретников, несколько лет проработавший выездным медиком в бригаде МЧС, насмотрелся на наркоманов и их жертв – и испытывал к наркоторговцам холодную и брезгливую ненависть. И в данном случае ни о каких колебаниях речи быть не могло.

– Это верно… – медленно протянул доктор. – Сделаем вот как. Попробую-ка я слить инфу насчет наших клиентов. Доказательств у меня, понятное дело, нет, даже имен не имеется – мы ведь так и не сумели толком их здесь установить. Хотя нет, кое-что есть – Оля-то Геннадия хорошо знает, может, и Дрона с остальными по фамилиям вспомнит? Пожалуй, дам знать ребятам из наркотного отдела – у меня там пара старых приятелей. Если и не накроют они этих умников, то проблемы им создадут наверняка. Особенно если там тема с оружием всплывет.

– А они не поинтересуются, откуда у тебя такая информация? – осведомился Олег Иванович. – А то – что ты им ответишь?

– Я же врач, – усмехнулся Каретников. – А с нами, врачами, люди порой как со священниками откровенны. И к тому же – ты, помнится, сам говорил, что у них потери были – пристрелили кого-то там на Хитровке, верно? Вот, в случае чего, на покойника все и свалим… Да не бойся ты, – добавил он, – в наркотном нормальные мужики сидят, меня сто лет знают – если скажу им, что не хочу источник сведений светить, – поймут, копать не станут.

– Ну смотри, тебе, конечно, виднее, – с сомнением покачал головой Семенов. – Но все же я бы на твоем месте поостерегся. Это, знаешь ли, такая публика – копать, может, и не станут, а на карандаш попадешь. Да и потом – ну вот возьмут они Геннадия и его веселую команду. И что они им наплетут? О нас, заметь, наплетут! Я бы на их месте точно наплел – хоть какой-то шанс из тривиального подследственного превратиться во что-то более… перспективное. Сам понимаешь, если тема с тоннелем во времени всплывет – ею люди совсем другого уровня будут заниматься. А нам это надо?

– А ведь верно! – задумчиво произнес Каретников. – Я, Олегыч, об этом, признаться, даже и не подумал. Да, похоже, надо искать другие методы. Ведь эти олухи и сами могут засветиться! Что ж нам теперь – молиться прикажешь, чтобы они свои гешефты по-тихому тут провернули и не попались? А ведь получается, что и придется…

– В общем, так выходит, что разбираться с этими затейниками нужно на той стороне, – вздохнул Семенов. – И тут мы уж без тебя, Яков, никак. Что ты там насчет этого недопровизора рассказывал?

Глава 5

– Знаешь, никак не могу привыкнуть к виду Кремля. Вот чего угодно ожидал, но только не того, что он белый. То есть я, конечно, читал об этом… ну наверное, читал, – поправился я. – Или слышал. Москва белокаменная и все такое… Но – увидеть самому! Вот уж точно разрыв шаблона!

Мы шагали по Никольской в сторону Лубянки. Накрапывал противный стылый осенний дождик; Николка поднял воротник шинели и поглубже натянул на уши фуражку. Мне пришлось делать то же самое – и всю дорогу я с грустью вспоминал о такой удобной вещи, как капюшон, и все гадал: какому это мазохисту пришло в голову отрезать его от куртки, да еще и совместить с шарфом?[15]

– А по-моему, красный, как у вас, – красивее, – не согласился Николка. – А то у нас побелка со стен все время облезает. И Кремль все время какой-то обшарпанный.

– Это да, – ответил я. – Вид у него не очень-то презентабельный. Нет, с той стороны, из-за реки – еще ничего, а вот со стороны Красной площади – брр…

– Да, – кивнул Николка. – У вас она совсем не такая. Столько простора, и торжественно так… и пирамида эта, у стены! Я как в первый раз увидел – меня прямо до костей пробрало! А я ведь тогда еще о вашей истории ничего не знал – ни о революции, ни о мировых войнах, ни о чем.

– Это все потому, что у вас столица в Питере, – назидательно заметил я. – Сам подумай: разве можно центральную площадь страны превращать в базарный майдан? Небось на Дворцовой никто не позволит возле Александровского столпа лавки раскидывать…

– Только, по-моему, зря они памятник Минину и Пожарскому передвинули, – добавил Николка. – На прежнем месте он лучше был.

– Так парады же! Ты бы видел, как по Красной площади войска идут! А когда колонны техники – так и вообще небо дрожит! Недаром все говорят: нигде таких парадов, как у нас на Красной площади, нету!

– Могу себе представить, – кивнул гимназист. Он уже успел увидеть грозные боевые машины будущего – правда, только в музее под открытым небом, на Поклонной горе, где они с Ваней как-то провели целый день, лазая по танкам и орудиям. Особенно сильное впечатление произвела на него грандиозная двенадцатидюймовая железнодорожная артустановка высотой с многоэтажный дом. – Могу себе представить, как эти танки идут по брусчатке.

– Ничего, еще увидишь, – великодушно пообещал я. – Дядя Макар обещал на майский парад Победы добыть несколько пропусков через Военно-историческое общество. Для тебя, барона и господина лейтенанта… Ну он же к тому времени поправится? А парад будет – закачаешься! Еще бы – семьдесят лет Победы!

– Скорее бы, – вздохнул Николка. – То есть не парад, а чтобы Сергей Алексеевич поправился. А то у нас такие дела, а он лежит в больнице и скучает…

– Это вряд ли. Папа говорит – дядя Макар его там за уши от ноутбука пытается оторвать, только без толку. Господин лейтенант с макушкой ушел во всякие там цусимские форумы, ну и книги по истории флота глотает одну за одной. Я и сам его в соцсети отыскал – представь, он в инете уже настолько освоился, что даже аккаунты стал заводить! Наверное, Ольга помогла…

– Что-то давно я ее не видел, – с беспокойством заметил Николка.

– Ну да, конечно. Она же из палаты Никонова, считай, и не выходит – все время рядом с ним! Папа говорит – как лейтенант выздоровеет, они непременно поженятся.

– Ну дай бог… – согласился Николка. – Зато Роман на нашей стороне все время проводит, у барона. Интересно, зачем мы им сегодня-то понадобились? Я Яшу пытался расспросить, но он, как всегда, ничего не сказал – передал приглашение от господина Корфа и умчался куда-то…

– Вот скоро и узнаем, – отозвался я. – Только к Биткову в оружейный магазин заглянем – папа просил ружейного масла купить – и сразу к барону, на Маросейку. Интересно, как там сейчас в школе Василия Петровича…

Фехтовальный и гимнастический клуб, который держал Евгений Петрович Корф, располагался на улице Маросейка, всего в паре кварталов от женской казенной гимназии, где служил дядя Николки, Василий Петрович. Там же учились Марина и Варенька Русакова. Мы на днях побывали в этой гимназии, на литературном вечере – и имели там несомненный успех. И на закуску получили приглашение на главное гимназическое событие года – бал в честь дня рождения гимназии. Ну у них там этот праздник как-то по-другому называют, не помню. Проводят его в конце ноября.

О новом визите в девичью гимназию думать было приятно. Вот Николка идет рядом и хитренько так щурится – небось понимает, почему я расспрашиваю. Да-да, дружище, конечно, все дело в Вареньке Русаковой – слепой бы и то заметил, какими глазами мы с ней весь вечер смотрели друг на друга…

– Я, кстати, обещал одноклассницам Маринки текст «Федота-стрельца», – вспомнил я. – Текст-то я им доставлю, не вопрос, раз уж обещал, – только я вот что подумал – а может, это неправильно? Ну вроде как воровство получается – Филатов-то эту сказку еще не написал. Да он и вообще не родился! А если она уже сейчас известна станет – то, может, он ее и вовсе не напишет – в вашем мире?

– Ну что-нибудь другое сочинит, – возразил Николка. – И вообще, помнишь, что Олег Иванович говорил? Чем больше мы сюда всего разного из вашего времени принесем – тем сильнее будет наша история отличаться от того, что у вас случилось. Вон господин лейтенант как флотом и кораблями занялся! Вот выйдет из больницы, вернется к нам – и сразу объяснит адмиралам в Петербурге, как правильно военный флот надо устроить! Тогда, может, и не будет ни поражения от японцев, ни революции этой ужасной. И вообще – все по-другому пойдет! А этот твой Филатов, может, и вовсе не родится, а если и родится, то будет не актером, а, например, звездным путешественником!

– Ну да, так они его и послушают, адмиралы ваши! – скептически хмыкнул я. – По-моему, господин лейтенант даже и не представляет себе, что его ждет. Знаешь, сколько у нас книжек на эту тему напридумано? В них, конечно, вот такой «попаданец» – у нас так называют человека, который оказывается в прошлом и начинает там сразу все менять: сразу все объясняет, внедряет новую технику, научный и промышленный скачок устраивает, войны выигрывает. Только, думается мне, не выйдет из этого ничего. Вот так, в лоб – «пришел, объяснил, внедрил» – точно не выйдет. Слишком уж много всего менять в России придется…

– А по-моему, он справится, – упрямо стоял на своем Николка. – Он ведь не просто лейтенант, а в Научном комитете служит! Как же его не послушают? Да вот я еще папе в Севастополь про него напишу…

– Только ты того… поосторожней, – посоветовал я не в меру разошедшемуся гимназисту. – А то прочтет отец: «Здравствуй, дорогой папочка, я тут сгонял на сто тридцать лет в будущее и выяснил, как сделать так, чтобы российский флот был самым могучим в мире и чтобы большевики династию Романовых не перестреляли», – да и примчится спасать любимого сыночка от буйного помешательства…

Вообще-то в «Аду» не было принято запирать двери. Это общежитие располагалось в полузаброшенном барском доме дворян Чебышевых в знаменитом на всю Москву студенческом квартале между Большой и Малой Бронными улицами. Когда-то там снимали комнаты многие известные народовольцы; однако же из соображений конспирации собираться они предпочитали не там, а в трактире «Крым», что на Трубной площади.

«Крым» слыл заведением разгульным – обычным местом отдыха шулеров, аферистов и всякого жулья, сохранявшим, впрочем, приличный вид. А вот уже глубоко под землей, подо всем домом раскинулся огромный подвальный этаж, сплошь занятый одним трактиром. Место это, безусловно самого разбойничьего пошиба, именовалось «Ад».

Соседствующее с «Адом» подземелье именовали «Треисподняя». Пускали туда не всякого – для того, чтобы удостоиться этой чести, надо было быть известным лично буфетчику или местным вышибалам. Зато и было в «Треисподней» тихо – тут серьезные воры проигрывали куш, делались дела: то «тырбанка сламу», то есть дележка и продажа воровской добычи, то тихо, незаметно и оттого аккуратно исполняли заказы по фальшивым паспортам. Косматые студенты с их неизменной «Дубинушкой» были здесь привычными гостями – полиция в «Треисподнюю» не совалась, облав никогда не было. Оттого это место и было выбрано давно еще Николаем Ишутиным[16] и соратником его, печально известным Каракозовым, как место встречи их тайного революционного общества «Ад».

Собрания «Ада» происходили и здесь, и в самом трактире «Крым», а также в любимой московским студенчеством библиотеке-читальне Анатолия Черенина на Рождественке. И длилось бы это долго, весьма долго – уж что-что, а красиво поговорить под белое хлебное вино любят всякие студенты. И в этом смысле члены «Ада», с гордостью именовавшие себя «мортусами» («смертниками»), ничем не отличались от прочих. Неизвестно, как долго длилась бы их деятельность, но четвертого апреля одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года Каракозов был схвачен в Петербурге после покушения на царя: он пытался разрядить в самодержца револьвер, но во время стрельбы его руку оттолкнул случайно оказавшийся поблизости мастеровой с говорящей фамилией Комиссаров.

Последовал громкий процесс; большинство членов «Ада» угодило на каторгу или в крепость, а сам кружок заглох. Страсти вокруг трактира «Крым» улеглись, а место Ишутина в кругу тогдашних радикальных революционеров занял новый вожак Сергей Нечаев, еще больше подверженный уголовщине. Название же по наследству досталось дому Чебышевых, где снимал квартиру студент Ишутин. В той же комнате потом уже, в конце шестидесятых, собирались студенты-нечаевцы; это и было наследием «Ада», известным всей Москве.

Бог знает какими путями добился Владимир Лопаткин того, чтобы поселиться именно в той комнате, где, по всеобщему убеждению обитателей «Ада», жил когда-то сам Ишутин. Говорили, что и Нечаев тоже бывал в этой комнатенке, и даже планировал тут с остальными членами «Народной расправы» показательную казнь отступника, студента Иванова, – ту самую, что толкнула потом Достоевского к написанию «Бесов».

Но, так или иначе, сейчас дверь в «нехорошую» комнату была плотно прикрыта и – мало того – крепко заперта изнутри, что, безусловно, являлось вопиющим нарушением всех писаных и неписаных правил жизни этой вольной студенческой коммуны…

– Ну хорошо, дело вы сделали. Но и засветиться ухитрились! Я же предупреждал – если что, уходите сразу, и желательно без пальбы! А вы? Мало того что копа завалили, так еще и извозчика! Видали, какой вой в газетах? Теперь они скоро не уймутся…

Геннадий был очень недоволен. Нет, не так: ОЧЕНЬ недоволен. Тщательно разработанные планы летели псу под хвост. Ну, может, не совсем псу и не совсем летели – в конце концов, крупная, огромная даже, по меркам двадцать первого века, партия наркотиков, да еще и весьма высокой степени очистки, была успешно взята. И не только взята – еще и переправлена через подземный портал, и на нее, если верить Дрону, имеется уже покупатель…

А значит – при всей своей безбашенности Дрон все же справляется с делом. Плохо только, что слишком уж ему понравилось стрелять…

– Вот скажи, – продолжал «дожимать» провинившегося соратника Геннадий, – на фига же вам понадобилось городового валить? Неужели нельзя его… того… поделикатнее?

– Да сам не понимаю, вышло так, – уныло выдавил Дрон. – Эта падла как заскочил в дверь, так сразу за шашку! Ну я и подумал, что перцовая вонючка такого берсерка не остановит, – вот и пришлось валить по-взрослому…

Дрон уже притомился слушать нотации, но сдерживался, поскольку понимал – да, накосячил. Тем более что Геннадию он сейчас врал – никакой шашки пожилой полицейский и не думал вытаскивать – он даже в свисток засвистеть не успел. И как раз вот на такой случай были припасены и электрошокер, и другой, вполне надежный инструмент – пейнтбольный маркер, сделанный в виде обычного пистолета, но заряженный особыми, «перцовыми» шарами. Такое «нелетальное» средство не так давно вошло в моду у западных правоохранителей и очень неплохо себя показало.

Так нет же! Запаниковав, он забыл обо всем этом тщательно подготовленном арсенале и потащил из-за пазухи ТТ с навернутым глушителем. И прежде чем кто-нибудь успел понять, что происходит, продукт китайского оружейного контрафакта дважды дернулся в руке Дрона, отправляя городового на заслуженный вечный отдых. Ну а извозчик… с ним тоже пришлось не церемониться: одно дело мелкое в общем-то ограбление, и совсем другое – убийство стража порядка. Можно было не сомневаться, полиции его даже и искать не придется – сам побежит закладывать, как услышит, что в аптечном складе порешили городового. И страх не остановит: народ здесь… если не законопослушный, то уж точно богобоязненный, и такой грех таскать на душе не всякий хитровский уркаган захочет. А уж тем более – обычный извозчик.

– Короче – прости, вышло так, – в который раз уже сказал Дрон. – Не хотели. Постараемся больше без косяков.

– Да уж, пожалуйста… – ворчливо ответил Геннадий, и Дрон мысленно выдохнул – все, больше пилить не будет. Простил. – Что там у нас по подземной базе?

– Да по ней все ваще в шоколаде! – отозвался обрадованный переменой темы Дрон. – Витька, как обещал, навтыкал повсюду камер – и во дворах, и в подвалах, и в тоннеле. Раз в день снимаем данные, ночью смотрим – голяк, никого и ничего. Можем расслабиться.

– А вот расслабляться не надо, – сказал вожак. – С камерами молодцы, но прекращать наблюдение нельзя. Пока по-прежнему – не больше трех проходов в день, по два человека за раз, и не меньше шести часов – интервал. Усвоили?

Виктор с Дроном кивнули. Меры предосторожности вырабатывали вместе; после предательства Вероники и разрыва с группой Семенова – Корфа решено было прекратить пользоваться порталом на Гороховской. Сейчас Виктор разрабатывал операцию по установке там видеокамер слежения; что же касается той самой улицы, но уже в двадцать первом веке, то там дела обстояли похуже. Непонятно как, но «противникам» – Геннадий и остальные иначе уже не воспринимали недавних своих друзей – удалось добиться того, что камеры на улице Казакова в районе интересующего их дома отключили. Оставалось гадать, решилось дело взяткой или у кого-то из «конкурентов» нашлись нужные связи. Пока приходилось смириться с неизбежным – электронной слежки через наружные видеокамеры на стороне двадцать первого века не будет. Оставался вариант камер в прошлом. Тут нельзя было дать и малейшей осечки, так что Виктор не торопился: не готово – значит, надо работать. Геннадий и не подгонял, полагаясь на опыт соратника.

– Так, теперь по нашему новому другу, – продолжал вожак Бригады. – Как он себя показал? Твое мнение, Вить?

Дрон хотел было возразить – в конце концов, операцией руководил он! – но смолчал.

– Показушник. – поморщился Виктор. – Даже по местным понятиям – театрален до невозможности. Хотя черт их разберет, местные понятия… они тут все, похоже, помешаны на пафосе и внешних эффектах.

Собеседники закивали. Эту особенность своих новых знакомых отмечали уже все; особенно ярко проявлялась она у Володи Лопаткина, того самого студента, в чьей комнате они сейчас и беседовали. Сам хозяин жилплощади отсутствовал, так что говорить можно было вполне открыто.

– Ну вот, – продолжал меж тем Виктор. – Как Дрон городового вальнул, я хотел труп подальше оттащить, чтобы нашли не сразу. Так этот ваш Жоржик, не поверите – сначала хотел на трупе червового туза оставить, в качестве знака, а когда Дрон не позволил – целую речь закатил. Куда там Ленину в Октябре!

– Точно, – подтвердил Дрон. – Думаю, заранее готовился. Я бы так с ходу не смог…

«Да ты бы и подготовившись не смог, – усмехнулся про себя Геннадий. – Твоя сила, милый Дроша, не в словах, и не в мозгах даже». Хотя это он, пожалуй, зря – несмотря на некоторую горячность, с порученными делами старый школьный товарищ справляется весьма толково.

Вслух же он ответил:

– Ну ладно, что есть, то есть. Время у них здесь такое – без пафоса никак. Значит, по Крынникову все?

Виктор замялся, и на этот раз ответил Дрон:

– Да нет, не вполне. Понимаешь, Ген… не понравился он мне. Пафос пафосом, а на самом деле я вот его слушаю… и все не могу отделаться от мысли, что он нас держит за лохов. В чем дело – не скажу; но по тому, как смотрит, как говорит… либо с недоумками разговаривают, либо с детьми.

– Согласен, – кивнул Виктор. – Есть такой файл. То есть мне тоже так показалось.

– И потом, – продолжал Дрон, – он помнишь, что нам впаривал? Что-де ключи от сейфа точно у сторожа. А на деле – не было у него ключей! Я его сам обшмонал – не было, по-любасу. И пришлось нам этот сундук пилить; вот шум и подняли. А он вообще предлагал рвануть! Не поверишь – у него с собой динамит был и даже бикфордов шнур! Каков сюрпризец? Значит, подготовился, гад! Возникает вопрос – зачем?

– Резонно… – ответил Геннадий. – Запишем в загадки. Однако факт есть факт – хвоста за нами нет, этой конурой никто пока не интересуется. Значит, не сдал…

– Все равно, – упрямо продолжил Дрон. – Не верю я этому Жоржику. Вот увидите, от него точно какая-нибудь подстава будет…

– Ты, Дрон, просто завидуешь, – лениво заметил Виктор, отрываясь от экрана. И когда это он успел вытащить планшет и погрузиться в очередное мелькание символов? – Жорж у нас такой красавчег…

Когда Геннадий договаривался с Жоржем о том, как они будут поддерживать связь, тот объявил, что отзываться будет теперь только на псевдоним Красавчик. Дрон, услышав это, прыснул – в конце концов, в их времени подобное могло быть истолковано только одним-единственным способом. Жорж, как ни странно, понял – он скривился, слегка покраснел и, похоже, с этого момента зачислил насмешника в список своих недругов.

– Да пошел он! – немедленно взъярился Дрон. – Было бы чему завидовать… урод, чмо аптекарское! Да я его…

– Успеешь, – осадил соратника вождь. – Мне он и самому не особенно нравится… но на данный момент – юноша полезный. Ты им займись, Витя, ну понимаешь… думаю, труда это тебе не составит.

Виктор кивнул. Проверить нового соратника и в самом деле ничего не стоило – местная непуганая публика понятия не имела не то что о микрофоне в булавочной головке, но вообще о возможности электронной слежки.

Тем более что прояснить кое-что насчет Красавчика и правда стоило – бывший студент пошел на контакт с «бригадовцами» легко и пришелся им весьма кстати – оказалось, что Жорж недавно служил провизором на крупном аптекарском складе и не только хорошо знал условия хранения дорогих лекарств, к которым, безусловно, относился и кокаин, но еще и поддерживал интимную связь с барышней, служившей при складе кассиршей; она-то и сообщила Красавчику о том, что хозяин на днях получил крупную партию кокаина и морфия наивысшей очистки. Правда, приобрести их законным путем, как поначалу планировал Геннадий, не удалось – вещества брались под конкретные заказы и в свободную продажу не шли. Пришлось отказаться от прежних планов и соглашаться на милый сердцу Дрона вооруженный налет. Насторожило тогда Геннадия то, что Крынников охотно согласился именно на такой вариант…

– Так, Дрон, ты занимаешься стволами и дурью – как договорились. Ты, Олежек, пасешь Лопаткина…

Третий член Бригады прямого действия, студент-философ Олег, до сих пор не принимавший участия в беседе, кивнул.

– Кстати, Витя, звонил предкам Олега? Как он там?

– Да ничего вроде… – отозвался Виктор. – По-прежнему верят в поход на Алтай. Но неделя-другая – и это больше не будет прокатывать.

После нелепой гибели приятеля Олега – Валентина – молодому человеку пришлось скрыться в прошлом: мама погибшего Вали все не оставляла надежды разыскать сына и осаждала Олега расспросами, впрямую уже заговаривая о полиции. Пришлось выдумать турпоездку в Горный Алтай, где, разумеется, не действовала мобильная связь. В результате Олег уже три недели делил комнату с Лопаткиным, стремительно мимикрируя под обитателя «Ада». Парень оброс, от него уже попахивало – душа и прочих излишеств в «Аду» отродясь не имелось, а уговорить Олега на посещение общественных бань можно было разве что под дулом револьвера. Пока Геннадий терпел – в конце концов, у населявших «Ад» и «Чебыши» студиозусов были достаточно своеобразные представления о гигиене, и на их фоне Олег еще не слишком выделялся.

– Ладно, вот тогда и решим. А сейчас – вопросы есть? – Геннадий обвел соратников взглядом. Все молчали – всякий, как и полагается, знал свой маневр. – Ну что ж, тогда ближайшие две недели каждый занимается своим делом. Старший – Виктор.

– Все-таки решил ехать? – уныло спросил Дрон. Перспектива отлучки Геннадия его не радовала – в его присутствии штатный боец Бригады прямого действия чувствовал себя куда уверенней.

– А что делать, Дрога? – снисходительно усмехнулся вождь. – Нельзя упускать такого случая. Сам подумай – какие люди!

– Да… – согласился Виктор. – Это нам повезло. Кто бы мог подумать – сам Бронислав Пилсудский! А еще…

– …Братец Саша, – закончил за него Геннадий. – Спасибо пану Радзиевичу и его питерским знакомым.

Студент университета Янис Радзиевич, с которым (как, впрочем, и с испытанным уже в деле Жоржем-Красавчиком) «бригадовцев» познакомил все тот же Володя Лопаткин, оказался человеком на редкость осведомленным. Уже во время студенческой вечеринки, куда, к слову сказать, он же их и пригласил, Геннадий с Виктором разговорились с поляком. К концу мероприятия они уже вполне понимали друг друга: Радзиевич отпускал прозрачные намеки, Геннадий тонко улыбался и отмалчивался. Но и за намеками, и за молчанием этим стояло что-то такое, чего оба они смогли учуять друг в друге. На следующий день Геннадий встретился с Янисом в Александровском саду; о чем они там беседовали, он рассказывать соратникам не стал и лишь объявил, что срочно уезжает вместе с паном Радзиевичем в Санкт-Петербург, приказав Виктору сделать комплект документов на другое имя.

Больше недели Геннадий, подобно театральному интригану, держал друзей в напряжении, и вот вчера назвал наконец две фамилии. И если первая, «Пилсудский», лишь повергла соратников Геннадия в недоумение, то вторая, в сочетании с именем «Александр», произвела эффект разорвавшейся бомбы. Перед «бригадовцами» сразу же замаячили прожекторы Дворцовой площади, выстрел «Авроры» и известный по бесчисленным фильмам негромкий картавый выговор…

– И что, их будет семнадцать? – потерянно спросил Николка. – И все – офицеры?

– Вообще-то нет, – уточнил барон. – Офицеров – только дюжина. Остальные – унтеры, из той группы, что полковник обучает особо.

– Да как же мы с ними справимся, Евгений Петрович? Дюжина офицеров и пятеро унтеров, наверное, самые лучшие в батальоне, так? – Яша недоуменно поскреб в затылке. – Ну я еще понимаю, вы… Роман вот… Ваня тоже, наверное, умеет кое-что. Но я-то вообще стрелял раза три в жизни!

– Не беда, – я беззаботно махнул рукой, – они, считай, тоже ничего не умеют. Чему их учили? Строем ходить, «коротким коли»… и все! Нет, их, конечно, сейчас этот самый Нессельроде, наверное, натаскивает… но много они с двустволками навоюют?

– Согласен, – кивнул Ромка и демонстративно клацнул «помпой». – Да и вряд ли Нессельроде их чему-нибудь успеет научить. Ну видел он пару раз тренировки этих зуавов – так и что с того? Те и сами-то тогда все, наверное, на ходу придумывали…

– Так мы и этого не умеем! – в отчаянии крикнул Николка. – Вы вообще в своем уме? Кто мы, а кто они? Там же, наверное, половина офицеров еще с турками воевали…

– Пятеро, – уточнил Корф. – Это считая самого Фефелова. Нессельроде, как я понимаю, всю войну в конвое государя проболтался… как и я, – добавил он после некоторой заминки. – А Фефелов и еще один там, капитан – те да, они и Шипку прошли.

– Вот видите! – развел руками гимназист. – Они же нас одной левой…

– Ты, Никол, не кипятись, – отозвался я. – Ну сольем, так и что с того? Пули-то не свинцовые, невелика беда. Получим по паре синяков – так это и несмертельно. И стыда тут никакого нет – они, собственно, другого от нас и не ждут. Только вот незадача: мы им не сольем. Вот увидишь.

– Да с какой стати?! – В голос завопил мальчик; ему с полусекундной заминкой вторил Яша. – Вы что, втроем с семнадцатью справитесь?

– Ну втроем, предположим, не справимся, – согласился я. – Но нас-то…

– Ага! «А скажут – нас было четверо»! – Николка ехидно процитировал «Трех мушкетеров».

– Кстати, не припомните, молодой человек, чем там дело закончилось? – осведомился барон. – Рано вы себя списываете. Во-первых, у нас еще целых четыре дня и мы можем потренироваться…

– А они что, будут на месте сидеть, что ли? – влез Яша. – Наверняка их сейчас тоже гоняют в хвост и в гриву!

– Это уж будьте благонадежны, – кивнул Корф. – Зная моего друга полковника – нисколько не сомневаюсь. Но тут одна тонкость. Сержант, сколько у нас шаров?

– Две коробки по две тысячи штук, – тут уже ответил Ромка. – Если надо – еще сгоняю, в доме семь коробок лежит.

– Вот видите? – повернулся к мальчикам барон. – А у Нессельроде на каждое ружье хорошо если по сотне заготовок для красящих шаров. И на подготовку они смогут истратить самое большее половину; причем большая часть уйдет на то, чтобы научить господ офицеров и унтеров хотя бы обращаться с этим оружием. Тогда как у нас – свободно по паре тысяч выстрелов на ствол и никакой возни с освоением техники.

– Так уж и никакой? – Яков с сомнением покосился на дробовик в моих руках. – Вон он какой… хитрый.

Я удивился. Ну чего, скажите на милость, может быть такого хитрого в самом обычном «шортгане»?

– Вот, смотри, как надо…

Я в несколько движений раздвинул приклад, потом быстро набил шарами трубчатый подствольный магазин, лязгнул затвором и в несколько секунд расстрелял все шары по мишени – валявшейся в двух десятках шагов от них большой корзине. После каждого удара корзина отлетала на шаг-другой; Яков, видя такое дело, посетовал, что бьют эти шарики с краской, наверное, весьма чувствительно…

Выпустив последний заряд, я вновь набил магазин шарами и протянул маркер[17] Яше:

– Ну-ка, попробуй!

Он неуверенно взял ружье в руки и попытался передернуть помпу; не вышло. Механизм оказался неожиданно тугим.

– Резче надо! Ты что, совсем без сил, что ли? Вот, погляди! – Ромка, отобрав у Яши маркер, еще раз демонстративно лязгнул «помпой» и пальнул в многострадальную корзину. – На, попробуй…

На этот раз получилось; Яша повеселел и тоже выпалил в корзину. К его удивлению, от мишени полетели брызги краски – попал!

Пока Яша входил во вкус, расстреливая один магазин за другим (всего в трубке под стволом помещалось два десятка шариков с краской), Роман сходил к экипажу и принес еще один сверток.

– Вот, смотрите! – На свет появились два необычной формы пистолета. – Семь шаров в магазине, питание – баллончик с газом в ручке. Пользоваться – проще простого…

Солнце уже клонилось к закату, а на поляне все раздавались хлопки – то редкие, одиночные, то заполошно-торопливые, чуть ли не сливающиеся в очередь. Несчастная корзина давно покрылась причудливым слоем разноцветных – зеленых, красных, желтых – пятен. Порой двое стрелков, стоя в разных углах поляны, ухитрялись выстрелами перекатывать многострадальную тару от одного к другому.

Мы с Ромкой разошлись не на шутку: оба по очереди демонстрировали то стрельбу с перекатом, то в кувырке вперед, то упражнялись из пистолетной пальбы сразу с двух рук. Я предложил даже принести маски и сей же час попробовать сыграть двое на трое; но Корф решительно пресек эту затею.

– Еще успеем, друзья. Сегодня наши рекруты, – и барон кивнул на вошедших уже во вкус пострелушек Николку и Яшу, – только осваивают основные приемы с оружием. А вот завтра, с утра…

– Не получится, – вздохнул Николка. – Завтра мне в гимназию. Да и тебе, Вань, тоже ведь учиться надо?

– Перебьюсь, – беззаботно махнул я рукой. – Вон, дяде Макару позвоню – он мне справку напишет про какое-нибудь ОРВИ. Как-нибудь переживет без меня школа два дня, а там и выходные. Вы ведь, кажется, учитесь по субботам?

Расстроенный Николка кивнул.

– Ну ладно, не беда, – утешил его барон. – Ты тогда сразу после занятий – хватай извозчика и дуй сюда. Порфирьич тебя покормит – он всегда с собой вдоволь снеди берет на десятерых, – потом переоденешься – и в бой. Пойдет?

– Пойдет, конечно, – согласился враз повеселевший гимназист. – А можно спросить, Евгений Петрович?

– Что за церемонии? – удивился барон. – Спрашивай, какие разговоры…

– А где вы эти ружья и пистолеты раздобыли, да еще и так быстро? – помявшись, задал вопрос Николка. – Они же из будущего, так? И, наверное, дорогие…

– А это, брат ты мой, и вовсе просто, – хохотнул барон. – Даже обращаться к нашему уважаемому доктору не пришлось. Ну и к твоему отцу, Иван, тоже. Мы с Романом позвонили господам реконструкторам и предложили им… как это у вас называется, сержант?

– Бартер, – ответил Ромка. – Господин барон пообещал реконструкторам два десятка старых капсюльных ружей времен еще Крымской войны, с полным фаршем – в обмен на маркеры, какие нам были нужны. Ну и весь остальной обвес – налокотники там, маски, шары, камуфляж. Гранаты пейнтбольные, кстати, тоже есть. Они как услышали – чуть не подавились от жадности. Еще бы: у кого из реконструкторов такое сокровище сыщешь?

– А где вы их сами взяли? – недоуменно спросил я. – Сколько уж лет прошло… те гладкостволы уже лет двадцать как с вооружения сняли!

– Тридцать, – уточнил барон. – Сняли – да не выкинули; в арсеналах по сей день и кремневые фузеи пылятся. Я специально отобрал не абы какие, а те, что черной краской крашенные.

– Черной? Это еще зачем? – удивился я. – Ни разу не слышал, чтобы ружья красили в черный цвет. То есть у вас, конечно. В наше-то время это дело обычное. Правда, не красят, а оксидируют…

– Обычное – потому что в Крыму-то это и придумали, – назидательно сказал Корф. – У англичан были особые стрелки вроде ваших снайперов, с винтовками Минье; такие били шагов на тысячу, не меньше. И взяли, мерзавцы эдакие, манеру – наших застрельщиков по кустам выбивать. А стреляли, паскудники, на блеск ружей! Вот и стали солдатики ружья черной краской красить – чтобы не блестели…

– А зачем эту рухлядь до сих пор хранят? – Я и в самом деле не понимал. – Это ж не музей, а армейский арсенал, там полно современных винтовок…

– Есть; только ведь не пропадать же добру! Кому надо – заходи, покупай, почти что по цене лома. Старые гладкоствольные курковые ружья у казны охотно берут сибиряки-охотники. Да и не только они: вот недавно один купец в Москве и в Туле закупил аж полтыщи старых мушкетов – для торговли с пуштунскими племенами в Туркестане. А чем плохо? Им такое старье – в самый раз; пули сами льют, порох, кремни тоже под рукой. А патроны к современным винтовкам – где их взять в такой глуши?

Короче – двух дней не прошло, как доставили нам господа реконструкторы все, что мы заказывали. Так что завтра с утра и приступим. Будет Роман делать из нас… как вы говорили, сержант?

– Разведывательно-диверсионную группу, – ответил Ромка. – Три автоматчика… стрелка то есть. С помповухами. В смысле – двое с помповухами, а у меня снайперка. Она, конечно, не настоящая снайперка, но метров на семьдесят лупит довольно точно. С оптикой – так просто загляденье. А если учесть, что эти двустволки шагов на тридцать дай бог в стену сарая попадают…

– А что ж электронные маркеры не взяли? – поинтересовался я. – Нет, конечно, в пейнтболе я не очень, но знаю: там сейчас любые модели есть – и под эмки штатовские[18], и под «калаши». В пять стволов очередями мы бы их…

– Нет, Иван, это, как у вас говорят… неспортивно, – покачал головой Корф. – Видишь ли, вот эти, как вы их называете, «помповые ружья», по сути, в плане скорострельности не особо-то отличаются от винтовок Генри. Ну и пистолеты – считай, те же револьверы, только патронов на один больше. Гранаты опять же еще в турецкую были – не совсем, правда, гранаты, так, динамитные бомбочки. Но ведь были же! А двустволки-краскострелы, что капитан Нессельроде привез, по скорострельности почти как берданки. Вот мы с Романом и решили – подбирать оружие так, чтобы оно более-менее соответствовало тому, что сейчас есть в реальности. Не обязательно чтобы было на вооружении, тем более в России – просто существует. Ну или может быть быстро изготовлено. Я же не просто победить хочу – мне нужно убедить господ офицеров, какая это полезная штука – такая вот военная игра с краскострелами. Ну а заодно и продемонстрировать кое-какие новинки тактического плана. А значит – надо, чтобы все было по-честному.

– Ну а мы с Николом как? – нетерпеливо спросил Яша. От прежней его нерешительности не осталось и следа; похоже было, что, расстреляв пару сотен шариков с краской, Яша избавился заодно и от неуверенности в себе. – Вы-то стрелки, это понятно. А мы кем будем?

– А для вас, – ухмыльнулся Роман, – у меня есть особая задача…

Глава 6

– Что ж, юноша, предсказываю вам, что вы далеко пойдете! – добродушно прогудел Гиляровский.

Яша смущенно потупился. Похвала была ему особо приятна; Владимир Алексеевич был известен всей Москве как самый осведомленный в делах городского дна репортер. Газеты с его статьями на криминальные темы зачитывали до дыр: ему верили. Фамилия репортера была хорошо известна и пользовалась немалым уважением и в хитровских шланбоях, и в кабинетах сыскной полиции города. И если уж такой человек говорит, что Яша добьется успеха в выбранном деле…

Юноша посетил репортера на его новой квартире: Владимир Алексеевич совсем недавно переехал в Столешников переулок, где снимал квартиру в доме Титова. Гиляровский принял гостя радушно; к удивлению Якова, журналист вовсе не забыл о нем и буквально с порога принялся расспрашивать о Корфе, Никонове и о собственных, Яши, планах на будущее. И четверти часа не прошло, как он выложил все, – и о своих планах на сыщицкую карьеру, и о Семенове с Корфом, благодаря которым он так далеко продвинулся к исполнению своей мечты.

В самый последний момент Яша все же спохватился: еще чуть-чуть, и он, пожалуй, проговорился бы о портале; во всяком случае, ляпнул нечто такое, что непременно насторожило бы внимательного, ни слова не упускающего собеседника.

Так, судя по всему, и случилось; чем дольше продолжалась беседа, тем настойчивее Гиляровский возвращался к одной и той же теме – что, собственно, понадобилось Якову на Хитровке? Зачем он сунулся, рискуя жизнью, в это клопиное гнездо – и чем он настолько не угодил загадочному «немцу», проживавшему в съемном «нумере» над «Сибирью», что Яшу пришлось вызволять оттуда с револьверной пальбой и кровью?

Однако в любой беседе обыкновенно участвуют две стороны – и сам Яша не был уж совершеннейшим желторотиком. Во всяком случае, тем, кто подумал бы так, предстояло в скором времени убедиться в своей неправоте. Вот и теперь, вырвавшись в какой-то момент из тенет добродушного очарования, которые распространял вокруг себя репортер, Яков, в свою очередь, сумел кое-что разузнать у собеседника. И Владимир Алексеевич сильно удивился бы, если бы кто-нибудь поведал ему, сколько всего полезного вынес из разговора с ним этот скромный еврейский юноша с необычными для представителей его народа амбициями.

Тем более что Яша и вправду понравился Гиляровскому. В определенном смысле он увидел в нем себя самого – в самом начале бурной карьеры. Правда, Якову сильнее повезло: у него с первых шагов нашлись серьезные покровители. С их помощью молодой человек и правда мог далеко пойти – тут репортер нисколько не покривил душой. Его удивили трезвость суждений и здравый смысл, продемонстрированные юным собеседником; а больше всего – уверенность Якова в себе. А потому он вольно или невольно – скорее уж невольно, поскольку отнюдь не сразу дал себе отчет в происходящем, – старался произвести на Якова благоприятное впечатление.

В итоге беседа мэтра криминальной журналистики Москвы с восторженным неофитом превратилась в своего рода обмен опытом; в какой-то момент Гиляровский повел Якова из гостиной, в которой они беседовали, в свой кабинет. Молодой человек последовал за хозяином дома с некоторым трепетом: все же и репутация репортера, и его огромная, налитая богатырской силой фигура внушали юноше почтение. Яков был, конечно, осведомлен о перипетиях жизни журналиста: и о подвигах на турецкой войне, и о бурлацкой лямке, которую ему пришлось тянуть на Волге, и об изгнании из военного училища, и, конечно, о цирковой карьере.

В кабинете Гиляровский усадил Якова в высокое кресло с готической спинкой – такие же точно стояли в клубе у Корфа – и принялся демонстрировать свои последние находки. Их было три: первым экспонатом стал странный «искусственный» зуб, извлеченный изо рта молодого человека, застреленного на Хитровке в тот же самый день, когда случилось пленение Яши; на втором месте оказался и вовсе удивительный предмет. Узкий белый то ли хомутик, то ли ремешок из неизвестного, но весьма прочного материала. По словам репортера, этим ремешком были стянуты руки сторожа ограбленного аптечного склада – того самого, где был убит городовой.

Подозрительный ремешок был снабжен чрезвычайно простым, но надежным запором; полицейский чин, освобождавший сторожа склада, так и не сумел его расстегнуть и принужден был воспользоваться ножом. После испорченный ремешок был отброшен в сторону; репортер же, присутствовавший на месте с первого момента – он прибыл к аптечному складу одновременно с полицейским нарядом, – выждав момент, подобрал эту важную улику. Впрочем, этим он не ограничился; осмотрев, уже после ухода сыщиков, помещение склада, Гиляровский отыскал еще два предмета, несомненно имеющих отношение к случившемуся.

Это были гильзы – два латунных цилиндрика, остро воняющие сгоревшим порохом. Причем, как отметил Владимир Алексеевич, порох был не привычным, черным, а более всего напоминающим по запаху французскую нитроклетчатку, только-только принятую в патронах новой пехотной винтовки Лебеля. Да и сами гильзы оказались весьма необычными. Мало того что они были нетипичной для револьверных патронов формы – бутылочкой, – так еще и маркировку имели ни на что не похожую. На донце присутствовали: число «10», две крошечные пятиконечные звездочки и еще какой-то непонятный значок в виде двух треугольничков. Капсюль обеих гильз был наколот точно посредине; как сказал Гиляровский, револьвер злодея был «центрального боя».

Яков с жадностью слушал эту импровизированную лекцию: его собственные познания в части огнестрельного оружия были весьма скромны. Но, в отличие от Владимира Алексеевича, для Яши все эти диковинки не представляли никакой загадки; он прекрасно понимал, что предметы, вызвавшие удивление журналиста, происходят из будущего и, видимо, доставлены сюда кем-то из соратников Геннадия Войтюка. Получалось, что Гиляровский ходил у самой-самой черты, переступив которую он, пожалуй, мог и разузнать что-то, чего ему знать ну никак не следовало.

Яша вдруг почувствовал себя неуютно – надо как можно быстрее добраться до барона и рассказать ему о неожиданной опасности. Да, а еще сегодняшние стрельбы в Фанагорийских казармах… надо же, как некстати!

– Какие такие стрельбы, молодой человек? Господин барон затевает военные маневры или соревнования по стрельбе?

Яша прикусил язык, но было уже поздно. Видимо, он был настолько выбит из колеи, что произнес последнюю фразу вслух. Увы, слово – не воробей; раз проговорившись, молчать дальше не было смысла; в конце концов, откажись он говорить о намеченном на сегодня стрелковом пари, репортеру ничего не стоило заехать к барону и попроситься на столь интересное для журналиста мероприятие. Московские газеты охотно публиковали материал о входящих в моду спортивных развлечениях, а уж статейки о жизни офицеров московского гарнизона и вовсе не сходили со страниц. Так что, вздумай Яша отказать, до Фанагорийских казарм Гиляровский все равно доберется, а вот только-только налаживающиеся отношения были бы, пожалуй, испорчены.

Так что не приходится удивляться, что к фехтовальному клубу на Маросейке Яков подъехал в одной пролетке с репортером. По дороге Владимир Алексеевич пытался выспросить у Яши подробности заключенного бароном пари; молодой человек отмалчивался, ругал себя и прикидывал, как он будет оправдываться перед товарищами. До сих пор у Яши не случалось столь явных проколов, и он тяжело переживал свою несостоятельность. Гиляровский же глядел на своего юного собеседника с хитрецой: он, несомненно, о чем-то догадывался, но не спешил торопить события. Репортерское чутье подсказывало, что сегодня он увидит нечто любопытное.

– Что ж, Юлий Александрович, вы и впрямь проделали огромную работу!

– Вашими молитвами, Олег Иванович, вашими молитвами, – ответил Меллер. – Да вот, прошу – наши первенцы!

Двое мужчин прошлись вдоль ряда выставленных на обозрение велосипедов. Их было восемь; необычный – для девятнадцатого века, конечно, – внешний вид, элегантный изгиб рамы, яркая окраска… и надпись «Дуксъ» на верхней трубе рамы. Оставалось только дивиться, как точно в этом своем витке повторилась история, только на семь лет раньше срока.

Юлий Александрович Меллер, известный в Москве спортсмен и, безусловно, талантливый изобретатель, познакомился с Олегом Ивановичем еще в июне, на велосипедном празднике в Петровском парке. Гость из будущего искал тогда источники дохода, только еще планируя устраиваться в прошлом, – и самым перспективным вариантом показалось ему нарождающееся в России велосипедное дело. Сказано – сделано; познакомившись на упомянутом мероприятии сразу с двумя будущими «воротилами» велосипедной отрасли – Александром Лейтнером, владельцем уже действующей веломастерской в Риге (будущая фабрика «Россия»), и будущим создателем знаменитой фабрики «Дукс», – Семенов решил сделать ставку на Меллера. И, похоже, не ошибся.

Нет, с Лейтнером он тоже наладил сотрудничество – в результате рижская фабрика еще в августе выпустила первую партию своих «Беговелов» – самокатов новейшей конструкции, оснащенных клещевыми тормозами и амортизаторами передней вилки. «Беговелы» раскупались как горячие пирожки; почти все машины были приобретены богатыми петербургскими спортсмэнами, и теперь фабрика Лейтнера была обеспечена заказами на год вперед. Рижский предприниматель в срок, как было договорено, перевел на счет Олега Ивановича весьма значительную сумму денег, затребовал новые поставки и слал в Москву письма с намеками на то, что готов оказать содействие в приобретении привилегий на изобретения в области велосипедного дела. Адресат же не торопился отказывать – потчевал рижанина завтраками, развивая тем временем в Москве совместное дело с Меллером.

Недавно затея принесла первые плоды – в сентябрьском велопробеге, традиционно устроенном Царскосельским кружком велосипедистов, Меллер возглавил команду московского общества велосипедистов-любителей, члены которого – все трое – выступали на новых машинах фабрики «Дукс». Разгром был полным; несмотря на то что остальные спортсмэны выступали на новейших, безумно дорогих английских и бельгийских машинах, прибыли к финишу на полчаса позже последнего из коллег Меллера. Троица московских гонщиков комфортно, не особенно даже и напрягаясь, преодолела дистанцию и лишь шагов за сто от финишной ленты аккуратно распределилась в заранее оговоренном – в этом не усомнился ни один из зрителей – порядке. Еще один совет Семенова, данный им до отбытия в Сирию; на всем пути следования команду сопровождали «технички»: две пролетки, на одной из которых помещались двое лучших мастеров «Дукса» с необходимыми инструментами и запчастями, а на второй, в специальных держателях, везли три запасных велосипеда.

Все это произвело гнетущее впечатление на соперников московской команды – у них не осталось ни единого шанса, и они прекрасно поняли это еще до старта пробега, – и невиданный прилив энтузиазма у петербургских поклонников «бициклизма». Меллеру, разумеется, предлагали большие деньги за его агрегаты; когда же присутствующие поняли, что Юлий Александрович и в мыслях не держит продавать именно эти экземпляры, заказы посыпались рекой. Изобретатель отвечал осторожно, боясь излишне обнадеживать будущих клиентов: модели особые, приготовленные только для гонки, и о серийном выпуске говорить пока рано…

Гоночные велосипеды Меллер собирал самолично, чуть ли не вылизывая каждый винтик. Эти «бициклы» можно было назвать продукцией его мастерской лишь условно – к моменту старта гонки на фабрике имелись лишь кузница да несколько трубогибных станков. Единственно, чем могло похвастаться будущее «высокотехнологичное» производство, – это чуть ли не единственное в Москве приспособление для гальванопластики. То есть Меллер мог наносить на узлы велосипедов гальванические покрытия – по желанию заказчика меднить или никелировать их, придавая машинам нарядный вид и заодно защищая от коррозии. Олег Иванович хорошо знал, что в его истории именно гальваническая ванна оказалась серьезным козырем «Дукса», так что и здесь настоял на приобретении точно такого же оборудования.

Спицы для колес будущих чемпионских машин заказывали в Германии, ободы были английского производства. Более сложные узлы – втулки, тормозные приспособления, цепи, шестеренки – Юлий Александрович получил от своего партнера. Он, конечно, понятия не имел, что все эти детали были изготовлены в Китае, в 2014 году от Рождества Христова; Олег Иванович тщательно следил за тем, чтобы с них была удалена любая маркировка.

Так что Меллер прекрасно понимал, что первые велосипеды его собственного производства будут отличаться от этих машин как небо от земли. Так и вышло – «Дукс-Пикник» (название предложил Семенов) оказался тяжеленной полуторапудовой конструкцией на литых гуттаперчевых шинах (гоночные машины были на пневматиках) и с одной фиксированной передачей. И все же – он неизмеримо превосходил по всем статьям недавно привезенный в Москву английский «бицикл» нового безопасного типа, с колесами одинаковой величины. «Безопасной» новинку назвали за то, что она, в отличие от велосипеда-паука, не превращала любую поездку в головоломный цирковой трюк с отчетливой опасностью свернуть себе шею.

В первом серийном «Дуксе» «привозными» – то есть заказанными через Семенова – были только втулки, особенно задняя, оснащенная ножным тормозом. Все же остальное Меллер заказывал на российских заводах – в Петербурге, Москве, Туле и Ижевске, отдавая предпочтение оружейным производствам. Олег Иванович всячески поддержал эту инициативу и даже сделал Меллеру неслыханно щедрое предложение – патенты предстояло теперь оформлять не на имя господина Семенова или его заокеанских партнеров, а на только что созданное предприятие.

Это было посерьезнее трубогибов и гальванической ванны; вместе с заработанной уже репутацией и полусотней клиентов, ожидающих появления дуксовской новинки, патенты позволяли создателю «Дукса» глядеть в будущее с уверенным оптимизмом. Партнер не подвел – Олег Иванович не просто приехал в мастерскую полюбоваться на первые «Дуксы-Пикники», а привез очередную партию втулок, подшипников и, главное – чертежи, необходимые для подачи прошения на предоставление привилегий (проще говоря, патентов).

Но и новинки опробовали, конечно. Поколесив по двору мастерской и выбравшись даже на улицу (окрестные мальчишки, привыкшие уже к виду необычных машин, приветствовали испытателей «Дукса» восторженными воплями), Олег Иванович и Юлий Александрович устроились в конторе при мастерской. Заказали обед из ближайшего трактира; из шкафа появился графин. По всем традициям промышленной и предпринимательской жизни, такое событие – выпуск первой продукции нового предприятия! – следовало отметить громким загулом в лучшем трактире. Однако же Меллер, немец по происхождению, спортсмэн, изобретатель – был далек от купеческих привычек Москвы. Олег Иванович, понятное дело, настаивать не стал, так что это, без сомнения, грандиозное достижение было отмечено весьма скромно – ужином из средней руки трактира с довольно приличным, чего уж скрывать, коньяком.

С первых «Дуксов» разговор перешел на патенты. Меллер с блеском в глазах развивал перед партнером блестящие перспективы; Семенов лишь улыбался и поддакивал. Да, идея оказалась хороша. И дело было даже не в деньгах: умница Меллер был, по меркам любого попаданческого романа, идеальным инструментом «технологического прогрессорства» – знай подкидывай проверенные идеи и отпускай время от времени намеки насчет толковых людей, – а остальное он уж и сам сделает, только держись…

– Так вот, Олег Иванович! Сейчас, конечно, бициклы очень дороги; но я предвижу, что лет через пять-семь они будут доступны даже и людям со средним достатком. А тогда – улицы наполнятся бициклами; люди будут ездить на прогулки, разносчики и посыльные пересядут на наши машины. А уж о почтальонах и вовсе говорить нечего – уверен, при каждом почтовом отделении будет несколько казенных бициклов, на которых станут развозить срочные телеграммы. Вот только отменят, дайте срок, этот нелепый закон, запрещающий езду на бициклах в городах, – и скоро мы не узнаем ни Москвы, ни Петербурга! Повсюду будут двухколесные машины…

– А о военных не думали? – поинтересовался Олег Иванович. – Им, вероятно, тоже будет интересно.

– А как же! – с энтузиазмом подхватил Меллер. – Уверен, при военном коменданте в любом крупном городе появится команда бициклистов – для доставки важных депеш. Да и пехотные, и артиллерийские офицеры тоже могут…

– Да нет, я не о том, – покачал головой Семенов. – Посыльные – это, конечно, хорошо, но… мелко плаваете, Юлий Александрович! Представьте себе простой, крепкий и недорогой велосипед с широкими шинами, способный выдержать пехотного солдата в полной амуниции. Представили? А теперь – представьте роту, состоящую из таких солдат. По хорошей дороге такую «ездящую пехоту» можно перебрасывать, пожалуй, побыстрее конницы – и никакой возни с фуражом и коноводами. Доехал до позиций, сложил бициклы в безопасном месте – и пожалте в первую линию!

– А что, любопытно… – задумался Меллер. – Эдакие, знаете ли, «механические драгуны»…

– Самокатчики, – поддакнул Семенов. – Вот отличное название – просто и по делу. Самокатчики.

– Да, очень хорошо! – кивнул Меллер. – Самокатчики – это звучит. Одна беда – дороги наши не слишком-то подходят для бициклов даже и в сухое время года. Про осень и весну я уж и не говорю – тут никакая машина не выдержит…

– Так уж и никакая! – покачал головой Семенов. – Дутые шины облегчают движение даже и по песку и снегу. На таких велосипедах ездить можно не только по дорогам и всякой более или менее твердой поверхности почвы, но и по слегка топкой и покрытой травой.

Меллер задумался.

– Пожалуй, вы правы. На таких машинах можно ездить и в лесах, особенно лиственных, и даже и по песчаному грунту хвойных лесов; по жидкой грязи в несколько вершков[19], по лужам, мягкой пыли, если под ними твердое основание.

– А делегаты связи?[20] – подхватил Семенов. – При военных действиях в поле, где тем паче могут отсутствовать телеграфы и телефоны, велосипед по скорости, пожалуй, не уступит верховому, особенно при хорошей дороге…

– …И кроме того, под огнем велосипедист куда меньше всадника подвергается опасности, – продолжил за Олега Ивановича Меллер. – Ведь он очевидно представляет собой сравнительно меньшую цель. Конечно, велосипеды военным нужны особые – легкие на ходу, прочные, несложные, не слишком тяжеловесные и допустимой стоимости…

Семенов еле заметно улыбнулся. Вот, пожалуйста! Стоило только начать…

– Хотя в чем-то вы правы, Юлий Александрович, – заметил он. – Такие вот «самокатчики» больше подходят для войны в Европе. Нам, пожалуй, скорее пригодились бы машины с каким-то двигателем. Вот, кстати, слышал я недавно об изобретении господина Бенца. Не доводилось? А зря, прелюбопытнейшая, доложу вам, штукенция. Кстати, и у нас в России над таким работают. Справьтесь, если время найдете, – господин Яковлев[21], бывший флотский офицер. У него интересные наработки имеются, поговорите с ним – глядишь, и польза какая выйдет…

Четырнадцать часов – рабочий день в седьмой московской клинической больнице – стремительно катится к финалу. Большая часть врачей уже закончили обходы; процедуры по большей части позади, и по отделениям уже заканчивается обед. Просторными грузовыми лифтами собирают с этажей массивные кухонные шкафы-тележки; из холлов, на время превращенных в столовки, неспешно выветриваются запахи безвкусной (а что делать? Диета!) картофельной размазни и жиденького вермишелевого супчика с разваренными волокнами лука и редкими морковными звездочками. До пяти часов, когда в палаты хлынут посетители, еще много времени, так что пока в коридорах отделений сравнительно немноголюдно.

– Ой, Андрей Макарыч, здравствуйте!

Каретников оторвался от бумаг. Перед ним стояла высокая стройная блондинка в салатовой форме медсестры – Ольга.

– Да, спасибо, Семен Владимирович, я загляну в тридцать шестую…

Собеседник его кивнул и направился по коридору, в сторону лифтов. Детское отделение, которым заведовал Каретников, находилось тремя этажами ниже, однако доктор, накопивший за годы профессиональной карьеры немалый опыт в специфической области, консультировал еще и соответствующие профильные отделения. В третьей хирургии он был частым гостем – особенно с тех пор, как появился там особый пациент, внимание к которому проявлял не только Каретников, но и его давний друг и коллега, заведующий отделением профессор Скрыдлов. По поводу пациента ходили в отделениях разные слухи: будто бы Каретников самолично привез его, миновав обязательное в обычных случаях приемное отделение. Будто бы это сотрудник некой спецслужбы – скорее всего внешней разведки, которого из каких-то темных, но безусловно секретных соображений не стали помещать в военно-медицинскую академию, а держат здесь, подальше от посторонних глаз. Да мало ли что наговорят в больнице! Ночные смены медсестер и санитарок долгие, и надо ведь чем-то занимать медленно текущие часы?

Впрочем, верно было одно – с тех пор, как необычный пациент появился в третьей хирургии, Каретников стал бывать в отделении куда чаще. Огнестрельные ранения, хотя и не были здесь явлением обыденным, но особого ажиотажа не вызывали. Еще в лихих 90-х третье специализировалось на жертвах периода первоначального накопления собственности, так что его палаты (изрядно с тех пор изменившиеся) видали и угрюмых братков, которых сторожили скучающие оперативники, и служителей закона, нарвавшихся на «бандитскую пулю», и предпринимателей, которым либо те, либо другие доходчиво объяснили, что закон – законом, а делиться вообще-то нужно. С тех еще пор сохранилась в третьем отделении привычка к тому, что по поводу иного пациента не стоит задавать лишних вопросов – да и вообще интересоваться, где он получил тот или иной ущерб организму. Дело здешних обитателей – лечить, вот они и лечили; а уж под чьим именем попал сюда очередной страдалец и кто распорядился не проявлять излишнего интереса к деталям его биографии…

– Добрый день, Оленька!

Каретников снял круглые старомодные очки и исподлобья взглянул на девушку. Глаза его, как это часто бывает у близоруких, приобрели несколько детское, беспомощное выражение.

– Ну как там наш герой?

Ольга торопилась, конечно, в палату к лейтенанту Никонову: с тех пор как Каретников привез пробитого двумя пулями лейтенанта в больницу, она почти не покидала стен третьей травмы. Каретникову пришлось даже организовать через больничное начальство письмо в Ольгин институт – по поводу какой-то особой практики, в которой остро нуждается как сама студентка факультета операционных сестер Ольга Смольская, так, безусловно, и отделение хирургии Седьмой клинической больницы города Москвы. Впрочем, здесь Каретников отыгрался – уход за любимым, конечно, дело святое, но и учебу запускать не следует, так что он пообещал девушке самолично заняться ее практикой. И слово свое доктор держал, привлекая Ольгу к проводимым им операциям, а в свободное время поручив комплектовать довольно необычную по составу и, главное, по назначению «аптечку» – обширный набор хирургического и прочего медицинского оборудования и медикаментов, предназначенных для…

Для чего был предназначен этот набор, они не говорили, однако же Ольге все было ясно и без слов. Она уже успела ознакомиться с уровнем медицины девятнадцатого века и полностью разделяла предусмотрительность Андрея Макаровича.

Каретников слушал торопливый рассказ девушки о том, что лейтенанту уже третий день устойчиво лучше, что она, Ольга, пока не разрешает ему вставать, но зато с тех пор, как доктор позволил Никонову читать, он не отрывается от книг и экрана ноутбука. Подтверждением тому была целая стопка книг, которыми была нагружена девушка, – глянцевые в твердой обложке альбомы «морской серии» «Арсенал-коллекции», невзрачные, в картонной обложке, древние издания МО СССР, помеченные бледно-лиловым штампом «Для служебного пользования», томик «Бойни авианосцев» какого-то современного историка. Пирамиду книг увенчивала коробочка жесткого диска.

Каретников незаметно усмехнулся. Да, лейтенант времени даром не теряет…

– …Ну вот, я ему и говорю: «Серж. Нельзя столько читать, глаза испортишь, и вообще ты еще слаб!» А он отвечает так серьезно: «Милая Оля, мне предстоит настолько много дел, что сейчас потерять лишнюю минуту – это прямое преступление перед престол-отечеством!» Как будто эти книги куда-то денутся! Андрей Макарыч, хоть вы ему скажите, что так нельзя…

Каретников улыбнулся:

– Ну конечно, Ольга Дмитриевна, скажу. Вот сейчас вместе и поговорим с вашим подопечным. Пойдемте-ка навестим его… Да, и давайте я вас немного разгружу, а то, не дай бог, уроните – все отделение переполошите…

Глава 7

День выдался на редкость ясным. С утра, правда, принялся накрапывать дождик, но тучи быстро разошлись, и показалось солнце; к полудню все небо уже стало голубым, заставляя подумать о том, что, неровен час, природа решила устроить второе в этом году бабье лето. Однако же таких чудес не бывает; на дворе стоял все-таки уже октябрь, и солнечный, сравнительно теплый день был наверняка последним в этом году подарком погоды беззаботным москвичам.

Для розыгрыша пари было выбрано воскресенье. Подобные мероприятия редко проводились в замкнутом кругу: участники привели кто своих домашних, кто – знакомых, те тоже не стали скрывать от соседей или приятелей любопытной затеи офицеров Сергиевско-Посадского резервного батальона. Те, разумеется, успели рассказать о необычной затее своим коллегам из других частей московского гарнизона; в курсе оказался также и пристав ближайшей полицейской части.

В итоге на плацу позади Фанагорийских казарм собралось довольно обширное общество – до сотни гостей обоего пола и самых разных возрастов. Преобладали родственники участников; много детей, слуги и кухарки с корзинками для пикника. В толпе зевак то тут, то там мелькали мундиры разных родов оружия.

Фефелов, будучи прекрасно осведомленным о том, сколь падка московская публика даже на такие вот импровизированные зрелища, коль скоро они устраиваются военными, позаботился обо всем заранее. По плацу, с которого заранее были убраны глаголи с чучелами для штыковых упражнений, были расставлены навесы; из батальонных сумм выделили средства на легкие закуски, квас и прочие напитки. В отдалении дымили два десятиведерных самовара; половые из соседнего трактира старались вовсю, а хозяин заведения усердно бегал туда-сюда, следя за тем, чтобы гостям, не озаботившимся провизией для пикника, хватило бы и закусок, и прохладительных напитков.

На ближней к казарме стороне плаца вовсю старался оркестр пожарной части; медная духовая музыка взлетала к небесам вальсами и гавотами. Нижние чины суетились у дальнего края, растягивая тенты от нежаркого октябрьского солнца, – что было, конечно, излишне, но требовалось правилами гостеприимства, – и расставляя стулья для дам, собранные в пожарном порядке со всех Фанагорийских казарм. Для прочих предназначались свежесколоченные из теса скамейки; чтобы гости не нахватали невзначай заноз в чувствительные части тела, скамьи спешно прикрывали парусиной.

– Как бы нам по публике не засадить, – озабоченно сказал барон, рассматривая все эти приготовления. – Вот конфуз-то будет! Вы уж, если придется стрелять в ту сторону, поделикатнее, что ли… Особенно Николка с Яшей – вам проще всех наломать дров. Вот накроете минами господ зрителей – сраму потом не оберешься…

Остальным было не до барона. Ваня в который раз уже подгонял боевую экипировку – проверял, удобно ли выхватываются из кармашков пейнтбольные, похожие на рубчатые яйца, гранаты, прилаживал поудобнее кобуру с пистолетом и запасные обоймы. Роман помогал минометчикам: пристраивал в подсумках самодельные мины, проверяя терочные запалы – не отсырели? – и то и дело принимался гонять Николку по таблице условных сигналов. Корф терзал связь – то и дело рации участников отзывались треском, шипением и приглушенным «раз-два-три, барон в канале».

Сгоряча Ваня предложил всем выбрать позывные и общаться в канале так, как это и положено. Попробовали – и отказались от затеи; к такой манере разговора надо привыкать и привыкать, а большая часть бойцов из отряда и так-то освоила рации, прямо скажем, не на раз-два…

Николка как раз закончил прилаживать тубусы с запасными шарами и теперь нет-нет, да и оглядывался на публику, собравшуюся возле длинных, стоящих на козлах столов, – там капитан Нессельроде устроил импровизированную выставку, демонстрируя гостям невиданную амуницию, предназначенную для предстоящих маневров. Дамы в шляпках, гимназисты, лощеные офицеры рассматривали кожаные маски с выпученными стеклянными глазами-очками, диковинные двустволки-краскострелы, резиновые шарики с синей краской – и охали, удивлялись сдержанно и не очень, комментировали. Пару раз хлопнули ружья – стоящий при «экспозиции» усатый унтер демонстрировал гостям работу пневматичек. В толпе глыбой выделялась массивная фигура Гиляровского – вот репортер вскинул ружье к плечу, щелкнул вхолостую и принялся о чем-то расспрашивать унтер-офицера. А рядом с ним – бежевое и светло-салатовое платья на тоненьких фигурках: Маринка и Варенька Русакова. Конечно, Николка не мог не поведать сестре о предстоящих маневрах. Рядом с девочками – юноша в мундире кадета; кузен Вареньки, Сережа Выбегов попросился сопровождать подруг. Ваню познакомили с ним перед самыми маневрами; он запомнил лишь белый, с начищенными пуговицами мундир и слегка напряженное выражение лица кадета, оказавшегося вдруг в окружении стольких офицеров.

– Я вот думаю, барон, – сказал Николка, – может, мы все же зря взяли этот… миномет? У нашего противника ведь нет такого оружия, нечестно получается. И так мы куда лучше оснащены, одни рации чего стоят!

Ваня даже поперхнулся от возмущения.

– Да какая на хрен… ой, извините, Евгений Петрович… какая там честность? Это не олимпийские игры! Главное – победить! И так вот от электронных маркеров и даже полуавтоматов отказались! Их вон, семнадцать человек, и между прочим, офицеры! Мы просто шансы уравниваем, и все! В конце концов, господин барон на коньяк поспорил!

Миномет предложил именно Ваня – это оружие пользовалось изрядной популярностью в его страйкбольной команде. Оружие был самодельным – в отличие от остальных стволов, – и всем пятерым две ночи пришлось просидеть в мастерской на Гороховской, меняя сушеный горох начинки страйкбольных мин на краску из пейнтбольных гранат. В итоге боекомплект «минометной батареи» составлял сейчас полсотни с лишним снарядов, и мальчики всерьез рассчитывали расстрелять их все.

Барон усмехнулся, услышав про коньяк.

– Спасибо, конечно, что ты так заботишься о моей победе, – заметил он, – Но ты, Иван, не вполне прав. Видишь ли, дело не в предмете пари и даже не в том, что мне непременно хочется победить. То, что мы сейчас собираемся показать, – это вещи совершенно незнакомые нынешним военным. Ни тактика… как ты говорил, Роман? Да, малых групп… ни эти полевые мортиры, ни скорострельное оружие. То есть все это по отдельности им в той или иной форме знакомо, но вот в сочетании… Признаюсь – я возлагаю на эту демонстрацию немалые надежды. Полковник Фефелов – грамотный командир, очень интересующийся всеми полезными новинками военного дела; да и офицеры в его батальоне подходящие, должны оценить. В конце концов, надо же с чего-то начинать? А то получится, не дай бог, как в вашей истории…

Иван кивнул. Он был несколько удивлен той формой, в которой барон решил внедрять здесь достижения будущего, – но соглашался, что Корфу, в конце концов, виднее.

Николка же сдаваться не собирался.

– Ну ладно, – буркнул он… – мортира… то есть миномет… пусть. А рации? Ведь вы сами говорили, что у нас такие очень не скоро сделать смогут?

– Ну во-первых, лиха беда – начало, – возразил Корф. – Тут главное – начать, а там, глядишь, и пойдет. Впрочем, к рациям это как раз не относится, мы их показывать не будем. Просто сам понимаешь – сколько мы готовились? Вон вы с Яшей только два десятка мин расстрелять успели, разве это подготовка? А со связью – хоть какой-то шанс, что вы их по цели, а не нам на головы положите…

Денщик барона Порфирьич, как раз укладывающий в ранец Якову коробки с минами, хохотнул:

– И-и-и, господин барон! Два десятка выстрелов – это ж не в кажинном полку столько и за год на орудию выстреливают! Да что там – за год! Эвона, у меня кум в гвардейской конной артиллерии состоял при императоре Александре Освободителе – так они до самой войны с туркой всего-то по две дюжины из своей пушки пальнули, за всю-то службу! Ничего, не оплошают ребятки…

От кучки офицеров, сгрудившихся вокруг Фефелова, к бойцам спешил Филька, вестовой подполковника. Вот он подбежал, вытянулся перед бароном во фрунт, козырнул:

– Так что, вашсокобродь, господин полковник передать велели – у их все готово!

– И у нас готово, – ответил Корф. – Скажи Николаю Николаевичу – можно начинать. Командуйте, сержант!

Ваня хмыкнул, рассматривая эту картину: барон в полном боевом обвесе – сдвинутая на лоб пейнтбольная маска, костюм-«горка», налокотники с наколенниками цвета хаки, сложный обвес на разгрузочной амуниции… дробовик-маркер, привычным уже жестом уложенный на сгиб левой руки. На фоне испуганного этим великолепием вестового в полотняной белой рубахе барон смотрелся пришельцем с Марса, киборгом, универсальным солдатом. А уж что зрители подумают…

От мыслей его отвлек зычный сержантский рык Ромки:

– А ну попрыгали: у кого брякает? Раз-два-три: Кто летает ниже крыши?

– То спецназ летучей мыши! – послушно рявкнули остальные во главе с самим Корфом.

С дерева недалеко от плац-театра с карканьем снялась стайка ворон; гости, рассаживающиеся уже по местам, с интересом обернулись.

– Пошли-пошли-пошли!

– Дальше пять, влево три!

Бац! Ш-ш-шух! Мина темной каплей улетела куда-то за дощатые щиты, изображающие хаты. Оттуда раздался хлопок и возмущенные крики.

– Лево пять, дальше три!

Николка чиркнул зажигалкой. Голубой острый язычок пламени лизнул трубочку медляка; тот зашипел, разбрасывая искры, и мальчик поспешно сунул мину в трубу.

Бац! Ш-ш-шух!

– Класс, давай три на этой установке!

Работа пошла. Николка споро закидывал в миномет снаряды, которые подавал ему Яша. Чирк – бац! … Ш-ш-шух! Чирк – бац! … Ш-ш-шух!

Ужасно мешал висящий поперек груди маркер; Николке хотелось снять ремень с шеи и положить громоздкое оружие рядом. Но он сдержался – в памяти свежо было позорище позавчерашней тренировки, когда он вот так пристроил рядом с собой оружие, а потом, когда из кустов чертиком из табакерки выскочил Ваня, мальчик вскочил, бестолково заметался и грохнулся, запутавшись ногами в ремне собственного маркера.

– Хорош, ближе семь, три дыма с разбросом по фронту!

Это барон: Яша завозился в снятом ранце и протянул Николке темно-зеленые цилиндрики дымовых мин. Из-за домов раздались воинственные крики и перестук выстрелов – судя по всему, неутомимый Нессельроде поднял своих бойцов в атаку. Штабс-капитана ждет неприятный сюрприз – сейчас перед ним распустится ватными облачками дымовая завеса, а барон с Иваном под ее прикрытием сменят позиции и обстреляют атакующие порядки с фланга, – пока Ромка будет выпаливать наугад в клубы дыма шар за шаром, чтобы сбить боевой пыл накатывающей цепи.

– Дальше три, две груши! – зашипела рация.

А это уже Ромка: прикрывая фланговый обход, он решил добавить на затянутую дымом полянку огоньку. А вот узнают господа офицеры, как атаковать цепью: начитались, понимаешь, – «пуля-дура, штык-молодец!» Не те сейчас времена…

– Арта, справа духи!

Николка заученным движением швырнул в сторону предполагаемой угрозы «подпаленную» уже мину и откатился, перещелкивая на ощупь предохранитель маркера. Справа и слева от «позиции» рядком было выложено по десятку мешков с песком – за ними-то и пристроились сейчас Яков с Николкой. Вышибной заряд на мине сработал; она попрыгала по жухлой траве, рассыпая искры, и рванула, разлетевшись облачком красных брызг.

Пах! Пах! Ф-ф-шш!

Над головой прошелестело. Из-за крайней «избы» выскочили две фигуры в нелепых, до колен, балахонах и кожаных, со стеклянными буркалами, масках. Правая замешкалась, переламывая длинную двустволку, другая же вскинула оружие к плечу.

Бац! Бац!

Шары шлепнули в мешки совсем рядом с Николкой; мальчик однако же не растерялся и без особой суеты, передергивая «помпу», выпустил в сторону атакующих пять шаров. В стороне часто хлопал маркер Яши. Стрелок в балахоне метнулся влево, под защиту стены; второй, завозившийся со своим ружьем, поднял руки вверх и побрел прочь; на балахоне красовались два сочных красных пятна, одно чуть повыше другого. Кто-то из них двоих ухитрился попасть? А, нет, это не они – размытая фигура ежиком выкатилась из-за «избы», вскинула пистолет: бац-бац-бац!

Голова второго «балахонщика» до ужаса натурально брызнула красным, а безжалостный «убийца» уже укатился куда-то по своим делам. Николка узнал манеру управляться с пистолетом, которую давно, еще на заре их знакомства, демонстрировал в оружейной лавке Биткова Иван. Совершенно те же движения – с колена, два в грудь, а третий, для верности – в голову…

Рация ожила:

– Арта, целы? Пять груш, по ракете, дальше тридцать!

«Груши» – это осколочные мины; Ромка с первого занятия принялся приучать их к своим, особым военным словечкам. А «арта», огневое отделение – это они с Яшей. Минометный расчет разведывательно-диверсионной группы. Главная ударная сила маленького отряда; задача остальных – нащупать противника, заставить сбиться плотнее, в кучу, а потом вызвать огонь миномета. Вот как сейчас – ракетой Ромка показал направление, а «дальше тридцать» – это дистанция от места пуска до цели. За десять минут «боя» Яша с Николкой расстреляли уже около трети боекомплекта – почти два десятка «осколочно-фугасных» и пять дымовых мин. И судя по воплям из-за «изб» – не все они улетели впустую…

– Говорите, дети, барон? Да таких детей надо на вражеские крепости сбрасывать. На страх супостату!

– Откуда, позвольте спросить, сбрасывать, полковник? – заинтересовался Корф. Он точно помнил, что ни о чем подобном воздушно-десантным войскам Фефелову не рассказывал. Может, Ромка на радостях проговорился?

– Да хоть вон с монгольфьеров! Или с воздушного шара господина Менделеева. Он как раз следующим летом какой-то полет представить намерен… за солнцем, вишь, наблюдать. Вот вы и попробуете его к делу приспособить. Или еще что-нибудь придумаете – у вас с этим, я вижу, не заржавеет…

Корф слушал товарища – и знай похохатывал. Понять досаду подполковника было можно – маневры, происходившие перед полутора сотнями зрителей, среди которых – о позор! – были и офицеры других полков московского гарнизона, закончились полнейшим разгромом. И каким!

Единственным «убитым» со стороны гостей оказался сам Корф – уже под самый конец стычки его снял Нессельроде, оставшийся к тому моменту в гордом одиночестве. Снял, надо признать, красиво – дуплетом, прямо в грудь, причем буквально на глазах публики. Барон, правда, оправдывался потом, что решил, что представление закончено, и вышел, собственно, для того, чтобы поприветствовать зрителей. Это, однако, действия не возымело – перед началом потешного боя участники договорились, что в знак окончания действа будет дан выстрел из пушки – легкой медной салютационной мортирки, которая нашлась в хозяйстве Троицко-Сергиевского резервного батальона. И раз уж барон не стал дожидаться сигнала – все, стало быть, сам виноват, «убит».

Рассчитался за Корфа Ромка. Когда после удачного выстрела капитан переломил свою двустволку и принялся запихивать в нее картонные гильзы с красящими латексными мешочками (которыми и стреляли эти прародители пейнтбольных маркеров), на сцене появился бравый десантник. Вообще-то бойцы команды Корфа не особенно радовали зрителей своим видом – в отличие от членов команды Фефелова, они все больше прятались, обозначая свое присутствие частым перестуком выстрелов и клубами дыма. Но тут действо было выставлено напоказ, в каком-то десятке шагов от зрителей.

Наспех зарядив свой карамультук, Нессельроде вскинул было его к плечу; зрители разом вздохнули, ожидая очередного успеха ловкого штабс-капитана, но – не тут-то было. Ромка, отбросив в сторону маркер, перекатом ушел от выстрела и оказался вдруг перед самым офицером; в руке у него был не пистолет, а черный гуттаперчевый нож. И, прежде чем растерянный Нессельроде успел понять, что делать дальше, парень крутанулся на ноге в низком приседе, подбил ноги штабс-капитана и мгновенно оседлал его. Победитель сначала бесцеремонно ткнул Нессельроде маской в пыль, а потом, схватив жертву за волосы (фуражку тот успел уже потерять), задрал штабс-капитану голову и, работая на публику, медленно провел по горлу лейтенанта резиновым ножом. Зрители ахнули; какая-то из дам истерически вскрикнула – так натурально было это движение, что несчастная ожидала, видимо, фонтана крови из перехваченной лезвием гортани.

Потом барон и сам герой дня долго извинялись и перед гостями, и перед хозяином «праздника» подполковником Фефеловым, а заодно и перед Нессельроде, слегка огорошенным таким вольным обращением со своей персоной. И то сказать – все же о том, что благопристойные маневры с демонстрацией хитрой французской новинки может перейти в вульгарную рукопашную схватку, они не договаривались. Смущенный Ромка долго оправдывался, что, мол, увлекся, и в знак примирения подарил Нессельроде нож-мультитул; штабс-капитан принял подарок с нескрываемым интересом и тут же принялся рассматривать его, одно за другим открывая разные хитрые приспособления. Разбитые в пух и прах офицеры вели себя по-разному: кто угрюмо молчал, кто нарочито добродушно похлопывал победителей по плечам – почему-то все время мальчишек. Яша с Николкой, тоже изрядно удивленные таким итогом пари, отмалчивались; Ваня же, наоборот, купался в лучах славы.

– Однако ж, господа, удивили, удивили! Кто бы мог подумать – впятером, против господ офицеров! Ну ладно, вы, барон, лейб-гвардеец, на Балканах воевали. Но остальные – дети, гимназисты!

– Ну не такие уж и дети, Владимир Алексеевич, – не согласился Корф. – Вон Роман – весьма даже умелый вояка. Кое в чем он и мне фору даст…

– Но остальные трое – дети, как есть! К примеру, вы, молодой человек, – и репортер обратился к Николке. – Вам сколько лет, пятнадцать?

– Четырнадцать только, – выдавил Николка.

Он был ужасно смущен, попав в центр внимания столь представительного общества. Кроме Гиляровского вокруг них с Корфом собрались около десятка офицеров, в основном гостей подполковника… Фефелов и сам присутствовал; остальные офицеры, участники представления, развлекали многочисленных дам.

– Значит, вы в пятом классе гимназии? – уточнил кавалерийский ротмистр, невысокий черноусый живчик в мундире Нежинского гусарского полка. – И что же, у вас вот эдакой-то военной науке учат? А мне племянники, представьте, ни слова ни о чем подобном не говорили!

– Ну что вы, ротмистр, – усмехнулся подполковник. – Все это – исключительно личная инициатива нашего дорогого барона. Он, видите ли, решил продемонстрировать нам плоды некой иностранной методы обучения юношества военному делу. Что из этого получилось – судите сами.

– И где же такому учат? – уточнил другой гость, пехотный штабс-капитан. – Вроде бы ни у французов, ни у англичан такого нету. Может, немцы? Вечно они что-то такое придумают…

– Да, недаром Францию победил прусский учитель[22]. – усмехнулся Фефелов. – Умеют немцы обучение наладить. Однако должен разочаровать вас, дорогой капитан: наши гости учились не по немецким учебникам.

– А откуда же такая премудрость? – продолжал допытываться гусар. – Уж очень необычно… нигде такого не видел! Прямо башибузуки какие-то…

– Америка, господа. Вот отец Ивана, – и Корф кивнул на мальчика, – был офицером в войсках аболиционистов[23]. Там и научили. Ну а красящие ружья – это уж мы сами заказали, тоже в Америке. Не вы один, господин Нессельроде, слыхали об опытах капитана Дюруа. Прочли, покумекали, представили чертежик в одну североамериканскую фирму, занимающуюся пневматической механикой, – и вот пожалуйста…

– Это когда же вы успели, барон? – изумился Фефелов. – Мы ведь, кажется, всего полторы недели назад пари заключили. А тут – Америка, чертежи… да и сделать такие вот ладные штучки, наверное, не очень быстро?

– Да я и не говорил, что мы специально к пари все это делали, – ответил барон. – Признаюсь, мы уже с начала лета так вот упражняемся за городом, подальше от любопытных глаз. А пари – уж очень удобный случай выпал показать вам наши достижения. Так что прошу высказываться, господа…

– Остроумно сделано. И ладно ведь как! – Нессельроде вертел в руках Николкин маркер. В глазах его отчетливо читались зависть и восхищение. – Куда удобнее наших, системы Реклю. А это устройство перезарядки… как вы назвали, барон?

– «Помпа», – подтвердил Корф. – Сиречь – насос. Придумал ее американец, Кристофер Спенсер, года четыре назад, специально для охотничьих гладкоствольных ружей. Как видите – весьма практично.

– А мне вот более интересна эта переносная мортирка, – продолжал тем временем пехотный штабс-капитан. – Эдакое любопытное применение старой идеи! Если сделать такую игрушку современными средствами, и чтобы бомбочка летела хотя бы шагов на триста, – получится весьма опасное оружие. Я бы не отказался иметь пару-тройку таких мортирок на взвод. В горах, на Кавказе – исключительно было бы полезно…

– Да, вы совершенно правы, господин капитан, – кивнул Корф. – Это именно и есть развитие конструкции ручных мортирок еще петровских времен. У нас кое-где по крепостям такие по сию пору имеются. Однако же это – совсем новая конструкция: мы думаем довести ее до ума и предложить военному ведомству. Так что, если кто заинтересуется, господа, – прошу принять участие в работе…

– Это все, конечно, замечательно – ружье помповое, мортиры, – вставил Гиляровский. – Но я бы хотел поинтересоваться, господин полковник, как вы намерены использовать и дальше опыт обучения? Ведь согласитесь, господа, техника техникой, а выучку наши молодые люди продемонстрировали просто отменную. Вот вы, к примеру, – и репортер обратился к стоявшему несколько в стороне мальчику в кадетском мундире, – не расскажете, учат ли таким приемам вас, будущих офицеров?

Сережа Выбегов (а это был он) только пожал плечами. На него, как и на других гостей, произвела огромное впечатление устроенная Корфом демонстрация; и теперь он остро переживал, что заранее не знал о столь увлекательной затее. Досадовал кадет, конечно, на свою кузину Вареньку – уж она-то могла бы и заранее рассказать, что за сюрприз готовят ее новые знакомые! Тогда, глядишь, ему и не пришлось бы торчать среди зрителей: мог бы и сам отличиться вместе с этими ловкими молодыми людьми и удивительными приспособлениями.

– Ну что вы, Владимир Алексеевич! – ответил за юношу Фефелов. – В кадетских корпусах программы двадцатилетней, если не более, давности; прежде чем там хоть какую-то новинку внедрят – это же сколько лет пройдет… Конечно, Михаил Иванович Драгомиров пытается внедрить новейшие приемы обучения, но и в войсках-то дело идет со скрипом. А уж кадетские корпуса… – и подполковник безнадежно махнул рукой.

– Ну так, может, вам попробовать зайти, так сказать, с другого конца? – стоял на своем Гиляровский. – Я понимаю, в кадетском корпусе программа военного обучения высочайше утверждена, но вот, скажем, в гимназиях их вовсе нет! А видите, каких успехов добиваются обычные гимназисты при разумном обучении? – и он кивнул на Николку с Ваней.

Мальчики немедленно надулись от гордости, а Ваня с торжеством поглядел на стоящих в компании Сережи Выбегова девочек.

– Может, организовать своего рода кружок при какой-нибудь из московских гимназий? Уверен, господин полковник сможет предоставить возможность упражняться на плацу Фанагорийских казарм, а господа офицеры со своей стороны посодействуют. Дело-то весьма полезное…

– А что, разумно, – кивнул черноусый кавалерист. – По-моему, господа, барон весьма убедительно продемонстрировал пользу такой новинки. Я бы предложил открыть подписку на это начинание среди офицеров московского гарнизона. Уверен, мы и градоначальника убедим поддержать этот прожект. Вы в какой гимназии состоите, молодые люди? – обратился он к мальчикам.

– В пятой классической, – поспешно ответил Николка, прежде чем Иван успел сказать хоть слово. – Это на Земляном Валу, знаете…

– Вот и отлично, – проговорил гусар. – Вам, барон, директор гимназии наверняка не откажет, а мы уж займемся сбором средств по подписке. Так, господа? – и гусар обвел взглядом публику. Гости, в их числе и дамы, заинтересовавшиеся «педагогической» беседой, согласно закивали. – Вот и госпожа Алтуфьева, – гусар кивнул своей спутнице, средних лет даме с надменным выражением лица, – не откажет, верно, почтить сие благотворительное начинание своим вниманием. Не так ли, Наталья Владимировна?

Наталья Алтуфьева, супруга московского обер-полицмейстера и родственница живчика-кавалериста, была известна всему городу своими благотворительными балами и пикниками. Ее лотереи в пользу то сирот, то воспитательных домов неизменно собирали весьма крупные суммы.

– Вот и отлично, господа, – подвел итог репортер. – А я со своей стороны напишу статейку в «Московские ведомости» об этом полезном начинании…

– Ну мы с тобой попали, – Ваня толкнул приятеля локтем. – Теперь заставят с этим клубом возиться. Господину барону если уж что в голову придет – все, пиши пропало. Что желать будем – ума не приложу… Ром, может, ты поможешь? Типа кружок «Юный десантник»?

– Да запросто, – легко согласился Роман. – Мне на той стороне все равно делать нечего. Да и сколько можно просто так, без дела, бродить туда-сюда? Если барон дело замутит – впишусь, однозначно. Так что смотрите, я вам устрою курс молодого бойца. Маму будете звать, салаги…

Глава 8

– …Наши бомбы имеют химический запал. Устроен он так: две стеклянные трубочки, складываются крест-накрест. Потом к ним приспосабливаются два свинцовых груза, да так, чтобы при падении в любом положении грузы непременно раздавили бы эти трубочки. В трубочках – серная кислота; выливаясь, она воспламеняет смесь бертолетовой соли с сахаром. А воспламенение этого состава уже производит сперва взрыв гремучей ртути, а потом и взрывчатой начинки бомбы. Обычно это магнезиальный динамит, приближающийся по силе к гремучему студню – самому сильному из нитроглицериновых препаратов.

– А сам гремучий студень не употребляете? – спросил Виктор. – Геленит – штука мощная, хотя и рвет от косого взгляда.

– Да, верно, – кивнул Лопаткин. – Он и правда очень чувствителен, например, к сотрясению, зато хранить его куда как безопаснее. Знаете, из твердых видов динамита нитроглицерин порой «выпотевает»; этот процесс называется «синерезис». А уж если такое случится – то взрыв практически неминуем, стоит переместить вот такой «запотевший» образец. Так что при правильном обращении и с гремучим студнем можно иметь дело.

– Да, и очень уж продукт удобный, – продолжил Владимир. – С тех пор как выяснилось, что гремучий студень можно делать в кустарных условиях, все наши товарищи принялись осваивать этот процесс. Ведь и Кибальчич свою бомбу именно гремучим студнем начинил! – И студент принялся цитировать по памяти: – «По расследовании оказалось, что разрывной снаряд, послуживший орудием злодеяния 1 марта, имеет следующее устройство. Главную составную часть его составляет так называемый гремучий студень, состоящий из раствора десяти частей пироксилина в девяноста частях нитроглицерина…» Это из официального отчета о цареубийстве первого марта, – пояснил он. – А сам Кибальчич потом, уже на суде, сказал, что сам сделал все части метательных снарядов – и тех двух, что были брошены под карету императора, и тех, которые были впоследствии захвачены полицией. И признался в том, что изобрел устройство этих снарядов, точно так же, как все части их: ударное приспособление для передачи огня запалу. Сам же сделал и взрывчатое вещество – гремучий студень.

– Ну что ж, если руки не кривые… – согласился Виктор. – Его, к примеру, очень потом ирландцы уважали: ИРА во время войны в девятнадцатом году и уже потом, в конце шестидесятых годов двадцатого века. Это когда они на семтекс[24] из Ливии перешли… а пока не было – пользовались старым добрым геленитом. И, кстати, не жаловались…

– Трубочки, говорите, между грузиками? – хмыкнул Дрон. – Да вы, ребята, камикадзе.

– Это первая конструкция, самая примитивная, – уточнил Владимир. – Такие точно снаряды приготовлял еще Кибальчич. Сейчас придуманы системы понадежнее. Вот, смотрите… – и он принялся черкать карандашом на бумажке. – Значит, так. В запальную трубку, спаянную из жести, – это самая простая часть процесса, – помещаем стеклянную трубочку, наполненную серной кислотой. Трубочка эта должна иметь особую форму – с двумя дутыми шариками на концах; такие надо заказывать в частных стеклодувных мастерских, лучше всего – в Финляндии. Трубочку наполняем кислотой и запаиваем сами; это уже хитрее. Затем на середину трубки прикручиваем тонкой проволокой свинцовый грузик. Он должен скользить по стержню трубки, от шарика к шарику, но ни в коем случае не падать резко – а то при неосторожном движении можно преждевременно разбить стекло.

На дно жестяной трубки, куда вставляется стеклянная трубочка с кислотой, заранее помещается патрон гремучей ртути; на стеклянную же трубочку надевается пробковый или картонный кружок – для устойчивости. Под конец в собранный запал насыпаем смесь бертолетовой соли с сахаром, закрываем крышкой – готово! При падении свинцовый груз разбивает один из двух шариков на концах стеклянной трубочки, вспыхивает смесь бертолетовой соли с сахаром, огонь взрывает патрон гремучей ртути, от которого в свою очередь взрывался гремучий студень, который и есть основная начинка снаряда. Так что весь успех зависит от того, как тщательно собран запал.

Дрон недоверчиво покосился на чертеж:

– Все равно стремно все это. Слегка тряхнул такую хреновину, трубочка треснула – и кранты, сливай керосин.

Студент кивнул.

– Да, очень многие товарищи погибали, заряжая бомбы. Бывало, и по дороге; стоит, скажем, коробку уронить – и все, аминь.

– А на месте взрыватель вставлять не пробовали? – осведомился Дрон. – Впрочем, можешь не отвечать; нет, конечно. Как эту вашу хреновину незаметно, да еще и на ощупь, вставишь… подорвешься, стопроцентно.

– Верно. Даже делать гремучий студень небезопасно, – продолжал Лопаткин. – Помните того студента-медика, что давеча к нам заходил? Ну который из Киева?

Виктор кивнул. Они оба помнили высокого болезненно-бледного молодого человека с длинными сальными волосами, лицо которого было испещрено пятнами недавно заживших ожогов.

– Товарищи поручили ему изготовить для нашего дела пуд динамита, – продолжал рассказ Владимир. – Для этого имелся верный человек – инженер при земской лаборатории. Самое трудное было приобрести незаметно нужные материалы; необходимо сделать все это в строжайшей тайне, чтобы не привлечь ничьего внимания. Студент с этим справился; по подложному открытому листу на имя уполномоченного земства закупил материал и приготовил необходимое количество динамита. Но при работе он едва не погиб и спасся только благодаря своему хладнокровию.

– А как зовут парня? – осведомился Дрон. – Полезный малый, надо иметь в виду…

Лопаткин ответил многозначительной улыбкой.

– Кто же спрашивает об именах? Мы зовем этого товарища «Певец»; знаю только, что сам он не из Киева, а откуда-то из западных губерний; в Киеве же только учился.

– Конспирация… – проворчал Дрон. – Ладно, хрен с вами, Певец так Певец. Так что там у него вышло?

– А то, что компоненты для желатина пришлось приобрести русского производства, с недостаточной степенью очистки. И когда Певец стал их размешивать – заметил в желатине признаки разложения, а значит – признаки моментального и неизбежного взрыва. Известно, что реакцию в последнем можно умерить, доливая холодную воду. Певец схватил стоявший рядом кувшин с водой и второпях стал лить прямо с рук, с высоты нескольких вершков от желатина. Струя воды предотвратила немедленный взрыв, но разбрызгала взрывчатую массу. Желатинные брызги попали ему на всю правую сторону тела и взорвались прямо на нем. Певец получил несколько тяжких ожогов, но дела не бросил, и только когда изготовил необходимое количество взрывчатого студня, отправился в Москву. А уж тут его устроили в больницу.

– Так что же, – переспросил Дрон. – Этот тип тебе вчера взрывчатку притаранил, что ли?

– Нет, – усмехнулся Владимир. – Певец привез свой груз еще в середине лета. С тех пор он и хранится у меня.

При этих словах Дрон непроизвольно дернулся и вытаращился на собеседника:

– …Твою мать! Это что же, в твоей, значит, комнате хранится пуд этой дряни? А мы там как… жили? И ночевали? И курили? Ну ты и…

– Ладно, ладно, – поспешил успокоить товарища Виктор. – Геленит от огня не взрывается. Но вообще-то, Володь, он в чем-то прав. Слушай, может, перебросим эту смесь на подземную базу? Право слово, так будет спокойнее. Не на саму базу, конечно, – припрячем где-нибудь в тоннелях. Тару непромокаемую найдем – и притопим в этом… дерьме. Дешево и безопасно.

– Я его самого в дерьме притоплю! – никак не успокаивался Дрон. – Это ж надо – так людей подставить! То есть если бы я чем-нибудь засадил по этой хрени, то мы бы все…

– Да уймись ты, Дрон! – не выдержал наконец Виктор. – Решили же – уберем. Решили ведь? – обратился он к Лопаткину.

Тот соглашаясь кивнул.

– То есть, как я понял, взрывчатка у вас есть, причем много. И теперь вся проблема – в надежных и безопасных в применении взрывателях?

Студент вновь кивнул.

– Это вообще главная проблема. То есть изготовить-то гремучую ртуть несложно, хотя и весьма опасно, а вот детонаторы наши… это ведь как рулетка каждый раз – то ли ты кинешь бомбу, то ли она у тебя в руках взорвется…

– А фитили не пробовали? – поинтересовался Дрон. – Возня, конечно, зато безопасно.

– Фитили? Как на македонках? Делали, конечно, раньше. А сейчас перестали – их же поджигать сначала надо, а это время. Да и мало ли как бомба полетит? Может отскочить от цели – от дверцы кареты, например, – до того, как фитиль догорит. А химический запал при ударе как раз и сработает.

– Кстати, разумно, – согласился со студентом Виктор. – Вон Фердинанд в Сараево – так и вовсе зонтиком ухитрился македонку отбить.

– Да хрень все это, – отмахнулся Дрон. – Людей надо нормально готовить – тогда никто и ничего не отобьет. Вообще, если правильно медляк подобрать, – все как надо будет. А не хотите со спичками возиться – сделайте терочный запал. Его вообще поджигать не надо.

– Терочный? – удивился Лопаткин. – Не слыхал… а что это?

Дрон довольно ухмыльнулся – это была его вотчина.

– И все-то вам объяснять… студенты! – покровительственно проговорил он. – Чему вас только в университетах учат? А ведь терку – ну фрикционный воспламенитель, если по-научному – еще в начале вашего века придумали! Как научились делать хлорат калия – так и придумали. Даже раньше, чем спички или, скажем, капсюли…

– Хлорат калия? – наморщил лоб Лопаткин. – А, бертолетова соль! Знаю, слыхал…

– А раз слыхал – чего же тогда сопли до сих пор жуете? – наезжал Дрон. – Трубочки у них… кислота… Уж куда проще – спичка и кусочек коробка… терки то есть. У вас это все уже есть, я точно знаю. Вон китайцы – во время своей гражданской войны из спичек так и вовсе запалы для противопехотных мин делали. А что? Берешь пучок спичек, оборачиваешь теркой от коробка, и приспосабливаешь сверху деревяшку. Как кто на нее наступит – все, воспламенение. Правда, мина хреновая получится – стоит отсыреть, и все, не сработает. А вот для ручной гранаты – ну бомбы вашей – самое то. Немцы вон в свои колотушки две мировые войны терочные запалы ставили – и ничего. Медляк только подобрать – длину запала, чтобы метатель мог точно рассчитать момент броска, – и все дела.

– Любопытная конструкция… – пробормотал студент. – Спички… коробок… и только? Надо подумать. А все же – взрыватель, срабатывающий при ударе, по-моему, вернее…

– Ну со взрывателями мы вам поможем, – подвел итог Виктор. – Дрон, прикинь – что можно предпринять по этой части. Только без фанатизма, а то знаю я тебя! А вы, друг мой Владимир, постарайтесь подготовить три-четыре несильных заряда вашего «ведьминого»… простите, «гремучего студня» – продемонстрируете, на что он способен. Заодно и взрыватели испытаем. К завтрашнему дню как, успеете?

Во время мятежа мусульманских фанатиков в турецком порту Басра кровожадные вогабиты осадили городской квартал, населенный подданными Германии. Обитатели квартала, почти сплошь сотрудники крупной компании «Крафтмейстер и сыновья», занимающейся строительством железных дорог по заказу турецкого правительства, заперлись в мастерских компании и приготовились отчаянно защищать свои жизни, когда одному из инженеров пришла в голову замечательная идея.

Дело в том, что компания известна тем, что использует на строительстве самую передовую технику. Один из таких агрегатов – мощный рутьер, доставленный на берега Персидского залива из Америки, – и послужил для немецких строителей тем же самым, чем стала для известного всем героя русских сказок печка. Немцы обложили котел парового чудища мешками с песком, обшили грузовые вагонетки шпалами, забронировали листами котельного железа – и на получившемся в результате «блиндированном безрельсовом поезде» с боем прорвались в порт Басры, где и погрузились на пакетбот германского Ллойда». Храбрые европейцы не имели потерь, за исключением нескольких рабочих компании, пораненных камнями, которые в огромном количестве метали в блиндированный состав разъяренные дикари. Присутствовавший при этом событии французский фотограф сделал несколько снимков, которые мы и представляем читателям. Но самое интересное сообщил представителю «Русского телеграфного агентства» немецкий инженер Вентцель, который, собственно, и является создателем броненосного состава. По его словам, на эту идею его натолкнули русские путешественники, находившиеся в тот момент вместе с германскими подданными – и вместе с ними принимавшие участие в прорыве через орды озверевших от крови мятежников. К сожалению, герр Вентцель не назвал нам имен этих русских героев, смекалке которых и обязаны европейцы своим чудесным спасением…

Яша еще раз просмотрел газету. «Петербургские ведомости» доставляют в Москву почтовым поездом меньше чем через сутки после выхода из печати – на газете стояло вчерашнее число. Вот, значит, как – видимо, французский корреспондент продал свои фотографии какой-то из редакций, а оттуда новость уже разошлась по европейским газетам – и попалась на глаза кому-то из петербургских репортеров. Фотографии, кстати, и правда замечательные: и отдельно снятый «бронепоезд», и мечущиеся по площади вогабиты, и крыша какого-то строения, сплошь заваленная мертвыми телами… А немец-то хитер – о русских упомянул, но вот имена назвать – нет, якобы забыл, прощелыга эдакий… Еще бы – кому хочется делиться славой создателя первого в мире боевого безрельсового блиндированного поезда? О каких-то русских публика забудет уже завтра, благо имена их нигде не названы, а вот самому герру Вентцелю известность теперь обеспечена. Что о нем там дальше пишут, ну-ка?..

Можно, например, с успехом использовать такие вот дорожные блиндированные составы в колониальных войнах – скажем, для доставки провианта и снабжения в отдаленные гарнизоны, при условии, что местность кишит повстанцами, вооруженными стрелковым оружием. Сами блиндированные дорожные поезда могут служить к тому же хорошим инструментом подвижной охраны тыла.

Разрабатывая проект «дорожного броненосца», следует предусмотреть прикрытие жизненных частей рутьера и вагонов броней, непробиваемой ружейными, а также и шрапнельными пулями; вагоны эти должны быть снабжены высокими стенами, а также крышей из такой же брони. Вооружив блиндированные поезда скорострельными орудиями, можно придать им некоторое активное значение и пользоваться ими для форсирования в целях разведки какой-нибудь занятой противником линии, оттеснения партизанских отрядов, лишенных артиллерии, и для других задач.

Главным же условием успешного применения блиндированных дорожных поездов является равнинная, открытая местность и отсутствие глубоких выемок вблизи дорожного полотна…

Ну немец дает! Прямо целую теорию вывел! И ни слова о том, что ровно эти идеи излагал ему Иван, – уже во время плавания из Басры в Суэц. Яша не раз выслушал подробные рассказы путешественников о мятеже в Басре, так что хорошо представлял себе, что там произошло на самом деле. Помнил он и о том, как сокрушался Иван, что неосторожно подал немцу идею сухопутных бронированных машин. Не зря, выходит, сокрушался:

Герр Вентцель любезно сообщил нашей газете, что оставляет службу в компании «Крафтмейстер и сыновья» ради того, чтобы возглавить разработку броненосных безрельсовых поездов для германской армии. О деталях этого проекта инженер ничего не сообщил, рассказал лишь, что подал уже документы на предоставление восьми привилегий на изобретения, связанные с разработкой и постройкой сухопутных броненосцев…

Яша в задумчивости почесал нос. А ведь, выходит, Олег Иванович был прав, когда говорил, что даже случайно подсмотренные идеи из будущего могут оказать немалое влияние на то, что происходит здесь, в девятнадцатом веке! Вот, к примеру, тот же Вентцель – кто знает, к чему приведет появление этих его «дорожных блиндированных поездов»? Может, они так и останутся в разряде диковин, вроде круглых броненосцев, на одном из которых служит отец Николки, а может, наоборот, произведут революцию в военном деле? Надо бы купить несколько номеров «Петербургских ведомостей» и отдать и Корфу, и Олегу Ивановичу? Пожалуй, стоит послать и Никонову, в больницу. В конце концов, он ведь собирается заниматься тем же самым – правда, для российского флота. Конечно, лейтенант не обрадуется, когда узнает, что этот Вентцель успел его опередить, – но тут уж ничего не поделаешь. Все равно – пусть знает, глядишь, эти сведения ему и пригодятся…

Отложив в сторону официальные «Петербургские ведомости», Яша принялся перебирать другие газеты. Еще когда он только делал первые шаги, выполняя деликатные поручения Ройзмана, молодой человек поставил дяде непременное условие – выписывать на дом основные московские газеты. Условие оказалось не то чтобы разорительным, но достаточно обременительным – газет в Москве издавалось немало, и вылетало все это в копеечку. Ройзман, по обыкновению, обвинил наглого племянника в намерении пустить его, своего благодетеля и кормильца, по миру, но тут Яша стоял как скала – не будучи в курсе основных московских сплетен, в том числе и тех, что появлялись в газетенках самого низкого пошиба, нечего было и думать о каком-то успехе на ниве частного сыска. Ройзману пришлось уступить; список изданий, правда, сократился чуть ли не вдвое, но и это Якова вполне устоило. Кроме официозных «Московских ведомостей» и «Московского телеграфа», популярного во всех слоях общества благодаря тому, что собственная телефонная линия в Петербург позволяла быть в курсе последних столичных новостей, Яша интересовался изданиями попроще. Да вот, к примеру, «Московский листок», издаваемый Пастуховым. Человек этот, сам полуграмотный, бывший хозяин кабака у Арбатских ворот, сумел приохотить к газетному чтению и охотнорядских сидельцев, и извозчиков, и завсегдатаев трактиров самого скверного пошиба. Секрет «Московского листка» был крайне прост: в своей газете Пастухов завел раздел «Советы и ответы». Ни о чем подобном не слыхала до тех пор ни Москва, ни всякого навидавшийся Петербург. Вот, к примеру: «Купцу Ильюшке. Гляди за своей супругой, а то она к твоему адвокату ластится: ты в лавку – он тут как тут»… Или же, двумя строчками ниже: «Васе с Рогожской. Тухлой солониной торгуешь, а певице венгерке у «Яра» брильянты даришь. Как бы Матрена Филипповна не прознала».

Москва читала и надрывала животы – и Илюшка, и Вася с Рогожской, и Матрена Филипповна были людьми реальными; в Москве их знали, и конечно же после такой «публикации» местные зубоскалы не давали несчастным проходу, покуда сами не попадались в «Советы и ответы». Так что «Московский листок» расходился тысячами экземпляров, попутно снабжая Яшу и его коллег по сыскному цеху довольно важными сведениями – никогда ведь не угадаешь, что может пригодиться в таком нелегком ремесле.

Однако владелец листка отнюдь не ограничивался тиражированием сплетен. Пастухов принялся публиковать так называемый «роман-фельетон» под названием «Разбойник Чуркин». Прототипом для героя сего произведения стало реальное уголовное дело реально существовавшего злодея. Правда, тут следует оговориться – «всамделишний» Васька Чуркин далеко не был «благородным разбойником», какого сделал из него автор: он просто грабил на дорогах, воровал из вагонов и шантажировал пожарами мелких фабрикантов. Тем не менее роман пользовался успехом, особенно у простонародья, видевшего в Чуркине «доброго разбойника» и разудалого парня, мстящего хозяевам за неправедно обиженных работников. Так что финал романа оказался закономерно печален – его печатание было запрещено генерал-губернатором Долгоруковым.

– Яша! – раздался скрипучий голос Ройзмана. – Что уже за гармидер[25] вы тут мне развели? Опять в мага́зин вперся какой-то марамой, и непременно подай ему тебя самолично! Иди уже и разберись, не делай мне беременную голову!

Яков отложил газету. Судя по тому, что дядя Ройзман снова перешел на свой родной одесский говорок (чего в обычной жизни солидный коммерсант, держащий часовую лавку не где-нибудь, а на Никольской, избегал как огня), часовщик был изрядно раздражен. И надо признать, у него были к тому все основания: Яков, налаживая широкую слежку за сторонниками Геннадия, вынужден был привлечь к этому занятию «сторонние силы» – своих знакомцев из числа уличных мальчишек, разносчиков, посыльных и прочего всезнающего московского люда. Встречи этим агентам Яша вынужденно назначал в часовой лавке дяди, что несказанно раздражало старика. Некоторым оправданием этой бурной деятельности до поры служили особые поручения, данные Яше, – он как раз заканчивал расследование одного щекотливого дела, связанного с виленским аптекарем, открывшим лавочку на Сухаревке и промышлявшим перепродажей сомнительных лекарств. Но все равно постоянные визиты чумазых «агентов наружки» нет-нет да и доводили Ройзмана до того, что он вспоминал о своем родном говоре и принимался отчитывать Яшу за все прошлые, настоящие и будущие оплошности и грехи.

Правда, в последнее время это происходило заметно реже: дядя Ройзман получил пространное письмо от своего дальнего родственника из Лемберга. Сей достойный господин, подвизавшийся на ниве адвокатуры и имевший кое-какие связи в венских юридических кругах, оказал Ройзману серьезную услугу, всячески проталкивая получение стариком привилегии на некое нововведение в конструкции особых «наручных часов с календарем и самостоятельным подзаводом». Понятно, что эти замечательные изобретения были сделаны не им самим, – разобрав до винтика два экземпляра наручных часов, приобретенных в свое время у Семенова, часовщик навел справки по линии своих бесчисленных связей в часовом мире – и, всесторонне обдумав полученные сведения, решил рискнуть. Риск вполне оправдался – «привилегии» на подобные новинки до сих пор не были выданы ни одному изобретателю ни в Австрии, ни в Германии, ни даже в часовой столице мира Швейцарии. Ройзмана, правда, грызло воспоминание, подкрепленное карточкой не известной никому канадской часовой фирмы «Ройал Уотчез Канэдиан», которую предъявил ему когда-то господин, продавший удивительные часы. Однако никто о такой конторе не слыхал, равно как и о загадочной фирме «Vacheron Constantin», которая, судя по надписи на циферблате, и выпустила это чудо часового искусства. Для собственного спокойствия старик дал Яше поручение – понаблюдать за «представителем» мифической канадской фирмы и уточнить, не проявляет ли тот какого-то интереса к часовой торговле? Яша, выждав пару дней, успокоил дядю; ни за кем он следить, конечно, не стал, но не преминул рассказать Олегу Ивановичу об этом курьезе. Тот посмеялся и махнул рукой – пусть, мол, старый еврей заработает себе денюжку, им это никак не помешает. Тогда-то и возник разговор о патентах и технических нововведениях, основанных на принесенных из будущего предметах.

В общем, Яша передал дяде Ройзману самые обнадеживающие сведения – и тот так обрадовался, что несколько дней подряд демонстрировал племяннику всяческое расположение и даже закрывал глаза на нашествие малолетних чумазых агентов. Однако, судя по всему, терпение у старика начинало давать сбой – вот и сейчас он вновь завопил:

– Яша, бикицер! Уже сделай что-нибудь, а то щас побью и не дам плакать!

– Дядя, не расчесывайте мне нервы! – ответил, выдерживая стиль, Яша. – Вы шо, спешите скорее, чем я?! Сейчас Яша выйдет и все сделает в таком виде, что вы будете довольны!

С некоторых пор Яша взял манеру отвечать дяде Натану весьма вольно; к его удивлению, Ройзман особо и не протестовал (что непременно случилось бы, позволь себе такую вольность любой из двух его родственников, служащих при лавке). Трудно сказать, что сыграло главную роль в том, что старик смягчился подобным образом, – скорее всего, спасибо за это следовало сказать все же Яшиным талантам на ниве частного сыска. Ройзман испытывал глубочайшее почтение к любому человеку, сумевшему создать себе репутацию в своем деле; надо отдать старику должное – едва он уловил, каким уважением пользуется винницкий племянник у заказчиков из еврейской общины Москвы, так сразу переменил отношение к некогда непутевому родичу. Что до манеры выражаться – привычный одесский говорок грел Ройзману сердце, примиряя его с иными Яшиными вольностями.

Ну дело есть дело. Яков нехотя выбрался из-за стола (дядя Натан поставил племяннику настоящий канцелярский стол, купленный по случаю, на распродаже старой мебели статистического департамента Московской губернской управы) и поплелся встречать визитера. Работать не хотелось – за два дня, прошедшие после пострелушек в Фанагорийских казармах, поспать удалось не больше трех часов. Впрочем, Яша был доволен собой – визитеров из будущего удалось обложить такой плотной слежкой, что каждый их шаг становился известен Яше буквально в тот же день. Ему пришлось даже осваивать помаленьку основы делопроизводства – чтобы не запускать многочисленных записей, касающихся «подследственных», а также выплат «поощрительных сумм» своим помощникам. Суммы выходили немаленькими – впрочем, ни Корф, ни Олег Иванович не скупились и деньги на сыскное дело отпускали без заминок, сколько попросят. И все же Яков уже стал подумывать о постоянном помощнике, который мог бы вести бумаги. Но, конечно, для этого придется отыскать другое место – заниматься подобными вещами в лавке Ройзмана было бы верхом неосторожности. Да и не поймет дядюшка…

В узенькой прихожей Яшу дожидался Семка – тринадцатилетний сорванец с Болотного рынка. Яша познакомился с ним год назад, когда следил за кем-то из должников дяди Натана. Паренек оказался не по годам хватким, совершенно лишенным и московской наглости, и деревенской неторопливости и тугодумия, – и пришелся в Яшиных делах как нельзя кстати. С тех пор он обращался к услугам Семки регулярно, а тот был и рад – платил Яша по совести, никогда не пытаясь обжулить ценного сотрудника.

Всю последнюю неделю Семка как приклеенный ходил за Дроном и Виктором. Яша начал было думать, что перегибает палку, – как бы наплевательски ни относились гости из будущего к местной полиции, должна же быть у них хоть капля здравого смысла и осторожности? А найдись она – Семку могли и засечь; мальчишкам свойственно увлекаться, а тут – неделя слежки без перерыва…

Как оказалось, опасался он не зря. Выглядел Семка, мягко говоря, предосудительно: свежерасплывшийся синяк под глазом, сбитые костяшки пальцев (дрался, подумал Яша), разодранный ворот рубахи-косоворотки с наспех замытыми пятнами крови…

Дело было так: поошивавшись некоторое время возле «Ада» (Семка уже привык «перехватывать» своих клиентов там, на Большой Бронной), юный филер дождался, когда Дрон и Виктор в сопровождении студента Лопаткина и еще какого-то типа вышли из чебышевского дома и неторопливо пошли в сторону Тверской; незнакомый господин нес коробку вроде тех, в которых хранятся дамские шляпки. Нес он ее исключительно бережно: «Быдто там внутре торт с кремами – наверное, бонбу нес, скубент…» – добавил, утирая разбитый нос, Семка.

Об этом Яша и сам догадался, благо ему уже случалось видеть нечто подобное; Семка же, немного познакомившийся за время слежки с замыслами сообщников Геннадия, ничуть не испугался появлению на сцене адской машины. Не особенно скрываясь, то обгоняя «клиентов», то выпуская их вперед, мальчик «довел» их до самой Тверской улицы. Там «бомбисты» поймали извозчика и направились в сторону Тверской заставы. Малое время спустя за ними последовал и Семка – на подвернувшемся кстати «ваньке».

Доехав до Новых Триумфальных ворот[26], извозчик свернул в сторону Большой Бутырки; оттуда, миновав Бутырки, неспешно выбрался за черту города. Проехав еще примерно полчаса, пассажиры сошли и дальше отправились пешком. Семка последовал за ними; пройдя насквозь неширокий перелесок, они вышли к полянке, на краю которой прилепилась не то сараюшка, не то заброшенная баня.

Судя по поведению гостей, они бывали здесь уже не в первый раз: тот, четвертый, незнакомый, уверенно вел спутников именно к этой халупе. Здесь, в лесу, Семке было уже труднее скрываться; пришлось отстать от четверки шагов на сто и наблюдать за ними издали.

Так мальчик и довел своих клиентов до самой постройки – и, притаившись в кустах на другой стороне поляны, принялся наблюдать.

Сначала все четверо зашли в сараюшку; малое время спустя трое из них вышли наружу и поспешно отдалились, пристроившись за стволом огромного дуба, будто нарочно росшего шагах в двадцати от хибары. Там они и принялись ждать, негромко переговариваясь и время от времени кидая взгляды на избенку.

Еще подбираясь к поляне, Семка исхитрился заметить, что в стенах развалюхи имелись подслеповатые окошки; одно из них и выходило как раз на сторону, противоположную той, с которой рос дуб. Так что, подождав немного и убедившись что незнакомый господин («Жженый», как назвал его для себя Семка; лицо незнакомца было покрыто пятнами, будто огромными оспинами, как зажившими ожогами) обосновался в строении надолго, мальчик решил заглянуть в окошко – благо трое других «бомбистов» увидеть его не могли.

Сказано – сделано, и Семка крадучись обогнул полянку и подобрался к халупе. Ему повезло – Жженый так и не вышел наружу, а никто из троих оставшихся, в свою очередь, его не побеспокоил. Но стоило Семке подобраться к окошку и заглянуть…

Первое, что увидел мальчик, придя в себя, – лицо Лопаткина, склонившееся над ним. Семка лежал на земле; в голове низко, протяжно гудело, глаза заливала какая-то липкая гадость. Все, что он сумел вспомнить, – это страшный удар, вспышка, и он летит спиной вперед в кусты…

Виктор с Лопаткиным вытащили его из кустов; Дрон сорвался куда-то (решил осмотреть, нет ли тут кого-то еще, запоздало сообразил Семка), а Владимир тем временем сунул в зубы мальчику горлышко металлической фляжки. Семка инстинктивно глотнул и зашелся в кашле – во фляжке оказался коньяк. По словам мальчика, он заметил только, что на месте хибары дымились какие-то обугленные доски – и все. Потом его расспрашивали, не добившись, впрочем, особого толку. Семка хоть и был контужен, головы не потерял и умело валял дурака, прикидываясь пастушком из деревни неподалеку, – будто бы он случайно забрел на полянку в поисках отбившейся от стада телки да и угодил на беду под взрыв…

Ему поверили – а что еще им, собственно, оставалось? Студент Лопаткин даже порывался отвезти мальчика домой, но Семка немедленно сочинил насчет «тятиной кумы, которая живет в Бутырках с тамошним фершалом» и к которой его и надо непременно доставить.

Выдумка, видимо, показалась убедительной – Семку довезли на извозчике (он ждал седоков недалеко от того места, где те сошли по дороге сюда) до самых Бутырок, где мальчик и расстался со своими «спасителями».

Больше всего Семка сетовал, что так и не успел разобрать, что было в той хибарке: по его словам, «бонба подзарвалась», когда он был шагах в пяти от заветного окошка.

– Возьмите, – скорбно сказал студент Лопаткин. – Это все, что осталось нам на память о нашем погибшем товарище.

Виктор слегка пожал плечами, но принял смятую бумажку, развернул и пробежал первую строку:

«Обращение к революционной молодежи России: пламенным продолжателям нашего дела…»

«Пафос, пафос…» – Он скомкал бумажку и щелкнул зажигалкой.

– Что вы делаете? – встрепенулся Лопаткин. – Это же исторический документ… память!

– Это прежде всего компромат, дорогой Владимир, – недовольно буркнул в ответ Виктор. – И если нас загребут с этим «посланием», то придется отвечать на очень неприятные вопросы. Я даже не говорю о явно антиправительственном содержании этого документа – как вы, скажите на милость, объясните жандармам, что у вас оказалось предсмертное письмо человека, взорвавшегося на собственной бомбе?

– Но мы же должны… – пытался было возражать студент, но, натолкнувшись на ироничный взгляд Виктора, только и смог пробормотать: – Простите, да, вы, конечно, правы… конспирация…

– …и еще раз конспирация! Тогда все и будет в порядке. Удивляюсь я вам, господин бомбист, – как вообще вы ухитряетесь до сих пор ходить на свободе, оставаясь таким идеалистом? И бомбы-то вы в шляпных картонках носите, и в совпадения верите – прямо как романтическая гимназистка…

– Но тот мальчик наверняка оказался на поляне совершенно случайно! – запротестовал Лопаткин. – И потом – вы видели, какие у него светлые, хорошие, честные глаза? В конце концов, ради таких детей мы и хотим сделать Россию страной свободы!

– Не спорю, – кивнул собеседник. – Но пока мы этого еще не сделали – советую вам видеть в каждом встреченном человеке шпика, а в каждой «случайности» – хитрую комбинацию жандармов. Тогда, глядишь, и правда доживете до этой… свободы.

Владимира передернуло – тон, с которым была произнесены последние слова, явно его покоробил.

«Перегибаю я что-то, – понял Виктор, – заигрался в нашего партайгеноссе Геночку. Не надо забывать – это мы дети насквозь циничного века, а они тут – сплошь романтики и энтузиасты…»

– Да вы не переживайте так, Володя, – постарался он сгладить впечатление, произведенное на собеседника. – Я целиком и полностью разделяю ваш революционный пыл. Но поверьте – опыт тех лет, что разделяют нас, те горькие уроки которые получили борцы за свободу за это время, дают мне право…

– Витюха, Вован! – Через площадь, уворачиваясь от извозчиков, к ним бежал Дрон. Они расстались пару часов назад, когда подозрительный мальчишка слез с пролетки, буркнул: «Спасибо, дяденьки, век Бога молить за вас буду!» – и скрылся в палисадниках Бутырок. Дрон, ни слова не говоря, соскочил и бросился вслед за ним. Получасом позже он вышел на связь, буркнул что-то неразборчиво и велел ждать его на Лубянке, у извозчичьей биржи, возле угла Большой Мясницкой. Гости уже прилично ориентировались в старой Москве, а потому Виктор добрался до условленного места, даже не прибегая к помощи Володи Лопаткина. Впрочем, заблудиться тут было мудрено; чтобы не найти крупнейшую в городе биржу извозчиков, надо было одновременно лишиться и зрения, и слуха, и обоняния.

Впрочем, сейчас «бригадовцам» было не до того, чтобы любоваться городским пейзажем стотридцатилетней давности.

– Так, значит, шпик? – покачал головой Виктор. – Надо же… я как знал! Ну что, Володенька, глаза, говорите, светлые, честные? Убедились теперь? В нашем деле случайности крайне вредны для здоровья!

Лопаткин подавленно молчал. А Дрон тем временем сообщил, что «пастушок», только расставшись со «спасителями», взял в соседнем переулке извозчика (что само по себе было фактом из ряда вон выходящим) и, не теряя ни минуты, направился в самый центр города, на Варварку. Там он отпустил экипаж и, не медля ни секунды, заскочил в лавчонку с вывеской «Ройзман и брат. Торговля часами и полезными механизмами. Вена, Берлин, Амстердам». Оттуда юный филер выбрался только через четверть часа; сопровождал его не кто иной, как хорошо известный «бригадовцам» Яша – сыщик-любитель, помощник их новых противников, личность пронырливая и со всех сторон крайне опасная.

Выводы, увы, были самыми неутешительными – поганец Яша с помощью своих агентов ухитрился выследить их, да так основательно, что послал своего шпика даже на испытание гремучего студня, которое провалилось с таким грохотом. Впрочем, почему это провалилось? Опасное вещество продемонстрировало, что может взрываться с достаточной разрушительной силой, а что до погибшего химика… в конце концов, «древо свободы надо время от времени орошать кровью патриотов»[27], не так ли?

Проблема Яши, однако, оставалась. И Виктор, имевший к нему счет еще со времен позорнейшей истории с «джеймсбондовским» набором (тогда Яков сумел выследить их с помощью им же и подаренного ему китайского набора «Юный шпион»), долго не колебался. Благо за время отсутствия Геннадия он постепенно входил во вкус принятия волевых решений.

– А скажите, Владимир, сможете ли вы подготовить еще один заряд гремучего студня? Примерно как тот, что был у нашего безвременно ушедшего друга? Нет-нет, о взрывателе беспокоиться не надо, этот вопрос мы решим сами…

Глава 9

– А с нами в гимназии вообще будут говорить? А то начальство у вас суровое, и все по уставу, шаг вправо – шаг влево… – в который уже раз спросил я.

Порядки, насколько я помнил, в царских гимназиях были похлеще казарменных.

– Ну да, так и есть, – вздохнул Николка. – С обычным человеком господин директор и слова не сказал бы. И уж тем более не стал бы разрешать чего-то, не предписанного гимназическими правилами. Но ведь барон – не обычный человек, верно? К тому же они с господином подполковником добились особого какого-то письма от начальства московского гарнизона в канцелярию градоначальника. Оказывается, его дочь у нас на маневрах была – ее кто-то из фефеловских офицеров пригласил. Вот она и упросила батюшку посодействовать. А с письмом из канцелярии градоначальника, да еще и с его собственноручной припиской «прошу позволить сие начинание, как безусловно полезное для отечества», – совсем другой разговор!

– Вообще странно, что у вас в гимназиях даже и физкультуры нет. Непонятно, где мы там будем заниматься? – поинтересовался я.

Вопрос был не праздным: в самом деле, где нам заниматься? Ни спортзала, ничего… не во дворе же скакать, как баранам, на потеху публике?

– Гимнастические залы – это в военных гимназиях, – отозвался мальчик. – А в обычных, вроде наших, только актовые. Может, там разрешат? Господин подполковник сказал, что на деньги, что собрали по подписке, можно купить особые войлочные маты для занятий.

Видел я эти маты – тощие, жесткие, вместо нормальной пены или поролона – какие-то дурацкие ковры. А еще груши и манекены заказывать, да и со спортивной формой надо что-то придумать. У них же тут ни кимоно, ни борцовок нет, а от обычных рубах мгновенно клочья останутся…

Ну, это, впрочем, решаемо. В сумке у меня ждали своего часа два образца кимоно. Отдадим на швальню резервного батальона – тамошние умельцы вмиг скопируют. А что? И им заработок, и нам хорошо…

– Как у тебя-то дела в школе? – сменил тему Николка. – А то ты каждый день тут у нас… когда только учиться успеваешь?

Он все никак не может привыкнуть к моему легкомысленному отношению к учебе. И не то чтобы Никол такой уж ревнитель гимназических правил – просто дисциплина в учебных заведениях Российской империи и правда почти что казарменная: за прогулы и несделанные домашние задания здесь спрашивают нещадно.

– А, ерунда, – отмахнулся я. – У нас «школа лицейского типа». С этого года разделение придумали: гуманитарный класс, физмат и естественники, с упором на химию с биологией. Я поначалу в физмат пошел, а как началась вся эта свистопляска – перевелся в гуманитарный. А там сейчас по истории и литературе девятнадцатый век проходят. И чему они меня там могут такому научить, если я все это каждый день в натуральном виде наблюдаю? Ну а дядя Макар мне бумажки делает насчет какого-то там хронического заболевания – они с отцом ведь понимают, что у меня тут и без учебы дел полно…

– Но как же так? – запротестовал Николка. – Все равно ведь задания надо выполнять? Иначе будут «неуды»…

– С чего бы? – удивился я. – У нас по профильным предметам: история и литература – проектные работы и олимпиады. Ну я и заявил две темы – «Жизнь повседневной Москвы в царствование Александра Третьего» и «Изучение литературы в царских гимназиях». Вон, недавно ездили на межшкольную конференцию – так я походил по центру с фотиком и здесь, и там, и нащелкал всяких классных фоток: ну вроде как сопоставление нашей и здешней Москвы. Знаешь, снимал конки и трамваи, извозчиков и такси, «газельки» и ваших ломовиков. Потом нащелкал городовых, пожарных, уличных торговцев – и сделал фотки с похожих ракурсов всего того же самого, только там, у нас. Потом обработал на компе – сепия там, зернистость, то-се – и получились вполне себе старые фотографии. А на закуску – десяток аудиозаписей разговоров с уличными персонажами вроде городового и продавца пирожков – ну помнишь, ты мне еще помогал?

Николка кивнул. Неделю назад, сразу после пострелушек в Фанагорийских казармах, мы полдня мотались по городу и по очереди приставали то к разносчику, то к городовому, то к точильщику ножей в подворотне на Чистых, то к барахольщику на Сухаревке, то к держателю книжного развала на Старой площади. И пока один затевал заранее продуманный разговор, второй, стоя рядом, старательно фиксировал его на диктофон. А вечером – прослушивали записи, отбирая самые, на мой взгляд, интересные.

– Мне это отец подсказал, – продолжал я. – Он для этого журнала – ну помнишь, я тебе рассказывал, «Вестник живой истории», – точно такие же двойные подборки делает, только на другие темы. Ну я и решил – почему бы не попробовать?

Николка кивнул. Еще бы ему не помнить – ведь именно с этого журнала и началась для всех нас эта невероятная история. Всего-то пять месяцев прошло с тех пор, как мы с папой решили прогуляться до редакции «Вестника живой истории» – и встретили на Садовом перепуганного мальчишку в форме царской гимназии. Дальше были походы через портал, привыкание к жизни в Москве 1886 года и даже захватывающее путешествие в Сирию и Ирак, которое могло бы стать сюжетом для приключенческого фильма…

Дядя и тетя Николки не могли не заметить перемен, происходящих с племянником, но списывали их, с одной стороны, на новых интересных знакомых – мы с папой, представившись приезжими из русской Аляски, сняли квартиру в доме, принадлежащем дяде Николки, – а с другой, на неизбежное в четырнадцать лет становление характера. Тем более что в учебе парень отнюдь не отставал; правда, гимназический латинист был им недоволен, но этот ученый муж относился точно так же ко всем без исключения воспитанникам пятой классической гимназии. Зато в математике, истории, географии и естественной истории он делал явные успехи, хотя порой и удивлял педагогов. Все же плотное общение с реалиями будущего не могло не дать результатов…

– Ну вот. Слепил, значит, из этого всего презентацию, звук приклеил – народ на конференции в восторг пришел. Мне даже предложили подготовить этот материал к тому, чтобы издать его в бумажном виде, во как! Так что по профильным предметам у меня теперь все тип-топ. А с остальным – английский там, физика с математикой – ну ничего, задания делаю, хвостов особых нет. Не пропаду, в общем.

– Хорошо тебе, – позавидовал Никол. – Мы-то о такой вольнице и мечтать не можем. Попробуй пропусти урок – сразу записка к гимназическому инспектору, а то и в кондуит.

– Да, у вас строго, – посочувствовал я товарищу. – Вот увидишь, доведут они народ до революции, еще побегают ваши гимназисты с красными бантиками. И неудивительно – при таких-то порядках еще и не то придумаешь…

– А у нас и придумывают, – оживился Николка. – Вон недавно – посыпали стол латинисту порошком, вызывающим чесотку. А он у нас лысый, как бильярдный шар! Приходит он, значит, благодушный такой, довольный, уж не знаю с чего… кладет руки на стол, а потом – ладонью эдак, по привычке – по лысой голове. Раз, другой, потом еще… минуты не прошло, как латинист испуганно брови вздернул, лысину мизинчиком почесал – в одном месте, потом в другом, третьем… а потом головой затряс, ну точно как лошадь, которой шмель в ухо влетел! И ну обеими руками – то поочередно, то вместе – чесать голову! А та сразу побагровела и вроде даже больше сделалась!

Мы засмеялись.

– Жесть, – охарактеризовал я развлечения гимназистов. – Вы прям чикатилы… садисты! Хотя если это латинисту устроили, то не удивлюсь…

Николка хихикнул. В царских гимназиях латинисты, наряду с преподавателями греческого, всегда относились к категории наименее любимых преподавателей. Программа учебных заведений классического толка вообще была перегружена изучением мертвых языков: на них у гимназистов уходила почти половина времени, потраченного на занятия. Дети зубрили латинские неправильные глаголы, отрывки из сочинений Юлия Цезаря, Вергилия, Тита Ливия и Цицерона, Демосфена и Фукидида, Еврипида и Софокла и прорву всякой байды. А преподаватели по своей воле не имели права хоть как-то сократить или упростить программу. И как только такая прорва ненужных в общем-то знаний умещается в голове гимназиста? А сколько учебников и пособий им таскать на себе в школу приходится! Отец как-то говорил, что Чехов назвал гимназиста «товарным вагоном». Нет, я понимаю, что Википедии у них под рукой нет, все надо мозгом помнить, – но зачем, скажите на милость, обычному человеку в жизни латынь и древнегреческий? Они тут что, попаданцев в античность готовят?

– Но у нас есть и очень хорошие учителя, – продолжал рассказывать Николка. – Математик, например, – помнишь, я тебе рассказывал, Аллес. Еще и Леонид Андреевич Степанов, учитель русского. Так у него на уроках все, особенно старшие классы, чувствуют себя свободно. А оратор какой – заслушаться можно, как интересно и красиво объясняет! А сочинения разбирает – потом по всей школе повторяют его фразы, я даже дома пересказываю. И шутит, но не обидно; например, какому-то из старших классов сказал: «Написали бы вы такое письмо своей барышне – это было бы ваше последнее к ней письмо. Пора уметь отвечать за свои слова». А потом демонстрирует, как отшлифовывать каждую фразу и выражение.

– Все равно – дисциплина у вас вообще зверская, – не сдавался я. – Хоть розог нет – а я-то, признаться, думал, что вас до сих пор лупцуют.

– Нет, – помотал головой Николка. – В гимназиях уже давно телесных наказаний не применяют. В сельских школах, правда, не возбраняется, ну так там и ученики другие…

Вот дела – оказывается, все же порют! Ну народ…

– Ну да, – хмыкнул я иронически. – Там ведь быдло учится, а вы вроде как дворяне, белая кость…

– Ну знаешь! – возмутился мой собеседник. – Нам вот тоже достается – да так, что я бы порой предпочел розги! Подумаешь – раз-другой прутиком по заднице, велика беда! А вот как накидают тебе сниженных баллов по поведению да записей в кондуит – вот тут-то и небо с овчинку покажется. И выгнать могут, очень даже запросто…

Николка ненадолго замолчал.

– И ладно бы только по поведению! – продолжал он. – Есть ведь еще и прилежание: пять – «отлично», четыре – «хорошо», три – «добропорядочно», два – «не совсем одобрительно», единица – «худо». Хотя до единицы мало кто дотягивает – у нас вон один Кувшинов в классе… Его родителей недавно вызвали в школу – и предложили подумать о бесполезности пребывания их чада в гимназии. Как там им сказали? – наморщил лоб, вспоминая, мальчик: – «…Так как ваше чадо бесплодно проводит в ней время и своею рассеянностью и совершенным безучастием в учебной деятельности товарищей только отвлекает их от дела и препятствует правильному ходу учебных занятий». Если, к примеру, будешь считать на уроке ворон – посадят на первую парту. Там и на виду у учителя, и спрашивают чаще. А если и такое не помогает, поставят стоять у стенки – и стой столбом весь урок, а то и не один!

– Круто, – оценил я. – У нас-то такого нет, а вот папа как-то рассказывал, что у них, случалось, тоже в угол ставили… правда, только в младших классах. Тогда еще форму носили вроде вашей – из серого такого сукна, жесткого, неудобного. Он ее, правда, застал только в первом классе, но помнит…

– Кстати, об Олеге Ивановиче, – вспомнил Николка. – Не знаешь, как там у них с доцентом дела с манускриптом? А то что-то давненько ничего не слышно…

После возвращения из сирийского вояжа отец с головой ушел в расшифровку привезенной из Маалюли копии древнего документа, который (как он полагал) только и способен был пролить свет на загадку портала на Гороховской. В этом нелегком деле в помощь ему был Вильгельм Евграфович Евсеин – автор пергамента, открыватель портала, историк, чудом спасенный нами-героями из лап злодея Ван дер Стрейкера. Сам бельгиец пустился в бега – покинул Россию, причем не в одиночку. Вместе с этим искателем приключений на Запад отправилась Вероника, бывшая соратница Геннадия, а ныне – начинающая авантюристка и кандидатка на лавры новой Коко Шанель. Известно было – Яша постарался! – что девица эта сбежала со Стрейкером отнюдь не из романтических соображений, а вовсе наоборот, из сугубо прагматических. Хочет, видите ли, использовать его связи и положение для того, чтобы основать в Париже собственный дом мод. С собой Вероника прихватила, как водится у всяких уважающих себя путешественников в прошлое, набитый информацией ноутбук – и оставшимся в Москве оставалось только надеяться, что его содержимое касается лишь индустрии моды. И Каретников, и Корф, и отец регулярно просматривали европейские газеты, выискивая в новостях какие-нибудь отголоски деятельности авантюриста и его не в меру шустрой спутницы; но, видимо, слишком пока мало прошло времени и «круги изменений не успели еще широко разойтись по заводи Времени».

Автором этого поэтического сравнения был доктор Каретников; он употребил его в смысле скорее ироническом; отец же воспринял угрозу всерьез и день ото дня ждал каких-то неприятных сюрпризов, связанных с деятельностью безбашенных «бригадовцев». Если уж быть до конца честным, он и сам наломал в прошлом немало дров, особенно поначалу – чего стоила одна достопамятная история с часами! И здесь-то круги пойти уже успели – не далее как три дня назад Яша поведал своему покровителю о бурной деятельности с патентами и прочими «привилегиями», которую развил уже дядя-часовщик. «Круги» эти носят пока характер сугубо локальный, частный и вряд ли сколько-нибудь заметно скажутся на историческом процессе; но, как говорится, лиха беда начало. Похоже, Геннадий и его сторонники (чтобы не сказать – подельники) намерены вести себя в прошлом с непринужденностью и грацией слона в посудной лавке. И если судить по первым шагам, никаких моральных и прочих ограничений они знать не знают, а если рассказать, что таковые на свете бывают, – не поверят. Мотивы и цели этих молодых людей оставались пока что темным лесом.

Кое-какие соображения, правда, имелись – в основном вытекающие из упорных попыток наладить связь с народовольцами-студентами. Яша день и ночь не сводил глаз с группы Геннадия и исправно снабжал своих друзей самой свежей информацией. Так, было уже хорошо известно, что Геннадий и его команда, как правило, избегают пользоваться порталом на Гороховской, проникая в прошлое через московские подземелья. По поводу этого подземелья, а точнее – по поводу найденного там портала – я много чего наслушался как от отца, так и от остальных взрослых, входящих в число посвященных. И за дело, между прочим: если бы не наша с Николом жажда приключений, радикалы из будущего не заполучили бы такой удобный транспортный канал…

Я, конечно, переживал; предложил сгоряча даже взорвать проклятый тоннель, сделав портал недоступным для всех вообще. Но – встретил решительный отпор всех до одного своих товарищей. Спор (а вернее сказать – скандал) продолжался около часа и был окончательно прекращен Ромкой, который заявил, что, будь он на месте Дрона, непременно понатыкал бы в тоннеле датчиков движения, видеокамер, растяжек и монок[28], да так плотно, что любого решившего прогуляться по этим подземельям разорвало бы в клочья еще на подходах. И что лезть туда надо с хорошим сапером, со спецаппаратурой разминирования и только в самом крайнем случае, и никак иначе.

В общем, идею загубили на корню. И теперь единственной надеждой отрезать незваных визитеров из двадцать первого века от порталов оставался сирийский манускрипт – а с ним-то дело как раз и не клеилось. Отец с Евсеиным ночи просиживали в библиотеках по обе стороны портала, стали своими людьми в Православной академии, а точнее – в Заиконоспасском монастыре, где располагалось духовное училище (сама академия с 1814 года обреталась в Троице-Сергиевой лавре), в котором и преподавал знаток древних языков, переводивший для Олега Ивановича фрагменты коптского текста.

И, несмотря на это, несмотря даже на помощь старика-немца из Александрии, дело буксовало. Нет, и Евсеин, и папа уверяли, что продвинулись очень далеко, что вот-вот и… в общем, пока неясно было, как закрывать или перемещать порталы, и вообще – можно ли это делать…

Об этом я и рассказал Николке. Повествование вышло сумбурным – за разговорами мы не заметили, как дошагали до Маросейки.

– Ну вот, пришли, – сказал Николка. – Господин барон с Ромкой, наверное, нас уже заждались.

И с этими словами он взялся за массивную львиную лапу бронзовой ручки и потянул на себя. Дверь, украшенная скромной, но до блеска начищенной табличкой «Ротмистр лейб-гвардии барон Корф. Фехтование и атлетика» открылась, и мы шагнули в прохладный коридор, навстречу швейцару в ливрее, украшенной шитым золотыми нитками гербом Корфов…

В доме Выбеговых кроме Вареньки детей было двое: старший Сережа и младшая девятилетняя Настя. Сережа уже два года как учился в кадетском корпусе, и вся повседневная родительская забота доставалась теперь девочкам. Дядя любил всех детей одинаково и не делал различия между своей дочерью и племянницей; но он и прежде редко бывал дома и, занятый службой, не мог много времени посвящать детям. А уж когда сын отправился в кадетский корпус, и вправду почти забыл о том, что Варенька на самом деле не родная их дочь. Год назад мать поместила девочку на полный пансион в женскую гимназию при воспитательном доме, устроенном для дочерей офицеров, погибших на Балканах во время последней войны с турками; отец ее, артиллерийский офицер, был тяжело ранен при Плевне и несколько лет назад отдал богу душу. Первые полгода Варя провела в пансионе при гимназии, но потом Выбеговы настояли все-таки на своем и забрали девочку к себе.

С недавних пор частыми гостями в доме Выбеговых стала не только Марина Овчинникова (с которой Варя сдружилась с первых дней учебы в гимназии), но и ее кузен Николка, а также сын квартиранта Николкиного дяди Иван. Появление этого мальчика и перевернуло, кажется, всю жизнь Вари – начиная с того, самого первого, забавного эпизода в кофейне, когда Ваня и его отец избавили девочку от неминуемой беды, – и после, на велосипедном празднике в Петровском парке, где она в первый раз смогла побеседовать с новым знакомым.

Правда, вскоре знакомство прервалось, причем надолго – мальчик, как оказалось, уехал с отцом за границу, и не в обычную развлекательную поездку, какими нередко хвастались в гимназии девочки, имевшие богатых родственников, а в самое настоящее путешествие по диким странам, причем такое, о каких Варя лишь читала в приключенческих романах Жюля Верна и Буссенара. Летом, на даче в Перловке, Варя не раз интересовалась у Марины (дачи Выбеговых и Овчинниковых стояли рядом, и девочки во время каникул почти не разлучались) о том, нет ли каких вестей об их квартирантах. Увы, путешественники не баловали своих московских знакомых – писем все не было, и даже Николка не знал, где теперь странствуют Ваня с отцом. И тем более удивило девочку то, что когда они вернулись с дачи, на вокзале их встретили Николка и Ваня. Варя была так смущена и обрадована, что не смогла даже толком поговорить с мальчиком; тетя Нина, напротив, встретила молодых людей весьма радушно, с удовольствием приняла помощь, позволив донести вещи до пролетки, и предложила заходить в гости – без церемоний, запросто.

С тех пор мальчики стали на Спасоглинищевском частыми гостями. Они то приходили вдвоем, как правило, передавая письма от кузена Веры Алексеевны, лейтенанта Никонова, которого отец Ивана устроил лечиться после ранения в какую-то особую заграничную клинику, то вместе с Мариной. Пили чай за большим круглым столом в столовой на втором этаже флигеля Выбеговых; потом устраивались здесь же, в гостиной, на канапе возле невысокого столика – и начинались долгие разговоры. Нина Алексеевна сама нередко присоединялась к молодежи – так интересно рассказывал гость. Рядом, обычно с куклой, пристраивалась маленькая Настя; впрочем, вела она себя обыкновенно тихо, лишь изредка встревая с вопросами в беседу «взрослых».

А как любила эти посиделки Варенька! В свои пятнадцать лет Ваня успел объездить с отцом полмира. Шутка сказать – от Аляски, через загадочные, прикрытые романтическим флером страны Востока, Индию, Персию – в Россию! А потом – Архипелаг, Сирия, Святая Земля – места, где странствовали библейские народы и происходили события, давшие начало всей истории… Ваня рассказывал про египетские пирамиды, в которых древние народы хоронили своих царей, или фараонов, про полуразрушенные башни Константинополя и Мраморное море, вечно теплое и вечно голубое, усеянное волшебными островами…

Рассказы эти оставляли след не только в душе девочки. Разумеется, Варенька, подобно любой ее сверстнице, вела альбом. Это было почти произведение переплетного искусства – с бархатной обложкой красивого вишневого цвета, золоченым обрезом и изящным бронзовым цветком на обложке. Варя помнила, как удивился Иван, когда она в первый раз дала ему в руки свое сокровище: мальчик долго и внимательно рассматривал альбом, листал страницы, уважительно проводил пальцем по роскошному обрезу…

Иван не сразу понял, что, собственно, от него требуется, – оказалось, он понятия не имел, зачем вообще он нужен. Варю это удивило – ведь подобные альбомы были у любой барышни ее возраста, как, впрочем, и у многих молодых людей. В альбомы вписывали понравившиеся стихи; туда же подруги, друзья заносили пожелания, шутливые наставления. Порой таких альбомов у владелицы бывало несколько.

Выслушав объяснения, Ваня ответил: «А-а-а, ясно, это у вас здесь вроде как Же-Же… ну живой журнал, только на бумаге». Варя удивилась – конечно, альбом можно было в некоторой степени назвать «живым», – на его страницах и правда во многом отражалась жизнь владелицы, – но чего такого удивительного было в том, что он «на бумаге»? Не на пергаменте же должен быть написан самый обыкновенный альбом гимназистки!

Когда девочка попросила Ивана вписать на последнюю страничку какое-нибудь стихотворение, мальчик задумался. Но довольно быстро нашелся – и на бумагу легли строки Киплинга про серые глаза, «дождь, разлуку, серый след за винтом бегущей пены…».

Очарованная девочка – Варенька, конечно, не могла не обратить внимания на то, что ведь и у нее самой глаза были серыми! – тут же спросила, чьи это стихи. Иван замялся – и ответил, что это неизвестный пока английский поэт, которого они с отцом встретили в Сингапуре, на борту британского пакетбота. И объяснение само по себе придало этим строкам такое романтическое очарование, что девочка была совершенно покорена. А Иван, желая, видимо, усилить впечатление, подарил Вареньке несколько фотографических карточек. На первой был он сам, верхом на красивой серой лошади – в пробковом шлеме, высоких шнурованных ботинках почти до колен и странном жилете, увешанном множеством коробочек и кармашков. Мальчик ловко сидел в седле, упирая в колено, подобно драгунам на старинных планшетах, посвященных наполеоновским войнам, короткое двуствольное ружье. На боку, дополняя образ, висел большой револьвер.

Другая фотография была сделана на борту, Ваня в той же самой одежде стоял на фоне поручней; за спиной у него виднелся берег восточного города. «Александрия, – пояснил он. – Это мы с отцом возвращаемся в Россию».

Третья карточка была самой необычной. Иван в одной майке и коротких, до колен, штанах, чумазый и довольный, позировал на фоне какого-то парового чудовища. Рядом с мальчиком стоял турецкий офицер в феске, при револьвере; громадное рубчатое колесо машины было выше них обоих. Ваня опирался на лопату в форме совка; вид он имел одновременно и деловитый, и чрезвычайно довольный.

Варя была в восторге от фотографий – поистине, ничего столь же романтического в ее альбоме еще не было. Да и не только в ее – гимназические подруги, увидев стихи и фотокарточки (девочка, разумеется, немедленно вклеила все три в альбом – да не просто так, а с помощью специальных уголочков из тисненого картона), желчно завидовали. Даже одноклассница Вари Анна Чарская, дочь погибшего на турецкой войне кавалерийского генерала, призналась, что никогда не видела ничего подобного. А ведь Анна, несмотря на свою молодость (ей было не больше четырнадцати), побывала во многих странах. Дядя Анны, у которого она жила, был граф и очень важный сановник; каждый год они всей семьей ездили за границу – и в Европу, и даже в Египет, так что Анна Чарская, единственная из всего класса, видела пирамиды.

У гимназисток было в обыкновении хвастаться перед подругами «кавалерами» – знакомыми мальчиками, гимназистами или студентами, оставлявшими записи в девичьих альбомах. Нередко барышни приводили этих знакомых на гимназические вечера, и тогда уж обсуждения и сплетни могли продолжаться неделями. Николка, брат Марины, бывал на таких вечерах не раз; на последний, литературный вечер, который прошел совсем недавно, Варя, набравшись смелости, пригласила и Ивана. Об этом намерении знала лишь одна Марина – Варя нарочно просила подругу никому не говорить заранее.

Вечер удался; Варя втайне рассчитывала, что ее «кавалер» (Ваня, как приглашенный Варенькой на вечер, попадал в глазах остальных гимназисток именно в такую категорию, хотя и сам об этом, возможно, не догадывался) произведет впечатление на подруг; однако же она никак не ожидала, что впечатление окажется настолько сильным. Начать с крайне необычного костюма мальчика; Иван заявился в гимназию в темно-синих, протертых на коленях брюках, простроченных по шву желтой ниткой и украшенных в уголках карманов медными клепками. Необычный наряд дополняли рубашка песочно-зеленоватого цвета с непривычными накладными карманами и жилет со многими карманчиками – тот самый, что запомнился Варе по фотографиям. На все вопросы мальчик отвечал, что это привычное ему по американской жизни платье, – и это вызвало, разумеется, живой интерес присутствующей молодежи и настороженно-неодобрительное внимание взрослой части аудитории. А уж когда Ваня извлек из кармана якобы «завалявшиеся» там длинный, медный тупорылый патрон от английской картечницы Гарднера и горсть револьверных гильз – образ героя-путешественника приобрел полнейшую законченность, поражая наповал воображение и гимназисток, и их гостей.

От настороженности взрослых, впрочем, не осталось и следа, стоило только Варе, Николке, Ване и Марине представить «домашний спектакль». Сама Варя была немного в курсе задуманного – в предыдущий вечер она еле сдерживалась от хохота, разучивая слова принесенной Мариной роли; зрители же – гимназистки, гости, классные дамы – были шокированы, потрясены, и в итоге ни один из них не смог сдержать гомерического смеха.

Вареньке достались роли Царевны и Маруси-Голубицы. Марина с большим знанием дела изображала вредную Няньку и Бабу-ягу; Ваня, разумеется, был Федотом-стрельцом, а в промежутках – еще и Генералом. Во время одного из его диалогов с Мариной не выдержал и разрыдался от хохота граф Чарский, дипломатический чиновник и дядюшка Анны, присутствовавший на вечере по ее приглашению. После окончания спектакля зрители, совершенно скомкав всю последующую программу, облепили «актеров» – у них требовали дать списать пьесу, просили повторить самые запомнившиеся реплики и вообще бурно выражали восхищение. Одна лишь классная дама Вариного класса сидела в уголке, скорбно поджав губы и взирая на ажитацию с явственным неодобрением, – опытная наставница молодежи прекрасно представляла, во что выльется в ближайшие дни этот интерес.

Надо сказать, она ни чуточки не ошиблась – не день и не неделю подряд фразочки и отдельные реплики из нашумевшего представления стали любимым предметом цитирования не только в женской гимназии, но и в некоторых других учебных заведениях Москвы; все затмил совершенно уже выходящий из ряда вон случай, когда сам генерал Чарский, в ответ на поздравление с награждением персидским орденом Льва и Солнца[29], прозвучавшее, впрочем, в сугубо неофициальной обстановке, из уст одного из сослуживцев генерала, славящегося на всю Москву острым языком, ответил цитатой из того самого гимназического спектакля.

Стишок этот стал широко известен даже и в столице – несомненно, благодаря тому самому военному-острослову, и был даже перепечатан в одном из петербургских изданий; впрочем, об этом, разумеется, ни Ваня, ни Варенька, никто другой из участников того достопамятного литературного вечера так и не узнали.

После «литературной» части вечера, как водится, последовали танцы; это было одно из самых любимых развлечений молодежи. Танцевали под аккомпанемент рояля, иногда, в особо торжественных случаях, приглашали оркестр, однако литературный вечер в гимназии явно на такое не тянул. Разумеется, для танцев требовались кавалеры, и этот вопрос чаще всего решали, приглашая на вечер учеников мужской гимназии или реального училища. Конечно, танцевали и приглашенные воспитанниками мальчики или взрослые гости мероприятия.

Какая-то из дам – мать одной из гимназисток – села к роялю и принялась играть очень шумную польку. Высокая, крупная Варенькина одноклассница (девочки представили ее как Калистратову; в гимназии вообще принято было обращаться друг к другу по фамилиям) неожиданно подхватила Варю за талию и закружилась с ней по зале. Девочка напрасно отбивалась – та была вдвое сильнее. Глядя на ее тщетные попытки освободиться, остальные гимназистки умирали со смеху. Особенно хохотала Марина. Впрочем, после такого бравурного начала (что, как выяснилось, было в классе своего рода традицией) начали составляться и друге пары; рояль заиграл веселую мазурку, и вскоре по зале кружилось уже не менее полутора дюжин пар.

Варя, раскрасневшаяся от хохота и движения, вырвалась на миг из бальной круговерти и, к своему удивлению, увидела Ваню, одиноко подпирающего в стороне стену. С ним был и Николка; однако же буквально на глазах Вари его увела одна из девочек младшего класса. Николка, затравленно озираясь на Ивана, поплелся танцевать, будто на Голгофу; к самому же Ване тотчас подлетела Чарская. Девочка горестно вздохнула – Анна была чудо как хороша и к тому же отлично танцевала; дядя брал ей в учителя настоящего французского балетмейстера, так что даже гимназический учитель танцев, строгий и чрезвычайно требовательный господин, восхищался талантами юной графини.

Однако же, к удивлению Вареньки, Иван виновато развел руками, помотал головой и что-то сказал Чарской. Та недоуменно вздернула голову, ответила, повернулась и независимо пошла прочь. Хорошо зная нрав одноклассницы, Варенька сразу поняла, что та раздражена и взбешена до последней крайности.

Загадка происшествия разрешилась довольно быстро. К удивлению Вареньки и Марины, оказалось, что Ваня совершенно не умел танцевать! Он смущенно лепетал что-то насчет того, что у них в Америке и танцы совершенно другие, и танцуют совсем не под такую музыку, но под конец с облегчением признался, что несколько раз пробовал танцевать вальс.

И надо было случиться, что именно в этот момент Матильда Францевна, дама, сидевшая за роялем, заиграла очень красивый мотив вальса. Юные кавалеры принялись вновь подходить к своим юным дамам и приглашать их; пара кружилась за парой. Почти все девочки уже танцевали, и Варенька так выжидающе взглянула на растерявшегося Ивана, что у него попросту не осталось другого выхода…

Варенька очень любила танцевать. Она скользила по паркету, как воздушная фея, изумительно выделывая грациозные па и ни на минуту не теряя такта, – вальс был объявлен фигурный. Ваня, раскрасневшийся и смущенный, едва поспевал за партнершей, думая только об одном – как бы не наступить тяжелыми рифлеными ботинками на край ее воздушного одеяния или, хуже того, на легонькую матерчатую туфельку. Мальчик уже успел проклясть себя за тягу к выпендрежу: собираясь на вечер в женскую гимназию, он старательно придал себе мужественности с помощью одежды в полувоенном стиле – и вот сейчас тяжко маялся, стараясь не зацепить массивными берцами туфельки своей дамы…

– Ну вот, молодые люди, похоже, мы обо всем и договорились, – сказал Корф. – Письмо из канцелярии градоначальника имеется; отношение от имени начальника московского гарнизона тоже. Не думаю, что директор вашей, Никол, гимназии устоит против такой тяжелой артиллерии.

– Уж это точно, – усмехнулся мальчик. – Да он как увидит, от кого письма, по стойке «смирно» встанет, а заодно вместе с собой все классы поставит.

– Значит, первый этап позади, – подвел итог барон. – Штабс-капитан Нессельроде сегодня отписал мне, что по подписке собрана весьма солидная сумма; один из офицеров, а также двое унтеров из Троицко-Сергиевского батальона готовы принять посильное участие. Особенно унтеры – полковник особо их рекомендовал как людей, с одной стороны, не склонных к излишней жесткости или даже к сквернословию, но и в то же время хорошо себя показавших в обучении новобранцев. Вот они-то нашими «волчатами» и займутся, а господин офицер будет следить за проведением занятий. На вас же, сержант, – обратился барон к Ромке, – остается проведение занятий по основам рукопашного боя. Стрельбу и фехтование я возьму на себя; так уж и быть, выделю один день в клубе для занятий господ гимназистов, а со стрельбищем помогут в Фанагорийских казармах. Придется, правда, вашим одноклассникам помотаться по Москве…

– Да ничего страшного, господин барон! – зачастил Николка. – Они как узнают, что их будут учить и стрельбе, и фехтованию, и еще и драться, – так все запишутся. Еще и выбирать придется, кого брать!

– А здесь уж на вас, друзья мои, надежда, – кивнул Корф. – Откуда нам с сержантом знать, кого в вашей гимназии надо брать в первую очередь, а с кем вовсе не стоит связываться? Вот вы нам и подскажете.

Николка сразу же принялся думать: Савельева не надо… Трус, доносчик, такому в боевом отряде не место. А вот братьев Шелопаевых, чей отец, отставной офицер-артиллерист, служит теперь брандмейстером[30] Замоскворецкой части, взять непременно – сильные, храбрые, друзья хорошие. Водовозов? Очкарик, умник, в драки никогда не лез. Но не трус – случалось, попадаясь за какие-нибудь провинности, никогда не выдавал товарищей. Значит – надежный, а мускулы и решимость – дело наживное, этому-то их и будут учить. Кто еще? Кувшинов?

Видимо, имя это Николка назвал вслух – до того был озадачен неожиданно пришедшей в голову мыслью. Ваня немедленно отозвался:

– Кувшинов? Это тот самый чмошник, которого ты тогда перцовым аэрозолем угостил? Он-то на кой нам нужен?

– И вовсе он не чмошник, – обиделся за одноклассника Николка, успевший уже запомнить некоторые Ванины уничижительные словечки. – Просто его хулиганом считают, ну и дерется он много. А на самом деле у него дома просто пятеро братьев и сестричек – и все его младше, вот на него родителям и не хватает времени. Зато он знаешь как хорошо умеет командовать! Я с ним с начала этого года снова подружился – он хороший, добрый даже, только дури много в голове и не знает, куда силы деть…

– Это нам знакомо, – усмехнулся Ромка. – У нас в учебке половина пацанов были кто с приводами, а кто вообще чуть под судимость по малолетке не попали. И все как один – гопники на районе. Веди своего Кувшинова, мы из него дурь живо выбьем…

– Вот и славно, – подытожил барон. – Значит, и с этим решили. Итак, молодые люди, завтра нанесем визит в вашу гимназию…

– Господин барон, ваша милость! – раздался от дверей взволнованный голос Порфирьича. Старый денщик нередко сопровождал Корфа в клуб, не давая всякий раз спуску местным лакеям и обслуге, а заодно беря на себя почетную обязанность оказывать любые услуги самому Корфу и его приближенным гостям. – Там мальчонка просится, от этого… Якова. Семкой зовут. Встрепанный какой-то весь… сдается мне – беда приключилась, ваш сокородие!

Глава 10

Сосновые леса за окном вагона внезапно сменились болотами с жиденькой порослью. Поезд приближался к столице Российской империи, Санкт-Петербургу. Пыхтящий паровоз, казалось, еще усердней начинал тянуть вагоны, стремясь поскорее добраться до финиша своего привычного пути. Вокруг отцветала пурпурно-золотая осень – та самая, что так красиво убирает земли Ингерманландии.

Однако молодых людей, устроившихся у окон вагона первого класса, похоже, совсем не радовала унылая прелесть видов за стеклами. Были эти пассажиры явными студентами; один из них, судя по кокарде на фуражке, проходил обучение в Московском Императорском университете; второй подобных знаков отличия не носил, а следовательно, либо относился к исключенным, либо сдавал курс экстерном.

Пожилая финская чета, еще с Москвы делившая с ними купе, с самого начала пути пыталась завязать приличный разговор. Супруги определенно принадлежали к тому типу разговорчивых попутчиков, которые встречались любому из железнодорожных путешественников. С первых же минут знакомства финны начали подробно рассказывать о своей поездке к сыну-студенту, обучавшемуся на землемера в Константиновском межевом институте.

Впечатления их были, разумеется, отрицательного свойства: по мнению прекрасной половины, обе столицы империи есть не что иное, как рассадники всяческих пороков и злодеяний. Затем разговор плавно свернул на описание их нехитрой жизни на хуторе под Гельсингфорсом, куда, собственно, они и собирались вернуться через Петербург.

Студенты же лишь сухо представились – Янис Радзиевич и Геннадий Войтюк, ковенский мещанин, едут в Петербург по делам Библиотечного общества союза землячеств[31]. Финская чета понятия не имела ни о каком таком обществе или о союзе; однако же, услышав солидное, внушающее уважение название, покивали – собеседники были людьми разумными и учеными. И к тому же оба – жители польских губерний, а к тамошнему народу жители Великого княжества Финляндского испытывали некоторую приязнь.

К сожалению, студенты желания беседовать не проявили; это заметно расстроило супругу пожилого финна. Несколько обиженная явным нежеланием попутчиков вступать в долгие дорожные разговоры, к которым сама питала большую охоту, она мстительно подумала про себя, что этим скромно одетым студентам пристало сиденье в зеленом вагоне третьего класса, а не отдельное купе. Вместе с тем пожилая финка отметила про себя, что попутчики, должно быть, не слишком стеснены в средствах: путешествие в желтом вагоне второго класса – удовольствие отнюдь не дешевое.

Наконец показались первые городские здания, и через десять минут окутанный паром поезд прибыл на Николаевский вокзал. Студенты, сдержанно попрощавшись с попутчиками, вышли из вагона. Вокзал встретил необщительных пассажиров привычной суетой: кого-то провожали, кого-то встречали, носильщики волокли багаж. Молодых людей никто не встретил; они быстрым шагом пересекли шумный перрон и вошли в здание вокзала.

Вроде бы эти гости прибыли в столицу империи по делам вполне ординарным; вот только настороженный взгляд, которым один из них – тот, что представился попутчикам Янисом, – окинул привокзальную площадь, не вполне вязался с образом рядового приезжего. Студенты сели в пролетку; Янис что-то коротко бросил извозчику, и экипаж застучал по булыжной мостовой. «Ну вот, – подумал второй, тот, что представился как Геннадий. – Игра переходит к своей основной фазе. Не к главной, нет, но вступает на ту прямую, которая неизбежно ведет к намеченной цели».

Пролетка бодро дребезжала железными ободьями вдоль Екатерининского канала. На противоположной стороне, рядом с Михайловским садом, велось большое строительство – проезжая часть набережной была совершенно перегорожена, обнесена забором, из-за которого доносился грохот каких-то работ. Разобрана была даже часть гранитной облицовки набережной; возле места строительства теснились неказистые баржи из числа тех, что строятся «на одну воду». С одной из барж на берег подавали как раз доски. Работала артель носаков – люди выстраивались у штабелей досок цепочкой. Первый поднимал за один конец несколько досок и ставил их в наклонное положение. Второй подставлял плечо с кожаной подушкой. Затем он, в свою очередь, подставлял плечо, третий ему нагружал и так далее. Носаки ловко находили центр тяжести подаваемого груза и переносили его «на рысях». Нести было тяжело – вдоль Екатерининского канала дул сильный ветер, доски парусило, носаков разворачивало.

С соседней баржи, в отличие от остальных хорошей и крепкой, с игрушечным домиком на корме, выкрашенным в яркую ядовитую краску (такие посудины называли обыкновенно в Петербурге «берлинами»), выгружали круглый пиленый лес, вручную, при помощи веревок, выкатывая по наклонным слегам и укладывая в штабель.

– А энто берег укрепляют, господин хороший, – разъяснил извозчик, увидав интерес Геннадия к работам на набережной. – Фундамент готовят под храм Спаса-на-Крови; на этом месте государя Александра Освободителя бунтовщики бонбой укокошили, чтоб им в преисподней горячие сковороды лизать! Уже три года как землю тут копают и сваи забивают… Петербурх – он, известное дело, на болоте стоит, тут без свай берега враз поплывут. А храм будет огроменный; пока забор не поставили, там большая картина висела, чтобы люди могли видеть, какую красоту здесь построят в память о государе невинно убиенном.

Как раз в этот момент из-за забора строительства раздался дребезжащий звон малого колокола. Извозчик, слегка придержав лошадь, размашисто перекрестился. Седоки переглянулись – и после небольшой заминки последовали его примеру.

– Вот и кажинный день так, – пояснил извозчик. – В половину третьего пополудни государь тут и ехал – возвращался к себе во дворец. Тута его энти нигилисты с бонбами и подстерегли. На вечер того же дня место взрыва уже оградой обнесли и часовенку поставили. Государь наш велели тут большой храм возвести – а пока всякий ден часовенка в этот час колоколом отбивает, чтобы люди, значить, не забывали. Да вы, господа, видать, не питерские, раз не знаете? Из Москвы, чай?

Янис и Геннадий вновь переглянулись. Дребезжащий звон колокола из часовни плыл над Екатерининским каналом, наполняя сердца неясным трепетом и ожиданием грозных событий – событий, в которых им предстоит сыграть главные роли.

– Я ни хрена не понимаю, – недовольно бурчал Дрон, – что мы с этой ерундой возимся? В самом деле – корчим из себя каких-то недоумков. Посмотреть со стороны – так в игрушки детки играют. «Студень» этот вонючий, студентики… на фига это все? Мы что, тротила и пары «Мух» раздобыть не можем? Да с полпинка! И хрен они здесь нам помешают! Так нет же, возимся с этими… аптекарями. Засветились опять же по самое не балуйся! Этого Вовочку того гляди жандармы свинтят – и за нами придут. Что ты им скажешь? «Здрасьте, мы из будущего, приехали тут у вас революцию делать»?

– Все-таки ты не любишь включать мозг, Дрон, – ответил Виктор. – Нет чтобы хоть немного подумать, прежде чем ересь всякую нести. Ты что, Геннадия за восторженного идиота считаешь, вроде студентиков этих? Они, к слову сказать, тоже совсем не идиоты. Просто люди здесь так настроены – так думают и только таким эмоциям и верят…

– А в рыло? – немедленно завелся Дрон. – За «включать мозг»? Ты сам-то за базаром следи, понял? Болтать языком вы все умеете, а как руками что-нибудь сделать или башку подставить – так вас нет…

Виктор усмехнулся. Он уже привык к такому тону своего товарища. После провала со Стрейкером, после гибели Валентина Дрон с Виктором вообще сблизились; Геннадий ушел с головой в работу с «местными кадрами», Олег просиживал по библиотекам и в интернете, собирая для «бригадовцев» необходимые данные, и вся повседневная, «черная» работа в прошлом легла на Дрона с Виктором.

– Да ты не кипятись, а подумай лучше, – рассудительно сказал молодой человек. – Вот ты мне на мозг капаешь – тротил, «Муха»… а зачем нам все эти теракты – не подумал?

– Как зачем? – удивился Дрон. – Генка же сказал: будем здесь партию террора создавать! А значит, надо показать местным, кто в доме хозяин!

– Ну и как ты собрался это показывать? – осведомился Виктор. – Взорвать, пристрелить кого-нибудь? Я тебя правильно понял?

– Ну да, – кивнул собеседник. – А что? Так и надо, разве нет?

– В книжке одной умной тетки, – назидательным тоном произнес Виктор, – американка, фантастику пишет, – есть такая фраза: «Оружие – просто инструмент, заставляющий врага изменить свою точку зрения. Полем битвы являются умы, все остальное – бутафория!»[32] Это я к тому говорю, что если ты притащишь из будущего гранатомет и перебьешь кучу народу, то чего ты этим добьешься? Ну пойдут слухи об эдаком докторе Мориарти или убийцах, посланных капитаном Немо, – так и что с того? А Гена понимает, что нам нужно на данном этапе не технические трюки показывать, а организацию создать. И единственный для этого способ – перетянуть на себя недобитых народовольцев, последователей тех, кто пять лет назад царя грохнул.

– Так их же перевешали, – не понял Дрон. – Толку нам от трупов?

– Особенности русского революционного движения, – кивнул Виктор. – Здесь привыкли верить мученикам. Вон Каляев, который убил… то есть еще убьет в пятом году Великого князя Сергея Александровича… так к нему в камеру Елизавета Федоровна приходила, вдова убиенного, – и предлагала помилование. Святая женщина, – усмехнулся молодой человек. – Уговорила Николая помиловать убийцу своего супруга, а тот и согласился, при условии, что Каляев сам попросит о помиловании. Не покается, заметь, не признает, что был не прав, – просто попросит!

– Ну и что, попросил? – поинтересовался Дрон.

– То-то, что нет! Каляев ответил великой княгине, что смерть его куда важнее для дела революции, чем даже то, что он сделал. И оказался прав, между прочим: после процесса Каляева к эсерам столько народу пошло… я уж не говорю о настроениях в обществе!

– Ну и что – нам теперь тоже сдаваться жандармам? – не понял Дрон, – Не, я на такое не подписывался…

– И не надо. У нас совсем другая задача. Вот смотри – после убийства Александра Второго громких терактов практически не было, а организацию «Народная воля», считай, разгромили. Осталась, правда, «Террористическая фракция» в Питере – Ульянов, Шевырев, Генералов… Пилсудский, кстати. Ну который Бронислав, брат того самого Юзефа[33] – это ведь к нему Гена в Питер отправился знакомиться.

Жаль только, вся эта компашка ни на что серьезное уже не способна, болтуны. Вот если бы им удалось… то есть удастся то, что они задумали, – тогда да, тогда они станут лидерами российских революционеров. Только ничего у них не выйдет – слишком много болтают, слишком романтики, слишком мало умеют. А вот мы – другое дело. Если сработаем громко, чисто, да еще на фоне этих неудачников, – тогда все, мы на коне, и та революционная молодежь, что сейчас бредит именами первомартовцев, вся наша. А вот там можно и разворачиваться всерьез…

– Так, значит, Гена потому этому наркоше Лопаткину открылся? – спросил Дрон. – Типа – борьба за умы революционеров! Нашел за кого бороться… торчок хренов!

– Ну Володя Лопаткин не наркоман в нашем понимании этого слова, – возразил Виктор. – Кокаин здесь – так, изысканный порок, знак принадлежности к богеме, и не более того. В конце концов, половина эсеров была кокаинистами, да и во время нашей Гражданской войны многие революционные матросики отнюдь не брезговали. А насчет борьбы за умы – тут ты, пожалуй, прав. Помнишь, как они тут пафосно выражаются?

– Еще бы! – хмыкнул Дрон. – Я когда прочитал – еле сдержался, чтобы не заржать… уроды!

– И опять ерунду смолол. И пафос, и высокий штиль – это общепринятый здесь язык, когда речь идет о революции и свободе. До дедушки Ленина с его насквозь прагматичной лексикой еще далеко. Ты вот, скажем, Чернышевского читал?

Дрон отрицательно помотал головой.

– Мог бы и не спрашивать, конечно нет. Есть у него в книжке «Что делать?» такая дамочка, Вера Павловна. Так ей снятся сны – и в снах она видит будущее. Коммунистическая утопия, прекрасная жизнь, просветленные, мудрые люди… ну в общем, как у Ефремова в «Туманности Андромеды». Что, тоже не читал?

– Достал ты со своими андромедами! – вновь разозлился Дрон. – Давай по делу базарь, не умничай!

– Я и говорю по делу. Сам подумай, кто мы были бы для Володи, не расскажи ему Гена о том, откуда мы на самом деле? Так, непонятные авантюристы, вроде того же Стрейкера. Как говорится, «примазавшиеся» к святому делу революции. Ну да, конечно, мы не из их тусовки, никто из «революсьонэров» нас не знает – как нам верить? Может, даже и посотрудничали бы с нами, но только «от» и «до».

А так – совсем другое дело! Теперь мы пришельцы из того самого «четвертого сна Веры Павловны», люди будущего – мудрые, светлые, всезнающие. Теперь он на куски даст себя разрезать за нас, можешь даже не сомневаться! И все, что ты ему теперь скажешь, – будет воспринимать как истину в последней инстанции и ни на секунду не усомнится. Человеческий ресурс – вот главное, а не снайперки и пластид какой-то…

– Да я и сам вижу, – подтвердил Дрон. – Он теперь прям как шахид, фанатик – слушает, а глаза горят… вон когда насчет взрыва на Варварке сказали – ведь не усомнился ни на секунду, хотя взрывать надо было не полицмейстеров с губернаторами…

– Вот и я о чем. И не только шахид – готовый пропагандист, причем такой, которого интересующая нас публика принимает как своего. И заметь – сейчас кто-то вроде этих наших… из будущего… для нас куда опаснее жандармов. Потому как стоит им выйти на того же Володю Лопаткина, свозить его разок на ту сторону да объяснить что к чему, – все, на нашем деле можно ставить крест. Как он нам поверил сейчас – точно так же фанатично будет потом бороться уже против нас. И никак мы его после этого уже не переубедим…

– Так поэтому ты решил этого Яшу грохнуть? – понял Дрон. – И чтоб непременно бомбой, да еще и руками этих студентиков? А я-то думал – зачем такие сложности? Ведь проще простого подстеречь его вечерком возле лавочки. Или на Гороховской, он там частенько бывает. Глушаки есть – раз-два, и дело сделано…

– Да, поэтому, – подтвердил Виктор. – Надо было не просто убить его, а сделать это так, чтобы наши «друзья» из двадцать первого века винили в этом не только нас, но и местных студентов-бомбистов. Пусть и их во враги запишут – мы от этого только выиграем. Когда между людьми кровь – тут уж не до убеждений и агитации, тут стрелять надо…

– Тогда понятно, – вновь кивнул Дрон. – Жаль только, завалить этого жиденка не удалось. Везучий, гад! Дядю его в клочья и еще двоих родственничков, а Яша, сучонок, цел!

– Да, накладочка вышла, – недовольно сказал Виктор. – Но кто же знал, что наш дорогой Вова Лопаткин перепутает Яшу с его же двоюродным братцем, что тоже служит… служил в лавочке? Вот и отправил его прямиком к богу Яхве в компании еще трех правоверных евреев, а сам герой бала живехонек. В задних помещениях лавки был, поганец, под взрыв и не попал. Ну да ничего, это, в конце концов, не главное. Зато студентики наши вовсю засветились – и теперь с ними будут воевать по-взрослому. И еще, кстати, один полезный момент: здесь уже бывали случаи, когда взрываются кустарные динамитные лаборатории, так что полиция в курсе. А значит – Яшу вполне могут взять на карандаш те, кому следует интересоваться такими вещами. Тем более – с его-то занятиями! А там, глядишь, и насчет наших друзей жандармы полюбопытствуют…

– А оно нам надо? – усомнился Дрон. – Если раскопают, что они из будущего, – могут и на нас выйти.

– Да не раскопают они ничего. У здешнего народа в мозгах еще нет насчет путешествий во времени – вон даже Уэллс свою «Машину времени» еще не написал. Будут искать таинственных злодеев-изобретателей вроде Робура из книжек господина Жюля Верна. Так, проблемы некоторые создадут – и все. В идеале – придется нашим конкурентам лавочку на Гороховской прикрыть. Тоже неплохо; мы-то от этого в любом случае выиграем, верно?

– Так, может, тогда подставить их еще как-нибудь? – предложил Дрон. – Ну компромат какой ни то подкинуть – что, мол, на Варварке в часовой лавке и правда бомбы клепали и Яша при делах?

– Заманчиво, – покачал головой Виктор. – Но, боюсь, нам это сейчас не по зубам. Плохо знаем здешние реалии, не вжились еще. Вот, к примеру, для чего нам эти студенты еще нужны – они местные, все тут знают. И не по книжкам, как Гена с Олежеком…

– А все же этого Яшу надо мочить, – помолчав, добавил Дрон. – Больно шустрый, гаденыш. Зуб даю – доставит он нам еще проблем. Одно радует – радиозапал качественно сработал, одной головной болью меньше…

– Это правильно, – ответил Виктор. – Теперь вот что… как я понимаю, кокс ты реализовал полностью?

Дрон кивнул.

– А раз так – давай, излагай, что у нас там по стволам? Когда можно начинать перебрасывать на эту сторону?

«Час от часу не легче, – покачал головой Владимир Алексеевич, в третий раз подряд вчитываясь в строки полицейского отчета. – Только взрывов нам в Москве еще не хватало! До сих пор Бог миловал – взрывали, конечно, но все больше в Петербурге или в Западных губерниях. Но вот и до Москвы докатилась напасть…»

В 7 часов пополудни на улице Варварка в доме номер 19 раздался страшной силы взрыв, сопровождавшийся сильным сотрясением стен четырехэтажного дома. Вслед за взрывом из черного хода часовой лавки «Ройзман и брат», занимавшей этот дом, выбежал молодой человек, прописанный в этом же доме как мещанин Винницкого уезда Яков Моисеевич Гершензон, 17-ти лет. Его догнал и задержал дворник. Молодой человек в руке имел револьвер системы «бульдог», однако стрельбы не открыл, хотя револьвер этот был должным образом снаряжен патронами; несколько запасных означенное лицо имело при себе в кармане. Когда прибыли судебные и полицейские власти и вошли в лавку, они нашли в ней трупы пораженных взрывом: владельца часовой лавки, двоих его служителей. Задержанный меж тем дал объяснения, что во время взрыва находился в мастерской, расположенной при лавочке, и потому не пострадал; на вопрос, что могло стать причиной взрыва, вразумительного ответа дать не смог. После проведения дознания отпущен; однако следует отметить, что упомянутый Яков Гершензон, за неимением других претендентов, является, видимо, наследником взорванной лавки.

Хозяин лавки Натан Соломонович Ройзман, мещанин из города Одессы, был по прибытии полицейских чинов еще жив и даже находился в сознании. У него оказалась разорванной нижняя часть живота, перебиты и изранены ноги. Даже в таком состоянии Ройзман сумел дать показания, что за несколько минут до взрыва в лавку пришел человек и доставил ему под роспись некую посылку; поскольку та оказалась запечатана очень добротно – толстыми бечевками и сургучом, – означенный Ройзман вышел в другую комнату за ножницами или иным инструментом, и в этот момент посылка, видимо, и взорвалась. Посыльный к тому времени уже ушел; в торговом помещении лавки, куда была доставлена адская машина, находились двое работников и родственников упомянутого Натана Ройзмана, каковые и погибли при взрыве. Подробного описания посыльного, доставившего бомбу, получить от Ройзмана не удалось, поскольку во время опроса он, несмотря на все усилия полицейского врача надворного советника Плюкина, присутствовавшего при проведении дознания, преставился».

«Значит, в самой лавке Ройзмана никакой динамитной лаборатории не было, – машинально отметил Гиляровский. – И зря полицейский чиновник, передавший репортеру этот протокол, туманно намекал, что теперь-де жандармы вышли на след неведомых бомбистов, собирающихся наводнить Москву своими взрывчатыми изделиями».

Очевидно, лавка часовщика – не место изготовления взрывчатки, а цель неведомых террористов; но скажите на милость, кому это могло понадобиться? Никого не удивляет, когда взрывают губернатора или полицейского следователя; можно понять и случай, когда с помощью динамита пытаются взломать сейф ссудной кассы. Но тут ведь никакого сейфа и в помине не было – да и какие такие большие деньги могли оказаться в скромной часовой лавочке, чтобы ради них отправлять к ангелам троих человек? История представлялась запутанной, темной; а то, что единственным уцелевшим при взрыве оказался хорошо знакомый Гиляровскому Яша – тот самый, которого он недавно вызволял с Хитровки, – ясности отнюдь не прибавляло. Репортер уже не сомневался, что и Яша, и его странные друзья во главе с Корфом, и все те необычности, которые уже в изобилии скопились в этом деле, – звенья одной цепи. Но вот за какой ее конец надо потянуть, чтобы вытащить истину на свет божий, Гиляровский пока не представлял.

Что ж, одно хорошо – теперь у репортера появился повод для визита к барону Корфу. «Заодно узнаю, как у них там обстоят дела с этим… гимназическим военным кружком, – подумал он. – Надо бы статью об этом написать для «Московских ведомостей», давно ведь собирался…»

Глава 11

– Ну что намереваешься делать дальше?

Яша промолчал. Он будто провалился в глубокое бароново кресло – сидел маленький, нахохлившийся, несчастный… На щеке алела свежая царапина, а волосы на правой стороне головы были ощутимо короче, чем на левой. И на весь зал пахло от Яши паленым – и не уютно-домашним дровяным запахом камина, а свежим смрадом пожарища, запахом несчастья, тревоги, человеческой беды.

Глаза его, глубоко запавшие, будто остановились в одной точке, и выражение этих глаз не сулило кому-то ничего хорошего.

«Знать бы еще – кому», – подумал Каретников. Хотя с этим-то как раз все вроде бы ясно. Список подозреваемых весьма короток, и почетное первое место занимает в нем студент Владимир Лопаткин. И ведь никак не скажешь, что ему этого студента жаль, – не далее как два с половиной месяца назад тот же Лопаткин зашвырнул бомбу (так и хочется добавить – «ту же»; ан нет, бомба была уже другая, хотя, по отзывам квалифицированных специалистов, и состряпанная из той же химической дряни под названием «гремучий студень») в окошко флигеля на Воробьевых горах, где имели неосторожность проводить время Корф, Никонов и Яша с Николкой. Тогда Яша тоже не пострадал – если не считать, конечно, пары шишек и ссадин. Но крови на совести студента Лопаткина прибавилось и тогда, и сейчас – в июле от той порции гремучего студня погибли двое хитровских громил, выполнявших поручения Стрейкера. Этих типов никому было ни чуточки не жаль; а вот на этот раз в пламени взрыва погиб старый ворчун Натан Ройзман и двое Яшиных родственников – Изя и Дава. Сам Яша спасся буквально чудом – за несколько минут до взрыва он вышел в кладовку, заполненную всяким хламом из разряда того, что и девать некуда, и выбросить жалко. В числе этого хлама были давно и безнадежно испорченные напольные часы, загромождавшие кладовку, наверное, с тех самых пор, как Ройзман приобрел эту часовую торговлю. Их-то корпус – массивный, дубовый – и заслонил Якова от взрывной волны. Очнулся он придавленным к полу этими часами, одежда ремонту не подлежала, волосы на голове тлели, но он остался хотя бы жив, чего никак нельзя было сказать об остальных обитателях часовой лавочки.

– Не знаю, Андрей Макарыч. – К удивлению Каретникова, голос Якова вовсе не дрожал; не чувствовалось в нем даже и никакой подавленности, чего, кажется, стоило бы ждать, исходя из довольно жалкого его внешнего облика. – Разберусь сначала. Не сам же этот убогий Лопатин в дядину лавку бомбу швырнуть додумался. Видать, кому-то это очень понадобилось, – и я, кажется, знаю, кому…

Каретников выдохнул с ничуть не скрываемым облегчением.

– И на том спасибо, Яша. А то мы уж, признаться, боялись, что ты сейчас поскачешь на Большую Бронную студента убивать.

Яша грустно усмехнулся:

– Ну что вы, Андрей Макарыч! Не совсем же они безумцы, чтобы после такого дела квартиры не сменить! Теперь в «Аду» их искать – только время зря переводить. Наверняка сменили хавиру да и залегли где-нибудь на дно. А то и вовсе из города сбежали. Я на его месте точно так бы и поступил.

– Это хорошо, Яш, что ты ставишь себя на его место, – осторожно отозвался Корф. Барон изрядно переживал за юношу. – На Бронную Ромка уже сгонял – ты прав, Лопаткина там нет. И всех остальных, кстати, тоже – он проверил.

Услыхав о том, что кто-то посягнул на его прерогативу в группе – сыск, – Яша недовольно поморщился.

– А вот это вы, Евгений Петрович, и вовсе зря. Съехать-то они, может, и съехали, а вот наблюдателя вполне могли оставить.

– Кого? – не понял барон. – У них и так людей раз-два и обчелся. Разве что этих, лопатинских народовольцев настропалить. Но из них шпики, прямо скажем, негодные.

– И их могли, – согласился Яков. – На улице студент, конечно, за филера не сработает, а вот в «Аду» – за милое дело. Кому же там еще следить, как не студентам? И потом – вы все забываете, господин барон, с кем мы имеем дело. Этот их Виктор вполне мог камеры всадить – да и наверняка всадил. Так что теперь они точно знают, что мы проверяли эту их явку.

– Так и что с того? – не сдавался Корф. – Ну проверяли, и что с того? Подумаешь, важная информация…

– А то, – назидательно ответил Яков, – что они теперь точно знают, что я их вычислил. Они это, конечно, и раньше знали, но теперь, по тому, как вы быстро там появились, будут ждать нашего ответного хода.

– И правильно! – отозвался Ромка. – Все, надоели мне эти два героя. Господин барон, давайте уже с ними разберемся раз и навсегда! Снайперку я попробую добыть, а вы меня подстрахуете…

– Видите? – невесело усмехнулся Яков. – Вот именно этого они сейчас и ждут. И если вы, Роман, начнете сейчас войну, то самое меньшее, что я вам гарантирую, – это то, что они подставят вас полиции и жандармам. И тогда уж – пиши пропало. Даже если и уйдете, то о спокойной жизни здесь можете забыть надолго. И вы, и все, кто с вами связан. Подумайте – сколько часов понадобится московским жандармам, чтобы выяснить, что вы связаны и с бароном, и с господином Семеновым, и с лейтенантом? Он, правда, еще на той стороне, но все равно…

– Это ненадолго, – вмешался доктор. – Дня три-четыре, и мы будем приветствовать господина лейтенанта здесь. Правда, придется ему некоторое время воздержаться от резких движений, но тем не менее держать его в стационаре и дальше не вижу смысла. Да и он там уже извелся – спит и видит, как вернуться и за дело взяться. А ведь я ему еще про наши последние коллизии не рассказывал…

– И не надо, – проворчал Корф. – Вот вернется Серж – пусть своими минами и кораблями занимается. Дело для Отечества нужное, а уж с бомбистами мы как-нибудь сами разберемся…

– Вряд ли лейтенант с вами согласится, барон, – покачал головой доктор. – Насколько я успел его узнать – не того склада он человек, чтобы перекладывать опасность на товарищей. Вот разве милая Оленька ему слегка мозги вправит… нет, сомнительно мне это…

– Так вы, Яков, полагаете, что нам сейчас не стоит активно действовать против Геннадия и его шайки? – вернулся к теме Корф. – Хотите дать им успокоиться и потерять осторожность?

– И это тоже, – кивнул Яша. – Но главное тут другое. Что я их выпас – они знают; знают насчет того, что мы в курсе явки в «Аду» и что Лопатина давным-давно срисовали. Но вот многого другого они еще не знают – и хорошо. Например, того, что я уже все подземные лазы вокруг Хрустального переулка неделю как под наблюдением держу: у меня семь человек только этим и заняты. И что никто из них еще в Москву выйти не сумел, чтобы за ним мой хвост не пошел. Геннадий вот этот только… как уехал с тем поляком, так мы его и потеряли. Я уж бился-бился – ничего. Есть у меня подозрение, что они в Киев подались.

В общем, – продолжал молодой человек, – если сейчас мы воздержимся от опрометчивых выходок, они успокоятся и не станут менять образа действий, а значит, я смогу и дальше держать всю эту шайку под наблюдением. А если начнем сводить счеты – взбудоражатся, станут вести себя непривычно. Не то чтобы тогда за ними проследить нельзя будет, но упустить вполне можно, тут уж к раввину не ходи. Так что вы извините, господин барон, а с воинственными жестами придется обождать. Прости, Ром, иначе никак. Не сомневаюсь, что ты с этим Дроном справишься, но…. это все же не ваша Москва.

– Да я что, я не спорю, – буркнул Ромка. – Нет так нет, мое дело предложить…

Каретников слушал Яшу и дивился – как же неузнаваемо изменился этот юноша из еврейского местечка под Винницей за какие-то четыре месяца! Яша и раньше не производил впечатления шалопая, но теперь он был похож на взрослого, профессионального сотрудника органов – еще тех, советских. Каретников мимоходом порадовался – какого опасного врага получила бы царская «безопасность», вздумай Яков пойти по дорожке, которую выбрали – нет, еще только выберут! – многие из его единоверцев. Впрочем, единоверцев ли? В чем-чем, а в религиозном рвении Яша до сих пор замечен не был – ни в чрезмерном, ни в каком бы то ни было вообще. Наоборот, по паре случайных обмолвок доктор составил мнение, что молодой человек относит свое «иудейство» скорее к разряду досадных помех, которые, однако, могут всерьез затруднить ему карьеру.

– Ладно, Яша… Яков Моисеич. – И барон хлопнул ладонью по кожаному подлокотнику. – Тут ты у нас бесспорный знаток, тебе и карты в руки. Не спорим – как скажешь, так и сделаем. По части слежки тебе решать. А у меня такой вопрос: как ты есть теперь наследник Ройзмана – что собираешься с имуществом делать?

– С лавкой-то? – поморщился Яша. – Да уж будьте уверены, часовым делом заниматься не планирую. Продать разве…

– Ты погоди, – вмешался Каретников. – Тут у нас с бароном к тебе есть серьезное предложение. Как ты, друг наш Яков, посмотришь на то, чтобы стать владельцем частной сыскной конторы?

Яша усмехнулся – и опять горько.

– А то я об этом не думал, Андрей Макарыч! – Про Видока[34] и агентство Пинкертона[35] читал. Да и Ваня мне книги давал, про Шерлока Холмса… Нет. Не выйдет из этого ничего. Нет в России таких законов, чтобы частным сыщикам работать. И не будет, я узнавал – ну то есть Ваня для меня справки навел по этому… интернету. Нет и не планируется.

– Да ты погоди, – усмехнулся доктор. – Интернет интернетом, но ведь и мы головой думать умеем. Верно, барон?

Корф довольно кивнул.

– Видите ли, Яков Моисеич, – барон выговаривал имя-отчество Яши без малейшего ерничания, а наоборот, с явным уважением. – Частного сыска в своем обычном виде вам и правда никто и никогда не позволит. Времена не те. А вот что вы скажете насчет конторы по коммерческим консультациям? Понимаю, слово новое, заграничное – ну так оно и к лучшему. В Москве любят броские непонятные названия. Услуги – проверка порядочности торговых партнеров, советы по вопросам платежеспособности, законности торговых сделок. А если найти кого понадобится – так вот доктор отличный ход предложил.

– Доставка корреспонденции, – сказал Каретников. – Клиент пишет депешу на имя того, кого ему надо найти, – а ты берешься частным порядком ее доставить из рук в руки. И все, что ты сделаешь по поиску этого человека, приобретает теперь самое что ни на есть законное обличье. Ну как тебе идея?

– А что! – с восхищением произнес Яша. – Это ведь и правда может пройти… Нет, Евгений Петрович, Андрей Макарыч, точно, сможет!

– Ну так и давай! – довольно прогудел Корф. – А то сколько можно в помощниках у нас с господином Семеновым ходить? Не мальчик уже, чай… Ну а мы будем у твоей конторы вроде как и соучредители, и первые клиенты. Не против? Впрочем, если сам какие заказы найдешь – мы только рады будем.

– Да что вы, господин барон… да я… да завсегда… – только и смог вымолвить Яков. – Он не ожидал такого поворота событий и, похоже, боялся поверить своей удаче.

– Наймешь консультантом и письмоводителем какого ни то студента с юридического, – продолжал Каретников. – Сотрудник тебе пригодится – и бумаги вести, да и по части законов чтобы знаток под рукой был. Только присмотрись хорошенько, а то мало ли какая там публика…

– А с ремонтом лавки мы тебе поможем, – великодушно посулил барон. – Вон, Порфирьич флигелек-то мой после той бомбы в божеский вид приводил – ему не впервой. Сегодня же пришлю его к тебе, обсудите, что делать. Насчет денег не беспокойся – это будет наше первое вложение в общее предприятие…

– А я у тебя немного того… постажируюсь, лады? – неожиданно встрял примолкнувший было Роман. – А то ты верно говоришь – Москвы вашей я не знаю, в порядках не очень – вот и разберусь, так сказать, изнутри.

– Отставить, сержант! – рявкнул Корф. – А кто должен завтра со мной к нашим мальчуганам в гимназию идти? И кто занятия вести будет? Или прикажешь брать городового с перекрестка?

Ромка вскочил и шутливо вытянулся перед бароном в струнку:

– Дык я че, я ниче, ваше высокопревосходительство, сдуру ляпнул! Простите, больше не повторится!

– Ну то-то, – великодушно отозвался барон. – Вообще мысль полезная, пусть Яков тебя поучит в Москве ориентироваться, пригодится. Но о главном ты все же не забывай, не дело это…

От дверей залы прошелестели мягкие шаги. Барон обернулся – Порфирьич. Как всегда, оказавшись в клубе со своим барином, старик отстранял от его персоны лакеев и прочих клубных служителей.

Денщик подошел к креслу Корфа, наклонился и что-то прошептал. Лицо барона приняло удивленное выражение, он кивнул (Порфирьич неслышно скользнул прочь) и посмотрел на собеседников.

– А у нас неожиданный гость, господа. Вы, Андрей Макарыч, кажется, с ним еще не знакомы? Крайне рекомендую, прелюбопытнейшая личность и крайне в наших заботах полезная. Владимир Алексеевич Гиляровский, газетный репортер и знаток московского дна. Ну да я вас сейчас представлю…

– Итак, вы, Владимир Алексеевич, полагаете, что мы можем оказаться друг другу… хм… полезны? – спросил Корф. Он все так же сидел в ближнем к камину кресле и, сцепив пальцы, не отрывал глаз от умирающего в камине огня.

– Ну я же не новичок в Первопрестольной, дорогой барон, – ответил репортер. – Если в городе случается что-нибудь любопытное или вот такое шумное, как печальный случай с молодым человеком, – и он кивнул на Яшу, – то я всегда первым об этом узнаю. И в последнее время уж очень много таких вещей вокруг вашей компании проистекает. Вот мне и стало любопытно – что же такое с вами творится, господа?

– Разве? – сухо осведомился Корф. – По-моему, ничего из ряда вон выходящего… во всяком случае, необъяснимого не происходит. Просто наш юный друг, – и он в свою очередь кивнул на Яшу, – имел неосторожность поссориться с одним заграничным негодяем. Тот попытался его погубить, а мы его спасли. Ну да что я вам рассказываю, вы ведь и сами нам так любезно помогли… А вот теперь негодяй через своих дружков решил свести с ним счеты – и подослал негодяя с бомбой. Люди погибли… печально, конечно, ужасно, но, помилуйте, чего же тут такого, как вы изволили выразиться, «любопытного»?

– Да на первый взгляд как бы и ничего, дорогой барон. – Грузный газетчик, казалось, принял ироничный тон, предложенный Корфом. – Только вот какая незадача – всего за пару недель до этого происшествия вас и ваших друзей уже взорвали бомбой. И не пытайтесь делать удивленное лицо, – поспешно добавил он. – Или вы думаете, что у меня в Калужской части знакомцев не сыщется? И про взрыв флигеля на Воробьевых горах знаю, и про погоню со стрельбой, что вы потом учинили…

Корф только пожал плечами – отпираться смысла не имело. Да и то сказать, наивно было бы надеяться, что лучший в Москве (а то и во всей империи) криминальный репортер, раз пойдя по следу, не соберет самых исчерпывающих сведений о предмете своего интереса.

– А если мы ответим, что эта, как изволил заметить барон, «ссора» с заграничным негодяем длится несколько дольше, чем мы вам рассказали? И случай с Яковом… хм… Моисеевичем – всего лишь один из ее эпизодов? И настоящими игроками выступаем здесь мы с господином Корфом, а Яков Моисеевич лишь выполняет наши поручения?

– И весьма умело, должен признать, выполняет, – согласился Гиляровский. – По моим сведениям, у молодого человека настоящий талант к сыскному делу; жаль только, образования соответствующего не получил. Мог бы стать настоящим мастером на этом нелегком поприще. Но что это я отвлекся? Если все обстоит именно так, как вы говорите, доктор… Каретников, кажется? Так вот, доктор, если дела обстоят именно так, то мне, как репортеру, это, согласитесь, особенно интересно. Да вот сами подумайте: в купеческой, патриархальной Москве – международные авантюристы, бомбы, аристократ из лейб-гвардии, втянутый в таинственную интригу… Да московская публика будет в восторге! Роман-фельетон, да и только!

Борон сделал кислую мину.

– А нельзя ли как-нибудь… без этих публичных восторгов, Владимир Алексеевич? – поинтересовался он. – Ваше любопытство мы, конечно, могли бы удовлетворить, но было бы крайне желательно, чтобы за наш круг данные сведения не выходили.

– Да ведь разве только в моем любопытстве дело? – ответил газетчик. – А что вы в таком случае скажете профессору медицины Нейдингу? Или его коллеге, профессору Свиридовскому, который тоже крайне заинтересовался – откуда взялся во рту убиенного на Хитровке молодого человека искусственный зуб из какого-то невиданного материала? Ну и заодно – что прикажете писать в официальных бумагах следствия дознавателю по поводу вот этих предметов? – и он выложил на низенький кофейный столик пару гильз и белый полупрозрачный ремешок. – Узнаете, молодой человек? – обратился Гиляровский к Якову. – Да ведь я вам, кажется, это уже показывал? Улики с места ограбления аптечного склада: гильзы неизвестного в России образца и ручные кандалы, которыми был стянут сторож при складе.

– Ну а мы-то здесь при чем? – хмуро осведомился барон. – Мало ли кого в Москве грабят! Какое, скажите на милость, это имеет к нам отношение?

– Да вроде бы и никакого, ваше высокородие, – усмехнулся Гиляровский, – если бы не одно обстоятельство. Я, видите ли, после того налета на «Сибирь» дал себе труд расспросить аборигенов по поводу сопутствующих обстоятельств. И что бы вы думали? Оказалось, что как раз перед тем, как те злодеи схватили нашего юного друга, – и репортер в который раз уже кивнул на молчавшего в кресле Яшу, – перед окнами трактира летала какая-то огромная то ли стрекоза, то ли шмель – не поверите, размером с кошку! Я, конечно, решил, что это им спьяну померещилось – Хитровка, известное дело! – но когда мне то же самое уже человек с десяток рассказали – заинтересовался и предпринял поиски. И что бы вы думали? Ну-ка, голубчик, – повернулся Гиляровский к стоящему в дверях Порфирьичу, – принеси, если можно, ту штуковину, что я в передней оставил…

Порфирьич вопросительно взглянул на барона, тот кивнул, и денщик вышел из зала. Минуту спустя он вернулся, катя перед собой сервировочный столик темного дерева на низких спицевых колесиках; столик был покрыт холстиной, под которой имелся какой-то угловатый предмет неправильной формы.

– Обошлась мне эта диковинка в цельные тридцать рублей, – продолжал Гиляровский, наслаждаясь эффектом, произведенным на слушателей, – но, как оказалось, дело того стоило. Прошу, любезный, не будем заставлять господ ждать.

Порфирьич, повинуясь кивку Корфа, сдернул холстину – и взорам собравшихся предстал необычный предмет. Яркое пластиковое насекомое – раздавленное, топорщащееся наружу полупрозрачными пропеллерами и хромированными штангами.

Яша приподнялся в кресле, не отрывая взгляда от мертвой стрекозы. Каретников горько вздохнул и сокрушенно помотал головой, барон негромко выругался сквозь зубы.

На сервировочном столике лежал смятый в хлам дрон-квадрокоптер из китайского набора «Юный шпион». Никелированные штанги были перекручены, яркая пластмасса местами треснула, один из пропеллеров отсутствовал, но, несмотря на все эти повреждения, предмет все равно выглядел чужеродно и загадочно.

Тягостное молчание нарушил барон:

– Что-то вы повторяетесь, коллеги. Третий уже раз, как я понимаю? Сначала мой друг Никонов, потом вы, Яша, а теперь вот и господин репортер?

– Простите, не понял, – нахмурился Гиляровский. – О чем это вы, барон?

– Да не обращайте внимания, Владимир Алексеевич, – махнул рукой Корф. – Это так, наши внутренние дела…

– Внутренние, говорите? – усмехнулся репортер. – То есть у вас некая… организация? Нечто вроде союза розенкрейцеров, не так ли? Я, разумеется, далек от того, чтобы заподозрить в вас, барон, сторонника «Народной воли» или подобных радикальных организаций, но, знаете ли, порой наводит на мысли…

– Ну почему же! – как бы про себя пробормотал Каретников. – Если господам декабристам уместно было в бунтовщиков поиграть – так чем наш барон хуже? С чего это вы ему в свободомыслии отказываете?

Репортер выставил перед собой ладони:

– Не дай бог, я никому ни в чем не отказываю. Просто мне показалось, что ваши, господа, занятия лежат в несколько иной… мм… плоскости. Более, так сказать… романтической, что ли.

Корф усмехнулся:

– Да уж куда романтичнее! Борьба за свободу, народное счастье, справедливость…

– «Бога нет, царя не надо, губернатора убьем!»[36] – поддержал барона Каретников. – Увы, разочарую вас, Владимир Алексеевич, мы и правда не относимся к этим господам. И наши интересы действительно лежат в иной плоскости.

– А позволено мне будет осведомиться – в какой? – спросил Гиляровский. – Вы только, ради бога, не поймите это как попытку оказать на вас какое-то давление, но, согласитесь – раз уж я оказался причастен к некоторым вашим… скажем – затеям, то вполне могу проявить подобный интерес. В конце концов, вы же сами сказали в свое время, что обязаны мне за ту небольшую услугу, не так ли, господин барон?

– И что же, вы решили теперь предъявить вексель к оплате? – полюбопытствовал Корф. – Что же, весьма… своевременно.

– Вовсе нет, вовсе нет. Я лишь позволил себе заметить, что наше недолгое сотрудничество оказалось весьма полезным – во всяком случае, для вас. И если мне не изменяет память, я не давал вам повода упрекнуть меня в излишней болтливости? Хотя, помнится, не давал вам обещания хранить ту хитровскую историю в тайне…

– Да, это большая жертва… для человека вашей профессии, – отпарировал Корф, но тут же поправился, увидев, как насупился Гиляровский: – Упаси господь, Владимир Алексеевич, я это без задней мысли. Наоборот, понимаю, что вам, как серьезному журналисту, непросто удержаться от того, чтобы не расследовать такого… хм… такое необычное происшествие.

– Но, как я понимаю, расследованием вы и ограничились, не так ли? – продолжил за барона Каретников. – И теперь рассчитываете, что мы оценим вашу сдержанность и будем более… скажем так, откровенны?

– Примерно так, – ответил журналист. – Вы уж поймите меня, господа: по Москве ходит масса загадочных историй, но они по большей части относятся к разряду баек о кладе Ваньки Каина или о библиотеке Ивана Грозного. А тут – самая настоящая загадка в духе, можно сказать, авантюрных романов, и вы требуете от журналиста, чтобы он остался равнодушен к такому материалу? Нет, я понимаю, вы доверились мне – и это, вне всяких сомнений, накладывает на меня определенные обязательства, – но надо ведь и честь знать!

– А скажите-ка, дражайший Владимир Алексеевич, – поинтересовался Каретников. – Сами-то вы к какому разряду нас относите? На нигилистов мы, по вашим словам, не похожи, на искателей московских кладов – тоже. Какая же, с позволения сказать, версия у вас родилась на наш счет?

Гиляровский помялся несколько озадаченно.

– Да я и сам голову ломаю, – признался он. – Будь мы в Петербурге – заподозрил бы какие-то политические или, спаси Создатель, шпионские игры. А ежели в Варшаве или, к примеру, в Лемберге – то, возможно, уголовщину очень высокого пошиба. Вы уж простите, барон, на московских «деловых» вы с вашими друзьями, конечно, не похожи, а вот на взломщиков или мошенников международного уровня – очень даже. Это, знаете ли, публика порой аристократичная до крайности…

– Ну спасибо, – усмехнулся Корф. – И все же? Ощущается в ваших словах эдакое сомнение…

– Разумеется. Если бы я так думал, то к вам ни за какие коврижки не пошел. Нет, у меня мысли, господа, совсем иного свойства… такого рода, что о них пишут скорее уж авторы приключенческих романов. А если уж совсем откровенно – никаких внятных мыслей у меня нет вовсе. Потому и решился на этот разговор с вами.

Барон помолчал, потом обменялся долгими взглядами с Каретниковым. Тот пожал плечами и чуть заметно покачал головой. Мимика эта не осталась незамеченной – журналист нахмурился и собрался было что-то добавить, но Корф его перебил:

– Мы с моими друзьями нисколько не сомневаемся в вашей порядочности, Владимир Алексеевич. Но поймите и вы нас – мы прежде всего не имеем полномочий делиться с вами сведениями подобного рода. Давайте сделаем так: мы с вами заключим временное соглашение, например…

– …О неразглашении, – добавил Каретников. – Мы все, вчетвером, даем вам слово, что ничего незаконного или же безнравственного в нашей деятельности нет. А вы в свою очередь обещаете не делиться ни с кем своими подозрениями… ну скажем… – и он обвел взглядом барона, Яшу и Ромку, – три-четыре месяца. После чего мы возвращаемся к этому разговору, и тогда, даю вам слово, вы получите исчерпывающие объяснения.

– Подразумевается ли, что я не буду проявлять интереса к вашей деятельности в Москве, господа? – немедленно уточнил Гиляровский.

– Да бог с вами, проявляйте! – разрешил Каретников. – Я же говорю – мы не собираемся затевать ничего противозаконного. Да вот, пожалуй, наш друг Яков и будет держать вас в курсе наших, как вы изволили выразиться, «затей» – чтобы уж все было на полном доверии.

Гиляровский развел руками.

– Что ж, господа, раз так – мне остается только согласиться. И надеюсь, вы все же не дадите мне погибнуть от неутоленного любопытства?

– От любопытства – не дадим, – согласился Корф. – Уж что-что, а любопытную жизнь мы вам, господин газетчик, твердо обещаем.

– «…И отдайте себе отчет, Штирлиц, в том, как я вас перевербовал: за пять минут и без всяких фокусов», – пробормотал Каретников. – Нет-нет, господа, не обращайте внимания. Это я так, одну занятную книженцию вспомнил. Кстати, напомните, барон, – вам непременно надо ее прочесть.

Глава 12

Не часто случалось Вареньке выслушивать выговоры от дяди. А потому она сидела за столом в довольно мрачном настроении и с независимым видом ковыряла вилкой котлету. Есть не хотелось совершенно; наоборот, хотелось запереться у себя в комнате и разрыдаться от общей несправедливости окружающего мира. И если Варенька до сих пор еще этого не сделала – то лишь из гордости и чувства противоречия. Маленькая Настя, сидевшая рядом с кузиной, понимала, похоже, настроение девочки и поглядывала сочувственно. Однако молчала: старший Выбегов редко вмешивался в воспитание детей, но если уж это происходило – спорить с ним в доме мало кто решался; инженер отличался крутым нравом.

– Удивляюсь твоему легкомыслию, Варвара! – продолжал меж тем дядя. – Ты вроде взрослая, серьезная барышня, а допускаешь такие вот детские выходки!

Ну вот, еще и «Варвара»! Девочка опустила голову, кусая губы, чтобы и вправду не разрыдаться, – полным именем дядя называл ее лишь по случаю крайнего раздражения. А за что?

– …Я понимаю, этот ваш знакомый, Ваня, от которого вы все уже, кажется, голову потеряли, – он привык к вольным нравам, у них в Америке вообще ни о каких запретах отродясь не слышали. Но ты-то должна понимать! Все же мы живем во второй столице империи Российской, и надо брать во внимание, что ваши слова могут услышать здесь самые разные люди. Сама видишь, к чему приводит ваше легкомыслие!

– По-моему, ты слишком строг, Дмитрий, – решилась все же возразить мужу Нина Алексеевна. – Вот и Марина с Николкой Овчинниковы ничего дурного в этой их пьесе не увидели. Право слово, ты преувеличиваешь! Вон почитать творения господина Щедрина или хоть сказки Пушкина…

– Это-то меня и удивляет! – продолжал настаивать инженер. – Дети учителя словесности – и такое легкомыслие! Ну ладно, сами не дали себе труда подумать – но могли бы, кажется, у отца совета спросить?

– Николка Василию Петровичу племянник, а не сын, – едва слышно пробормотала Варенька. – И вообще он хороший и ничего читать не запрещает…

– А я, значит, плохой и запрещаю? – язвительно осведомился инженер. – Ну спасибо, Варвара, вот уж не ожидал от тебя такого! И поверь, меня вовсе не радует роль добровольного цензора, которую вы тут все мне, кажется, приписываете, – я всего лишь призываю вас к разумной осторожности. В конце концов, это был не домашний вечер, а мероприятие в гимназии, а ты сама знаешь, что народ у вас там… разный.

Варенька вздохнула и пожала плечами. Приходилось согласиться, что дядя был прав – народ в их гимназии был и правда «разный». Хотя относилось это к одному-единственному человеку – преподавателю латинского Суходолову Викентию Аристофановичу, заслуженно носившему среди учениц прозвище Вика-Глист – как за невзрачную внешность, так и за свою способность пролезать куда не просят и доставлять всяческие неприятности. Вот и теперь: бог знает, откуда Вика-Глист услышал о пьеске, разыгранной девочками и их гостями на литературном вечере – сам-то он на нем не присутствовал, – но не прошло и недели, как он подал инспектору гимназии докладную записку о «возмутительном и растлевающем характере пьесы, поставленной ученицами четвертого класса гимназии Овчинниковой Мариной и Русаковой Варварой без получения соответствующего разрешения на то гимназического начальства».

Никаких разрешений на подобные пьески и сценки, представляемые на литературных и театральных вечерах, никто отродясь не спрашивал, но, видимо, слишком велико было желание Вики-Глиста уязвить своих давних недругов. Злопамятный латинист не забыл унизительной сцены, которую ему пришлось пережить в кофейне «У Жоржа». И узнав, что в крамольной постановке участвовали двое его обидчиков – Варвара и Иван, да еще и Маринка, давно нелюбимая латинистом за острый язык и независимый характер, – не стал упускать столь удобного случая.

История, конечно, вышла неприятная, но при ближайшем рассмотрении она гроша ломаного не стоила. Инспектриса гимназии, дама весьма либеральных взглядов и большая поклонница Некрасова и Щедрина, писульку латиниста, конечно, приняла, однако же частным порядком дала понять излишне ретивому педагогу, что рвение его может быть неправильно понято среди его коллег. Тем более что и повод-то, что ни говори, совершенно ничтожный. Варю с Мариной слегка пожурили – для виду; ненависть же воспитанниц к Вике-Глисту укрепилась еще больше, после того как его роль во всей этой истории была предана огласке.

Латинист ходил по гимназии как оплеванный – на спине его шинели кто-то написал мелом «унтер Пришибеев», а швейцар, на беду, подавая педагогу одеться, не заметил этого украшения. В результате Вика-Глист проследовал через гимназический двор с надписью на спине, да так и вышел на улицу, обнаружив крамолу только дома.

Девочкам же все это могло бы стоить сниженного балла за поведение – во всяком случае, именно на таком наказании настаивал латинист. Однако обошлось: ни инспектриса, ни директор гимназии не захотели выносить сор из избы, ограничившись отеческим внушением, тем более что в гимназии обе девочки пользовались самой доброй репутацией. Дома у Вареньки над курьезной историей тоже посмеялись бы, и только – Дмитрий Сергеевич и его супруга сами обладали немалым вкусом к литературе и не могли не оценить пьески, – не случись одного происшествия.

И вот сегодня вечером (Дмитрия Сергеевича ждали со службы, Нина Алексеевна суетилась, собирая на стол) в дверь позвонили. Визитеры оказались неожиданными – незнакомые молодые люди: два студента в очень старых, полинявших фуражках и барышня, видимо, курсистка. На одном из студентов было треснутое пенсне на черном растрепанном шнурке; он курил папиросу, пуская дым через нос; курсистка же, в короткой полинялой жакетке, все время прижимала к груди маленькие красные ручки. Подняться наверх они отказались; после короткой беседы Нина Алексеевна (это она встретила нежданных гостей) пригласила Вареньку – студенты, как оказалось, пришли к ней.

Цель визита и правда была неожиданной. Студенты представились членами литературного общества молодежи «Шмель» (бог знает, что означало это название) и, сославшись на то, что слышали уже о пьесе «Сказ о Федоте-стрельце», представленной на гимназическом вечере Варенькой и ее друзьями, пришли просить у девочки экземпляр произведения.

– Мы уверены, что вы, будучи передовыми и образованными женщинами, не откажете студенческой молодежи в ее просьбе… – повторила курсистка, обращаясь к Нине Алексеевне.

Та улыбнулась и развела руками – мол, это не мне решать – и указала посетительнице на Варю.

Смущенная девочка торопливо закивала и опрометью бросилась наверх, за тетрадкой с текстом пьесы. Отдавать было ужас как жалко, но Варе и в голову не пришло отказать просителям. Студенты долго благодарили и наконец ушли довольные, пообещав прислать приглашение на спектакль. После себя они оставили запах дешевого табака и мокрые следы на лестнице. Федор, служивший у Выбеговых и привратником, и швейцаром, проводил несолидных гостей неодобрительным бормотанием и поплелся, охая, за тряпкой – вытирать мокрые следы, оставленные теми на лестнице.

И надо же было случиться тому, что инженер Выбегов, возвращаясь со службы, столкнулся с визитерами у самого порога! Сухо с ними раскланявшись, он вошел в дом – и, разумеется, немедленно потребовал объяснений. Они, конечно, были ему даны в полной мере – и результатом стал вот этот неприятный разговор за обеденным столом. Варенька теперь едва сдерживала то ли слезы, то ли злость, а Нина Алексеевна нервически терзала носовой платок и никак не могла взять в голову – почему совершенно безобидный визит молодых людей вызвал у мужа столь сильное раздражение? Тем более что часть этого раздражения была обращена и на нее самое: инженера не обрадовал тот факт, что Нина Алексеевна позволила Варе отдать гостям тетрадку со словами «Сказа».

После обеда девочка все же заперлась в своей комнате и дала волю слезам. А потому не сразу услышала осторожный стук в дверь.

– Варя, вы теперь у себя? – это был Сережа, старший сын Выбеговых. Состоящий в Первом московском кадетском корпусе мальчик раз в неделю ночевал дома.

«Скоро придет Маринка, – вспомнила девочка. – Опять ей надо позаниматься по естественной истории». В библиотеке Дмитрия Сергеевича имелся и полный Брэм, и роскошные оксфордские издания Дарвина, – однако же дело было вовсе не в любви к наукам. С некоторых пор Варя начала замечать, что кузен стал оказывать подруге некоторые знаки внимания; впервые она поняла это во время достопамятных маневров в Фанагорийских казармах. В тот день и сама Варя чувствовала себя именинницей; а когда Ваня с лицом, перемазанным грязно-зелеными разводами, в сложной боевой экипировке, с ружьем, небрежным жестом закинутым на плечо, вышел навстречу аплодирующим зрителям – девочка ощутила даже некоторую гордость, хотя, строго говоря, не имела на это никакого права. Краем глаза она заметила тогда, с какой завистью и восхищением смотрел Сережа Выбегов на героев дня; во время устроенного после маневров пикника его было за уши не оттянуть от «стрелков» барона Корфа… если бы не появление Марины. С этого момента для кадета перестали существовать и тактические изыски только что закончившейся баталии, и рассуждения штабс-капитана Нессельроде о пользе военного обучения, и хитрая воинская амуниция соратников Ивана. Сережа не отходил от Марины до самого конца праздника; он был бы рад проводить барышню и до Гороховской, однако не рассчитал со временем и вынужден был отправиться обратно в Корпус – опоздание хотя бы на пять минут грозило отпущенному в город кадету нешуточными неприятностями.

И с тех пор еженедельно, вечерами по пятницам, Марина стала под разными предлогами заглядывать к Выбеговым; а если этого не случалось, то на следующий день Сережа, как благовоспитанный кавалер, сопровождал девочек в прогулке по городу или в посещении какого-нибудь иного, безусловно важного мероприятия.

Вел себя Сережа подчеркнуто корректно, не уделяя Марине внимания больше, чем это предписывалось приличиями; но Варю нелегко было обмануть. Она уже не раз собиралась подколоть острую на язык подругу, чтобы расплатиться с нею за все те шпильки, что подпускала ей Марина по поводу Вани; однако добрая и мягкая девочка не решилась все же затрагивать столь деликатной материи и ждала, когда подруга сама пустится в откровения. В том, что это случится, и в самом скором времени, Варя не сомневалась.

– Сейчас, Серж, минутку, – отозвалась девочка. Появляться перед кузеном в зареванном виде категорически не хотелось. – Подождите немного, я сейчас выйду…

Марина не заставила себя ждать – впрочем, Варя и так была уверена, что подруга придет вовремя. Вечер они провели в гостиной; Сережа рассказывал о новостях в кадетском корпусе, Марина слушала чуть ли не раскрыв рот, и Варе оставалось лишь дивиться подруге: обычно языкастая барышня не давала собеседнику сказать пяти слов, не вставив какого-нибудь язвительного комментария.

– Вы знаете, милые дамы, я ведь теперь буду чаще бывать дома, – похвастался Сережа. – Начальник нашей роты дал мне позволение посещать занятия кружка в гимназии вашего, Марина, кузена.

– Вот как? – вежливо осведомилась Варя. – И как часто мы теперь будем видеть вас, дорогой Серж?

– Раза три в неделю, – ответил юноша. – Мне разрешат отлучаться по вечерам – и после занятий в клубе я смогу заходить ненадолго домой. Но к десяти все равно придется быть в корпусе. А то еще от дежурных, ежели опоздаешь, слушать приходится: «Ну вот, опять девочки из нумеров плетутся»… Думаете, приятно?

– А почему же «девочки»? – удивилась кузина. – Разве между кадетами это считается обидным прозвищем?

– Это… – Сережа замялся. – Ну это, знаете ли, традиция такова – третью роту корпуса непременно «девочками» или «мазочками» называют. Уж и не знаю, отчего эта глупость пошла…

В самом деле – не мог же кадет разъяснять барышням, одна из которых к тому же его кузина, истинного происхождения этого прозвища! А виной всему был желтый цвет билетиков, по которым кадеты третьей роты отправлялись на увольнение. Этому цвету, схожему с окраской паспортов девиц легкого поведения, и была обязана третья рота такими вот обращениями.

Впрочем, традиции традициями, а причиной частых увольнений стала не тяга к обществу симпатичной Марины, а его интерес к воинским приемам, продемонстрированным на маневрах Троицко-Сергиевского батальона. Варе припомнилось, что во время прошлой его увольнительной Марина рассказывала о том, как ее кузен вместе с Иваном и кем-то из офицеров, принимавших участие в том примечательном действе, задумали создать при Николкиной гимназии кружок атлетики и гимнастики. Узнав, что там будут в числе прочего обучать и невиданным воинским приемам, Сережа (не без помощи Корфа и штабс-капитана Нессельроде) добился от корпусного начальства разрешения посещать «штатский» кружок. Так что Марина, оказывается, принесла молодому человеку расписание занятий.

– Скажи, Серж, – спросила Варя, – а зачем вам эти военные игры? Ну Николка, гимназисты – это я понимаю. Но ты ведь будущий военный, вас и так этому учат. Неужели в корпусе мало занятий?

– Нас учат совсем другому, – покачал головой кадет. – Маршировка, строевые приемы, военная история, география, фехтование. Еще химия с физикой, конечно, языки… не спорю, все это необходимо будущему офицеру, но… как бы вам объяснить, Варенька? Тогда, на маневрах, я поставил себя на место офицеров Троицкого батальона. Ведь они, поверьте, отлично знают свое дело – все то, чему учат и нас. К тому же некоторые из них даже участвовали в настоящей войне! Но барон Корф со своими товарищами справились с ними… как со слепыми щенятами! Вам не понять, какой это был разгром, – но я-то ясно видел, что они делали со своими противниками что хотели, а те не в силах были что-то предпринять. Вспомните сами – пятеро против семнадцати, причем трое из этих пятерых – мальчишки, не старше меня! Я тоже хочу так научиться!

– Но разве вас плохо учат? – удивилась Марина. – У вас же преподают настоящие офицеры! Вы сами рассказывали про ротного начальника, капитана Прянишникова, что он герой Плевны…

– Вот именно! Он тоже был на тех маневрах, я разве вам не рассказывал? Господин капитан подвез меня потом до училища и всю дорогу восхищался этими мальчишками, а под конец заявил, что если бы у него под Плевной была хотя бы рота таких бойцов… – и Сережа махнул рукой. – Господин капитан, возможно, несколько преувеличил, но все равно нас ничему подобному не учат. А как Роман справился со штабс-капитаном, помните? Прямо как гурон из «Открывателя следов»[37] – ножом! Да и как у нас учат… – продолжал Сережа. – Вон ваш, Марина, кузен вместе с этим молодым человеком, Яковом, как ловко ту мортирку освоили! А у нас, поверите ли, даже присловье такое в ходу: «Самое страшное в пехоте – артиллерия». Артиллерийское дело, знаете ли, нелегко дается… – и Сережа тяжело вздохнул.

А вздыхать ему было с чего. Кадету припомнился капитан, преподававший в корпусе непростую артиллерийскую науку. Большинство воспитанников, видевших свое будущее в кавалерии или пехоте, премудрости этой не жаловали, а потому боялись этих уроков, наверное, сильнее, чем опасались бы на войне мортирной бомбы.

«Кадет, чем же пушка отличается от гаубицы?»

Господину капитану весело – смотрит, как кадет молчит у доски, и улыбается. А кадету каково? А полковник знай продолжает:

«А какова траектория?..»

Кадет уж и куда деться не знает – то бледнеет, то краснеет. А капитан превосходно себя чувствует:

«Кадет, раз уж вы говорить вдруг разучились, так, может быть, нам споете?»

А кадет и петь не умеет. И уж тем более не знает кадет ничего ни о траекториях, ни о взрывчатых веществах…

«Следующий!»

И развеселившийся, довольный капитан, широко улыбаясь, ставит страдальцу ноль…

– В общем, не учат нас таким вещам, милые барышни, – отвлекся от невеселых воспоминаний Сережа. – Вот и хочу я, пока есть такая возможность, подучиться тому, чего в кадетском корпусе не покажут, спасибо капитану Прянишникову, что разрешил и весьма даже одобрил. Думается, в будущей военной службе мне эта наука не помешает.

– Ну что вы, право, Серж, все о службе да о военном деле! – капризно надула губки Марина. Ей не нравилось, что внимание молодого человека посвящено постороннему предмету. – Вот вы лучше скажите – вы к нам на бал собираетесь?

– На какой? – переспросил Сережа. – Святочный, должно быть? Но это еще не скоро, больше трех месяцев.

– Да, святочный, а заодно – бал в честь дня основания нашей гимназии – ну то есть воспитательного дома для дочерей офицеров, погибших в балканскую кампанию, – поправила кузена Варя. – Неужели забыл? Ты же в позапрошлом году был у нас, еще до того, как в корпус поступил! Мы с Овчинниковой совсем маленькими тогда были…

– Да… – хихикнула Марина. – Помню, какие у тебя банты были, – прямо головы за ними было не различить!

– А ты тогда испугалась, – не осталась в долгу Варя. – Помнишь? Когда после мазурки для старших воспитанниц мы все вышли на балкон и швейцар со сторожем стали пускать фейерверки? Ты даже заплакала тогда…

– Все ты придумываешь, Русакова! – вспыхнула Маринка. – Я, если хочешь знать, вообще ничего не боюсь! А мазурку помню – мне еще так тогда танцевать хотелось, просто ужас, но приглашали только старших девочек, и я от обиды и правда разревелась за колонной…

– Кстати, о танцах, – вдруг вспомнила Варя. – Знаете, Серж, не могли бы вы оказать мне услугу? Дело в том, что Иван Семенов – ну вы безусловно понимаете, кого я имею в виду, – как ни удивительно, совершенно не умеет танцевать. А я очень хотела бы, чтобы он присутствовал на нашем балу. Так, может быть, вы с Овчинниковой, – и она кивнула на Марину, – как-нибудь поможете ему… восполнить этот пробел в образовании?

– Честно говоря, непонятно мне – с чего это барон так за эту идею кружка ухватился? Ну я понял бы, если бы с офицерами занимался или там с кадетами… но мы, гимназисты-то, ему зачем?

– Не, все правильно, – ответил я, обходя свежую кучу навоза на мостовой. Никак не привыкну, что у них тут все улицы загажены, что же это такое…

– Я так понимаю, в кадетском корпусе ему, несмотря на его лейб-гвардейский чин, никто не позволил бы ничего менять сверх программы. Ну а с офицерами – там и у Фефелова нововведений достаточно. Гимнастика эта «сокольская», пейнтбол опять же осваивают – те ружья, что Нессельроде оставил. Вот барон и решил создать образцовую такую группу из мальчишек – а потом и в газетах ее пропиарить и начальству повыше показать. А там, глядишь, и поедет…

– Хорошо это твой папа насчет «разведчиков» придумал, – задумчиво ответил Николка. – Прямо как у Фенимора Купера – там тоже Кожаный Чулок Бампо с индейцами разведчиками были, а книжки эти в гимназии любой читал. И стихи хорошие, про волков…

– Стихи – это не Фенимор Купер, – поправил я. – Это другой поэт, Киплинг его зовут, англичанин. Он, кстати, еще не поэт. То есть поэт, наверное, только самых своих знаменитых стихов пока не написал. Он сейчас где-то путешествует – то ли в Бирме, то ли в Индии, не помню…

– Да, Олег Иваныч рассказывал, – кивнул Николка. – Но ведь стихи все равно его – хотя бы и не написанные? А хорошо придумано – мальчик, выросший вместе с волками… и вожак этот, белый волк, Акела – здорово!

– Да, эффектный символ – это наше все, – усмехнулся я. – А с волками – тут вот какая история. Папа рассказывал, что была в его детстве такая книжка, про время после нашей Гражданской войны – «Судьба Илюши Барабанова». Так там есть эпизод – когда первые пионеры борются с тогдашними скаутами.

– Пионеры? – не понял Николка. – Это, кажется, саперов так называют, которые на войне всякие мосты строят и полевые укрепления.

– Ну да, а по-английски – еще и «первопроходцы». Вспомни, у твоего любимого Купера даже книга такая есть. Вот и большевики – ну помнишь, я тебе про революцию рассказывал, – когда решили организацию для детей создавать, то взяли это название.

Николка кивнул. В последнее время я много порассказал ему о том, что должно будет произойти в мире в ближайшие 130 лет, – и отнюдь не все из услышанного мальчику нравилось. Он все чаще заговаривал о том, как хорошо было бы это изменить …

– Так вот, – продолжал я. – А отряды скаутов уже тогда были – остались от дореволюционных времен. Они тогда по всей Европе появились – придумал их один английский генерал во время Англо-бурской войны[38]. То есть у нас придумает, у вас-то этой войны еще не было. Или была одна? В общем, пока у вас скаутов нет.

– Так вот, о чем это я… Там, в книжке, у скаутов тоже символы взяты из «Книги джунглей» Киплинга. Отцу в свое время это очень понравилось – вот он и предложил как идею для нашего кружка. Даже вот книжечку маленькую со стихами для нас напечатал – старым шрифтом, по-вашему. – И я раскрыл в руках маленькую, в половину журнального листа, брошюрку.

– Да, и ребятам понравилось, – подхватил Николка. Глаза у него блестели.

– Честно говоря, и не думал, что гимназисты так легко это примут. Все-таки совсем новая идея, у вас ничего такого не было…

– Ну почему же – не было? – обиделся Николка. – Ты, в самом деле, совсем уж за дикарей нас не считай! Вон в седьмой гимназии, на Покровке, тоже есть гимназический кружок – его отставной пехотный офицер ведет. У нас на даче в прошлом году был мальчик оттуда – много рассказывал. Офицер этот – как и наш Евгений Петрович, отставной лейб-гвардеец, только Измайловского полка, штабс-капитан. Так он им там не только гимнастику преподавал, но и военный строй. И приемы ружейные учил, и объяснял, когда применяется тот или иной строй, как сделать так, чтобы в бою потерь меньше было, про снаряжение всякое рассказывал. Из-за этого некоторые гимназисты даже решили в военные пойти, а не в университет!

– Да я же и не спорю! – Я даже слегка опешил от того, с каким пылом Николка кинулся меня опровергать. – Я только к тому, что все же у нас-то будет что-то такое, чего в ваших кружках точно не было. Рукопашный бой, например, который Ромка вести собрался…

– Ну про это как услышали – так все кинулись записываться, – усмехнулся Николка. – Особенно когда вы с Романом Дмитриевичем показали этот… как его… спарринг.

Я довольно усмехнулся. После рассказа о будущем «кружке юных разведчиков», который проходил в классе математики (на собрание Николка позвал только тех, кого мы заранее решили пригласить, – всего 15 человек), все вышли в просторный холл – и мы с Ромкой показали парочку связок из арсенала армейского рукопашного боя. Я, правда, раньше занимался только айкидо, но ничего – на публику работал больше Ромка, и он потряс воображение гимназистов высокими ударами ногами, дикими воплями и эффектными низкими стойками. А уж когда мы, вооружившись резиновыми учебными ножами, продемонстрировали несколько приемов на обезоруживание, успех стал полным. В холл набилась по меньшей мере сотня гимназистов разных возрастов – и все наперебой требовали записать их в новый кружок.

– А ничего этот поляк, верно? – спросил Николка. – Он ребятам сразу понравился.

Я согласно кивнул. Корф нашел для кружка руководителя – тоже из числа своих знакомых, отставных офицеров и поклонников «сокольской» системы. Яцек Кшетульский, завсегдатай фехтовального клуба барона, явился знакомиться с будущими учениками в конфедератке, украшенной белым пером. На собрании он рассказал о том, что будет учить будущих «разведчиков» и сокольской гимнастике, и фехтованию. Блестящий пан Кшетульский сразу же покорил воображение гимназистов. Это был настоящий воин, гусар, дуэлянт – веселый, яркий, эффектный до невозможности, хоть и несколько грубоватый в обращении. Честно говоря, я всегда недолюбливал поляков, но тут пришлось признать – пан Кшетульский, видимо, составил счастливое исключение.

– Кстати, знаешь, что Маринка удумала? – сменил тему Николка. – Они с Варей хотят позвать нас с тобой на святочный бал – так Маринка требует, чтобы ты учился танцевать! Вот и хорошо, что у нас теперь пан Кшетульский будет кружок вести, верно?

Кроме фехтования на рапирах и сабельной рубки поляк особенно настаивал на обучении танцам, а ближе к лету – и верховой езде. «Три эти благородные искусства, – повторял он, – есть основа не одной лишь правильной осанки и красоты движений, но истинного благородства и уверенности в себе, необходимых не только всякому офицеру, но и любому воспитанному человеку».

– Ну да, удачно совпало, – невесело подтвердил я. – Только вот теперь как мне время на все это найти… Жаль, что я все же не могу у вас в гимназии учиться. Знал бы ты, как я устал туда-сюда мотаться… А что? Как-нибудь досдал бы эту вашу гребаную латынь, не умер бы.

– Ну это ты зря, – разумно ответил мне Никол. – У вас вон математике и физике всякой с химией куда лучше, чем у нас, учат. Да и зачем тебе наши знания – в вашем, двадцать первом веке? Тебе же там жить, а не здесь…

– Ну это мы еще посмотрим, – загадочно отозвался я. – Была бы моя воля…

Часть вторая

Динамитный блюз, или День рыжих псов

Глава 1

Поздняя осень. В ясные вечера тяжелым багрянцем наливается закат в далеких перспективах проспектов. Только где их найти, ясные, под самый-то конец ноября? Вот и сегодня то дождь – мелкий, всеохватный, то низкие тучи неожиданно разбегаются, допуская взгляд к кусочку пылающего закатом небосвода. И тогда багровым светом озаряются баржи с дровами и лодки обывателей на лилово-чернильной воде Екатерининского канала… Листьев на мостовой давно нет – все превратилось в бурую прель, сметено дворниками, залито дождями, сожжено в кострах… Расплавленной латунью пылают окна домов, а горбатые мосты удивленными бровями приподняты над берегами каналов.

Враз гаснет багровое великолепие – свинцовый полог дождя смыкается над городом и моросит, моросит, моросит…

Скоро стемнеет; вспыхивают ровные цепочки фонарей, вдоль серых туманных линий набережных. Скрипят уключины баркасов, утками переваливающихся в стылых волнах. Туда, в свинцовый простор Невы, мимо строгих колоннад мрачных дворцов, мимо неуютных для человеческой жизни громад зданий.

Геннадий поежился, кутаясь в шинель. Что за ерунда видится, в самом деле! Черт бы побрал этот город с его мистикой упырей и утопленников и Ночных и Дневных дозоров, которые подходят ему куда больше, чем Москве… Тут запросто привидится, как сквозь дворы-колодцы бежит, озираясь, Раскольников с окровавленным топором за пазухой, и заходится в рыданиях девочка-проститутка Соня Мармеладова. А наискось, через площадь, воплощением имперской мощи тяжко скачет, не срываясь с гранитной глыбы, медный император – вековой державный аллюр над Невой. Навечно застывший взгляд выпученных глаз прожигает навылет созданный им и ненавидимый всяким нормальным человеком город… и бросается под колеса проезжающего экипажа мертвый чиновник – чтобы ухватить дрожащими пальцами за полы богатой шинели статского советника, объяснить что-то архиважное, поведать, втолковать. А если не поведает – все, беда… как будто может быть беда горше самого этого города, выстроенного на гнилых болотах, на погибель живому дыханию и ясному разуму?

– Так куды везти теперь, господа хорошие? – прервал размышления Геннадия извозчик. Взяв пролетку на Литейном, седоки велели ехать сначала на Екатерининский канал, но куда дальше – речи не было.

– Давай на Волково кладбище, – велел Геннадий. Москвич, он уже научился недурно ориентироваться в Санкт-Петербурге, хотя так и не привык к нему; какая-то неодолимая сила тянула его на Екатерининский канал… И дня не прошло, чтобы он не приезжал сюда, – и подолгу простаивал у перил, глядя на суету рабочих, грузчиков-носаков, толчею барж и порой слушая траурное трехчасовое дребезжание колокола часовенки. Не раз он твердил себе, что эта сентиментальность – нарушение им же установленных для себя правил конспирации, но ничего не мог поделать: дух девятнадцатого века, мрачная романтика «Народной воли», не желающая стыковаться с форумными баталиями и белоленточными выступлениями, знакомыми ему по «прошлой жизни», все сильнее захватывали молодого человека.

«Теперь уже точно – прошлой», – думал Геннадий. Чем бы ни увенчался этот грандиозный замысел, к прежнему существованию он уже не вернется. Впрочем, рано совсем «отрясать с рук своих» прах двадцать первого века – там оставалось много полезного, но настоящая жизнь и настоящая борьба теперь здесь. Мельком подумалось: пора бы ускорить давно задуманное и отложенное за недосугом дело – накопить «неприкосновенный запас» из будущего. На случай, если порталы вдруг закроются… или он потеряет к ним доступ. И тут же мысль – а ведь он не сомневается, что сам в таком случае окажется на этой, а не на той стороне тоннеля времени…

Сосед Геннадия по пролетке, Янис Радзиевич, молчал. Он знал о цели поездки, но, конечно, не догадывался о чувствах, охвативших товарища. Янис сопровождал Геннадия с момента их отъезда из Москвы; посвящать его во все тайны лидер Бригады прямого действия пока не решался, но давал понять, что возглавляет тщательно законспирированную революционную группу, вполне разделяющую программу «Молодой партии» «Народной воли». Молодой поляк, будучи деятельным членом этой организации и знакомый с кем-то из исполнительного комитета, отправился в Петербург, чтобы навести связи с товарищами из «Петербургской рабочей группы». Та после 1884 года отделилась от «Молодой партии», действовавшей по всей России.

Геннадий очнулся от своих мыслей.

– К Волкову кладбищу, любезный, – ответил он извозчику. – Только сначала заедем в похоронную контору: венок надо купить.

– Так это надо на Растанную! – обрадовался кучер. – По Лиговке, потом свернем. Там все, которые на Волковом хоронят, завсегда венки берут…

Железные ободья глухо застучали по торцевой мостовой. Это особая питерская выдумка, подобной которой в Москве не сыскать: своего рода «уличный паркет». На главных улицах и по направлениям царских проездов мостовые выкладывали из шестигранных деревянных шашек на деревянном настиле. Геннадий не раз наблюдал, как рабочие вырубали эти шашки по особому шаблону из напиленных деревянных кругляшей. Потом скрепляли железными шпильками, замазывали газовой смолой и посыпали крупным песком. Ступать по торцу было мягко, да и лошади не разбивали на нем ног; что до езды, то она выходила куда тише, чем по булыжной мостовой. Однако, судя по рассказам извозчиков (охотно пускавшихся в объяснения по всякому поводу), торец недолговечен, а также служит рассадником грязи и дурного запаха, впитывая навозную жижу и становясь скользким при долгих дождях и гололеде.

На подъездах к кладбищу стали попадаться группки людей. По большей части это были пешеходы, в основном студенты, курсистки, люди постарше, интеллигентской наружности, в массе своей дурно одетые. Городовые на перекрестке беспокойно переминались под мелким дождиком, оглядывая проходящих.

– Кого хоронят, господа хорошие? – обернулся к седокам кучер. – Вроде и не говорили, что кто-то важный преставился…

– Да не хоронят, любезный, – ответил изрядно озябший Радзиевич. – Сегодня двадцать пять лет, как скончался Николай Александрович Добролюбов. Вот эти люди и пришли почтить его память. Не слыхал небось о таком?

Кучер помотал головой.

– Великого ума человек – и все думал о бедах простого народа, – наставительно продолжал студент. – Запомни, голубчик, и вот тебе пятак сверх уговора – выпей на добрую память о Николае Александровиче.

Кучер принял монету и перекрестился.

– Ха-а-ароший, видать, был господин… – и остановил пролетку. – Все, господа, приехали, дальше – сами видите, ходу нет. Сколько народу-то, тыщи…

Толпа у кладбища и правда собралась изрядная – люди все подходили, и поодиночке, и группками по три-четыре человека.

Со скрипом опустился полосатый шлагбаум. За ним маячила редкая цепочка полицейских чинов – дальше не пускали. Стояли, видимо, давно: Геннадий обратился к маленькой остроносой курсистке с пышным венком из хвои и брусничных листьев. И та пояснила, что полиция после долгих переговоров пропустила к могиле делегатов с венками, а оставшаяся перед кладбищенскими воротами толпа то принимается петь «вечную память», то отпускает обидные шутки в адрес полицейских чинов.

Геннадий с Янисом явились к самому финалу действа: делегаты показались из ворот, и толпа, не расходясь, двинулась по Растанной. Впереди раздался возглас: «К Казанскому!» Геннадий увлек Яниса в сторону, на тротуар: на их глазах молодые люди в студенческих шинелях образовали живую цепь и, охватив ею голову толпы, двинулись вперед. Янис подтолкнул спутника, указывая на группку впереди.

Геннадий вгляделся – да, это те, ради кого они и явились на кладбище в этот промозглый день. Спасибо электронным архивам – перебрав все возможные способы выйти на нужных людей (Бронислав Пилсудский, к которому они и ехали в Петербург, был в отъезде, в Варшаве), Геннадий обратился к испытанному в фантастической литературе методу – выяснил, где интересующие их лица окажутся наверняка. 29 ноября (по старому стилю, разумеется) Союз студенческих землячеств, в которые входили представителями Новорусский, Ульянов, Шевырев, Лукашевич – все будущие «первомартовцы», – решил выступить политически и приурочил это к 25-летней годовщине смерти Добролюбова. Демонстрация должна была состояться – и состоялась! – здесь, на Волковом кладбище.

И вот теперь, во главе живой цепи, взявшись за руки, шагали молодые люди, смутно знакомые Геннадию по черно-белым снимкам из полицейских архивов, не раз мелькавшим в исторических трудах. Вот Новорусский, Осипанов… а этот бледный кудрявый студент?

Геннадий вспоминал: «Его бледное лицо с глубокими темными глазами производило неизгладимое впечатление выражением упорной воли, недюжинной нравственной силы и большого ума…» Александр Ульянов? Точно, он…

Толпа миновала Николаевский вокзал, поравнялась с домом учительской семинарии. Испуганные прохожие жались к стенам: вот взвод кадетов-мальчишек на прогулке под присмотром огромного усатого дядьки-фельдфебеля. Вот подвыпившая компания, только что высыпавшая из ресторации: женщины громко смеются, мужчины машут руками…

Из-за угла, от вокзала, вынеслись конные, с пиками наперевес. «Казаки! Казаки!» – загомонили в толпе. Те приближались: бородатые лица, флажки на древках, оскаленные морды лошадей, роняющих на мостовую клочья пены. Геннадию подумалось: нет, и в этом предки были, похоже, умнее нас – эти кони пострашнее омоновцев с их щитами и дубинками. Кстати, и на Болотной площади в 2012-м тоже была конная полиция, и от нее либералы-демонстранты бежали сломя голову.

Янис и Геннадий остановились. Обоим стало жутко, любопытно и восторженно-радостно – грохот копыт накатывал волной. Казалось, верховых уже ничто не удержит – подобно неудержимому приливному потоку, казаки сметут живую цепь. Но всадники сдержали размах коней; встав в двух-трех шагах, они крутились на месте, угрожающе размахивая пиками и нагайками, но никого не трогали. Люди из толпы – у кого сдали нервы – попытались вырваться и бежать; но куда? Слева подпирала Литовская канава, сзади и спереди – казаки, а справа высоченный забор и закрытые ворота учительской семинарии. Геннадий запоздало сообразил, что демонстранты оказались в умело расставленной ловушке. «Теперь только автобусов и автозаков не хватает, – подумалось ему. – Сейчас конные рассекут толпу, потом выбегут шустрые ребята с дубинками и щитами и примутся отделять по три-пять человек и запихивать в автобусы…»

Ничего такого не последовало. Казаки оставались на местах; группы демонстрантов, постепенно успокоившись, стали выбираться за оцепление. Им не препятствовали, не давая только отделяться кучками больше чем по пять человек. Неизвестно откуда появились одинаково одетые усатые люди; они внимательно осматривали уходящих и время от времени подбегали что-то сказать казачьему офицеру. Тот кивал, но ничего не предпринимал – демонстранты все так же продолжали утекать сквозь ряды казачков.

Увидав, как группка, в которую входил и Ульянов, миновала кордон, Геннадий, увлекая за собой Яна, решительно пошел по направлению к всадникам – нельзя было упустить с таким трудом найденных народовольцев…

Хорошо в Москве после петербургской слякотности! Никаких мостовых в стылых лужах; никаких черных, безлистных веток, похожих на руки обугленных скелетов, на фоне свинцового, сыплющего моросью неба.

Ветки укрыты подушечками пушистого снега; небо морозно-голубое, яркое солнышко играет на льдинках. И синицы – скачут вперемешку с воробьями по грязным сугробам на обочинах. А вот и снегири…

– Знаешь, Сереж, – сказала Ольга, пряча ручки в муфту, – а у нас я снегирей ни разу не видела. Синиц – было дело, в санатории, в Тучково. А снегирей – только в кино. А у вас их вон, больше чем воробьев!

Девушка прижималась к жениху, опасаясь вывалиться из узкого – и кто такой придумал? – возка. Полозья свистели по снегу – к морозцу. Снег выпал в Москве в середине ноября да с тех пор так и держался, избавив горожан от мучительного межсезонья с его слякотью и пронзительными ветрами.

Возок принялся карабкаться в горку. Вот на тротуаре – высокий, монументального вида городовой; увидев офицера, он не спеша берет под козырек. Мимо проезжают вниз порожние сани, навстречу – другие, тяжело груженные. На них желтеют новенькими лыковыми лаптями бородатые деревенские дядечки в суконных колпаках и армяках, подвязанных веревками. Тощие тулупчики накинуты поверх, нараспашку, не в рукава – так сподручнее. Вот лошадь споткнулась, заскользила нековаными копытами на взгорке – мужики живо соскочили, поскидав тулупы, и принялись толкать груженые сани. Их благородие благосклонно посмотрели – правильно, нечего дорогу преграждать! Деревенские, поймав на себе взгляд начальства, оставили сани и скинули колпаки, испуганно кланяясь.

Со стороны Вознесенской церкви донесся благовест. Городовой, сняв шапку, размашисто перекрестился и вздохнул – глубоко и облегченно. Ему спокойно – с поста на углу Вознесенки и Токмакова переулка все видно, все слышно; жизнь вокруг нерушима и неколебима, как и положено ей быть под сенью веков, осиянных имперским двуглавым орлом и малиновым перезвоном церквей.

– Не удивляюсь насчет снегирей! – усмехнулся Никонов. – У вас там столько автомобилей, что непонятно, как из Москвы еще и голуби-то не разлетелись.

– Хорошо бы, – поморщилась Ольга. – Крысы летучие, только зараза от них…

Никонов с Ольгой возвращались после недельной поездки в столицу: только расставшись с больничной койкой (а заодно и с чудесами двадцать первого века), лейтенант спешно отправился в Петербург. Его давно уже ожидало начальство – с обзором предложений по минно-гальванической части, внесенных со времен еще Крымской войны, – с указанием, какие работы проведены и какие средства на это потрачены. Но вместо означенного документа Никонов положил на стол начальству настоящую бомбу. Пятьсот страниц развернутого доклада – подробный, составленный во всех деталях план по реформации минного дела в Российском флоте; отзывы знатоков минного и гальванического дела тоже прилагались, причем самые благоприятные.

Приложением к докладу шел перечень идей, названных лейтенантом «мертвыми», – опять-таки с подробной аргументацией, со ссылками на авторитеты и рассмотрением неприятных последствий, к которым могут привести попытки внедрения этих прожектов. Заместитель вице-адмирала Шестакова, начальника Морского технического комитета, принимавший доклад, был так озадачен, что счел возможным передать его своему патрону, не сопровождая даже отзывом; вице-адмирал, ознакомившись с творением Никонова, нашел в нем мысли, резонирующие с его собственными идеями. Вот, например, лейтенант критикует нынешнюю кораблестроительную программу, особо нападая на «дешевые» броненосцы береговой обороны… а тратить отпущенные на них средства предлагает на постройку минных заградителей и неких «тральщиков» – особых кораблей, предназначенных для борьбы с минной угрозой.

Листая доклад, Шестаков вспоминал свой всеподданнейший отчет по Морскому ведомству за 1879–1883 годы, в котором, вместе с указанием на боевое значение броненосца «Петр Великий», говорилось:

…Но с грустным чувством должно сознаться, что «Петр Великий» есть наш единственный сильный корабль. Все прочие суда наши не способны к борьбе с первоклассными броненосцами, которыми располагают другие морские державы, да и самое значение их, как передвижной силы, обороняющей наши берега, весьма сомнительно.

Результатом этого вскоре явился и рост численного состава Балтийского флота, и ускоренное возрождение флота Черноморского. Да, многие идеи Никонова вполне созвучны с собственными мыслями вице-адмирала. Изложено, конечно, слишком уж восторженно: например, автор не задумывается о том, в какие суммы обойдутся эти затеи. Да и не по чину скромному лейтенанту выходить к начальству с предложениями такого масштаба!

А вот практические моменты, изложенные в докладе, – дело другое. И ведь просто как, элегантно! Мины, как отлично было известно Шестакову, во всем мире ставятся со специальных плотиков или баркасов. А Никонов предлагает минный якорь-тележку особого устройства – для передвижения по рельсам, проложенным вдоль обоих бортов к корме корабля. Эта система позволит ставить мины прямо с судна.

Вряд ли это будут миноноски – у тех места на палубах совсем нет, да и несколько тонн груза вполне могут опрокинуть эти малютки. Скорее уж минные крейсеры или канонерские лодки – задача как раз для кораблей этого класса. Или для упомянутого уже «минного заградителя». Места на палубе рельсы не займут, а постановку мин можно вести прямо на ходу – знай скатывай тележки по рельсам за корму.

А разъединитель цепи запала, работающий на кусочке обычного сахара, и испытанная несколько лет назад штерто-грузовая система установки мины на заданное заглубление обещали свести минную постановку – дело, как известно, хлопотное, долгое и небезопасное – к простейшей процедуре. Что же касается уже имевшихся мин Нобеля и Герца, то для них предлагались простейшие салазки. Да, эти мысли, при правильном их развитии, дорогого стоят…

В общем, доклад требовал детального осмысления – и Шестаков решил взять паузу, а пока – сообщить автору, что рад будет видеть его с пояснениями после Рождества, когда в комитете будет поменьше текучки. Но пока что лейтенанту разрешено было взять месячный отпуск для устройства семейных дел.

Никонов возвращался в Москву полный надежд – вице-адмирал Шестаков, кроме того, что руководил Морским техническим комитетом, управлял еще и морским министерством. Именно он, отвечавший за разработку двадцатилетней программы строительства флота, и был тем человеком, чье одобрение более всего требовалось идеям лейтенанта.

Ольга ездила в столицу вместе с женихом. Она вытребовала себе это право, заявив, что иначе вовсе не отпустит только-только поправившегося Никонова из Москвы, – лишь она, квалифицированная медсестра, сможет обеспечить ему правильный уход. На ее сторону неожиданно встал доктор Каретников, и «милому Сержу» пришлось скрепя сердце согласиться, хотя он и догадывался, какие хлопоты обещает ему общество невесты. Ему так и не удалось втолковать Ольге, что, в отличие от двадцать первого века, сам факт путешествия незамужней девицы вместе с офицером говорит о ней многое, причем такое, чего она никак не захотела бы услышать о себе. Узнав, что Ольга приехала в Санкт-Петербург вместе с Никоновым и, мало того, проживает с ним под одной крышей, общество, в котором лейтенанту предстоит вращаться, немедленно запишет ее то ли в содержанки, то ли в кокотки. А это – клеймо; после подобного «приговора» любая попытка законно оформить отношения приведет к тому, что лейтенанту придется подавать в отставку.

Ольга выслушала все эти соображения с презрительной миной, но все же согласилась сделать скидку на «местные нравы». Причем Никонов подозревал, что решающую роль здесь сыграла настойчивость доктора Каретникова – единственного из компании путешественников во времени, к кому девушка прислушивалась без всяких оговорок. К Олегу Ивановичу она относилась не вполне серьезно, полагая его романтиком, эдакой поздней версией жюльверновского Паганеля; на Корфа же до сих пор поглядывала с подозрением, и уж в любом случае не стала бы выслушивать от него нотаций. А вот твердая позиция Каретникова сыграла свою роль: в Петербург Ольга отправилась не в компании лейтенанта, чего, безусловно, жаждала, а в обществе тридцатипятилетней вдовой родственницы Нины Алексеевны, сестры Никонова. Родственница эта (к слову сказать, ничуть не напоминавшая испанских матрон или гоголевских тетушек) – дама живая, остроумная, с веселым характером – раз в год совершала вояж в столицу за покупками. Нина Алексеевна уговорила ее перенести обычный срок визита в столицу и составить компанию Ольге.

Никонов отправился в Санкт-Петербург тем же поездом, что и дамы; жить он собирался на своей петербуржской квартире, в одном из недавно построенных доходных домов на Лебяжьей канавке. Ольга же со своей спутницей остановились у родственницы Татьяны Порфирьевны (так звали матрону), проживавшей в доме 118 по набережной Фонтанки. Домом этим, как и несколькими другими, выходившими на Первую роту Измайловского полка, владели два брата Тарасовы, известные петербуржские домовладельцы и богачи.

Родственники Татьяны Порфирьевны занимали в тарасовском доме обширную квартиру из дюжины комнат с большой обеденной залой и помещениями для прислуги. Семья у них была большой, шумной, к гостям в доме привыкли, а потому визиты лейтенанта (приходящегося им хоть и дальней, а все же родней) были сочтены вполне приличными и уместными.

Никонов, впрочем, целыми днями пропадал в Адмиралтействе, несколько раз отъезжая даже в Кронштадт. Ольга проводила время за прогулками по городу и покупками – они с Татьяной Порфирьевной проводили время на Невском, этой, по словам Гоголя, «всеобщей коммуникации Петербурга». Посетили и Летний сад, о чем так мечтала девушка; однако это принесло ей разочарование: знаменитые скульптуры были укрыты от осенней непогоды деревянными будками, деревья стояли голые, публики в перспективах длинных аллей почти не было. Тем не менее дамы побывали и в Александровском парке у Народного дома, и в Таврическом саду (точнее – в платной увеселительной его части, протянувшейся вдоль Потемкинской улицы).

Слякотная осенняя пора не способствовала прогулкам, и Ольга с Татьяной Порфирьевной взяли за правило часами просиживать в одной из кофеен Невского. В таких заведениях дамы с коробками или свертками были привычны и не привлекали излишнего внимания.

Ольга постепенно привыкала к образу жизни состоятельной петербургской дамы; спутница же, памятуя о просьбе Нины Алексеевны (та перед отъездом просила уделить внимание «манерам» Ольги, якобы приехавшей из Америки), мягко и ненавязчиво знакомила девушку со столичной жизнью. Ольга все больше проникалась духом девятнадцатого века: мелкие неудобства вроде отсутствия в кранах горячей воды, примитивной косметики и непривычного меню воспринимались уже не как катастрофа, а лишь как досадная, но терпимая помеха. К тому же – в дорожной сумке имелся запас женских мелочей из более цивилизованной эпохи. В общем она все больше и больше привыкала к повседневности, отдаленной от привычного ей времени без малого ста тридцатью годами.

Кульминацией посещения Санкт-Петербурга стал прием в Морском собрании; Никонов, соблюдая приличия, явился на него в сопровождении обеих дам. Что, впрочем, было понято правильно – сослуживцы подходили к ручке Татьяны Порфирьевны, делали комплименты Ольге и заговорщицки подмигивали лейтенанту, когда та смотрела в другую сторону. В общем, опасения, терзавшие Никонова перед отъездом из Москвы, были напрасными – появление Ольги в его кругу оказалось именно таким, какое и было прилично молодой, прилично воспитанной девушке, хотя бы и приехавшей из Америки, – невесте блестящего морского офицера…

Лишь одно происшествие омрачило эту безоблачную в остальном поездку. Подъезжая как-то к дому на набережной Фонтанки, Ольга заметила на тротуаре знакомую фигуру. Приглядевшись повнимательнее, она вздрогнула – Геннадий. Ее бывший бойфренд следовал вдоль улицы в компании скромно одетых молодых людей; Здесь, в Ротах Измайловского полка и улицах, перпендикулярных Загородному проспекту, располагался «латинский квартал» Петербурга; здесь же, в районе институтов – Технологического, Путейского и Гражданских инженеров – обитало немало студентов.

К счастью, Геннадий, занятый беседой, Ольги не заметил; она же, здраво рассудив, не стала огорчать жениха, решив по приезде в Москву рассказать обо всем Каретникову.

Встреча встревожила девушку; она была далека от мысли, что Геннадий перебрался в столицу, чтобы выследить ее, и не могла понять, что могло понадобиться здесь бывшему поклоннику. Так или иначе, после этого Ольга стала неохотно выбираться в город. И всякий раз, проезжая по набережной Фонтанки, старалась скрыть лицо шляпкой. Ее манипуляции не остались без внимания Татьяны Порфирьевны – и та осторожно осведомилась, в чем дело. Ольга ответила невпопад, замкнулась в себе и в результате стала считать дни до возвращения в Москву, окончательно скомкав финал своей первой поездки в столицу империи.

Глава 2

– Ну что ж, дражайший Олег Иванович, нас можно поздравить. Наконец-то результат…

– Да, Вильгельм Евграфович. А я уж, признаться, начал впадать в грех отчаяния: два месяца работы – и все впустую! Если бы не ваша бесценная помощь…

– Ну-ну, не преувеличивайте, Олег Иванович! – благодушно отозвался Евсеин. Было видно, что похвала ему приятна. – Тут любой додумался бы… рано или поздно.

– Не скажите! – возразил Семенов. – Вон Бурхардт сколько лет возился с пластинами – и ничего!

– Господина Бурхардта подвела уверенность в том, что все дело в тексте, – усмехнулся Евсеин.

– Профессиональное заблуждение, так сказать: он же в первую очередь лингвист и лексикограф. Археолог вроде Шлимана, который привык по сто раз ощупывать любую находку, не допустил бы такой промашки.

– Археолог, как вы выразились, «вроде Шлимана» – то есть дилетант-энтузиаст без систематического образования, – прежде всего, ничего не понял бы в этих символах, – парировал доцент. – Нам с вами просто посчастливилось нащупать этот подход.

– Простите, не соглашусь, Вильгельм Евграфович, – возразил Семенов. – Помните, как говаривал Александр Васильевич Суворов: «Один раз счастье, другой раз счастье! Помилуй бог, надо же когда-то и умение!» Не стоит принижать своих заслуг, на одном везении далеко не уедешь…

Потерпев неудачу в попытке в лоб решить загадку металлических пластин, Евсеин попробовал сменить подход. Пока Олег Иванович продолжал возиться с переводами фотокопий пластин, Евсеин решил более тщательно исследовать оригиналы. На эту мысль его навел незамеченный раньше факт: на пластинах не удалось обнаружить ни одного из фрагментов текста, переведенного египтянином, – точнее, на копиях пластин, полученных от Бурхардта. Поначалу исследователей это не волновало: нет – и нет, в конце концов, пластин несколько сотен, и чтобы перевести все цепочки символов в коптское наречие, потребуется уйма времени. Но постепенно Олег Иванович находил ключевые сочетания символов, а найдя, запускал их в поисковую программу, в которую уже были введены сканы всех полученных от Бурхардта копий. Результат огорошил – совпадений не находилось. Однако Семенов отнес неудачу на счет несовершенства программы распознавания и продолжал работать.

Евсеин же терялся в догадках. Перевод манускрипта, полученного от монахинь, был закончен – и он тоже вверг исследователей в недоумение. Получалось, что доценту необычайно повезло: сведения, касающиеся создания портала, содержались лишь на трех страницах документа – на тех самых, которые ему и удалось воспроизвести после визита в монастырь. Остальной текст содержал описание поисков, в результате которых египтянин завладел загадочными пластинами. То и дело попадались фрагменты, не стыкующиеся ни между собой, ни с окружающим текстом, – их назначение оставалось пока непонятным. Семенов сгоряча предположил, что это какие-то поздние вставки, сделанные переводчиком. Евсеин проверил – сначала исходя из того, что переводчик принадлежал к коптской церкви, а потом – из того, что он был мусульманином. И – ничего. Никакого отношения ни к одной из известных религий вставки не имели.

Тогда Евсеин принялся припоминать свой визит в монастырь. До сих пор предполагалось, что ему тогда повезло – он случайно выбрал чуть ли не единственный фрагмент, содержащий конкретные указания, а не ребусы. А может, эти страницы просто лежали в «саркофаге» сверху – и у него было больше времени на то, чтобы изучить их.

Был и еще один заслуживающий внимания факт. Фрагмент, в котором говорилось о создании порталов (кроме того, в тексте упоминалось и о хитром устройстве из проволок и бусинок, позволяющем искать уже созданные проходы между мирами), представлял собой отдельный текст, не связанный с дальнейшим повествованием. Возможно, поэтому и удалось тогда сконцентрироваться на его содержании? Евсеин неплохо знал коптский язык – только это и позволило ему запомнить содержимое первых трех листов. Да, припомнил он, так и было: он разложил перед собой листы, наскоро проглядел их, взялся за четвертый – и обнаружил, что это совершенно отдельный кусок. А потому – сосредоточил внимание на предыдущих трех. Значит, все же повезло?

Подсказка нашлась в фотокопиях листов, сделанных Иваном. Тогда, в крипте, Евсеин, захваченный загадочным текстом, не обратил внимания на очевидный факт – первые три листа написаны совсем в другой манере и на совсем другом пергаменте, нежели остальной текст! Конечно, фотографии не могли дать полного представления, полезно было бы вновь подержать манускрипт в руках, – но и их оказалось довольно, чтобы убедиться: да, первые три листа написаны другим человеком и почти наверняка в другое время.

Гость из Вероны? Монахини, рассказывая Семенову о его визите, не упоминали, что гость оставлял записи. Но это ничего не значит – известно, что казненный в Александрии итальянец сумел глубоко проникнуть в суть документа. Мог он оставить часть своих записей в Маалюле? Почему бы и нет, – а монахини за давностью лет забыли об этом или просто не придали значения.

Но тогда выходило, что монахини, в нарушение своих же правил, позволили итальянцу не просто просмотреть манускрипт, а еще и поработать с ним? Да так основательно, что гость сумел продраться через ребусы, о которые они с Семеновым бились, как о каменную стену? Выходит, так. В таком случае – что же содержится в остальной части манускрипта?

Все дело в этих самых вставках, решил Евсеин. Они содержат некие указания, а какие – неясно. Может, они не там ищут?

Так, еще раз… что было у итальянца для исследований? Правильно, сам манускрипт, тот же самый, что и у них сейчас. А у Бурхардта? Пластины. А вот манускрипта (и, значит, содержащихся в нем переводов фрагментов металлических листов) у него не было – потому и не смог он проникнуть в тайну чужой «картотеки».

Но ведь и у итальянца этих пластин не было! Ну неоткуда им было взяться – к тому времени они давным-давно хранились в Александрии! А если нет? Мог египтянин оставить несколько пластин в Маалюле, тем более что часть пластин дублирована, как не раз говорил Бурхардт? Очень даже мог.

Теперь дело пошло легче. Оставив переводы, Евсеин принялся сопоставлять загадочные «вставки» в манускрипте с фотокопиями пластин – и выяснил, что оказался прав. Вставки указывали на некую последовательность «носителей» – на порядок, в котором следовало располагать металлические листы. У исследователей их имелось около четверти от общего числа – из числа дублированных, разумеется. Всего, за вычетом повторов, это составляло чуть менее половины картотеки.

Последовательность удалось составить сразу – спасибо программе-распознавалке, отлаженной Олегом Ивановичем. Вникнув в предложение Евсеина, он бросил возню с переводами – и теперь исследователи сутками просиживали, перекладывая металлические листы. Но – увы, тексты на подобранных листах никак не стыковались меж собой. И тогда Евсеин, отчаявшись разгадать эту шараду, взялся за изучение самих пластин, то есть, как выразился потом Олег Иванович, «пошел по стопам Шлимана, а не Шампольона». Осматривая в сотый раз пластины, он нащупал подушечками пальцев какие-то крошечные неровности на их острых, как лезвия, кромках…

Молодость Вильгельма Евграфовича прошла весьма бурно. И среди безумств, которым ему довелось предаваться в прежние годы, была страсть к карточной игре – к счастью, кратковременная, иначе студент Московского университета по кафедре античных древностей Виля Евсеин был бы потерян для науки.

В числе прочих навыков, приобретенных на ниве игорного дела, стала редкая чувствительность подушечек пальцев – один из его тогдашних знакомцев научил Вилю кое-каким трюкам пароходных шулеров. Те ухитрялись ногтем делать насечки на кромках карт, и после нескольких сдач знали уже всю колоду. Вот и сейчас кончики пальцев послали доценту сигнал – обратить внимание на крошечные неровности на кромках «карточек».

Вильгельм Евграфович на радостях изрезал себе пальцы – кромки карточек мало уступали по остроте ножу. Но после пяти часов мытарств шестнадцать карточек, перемазанных (как и руки самого доцента) кровью и йодом, были выложены в квадрат – так, чтобы их кромки с совпадающими узорами стыковались между собой. И когда удалось таким образом пристроить около половины карточек, начались изменения. Сначала металл пластин заметно похолодел – и с каждой уложенной на место карточкой холодел все больше. Когда же была уложена четырнадцатая, пластины стали на глазах покрываться инеем. Они как бы «срастались» краями; сперва едва заметно, потом – уже вполне ощутимо. И чтобы оторвать одну от другой, приходилось прикладывать немалые усилия.

Два раза подбор последовательности (вернее назвать ее своего рода пазлом) прерывался буквально на последних шагах – недостающих карточек не оказывалось в той пачке, что удалось привезти из Александрии. Исследователи разбирали пазл, аккуратно помечали входившие в него пластины, и упаковывали их отдельно – чтобы завершить головоломку, придется вновь ехать в Египет. Но – Бог, как говорится, троицу любит: когда для завершения третьей попытки оставалось найти всего одну пластину, руки уже ощутимо тряслись. «Слипшиеся» фрагменты на глазах зарастали инеем, и Евсеин, повторяя про себя: «Спокойствие, только спокойствие» (присловье, заимствованное им у Олега Ивановича), – ощупывал края неиспользованных карточек.

«Не то… опять не то… три углубления, промежуток, два… так, похоже… нет, теперь – еще два, а нужно одно… Вновь не то… черт, как больно, пальцы, кажется, скоро потеряют чувствительность… есть!»

– Вот она, – нарочито спокойно сказал доцент. Он сел на стул и положил находку подальше от незавершенного пазла. В горле пересохло.

– Знаете… кхм… простите, Олег Иванович… знаете, я даже немного боюсь…

– ….И тогда пластинки срослись краями – и больше мы их разъединить не смогли.

– А пытались? – спросил Корф.

– Еще бы, – вздохнул Олег Иванович. – Но сразу ясно, что попытки эти ни к чему не приведут, – карточки просто превратились в один лист, да так, что следы стыков исчезли. Даже в микроскоп ничего не нашли. Быть может, специальные методы что-то и дали бы – ультразвуковое просвечивание, рентгенография, электронный микроскоп…

– А зачем? – пожал плечами Каретников. – Нет, я понимаю, с точки зрения науки… да. Но мы же получили нужный результат, так?

– Что верно, то верно, – кивнул Семенов. – Мы, даже не начав разбирать значки на листах, поняли, о чем там речь. Похоже, в руки нам попала техническая инструкция – из разряда тех, что составляют для бытовой техники. Примитивная, на уровне комиксов и мнемограмм, пошаговая – минимум текста и никаких подробностей насчет принципов, лежащих в основе процесса. А ведь это…

– …Для нас сейчас значения не имеет, – закончил за собеседника Каретников. – Главное – вы получили точную мето́ду действий.

– Прости, Макар, я не могу принять такого утилитарного подхода! – не выдержал Олег Иванович. – Ясно ведь, что мы имеем дело с неземной – или даже «иномирной» – технологией, а ты в упор не желаешь этого замечать! Тебе результат подавай, а в чем тут дело – вроде и не столь важно?

– А тебе, значит, «Звездные врата»[39] мерещатся? – не остался в долгу доктор. – Ну да, вот наладим машинку, прикрутим к ней компьютер, пару силовых шин – и двинем осваивать Галактику и добывать неземные технологии, так, что ли? А тебе не напомнить, кто из «Звездных врат» в итоге повылазил?

– Вот этого только не надо, ладно? – поморщился Олег Иванович. – Ты мне еще про ящик Пандоры расскажи!

– Я не понимаю, господа, – подал голос молчавший до сего момента Корф. – О каких звездных вратах вы говорите? Или вы полагаете, что этот портал может переносить нас на другие планеты Вселенной – на Марс, скажем, Луну, Сириус?

– На Марсе с Луной, барон, нечем дышать, – ответил Семенов. – Да и вообще – скучнейшие места: пыль, холод, кратеры и американские роботы. А у вас здесь даже их нет. Что до Сириуса – подозреваю, что и там ничего хорошего нас не ждет. Просто наш уважаемый доктор изволил вспомнить кое-какую фантастическую… скажем так, продукцию, причем сомнительного толка. И вот теперь пугает нас позаимствованными оттуда страшилками.

– Так, значит, вы, Андрей Макарыч, полагаете, что через этот портал…

– Да ничего я не полагаю, – взорвался Каретников. – А ты, Олегыч, хватит барону мозги пудрить. Простите, Евгений Петрович, я имел в виду лишь то, что сейчас для нас не играет роли, какие физические, химические или иные процессы лежат в основе всего этого. Важно лишь то, что эта вот комбинация пластин открывает для нас некую возможность, – и надо понять, как ее использовать!

– А никак, – отозвался Семенов. – Пока мы выяснили лишь, как закрыть портал. Причем, судя по тому, что мы успели разобрать на этих… этом листе, – закрыть навсегда. И сработает это лишь в отношении одного, так называемого «базового» портала. Вильгельм Евграфович – к сожалению, он не смог присутствовать при нашей беседе – набросал кое-какие соображения на этот счет. Вы позволите… хм… огласить?

– Прошу, – с ядом в голосе ответил Каретников. – Аудитория у ваших ног. Наслаждайтесь.

Олег Иванович разложил перед собой несколько листков.

– Итак… В процессе исследований мы… так, это я уже рассказал… отдельные карточки превратились в единый лист, разъять каковой не представлялось никакой возможности… для этого были использованы… так, пропускаем… ага, вот! Получившийся лист сильно нагрелся, причем настолько, что образовавшийся прежде иней испарился, а поднесенная к металлу листа спичка вспыхнула; исходный текст исчез, вместо него проступили надписи и схемы, нанесенные светящимися линиями голубого цвета. По мере остывания листа эти линии потускнели, хотя рисунок по-прежнему отчетливо различим.

– Ничего не напоминает? – прервал докладчика Каретников. – «И потускнели магические знаки на нем, и едва виднелись…»

– Ну спасибо, Макар! – шутливо поклонился Олег Иванович. – Мало нам «Звездных врат» – ты еще и «Властелина Колец» приплел! Что за фантазии, право слово!

– Ну ладно, ты давай, читай, – буркнул Каретников, которому уже надоело поддразнивать приятеля. – Что он там дальше накропал?

– Если коротко, то наши времена, то есть «мировые линии», соединяет один портал… А остальные – суть его отражения. А значит, для того чтобы закрыть любой из существующих порталов, – достаточно закрыть тот, что господин доцент создал первым. То есть разрушить «червоточину»[40] между нашими мировыми линиями. Уж извини, буду пользоваться этим термином, и твои любимые «Врата» тут, поверь, ни при чем.

– Простите… вы сказали – любой из существующих порталов? – спросил Корф. – Так их что, несколько? Я-то, признаться, думал, что порталов только два – тот, первый, подземный и наш, на Гороховской…

– Может, и два, – согласился Семенов. – Это нам пока неизвестно. «Искалка», с помощью которой мальчишки вышли на подземный портал, вряд ли обладает большой чувствительностью. Как я понял, вся эта… скажем так, «техника» основана на использовании энергии человеческого разума, а потому действует весьма ограниченно. Недаром бусины дают возможность видеть портал лишь своим владельцам и тем, кого они хотят провести с собой! Эти бусины – на самом деле инструмент, позволяющий настраивать разум – или нашу внутреннюю энергию, если хотите, – на некие неизвестные нам «тонкие структуры» мироздания. А следовательно…

– Можно ближе к делу? – перебил Семенова доктор. – Ваши с господином Евсеиным теоретические соображения мы выслушаем в другой раз, а сейчас – насчет закрытия порталов, если можно…

– Ну тут все просто, – не стал спорить Олег Иванович. – Описан элементарный способ ликвидировать «базовую» червоточину и вместе с тем высказывается предупреждение, что действие это необратимо. Помнишь, я излагал соображения по поводу путешествий в прошлое и ветвления мировых линий?

Каретников кивнул, и Олег Иванович с воодушевлением продолжил:

– Как выяснилось, я оказался прав. Пока «червоточина» открыта – мы можем свободно путешествовать с нашей мировой линии на эту и обратно. Но стоит ее разрушить – все, связь будет потеряна навсегда. И даже если мы сумеем создать после этого новую «червоточину» в будущее – это будет будущее этой мировой линии, а не той, связь с которой мы нарушили.

– Иначе говоря, смысла в этом не будет никакого, – понял Каретников. – Нас самих в этом будущем уже не будет.

– Да и само оно может оказаться другим! Ведь это будет будущее той реальности, в которой мы прожили сколько-то там лет, произвели некие изменения – и так или иначе оказали влияние на ход событий. Заметное или нет – другой вопрос, но оказали! А значит, будущее это хоть в чем-то, но будет отличаться от того, что знакомо нам.

– Значит, этот способ для нас бесполезен? – спросил Корф. – И, закрыв подземный портал – эту вашу «червоточину», – мы лишимся и нашего тоннеля? Какой же, простите, прок от вашего открытия?

– Прок очень большой, – рассудительно ответил Семенов. – Во-первых, мы теперь точно знаем, как пользоваться этими металлическими листами. Знаем, что тексты на них, по сути, не так уж нам и нужны. То есть они наверняка содержат некую информацию, может быть, даже и ценную, но главное их назначение не в этом. Уже сейчас мы имеем два незавершенных пазла; а если предположить, что каждая из пластин входит в ту или иную комбинацию…

Размер пазлов, видимо, четыре на четыре, в каждый входит по шестнадцать листов. А всего их, если не считать повторов, – ровным счетом четыреста штук, не больше и не меньше. Значит – двадцать пять пазлов, на которых может оказаться какая угодно информация. А вы говорите – бесполезно, барон!

– Значит, рано или поздно кому-то из вас, господа, придется ехать в Египет, – подытожил Корф. – Признаться – крайне не вовремя…

– В Египет можно послать и одного Евсеина. Думаю, он с Бурхардтом быстро договорится.

– Боюсь, даже слишком быстро, – покачал головой Каретников. – Олег, ты что, готов поручить расследование этим двум книжным червям? Причем без отеческого присмотра? Да этот Евсеин шагу ступить не успеет, как снова попадет в какую-нибудь историю. Стрейкера тебе напомнить? А в следующий раз можем так легко и не отделаться…

– Ну и что они решили? – спросил Николка, натягивая мягкие туфли-мокасины. Планировалось доставить из нашего времени берцы на всех «волчат», а пока мы заказали у московских сапожников тренировочную обувку по типу обычных мокасин.

Мы сидели в раздевалке Корфова клуба и ждали начала тренировки. Сегодня ее ведет Ромка – под присмотром пана Кшетульского. Занятия в клубе идут уже два месяца, с самого ноября. Из тридцати гимназистов, записавшихся поначалу в «сокольский» кружок, осталось не больше дюжины – остальные не выдержали жесткого темпа. Еще бы: три занятия в неделю, две тренировки плюс класс по теории – немалая нагрузка на перегруженных учебой гимназистов. Зато оставшиеся втянулись – пять дней назад состоялось первое посвящение в «волчата». Новичкам вручали сетчатые боевые платки расцветки «дарк койот» (мы с Николкой специально мотались за ними в магазинчик «Камуфляж и снаряжение» на Ленинском проспекте). К платку прилагалась напечатанная на принтере брошюрка «Книги джунглей» в местной орфографии.

– Решили… – подтвердил я. – Лучше бы не решали…

Я-то, как отец рассказал об открытии, обрадовался, что мы опять поедем в Египет! А что? Туда-сюда меньше месяца, разве плохо? Так нет – оказывается, зимой на Черном море какие-то сложности с пассажирскими пароходными линиями. В общем, решили пока обождать и обработать оставшиеся карточки. Вот весной, в апреле и поедут все вместе.

– Все? – восхитился гимназист. – Значит, и я с вами?

– Размечтался! – вздохнул я. – Нас не берут. Поедет папа, а с ним – Евсеин и, может быть, Корф с Ромкой – на всякий случай. Они, понимаешь ли, считают, что в Египте можно напороться на людей Стрейкера – ну помнишь, я рассказывал, что те пытались поймать нас в Сирии? К тому же папа нашел в бельгийской газете статейку – этот тип развил сейчас какую-то бурную деятельность. Пишут, что его принимал лично король Леопольд Второй.

– Это тот, которого в Европе «коронованным маклером» зовут? – хихикнул Николка. – Тоже мне король! Торгаш, да и только!

– Это ты зря, – возразил я. – Личность, конечно, спорная, но, по-моему, толковый мужик. Жадный, да, но ведь не зря говорят, что жадность на пару с ленью – двигатели прогресса. Отец вот всерьез опасается, что эта чертова кукла Вероника подкинула Стрейкеру инфу об алмазных трубках если не в Конго – там месторождения глубокого залегания, для вашей горнодобывающей техники их все равно что нет, – то, например, в северной Анголе. За них, правда, бельгийцам придется слегка повоевать… Или же дальше, на юге, в Намибии и Ботсване. Так что Стрейкер вполне может рассчитывать на покровительство короля. Увидишь еще – будет в вашей истории бриллиантовая империя называться не «Де Бирс» а «Дер Стрейкер». Кстати, и золото в Конго тоже есть, причем здесь у вас его еще не скоро отыщут.

– А как ты, готов к балу в гимназии? – сменил тему Николка. – Маринка вон третий день как невменяемая ходит: глаза горят, учебу забросила, почти не ест – только про бал и твердит!

– Да куда денусь? – пробурчал я. – Спасибо пану Кшетульскому – мазурку с вальсом мы теперь танцевать умеем.

– Да я и раньше умел, – хихикнул Николка. – Это ты у нас… неуч.

– Ну да, неуч… – и что? – Пришлось согласиться: в танцах я не блистал. – Надоела уже эта клоунада…

Поляк изгалялся как мог: то заставлял разучивать танцевальные па со стульями вместо дам, то приказывал рассчитаться на «первый-второй», и одна из групп по очереди танцевала девичьи партии. Впрочем, мне это в какой-то момент начало даже нравиться. Николка удивлялся – он-то ждал, что я буду сопротивляться этим занятиям до последней возможности. Три раза «ха» – особенно когда выяснилось, что нас пригласили на бал в женскую гимназию. Хватит с меня прошлого позорища – полбала стену подпирал, а напоследок отдавил даме ножки. Хорошо хоть Вареньке хватило деликатности не пенять мне за такую вот медвежью грацию.

– Так, выходим, строимся! – раздался из-за двери зычный голос Ромки. – Не спим, «волчата», тренировка начинается!

– Ну что, пошли? – Николка встал со скамейки и одернул кимоно. – А то замешкаемся – получим по тридцать отжиманий…

Мальчишки высыпали в зал – на время наших занятий Корф закрывал клуб для всех, кроме «волчат», – и после короткой заминки образовали круг.

Этот ритуал я целиком, без изменений слямзил у наших скаутов, а те, в свою очередь, сохранили порядки еще дореволюционных времен: каждый из «волчат» положил правую руку на плечо соседу, и начался странный танец, движения которого повторяли повадки охотящегося хищника.

Трижды повторив вступление «На крыльях Чиля пала ночь…», «волчата» повернулись налево и вновь описали большой круг.

На середину круга вышел Кувшинов. Он двигался скользя, будто выслеживает в лесу зверя. Вот уж не подумал бы, что малый так изменится! Никол говорил, что теперь в гимназии от Кувшинова никто не шарахается, да и безобразия его во главе троицы таких же, как он, возмутителей спокойствия ушли в прошлое. Еще бы – все трое прочно прописались у нас в кружке и не пропустили еще ни одной тренировки. Учителя и гимназический инспектор небось не нарадуются, глядя на преображение бывшего первого хулигана.

Кувшинов делал вид, что подкрадывается к добыче, «волчата» присели, и песня зазвучала тише.

Когда охотник изобразил прыжок на «зверя» и «заколол» его короткой палкой (с такими упражнялись на разминках по фехтованию и штыковому бою), мальчишки вскочили и завыли, подражая «тотему» клуба – волку.

– Ну все, строимся!

Ромка вышел вперед и поклонился на восточный манер. Тоже новинка – первые дни ребята упивались тем, что приветствовали так друг друга и в гимназии, и на улице. Представьте, в гимназической-то форме – цирка не надо, укатайка…

– Ну что, разминка? В стойку… начали?

По рядам прошло движение:

– И-и-и…

Ромка начал размеренно декламировать «Ночную песнь джунглей», отмахивая руками удары и стойки обязательной разминки. «Волчата» вторили вожаку…

Глава 3

– …В общем, нас пока спасает одно, – говорил Виктор, вытирая со лба быстротвердеющую смесь цементного раствора и пота. – Этот отнорок с порталом не связан с метро. А иначе – хрен бы мы тут так свободно бродили. И хрен бы мы вообще смогли пользоваться этим выходом. Все бы давным-давно перекрыли решетками, а то и вовсе заварили!

– Это да, – согласился Дрон. – Я когда увидел те две решетки, сразу подумал – наверняка они тоже в тупики ведут. Ну откуда в пяти минутах от Кремля подземный лаз в метро – и без контроля!

Дрон оказался прав. Один из тоннелей через пару десятков шагов круто заворачивал и утыкался в монументальный тупик – пробку из сплошного бетона. Второй тянулся дальше, и этот тупик оказался не столь капитальным – стенка из листового железа, из-за которой с регулярностью в несколько минут накатывала волна оглушительного грохота, – за тонкой железной преградой пролегал тоннель метро. Лист, замыкающий тупик, осмотрели; сварным швам, оказалось, самое малое пара десятков лет, причем не нашлось ничего похожего на люки, петли, болты – чего-то, позволяющего заподозрить, что тупик может превратиться в проход. Однако же Геннадий решил подстраховаться и «подпереть» лист парой рядов кирпичной кладки, а то мало ли кому придет в голову простучать железную стенку! Если вместо гулкой пустоты послышится глухой стук – любой решит, что там толстая стена, и пойдет искать другой объект для любопытства. Заодно – и звукоизоляция; Дрон рассчитывал укрыть кирпичную стену найденными здесь же, в тоннеле, матами из стекловаты, чтобы устроить в длинном коридоре стрельбище.

На возведение «лжестены» ушло недели две – работали неспешно, таская кирпичи по несколько штук, здраво рассудив, что если за столько лет тупик никому не понадобился, то уж пару недель как-нибудь да простоит.

Больше в изолированных таким образом тоннелях не нашлось ничего ценного. Турбина воздухонагнетателя, железные гермодвери – и очень много пыли. Разве что городской телефон в бытовке за порталом – он, как выяснилось, работал и даже был подключен к городской сети.

Осмотрев подземный схрон, Геннадий одобрил сделанную работу. Слабое место осталось одно – тот самый заброшенный подвал, из которого вел под землю вентиляционный колодец. Но тут уж делать было нечего – ни о каких попытках арендовать подвал речи быть не могло. Организация, занимавшая дом, проходила по ведомству министерства культуры и была настоящим оплотом старого режима: «Нас не трогают, и слава богу». С одной стороны, это неплохо – можно было надеяться, что подвалом еще лет двадцать никто не заинтересуется, а с другой – все попытки хотя бы на время завладеть ценным объектом были заранее обречены на провал.

В итоге были выработаны простейшие меры безопасности: у всех гермозатворов, перегораживающих коридор, Дрон не только снял штурвалы кремальер со стороны вентшахты, но и, матерясь, срезал болгаркой граненые штыри, на которые они насаживались. Теперь отпереть гермозатворы можно было лишь со стороны портала; проход со стороны вентшахты открывался с обратной стороны строго по графику, и никак иначе. Сами гермозатворы внушали уважение – ни ножовкой, ни монтировкой их было не вскрыть, так что случайно забредших в подземелье диггеров можно было не опасаться.

И тем не менее Геннадий категорически запретил устраивать в подземелье двадцать первого века любые объекты: склад, базу – ничего. Даже порядок в бытовке наводить запретил. Соратники согласились – перед любым визитером откроется картина запустения, длящегося не один десяток лет, и никаких следов «свежей» активности!

Так что все, переправленное из будущего, пришлось складировать на той стороне. Благо квартал, в котором расположился вход в подземелье, был застроен какими-то лабазами; первые этажи угрюмых домов (ничуть не изменившихся внешне за сто тридцать лет) оказались заняты грязноватыми лавчонками, торгующими чем попало – от конской упряжи до луженой посуды. Никаких государственных контор, никакого средоточия имперской власти, каким стал Кремль в позднейшие времена, здесь и в помине не было – повсюду пузырилось, распространяя запахи гнили и дешевой кухни, море мелкой торговлишки, в котором можно было скрыть все что угодно.

Так что снять подходящее помещение оказалось проще простого: оно нашлось прямо в том самом дворе, где находился заветный подвал. Он достался Бригаде как бы в нагрузку за дополнительные три рубля в месяц – и с этого момента они могли творить там все, что хотели. Хлипкая щелястая дверь немедленно была заменена на крепкую, дубовую; перед ней приладили солидную кованую решетку. В комнатах наверху постоянно дежурили «бригадовцы» из числа набранных Дроном ветеранов майдана – пока таких рекрутов удалось «привлечь» десятка полтора. Неделю назад их по одному-два начали перебрасывать в прошлое.

Узнав о том, в какие игры на самом деле предстоит теперь играть, новички с упоением окунулись в жизнь «зазеркалья», так что забот Дрону прибавилось – надо было держать буйных подчиненных в ежовых рукавицах. Пару раз доходило до мордобоя; а однажды Дрон в ответ на заявление в стиле «не нравится – не надо, я и без вас проживу» – заявил бунтовщику, что из Бригады он выйдет теперь только с пулей с башке, причем либо по ту, либо по эту сторону портала. Впрочем, пока дисциплину в рядах удавалось поддерживать на должном уровне.

Новобранцев не баловали путешествиями во времени. Каждый из них, перед тем как отправиться «на ту сторону», получал туманные предупреждения – и давал согласие на полугодовую «службу» вдали от дома. Истинный смысл заключенного «контракта» открывался лишь на «той стороне» – и с этого момента новички безвылазно жили в Москве девятнадцатого века. Дрон с Виктором организовали на базе систему дежурств; каждый из новобранцев, кроме необходимых одежды и документов, получал небольшую сумму карманных денег – руководители Бригады прямого действия поощряли личный состав к тому, чтобы вживаться в обстановку и привыкать к повседневной жизни предков.

К работе под землей новичков на всякий случай не допускали; Виктору, Дрону, а иногда и Олегу, когда он выбирался из своей библиотеки, приходилось самим возиться с кирпичом и раствором.

Снаряжение, оружие и оборудование, закупленное в двадцать первом веке на «кокаиновые» деньги, доставляли из будущего тоже они сами. Новичкам оставалось лишь чистить и собирать-разбирать новенькие «сайги», а также «винчестеры» и разномастные револьверы, приобретенные уже на этой стороне, да удалять следы ржавчины со стволов времен Великой Отечественной, попавших на черный оружейный рынок с длительного хранения. Арсенал рос день ото дня; Дрон с Виктором даже протащили через портал парочку легких скутеров – больше из спортивного интереса: никто пока не рискнул проехаться на них по булыжным мостовым старой Москвы.

Виктор потерял сон – стоило сомкнуть глаза, как ему начинали сниться скандалы, которые устраивают новички в Охотном ряду или на толкучке Старой площади; драки с полицией или хитровскими портяночниками, которые непременно затеют буйные подчиненные. Пару раз эти кошмары едва не стали реальностью – и лишь обильные отступные помогли избежать неприятностей.

– Недурственно, юноша, очень даже недурственно!

Репортер расхаживал по комнате, рассматривая новенькую, с иголочки, обстановку. Дубовые конторки, шкафы для картотек, приобретенные в мастерской, снабжавшей мебелью казенные департаменты; огромная, во всю стену, карта Москвы; коричневая гимназическая доска, пока еще девственно-чистая; массивный, бурого цвета сейф.

Яша сидел в начальственном кресле за столом – своим собственным столом! – и наблюдал за Гиляровским. Ремонт закончили всего два дня назад, и по этому случаю фасад лавочки вместо привычной вывески «Ройзман и брат. Торговля часами и полезными механизмами. Вена, Берлин, Амстердам» украшала скромная, шириной в две ладони, медная табличка: «Яков Гершензон и компаньоны. Консультации по вопросам коммерции. Доставка корреспонденции выбывшим адресатам. Помощь в розыске пропавшего багажа».

Компаньонами новорожденной конторы числились Семенов и Меллер – Олег Иванович уговорил своего компаньона войти в дело на правах соучредителя. Кроме того, Меллер выступил Яшиным поручителем: по законам Российской империи управлять имуществом и заключать договора можно было с семнадцати лет при наличии попечителя, а самостоятельно – лишь с двадцати одного года.

Корф же помог по казенной линии: заявленная Яшей область деятельности была весьма необычной для Российской империи, так что у властей неизбежно должны были возникнуть вопросы. Но барон обратился к своему однокашнику по Пажескому корпусу; тот связался с коллегами в жандармском полицейском управлении железной дороги. И вот теперь, согласно выданному этой авторитетной организацией документу, «винницкому мещанину Якову Моисеевичу Гершензону, лютеранского вероисповедания, имеющему место жительства в городе Москва» разрешалось заниматься розыском багажа, утраченного по разнообразным причинам пассажирами Николаевской Императорской железной дороги, а также заниматься доставкой корреспонденции лицам, выбывшим без указания места жительства.

Да-да, именно лютеранского! Душевные метания, вызванные необходимостью выбора между верой предков и шансом сделать карьеру в империи, закончились решением в пользу последней; больше всего Яша опасался, что отступничество оттолкнет от него прежних клиентов из числа многочисленной богатой московской еврейской общины. К его удивлению, этого не случилось – видимо, знакомцы покойного Ройзмана поняли, что двигало молодым человеком, и впредь собирались рассчитывать на его услуги. А вероисповедание – это, в конце концов, личное дело каждого. По совету уважаемых людей Яша выбрал лютеранскую веру – в России евреи нередко поступали именно так, поскольку крещение в лютеранство не требовало перемены имени и фамилии; к тому же лютеране могли сочетаться браком с еврейками, и дети при этом оставались евреями.

Ознакомившись со столь солидной бумагой, в канцелярии московского градоначальника препон чинить Яше не стали: документы были выправлены с удивительной быстротой, чему немало поспособствовала известная сумма в кредитных билетах, приватно переданная заинтересованным лицам.

Все прежние «клиенты» были, разумеется, оповещены о новом статусе племянника покойного Натана Ройзмана и не преминули нанести в новую контору визиты. Разрешение, выданное Жандармским железнодорожным управлением, красовалось на видном месте, в дорогой рамке, под стеклом, и своим непробиваемо-казенным видом внушало посетителям уважение и трепет. Правда, в рамочке висела копия, выполненная Иваном на лазерном принтере, но об этом посетители и будущие клиенты сыскной конторы, разумеется, не знали.

В остальном обстановка разительно отличалась от общепринятой конторской. В углу стояла узкая, темного дуба оружейная стойка; в ней, запертые на блестящую цепочку, пропущенную сквозь спусковые скобы, красовались разномастные винтовки. Оружие считалось личной коллекцией владельца конторы; идею эту Яша позаимствовал из какого-то из полицейских боевиков, которые он обожал смотреть на своем ноутбуке. Ими его исправно снабжали Ваня с Ромкой; впрочем, боевиками дело, конечно, не ограничивалось. В распоряжении Яши имелись весьма совершенные средства сбора информации, о которых жандармское ведомство, оказавшее новой конторе покровительство, не имело ни малейшего представления. Диктофоны, камеры, жучки, направленные микрофоны, системы видеонаблюдения… было даже несколько летающих дронов: после происшествия на Хитровке Яша свято поверил в возможности этой техники. Крышу дома украшала мощная антенна, декорированная под растяжку какого-то шеста невыясненного назначения; благодаря ей Яша был обеспечен устойчивой радиосвязью в пределах всей Москвы.

Разумеется, ни о чем из этого технического великолепия Яшин гость не знал. После достопамятной беседы в клубе Корфа Гиляровский вернул обломки шпионского дрона в обмен на обешание через полгода все объяснить. С тех пор репортер регулярно посещал клуб барона, вел с ним долгие разговоры у камина за рюмкой коньяка и с удовольствием наблюдал за тренировками «волчат». А на традиционных чаепитиях после занятий Владимир Алексеевич потчевал мальчишек захватывающими рассказами из своей бурной юности – о выступлениях борцом в цирке, о бурлацкой жизни на Волге и, конечно, о войне с турками.

Особенно близко Гиляровский сошелся с Яшей – сказалась общность интересов. Молодого человека тоже тянуло к репортеру, оказавшемуся «ходячей энциклопедией» теневой, скрытой от обычного обывателя, жизни Москвы. И вот теперь Владимир Алексеевич, на правах друга владельца, осматривал Яшину контору.

– И что же, молодой человек, клиенты уже имеются?

– Да, жаловаться не приходится. Прежние знакомые не забывают, да и господин барон подкидывает кое-что.

Тут Яша слегка покривил душой. Несмотря на то что прежние клиенты, памятные ему еще по работе у Ройзмана, нет-нет да и обращались к оборотистому молодому человеку с просьбой уладить очередное щекотливое дельце, это служило лишь прикрытием главного его занятия. А именно – слежки за противниками «клуба путешественников во времени», ради чего и была, собственно, организована сыскная контора.

Еще до того как Яша окончательно обосновался на Варварке, он имел в своем «штате» около десятка человек. В основном это были подростки из московских низов – кто-то служил при охотнорядских лабазах, кто-то подвизался в приказчиках, кто-то – в мальчиках на побегушках. Заведовал этой пестрой братией Семка – после истории со взрывом Яша убедил юного пройдоху бросить прежние заработки на Болотном рынке и перейти на постоянную службу к нему. Семка знал Москву не хуже самого Яши, а врожденная хватка и живой ум позволяли ему с легкостью управлять дюжиной завербованных Яшей «шпиков» и даже привлекать новых. Бумажные дела в конторе вела худосочная барышня, зарабатывавшая канцелярской работой деньги на учебу на акушерских курсах при Московском Императорском университете. За невзрачной внешностью и жиденькими русыми волосами этой девицы скрывался острый ум и редкая в ее возрасте пунктуальность. Яша успел оценить эти качества Натальи Георгиевны (так звали новую сотрудницу) и исподволь приглядывался к ней, пытаясь определить, до какой степени та заслуживает доверия. Пока же «секретарша» занималась тем, что составляла «личные дела» на всех Семкиных кадров – из соседней с Яшиным кабинетом комнатенки как раз доносился ее звонкий голосок вперемежку с язвительными репликами Семки. Тот давал характеристики своим «сотрудникам», не отказывая себе в удовольствии смутить барышню острым словцом. Это удавалось редко – Наталья, будущий медик, нравом отличалась свободным и за словом в карман не лезла.

– А барон, значит, у вас часто бывает? – спросил Гиляровский.

Он остановился возле конторки, заваленной подшивками газет; вести их тоже было поручено Наталье. Яков вытащил из закромов все газеты, накопленные им за время службы у Ройзмана, и велел подшить их в особые картонные папки. А еще – оформить годовые подписки на все московские и ведущие петербургские издания. Влетало это в копеечку, однако тут Яша не экономил. Тем более что интерес к газетам проявил и Олег Иванович – он самолично привез в контору широкоформатный сканер, и Яша, когда выдавалась свободная минутка, копировал для него номер за номером. Времени это отнимало массу, и Яша уже начал прикидывать, как бы привлечь к этому занятию Наталью. Но для этого пришлось бы обучать ее работе на компьютере: дело, что ни говори, полезное в такой должности, но несколько рискованное – на дворе стоял все же 1886 год. Так что Яше пока приходилось обходиться самому, а когда в контору заглядывали Николка с Ваней, он с облегчением сваливал это занятие на них.

Мальчики захаживали в гости никак не реже двух раз в неделю – после занятий в спортзале у Корфа они обычно отправлялись в кофейню «У Жоржа» и заодно навещали приятеля – благо от Никольской до Варварки рукой подать. Заодно Иван посещал оружейную лавочку Биткова – и всякий раз выходил оттуда с покупкой. Приказчики оружейного магазина уже знали юношу, проявляющего такой интерес к разнообразному оружию, так что каждый визит Ивана превращался в лекцию по оружейному делу.

Приобретенный втайне от отца револьвер системы Галана хранился дома, на Гороховской; с собой Иван носил теперь компактный «дерринджер». Часть приобретений оседала в оружейном шкафу у Яши – таскать на Гороховскую стреляющие железки в таком количестве Иван не решался.

Денег на огнестрельные приобретения требовалась уйма, но Иван и тут вывернулся: после того как отец с головой ушел в велосипедные проекты, он подхватил его «антикварный бизнес», снабжая московских реконструкторов оружием и предметами старины от имени отца. Благо Яшины «сотрудники» могли найти на московских барахолках все что угодно, а старыми кремневыми и капсюльными ружьями удавалось затариться через Фанагорийские казармы.

– Что ж, позвольте еще раз поздравить вас… Яков Моисеевич, – повторил Гиляровский.

С некоторых пор он обращался к молодому человеку исключительно по имени-отчеству, причем делал это совершенно искренне – профессиональные качества Яши вызывали у репортера неподдельное восхищение.

– А я собирался поделиться одной задумкой, – продолжал репортер. – Хочу повторить прогулку по Неглинной. Случилось мне написать очерк о спуске в нашу московскую преисподнюю – так поверите ли, сумел раскачать городские власти! В этом году как раз закончили подземные работы по расчистке подземного русла речки: укрепили своды, пробили пробки из всякой грязи и ила. Вот, намереваюсь спуститься и самолично посмотреть на результаты этих трудов.

– Что ж, Владимир Алексеевич, вам и карты в руки – кому же еще писать об этом, как не вам? – любезно ответил Яша.

А сам тем временем прикидывал: с чего это репортер именно теперь упомянул о вылазке в подземелье? Да, работы по реконструкции подземного тоннеля, в который еще в начале века была заключена речка, велись; и как раз статья Гиляровского стала одной из причин того, что московские власти взялись за расчистку донельзя загаженного и закупоренного всяческой дрянью тоннеля. Но с чего это репортеру рассказывать об этом именно сейчас?

Когда Дрон с Виктором появлялись в городе, агенты Яши не спускали с них глаз. Раньше это было не так уж и сложно – кто-нибудь из Семкиных «кадров» все время торчал возле дома на Гороховской, и стоило «подследственным» возникнуть в поле зрения, как им немедленно садились на «хвост». Но теперь ситуация в корне изменилась – «гости» появлялись на Гороховской куда реже, используя этот портал лишь для переходов обратно в будущее. Яша знал, как они проникают сюда, – конечно, через подземный портал, путешествие к которому едва не стоило ему самому жизни.

Но установить слежку под землей Яша не мог. И дело было даже не в том, что Семкина братия отказалась бы лезть в вонючую подземную клоаку, – полезли бы как миленькие. Просто одно дело – слежка за довольно беспечными гостями на улицах чужого им города, и совсем другое – преследование под землей. Он и сам, скорее всего, не рискнул бы, и уж тем более не стал бы поручать такое опасное дело кому-то еще.

Тем более что и Корф, и Ромка, и доктор наперебой предостерегали Яшу от таких попыток. Примерно представляя себе уровень технического оснащения незваных гостей, Яша склонен был прислушаться к этим предостережениям – кто знает, какие пакостные сюрпризы ждали сыщиков под землей?

Оставалось установить наблюдение за всеми выходами на поверхность в районе Варварки, Ильинки и Хрустального переулка. Задача эта даже при первом рассмотрении оказалась невыполнима – таких лазов только из числа известных Яше и его агентам было не менее десятка; к тому же кто мог дать гарантию, что Дрон с Виктором станут пользоваться именно ближайшими? Яша помнил о хитром, светящемся в особых лучах составе, которым Ваня ставил пометки на стенах, – и наивно думать, что «бригадовцы» не запасутся чем-то подобным. К тому же Иван и Ромка рассказывали о «приборах ночного видения» – и даже показывали такое приспособление, превращающее кромешную тьму в зеленоватый полумрак.

Нет, под землей с пришельцами нечего и тягаться. Другое дело – заполучить кого-то, кто знает московскую клоаку как свои пять пальцев. Яша принялся искать подходящего человека среди водопроводчиков и поденных рабочих, обслуживающих тоннели. Народ этот был непростым – неграмотные, беспаспортные, сплошь горькие пьяницы, они заживо хоронили себя под землей, не имея дела ни с кем, кроме таких же отверженных, как и они сами. Были в их среде свои авторитеты, старшины – к таким людям Яша и пытался найти подход.

Может, Гиляровский как-то про это прознал? Яша помнил его статью в «Московских ведомостях» – год назад она наделала в городе немало шума. И если судить по ней, то у журналиста такие связи как раз имеются. Возможно, ему дали знать, что Яша ищет выходы на обитателей подземной Москвы, – и вот теперь он пришел в контору на Варварке, чтобы невзначай навести справки о новой затее своих знакомых? Возможно, ох как возможно… да, кстати, а статья-то вовремя припомнилась!

– Если вы, Владимир Алексеевич, надумаете повторить ваш спуск в Аид, – сказал молодой человек, – я был бы крайне признателен вам и, поверьте, не остался бы в долгу, если бы вы сочли возможным взять меня с собой. Припоминаю ту вашу статью в «Ведомостях» – помнится, после нее я сначала проглотил сочинение господина Гюго, где рассказывается о «чреве Парижа»[41], а потом все бредил тайнами московских подземелий. А тут – случай прикоснуться к ним, да еще с таким проводником, как вы!

Гиляровский удивленно поднял брови:

– Признаться, не ожидал, Яков Моисеевич. Да и зачем вам это? Со мной-то все понятно, мне очерк писать о переустройстве Неглинки, а вы там что позабыли? Там, конечно, и расчистили, и своды новые соорудили, но все равно – клоака, вонища, грязь неимоверная…

– Ничего, Владимир Алексеевич, – усмехнулся Яша. – Поверьте, пытаться смутить человека, выросшего в винницком местечке, грязью – все равно что пугать ежа… афедроном. Так я могу рассчитывать на вашу любезность?

…Террор есть, таким образом, столкновение правительства с интеллигенцией, у которой отнимается возможность мирного культурного воздействия на общественную жизнь. Правительство игнорирует потребности общественной мысли, но они вполне законны, и интеллигенцию, как реальную общественную силу, имеющую свое основание во всей истории своего народа, не может задавить никакой правительственный гнет. Реакция может усиливаться, а с нею и угнетенность большей части общества, но тем сильнее будет проявляться разлад правительства с лучшею и наиболее энергичною частью общества, все неизбежнее будут становиться террористические акты, а правительство будет оказываться в этой борьбе все более и более изолированным…

Геннадий отвел взгляд от молодого человека, стоящего у стола. Соседи не отрывали от него восхищенных взоров: невысокий, с бородкой на манер шкиперской, оставляющей открытыми щеки, верхнюю губу и подбородок; смотрит на оратора сверху вниз – много ли надо человеку в двадцать один год? Пахом Андреюшкин, сын кубанской крестьянки и богатого грека. Только что выступал, горячился, сбивался:

Исчислять достоинства и преимущества красного террора не буду, ибо не кончу до скончания века, так как он мой конек, а отсюда, вероятно, выходит и моя ненависть к социал-демократам… Каждая жертва полезна; если вредит, то не делу, а личности; между тем как личность ничтожна с торжеством великого дела…

«Красный террор, – усмехнулся про себя Геннадий. – Да знал бы этот щенок, что такое на самом деле красный террор!»

Второй – тот, что справа от докладчика. Коренастый, солидный – во всяком случае, посолидней предыдущего. Уроженец Томска, сын нижнего чина томской инвалидной команды. Василий Осипанов – это он:

…Я рассчитывал стрелять из пистолета с отравленными мелкими пулями (или дробью) или из револьвера. Для этого я считал необходимым иметь помощников, которые бы следили за выездами государя и дали мне возможность выбрать удобный для произведения покушения момент. С целью разыскать таких помощников я стал заводить знакомства…. наконец, уже в исходе осени я узнал, что два человека имеют намерение предпринять что-нибудь в террористическом роде…

«Да, – подумал Геннадий, – этот готов стрелять. Но организация решила положиться на бомбы с гремучим студнем; и первого марта Осипанов вышел – выйдет! – на улицу с бомбой в руке. В руке его, как и полагается студенту, будет книга – Вася Осипанов специально перевелся в Петербургский университет из Казани, чтобы совершить покушение на царя. Так что книга будет наполнена взрывчаткой…»

А оратор – высокий, кудрявый юноша, один из тех, кого они с Янисом Радзиевичем заприметили возле Волкова кладбища, – продолжал:

…Успех такой борьбы несомненен. Правительство вынуждено будет искать поддержки у общества и уступит его наиболее ясно выраженным требованиям. Такими требованиями мы считаем: свободу мысли, свободу слова и участие народного представительства в управлении страной. Убежденные, что террор всецело вытекает из отсутствия даже такого минимума свободы, мы можем с полной уверенностью утверждать, что он прекратится, если правительство гарантирует выполнение следующих условий…

Как все же удивительно складываются судьбы людей! Этого молодого человека ждут Александровский равелин Петропавловки, эшафот, а потом – посмертная слава в тени оглушительной, всемирной известности младшего брата, Владимира, такой, что сравнима разве что с известностью библейских персонажей и античных героев… Любопытно, а насколько правы те историки, которые писали, что если бы не казнь Александра Ульянова – то и младший брат пошел бы по стопам отца и стал добропорядочным губернским учителем? А что, сейчас, пожалуй, есть способ это проверить – всего-то и нужно, что сорвать идиотское покушение, которое планируют эти, в сущности, подростки. И тогда… тогда…

Впрочем, сомнительно. Это как наркомания – раз подсев на иглу террора и адреналина, соскочить с нее можно только в кресло какого-нибудь ЧК, в седло красноармейской лошади (то есть заняться тем же террором, но уже легально, открыто) – либо на тот свет с петлей на шее или пулей в затылке. Заключение, даже пожизненная ссылка не помогут: русские революционеры – те же эсеры или большевики, которым только еще предстоит выйти на сцену, – воспринимали тюремный срок как отдых от основной деятельности и на каторге не задерживались.

«А можно и помочь, – в который раз уже мелькнула мысль. – Делов-то на рыбью ногу: прикинуться американцем, борцом за свободу и изобретателем, всучить этим мальчикам-террористам кое-какую аппаратуру, ящик тротила, взрыватели… царю хватит с избытком. При здешней постановке охраны первых лиц – хватит непременно. В наше время банкира средней руки охраняют не в пример серьезнее».

Оратор умолк, и по комнате пошло шевеление: люди принялись передвигать стулья, барышни, возникшие из соседней комнаты, накрыли стол скатертью сомнительной свежести и выставили разномастные чашки вперемежку с корзиночками баранок и пивными бутылками. Принесли огромный самовар; многие закурили. Впрочем, кое-кто дымил и раньше – и это было дико Геннадию, привыкшему к совсем другим порядкам.

– Пойдемте, пан Геннадий, хозяева дома хотят с нами поговорить…

«Туда же, «хозяева»… – усмехнулся про себя молодой человек. – Дилетанты, сопляки – надо было быть писателем романтической советской эпохи, чтобы писать о них такие восторженные книги. Недаром тот же Савинков – не этим мальчишкам чета, настоящий академик террора! – отзывался о «Террористической фракции «Народной воли» с плохо скрываемым пренебрежением. Все это для них – игра. Даже сейчас – игра, хоть и кровавая, с пулями и динамитом. Кто-то из «бригадовцев» – кажется, дура-Вероника – рассказывал о нравах в среде ролевиков… вот с кем эти мальчики нашли бы общий язык!»

– Как быстро горит свеча… – произнес Александр Ильич.

Одна из барышень тут же отозвалась (Радзиевич представил ее как Ананьину, курсистку-бестужевку) – с придыханием, глядя на Ульянова преданными, чуть ли не влюбленными глазами:

– Свечей много сгорит, будет ли толк?

Александр встрепенулся и бодро ответил:

– Будет, непременно! – и улыбнулся курсистке.

Девица расцвела.

«Спорю на что угодно, – подумалось Геннадию, – девице пришел в голову некий пассаж вроде того, что «догорающая свеча – символ жизни Александра и его товарищей». Но как смотрит! А ведь как раз сейчас она вроде бы сошлась с Мишей Новорусским – и оба, кажется, раздумывают, стоит ли и дальше поддерживать связь с «Террористической фракцией»…

Впрочем, нравы в нигилистической, народовольческой среде были самыми вольными. Нравственное разложение и прочие «облико морале» – это придет потом, когда их идейные наследники захватят власть, – но сначала такие же вот барышни еще придумают теорию «стакана воды»[42]…

«Ничего у них не выйдет, – решил Геннадий, вставая. – Хоть пулеметы им дай – навалят трупов без толку, а весь пар так и уйдет в свисток. Нет, долой эмоции; будем придерживаться плана – всем этим Ульяновым, Генераловым и прочим Шевыревым суждено сыграть роль дымовой завесы, отряда, наносящего отвлекающий удар, и погибнуть, маскируя настоящий, смертельный выпад». – И Геннадий точно знает, кто его сделает…

– Что ж, Янис, пойдемте, – сказал он своему Радзиевичу. – Познакомимся с товарищами поближе…

Глава 4

В полутьме кабинета голубовато светился экран ноутбука. Каретников погонял курсор, потом кликнул, открывая папку.

– Да, Сергей Алексеевич, что тут скажешь… поработали вы основательно. И как же рассчитываете продолжить?

Они сидели в кабинете, дома у Каретникова. Врач, расставшись три года назад с женой, обустроил квартиру так, как это требуется для одинокого холостяка с увлечениями: большая проходная комната превращена в столовую, в двух поменьше – кабинет и спальня. Порой в кабинете ночевали гости – приезжие из других городов или коллеги, с которыми доктор засиживался за историями болезней. Сегодня диван доставался лейтенанту Никонову – после долгого пребывания в больнице моряк сблизился с Каретниковым, и всякий раз, оказываясь в будущем, навещал своего спасителя.

– Да вот, Андрей Макарыч, собираюсь снова в Петербург, под шпиц[43]. Надеюсь, вице-адмирал нашел время, чтобы изучить мой доклад. Но я в сомнении – не поторопился ли? Сейчас я составил бы его по-другому…

– А в чем дело, Сергей Алексеевич? Новые мысли появились?

– Если бы… – покачал головой лейтенант. – Мысли те же. А вот взгляд на некоторые события – да, претерпел изменения. Я ведь с тех пор, как вы дали мне ссылочку на «цусимский» форум, провожу здесь, у вас времени больше, чем у меня, в девятнадцатом веке. И такие, знаете ли, идеи полезные попадаются… прямо хоть зови авторов к нам работать! Если бы от меня только зависело…

– Да, в этом все дело, – согласился Каретников. – Это, знаете ли, только в книжках фантастических главный герой оказывается в окружении государя, а то и в его теле. А нам с вами придется попотеть, чтобы нас хотя бы выслушали!

– А вы, Андрей Макарыч, тоже планируете изменения? – поинтересовался лейтенант. – А то вон господин Семенов как не одобрял, так и не одобряет…

Последнюю фразу Никонов произнес с отчетливой иронией.

– Все не можете простить моему другу той шутки? – осведомился Каретников. – Зря – Олегыч конечно же не хотел вам зла. Просто… он бывает порой немного беспечен. К тому же сами подумайте: если бы вы потерялись здесь, у нас, – то так и не встретились бы со своей прекрасной Ольгой! Так что, по здравом размышлении, вам его еще и благодарить надо!

– Да понимаю я, Андрей Макарыч, – поморщился лейтенант. – Понимаю, а поделать с собой ничего не могу. Нет, я уж лучше с вами…

– Что ж, хозяин – барин, – усмехнулся доктор. – Хочет – живет, а хочет – удавится. Что же касается моих планов – да, имею такие намерения. И в первую очередь это касается особы государя. Как вы знаете, здесь, то есть в нашей истории, Александр Третий получил травму во время крушения царского поезда. Повредил, понимаете ли, почки, вследствие чего заболел нефритом. Болезнь дала целый букет тяжких осложнений, которые в девяносто четвертом году и свели государя в могилу. А ведь мог еще долго царствовать; сорок девять лет – не возраст для правителя. По моему скромному мнению, нынешний государь, – Каретников кивнул на портрет Александра Миротворца над старомодным бюро, – лучший из властителей России, во всяком случае – после Николая Первого. А уж о преемнике его и говорить не хочется, одно расстройство.

Никонов кивнул. Он, конечно, внимательно изучил историю после 1886 года и прекрасно понимал Каретникова.

– Так, значит, вы собираетесь вылечить государя от болезни почек?

– Можно, конечно, и вылечить, – согласился врач. – Наши средства это позволяют, особенно на ранней стадии. Но куда проще было бы не допустить катастрофы. Мой друг Семенов совершенно прав – тот несчастный случай был стечением нескольких маловероятных обстоятельств; и стоит прекратить действие хотя бы одного из них – и события пойдут совсем не так. Вот мы и попробуем…

– Что вы имеете в виду? – спросил лейтенант. – Задержать императорский поезд? Или устроить так, чтобы на том злополучном перегоне машинист не разгонялся так сильно? Я читал заключение комиссии: именно это и стало причиной аварии.

– Можно и так, – кивнул Каретников. – Но куда вернее устранить саму причину несчастья – добиться того, чтобы люди, готовящие и обслуживающие царский состав, внимательнее относились к своему делу. Вот смотрите сами, – и он кликнул мышкой, открывая файл.

– Журнал «Локомотив» за две тысячи девятый год – подробнейшая статья о крушении царского поезда. Автор приводит список предъявленных обвинений:

…Барону Таубе. Вопреки своим прямым обязанностям и в прямое нарушение правил, не убедясь в исправности автоматического тормоза у вновь прицепленных паровозов, дозволил везти неправильно составленный поезд от станции Тарановка в Борки со скоростью, не только превышающей все установленные для таковых поездов пределы, но и прямо не соответствующей типу паровозов. Таковая скорость движения, произведшая боковую качку паровоза, была одной из причин расшития пути, которое вызвало крушение…

Управляющему дорогой Кованько. Допустил до приезда в Тарановку превосходящую узаконенные пределы скорость движения поезда… Распорядился соединить для двойной тяги Императорского поезда паровозы разных типов, из коих передний развивал при скорости свыше 67 верст в час… не озаботился при прицепке в Тарановке паровозов проверкой справедливости указаний акта на исправность второго паровоза, в тендере коего кран тормоза Вестингауза оказался негодным…

И так – несколько страниц. Воля ваша, Сергей Алексеевич, а по мне, так этих господ следовало расстрелять. Да в наши тридцатые за стократно меньшие провинности в расход пускали, – а порядок был! Да-да, знаю, что вы скажете: жестокость не есть способ решения технических проблем, а эти люди – инженеры, путейские чиновники – если и виновны, то лишь в том, что не проявили должной твердости. Наслушались уже, премного благодарны-с… Из-за такого прекраснодушия Россия получила на переломе веков слабого, безвольного царя – и к каким ужасающим последствиям это привело? А всего-то и надо – навести порядок в одном-единственном ведомстве, заставить людей выполнять то, за что они получают жалованье, притом весьма щедрое!

– Уж очень много ведомств, в которых надо наводить порядок, Андрей Макарыч, – покачал головой Никонов. – Так никаких чиновников с инженерами не хватит. Но вы правы – эту катастрофу можно и должно предотвратить – и мы с вами, даст бог, этим займемся. А пока – не посмотрите ли кое-какие выписки? Это по материалам дискуссий на «цусимском» форуме. Теперь гадаю – как бы привести все это в удобоваримую форму да и показать толковым людям под шпицем? Вот, например… – и лейтенант открыл страничку форума:

…Копирование якорной мины 08/13 годов с якорной тележкой; массовое внедрение системы рельсовой минопостановки на ходу. Это все обеспечивает минный якорь образца 1906 года. Но миноносцы не задействуете – у них нет гладкой палубы, на которой можно мины размещать, да и несколько тонн груза на этих малютках на палубе – оверкиль гарантирован.

Это будут крейсеры, канлодки-носители этих мин. Или пара минных крейсеров («Лейтенант Ильин» и «Сакен»).

Тралы – остановитесь на щитовом и трале Шульца.

Шульц создал свой трал в 1900 году. К 1904 году все уже было доведено до пристойного уровня, и началось строительство двух тральщиков для Черноморского флота.

А для чего сей трал в 1885 году? Потенциальные противники в лице Англии способны сбросить несколько мин на рейде со шлюпки. Германия и Турция – и того нет. Австрия – совсем не сможет.

Хотите, чтобы флот был готов к нововведениям? Без смены содержимого фуражек под шпицем этого не добиться. Насколько я помню, там было все весьма печально.

– Грустная, но совершенно справедливая мысль. – Никонов указал курсором на последнюю реплику. – И это, увы, ответ на все наши прекрасные идеи. Или вот, скажем:

Все упирается в деньги. В свое время (Крымская война) Путилов смог показать очень неплохие успехи при достойном финансировании.

Если стоит задача ломиться сквозь бюрократические препоны, то нужно подходить не с позиции здравого смысла, а исходить из того, что в те времена умели «осваивать бюджет» не хуже нашего. И большинство высоко сидящих было заинтересовано не морским могуществом государства, а шкурными интересами. Поэтому – доклады докладами, но нужно заинтересовать.

Почему у нас в программе развития военного флота строили преимущественно большие корабли? Потому что это хотелось тому, кто принимал окончательное решение, и давало преференции заинтересованным лицам. Поэтому можно либо героически принять несколько решений, требующих минимальных усилий и средств (но позволяющих отчитаться наверх о большой проделанной работе), либо пытаться найти деньги и придумать новые схемы финансового стимулирования…

– Да, что и говорить – невесело, Сергей Алексеевич, – покачал головой Каретников. – Уровень у нас с вами пока не тот, чтобы достучаться непосредственно до государя. Он-то, может, и смог бы заставить эту махину крутиться пошустрее – если бы поверил нам… но – увы, пока это только мечты.

Никонов кивнул.

– Да и к тому же – ну добьемся мы чего-то… а где гарантия, что это пойдет на пользу?

Проклятый вопрос попаданца – не будет ли от этого хуже?

Нужно ли в 1885–86-м ставить минные рельсы на пяток фрегатов, которые уже в океан не пошлют, и на строящиеся канлодки? Что это принципиально даст? Сама конструкция 1906 года – да, отработали и производят новые мины с этим якорем. А рельсы можно ставить на корабли в мобилизационный период силами портов.

Насчет вреда: на практике был минзаг «Буг» с механической подачей мин. Но он заграницу не заинтересовал, и тамошние минные транспорты либо ставили мины с плотиков, либо были просто плавучими складами мин. А теперь энтузиасты сделают мину с якорем-тележкою. То есть то, что сделать супостатам легко и просто. И они будут делать!

И окрестности Артура завалят минами, и под Владивостоком они тоже появятся, ибо ставить их будет проще пареной репы. И балтийским крепостям будет кюхельбекерно и тошно, потому что раньше они могли плевать на английские канлодки – минные крейсера, а теперь те будут блокировать Балтийский флот в базах, ставя мины где можно и где нельзя.

– Читаю – и голова раскалывается, – посетовал Никонов. – Порой думаешь – а стоит ли вообще это затевать? Может, и прав Олег Иванович, и пусть все идет своим чередом?

– Ну это уже малодушие, Сергей Алексеевич, – укоризненно заметил Каретников. – На месте нам с вами сидеть не пристало. Да вы и не усидите, насколько я вас успел узнать… хоть лбом, а попробуете пробить стену!

– Это верно, – вздохнул лейтенант. – Но ведь обидно-то как, Андрей Макарыч! Как подумаешь, что прямо сейчас эти люди составляют программу судостроения, которая никогда не пригодится и столько вреда нанесет развитию флота… проливы им подавай! А ведь и тут можно сыскать что-то полезное! Вот, прошу:

В то время верхушка страны бредила Константинополем и проливами. Планировалось захватить Константинополь морским десантом, после чего в пролив входил флот и готовился отражать атаку английского флота…

…Строится серия броненосцев типа «Екатерина II», сконструированных так, чтобы сражаться стоя носом к противнику. У них вперед, по ходу, могли стрелять четыре орудия главного калибра, считалось, что носом вперед уменьшается площадь поражения. Так вот, если подать мысль о скоростном минировании, чтобы не пустить англичан в проливы, это наверняка найдет одобрение.

– В общем – работа предстоит большая, – подытожил доктор. – Так когда вы собираетесь в Петербург? Я вот думаю – не съездить ли и мне с вами? А то все Москва да Москва… Хочется, знаете ли, посмотреть на столицу империи Российской.

– А что, и поехали, Андрей Макарыч, – обрадовался Никонов. – Вот только Олю предупрежу, а то она сама не своя после прошлой поездки. По-хорошему, ее бы в Москве оставить, да куда там!

– А что такое? – удивился Каретников. – Неужели Ольге Дмитриевне Петербург не по душе пришелся?

– Как раз наоборот, – ответил лейтенант. – Она в восторге от города и все спрашивала, когда мы переберемся туда из Москвы. Только вот история эта… Ах, да, я вам ведь не рассказал еще! Простите великодушно, за всеми этими заботами… Дело в том, что Оля встретила в столице нашего общего друга Геннадия.

– Войтюка? – немедленно встревожился доктор. – Вождя наших радикалов? Он-то откуда там? Яша считал, что они с тем поляком направились в Киев.

– Уж простите, не ведаю, – развел руками лейтенант. – Она мне только вчера вечером об этом рассказала. Представьте – так перепугалась, бедняжка, что решила, будто я немедленно кинусь этого мизерабля ловить! Будто мне заняться нечем было… Да, и насчет поляка: как я припоминаю описания Якова Моисеевича – именно он там и был с Геннадием. А также целая компания каких-то молодых людей, по виду – студентов.

– Студентов, значит… – Каретников нахмурился. – Знаете, Сергей Алексеевич, а я с вашей невестой, пожалуй, согласен. Мне это отчего-то очень не нравится. Давайте-ка мы с вами отправимся к барону. Сдается мне, что вы принесли нам весьма зловещее известие.

– Да что вас-то так встревожило, Андрей Макарыч? – недоуменно спросил Никонов. – Ну уехал он из Москвы и уехал – отлично, нам здесь забот меньше. Чего такого зловещего вы в этом углядели?

– А то, дорогой мой моряк, – медленно произнес доктор, – что я, кажется, понял, что затеял этот прохвост. Вот вы говорите – Геннадия видели в обществе студентов, верно? А среди питерских студентов сейчас самая разная публика встречается. Скажем – некие Ульянов, Шевырев, Генералов… такая дата – первое марта – вам ни о чем не говорит?

– М-да, господа… баба – она дура не потому что дура, а потому что баба. Извини, Серж, говорю как думаю. Я старый солдат…

– «…И не знаю слов любви…» – усмехнулся Каретников. – Увы, вынужден согласиться с вами, барон. От себя добавлю – типичная для наших современниц выходка. Здесь, конечно, всяческие феминизмы тоже успели расцвесть пышным цветом, но до наших времен еще, слава богу, далеко…

Лейтенант и сам выглядел обескураженным. И было с чего – узнав о том, что скрыла от своего жениха Ольга, барон минут пять изъяснялся исключительно матерно – да так, что Каретников, сквернослов и циник, как любой бывший врач «скорой», заслушался и на будущее запомнил несколько особо цветистых оборотов.

– И все же я не понимаю… – продолжал защищать возлюбленную Никонов. – С чего вы, господа, так уверены, что Геннадий отправился в Петербург именно для того, чтобы совершить покушение на государя? Мало ли, что «первое марта»! Вон сколько этих «первых марта» было с восемьдесят первого года – аж шесть! И никто ничего…

– Вы забываете, дорогой Серж, что мы знаем, что должно произойти, – мягко заметил доктор. – Я понимаю, все это время вы были заняты военно-морской историей и техникой. Разумеется, нельзя объять необъятное; но уж мне-то поверите на слово? Именно первого марта восемьдесят седьмого года члены «Террористической фракции», отколовшейся от партии «Народная воля» – о них-то я надеюсь, вы не забыли? – попытаются совершить покушение на Александра Третьего. И лишь пренебрежение правилами конспирации помешает им добиться успеха.

– Так вы полагаете, – обеспокоенно спросил лейтенант, – что наши «друзья» решили помочь террористам?

Каретников пожал плечами:

– А собственно, почему бы и нет? В нашей истории террористы потерпели неудачу в том числе из-за нескоординированности действий. Они буквально носились по улицам Питера в обнимку с бомбами, а в перерывах – рассказывали о своих намерениях всем кому не лень. Ну может, я и преувеличиваю, но, во всяком случае, написать в письмах о своих намерениях они возможным сочли. Так что их, голубчиков, просто повязали по одному прямо на улицах. А вот если бы за организацию покушения взялись господа вроде Савинкова или Гершуни – настоящие мастера террора, – то государь, несомненно, погиб бы.

– Я бы не назвал Геннадия и его компанию профессиональными террористами, – не сдавался Никонов. – Поверьте, я все же больше вас с ними общался, причем довольно близко! Вот уж кто-кто, а они точно романтики! По сути, ничего серьезного в жизни не делали. Только мечты, да и те…

– Зато на их стороне – знания, – возразил Каретников. – У нас изданы и «Воспоминания террориста» Бориса Савинкова – кстати, он был недурным литератором, – и материалы следствия над цареубийцами, и вообще – прорва всего на эту тему. И потом, учтите – Гена с Дроном не станут баловаться с гремучим студнем и взрывателями из сахара и кислоты. Одноразовый гранатомет добыть вполне реально, а если вспомнить, что они недавно взяли на аптечном складе несколько килограммов кокаина… мне бы сразу сообразить! – раздраженно закончил доктор. – Оружие в обмен на наркотики – классика криминальных сюжетов!

– Да, если они протащат сюда эти ваши… «мухи» со «шмелями», так, кажется? – то у охраны государя не будет ни единого шанса предотвратить цареубийство, – нерадостно подтвердил Корф. – Это же никаких метальщиков не надо – пульнул по карете государя шагов со ста – и давай бог ноги! Ведь прямо посреди улицы можно эту «шайтан-трубу» вытащить, изготовить и на карету направить – и никто ничего!

Каретников усмехнулся – Корф явно многого нахватался от мальчишек.

– Да не надо никаких гранатометов! – подал вдруг голос Ромка. – Царь ваш ездит по улицам, как все, так? Прикрути к чугунной ограде моста пару монок – и знай дави на кнопочку радиоподрыва. Всего-то делов – заранее маршруты вычислить, а на это у них люди есть с рациями. Никакие филеры не помогут.

«Ну и ну! – отметил про себя доктор. – А ведь обычно Ромка старается отмалчиваться. А тут, раз уж зашел разговор на «узкоспециальные» темы…»

– Да и кому нужны эти взрывы? – продолжал десантник. – Показуха… царь вон у себя в имении по дорожкам гуляет, так? В сад, конечно, никого не пускают, а вдоль ограды-то домики! Залечь на крыше с эсвэдэхой или «винторезом» – и все, где ваш царь? Нету никакого царя, вон, лежит с дырой в голове…

– Это вы, сержант, Царское Село «имением» называете? – поинтересовался Корф. – Любопытно… а в общем, вы правы, конечно. Если они передадут эти штучки из будущего террористам…

– Ну тогда надо просто сообщить о «Террористической фракции» жандармам! – предложил Никонов. – Пусть их переловят заранее – и вся недолга! Тем более вы сами говорите, что злодеи на слишком-то и скрываются.

– Ну во-первых, они пока только болтают и ничего не делают, – возразил Корф. – А в России сейчас кто только не болтает! Если их арестовать – в чем их обвинишь? В намерениях? Оружия у них наверняка пока еще нету…

– Я вообще не верю, что Геннадий даст народовольцам наше оружие, – заявил Ромка. – Это ж сколько возни – учить пользоваться, объяснять насчет тактики применения, придумывать, откуда это все взялось… Да у нас любой пацан, который играл в «контру» – это игра такая, стрелялка, – больше в таких вещах понимает, чем эти ваши народовольцы! Читал я про них – ребята храбрые, конечно, но из револьвера с трех шагов мазать ухитрялись! Они же не от хорошей жизни небось за бомбы взялись; стрелять-то учиться надо, а тут – кинул коробку и стой, как дурак, пока тебя не арестуют!

Доктор Каретников одобрительно кивнул.

– А вы знаете, я с Романом согласен. Во всяком случае, я бы на их месте не стал полагаться на студентов типа Андреюшкина и прочих. Скорее уж наши друзья сработают сами, а народовольцами будут прикрываться.

По коридору простучали торопливые шаги – Яша.

– Простите, господа, опоздал. – Молодой человек задыхался, ему явно пришлось бежать. – Ну что тут у нас за новости?

– Да так, «пара незаметных пустяков», как говорят в Одессе, – ответил Каретников. – Дело в том, что наши заклятые друзья – Геннадий, Дрон и прочие, – похоже, решили отправить на тот свет государя императора всероссийского. Александра Третьего. А кроме этого – можно сказать, все в порядке. Самовар вот скоро поспеет. Да вы садитесь, Яков Моисеевич, садитесь, в ногах правды нет…

Глава 5

В последнее время Олег Иванович в 2014 году нечасто встречался с сыном дома, на улице Строителей. Куда больше времени оба проводили по ту сторону портала – да и там отец уделял отпрыску не так много внимания. Порой Олег Иванович принимался корить себя за то, что совсем забросил дела сына, – совсем края потерял, пачками таскает от Каретникова справки и неделями не появляется в школе. Хотя «гуманитарный» класс; после бенефиса на общероссийской исторической конференции школьников и выхода сборника «Экскурсия по александровской Москве» на си-ди Ваню даже к доске вызывать перестали – молоденькая историчка откровенно боялась парня. В школе как раз проходят наполеоновскую эпоху, а из нее Иван знает самое меньшее – вдвое больше учительницы, не обременявшей себя посещением лекций. А Ванька и рад – в девятнадцатом веке он проводит гораздо больше времени, чем в двадцать первом. Хотя и родной школы не забывает: во время очередного приступа общественной активности выторговал у школьного музея боевой славы целый стенд и развернул там экспозицию, посвященную балканской кампании 1876–77 годов. Да такую, что туда теперь ходят на экскурсии реконструкторы: в самом деле, где, кроме ГИМа[44], увидишь и подборку оружия обеих воюющих сторон, старинные (но с виду – десятилетней, не больше, давности) подшивки газет, а также настоящие военные карты, и полные комплекты офицерской, казачьей и солдатской формы на старомодных, набитых конским волосом и паклей манекенах? А еще – ранцы, манерки, фляги, шанцевый инструмент – все то, что так ценится любителями военной истории.

Экскурсанты восхищались, цокали языком, вертя в руках холощеные[45] винтовки Крнка и «бердан» № 1, уважительно листали альбомы с яркими народными лубками и открытками с портретами Скобелева… Венцом экспозиции стал ракетный станок конструкции Константинова образца 1868 года – такие, пусть и в небольших количествах, но применялись русской армией на Балканах. Ваня обнаружил его во время прогулки по Фанагорийским казармам; давно списанное, «чудо-орудие» служило одно время для произведения салютации, но потом, за недостатком ракет, было заброшено в дальний угол – пылиться. Иван долго выпрашивал станок у подполковника Фефелова, привлек в качестве тяжелой артиллерии Корфа – и все же добился своего! Теперь этот экспонат стал настоящей жемчужиной музея; на вопрос, откуда в обычной средней школе такие редкости, заведующая вяло мямлила, что-де «отец одного из учеников увлекается военной историей». Знающим людям оставалось только с удивлением покачивать головами – подборка экспонатов далеко выходила за рамки простого хобби, так что в какой-то момент Олегу Ивановичу пришлось урезонивать не в меру разошедшегося сына – когда выяснилось, что тот собрался тащить через портал несколько пудовых чугунных мортирных бомб и санитарную армейскую двуколку в разобранном виде, также выклянченную у Фефелова.

И вот теперь – приходилось расставаться, и, судя по всему, надолго. Поездка в Питер обещала стать продолжительной; в Москве оставалась масса неотложных дел, так что Ване с Николкой придется заменить взрослых, отправляющихся в столицу империи… зачем? Спасать императора? Не дать радикалам-левакам позабавиться с историей России? Знать бы… пока единственное, что имеется, – это подозрения Каретникова, мимолетная встреча Ольги с Геннадием да пара слов, мимоходом подслушанных Яшей.

Ольга, кстати, оставалась в Москве: как ни протестовала девушка, требуя от своего лейтенанта справедливости, Каретников был непреклонен. Спорить с ним Ольга побаивалась, а потому на ее хрупкие плечи легла забота по переправке через портал запасов медицинского оборудования и медикаментов. Часть этих сокровищ, заранее собранных Каретниковым, была сложена у него дома, другие – только заказаны и ожидались доставкой. Предположив, что ситуация в Петербурге может обернуться как угодно, Каретников задался целью перебросить в прошлое все необходимое не просто для оказания первой помощи, но и для того, чтобы спасти, скажем, тяжелораненого. Кто его знает, чем обернутся все эти игрища в бомбистов, – а ведь из Петербурга раненого на Гороховскую, к порталу, враз не доставишь! А если этим раненым будет государь император всероссийский?

В общем, некоторую часть «медицины» Каретников увозил с собой в Петербург, остальное предстояло переправить через портал и обеспечить надежное хранение. Доктор выдал Ольге и Роману подробнейшие инструкции – благо девушка имела образование операционной сестры и в вопросе разбиралась. Ей предстояло собрать из доставленного имущества несколько «полевых наборов», упаковать их надлежащим образом – и быть готовой отбыть в Петербург по первому вызову Каретникова.

Вопрос с хранением был решен основательно. Кое-что (в основном то, что могло пригодиться в любой момент) было спрятано на Гороховской, в мастерской Олега Ивановича, кое-что – в клубе у Корфа. Но основная масса отправлялась на ломовике в Фанагорийские казармы – Корф договорился с подполковником Фефеловым насчет небольшой кладовки. Подполковник даже позволил гостям опечатать склад и в качестве особой любезности выставил возле него караул.

Фефелов чем дальше, тем больше втягивался в их дела; в основном, конечно, из-за занятий гимназического «кружка разведчиков», которые раз в неделю проводились на батальонном плацу. Да и Ромка, выполняя обещание, данное еще летом, проводил в казармах занятия по рукопашному бою для самого подполковника и отобранных им солдат. А уж после того, как Корф с Фефеловым сумели заказать в Туле, в небольшой частной оружейной мастерской, несколько «воздушных штуцеров» на основе недорогой пневматической винтовки Генри Куакенбуша, заказанной из Германии, и помпового маркера – Ромка, Ваня и барон стали появляться в Фанагорийских казармах чуть ли не через день. Первые образцы «тульской воздушки» никуда не годились – клапаны безбожно травили, механизм подачи сминал не то что капризные латексные патроны, но и фирменные пейнтбольные шары. Но дело потихоньку двигалось – Фефелов рассчитывал уже к весне восемьдесят седьмого получить первые образцы работоспособного маркера российской конструкции.

– Пап, а мне точно с вами нельзя? – вновь спросил Иван. Он уже понял, что уговорить отца не удастся, но не собирался сдаваться.

– Точно, – кивнул Олег Иванович. У него и самого душа не лежала оставлять сына в Москве: эти шесть сотен верст Николаевской железной дороги разделят их так, как не разделяло еще ни одно препятствие или расстояние, за последние… много лет. Даже когда Ванька уезжал к матери, в Америку, в любой момент можно было набрать номер или поговорить по скайпу. Да и расстояние через океан оказывалось на поверку куда меньше, чем эти километры между Москвой и Петербургом, – реактивные самолеты и правда сделали мир совсем маленьким.

– Ну куда ты с нами поедешь? А учеба? Здесь ты хоть вид делаешь, что учишься, а там… – и Олег Иванович безнадежно махнул рукой.

Нет, ну в самом деле, сколько можно? Вот вернутся из Питера – и непременно надо закрутить гайки, потребовать от нерадивого отпрыска посещать школу… хоть иногда.

– А Ольге Дмитриевне кто поможет? Им с Романом что, вдвоем на себе все это таскать через портал? А с Гороховской перебросить в казармы, к Фефелову и к Корфу? Это кто, Пушкин сделает? Ну и наше барахло тоже надо бы перетаскать – а то мало ли что?

Кроме медицинского скарба и велосипедных запчастей, которые Олегу Ивановичу приходилось доставлять из будущего во все растущих количествах, с некоторых пор появился и новый предмет забот. И он и Иван переправляли в квартиру на Гороховской немалое количество компьютерного железа и комплектующих – системные блоки, ноутбуки, принтеры, коробки с картриджами и аккумуляторами, компактные генераторы и пластины солнечных батарей.

В крепком, немецкой работы, несгораемом шкафу стопочкой лежали жесткие диски с разнообразными базами данных. Оптические диски с программами, фильмами… десятки, если не сотни, плоских коробочек. Рядом высились и штабеля книг – обычных, на бумаге; не было еще ни одного раза, чтобы кто-нибудь из них перешел на эту сторону без пачки книг или компьютерных дисков.

Ни сам Олег Иванович, ни доктор не могли толком сказать, зачем это все нужно; чтобы выжать максимум из запасенного железа и информации, требовался либо квалифицированный компьютерщик, либо прорва времени – а лучше и то и другое. И когда на горизонте забрезжила война с радикалами Бригады прямого действия, все эти богатства решено было перебросить в расположение Троицко-Сергиевского батальона. Там-то уж никто чужой до этого добра не дотянется… наверное.

– Ну да, мне, значит, таскать… – продолжал ныть Ванька. – И еще Яша вон требует, чтобы мы с его бандитами возились… И школа… и Ромке надо помогать… Когда я один все успею?

– О школе, значит, вспомнил? – немедленно прицепился Олег Иванович. – Что-то сомнительно мне, что ты там хоть раз побываешь, пока мы в Питере. Смотри, попрошу Макара, чтобы он на этот раз никаких липовых справок не выписывал, – изволь успевать!

– Да когда же я успею? – возмутился Иван. – В сутках, между прочим, всего двадцать четыре часа, а мне ведь еще и спать когда-нибудь надо!

– После победы выспишься. Вот разберемся с этими гопниками в Питере, приедем – и спи себе, сколько хочешь, – после уроков, разумеется. И учти, я в Элжуре[46] проверю, сколько ты напрогуливал. И за каждый неправедный прогул – будешь на целый день лишаться доступа к порталу. Шарики отберу – как миленький дома посидишь…

Ваня угрюмо кивнул, но в душе он ликовал. Угроза, хоть и звучала грозно, на деле таковой не являлась. Во-первых, высокое искусство получения медицинских справок в районной поликлинике было освоено им давно и в полном объеме, а во-вторых – Николка, конечно, не даст пропасть товарищу. Навестит в двадцать первом веке и поделится, конечно, бусинкой. Ваня точно знал, что у него еще несколько заначено. Но – виду, конечно, не подал и лишь горестно вздохнул: что, мол, поделаешь, приходится подчиняться насилию.

– Пап, а вы с Евсеиным правда научились порталы закрывать? – Иван перевел разговор на другую тему. – Здорово! Расскажешь как?

– Да расскажу, куда от тебя деться, – примирительно кивнул отец. – А то ведь не отстанешь.

На самом деле он испытывал почти физический дискомфорт, когда приходилось как-то ограничивать сына или тем более угрожать ему наказанием. После вояжа в Сирию, после всего, что им довелось там пережить, он стал относиться к Ивану как ко взрослому человеку и равноправному партнеру. Ну почти равноправному…

– На самом деле все проще простого. При открытии первого портала Евсеин использовал пять бусинок. А для закрытия нужна только одна. Но – есть непременное условие…

Вот уж мне счастье! Папочка, значит, со своими друзьями отправляются в Питер ловить террористов, а я – сиди в Москве, как дурак, таскай коробки да командуй Яшиными малолетними правонарушителями? Очаровательная перспектива! И не надо мне о том, что наблюдение за «бригадовцами» тут, в Москве, – это тоже борьба, общее и нужное дело! Да будь оно так важно – разве же отправились бы все взрослые скопом в Питер? Да ни за что. Кто-нибудь да остался бы. А что Ромка тут – ну так не доверяют нам, мы же для них еще дети. Как же это надоело, кто бы знал…

Тем не менее – спорить больше было не о чем. Завтра паровозик скажет «ту-ту» и унесет всех шестерых с Николаевского вокзала в столицу Российской империи. Почему шестерых? Ну как же – отец, дядя Макар, Яша (куда же без нашего великого сыщика), Никонов и Корф со своим Порфирьичем. Короче – из посвященных в Москве останемся мы с Николкой, Ромка да Ольга.

А как разозлилась наша красавица, когда выяснилось, что ее тоже не берут! Я так думаю, господину лейтенанту теперь не скоро удастся установить мир в семье. А может, передумает и найдет супругу посговорчивее и поспокойнее?

Ладно-ладно, это я шучу. В конце концов, Ольга – наш человек, толковый, хотя и, мягко говоря, легкомысленна. Рядом с ней брат выглядит просто образцом рассудительности – даром что вчерашний дембель. Сдается мне, что Корф потому и оставил Ромку в Москве, что рассчитывал, что он сможет при случае урезонить сестричку.

В общем, ждут нас веселые времена. Одна радость – скоро святочный бал в гимназии у девчонок, и мы с Николкой туда приглашены. Вот уж не думал, что смогу пристраститься к этим местным аналогам дискотек; однако – нате вам. Как вспомню Маринку с Варей, с их забавными косами бубликом на затылках… почему-то сложных причесок девушкам здесь носить не положено, особенно если волосы густые и длинные. Только большой черный бант поверх косы, на затылке – и все. Ну а если на бал или, скажем, в театр – то белый. Кисейные барышни, да и только.

Кстати, только здесь я узнал, что значит это словосочетание. Оказывается, выходное, бальное платье молодым незнатным и не слишком богатым девицам шьют из белой кисеи. А что? И недорого, и нарядно, если с большим белым бантом, ну и, конечно, белые туфельки и чулки. Эдакая воздушная конструкция, как на пирожном-безе. По талии девчонки завязывают широкие белые ленты, с большим бантом на спине. Руки открыты – перчаток им по молодости не полагается, это привилегия дам постарше.

Однако – что это я все о бантах и балах? Может, Николка прав и я на самом деле влюбился? Зря – дел невпроворот, и расслабляться сейчас не стоит…

– Ну вот, парни, мы пришли, – сказал Дрон. Компания стояла напротив высокого, богато отделанного лепниной пятиэтажного дома. Вдоль всего фасада над окнами третьего этажа тянулась надпись: «Б. К. Фингер. Оптово-розничный склад мужского, дамского, детского, форменного платья». Этажом ниже располагались вывески поскромнее; над тремя центральными окнами значилось: «Общество взаимного кредита в гор. Москве».

– Вот тут, значит, оно и было. В ноль шестом году двадцатого века.

– Так сейчас вроде восемьдесят шестой, девятнадцатого, разве нет? – поинтересовался один из слушателей. – Значит, не было еще ничего?

– Может, и вовсе не будет, бляха-муха, – терпеливо объяснил лектор. Очень хотелось заехать умнику по зубам. – Я же вам говорил – это, типа, разные миры, что у нас было – то здесь не факт, что случится.

– Это точно, – хихикнул третий, здоровенный парень, щека которого была украшена кривым шрамом. – Если мы эту кассу трясанем, хрен ее снова кто-нибудь чистить будет. А если будут – то уже не так, а как-нибудь по-другому.

– Так, захлопнули хлеборезки и слушаем! – Дрон устал от дискуссии. – Дело было так, значит… – и он порылся в блокноте, заранее извлеченном из кармана студенческого сюртука. Сюртук сидел не слишком ладно – атлетическая фигура Дрона, его простоватое, грубое лицо плохо вписывались в обычный облик московского студента.

– Седьмого мая, часов в шесть вечера, местный офисный планктон, – и Дрон кивнул на вывеску «Общества взаимного кредита», – закончил работу и стал подбивать бабки – ну там кэш считать, бумажки по сейфам раскладывать, то-се…

– Дикий народ, – пробормотал давешний здоровяк. – Горбатятся, понимаешь, без компов, как папы Карлы…

– Рот закрыл, – дружески напомнил Дрон. – Короче, пока они там кувыркались, через парадный вход зашли десятка полтора гопников с маузерами и принялись орать: «Ни с места, во имя революции!» Хомячки, натурально, сообразили, что это не налет, а экспроприация, и их сейчас будут валить, как кровавых приспешников капитала. Тем более что гости прицепили к пуговицам пальто жестяные коробочки на бечевках и заявили, что там бомбы.

– Что, правда на бечевках? – восхитился еще один спутник Дрона, невысокий жилистый малый с крупными кистями рук. – Ну ваще цирк! А там небось бумага туалетная – на шару козлов взяли, так?

– Хренак! – отозвался докладчик. – Эти ребята не лохи были, а эсеры-максималисты, они без бомбы даже в сортир не ходили! Так что в жестянках был самый натуральный гремучий студень – потом, когда они с кассой свалили, менты эти коробочки вскрыли – и убедились.

– Не стали, значит, взрывать, – заметил здоровяк. – Пожалели. А может, мокрухи на себя лишней брать не захотели?

– Тоже вариант, – согласился Дрон. – В общем, ребята взяли в кассовом зале пять штук рыжьем и еще восемьсот семьдесят с гаком – купюрами. Там еще была валюта и какие-то облигации, но их эсеры трогать не стали – побрезговали.

– Лохи, хоть и максималисты, – отрезал жилистый. – Да такие бумаги куда круче налика потянут, если не на предъявителя.

– Точно, – кивнул Дрон. – Мы с вами лохами не будем. И торопиться тоже не стоит: если эти гопники за пять минут почти лям взяли – то сколько мы прихватим, если покопаемся там минут двадцать, да еще и будем знать, что искать?

– А они что, не знали? – удивился здоровяк. – Так и брали кассу без наводки?

– Да знали вроде. Но не точно – слышали, что в банк привезли много налика, а сколько и где лежит – не знали. Ну мы-то так не лажанемся…

– А с чего? – спросил жилистый. – У нас ваще наводчиков нет. Даже таких. Или в инете типа прописано, когда и что сюда привезут?

– Ни хрена там не прописано, – покачал головой Дрон. – Но это не проблема – Витька им в кассовый зал и микрофончики всадит, и видеокамеру. Они же, считай, в каменном веке живут, насчет прослушки вообще не в курсах. Делов-то на пять минут: зайдет заранее под видом клиента, а мы малеха попозже поднимем какой ни то кипеж у дверей; вот он и сработает, пока планктон суетиться будет. Заодно проверим, насколько тут охрана шустрая…

– Они на этих купюрах в итоге чуть не погорели, – продолжал Дрон. – Эти банкиры ушлыми ребятами оказались; номера заранее переписали. А один из налетчиков – Беленцов фамилия, погоняло – Казак, – скрысятничал, обул братков на двести тридцать косарей и свалил с ними за бугор, в Швейцарию. Там на радостях стал бурагозить, зеркала по кабакам бить – ну его местные копы повязали и выдали в Россию. А там он уже в тюремной больничке и ласты склеил.

– Да, с номерами – конкретное попадалово, – согласился четвертый слушатель, плотный, решительного вида огненно-рыжий парень лет двадцати пяти. – И с жучками это вы точняк придумали. Но – маловато будет: кто ж за серьезные расклады в кассовом зале базарит? А в кабинеты не пробраться.

– Дело говоришь, – кивнул Дрон. – А потому пока задача будет другая: вычисляем хомячка среднего ранга – чтобы при делах, но не из центровых, – выпасаем и берем кого-нибудь из семьи. Ну а там – сам нам все расскажет, если не хочет получать посылочки с ушами и детскими пальчиками…

– А что, сработать может, – одобрил рыжий крепыш. – Они тут к такому беспределу непривычные, как я читал. Враз сломается…

– Ты меньше читай, а больше учи матчасть, – посоветовал Дрон. – У кого вчера три осечки было? То-то… ну ладно, пошли, нечего тут маячить…

И вся компания неспешным шагом двинулась в сторону Никольской.

– Ну что, пришли, Болдоха?

– Да вроде как здеся, Федот Акимыч, – ответил спрошенный – низенький скрюченный человечек. Он стоял по щиколотку в смрадной жиже, опираясь на коротенькую – так, чтобы ловчее было ходить полусогнутым – клюку. Иначе здесь было нельзя: попробуй побегай, согнувшись в три погибели, – враз спину сведет. А с клюкой – очень даже легко; да и дорогу перед собой ощупать можно, если придется.

В руках Болдоха держал масляный фонарь; тусклый оранжевый свет его ровно высвечивал осклизлую кирпичную кладку, сводом смыкавшуюся над головами.

Спутник Болдохи был явно непривычен к подземным галереям канализационных стоков. Он все время нервно озирался по сторонам и часто без нужды облизывал губы. В руке его плясал здоровенный револьвер того типа, с какими ходят полицейские. Лампу, родную сестру той, что была у Болдохи, он нес неловко – огонек то и дело мигал и уже гас раза три с тех пор, как подельники спустились под землю.

– А Гундявый, значицца, говорил, что туточки тех людишек видал? – уточнил он. – И тюки какие-то они тащили, так, Болдоха?

– Так и есть, Федот Акимыч, все как вы говорите, – уважительно подтвердил скрюченный. – Пять раз Гундявый сюды спускался – и кажинный раз тех людишек видел. Ну можа и не кажинный, ему соврать – что под ноги плюнуть; но раза два видел, это уж как есть. И всякий раз с огроменными тюками на плечах. Вот Гундявый и подумал – а чавой-то они таскают?

– Правильно подумал Гундявый, – одобрил Федот Акимыч. – Потому как нету такого уговору – чтобы, нам не сказавши, что попало тырить. Все знают – энти места за ватагой Коли Соленого, а кому не нравится – пожалте в Москву-реку купаться с гирькой на шее али с ножиком в ливере. Непорядок это – ежели всякий портяночник будет шляться с хабаром где захочет…

– Вот-вот, он сразу до меня и побег, – угодливо закивал Болдоха. Видно было, что он до смерти боится и весьма уважает собеседника. – Прибежал, значить, обсказал все как есть и просит: «Ты уж, кум, передай мои слова Федоту Акимычу, он человек справедливый, все как надо решит и обо мне, сиром, не забудет, ежели что…»

– А что ж он сам-то не пошел с нами, коли так расстарался? Вот бы и вывел туды, где тех людишек повстречал?

– Так ведь сгинул он, Федот Акимыч! Как есть сгинул, еще в запрошлый день. «Пойду, говорит, ишшо пригляжусь, можа прознаю, куды те убогие мешки свои волокут…» И с тех пор – ни слуху ни духу. Ну я подождал-подождал – да и к вам.

– А неча ждать было, – недовольно заметил Федот Акимыч. – Приканал бы сразу – глядишь, и выручили бы твоего Гундявого. А теперя – поди сыщи, где его крысы схарчили… ладно, ступай вперед, чего стал? – и он подтолкнул Болдоху рукояткой револьвера.

Некоторое время шли молча; отсветы масляных ламп все так же тускло высвечивали стены да редкие развилки. Под ногами то плескала мерзкая застойная жижа, то чавкал ил, то скрипели уложенные кое-где полусгнившие дощатые мостки. В таких местах Болдоха останавливался и тыкал вокруг мостков клюкой, а потом бережно, не всем весом сразу, ступал на доски – под мостками мог оказаться заполненный илом провал, из которого, случись туда провалиться, нипочем не выберешься. Среди обитателей подземелья ходили байки, будто бы такие провалы нарочно охотятся за неосторожными, поглощая их, подобно ненасытным пастям. И колодцы их, выложенные тесаным гранитом еще во времена Иоанна Грозного, до половины завалены сгнившими скелетами жертв.

Внезапно Болдоха остановился и повыше поднял лампу.

– Чей-та, Федот Акимыч? – прошептал он. – Вон, гляньте, впереди светится…

Старший пригляделся. И правда – тоннель на уровне пояса пересекала тоненькая изумрудно-зеленая ниточка; скорее даже не ниточка, а острый, волосяной толщины лучик света. Со дна тоннеля поднимались испарения, и, пронзая их, изумрудная нить становилась то тусклее, то вспыхивала так ярко, что казалось – сунь под нее ладонь, и зеленая игла насквозь прожжет плоть.

– Экая диковина… – сипло ответил он Болдохе. – Я про такое и не слыхал. Нука-ся, пошшупай …

Болдоха опасливо ткнул в светящуюся нитку клюкой. Она тут же прервалась: лучик выходивший из правой стены, против ожиданий, не прожег деревяшку, зато на ней появилась ослепительно сияющая изумрудная точка. Болдоха убрал клюку – и нить немедленно засияла во всю длину, перегораживая коридор.

– Диво! – Федот Акимыч почесал за ухом стволом револьвера. – Ты вот что, Болдоха… давай-ка, подлезь под энтой диковиной. Да смотри не задень, а то мало ли?..

Болдоха согласно кивнул и завозился, норовя скрючиться еще больше и подлезть под зеленую невидаль. Плеск жижи заглушил тоненькое шипение, раздавшееся в тоннеле.

Ниточка будто бы стала ярче – в нее вплывали клубы то ли дыма, то ли пара. Мужик с револьвером закашлялся.

– Чей-то дым какой, слышь, Болдоха… пошли назад, ну его к лешему…

Поздно. Тоннель быстро заполнялся дымом; в его клубах стремительно потускнел и свет изумрудной нити, и оранжевое пламя керосиновых ламп. Пришельцы зашлись в разрывающем легкие кашле; Федот Акимыч выронил лампу, револьвер и повалился на дно тоннеля, в хлюпающую мерзость, пытаясь схватиться за стены скрюченными пальцами.

Болдоха хрипло выл, захлебываясь кашлем, но лампы не уронил – привычка беречь свет, единственный залог выживания под землей, давала о себе знать. Но дышать уже стало нечем – и вой постепенно переходил в сипение. Едкий дым вытеснил из тоннеля воздух, раздирая зудом глаза… тысячей огненных лезвий вонзался в легкие.

– Болдоха… помоги… помираю… дышать… – просипел из последних сил вожак и с головой погрузился в смрадную жижу.

Секунду спустя погас и последний фонарь – Болдоха сдался, выиграв у неумолимой судьбы всего несколько лишних мгновений жизни. Тишина и мрак окутали коридор, и лишь тонюсенькая изумрудная нить лазерного луча продолжала пронзать облака дыма сигнальной шашки, заполнившие тоннель на всем его протяжении.

Прошли неразличимые минуты – а может, часы? В дальней стороне тоннеля – противоположной той, откуда явились покойные ныне разбойнички, – возникли два столба белого света, мутного в клубах дыма. Затем из подсвеченной белесой мути вынырнули две неуклюжие в костюмах химзащиты фигуры; мощный налобник украшал каску первого, стеклянные треугольные зенки противогазов пялились на трупы. В руках у того, что с налобником, был обрез двустволки, другой водил перед собой автоматом с примотанным под стволом тактическим фонарем.

Тот, что был с обрезом, подошел к телам и потыкал их ногой в резиновом бахиле. Что-то неразборчиво прогудел спутнику – и тот, перекинув автомат за спину, схватил тело Болдохи за ногу. Вдвоем они оттащили труп к притаившемуся в десятке шагов провалу, прикрутили проволокой булыжник – небольшая их кучка была запасливо сложена на выступе стены возле провала, – и спустили труп в сыто чавкнувшую бездну. Потом вернулись за вторым и повторили процесс. Первая из фигур поковырялась в стене напротив лазерного датчика, чем-то металлически щелкнула; в руках возник цилиндрический баллон, который и занял место в скрытой от глаз нише. Другой баллон, видимо, использованный, булькнул в провал вслед за трупами.

Двое постояли над провалом, повернулись и отправились обратно – откуда пришли. Воздух в тоннеле постепенно очищался – сквозняки вытягивали дым наружу. Мрак и тишина опять вступили в свои права, и только зеленая светящаяся ниточка осталась на своем месте – до следующих незваных гостей…

Глава 6

Читателям памятны, наверное, мои статьи о подземной клоаке под Москвой, что наделали шуму. Дума постановила начать перестройку Неглинки, и дело это было поручено моему знакомому, инженеру Н. М. Левачеву, известному охотнику, с которым мы ездили не раз на зимние волчьи охоты. Работы эти были закончены к прошлому, 1886 году; во время работ я повторно спускался в Неглинку возле Малого театра, где канал поворачивает, и его русло было так забито разной дрянью, что вода едва просачивалась сверху узкой струйкой: это и была главная причина наводнений.

Однако же Бог, как говорится, троицу любит; вот и пришлось мне в третий раз посетить подземный лабиринт Москвы. Причина на этот раз оказалась не столь прозаической: последние недели две по городу поползли жуткие слухи о пропавших в клоаке людях; московские обыватели называют кто полсотни, а кто и сотню сгинувших; в Охотном же ряду вам запросто расскажут о «тыщах» людей, пропавших во тьме подземелья. Так или иначе, городские власти пока не чешутся, вот и приходится мне, как признанному газетами знатоку московской клоаки, браться за это во всех смыслах грязное дело…

Непросто оказалось найти двух смельчаков, готовых сопровождать меня в этой отчаянной вылазке. Одним из них стал мой прежний отчаянный спутник, бывший беспаспортный водопроводчик Федя; после выхода первой статьи инженер Левачев принял Федю на работу, и вот теперь он, услышав о моих планах спускаться вновь под землю, охотно вызвался сопровождать. Вторым стал городовой, и поныне состоящий на службе; с год назад ему пришлось вместе с известным всей Москве хитровским самодержцем Рудниковым преследовать беглых каторжных в подземных лазах Хитрова рынка. Там он так хорошо показал себя, что теперь, когда встал вопрос о решительном и храбром спутнике, мне, не колеблясь, указали на него. Памятуя о страшных слухах, я и сам вооружился, прихватив, кроме обычного кастета, еще и карманный револьвер бельгийской системы.

И вот в ясный январский день мы, расковыряв смерзшийся снег, подняли железную решетку спускного колодца на Ильинке и опустили туда лестницу. Из отверстия валил зловонный пар; столб его сразу же сделался видимым на морозном воздухе. Прохожие с удивлением оглядывались на нас и, почуяв гадкое амбре клоаки, кривились и старались поскорее миновать это место. Федя-водопроводчик полез первый; отверстие, и без того узкое, было еще теснее из-за образовавшейся грязнейшей наледи. Поняв, что я, человек грузный, широкий в плечах, могу не пройти в лаз, Федя принялся обкалывать наледь короткой пешней. Закончив, он спустился; послышалось хлюпанье воды и голос как из склепа:

– Лезь, что ли!

Я подтянул выше охотничьи сапоги, застегнул на все пуговицы кожаный пиджак – амуниция, с успехом опробованная в двух предыдущих вылазках в клоаку, – и стал спускаться. Приходилось крепко хвататься за ступеньки лестницы, и даже сквозь плотные перчатки они сильно холодили руки. Под землей неожиданно оказалось теплее, чем на свежем воздухе; Федя пояснил, что это из-за испарений, поднимающихся от гниющих стоков. Кое-где на стенах колодца повыше пятна влаги и потеки были подернуты ледяной коркой; однако других признаков зимы я не заметил, мгновенно вспотев в своей теплой кожаной амуниции.

С каждым шагом вниз зловоние становилось все сильнее и сильнее. Мне, привычному уже к вылазкам в подземную Москву, становилось порой жутко. Внизу послышались шум воды и хлюпанье. Я посмотрел наверх. Видны были только четырехугольник голубого, яркого морозного неба и лицо рабочего, державшего лестницу. Несмотря на то что белье пропитал пот, меня тут же пробил озноб.

Наконец я спустился на последнюю ступеньку и, осторожно опуская ногу, почувствовал, как о носок сапога заплескалась струя воды.

– Опускайся смелей; становись, неглубоко тутот-ка, – глухо, замогильным голосом произнес Федя.

Я встал на дно, и холодная сырость проникла сквозь сапоги.

Федя принялся зажигать лампу; я, памятуя о том, что в прошлый раз ему пришлось долго возиться с отсыревшими спичками, подал спутнику свои, в медном коробке с плотно притертой крышкой, через которую не проникала ни влага, ни вода. В этот момент сверху задвинули крышку люка, и нас охватил мрак. Я почувствовал, что стою как бы один в этом наглухо запечатанном склепе – по колено в бурлящей воде. А где-то там, может быть, в десятке шагов, за поворотом, таится загадочное нечто, и впрямь поглощающее неосторожных, рискнувших спуститься в подземелье…

Я поводил над собой рукой, нащупал мокрый, холодный, пупырчатый, покрытый слизью кирпичный свод и нервно отдернул руку… рядом вспыхнул свет – Федя наконец-то сумел разжечь лампу, и мы двинулись вперед. Федя нес перед собой лампочку в пять рожков, но эти яркие во всяком другом месте огоньки здесь казались красными звездочками без лучей, ничего почти не освещавшими, не могшими пробить и пары футов этого мрака. Мы пошли вперед по неглубокой воде; водопадов, стоков с улиц, как во время моего прошлого путешествия, не было – по случаю зимнего времени вода от подтаявшего снега лишь кое-где капала из решеток. Света, ранее проникавшего снаружи, теперь почти не было – Федя пояснил, что большая часть решеток забита наледями вроде той, какую нам пришлось преодолевать при спуске…

Грохота экипажей по мостовой, так напугавшего меня в первый раз, тоже не было, порой сверху раздавалось что-то вроде протяжного шороха – это проезжали сани и извозчичьи повозки на полозьях. Потом исчезли и эти звуки, тоннель стал уходить вниз. Федя повернулся к нам (городовой с настороженным видом следовал за мной):

– Из-под улицы уходим; сейчас те самые места и будут, осторожнее бы надо…

Мы долго шли, местами погружаясь в глубокую тину или непролазную, зловонную жидкую грязь, местами наклоняясь, так как заносы были настолько высоки, что невозможно было идти прямо – приходилось нагибаться, и все же при этом я доставал головой и плечами свод. Ноги вязли в иле, натыкаясь иногда на что-то плотное. Все это заплыло жидкой грязью, рассмотреть нельзя было, да и не до того мне было.

Федя опять остановился и тихо ойкнул. Я просунулся, чтобы увидеть, что его испугало, и разглядел в прыгающем по стенам свете его лампы (Федю отчетливо трясло) ужасное зрелище – в круглом бассейне, образованном на скрещении двух тоннелей, плавал раздутый мертвец; поверх жижи на другую сторону вели деревянные мостки, и ноги утопленника виднелись как раз из-под их досок.

Федя не выдержал:

– Верно говорят – люди тут пропадают, нехорошее место, проклятое. А энтот-то убиенный недавно, видать, бултыхается – вон еще и не сгнил совсем. Чуть не вчера его кончили, и, наверное, прямо здеся…

Я попробовал ногой грязь возле мостков. Она была тут особенно густа, и что-то все время скользило под ногами. Об этом боязно было думать.

Городовой за моей спиной нервно закопошился, и я услышал щелчок взводимого курка револьвера.

– Так, господа хорошие, пойдемте-ка мы назад, – сказал мой спутник. – А то, неровен час, и нас вот так-то… а сюда надо следователя с нарядом полиции, потому как преступление налицо…

Спорить я не стал, и мы повернули обратно, возвращаясь по своим собственным следам.

– Ну целы? Вылазь! – загудел сверху голос.

– Давай, спускай лестницу!

Я посмотрел вверх, где сквозь железную решетку сияло голубое небо. Еще немного усилий – и нас ждут уже открытый лаз и лестница, ведущая на волю…

8 января 1887 года,

«Московские ведомости»,

Владимир Гиляровский

– Экую статейку Владимир Алексеевич тиснул! – покачал головой Олег Иванович. – И ведь времени другого не нашел, что ли?

– Э-э-э, нет, Олегыч, тут все ходы рассчитаны, – усмехнулся Каретников. – Публика – она привыкла к новогодним страшилкам, вон хоть Гоголя вспомни. А тут – классическая «городская легенда», чего лучше-то?

– Я так полагаю, раз уж дядя Гиляй самолично полез в эту вонючую дыру – выходит, Москва и в самом деле взбудоражена, – согласился Семенов. – Наворотили дел господа леваки, ничего не скажешь. Любопытно, сколько народу они там на самом деле погубили?

– А кто его знает? – пожал плечами Каретников. – Я так думаю – с полдесятка, вряд ли больше. Это, конечно, если считать только водопроводчиков да поденщиков, что канализацию чистят. О них-то городские власти наверняка спохватятся. А уж сколько бродяг да ворья хитровского – это уж одному богу ведомо. Но вряд ли так уж много – иначе шум был бы не чета нынешнему.

– А все ребятки Геннадия фантазии лишены. Все бы им душегубствовать… Не иначе – понатыкали в тоннелях мин-ловушек, вот народишко и погибает. Нет чтобы соорудить какую ни то страшилку – со светом да звуковыми эффектами, чтобы праздный люд и дорогу туда забыл.

– Представляю себе! – хмыкнул Каретников. – «Аллигаторы-мутанты в канализации Нью-Йорка! Посреди ночи гентрансформированное радиацией чудовище выбирается наверх в трущобах Гарлема и пожирает бездомных афроамериканцев и наркодилеров. Куда смотрит полиция и правозащитники? Мутагенный геноцид, развернутый против малообеспеченных граждан Америки! Расизм в действии!»

– Ладно, черт с ними, с аллигаторами, – хмыкнул Олег Иванович. – Если они такие идиоты, что не могут и шагу ступить без того, чтобы засветиться по-идиотски, – флаг им в руки. Нам от этого ни тепло ни холодно.

– Опять решил отмахнуться от проблемы, Олегыч? – поинтересовался Каретников. – Право же, ты неисправим. Вот сам подумай – а почему, собственно, они действуют так грубо?

– А чего тут гадать? – удивился Олег Иванович. – Обычное дело – считают предков за кретинов и папуасов: уверены, что пара технических штучек и послезнание позволит справиться с чем угодно…

– Не согласен, – покачал головой доктор. – По-моему, дело в том, что они собрались устроить какую-то грандиозную гадость, причем в самое ближайшее время. И рассчитывают, что после нее властям будет не до аллигаторов и пропавших бомжей.

– Это ты о цареубийстве? – спросил Семенов. – Оно, конечно, шума будет много; но только при чем здесь Москва? И вообще – чего им сейчас такого там, под землей, скрывать, чтобы идти на такие крайние меры?

– Сам гадаю. По логике вещей – либо подземный склад, либо постоянные переброски крупных партий грузов. Первое – полнейший вздор; куда проще найти помещение для хранения наверху. Под землей – и сыро, и опасно… нет, это не годится. А вот второе – вполне вариант; если у них там раза два-три в день народ с рюкзаками шастает, то и в периметре безопасности необходимость имеется.

– И долго это продолжаться не может, – согласился с другом Олег Иванович. – Читают же они газеты! Да и без них должны понимать, что рано или поздно, причем скорее рано, пропавшими заинтересуются и начнут копать всерьез. Портала, конечно, не найдут, хоть с войсками тоннели прочесывай, а вот кислород надолго перекроют.

– Вывод – они затеяли что-то в самое ближайшее время. Месяц, не больше, – кивнул доктор. – Я об этом и говорю. Вопрос – что?

– По-моему, тут вопроса как раз и нет. Планируют цареубийство здесь, в Питере, вот и перебрасывают снаряжение.

– Не клеится, – ответил Каретников. – Ну не клеится, хоть ты тресни! Сам знаешь не хуже меня – Геннадий с этим поляком, Радзиевичем, ведут обыкновенную слежку. Торчат на улицах, устанавливают графики движения царского кортежа… не зря же они этого, третьего, Виктора, из Москвы выписали? Судя по всему, пан Радзиевич собирает информацию с помощью господ народовольцев, а Виктор с Геннадием используют более продвинутые методы слежки – вон уже и на Фонтанке, и на Дворцовой камеры. Я сам видел – ходят внаглую с лестницами и ставят. Знать бы, как они это устроить сумели…

– И что тут не клеится? – поморщился Олег Иванович. – Нормальная подготовка к акции, изучают местность…

– А то не клеится, – назидательно произнес Каретников, – что если они планируют масштабную операцию – а иначе зачем переправлять из будущего такие объемы? – то наверняка задействуют уйму народу. Сам подумай – мы сошлись на том, что умник Гена решил приурочить свою вылазку к первому марта, так?

– Ну так, – согласился Семенов. – Но я не понимаю…

– А если так – то времени у них всего ничего: месяц с небольшим. Даже наши бестолковые радикалы не решатся действовать наудачу, тем более крупной группой, верно?

Олег Иванович кивнул.

– А раз так – им надо знакомить исполнителей с местностью! – уверенно заявил Каретников. – Барон вот со мной согласен – если бы они планировали удар большой группой, то уже сейчас по одному-два водили бы боевиков по возможным местам акции и знакомили бы с обстановкой. А этого нет.

– Может, обходятся компьютерными моделями? – неуверенно предположил Семенов. – Ну там, на основе видеозаписей, как спецназ готовят?..

– Так то спецназ! А мы имеем дело с возомнившими о себе любителями. Какие там компьютерные модели, окстись… Нет, они занимаются подготовкой классического покушения в стиле разборок девяностых – фугас, снайпер, может, выстрел из гранатомета по царскому выезду. Но делать все будут сами, и снаряжение уже давно здесь, в Питере – вон Яша давеча докладывал, как Виктор с кем-то из их новых приятелей, студентов, мотались на Николаевский вокзал и получили там из багажного неподъемные баулы. Яша еще убивался: говорит, было бы дело в Москве – так он уж устроил бы, чтобы те баулы у них с возка по дороге свистнули. А здесь ни людей нужных, ни связей…

– Зря мы Якова из Москвы забрали, вот что, – заметил Олег Иванович. – Был бы сейчас там – мне было бы спокойнее. Заодно с Владимиром Алексеевичем под землю слазил бы. Уж как парень расстраивался, что не вышло, – его, оказывается, Гиляровский как раз перед нашим отъездом обещал с собой взять. Глядишь, под землей и найдут что-нибудь. Нет, как хочешь, а если ты прав и в Москве что-то такое затевается, место Яши именно там. Мальчишки – что они смогут, случись что? Да и на Ромку, признаться, у меня надежды мало.

– Без Яши мы тут были бы как без рук, – не согласился Каретников. – Какая разница – Москва, Питер? Талант есть талант – вон он как ловко слежку организовал! Барон – и тот его слушает беспрекословно. Нет, прав Гиляровский – у парня большое будущее.

– Кстати, о бароне, – припомнил Олег Иванович. – Что там господин Корф о своем приятеле-жандарме рассказывал? Вроде они с лейтенантом должны с ним сегодня встречаться?

– Да, как раз сейчас и отправились, – подтвердил Каретников. – Пару часиков подождем – все и узнаем. Если и вправду получится, как говорил барон, – будет нам серьезное подспорье. Все же жандармский ротмистр – это фигура, да еще из службы личной охраны государя! Он по должности просто обязан заинтересоваться.

– Вот я этого и боюсь, – вздохнул Олег Иванович. – А ну как и вправду заинтересуется – и решит для начала нас спросить с пристрастием: «Откуда вы, господа хорошие, взялись и от кого сих опасных сказок наслушались?»

– «…И кому успели их рассказать?»[47] – со смешком закончил фразу Каретников. Они с Семеновым до сих пор не могли избавиться от привычки вставлять в разговор фразочки из любимых книг. Да и не старались особо – должно же что-то напоминать человеку о его лучших годах?

– Будь речь о нас с тобой – наверное, так оно и вышло бы. Но барон, я думаю, знает, что делает, – все же сколько лет он в гвардии служил! Да с ротмистром они с Пажеского корпуса знакомы…

– В общем – видно будет, – подытожил Олег Иванович. – Дай бог, получится. А пока – давай-ка еще раз просмотрим последние записи…

И они вновь склонились над монитором. За окнами неспешно падали снежинки. Темнело; скрипел снег под полозьями. Ранний сумрак опускался на столицу Российской империи…

– Ну вот, а потом они, значицца, с этими тюками подались на Стромынку. Вот тута написано. – Семка выложил бумажку с криво накорябанным адресом. – И как я их только упустил – ума не приложу… – и он выразительно шмыгнул носом.

Я ухмыльнулся. Яша заранее предупредил нас об этой особенности ценного работника. Честный в денежных расчетах до щепетильности – копейки не украдет, как говорили о Семене все, кто имел с ним дело, – малый никогда не упускал малейшей возможности выклянчить у работодателя лишний медяк.

– Упустил – значит, старался плохо, – разрушил я мечты малолетнего филера. Недаром, сдавая дела перед отъездом в Питер, Яша целую ночь просидел с нами в конторе, подробно рассказывая о каждом агенте, каждом деле, каждой папке. Наталья свет Георгиевна, или просто Наташа – курсистка, ведавшая в Яшиной конторе бумажными делами, – тоже присутствовала при разговоре. Можете обвинять меня в цинизме, свойственном нашему безнравственному веку, – а только мне тогда показалось, что Яша поглядывает на барышню как-то уж слишком по-хозяйски.

Будем честны – красотой Наталья Георгиевна явно не блещет: волосы жиденькие, пегие, платье на груди, то есть там, где у нормальной барышни находится эта анатомическая подробность, висит какими-то бесформенными складками, а самым выдающимся (во всех отношениях) признаком на лице является нос. Девица явно не избалована мужским вниманием; и всякий раз, заходя в контору, я замечал, что она поглядывает на своего шефа с немым обожанием. Яша, в свою очередь, был с нею неизменно любезен.

А что? Не самый плохой способ обеспечить верность персонала. В такой конторе секретарша неизбежно будет в курсе всех дел. Вот Яша и старается, привязывая ценную сотрудницу к себе, в том числе и такими способами. Интересно, это – следствие знакомства с детективами из нашего времени или сам метод стар как мир?

Впрочем, даже недолгое знакомство позволило нам оценить, что курсистка-делопроизводительница отличается острым умом, аккуратна до абсурда, а забыть о порученном деле, похоже, не способна в принципе. Вот и сейчас она легким покашливанием напомнила о себе:

– Так… э-э-э… Семен, помнится, вам для этой слежки были выданы суммы в размере полтины серебром? Вот, я вижу в отчете траты на тридцать восемь копеек – извозчик семь копеек, чай в трактире с бубликами – пятнадцать, восемь – мальчишкам, еще один пятиалтынный – дворнику… а это что – «Поощрительные суммы, как обещано»?

Семка замялся и кивнул он на Ромку:

– Так это… вот, барин же, коли хорошо все слажу, обещал поощрить, ежели деньги останутся…

– И они у вас, Семен, конечно, остались, – неумолимо продолжала барышня. – А потом вы тут нам заявляете, что не сумели догнать подопечных, потому что извозчичья лошадь-де была плоха? А что это, Семен, за извозчик такой – за семь копеек?

Семка заерзал на табурете и виновато понурился – он уже знал, что последует за этим вопросом. Я покосился на Ромку – тот украдкой показал мне оттопыренный большой палец. Да, Яша, похоже, не ошибся в выборе помощницы…

– Вы, судя по указанной в отчете сумме, взяли не извозчика, а ваньку из самых что ни на есть распоследних! – вынесла заключение обвинительница, грозно поглядывая на Семку поверх пенсне. Отчего сразу сделалась похожа на Лису Алису из советского фильма «Приключения Буратино», – или там лиса не носила очков? Физиономия была, во всяком случае, точно такая – остренькая, носатая и невыносимо ехидная.

– Да у него, наверное, и упряжь была из бечевки! – продолжала добивать нарушителя Наталья. – Ну да, конечно, какой нормальный извозчик с казенной бляхой поедет от самой Варварки на Стромынку меньше чем за пятиалтынный? Сколько раз Яков Моисеич при мне говорил вам, чтобы вы никогда – НИКОГДА, вы слышите? – не экономили на транспорте? Мне грустно это говорить, но вы, Семен, думали не о деле, а о том, чтобы побольше были «поощрительные суммы». Хорошо же вы справились с заданием: объекты из-под наблюдения ушли, спасибо, сумели выяснить, куда они ехали.

– Так я, Наталь Георгиевна, по номеру бляхи извозчика узнал… – радостно начал Семка, но, сообразив, что говорит не то, прикусил язык. Увы, поздно.

– Так значит, объекты наблюдения в отличие от вас, Семен, экономить не стали и взяли приличного извозчика? – ласково поинтересовалась барышня. – А вы решили преследовать их на деревенских розвальнях, сэкономив, таким образом, восемь копеек? Я вас правильно поняла?

Все было ясно. Семка тяжко вздохнул, порылся в кармане и выложил на стол горсть медяков. Обвинительница сразу смягчилась.

– Идите, и надеюсь, это послужит для вас уроком. Учтите – в следующий раз…

Угроза пропала втуне – Семка, сам не свой от радости, что так дешево отделался, выскочил за дверь.

– А не слишком круто? – поинтересовался я. – А то плюнет на все и сбежит.

– Вы плохо знаете Семку, дорогой Иван, – ответила враз ставшая приветливой и милой Наталья. – Поверьте, эта выволочка только пойдет ему на пользу. Яков Моисеевич наказали мне не давать Семену распускаться – чтобы не испортить ценного кадра.

Я мимоходом подивился, услышав такой оборот – «ценный кадр» – в устах курсистки. Вроде – оборот совсем из иных времен… Однако с кем поведешься, от того и наберешься: Наталья, уже больше месяца работавшая (и, возможно, не только работавшая… гхм… да простят меня ревнители морали…) с Яшей, наверняка нахваталась словечек и фразочек из детективных сериалов, которые тот потреблял в неимоверных количествах. И когда только успевает?

– Ну ладно, пес с ним – надеюсь, вы, Наташа, знаете, что делать, – проворчал Ромка. – Меня сейчас вот что волнует: если господа радикалы и вправду устроили на Стромынке склад, то надо бы выяснить, что они там держат.

– Стромынка, Стромынка… – задумчиво произнес Николка. – Это ведь в Сокольниках, так? Неподалеку от Фанагорийских казарм, где мы занимаемся?

– Ну да, – ответил Роман. – Я точно не помню, но вроде бы рукой подать. А что?

– Да так. Есть у меня одна мысль. Вань, ты как-то давал мне рассказ Конан Дойла «Скандал в Богемии»…

– Ну да, – припомнил я. – Это про Шерлока Холмса и Ирэн Адлер – они там еще, чтобы проникнуть в дом, имитируют пожар.

– Не проникнуть, а узнать, где она прячет фотографию, – поправил меня Николка. – Вот я и подумал – а что, если мы…

Глава 7

Дзинь! Снежок влетел в окошко, с маху высадив стекло. Снежок был непростым – в него была старательно закатана ледышка. В уличных снежных баталиях такие снаряды считались недопустимыми: хочешь драки всерьез, до крови – выходи один на один или стенка на стенку, дерзай. А вот так, исподтишка, во время потешной схватки, за снежок с ледяной вставкой вполне могли и поколотить, причем и свои, и чужие: а не подличай!

Но этот снежок предназначался не для того, чтобы пустить кровь недругу. Его специально и лепили, чтобы высадить стекло, – а потому мальчишки, игравшие в снежки перед приземистым одноэтажным кирпичным домом на Стромынке, старательно прятали за спинами по два-три вот таких «особых» снаряда. И по команде притаившегося за углом Николки все разом метнули их в окна.

Со стороны это выглядело вполне невинно – одна группа сражающихся как бы зашла противнику во фланг, вот и попала под сплошной обстрел. А что при этом пострадала пара стекол – так кто из нас не был таким вот сорванцом?

Только снежками на этот раз дело не ограничилось. Вслед за ними в два крайних окна влетели какие-то комки, источающие белесый дым. Комки были непростыми – Ваня с Николкой полдня экспериментировали, пропитывая тряпки и паклю купленной в аптеке селитрой, пока не получили смесь нужной концентрации: такой, чтобы тряпичная бомба не вспыхивала, а ровно тлела, испуская густой вонючий дым. Ромка предложил не мудрствовать, а швырнуть в окошко пару обыкновенных дымовых гранат, но Николка решительно воспротивился: если с обычными жителями номер еще мог пройти (мало ли какую дрянь закинут в окошко уличные сорванцы!), то с охранниками этого дома шутить не стоило. Выгоревшую дымовую шашку наверняка опознают и встревожатся, поняв, что стали объектом интереса конкурентов из других времен. А там и до ответного удара недалеко, тем более что опыт такой имелся, – спросите хоть Яшу или его дядю-часовщика, Натана Ройзмана, пусть земля ему будет пухом…

В общем, залетевшие в разбитые окна снаряды принялись, как им и полагалось, источать смрадный дым. Охранники, прибежавшие на звон, бестолково заметались – оборудуя базу в Сокольниках, ни Дрон, ни Виктор не подумали ни о противогазах, ни об огнетушителях; и теперь их люди пытались на ощупь отыскать опасные «подарки». Впрочем, по полу шарил лишь один – другие, решив, видимо, что все пропало и дом вот-вот запылает, кинулись в коридор. В окна полетели какие-то блестящие коробки – это оказались обыкновенные алюминиевые канистры по двадцать литров. Перед домом, за низким заборчиком, отделявшим палисадник от мостовой, уже собиралась толпа. Раздавались крики «Пожар!», где-то на углу, возле Матросского моста, разлетелась пронзительная трель полицейского свистка. Ей ответили трели поближе – дворники окрестных домов спешили включиться во всеобщее веселье. А из окон, в клубах дыма, продолжали вылетать канистры, какие-то коробки и длинные, плотно замотанные скотчем свертки. Потом вслед за ними выпрыгнул здоровенный парень. Оглядевшись по сторонам, он отшвырнул на тротуар зеваку, нацелившегося было на выброшенное наружу добро, смазал по уху другого, собравшегося лезть в окошко.

Дым из окон уже почти не шел. Оттуда донеслись длинные матерные рулады, а вслед за ними вылетел слабо дымящийся черный комок – все, что осталось от самодельной дымовухи.

Вылезший из окна парень замысловато выругался и принялся втаптывать комок в снег; его товарищ, появившийся из дверей, стал вытаскивать из грязных сугробов спасенное от огня имущество. Зеваки порывались помогать, но были отогнаны матерным рыком. Никто, впрочем, не обиделся – понимали, что люди на взводе и нечего лезть с помощью, когда не просят! Не хотят – и не надо, была бы честь предложена. А будешь настаивать – схлопочешь в рыло, хозяева дома в своем праве.

Ваня с Николкой, спрятавшиеся за крыльцом пострадавшего дома, переглянулись и принялись выбираться сквозь толпу, перекрывшую уже изрядную часть мостовой. Преодолев скопище горланящих зевак, торговцев и прочей праздной публики, мальчики припустили вниз по улице – все, что нужно, они уже увидели.

Мимо, по мостовой, покрытой утоптанным до ледяной корки снегом, прогрохотал пожарный обоз; линейки и пожарный насос тащили здоровенные, откормленные битюги.

– Городской части, – сказал Николка, провожая их взглядом. – Белые, без отметин.

– А что, у каждой пожарной команды лошади своей масти? – удивился Иван. – Я-то думал, так только в гвардейских полках заведено, как барон рассказывал.

– Нет, и у пожарных тоже, – ответил гимназист. – Фомич, наш дворник, как-то рассказал – в шестидесятых московским полицмейстером был Огарев, сам старый кавалерист, – он и завел такой порядок.

Выезд пожарной команды и впрямь был эффектен. Впереди летел верховой в медной каске. Он все время дудел в медную трубу, разгоняя толпу, – люди бросались к стенам домов, извозчики и ломовики спешно прижимали повозки к тротуарам. За вестовым, растянувшись на полквартала, неслись линейки и фура с насосом; суровые усатые пожарные, сплошь отставные солдаты; решительные лица, начищенные до блеска каски, серое, железной жесткости сукно курток…

– Красота! – Иван аж причмокнул от удовольствия. – Эффектно у вас пожарники катаются!

– Какие еще пожарники? – возмутился Николка. – Они – пожарные! Пожарники – это погорельцы, которые летом по домам побираются. Ходят и рассказывают – мол, подайте, люди добрые, деревенька наша сгорела, все остались с детьми малыми, голые-босые… Вон Владимир Алексеевич писал – я сам прочел в «Московском листке»! – что они все мошенники! Нарочно ездят собирать на «погорелые места» – а чтобы лучше подавали, оглобли телег обжигают на огне, вроде как из пожара вытащенные! Их так и зовут – «горелые оглобли».

– И что, подают? – поинтересовался Иван.

– А как же! – вздохнул Николка. – Народ у нас жалостливый к несчастненьким. И знают, что жулье, а подают: небось не от хорошей жизни люди побираться пошли…

– Ничего в мире не меняется, – хмыкнул Иван. – У нас вон тоже по вагонам в метро и в электричках всякие якобы беженцы ходят. На билет домой собирают – вроде как последние деньги на вокзале украли. А еще – на операцию ребенку; те вообще с собой какие-то справки носят. И тоже знают все, что это жульничество, – а подают…

Обоз скрылся за углом; Иван усмехнулся, представив, как Дроновы охраннички будут объясняться с пожарными. Пустячок, а приятно.

– Так, значит, у них там горючее? – спросил Николка.

Иван уже успел объяснить товарищу, что могло быть в плоских прямоугольных баках с ручками.

– Наверное, – ответил мальчик. – Бензин в канистрах. А что в коробках – не знаю.

– Может, патроны или взрывчатка? – предположил Николка. – Только больно уж они их неаккуратно швыряли…

– А что тротиловым шашкам сделается? Их даже поджигать можно – ничего не будет. Это тебе не гремучий студень, вещь проверенная…

– Ну а в свертках точно ружья, – задумчиво сказал Николка. – Ладно, берем извозчика – и на Варварку, в контору; наши небось извелись…

Славно мы повеселились! Задумка Николки сработала на все сто, я и не думал, что эти уроды так легко поведутся. Хотя, если вдуматься, – что им оставалось? Ирэн Адлер рисковала лишь тем, что сгорит фотография, пусть и очень ценная; в нашем случае, окажись пожар настоящим, обитатели дома могли оказаться в самой середке бензиново-тротилового крематория. Удовольствие ниже среднего – на их месте я бы тоже не стал рисковать.

Отсюда, кстати, вывод: они успели выбросить наружу почти огнеопасное «имущество», – раз уж взялись за оружие, которое хоть и попортится, но взрываться не станет. Потому как, будь его там не десять канистр, а десять тонн бензина – надо было бы самим в окна выкидываться и драпать что есть мочи.

На радостях, что план сработал, я сгоряча предложил устроить второй акт Марлезонского балета, а именно – поджечь подозрительный домик уже по-взрослому. А что? Наделать бутылок с коктейлем Молотова да и забросать – ибо нефиг. К сожалению, идеи не оценили. Мало того, я был обвинен в терроризме, шапкозакидательстве, беспечности и еще прочих смертных грехах, самым безобидным из которых была гордыня. После чего высокое собрание в составе Николки, Романа и Ольги (Наталью Георгиевну не позвали – из-за деликатности обсуждаемых вопросов) постановило: мобилизовать агентуру на слежку за складом и тщательно вести учет поступающих на Стромынку грузов – хотя бы общего их числа и внешнего вида тары. А там видно будет. Я не спорил – видно, так видно. Тем более что других идей, кроме поджога, у меня все равно не нашлось.

Кстати – вот для чего еще им может горючка пригодиться. А что? Развести мыло в керосине, сахару добавить – и все, готов эрзац-напалм! Уж кто-кто, а Дрон наверняка в курсе. Правда, на Майдане, насколько мне известно, в качестве загустителя использовали пенопласт, растворенный в ацетоне, – но идея та же. А уж мыла здесь найти – не проблема.

Следующий пункт повестки дня – Вильгельм Евграфович Евсеин наконец отправился в Берлин, чтобы поработать в тамошнем Королевском музее. Что-то им с отцом срочно понадобилось уточнить касательно перевода манускрипта. А оттуда – чтобы времени не терять – в Александрию, к Бурхардту. Семка со товарищи, под чутким руководством Николки, обеспечили доставку багажа и охрану доцента на вокзале. Мне оставалось только вздыхать – вновь обошлись без меня. Ну да ничего, потом оторвусь.

Далее. Каторжные работы по перетаскиванию барахла через тоннель в мастерскую, а оттуда по точкам – сюда, в контору, в казармы к Фефелову и в клуб Корфа, – в основном завершены. Следующие несколько дней мадемуазель Ольга будет комплектовать медицинские наборы для доктора. Отвезти их в Питер она решила сама – вопреки прямому запрету доктора покидать Москву без вызова. По мне – так пусть едет; командиров меньше. Ромка – малый толковый, с ним всегда можно договориться; подгонять и опекать без особой нужды не будет. Тем более что он занят – сейчас, на зимних гимназических каникулах у «кружка разведчиков» обширная программа и без сегодняшнего веселья на Стромынке. Здорово все же, что у нас есть «волчата», без них мы нипочем бы не справились. А так – ну идет ватага гимназистов по своим делам… ну решили ни с того ни с сего в снежки поиграть… ну выбили пару стекол… Чего с них взять? Хулиганье сопатое…

Ребятам даже объяснять ничего не потребовалось. Зачем? Сказали отцы-командиры – то есть мы с Ромкой – значит, нечего болтать, и вперед! Нет, хорошая штука – скаутская дисциплина. Один только Сережка Выбегов, Варин брат, как-то странно посмотрел, когда услышал, что за шкода предстоит. Ну оно и понятно – кадет все же, белая кость… но и он не стал отказываться, сработал, как тут говорят, «на ять».

А пойду-ка я сейчас и устрою ПХД[48] Яшиному арсеналу! Ну люблю я с огнестрельным железом возиться! Тем более что в витрине, в конторе, пылится без толку почти десяток разномастных винтовочек и карабинов: и винтовки Генри, и армейские «бердан» № 2 с продольно-скользящим затвором, и пара «лебелей» вроде папиного, только без оптики, и даже редкостная револьверная винтовка «Модель 320» Смит-и-Вессона. В наше время за такое чудо можно получить на аукционе тысяч сто – и отнюдь не белорусских рублей. Углядев это произведение оружейного искусства в лавке у Биткова, немедленно кинулся к Яше занимать семьдесят три рубля – и теперь револьверная винтовка украшала стену над письменным столом хозяина конторы. Никелированный ствол, приклад и цевье из редкой древесины грецкого ореха – мечта коллекционера, да и только!

Имелся в коллекции и десяток револьверов; тут же хранился и мой стимпанковский «галан». С собой я предпочитал носить компактный «бульдог» или вообще «дерринджер». В общем, меня ожидало развлечение не на один час – неспешное, медитативное, не отвлекающее от мыслей о вечном. Разобрать, покрыть смазкой, протереть, собрать… запах ружейного сала, любовно ухоженной стали, лака… красота!

Кстати, чтобы не забыть – Николка говорил, что Варя с Маринкой зовут нас в следующее воскресенье покататься на коньках на какой-то «гордеевский» каток, на Чистых прудах – там, оказывается, уже год как устроено электрическое освещение. Форма одежды – соответствующая. Не исключено присутствие знакомых по гимназии, а потому – велено не ударить в грязь лицом.

А я, как нарочно, на коньки уже сто лет не вставал…

– А знаешь, Русакова, я вот жалею, что живу не в пансионе, – сказала Марина, складывая книжки в папку-портфель, какие гимназистки носили вместо ранцев, принятых в мужских гимназиях. – Ты-то счастливая, хоть год, а пожила вместе с другими девочками! Весело, наверное, было?

– Да уж, весело… – поморщилась Варенька. – Ты, Овчинникова, нашла чему завидовать! Все по колокольчику, все под присмотром… за столом – и то громко не заговори, сразу бонна заметит. И хорошо если выговором обойдется, а то еще стоять заставит! А уж сколько раз я без передника ходила[49]…

– Да, в младших классах мы все были шалуньями, – вздохнула Марина. – Хорошие были деньки…

– И ничего хорошего! – фыркнула Варя, на которую, похоже, напал бес противоречия. – Нам бонна как-то во втором классе заявила, что за год девочкам, жившим в пансионе, двадцать семь раз снижали балл за поведение – «за дерзкое отношение к воспитателям и подругам, а также за хладнокровный обман». Нет, ну ты подумай! Что ни скажешь – все им дерзость!

– Да ты и сама покорным нравом не отличаешься, Русакова. – заметила Марина. – Куда там начальным классам – тогда-то мы еще боялись наказаний, да и на старших смотрели открыв рты, как птенцы…

– А вечерами? – продолжала Варенька, которую слова подруги о прелестях пансионной жизни, похоже, задели за живое. – Ну ни минутки нет, чтобы посидеть одной, подумать, заняться своими делами. Или за рукоделье посадят – как же, у нас выставка благотворительная на носу, – или еще какая-нибудь пустяковина! А потом стой, как дура, с салфеточками-скатерками, улыбайся гостям, – всем этим надутым купцам первой гильдии и отставным полковникам с женами, – и прикидывайся паинькой, чтобы они именно твою безделку купили! А бонна рядом – и рассказывает медовым таким голосом, какая ты примерная да послушная. А у самой глаза злющие…

Марина пожала плечиком:

– Ну ты и сейчас не больно-то примерная…

– Как и ты, – ответила Варя. – Кто, скажи-ка на милость, ту пьесу с «Федотом-стрельцом» устроил? Вике-Глисту небось до сих пор икается…

– Так ему и надо, – усмехнулась Марина. – А ты, Русакова, нашла кого защищать, он же к тебе все время цепляется! А сказку ту вовсе не я представлять придумала, и ты это прекрасно знаешь. А вовсе даже твой замечательный Ванечка-американец!

– Ну вот, опять ты, Овчинникова… – возмутилась девочка.

В последнее время Марина, и без того не отличавшаяся кротким нравом, не упускала случая подколоть подругу на предмет ее тайной симпатии. Хотя какие там тайны – после бала по случаю дня рождения гимназии все девочки шептались насчет кавалера Вари Русаковой. Шептались – и отчаянно завидовали, особенно после того, как Иван, в перерыве между танцами, собрал вокруг себя кружок слушательниц и рассказывал о поездке в Сирию, о перестрелках с бедуинскими разбойниками, об уличных боях в Басре и плавании по древнему Евфрату. А какие фотографические снимки показывал! Среди них нашлось даже несколько цветных, невероятной четкости и яркости – ничего общего с теми раскрашенными дагерротипами, которые продавались в писчебумажных лавочках. Варе льстила столь откровенная зависть подруг, хотя и подколок, порой весьма недоброжелательных, было немало.

– Да, Иван с Николкой – выдумщики, – кивнула Маринка. – Вон что вчера в Сокольниках учудили – помнишь, Серж рассказывал?

Кузен Вареньки, Сережа Выбегов, всерьез увлекся новой затеей мальчиков – «кружком разведчиков» – и не пропускал ни одного занятия, получив на это соизволение начальства кадетского корпуса. Из-за этого Сережа стал чаще бывать дома – раньше его отпускали из корпуса только по воскресеньям, а теперь он заходил на Спасоглинищевский еще раза три в неделю, после каждого занятия в кружке. И всякий раз подробно рассказывал родителям и кузине о последних событиях. Впрочем, о вчерашнем родители остались в неведении – вряд ли Дмитрия Сергеевича и Нину Алексеевну порадовал бы рассказ о шкоде со снежками и дымовыми бомбами, которую «волчата» учинили на Стромынке. Да и девочки удивились – уж очень не вязалась эта выходка, достойная уличных сорванцов, с Иваном и Николкой, юношами, как известно, серьезными и насквозь положительными.

Впрочем, Сережа усиленно намекал на то, что у этой истории имелось и второе дно. Объясняя, что предстоит сделать, двое заводил не сообщили подробностей, сказав только, что дело это важное и одним им не справиться. Сережа не стал расспрашивать – захотят, скажут, – но некоторую обиду затаил. Уж он-то мог, кажется, рассчитывать на откровенность – как-никак все же кадет, а не гимназист, военный человек, умеет хранить секреты!

– Опять какие-то секреты, – вздохнула Марина. – Слушай, Русакова, а тебе не кажется, что вокруг моего обожаемого кузена и этого американского Ванечки накопилось многовато загадок? Как хочешь, а мне это совершенно не нравится. Надоело блуждать в потемках!

– Все бы тебе в чужие дела нос сунуть, Овчинникова! – ответила Варя. Подруга и правда слыла непоседой и неизменно оказывалась в центре любого гимназического скандала. – У мальчишек всегда какие-то тайны, все они не наиграются. Ну стекло разбили, эка невидаль! Может, кто из жильцов этого дома сделал что-нибудь плохое, вот они и решили отомстить!

– Насчет твоего Ванечки – не знаю, а кузен никогда не отличался злопамятностью, – покачала головой Марина. – Да и не похоже это все на обычные мальчишеские шалости и секреты. Знаешь, я не могу надивиться на Николя – с тех пор как в доме появились «американцы», его будто бы подменили. Дело даже не в том, что он стал серьезнее, хотя и это тоже. Нет, просто ему сразу как-то стало неинтересно все, чем он жил раньше!

– Ну и что же, к примеру?

– Ну вот, скажем, эта его дурацкая коллекция, – принялась перечислять Марина. – Он полтора года собирал эти свои открытки, трясся над каждой из них, чуть ли не облизывал, – а потом просто взял и забыл о них! Я с середины мая ни одной не видела, – а раньше каждый вечер устраивался в гостиной с альбомом и часами их перекладывал. Папа даже попрекал его – мол, лучше бы читал книги… А недавно вообще узнала, что он от них избавился – продал! Каково?

– Ну продал и продал, – ответила Варенька. – Чего тут особенного? Значит, надоело. Помнишь, ты тоже два года назад собирала картинки с альпийскими видами. На сколько тебя хватило, на два месяца?

– Если бы дело только в картинках! – вздохнула Марина. – А та история с хулиганами из гимназии? Помнишь, я тебе рассказывала – он еще чем-то в лица им брызнул, к нам потом еще городовой приходил?

Варя кивнула – она помнила рассказ подруги о давнем, майском еще происшествии.

– А еще – Николя почти перестал задавать вопросы папе. А если и задает, то такие… странные. Папа уже и удивляться перестал…

– Тоже понятно, – не сдавалась Варенька. – Это все Олег Иванович и Ваня – они же много всего видели и знают, вот и рассказали Николя. Вспомни, как Иван про Сирию говорил, – так у нас даже географ в гимназии меньше знает!

Марина зачем-то оглянулась по сторонам и понизила голос:

– Ладно, расскажу… только это страшная тайна, никому! Договорились?

Заинтригованная Варя кивнула.

– Понимаешь, у Николя есть такая коробочка. Плоская, размером с книжку. По вечерам, когда он думает, что его никто не видит, он забирается в кровать и открывает ее. Раньше с головой под одеяло забирался, а теперь перестал – вот я и увидала…

– В замочную скважину подглядывала? – фыркнула Варенька. – Это же гадко, Овчинникова!

– Да хватит тебе! – отмахнулась Марина. – Гадко, не гадко… понимаешь, у этой коробочки крышка изнутри стеклянная – и она светится! Просто так, сама по себе! И ладно бы только светилась! Я, когда увидела в первый раз, глазам своим не поверила! Слушай…

– Владимир Алексеевич, вам письмо!

Гиляровский оторвал взгляд от подшивки газет и взглянул на нарушителя тишины. Точнее, на «нарушительницу» – в дверях стояла редакционная барышня. «Московские ведомости», следуя либеральному духу времени, все чаще брали на работу женщин – вчерашних курсисток, как, впрочем, и тех, кто и сейчас грызет гранит науки. Так что в редакции уже пропривыкли к шуршанию юбок и аромату кельнской воды.

– Утром с Николаевского принесли, – продолжала девица. – Вас не было, так я расписалась и пятак на чай дала.

– Спасибо, Фимочка. – улыбнулся барышне Гиляровский.

Та расцвела – Гиляровского в редакции любили, а молоденькие сотрудницы вообще относились к нему как к большому плюшевому медведю, хвастаясь вне службы знакомством с «королем» московских репортеров.

Девушка протянула конверт из плотной коричневой бумаги – рукава ее миленького, цвета какао, платья уродовали черные сатиновые нарукавники.

«Ремингтонистка», – подумал репортер.

С некоторых пор в любой редакции проходу нет от этих трескучих монстров. «Ремингтон № 1» стоила недешево, и работали на этих пишущих машинах, как правило, мужчины; однако редактор «Московских ведомостей», известный передовыми взглядами в вопросах женской эмансипации, первым в Москве стал брать на эту должность барышень-стенографисток.

Письмо легло на стол. «Заказное, срочное, – отметил Гиляровский. – Кто-то счел это послание столь важным, что не поскупился на дополнительные траты. – Такие письма доставляли из почтовых отделений при вокзалах сразу по получении рассыльные. – Так, кто там нам пишет? Хм… Яков Моисеевич Гершензон, Петербург, гостиница, хмм… «Знаменская»? Не «Астория», конечно, но и не постоялый двор… А с чего это Яша подался в Петербург?»

В последнее время Владимир Алексеевич закрутился с текучкой и несколько забросил свое «расследование». Нет, конечно, он по-прежнему соблюдал слово, данное барону и его друзьям, и держал в секрете все, что успел о них разузнать, – но не собирать новых сведений репортер никому не обещал. А потому – регулярно навещал Яшу, благо именно ему барон поручил поддерживать отношения с репортером. И вот стоило на пару дней отвлечься на другие дела, как что-то произошло, а он не в курсе!

Прочтя письмо, Владимир Алексеевич откинулся на стуле и задумался. Содержание оказалось неожиданным. Молодой человек осведомлялся о здоровье, передавал непременные приветы от Каретникова, Никонова и барона (Значит, они тоже в Петербурге? Все интереснее и интереснее…) а также – их просьбу. Даже не просьбу, в сущности, а совет. Барон, прочитавший в «Московских ведомостях» очерк об очередной подземной одиссее репортера, всерьез обеспокоился за того и советовал: ежели глубокоуважаемому господину газетчику придет в голову продолжить расследование жутких происшествий в московской клоаке, то лучше бы ему обратиться к Роману Дмитриевичу, который сейчас замещает Яшу в конторе на Варварке. Этот молодой человек разбирается в вопросах безопасности и с удовольствием составит репортеру компанию в его вылазках или, по крайности, снабдит его кое-чем, что непременно пригодится в клоаке.

Гиляровский отложил письмо и задумался. Строго говоря, он не собирался спускаться в подземелье – во всяком случае, в ближайшее время. Статья написана, с найденными трупами разбирается полиция, в Городской думе вновь поднялся шум – и можно надеяться, что зловещие события под землей не останутся без внимания и не будут похоронены в полицейских архивах.

Однако же было крайне любопытно – что за «вопросы безопасности» имеет в виду барон? Гиляровский успел уже познакомиться с Романом – во время их совместного рейда в «Сибирь», где молодой человек показал себя умелым бойцом, не хуже кавказских абреков и казаков-пластунов. Да и те маневры в Фанагорийских казармах, где он потряс публику невиданными боевыми приемами… нет, нельзя упустить такого шанса еще на шажок приблизиться к загадке барона и его компании. К тому же прозрачный намек насчет «некоторых вещей, которые непременно пригодятся». Это особенно интересно – репортеру памятна была странная раздавленная «стрекоза», которую он выкупил у хитровских бродяг. Сам аппаратик Владимир Алексеевич отдал законному владельцу, Яше, но некий козырь в рукаве приберег. Когда странное устройство попало к нему в руки, он, не сумев разобраться, что это такое, обратился за помощью к одному своему случайному знакомому. Господин этот служил экстраординарным профессором Московского университета по кафедре прикладной математики. Его как-то отрекомендовали Гиляровскому как восходящее светило российской математики, особо отметив, что молодой ученый (40 лет – разве возраст для университетского профессора, пусть и экстраординарного?) особо интересуется механикой полета птиц и насекомых.

Единственное, что Гиляровский точно знал о странном устройстве, попавшем ему в руки, – оно может летать. И обратился к этому профессору, вполне справедливо полагая, что других знатоков механики полета в Москве – а, пожалуй, и во всей России тоже – не найти. Был, правда, еще Менделеев, известный ученый и воздухоплаватель. Газеты писали, что Русское Техническое общество обратилось к нему с предложением осуществить полет на аэростате для наблюдения за предстоящим этим летом солнечным затмением. Однако аэростат – это одно, а летящая, как насекомое, машинка – совсем другое… К тому же Менделеев был теперь в Петербурге, и встреча с ним не могла состояться скоро.

Николай Егорович принял визитера запросто – он тоже помнил журналиста, хотя все их знакомство ограничилось двухминутной беседой в редакции. Увидев то, что принес репортер, профессор потерял к самому гостю всякий интерес, целиком уйдя в изучение его находки. Гиляровский прождал около часа, а потом принужден был отбиваться от настойчивых уговоров профессора оставить «стрекозу» для изучения. В итоге ученый выпросил у репортера одну из четырех хитро изогнутых полупрозрачных пластинок, вращающихся на осях в кольцевых ограждениях по углам аппаратика; профессор назвал их «пропеллерами». Один из «пропеллеров» был отломан, вот его и получил профессор – для исследования.

Визит к Жуковскому дал репортеру мало нового – разве что твердую уверенность в том, что подобный аппарат не могли сделать не то что в России, но, пожалуй, и в Европе тоже. Любопытно, а какие идеи смог бы почерпнуть ученый из этого устройства, имей он возможность детально с ним разобраться? «Возможно, не следовало отдавать его Якову, – в который раз уже подумал Гиляровский. – У этих господ, похоже, и не такие штучки имеются – вот и пусть поделятся с отечественной наукой. Глядишь, и польза какая выйдет…»

В общем, какие бы планы он ни строил касательно подземелья, упускать такой возможности нельзя. И Владимир Алексеевич придвинул к себе настольный календарь: надо прикинуть, когда можно назначить очередную вылазку в московскую клоаку.

Глава 8

– Ну что, Вильгельм Ефграфыч добрался до Александрии? А то уж сколько времени прошло – и только одно письмо. Я уж и волноваться начал.

– Да что ему сделается! – ответил Семенов.

Они с Каретниковым неспешно шли по Невскому. Денек был солнечным – чуть ли не первый из ясных дней с самого их приезда в Петербург, – и теперь друзья спешили насладиться прогулкой по главному проспекту Российской империи. Здесь, как и на всех центральных улицах, тротуары зимой аккуратно чистили от снега; каблуки и трости стучали по путиловским плитам[50], прохожие отражались в зеркальных стеклах витрин.

Дни стояли праздничные – продолжение рождественских. По такому случаю Невский вечерами украшался иллюминацией. Сейчас был день, и газовые фонари и вензеля с коронами не светились; возле фасадов кое-где возились рабочие, протягивая к фонарному столбу проволоку, увешанную шестигранными фонариками с разноцветными стеклами. В них по вечерам зажигали свечи. Но постепенно столица переходила на европейское освещение электричеством.

В 1883 году общество «Электротехник» соорудило на деревянной барже на Мойке у Полицейского моста электростанцию – яркий свет вспыхнул сначала на Невском, а потом и на соседних улицах. А в прошлом, 1886-м, в Петербурге было учреждено «Акционерное общество электрического освещения»; но газовые фонари, как и иные архаические методы иллюминации, соседствовали с передовыми «электрическими свечами».

Два часа пополудни – до вечера еще далеко, хотя темнеет зимой и рано. Толпа на тротуарах густела; по мостовой, по обеим сторонам от рельсов конки, сплошным потоком двигались экипажи – коляски, кареты, ландо, извозчичьи пролетки. Семенов подивился – несмотря на заметную оживленность движения, никакого регулирования не было, по проезжей части свободно ходили люди. Впрочем, в этом плане Петербург не отличался от Москвы.

Они шли по солнечной стороне проспекта; попадавшаяся навстречу публика была весьма характерна: представители золотой молодежи, молодящиеся старички, скучающие дамы, явно не из тех, что избегают знакомства. Порой в толпе мелькал студент в форменной шинели и со стопкой книг под мышкой; такие спешили в Публичную библиотеку или в книжные магазины. Олег Иванович уже знал, что часам к четырем студентов станет больше: закончатся лекции, и они группками отправятся в кофейни или к Федорову – выпить рюмку водки с закуской за семь копеек.

Как раз студентам уже вторую неделю приходилось уделять особое внимание. Каретников, Олег Иванович, а порой и сам барон неловко чувствовали себя в роли «филеров», рыская по Петербургу по поручениям Яши. Увы, ничего другого не оставалось – все трое единодушно признавали старшинство молодого человека в вопросах сыска и безоговорочно ему подчинялись. Сам Яков пропадал целыми днями, появляясь в гостинице лишь к ночи, – он вел слежку за самим Геннадием и его спутником-поляком. И – весьма успешно: уже удалось составить список адресов, по которым бывали «объекты», а также список их обычных маршрутов.

Опасения Каретникова подтверждались – обосновавшись в Петербурге, Геннадий принялся действовать в двух направлениях. Сам он вместе с Радзиевичем контактировал с Ульяновым, Шевыревым и прочими членами «Террористической фракции»; особняком стояла деятельность Виктора, тоже заявившегося в Петербург. Приехал он не один – с ним было четверо парней лет двадцати с небольшим. Олег Иванович с Каретниковым безошибочно опознали в них «единовременцев» – кое-какие детали поведения были вполне узнаваемы даже на расстоянии. Приближаться не рисковали – у Геннадия наверняка имелись их фотографии, так что рисковать лишний раз не следовало.

Виктор с новоприбывшими прогуливались по центральным улицам Петербурга; порой компанию им составляли студенты из числа единомышленников Ульянова. Каретников удивлялся – как лидер Бригады, наверняка знакомый с методами работы жандармов, рискнул связываться со студентами, чья среда была давным-давно профильтрована агентами охранки? Хотя «сотрудники» Виктора не делали ничего предосудительного с точки зрения правоохранителей – те пребывали в счастливом неведении насчет методов электронного наблюдения и никак не могли отследить установку видеокамер на столичных улицах. Еще неделя-другая – и у Геннадия окажется подробнейшая схема маршрутов царского кортежа. В сочетании с послезнанием это не оставляет государю шансов: террористы смогут проследить любые его перемещения по городу и подстроить ловушку. Конечно, царская охрана уже не так беспечна, как при Александре Втором, но против гранатомета или снайпера с современной винтовкой она бессильна.

Сегодня выдался редкий день отдыха – новых заданий не поступало, Виктор отбыл назад, в Москву. Его подопечные сидели на квартире на Рузовской улице (там студентам сдавали недорогие комнаты «с услугами» – приборка, кипяток и прочее) и усиленно «врастали» в среду. По сведениям, полученным от дворника, которому пролаза Яша платил по двугривенному в день, к ним зачастили гости в казенных шинелях петербургских высших учебных заведений, а также многочисленные курсистки. Бутылки же из-под горячительных напитков новые жильцы выставляли за дверь в таком количестве, что дворник сам себя не помнил от радости – стеклянная тара стала заметной прибавкой к его доходам. Впрочем, особых безобразий квартиранты не допускали – если не считать того, что время от времени принимались хором исполнять разные песни: от насквозь подозрительной «Дубинушки», без которой не обходилось ни одно собрание «скубентов, жидов и полячишек» (как выразился все тот же дворник), до таких, опознать которые почтенный служитель метлы не брался. Лишь припоминал, что особенно часто пели про какого-то убитого негра, и еще – другое, неудобь понятное, про государыню Екатерину, Аляску и почему-то валенки; а когда допивались до зеленого змия, то сулили выпить море и орали, что их не догонят[51].

Но, так или иначе, следить сегодня было не за кем. Каретников с Семеновым, оторвавшись от вороха бумаг, схем и видеозаписей, решили запросто прогуляться по Невскому. Благо денек выпал солнечный – Северную Пальмиру отпустила всегдашняя пелена стылой, свинцовой хмари. Накануне пришло пересланное из Москвы письмо от Евсеина – доцент извещал, что благополучно добрался до Александрии, был встречен Бурхардтом и вместе с ним готов погрузиться в загадки пластин из загадочного металла. Говорить о результатах было пока рано; однако доцент был полон энтузиазма и рассыпался в похвалах немецкому археологу, восхищался его коллекцией и сулил в ближайшем будущем серьезный прорыв.

– А все же, Макар, у меня сердце не на месте, – повторил Семенов. – Зря мы отправили Евсеина одного, вот что. Как подумаю, что от Египта рукой подать до Франции, а там – наш добрый друг Стрейкер…

– Ну ему, судя по всему, сейчас сильно не до нас, – отозвался доктор. – В «Пти журналь»[52] появилась статья о новой горнодобывающей концессии в Конго, и Ван дер Стрейкер в числе ее директоров. Похоже, умница Вероника и правда расплатилась с ним за поддержку своего начинания секретами из будущего.

– Ну чем расплатиться – ей и без того найдется, – усмехнулся Каретников. – Помнишь ту фотографию с приема у бельгийского посланника?

– О да! – Семенов даже причмокнул от удовольствия. – Я, конечно, знал, что платье меняет женщину, но чтобы настолько…

Олег Иванович видел Веронику только на фотографиях, взятых из интернета, – после бегства девушки с бельгийским авантюристом из Москвы Иван собрал о ней все, до чего только смог дотянуться, включая целую большую серию фотографий из соцсетей. Да, узнать в похожей на подростка девице, снятой то в походном снаряжении, то со страйкбольным АКМ на плече, то в колете фехтовальщика, нынешнюю блестящую юную даму было непросто.

Вероника была сфотографирована под руку с Ван дер Стрейкером, когда они выходили из богатого экипажа. Олег Иванович не особо разбирался в женской моде, но даже ему бросился в глаза необычный покрой платья девушки: никаких бантов, турнюров; тонкая шелковая ткань «в облипку», более чем смелая для этого времени, решительно укороченная юбка, агрессивная короткая прическа и макияж в стиле «вамп»…

Автор статейки уделил наряду «Mademoiselle Veronique» два абзаца, при том что хозяйке праздника был отведен лишь один. Судя по всему, Вероника имела немалый успех, так что ее модный дом в ближайшее время может пойти в гору. Если, конечно, она не передумает и не отправится вслед за Стрейкером в Конго – девица, надо признать, весьма авантюрна…

– В общем, о Стрейкере я сейчас на беспокоюсь, – подытожил Каретников. – Если девица слила ему данные об алмазных трубках в Конго и Намибии, а похоже, так оно и есть, – ему сейчас не до нас. Конечно, портал в будущее – серьезная приманка, но раз уж на кону ТАКОЙ куш…

– А если они разделят обязанности? – предположил Олег Иванович. – Стрейкер двинет в Африку, а Вероника займется нашими делами? Ей оно и сподручнее…

– Вот уж нет. Чтобы найти Евсеина, нужны личные связи Стрейкера – вряд ли у этой парочки такое взаимное доверие, что бельгиец передал девчонке свои контакты и в Москве, и на Ближнем Востоке. Слишком, знаешь ли, деликатное дело. И не факт, что его контрагенты вообще станут с ней разговаривать, – тут не двадцать первый век, отношение к женщинам соответствующее.

– Пожалуй, – согласился Семенов. – К тому же, если судить по газетам, Вероника сейчас в Париже, с головой в делах своего «модного дома». Конечно, тот еще источник информации, но другого пока нет…

– Кстати, у барона возникла толковая мысль, – отозвался Каретников. – Найти кого-нибудь из французских журналистов да и предложить ему за приватное освещать светскую и иную жизнь Mademoiselle Veronique – не бесплатно, разумеется. А что? Русский аристократ, увлекшийся взбалмошной авантюристкой, отказавшей ему в романтической связи, собирает о коварной особе сведения. Рассчитывая, понятное дело, добиться своего. Вполне в духе времени, приключения русских аристократов в Париже – тема известная…

– Что ж, остается надеяться, что барон сумеет устроить это дело, – кивнул Олег Иванович. – Мы-то с тобой на аристократов не тянем; да и парижскими связями, особенно такого рода, не отягощены.

– Да, связями нам еще обрастать и обрастать, – усмехнулся доктор.

– Кстати, о связях – что там с господином Вершининым? Помнится, наш знакомец-жандарм обещал Корфу подкинуть кое-какие интересные бумаги по господам народовольцам?

– Бумаги-то он подкинул. Но тут вот какой пердимонокль обнаружился. Ротмистр-то этот оказался человеком с прошлым. Выяснилось, что состоял в «Клубе взволнованных лоботрясов».

– Что такое? Никогда не слыхал, – удивился Олег Иванович. – Ну и название – отдает какими-то великосветскими извращениями, в стиле «афинских ночей».

– Верно, извращение, – сказал Каретников. – Правда, иного рода. Это тайная организация, имеющая целью борьбу с революционным террором. Ее учредили Шувалов с министром двора Дашковым[53] – сразу после убийства государя. Народу у них, кстати, было немало – семь сотен «дружинников» и пятнадцать тысяч добровольных помощников, в том числе и за границей. Половина – военные, в основном высшие офицеры. И, конечно, масса аристократической публики. Даже газеты свои выходили – «Вольное слово» и подпольная женевская «Правда».

– Да ты что! – восхитился собеседник. – «Правда»? Выходит, и это господа революционеры у царских сатрапов слямзили?

– Точно, – подтвердил Каретников. – И на копирайт не посмотрели. В общем, организация была хорошо законспирирована, насчет устройства ее толком ничего не известно – только то, что руководил всем Совет первых старшин, а остальные «дружинники» делились на два отдела. Первый, в сотню человек, делился на закрытый Центральный комитет, Исполнительный комитет, управлявший агентурой, и Организационный. Второй отдел занимался текущей работой. Были и отделения по крупным городам империи – кстати, в самарском отделе состоял на заре своей карьеры и Столыпин.

– Вот, значит, как… – удивленно покачал головой Олег Иванович. – Почти что «эскадроны смерти» – на российский манер. А я-то, болван, смеялся над сериалом «Секретная служба его величества»… видимо, режиссер что-то про эту дружину слышал…

– Возможно, – согласился Каретников. – Но, как водится, приукрасил как смог. Толку из этой дружины на самом деле не вышло – как говорится, «пар ушел в свисток», уж очень много эти господа болтали да клятвы с ритуалами выдумывали. Хотя надо признать, что и успехи у них тоже имелись. К примеру, они взялись издавать в Женеве подпольную газету и от имени революционеров помещать в ней материалы, их дискредитирующие, – для своего времени оч-чень даже недурственно…

– Это что, – удивился вновь Семенов, – выходит, большевики не только название газеты позаимствовали, так еще и продолжили традиции издания, изначально задуманного, как провокационное и фальшивое? Вот уж точно – ирония… И что с ними в итоге вышло? Заигрались в масонщину и развалились?

– Не совсем, – покачал головой Каретников. – Роспуск «Дружины» – инициатива лично государя. В его окружении нашлись «здравомыслящие представители лучшей части монархической общественности» – и внушили Александру, что поддерживать «дружинников» – значит, уподобляться «революционной сволочи», с которой сам царь и борется. Сравнение запало Александру в душу, и в 1883-м он распустил эту организацию.

Газеты, имущество и, главное, кадры перешли к полиции, а иностранная агентура – в Охранное отделение. Газетенку «Правда» за ненадобностью закрыли. Кстати, Модест Павлович Вершинин – ну однокашник барона, о котором мы давеча говорили, – тоже тогда в Охранное перешел. Он состоял в Исполнительном комитете «Дружины» и как раз курировал агентов, следивших за революционерами в эмиграции, – вот и решил применить этот опыт в другой конторе. Так что с 1883 года баронов приятель но Пажескому корпусу – подчиненный генерал-лейтенанта Черевина[54], главного начальника «Собственной его величества охраны».

– Полезные у нашего барона знакомства, – уважительно кивнул Семенов. – Кстати, ты назвал эту компашку «Клубом взволнованных лоботрясов» – за что же их так?

– Так это не я, – ответил доктор. – Это Михаил Евграфович наш, Салтыков-Щедрин, в своих «Письмах к тетеньке» сострить соизволили: «Общество частной инициативы спасения» и «Клуб взволнованных лоботрясов». Впрочем, чего ждать от рупора либеральной интеллигенции!

– Да… – задумчиво протянул Семенов. – А идейка-то богатая! Жаль, что так по-дурацки закончилось.

– Да, похоже, не закончилось, – усмехнулся Каретников. – Корф уверяет – со слов Вершинина-ротмистра, разумеется, – что «Дружину» распустили из-за того, что она была расконспирирована – стараниями всяческих болтунов, понятное дело. И под прикрытием «роспуска» удалось сохранить активное ядро организации. С тех пор оно находится в тени, никак о своем существовании не заявляет, более того – оно всячески отрицается. Есть даже мнение, что тему с «Клубом лоботрясов» Щедрину подкинули через надежного человека, чтобы таким образом скрыть существование «Дружины».

– Так она существует? – удивился Семенов. – То есть – и сейчас? И этот ротмистр…

– …Является одним из членов ее ЦК, – закончил Каретников. – Да, ты прав, Олегыч. «Священная дружина» продолжает действовать – и как раз с ее руководством барон предлагает познакомиться. Они, в силу своего положения, могут отнестись к информации неформально – что нам сейчас и требуется.

– Да, сюрприз… – Семенов был, однако, несколько задет за живое. – Так вот, значит, что вы вчера с Корфом обсуждали? А меня, значит, не сочли достойным доверия?

– Ты уж, Олегыч, не обижайся. – Каретников видел, что его друг обижен, и поспешил смягчить впечатление. – Вон, Никонов тоже ничего не знает насчет «Дружины»; то есть он знает, что приятель барона служит в жандармах, но и только. Так что ты, можно сказать, первый в курсе.

– Ну спасибо хоть на этом! – фыркнул Семенов. – Хотя насчет Никонова – неубедительно; сам знаешь, он за своими минами и броненосцами света белого не видит, днями торчит под шпицем. Ладно, я не красная девица, чтобы дуться; давай, рассказывай, что вы с бароном навыдумывали…

Молодой человек в студенческой шинели стоял, облокотившись на перила Аничкова моста, и смотрел в перспективу Фонтанки. От самого моста река была забита уродливыми баржами; зима выдалась слякотной, теплой, лед на реках и каналах Петербурга окончательно встал только к середине января. И тем не менее навигация закончилась в срок; баржи, притащившиеся в Петербург по последней открытой воде, уже разобраны на «барочный лес» и превратились в бесчисленные времянки и сараюшки, облепившие берега Невы, Невок и Фонтанки. Команды пароходиков, таскавших баржи в город и обратно, взяли расчет и разошлись по деревням, а сами суда встали на зимний ремонт. Все течение Фонтанки забили живорыбные садки; особенно густо они стояли на Неве против Сената и здесь, на Фонтанке, у Аничкова моста.

Садки эти представляли собой большие баржи с надстройкой, в которой жили работники. Тут же велась торговля: Геннадий лениво наблюдал, как с саней, пристроившихся на льду возле борта, навалом перегружали на садок замороженную рыбу. Ее добывали подледным ловом в заливе; на льду рыба сразу замерзала, а уже здесь, в садках и чанах, часть улова оживала.

На дощатой палубе, между чанами, на рогожах были вывалены мороженые судаки, лещи, сиги, окуни, корюшка и тому подобные богатства. У надстройки к стене прислонены громадные замороженные белуги, длиной аршина[55] в два, а то и поболе. В бочках соленая рыба, рядом в окоренках – икра разных сортов. Тут же, над дощатым прилавком – громадные весы в виде коромысла с медными цепями и тарелками, рядом – маленькие, чашечные.

Садки на Фонтанке славились разнообразием отборного товара, правда, и цены здесь были повыше, и покупатели побогаче. Народу было мало; до Масленицы и Великого поста, когда многие не ели мясного, оставалось еще полмесяца.

Геннадий уже в который раз вспомнил полки рыбных отделов московских супермаркетов. Конечно, и там нельзя было пожаловаться на бедность ассортимента. Но чтобы жители мегаполиса видели такое разнообразие рыбы, выловленной прямо у их порога? А то – лосось норвежский, сельдь откуда-нибудь от берегов Гренландии, а за жалким минтаем и вовсе пришлось идти в антарктические воды. А здесь – такое богатство, и все свое…

Впрочем, что об этом думать? Прогресс имеет свою цену – и это, в числе прочего, огромный рост населения. Вот и приходится гонять сейнеры и плавучие рыбозаводы по океанам. Кстати, норвежцы давно выращивают семгу и прочие рыбные богатства в таких же садках, можно сказать – не выходя за порог дома.

Геннадий усмехнулся. Подобные мыслишки посещали его все чаще – каждый раз, когда он сравнивал окружающую действительность с тем, что осталось в двадцать первом веке. И каждый раз нет-нет да и всплывала мысль: а может, все, что он затеял, зря? И не надо силой гнать людей в светлое будущее, отрывая их с кровью от маленького кусочка их персонального, пусть и жалкого с точки зрения потомка, счастья? Нет, такое следует гнать от себя…

Ведь прогресс, в том числе и социальный, много дал людям. Конечно, можно понять любителей салонных танцев и «хруста французской булки» – как выразился собеседник Геннадия на каком-то форуме. Но что сказали бы эти доморощенные эстеты, увидев двенадцатилетних гулящих девиц в колодцах петербургских дворов? А оборванных нищих на папертях храмов, мимо которых катит на лихачах сытая публика? И избитого пацаненка, не сумевшего угодить похмельному ублюдку – хозяину лавки, – где мальчишка служит на побегушках?

На ближайшей к мосту барже-садке раздалась забористая брань. Геннадий пригляделся – ну да, так и есть: приказчик, отпускавший икру, поносил скромно одетого посетителя. Тот выбирался по сходням на берег, вытирая губы, на которых налипли икринки. Так и есть – бедный покупатель, возжелавший полакомиться дорогим товаром, явился на баржу со своей булкой, подал ее приказчику, прося помазать икрой то того, то другого сорта, – якобы на пробу, прежде чем купить. Так и перепробовал, надо думать, все сорта, а потом заявил, что икра-де горьковата или солоновата…. Разозленный приказчик, попавшийся на нехитрую уловку, проводил ловчилу площадной бранью и даже запустил чем-то вслед. Геннадий усмехнулся.

Да, цена… в конце концов, у него есть шанс сделать путь к прогрессу чуть менее кровавым, чуть более осмысленным, чем тот, что был пройден в известной истории. Да, через кровь, насилие – а когда было иначе? Но зато – не на ощупь будет выбираться человечество, не искать в страшной игре проб и ошибок верный путь. Здешнему человечеству повезло – есть те, кто точно знает, что надо делать. Остановка за малым – заставить людей поступать так, как он, знающий и понимающий, ему укажет. А значит – надо, чтобы его услышали. И услышав – подчинились.

«Это ведь снова кровь, – подумал молодой человек. – И нету в мире другого пути, как ни бейся… не придумано». И надо опять загнать поглубже все эти мысли, которые, право же, не способны принести ему ничего, кроме сомнений. А сомнения – слабость. Всегда. Только те, кто следует выбранному пути, – побеждают. Это непреложный закон, и нельзя пройти путь, давая мудрые советы, подкидывая сворованные из будущего рецепты благоденствия, технические новинки, как привыкли думать иные, с позволения сказать, литераторы его времени. Только решимость – и, конечно, кровь. Правы все же были – будут?.. – эсеры. Если что и стоит сохранить в первую очередь – то это их партийный лозунг[56]…

Итак, что мы имеем? Операция здесь, в Санкт-Петербурге, считай, разработана. Средства наблюдения расставлены, данные с них снимаются два раза в сутки и аккуратно обрабатываются – опыт уже есть. Геннадий усмехнулся, вспомнив, как они – еще там, в двадцать первом веке – выслеживали гостя из прошлого, мальчика по имени Николка. Как много времени прошло с тех пор! Вечность, кажется… и вместе с тем – всего полгода.

Итак, камеры – на своих местах. Вопрос решился благодаря деньгам: средства, взятые у Стрейкера и во время налета на аптечный склад, позволили снять три квартиры в Санкт-Петербурге. Одна из них располагается в самом центре столицы – и сидящий там оператор принимает сигналы с видеокамер, расположенных на подъездах к Зимнему и Аничкову дворцам, так что Геннадий всегда может предсказать, куда отправится во время очередного выезда царский кортеж. Все маршруты тщательно выверены и заложены в компьютерную модель – Виктор отлаживал ее больше недели, зато теперь можно виртуально спланировать любую операцию, четко представляя, где будет карета царя, как следует расположить исполнителей, наметить пути отхода. Ирония судьбы – сложную трехмерную модель Санкт-Петербурга не пришлось разрабатывать самим, что было, конечно, Виктору не под силу. Он позаимствовал ее из интерактивной программы для туристов, посещающих северную столицу. В программе с высокой степенью детализации представлены все здания исторического центра Петербурга, улицы и мосты – и, самое главное, в том виде, какой они имели в конце девятнадцатого века. Знали бы разработчики, для чего пригодится эта программа…

А ведь сейчас, в это самое время, пламенные революционеры и энтузиасты – Ульянов, Андреюшкин, Генералов и остальные, из «Террористической фракции «Народной воли» – произносят пламенные речи, бодяжат «гремучий студень» и до хрипоты спорят о тактике покушения. А кончится все пшиком – когда подойдет срок, они будут бессмысленно метаться по столичным улицам со своими бомбами, надеясь на чудо, что кому-то из них повезет и именно на него вывернет царский кортеж… и удастся пробежать десяток шагов и швырнуть перевязанную бечевкой картонную коробку, внутри которой, в жестянке из-под конфет, ждет своего часа капризная и ненадежная взрывчатая гадость.

Энтузиасты, мать их… буревестники революции! Одна только и польза, что у самого фанатичного из этой компании нашелся злопамятный младший братец…

Кстати, о средствах: деньги имеют поганое свойство заканчиваться. Нет, в распоряжении Бригады еще есть немалые суммы, но скоро придется предпринять что-то для пополнения «партийной кассы». Намечались большие дела, и для них требовались суммы совсем иного порядка. Но, слава богу, дела в Москве идут своим чередом; если в Петербурге ему суждено заложить первый камень своей будущей власти над умами русских революционеров, то там будет обеспечена финансовая база организации. А это, как ни крути, «архиважно», как говорил – или еще скажет?.. – тот самый злопамятный младший брат господина Александра Ульянова. Или – не скажет, потому что это место на исторической сцене будет занято кем-то другим.

– Добрый день, Геннадий Анатольевич! Надеюсь, я не заставил вас ждать слишком долго?

Геннадий оторвался от созерцания панорамы Фонтанки:

– Ну что вы, Янис Войцехович, я как раз прогулялся немного. А то мы с вами что-то засиделись под крышей. Надо ведь иногда и проветриться. Ну как у нас с текущими делами?

И собеседники, оторвавшись от перил Аничкова моста, неспешно пошли вдоль линии Невского.

Тележка прокатилась по рельсам, шлепнулась в воду и пошла на дно. Никонов щелкнул секундомером. Офицеры, стоящие у поручней, наклонились и принялись вглядываться – сквозь слой воды было видно, что тележка зарылась в песок, покрывающий дно опытового бассейна[57]. Примерно через минуту поплавок, имитирующий мину, дрогнул, отделился от тележки и пошел вверх. Было видно, как на тележке крутится вьюшка, освобождая минреп[58]. Не дойдя примерно дюйма до поверхности, «мина» остановилась и замерла, покачиваясь, под водяной гладью. Сверху отчетливо были видны рожки, украшающие полусферическую крышку.

– Минута, господа. – Никонов вновь щелкнул секундомером. – Сахару понадобилась минута, чтобы раствориться и освободить пружину. За это время макет мины с якорем-тележкой заведомо успеет достигнуть дна. В боевом снаряде точно такие же сахарные замедлители будут стоять и на механизмах размыкания запала – во избежание случайного подрыва мины на палубе или при погрузке.

– А длину, на которую надо вытравить минреп, вы будете устанавливать заранее? – поинтересовался сухой пожилой капитан-лейтенант с нашивками судового механика. – Выходит, перед минной постановкой придется делать промеры?

– Никоим образом, – улыбнулся Никонов. Он ждал этого вопроса. – Длину минрепа, а значит, и глубину постановки мины, регулирует особое устройство – минер заранее выставляет его на заданное заглубление, и оно автоматически отматывает с катушки нужное количество троса. Таким образом, все мины в линии будут выставлены на одну глубину – даже если глубины в районе постановки будут сильно меняться. К тому же устройство позволяет выставлять мины на заданные заглубления, меняя установки поворотом специального ключа. Мы показали модель без подобного устройства единственно потому, что глубина опытового бассейна не позволяет ему сработать должным образом. Желающие могут ознакомиться с отчетом о проведении натурных испытаний…

И Никонов вручил каждому из членов комиссии по картонной папке. Офицеры зашелестели бумагой.

Заговорил председатель Комиссии, капитан первого ранга – представительный сорокалетний мужчина с легкими залысинами и с небольшой, английского типа бородкой.

– Что ж, Сергей Алексеевич, работа ваша производит впечатление. Жаль, нет сейчас Степана Осиповича Макарова[59] – вот кто оценил бы этот проект!

– Поверьте, и мне это весьма огорчительно, – ответил Никонов. – Но и вы, Вильгельм Карлович, полагаю, не менее Степана Осиповича можете оценить пользу предлагаемой новинки. Вам, как помощнику главного инспектора минного дела, не впервой заниматься испытаниями подобного рода.

– Верно-верно, – покивал Витгефт[60]. – Но все же – Степан Осипович у нас настоящий ученый. Перед своим кругосветным походом на «Витязе»[61] он и лекции по гидрологии успел почитать в Кронштадтском морском собрании и в Географическом обществе, и даже два научных труда закончил – «Подогревание воды в котлах миноносок и паровых катеров и о скором разведении пара» и «В защиту старых броненосцев». А уж сколько за ним технических новинок – и новый эжектор, и шлюп-балка с машиной и котлом для подъема паровых катеров… А новый пластырь?[62] Слыхал, он все пароходные компании засыпал письмами на предмет использования его изобретения в торговом флоте!

– Ну да что поделаешь – Степан Осипович теперь на Дальнем Востоке, – вздохнул Никонов. – В «Ведомостях» были телеграммы из Чили – «Витязь» шестого января прибыл в Вальпараисо, починился, взял уголь и отправился через Тихий океан в Иокогаму. Так что раньше чем года через полтора он в столице не появится.

– Вот и давайте работать, Сергей Алексеевич, – кивнул Витгефт. – Заключение по вашему проекту комиссия даст самое положительное; не сомневаюсь, что ему будет дан ход. А вас сегодня вечером жду к себе, на ужин. Супруга будет рада – а мы с вами обсудим кое-что, в приватной, так сказать, обстановке.

– Непременно, Вильгельм Карлович, – ответил Никонов. Ирония ситуации не могла укрыться от молодого офицера: Витгефт, будущий адмирал, карьеру которого в их истории прервал японский снаряд, только что рекомендовал продемонстрировать новую конструкцию мины Макарову – другому адмиралу, пошедшему на той же войне ко дну вместе со своим подорвавшимся на минах флагманом. Впрочем, это мы еще посмотрим, господа, – кто и на чьих минах подорвется…

Глава 9

Двадцать третье января; Москву замело. Конка – лошади вязли прямо на мостовых, брели совсем медленно. Извозчики в толстых, как перины, тулупах были приветливы и разговорчивы – всякий из них уже успел принять за воротник, тайком, для сугреву, на скорую руку, – и теперь вовсю молол языком, чтобы не заснуть и не пропустить в метели седоков.

А их хватало – кому захочется тащиться по заваленным снегом мостовым в такую неласковую погоду? Даже студенты, живущие уроками, а оттого и экономные, выскребали из карманов последние медяки на извозчика.

К полудню распогодилось: снегопад прекратился, и дворники выбрались из подворотен, чтобы широкими деревянными лопатами-движками расчистить завалы. В центре города всюду чистили «под скребок», посыпая непременно песком; лишний снег сгребали в кучи и валы вдоль тротуаров.

Затарахтели по рельсам вагончики конки; жизнь города, придавленная снегопадом, входила в привычную колею. На перекрестках задымили снеготаялки – в больших деревянных ящиках были устроены особые железные шатры, в которых горели дрова. Снег, наваленный прямо в ящик, на шатер, таял, и вода грязными струйками стекала в канализацию. Доски, пропитанные сыростью, никогда не загорались; от снеготаялок всегда поднимались клубы пара, смешиваясь с дымом уличных костров.

Костры обыкновенно в морозы разводили для обогрева прохожих – по распоряжению московского градоначальника. На углах перекрестков, возле тротуаров для этого стояли решетки из железных прутьев; дрова же частью доставляли владельцы соседних домов, а частью – добывались с проезжавших мимо возов с дровами. Возчики по команде городового, а то и просто по просьбе греющихся возле огня, не отказывали сбросить с воза несколько поленьев.

Обыкновенно возле уличного костра маячил заиндевевший городовой; возле него – несколько съежившихся калачиками бродяжек в тряпье, с головами, укутанными вместо башлыка невообразимыми бабьими платками. Тут же – стайка вездесущих мальчишек и мерзнущие дворовые псы с поджатыми хвостами. Компании эти не мешали прохожим ненадолго останавливаться, чтобы мимоходом погреться. Городовой в таком случае зыркал на обычных «обитателей» перекрестка, и те, даже псы, послушно раздвигались, давая место новоприбывшим. Грелись у костров и легковые извозчики; по ночам конные разъезды свозили сюда подобранных пьянчужек.

Варенька с утра была взволнована – начавшийся снегопад грозил сорвать задуманный неделю назад поход на каток, в компании Марины Овчинниковой и мальчиков – Николки, кузена Сережи и, конечно, Ивана. Когда с утра снегопад особенно разошелся, девочка готова была расплакаться; однако же когда в просветах между облаками засинело небо, а сплошная стена снежных хлопьев сменилась редкими снежинками, Варя несколько воспрянула духом. До встречи на Чистых прудах оставалось всего ничего, и девочка принялась листать позаимствованную у тети Нины книгу «Зимние забавы и искусство бега на коньках с фигурами» некоего Г. М. де Паули, преподавателя гимнастики военно-учебных заведений Петербурга. Автор приводил замысловатые картинки сложных фигур, которые предписывалось выделывать «катальщикам»; тут же он уверял, что «катание на коньках является самым «приличным и полезным зимним удовольствием», которое, составляя забаву юношей, «воодушевляет нередко веселость и людей взрослых, возбуждая участие в самих зрителях».

Интереса к книжке хватило ненадолго; вскоре она была отложена, и Варя принялась вспоминать прошлогодние зимние забавы. Они с Мариной и другими ученицами по гимназии не пропускали тогда ни единого ясного денька – катание на коньках входило в моду, и катки на Патриаршем пруду, на Чистом, Красном и, конечно, в Зоологическом саду были полны. По воскресеньям там для привлечения публики даже проводили соревнования – победителю полагался серебряный жетон на бесплатное посещение катка в течение месяца, коробка конфет или большая обсыпная булка.

Варя вдруг всплеснула руками и метнулась в гардеробную. Вскоре оттуда донесся звонкий голосок – невесть куда запропала меховая шапочка, совершенно необходимая для катания на коньках всякой приличной барышне. Фасон шапочки был придуман специально для зимней забавы великой княгиней Александрой Иосифовной – и с тех пор они стали неизменным аксессуаром на катках для «достаточной публики» Москвы и Петербурга.

К поискам присоединилась маленькая Настя; общими стараниями шапочка наконец нашлась. Не успело пройти и четверти часа, как в дверь позвонили, и с мороза ввалилась Марина Овчинникова – замерзшая, краснощекая, с коньками, стянутыми ремешком. Ваня с Николкой остались с извозчиком, и Марина тут же принялась шуметь на подругу за то, что та копается сверх меры.

Наконец суета улеглась; Сережи, задерживавшегося в корпусе, решено было не ждать, и барышни, вслед за Николкой, явившимся напомнить, что-де «неплохо было бы поторопиться, а то мы совсем замерзли сидеть», вышли на улицу…

На Чистом пруду играла музыка. Полковой оркестр под двускатным дощатым навесом выводил венские вальсы; темнело в феврале рано, и с пяти часов пополудни по краям катка и аллеям, вдоль бульвара загорелись газовые фонари. Градоначальство который уже год собиралось устроить на бульварах и по всему центру электрическое освещение – уже шесть лет желтоватые новомодные лампочки освещали сад «Эрмитаж», а в дни коронации государя Александра III площадь вокруг храма Христа Спасителя была подсвечена двумя сотнями дубовых фонарей. Моде на электричество и гальванизм последовал и театр Корша в Камергерском переулке[63]; первой освещенной новым способом улицей стала Тверская.

До Чистого пруда новые веяния тоже добрались – с декабря позапрошлого, 1885 года каток освещался электричеством. Однако вдоль бульваров двадцать лет стояли еще газовые фонари. Но и сюда проник дух европейского машинного прогресса – Городская дума выделила в прошлом году немалые суммы на новейшее изобретение венского химика Карла Ауэра, и теперь яркое сияние «ауэровских колпачков»[64], раскаленных пламенем светильного газа, разгоняло мрак над бульваром. Рабочие, «хожалые по фонарям», суетились возле столбов со своими лестницами и пальниками; они сноровисто поднимались на столбы, запаливали один за одним фонари, опоясывая каток гирляндой бледных в подступающих сумерках огней.

Через пруд были протянуты шнуры с разноцветными флажками; они весело колыхались над головами катающейся публики, создавая даже и в обыкновенные дни атмосферу праздника. В воскресенье народу было особенно много – по льду скользили взявшиеся за руки парочки, стайки барышень; между ними носились гимназисты в шинелях с подоткнутыми полами. Всякий раз, когда оркестр менял ритм, круговорот катающихся, подчиняясь ему, ускорял либо замедлял свое вращение по большому кругу Чистого пруда.

В середине был устроен островок из утрамбованного снега. Вокруг него были расставлены скамейки – можно было отдохнуть, подтянуть ремешки на коньках или съесть сайку, купленную в одном из ларьков, стоящих по углам ледяного овала. Напротив веранды с оркестром виднелся буфет – там из огромных самоваров непрерывно разливали чай; здесь же можно было купить бутерброд с вязигой или икрой, бутылку пива. Хлебное вино, да и вообще крепкое, на катке не продавали; служители в громоздких тулупах следили, чтобы на льду не затесалось пьяных, которые могли бы потревожить публику.

Одного из таких бедолаг как раз и вышвырнули служители – пьяный, судя по виду, то ли мастеровой, то ли возчик, отчаянно выдирался из крепкой хватки, хотя и сам, наверное, не смог бы объяснить, какой нечистый понес его на лед, в толчею хорошо одетых господ и барышень в шубках и с непременными муфточками.

Вытащив нарушителя за пределы освещенной площадки, служители, оглянувшись – не видит ли кто? – наскоро надавали бедняге по шеям, и тот пошел прочь, утирая юшку из разбитого носа и вполголоса понося «христопродавцев». Громче не решался – шагах в двадцати, на бульваре, бдил городовой.

– Вот так у нас повсюду! – горячо говорил Володя Лопаткин, провожая взглядом измордованного беднягу. – Пока чистая публика, эти господа со своими содержанками катаются под музыку – простой народ получает пинки и идет заливать горе в кабак! Вы-то должны понимать меня, Виктор!

Виктор кивнул. Понятно, кто бы спорил… хотя, скажем, бомж или гастарбайтер, рискнувший выползти в поддатом виде на лед платного катка Москвы 2014 года, пожалуй, не отделался бы разбитым носом. Впрочем, Лопаткину об этом говорить незачем. Единственный из студентов-народовольцев, кто знал о «гостях из будущего», Лопаткин впитывал любое их слово, как сухая земля – капли влаги. Но, к сожалению, в сочетании с пристрастием студента к кокаину эта страсть имела весьма неприятные последствия. С некоторых пор Виктор боялся отпускать куда-то одного Володю, а если надо было отлучиться по делам (например, в Питер, по вызову Геннадия), то он принимал меры, чтобы студент за время его отсутствия был под присмотром кого-то из своих.

Иначе никак: поди угадай, где очнется Володя от кокаинового дурмана и что наплетет в припадке революционного энтузиазма – и, главное, перед кем будет толкать эти речи. Дрон уже предлагал пристукнуть Лопаткина, а тело притопить в канализации, чтобы не выболтал чего не надо. Однако у Геннадия были на студента свои планы, так что приходилось пока опекать его, старательно скрывая глухое раздражение.

– …Как можно смотреть на это спокойно? – бормотал Володя. – И как можно мириться с такими несправедливостями? Когда народ голодает и мучается во тьме бесправия!..

«Что-то он разошелся, – обеспокоенно подумал Виктор. – Как бы не кинулся на кого… может, зря я ребят не взял? А то придется крутить друга Володеньку в одиночку…»

– Я вас понимаю, друг мой, и, поверьте, совершенно с вами согласен, – поддакнул он, прихватив Лопаткина под локоть. – Но вам лучше проявлять осторожность. Вы опрометчиво даете выход вашему гневу – праведному и святому, разумеется, но это может привлечь внимание сатрапов.

Лопаткин остановился и в упор уставился на собеседника. Глаза у него были глубоко запавшими и красными, в крошечных ниточках лопнувших капилляров. Студент все время облизывал губы – сухие, обметанные, красные по уголкам, нервически дергающиеся.

«Как вампир, – отрешенно отметил Виктор. – Сейчас кинется. Чеснок надо с собой носить, вот что…»

– Я только и слышу от вас – «осторожность», «сдержанность», «ожидание»! А я так не могу, понимаете, не могу! Каждый раз, когда я вижу, как кто-нибудь из этих негодяев проезжает по улице, я готов броситься под колеса их карет – просто так, без бомбы, чтобы хоть на секунду задержать их, помещать пить кровь из моего многострадального народа!

«Кто бы говорил… – подумал молодой человек. – Впрочем, да, Вовочка употребляет иные сильнодействующие средства. Хотя против крови тоже ничего не имеет, правда, в ином виде. Вот и хорошо – мы эту тему сейчас разовьем на пользу делу…»

– Ну почему же без бомбы? – мягко ответил Виктор, стараясь не выпустить локтя Володи из пальцев. Держать приходилось крепко – рука студента дергалась, даже сквозь толстое сукно шинели Виктор, кажется, ощущал лихорадочный жар. «Уж не простудился ли? – мелькнуло в голове. – Вот уж не вовремя… всего-то месяц остался…» – Почему же без бомбы? – повторил Виктор. – Вы, Володя, и сами в этой области отменный специалист. А мы вам всячески поможем. Вы же знаете, каковы наши… ваши возможности теперь, когда на нашей стороне – вся мощь человечества, победившего в будущем всякую несвободу и угнетения?

– Да, да! – лихорадочно зашептал Лопаткин. – Да, ваши технические приспособления… они великолепны! Если бы у наших было бы нечто подобное, то наше дело уже победило бы! И я не понимаю, Виктор, почему вы с Геннадием не хотите…

– Победа – это не только технические устройства, мой друг, – назидательно произнес Виктор. – Это еще и тактика борьбы, умение применять эти самые средства. И главное – решимость, дорогой мой, решимость!

– Это вы мне говорите о решимости? Мне? – Лопаткин яростно вскинул голову. – Виктор, но это, в конце концов, нелепо – вы же знаете, что я… нет, ушам своим не верю – вы МЕНЯ упрекаете в недостатке решимости, в то время как сами… Вот, право же, злая ирония!

И студент сухо рассмеялся, далеко откидывая голову. Острый кадык заходил на шее, натянулись жилы…

«И смеется он не по-человечески, – машинально отметил Виктор. – Точно упырь…»

Смех сменился булькающим кашлем. Лопаткин судорожно нашарил шарф – грязный, скрученный в неопрятный жгут, – и уткнулся ртом. Кашель стал суше, Владимир согнулся чуть не вдвое. Тощая спина под шинелью содрогалась от приступов.

«А похудел-то как… – отметил Виктор. – Может, и правда чахотка? Показать врачу или таблеток каких дать? А то свалится в неподходящий момент…»

Но вслух он сказал совсем другое:

– Вы не так меня поняли, Володя. Никто из нас не подвергает сомнению вашу решимость пойти на смерть ради революции. Вы ведь готовы на это, не так ли?

– Готов? – лихорадочно зашептал Лопаткин. – Готов? Да я только об этом… я спать не могу… – И он вновь зашелся в страшном приступе кашля.

– Вашему другу дурно, господин студент? Может быть, он нуждается в помощи?

Виктор обернулся. Это была парочка – франтоватый господин лет около сорока, в котелке и пальто со смушковым воротником, и совсем юная барышня – дочь? Любовница? Невеста? – кокетливо прячущая ладошки в крошечную муфту. Под мышкой господин держал сверток, а его спутница с беспокойством смотрела на заходящегося в кашле Лопаткина.

«На каток пришли, – машинально отметил молодой человек. – Вон, у кавалера коньки…»

– Нет-нет, спасибо, мы сами, – ответил он господину в котелке. – Сейчас мой друг посидит на скамейке, я возьму извозчика, и мы поедем.

– Но ему, очевидно, дурно, – настаивал франт. – Я приват-доцент по кафедре медицины, и поверьте мне, это очень скверный кашель…

– Спасибо, спасибо, господин приват-доцент, – бормотал Виктор, увлекая исходящего кашлем Лопаткина в сторону от фонарей, к выходу с бульвара. – Спасибо, мы уж как-нибудь сами…

«Принесла же их нелегкая, – раздосадованно думал он. – Только-только нужный разговор зашел… Впрочем, не беда – друг Володенька уже дозрел для пояса шахида. То есть он, конечно, не знает, что это – «пояс шахида», – но это и не так важно, правильно? Главное – колебаться будет не дольше, чем обычный шахид. То есть – ни секунды. Что ж, господин генерал от кавалерии Долгоруков, уважаемый московский генерал-губернатор, вас ждет сюрприз. Но уж извините – неприятный. Ничего личного, как говорится, просто вам не повезет – встретитесь вы со студентом Володей Лопаткиным в самый главный, завершающий момент его жизни…»

– Какие у вас интересные коньки, Иван! – сказала Варя, хватаясь за мой локоть; мы как раз вписывались в поворот у столба, украшенного гроздьями разноцветных электрических лампочек. – Никогда таких не видела! А что это на них за надпись?

«Еще бы ты видела! – подумал я. – И дернул меня черт притащить коньки из дома… Нет, они, конечно, не отсвечивают на весь каток флуоресцентным пластиком кислотных расцветок, но все же – нашлепки, защищающие костяшки, белые пластиковые «стаканы» с впрессованными в них узкими стальными лезвиями, да и надпись эта, будь она неладна… А все почему: не решился уродовать ноги на здешних «прокатных» уродцах, которые – не поверите! – надо приматывать к ноге ремнями. А вот Варенька ничего, катается, и получше, чем я на своих суперстильных, со вставками из микропоры…»

Пришлось выкручиваться:

– Это… мне-э-э… отцу прислали, из Канады!

Хоть здесь не соврал – коньки и правда были не китайскими, а самыми натуральными канадскими и стоили кучу денег. Спасибо моей американской мамаше – во время очередного приступа материнской любви вспомнила, что у нее вообще-то в дикой России растет сын… не хочу об этом, неприятно…

А Варенька, раскрасневшаяся, веселая, продолжала:

– Ой, Иван, что-то у меня правый конек вихляется. Давайте найдем местечко, я поправлю…

– Да влегкую… простите, Варя, конечно, сейчас… – поправился я, и мы покатили к лавочкам, окружающим снежный островок. На ходу мы то и дело уклонялись от парочек. Мимо пролетели Марина с Серегой Выбеговым – кадет сделал нам ручкой, а его партнерша послала воздушный поцелуй. За ними следовал Николка; гимназист катался хуже своей сестрицы, так что сейчас ему было не до глазения по сторонам, – все силы уходили на то, чтобы удержаться на ногах.

– Ну что же вы, Иван! – недовольно сказала моя дама. – Подайте мне руку, я сяду…

Машинально я протянул Варе руку; она, затормозив, пристроилась на краешке заполненной до отказа лавочки и принялась возиться с ремнями. Было неудобно – длинные полы платья мешали добраться до пряжки, короткий полушубок (или как это здесь называется?) не давал нормально согнуться в поясе и дотянуться до башмачка, к которому были примотаны лезвия. Я спохватился:

– Постойте, Варя, давайте помогу!.. – опустился на колено перед девочкой и подхватил ладонью лодыжку с намерением подтянуть ремни.

Вместо того чтобы протянуть мне ногу с коньком, Варя дернулась назад, чувствительно заехав лезвием конька мне по ладони.

– Черт… так и руку распороть можно!

– Простите… – буркнула Варенька, и я удивленно поднял глаза – голос девочки звучал как-то странно.

Да и сама она не была в восторге от моей галантности. Сидевшая рядом с нами барышня лет двадцати удивленно смотрела на меня, а ее спутник, молодой офицер-артиллерист, понимающе усмехнулся. Я с запозданием сообразил, что делаю что-то не то: ну да, этот такой естественный для нас жест – поправить конек спутнице – здесь, пожалуй, может быть воспринят как фривольность…

– Простите… гхм… – в замешательстве выдавил я. – Простите, Варя, я хотел… А вот в Канаде так принято, чтобы…

Я нес какую-то чушь и, наверное, сам запутался бы, но тут Варя, решительно отстранив мою руку (сам не заметил – но я все стоял перед ней на колене и продолжал цепляться за лезвие), привела свой спортинвентарь в порядок.

– Поедемте, Иван, догоним Марину с кузеном…

Мы проделали еще два круга. Лисья шапочка Маринки и башлык Сережи то и дело мелькали впереди; пошел легкий снежок, оркестр заиграл какой-то прозрачный, искристый вальс. И мне так и хотелось подхватить Варю за руки и закружиться с ней по льду – хоть я и не умею этого делать, но сейчас, наверное, получится…

Музыка затихла. Я вдруг понял, что мы стоим возле террасы с оркестром, и Варя, задыхаясь (последний круг был слишком быстрым) смотрит на меня такими сияющими глазами, что я сразу забыл про все – даже про то, что вокруг девятнадцатый век и до моего рождения еще сто с лишним лет… Я осторожно положил ладони ей на плечи, и девочка боязливо подалась навстречу, закрыв глаза, и…

– Так-так! – раздался злодейский голосок Марины. – Вот вы, значит, куда спрятались!..

Волшебство кончилось. Варенька вырвалась из моих объятий и скрылась в толпе катающихся. Оркестр вновь заиграл – на этот раз мазурку, – а я, как дурак, торчал возле террасы и глядел ей вслед…

Сережа Выбегов стоял за спиной Маринки – кадет, похоже, не знал, как себя вести в щекотливой ситуации.

«Как бы в рожу не заехал, – ни с того ни с сего подумалось мне. – Он же белый офицер, хотя и кадет, правила чести, то-се, а Варька – его кузина… тьфу, какой на хрен белый, совсем свихнулся?!.»

Марина неожиданно подхватила меня под локоть и увлекла в сторону от террасы. Сережа проводил нас неодобрительным взглядом, но остался на месте.

– Кстати, мон ами Жан, – ядовито произнесла девочка. – Давно хотела спросить – кто вы на самом деле? Раз уж вы вскружили голову моей подруге, то я, пожалуй, имею право знать?

– Как это – кто? – опомнился я. – Я же сто раз…

– Да-да, конечно, Аляска, Америка, трудное детство, револьвер вместо деревянной лошадки, – картинно скривилась мадемуазель Овчинникова. – Жан, оставьте эти сказки для моей mama. Пока за вами бегал только мой дражайший кузен, я не вмешивалась – у мальчишек свои дела. Но раз уж речь зашла о таком воздушном существе, как Варенька… Давайте-ка, признавайтесь, ваш отец – он кто, капитан Немо или сумасшедший ученый с острова Лапута? И не вздумайте лгать, мне все известно!

Я ошалело озирался по сторонам и молил бога только об одном – чтобы Сережа Выбегов, изо всех сил делающий вид, что ему нет никакого дела до нашего с Мариной разговора, и в самом деле ничего не слышал.

– Любезничаете? – Спасение пришло в лице Вареньки – она закончила круг и вновь оказалась возле террасы. – Ну спасибо тебе, Овчинникова, век не забуду…

– Не стоит. Heureux de vous aider, mademoiselle Rusakova[65], – Маринка присела в шутливом реверансе. – Ладно, поехали еще покатаемся. А вы, Жан, не думайте, что беседа закончена. Теперь вам с моим дорогим кузеном не отвертеться!

И упорхнула под мазурку вместе с Сережей.

Нет, видали? И что мне теперь прикажете делать?!

Глава 10

Вечер, поздно. С ног, кажется, свалишься от усталости… в последнее время все чаще приходится возвращаться домой в таком вот, выжатом, как губка, состоянии.

На углу оранжево мерцает фонарь… Кто там?

Никого. Показалось. Неужели уже начинаются видения?

Надо идти домой. Правда, очень не хочется – там сестра, Аня. Двух недель не прошло после годовщины смерти папы. Ани в тот день целый день не было дома; когда спросил, где была, – ответила: «На Волковом кладбище».

Нехорошее место. Осенью, на двадцать пятую годовщину смерти Добролюбова, попались там казакам… чудом целыми ушли.

– На Волковом? Зачем, Аня? Папа же не там лежит?

Пожала острым плечиком:

– Не знаю… все равно. Ходила, плакала… пошла домой. По дороге думала о маме, младших… они ведь совсем-совсем одни, там, в Симбирске!

– Аня, тебе надо успокоиться. Пойдем, я тебе накапаю…

Злой взгляд в ответ. Почему? Раньше она никогда не смотрела так на брата.

– Ты не был, когда папу… Когда…

– Но ты же знаешь почему.

– Знаю, – вздох. – А другие пришли, весь город был. Так много речей говорили…

Что ей ответить? Мать не дала телеграммы – знала, что у Сашеньки, старшего, важная курсовая работа по биологии, идет на большую золотую медаль.

Медаль он получил. Золотой кружок – без обмана, без всякой позолоченной меди. Не так уж и много за него дали в ломбарде…

Знать бы тогда, что в Харькове можно раздобыть сколько угодно готового динамита! А так – приходилось самому делать все необходимые компоненты. А это деньги, деньги и время. Со временем-то и было хуже всего; спасибо Мише Качнеру – раздобыл в Вильно много азотной кислоты и револьвер. Покупать оружие здесь, в Петербурге, не решились – да и деньги были на исходе. Последнее оставшееся из вырученного за медаль ушло товарищу, студенту, случайно втянутому в заговор. Испугался, решил бежать за границу – а на какие средства?

Так что отца зарыли без него. И вот Аня, ее взгляд… скомканный платок, сжатый в исхудавшей ручке. Вверх по лестнице – дверь, а за дверью – ее не простившие глаза…

– Аня, уже поздно. Шла бы спать…

– А завтра ты так же поздно придешь? – взгляд уже не злой, а жалкий. Как же не хотелось возвращаться сюда… и завтра не захочется…

Сон не шел, но поспать надо непременно: завтра трудный день. А под вечер, как назло, встреча с этим… Войтюком? Его привел Радзиевич, кажется… Да, познакомился в Москве, через тамошних товарищей. Откуда сам Войтюк? Из Ковно? Верно. Новоприбывший интересно говорит, но осторожен в словах; стоит завести речь об остром, больном, святом – молчит и будто прячет что-то за пазухой. И – глаза. Пронзительные, злые, все видят насквозь…

Папа любил охотиться. Такими были его глаза, когда целился из ружья. Только вместо азарта у Войтюка – ненависть.

Страшный взгляд. Не приведи бог стать врагом того, кто так смотрит на мир…

Ладно. Это – потом. Спать…

Стук в дверь. Надо встать, открыть… нет. Сил нет и желания тоже. Вообще ничего не хочется…

Дверь скрипнула, в проеме засветилось. Хозяйка идет, на плечах пуховый платок, в руке – лампа. Отсветы разогнали темноту, и та расползлась по углам, втянулась тенями между стопками книг, стекла на пол, под комод.

– Что с вами, Саша? Вы плохо себя чувствуете? Аня весь день проплакала, ничего не ела…

– Да, спасибо, я знаю. Со мной все в порядке, не волнуйтесь…

– Вы стали каким-то странным – что-то переменилось в вашей жизни. Я права? Раньше вы не сидели вот так, в темноте… может быть, что-то стряслось?

– Ну что вы… – вежливо, слегка зевнув для достоверности. – Что со мной может стрястись? Просто думаю в потемках – голова лучше работает.

Вранье. Голова теперь вовсе не работает… только и хватает сил, чтобы прятаться в темноте…

Там, под шкафом, в старом фанерном чемодане с отодранным жестяным уголком, ждет своего часа – она. Бомба. То есть пока еще это только свертки, динамит в промасленной бумаге. Его много, должно хватить на три снаряда. Метальщиков и будет трое – Василий Осипанов, потом его тезка, Вася Генералов, и Пахом Андреюшкин, весельчак, балагур… Должен был быть еще и Петя Шевырев, но он болен чахоткой, пусть едет в Крым, так решено. Остальные – сигнальщики.

Его же задача – начинить снаряды смертью. Нет, почему смертью? Свободой. Не будет в России ни свободы, ни социализма, пока жив царь.

Как же отвратительна тупая, не ограниченная разумом, самодовольная власть этого похожего на медведя человека над громадной страной, богатства которой могли бы сделать счастливым и сытым всех, кто родился и живет в ее границах. Эта власть одного над судьбами миллионов обращает в прах любые начинания, тормозит развитие общества, как грязь, в которой по ступицы увязли колеса экипажа.

Нет. Не смерть. Динамитные снаряды будут начинены свободой, равенством и братством, а вспышка взрыва просто высвободит их из темницы, изобретенной шведом Нобелем, и расшвыряет разлетом газов по всей стране.

Но эта Свобода его изготовления – это не только динамит. Еще и яд. Надо вырубать из свинца ровные кусочки и сгибать их – получаются эдакие «шрапнельные пули», которые другие нашпигуют стрихнином. Не он; он техник, его дело – поместить Свободу в жестяные цилиндры вместе с отравленными пулями, потом вложить в другие цилиндры, картонные – и оклеить коленкором. В крышке отверстие – для запала. Все продумано, тщательно нарисовано на схемах; только самих цилиндров нет – их принесут через пару дней.

А пока – взрывчатка. Азотная кислота и белый динамит – его собственный рецепт, его секрет. Его Свобода… отравленная стрихнином.

Нет, к черту! Все правильно. Царя надо убить. Пусть видят – борьба продолжается, революция не сложила оружия, в России есть еще те, для кого избавление родины от несчастий дороже и сытости, и самой жизни…

– Но, Сашенька, как же так? Я стала замечать, что к вам перестали приходить друзья. Раньше вы так часто собирались, веселились, шумели по вечерам… помните, я даже журила вас?

– Нужно заниматься, до конца курса три месяца, времени нет.

Когда «Террористическая фракция» решила, что акцию надо провести в конце февраля, пришлось рвать все связи, отказываться от прежних знакомств. Выйти и из экономического кружка, и из землячества студентов Поволжья – «волгарей», как они себя называли, – отказаться от должности секретаря научно-литературного общества. Коллеги недовольны, исподволь звучат обвинения в равнодушии, даже в непорядочности. Смешно – он ушел, чтобы не скомпрометировать ни в чем не повинных людей, отвадить от своей, начиненной смертью – свободой! – квартиры, чтобы сюда не приходил никто, кроме своих, причастных…

– Так я пойду, Саша?

– Да, конечно, спасибо. Я посплю.

Свет, вдогонку за пуховым платком и слабым ароматом кельнской воды, втянулся в дверную щель – темнота сразу выползла из-под кровати, из углов и вступила в свои права.

Февраль, начало… осталось чуть больше двух недель.

Спать…

В дверь постучали.

– Пакет, господа! Поставьте подпись…

Гостиничный рассыльный. Или коридорный – кто их разберет? Олег Иванович отложил газету и пошел к двери, нашаривая в кармане мелочь.

Они с Каретниковым уже второй месяц обитали в гостинице «Знаменская». Корреспонденцию постояльцам доставляли здесь в два этапа – сначала присылали коридорного с известием, что «ваш степенству пакет из Москвы», а потом несли уже собственно «почтовое отправление» – непременно на мельхиоровом подносике, с почтительным поклоном, честь по чести. В «Астории» подносик серебряный, да и коридорный похож не на ярославского полового, а на солидного отставника-унтера; в «Знаменской», занимавшей в «табели о рангах» столичных отелей строчку ниже, – куда скромнее.

Однако же чистота безупречная (Олег Иванович усмехнулся, вспоминая «монастырскую гостиницу» в Одессе и постоялые дворы на паломничьем тракте), персонал – если не солиден, то, безусловно, исполнителен.

В пакете из плотной коричневой бумаги оказалось письмо от сына – ну, конечно, «как здоровье, ждем, скучаем, тра-та-та….» и замотанная скотчем флешка. Ноутбук мигнул, пикнул (день солнечный, фотоэлементы доверху залили аккумуляторы электричеством) и открыл «внешний диск».

Перед отъездом было условлено кодировать сообщения на пересылаемых почтой носителях. Нет, конечно, никто и не думал, что Императорский корпус жандармов обзавелся кибер-подразделением; а вот перехват пакета «оппонентами» из двадцать первого века был более чем реален. По той же причине было решено отказаться и от дальней радиосвязи, хотя технические возможности имелись – если не в гостинице, то на Фонтанке, у родственников Никонова, можно было пристроить на крыше дома проволочную растяжку антенны. Мало ли что понадобилось лейтенанту для его технических занятий? Гальванизм – и точка. Все равно никто не поймет.

Увы, Олегу Ивановичу, как и всем остальным, было известно, что в Бригаду прямого действия входит Виктор – молодой человек, обладающий немалыми способностями в обращении с разного рода электроникой. Сами же они такими талантами были, увы, обделены. Можно было, конечно, приобрести передатчик со скремблером – устройством для шифровки переговоров, – но где гарантия, что Виктор не сможет взломать какой-нибудь код этого устройства? Нет уж, лучше не рисковать, а полагаться на местные ресурсы – телеграфное сообщение между столицами работало исправно, депеши с пометкой «молния» вообще доставляли в течение полутора-двух часов.

– Ну что пишут из Москвы? – осведомился Каретников, выходя из ванной комнаты. Его мокрые волосы блестели, довольный доктор на ходу вытирался широким полотенцем. – Так-так, любопытно… нет, чего-то в этом роде давно следовало ожидать, уж очень мы, шер ами, обнаглели. «Что знают двое – знает свинья», – как говорил папаша Мюллер.

Сообщение и правда оказалось любопытным. Иван обошелся без видеороликов, ограничившись парой страничек вордовского текста. Писать было о чем – после рассказа о «диверсии» на Стромынке следовал подробный отчет о слежке за московскими радикалами (схема передвижений, график появлений «засланцев», список трат на агентуру, сдержанная похвала проныре Семке) и наконец – сбивчивое изложение ситуации с Варей и Мариной.

Выходило, что девчонки неведомо какими путями собрали на мальчиков неслабый «компромат»: Марине было известно и о ноутбуке, на котором ее кузен по ночам смотрел фильмы, и о прочих технических устройствах, что мальчишки протаскивали из будущего контрабандой. Отдельным пунктом стояла давно позабытая история уличной стычки с применением перцового баллончика – оказывается, проныра-кузина была свидетельницей этого происшествия. Девочки даже устроили обыск в комнате Николки, когда тот носился вместе с Ваней по городу; и то, что они там нашли, стало последней каплей. Записи о слежке за какими-то людьми… странные предметы. Но главное – КНИГА! Бледно-желтый том из собрания сочинений Алексея Толстого, первые две части «Хождения по мукам!» Олег Иванович знал, что сын дает Николке книги по истории двадцатого века, но чтобы разбрасывать их по всему дому!.. А что могли подумать девочки, пролистав «Восемнадцатый год»…

В общем мальчикам удалось уговорить барышень немного потерпеть, но обещание ПОКА молчать, истребованное у Вареньки с Мариной, оптимизма не внушало. Что-то надо было решать, и как можно скорее.

Олег Иванович в сердцах сплюнул. Ну надо же, как не вовремя! Две недели до первого марта, до «часа Ч», когда радикалы Геннадия и из «Террористической фракции» предпримут попытку цареубийства… Голова пухнет от схем, графиков наблюдения, в глазах рябит от лиц подозреваемых. А еще надо решать, как договариваться с жандармами – коллегами ротмистра Вершинина?..

Ах да, еще и послание от Евсеина – восторженное, полное радужных надежд. Да, прорыв, да, мы теперь точно знаем, где и что искать! В иное время письмо это заняло бы все внимание Олега Ивановича, – но теперь он даже не дочитал его до конца.

– Ну удружил, сынок! – Олег Иванович в раздражении захлопнул крышку ноутбука. – Как ребенок, право слово. Хоть дома запирай – в смысле, по ту сторону портала…

– Думаешь, он там себе забавы не найдет? – скептически усмехнулся Каретников. – Примется в нашем времени следить за «бригадовцами» – и таких дров наломает без присмотра, что туши свет. Впрочем, зря ты кипятишься, Олегыч, рано или поздно что-то такое все равно случилось бы. Если хочешь знать, я давно удивляюсь, как это у нас все гладко и как это мы еще не засветились по самое не могу.

– Да куда уж дальше? – Семенов кивнул на экран ноутбука. – Что делать будем? – решать надо…

– Для начала – остыть, – посоветовал доктор. – Нам бы день простоять да ночь продержаться – есть у меня подозрение, что после первого марта у нас будут совсем другие заботы, чем бы все это ни кончилось. Короче, там посмотрим, а пока – собирайся, сегодня у нас встреча с Вершининым, не забыл? Нас ждут в два часа пополудни, возле Таврического сада.

– Ну и какие выводы? – хмуро осведомился Корф.

Они не спеша шли к Таврическому саду.

– Тревожные, Евгений Петрович, – отозвался Яша. – Пока мы, увы, несколько отстаем. Нет, господ народовольцев я отслеживаю, с этим трудностей нет – спасибо Олег Иванычу, он дал подробную роспись по каждому. И хавиры ихние под наблюдением, и за каждым мой человечек ходит как приклеенный…

– И как ты только сумел? – подивился барон. – Вроде вся твоя гоп-компания осталась в Москве?

– Вы полагаете, что в столице империи таки вовсе нет евреев? – Яша нарочно придуривался. – Я вас умоляю, не делайте мине смешно!

– Так ты что, своих… э-э-э… соплеменников пристроил за ними следить? Вот ведь какой оборот… А господин Каретников убеждал меня, что среди революционеров полно личностей иудейской веры!

– Да нет, конечно, – поспешно ответил барону Яша. Речи он уже не коверкал, говорил правильно, как и положено коренному москвичу. – У местных евреев хватает мальчишек в услужении – ну вроде как я был у Ройзмана. Я их расспросил, и меня свели с кем надо. А дальше – все решили деньги. Лишнюю копеечку кто откажется заработать?

– Ладно, с народовольцами все ясно. А что у нас по гостям из будущего? Неужели все так плохо?

– И даже хуже, – подтвердил Яков. – Двое из новоприбывших как сквозь землю провалились! Поначалу-то Геннадий с Радзиевичем водили их по Петербургу – когда по одному, а когда всех вместе. Ну я докладывал…

– Местность изучали, – кивнул барон. – Видимо, это боевики; вот Геннадий их и готовил, заставлял учить местность…

– Ну да. За ними следили до вчерашнего дня. А вчера один из мальцов мне и говорит – я, мол, Яков Моисеич, за энтим типом хожу-хожу, и всякий раз, когда рожу его близко вижу, – сомнение берет. Не он это! То есть похож, но не он! Я уж и так, и эдак, но он, ирод, то шарфом пол-лица замотает, то шапку надвинет пониже. Шинель та, ростом вроде похож, а шагает как-то по другому…

На следующий день я сам проследил за этими двумя – Геннадий их на одной квартире поселил – и поснимал немного. А вечером сличил с теми съемками, которые мы сделали три недели назад, когда они только явились в город.

– Ну и как? – поинтересовался Корф.

– Прав малец, Евгений Петрович, – развел руками Яша. – Не те. Как есть не те, чтоб мне лопнуть! И когда они подменышей туда поселили? И теперь мы, выходит, не знаем, не только куда они делись, но и когда!..

– Вряд ли так уж давно, – успокоил Яшу барон. – Не один же этот малый у тебя такой глазастый. День-два, вряд ли больше. И вообще – я бы на месте Геннадия заменял их по одному, а не всех разом. Меньше вероятность, что заметят. Ты всех проверил?

– Нет, только двух. Хотел сегодня еще посмотреть, но они с утра дома сидят.

– А уйти тишком не могли? – подозрительно спросил Корф. – Пока мы тут с тобой беседуем…

– Вряд ли, – покачал головой Яша. – Их там так обложили, мышь не проскочит.

– Что ж, тогда не все еще потеряно. Если кто-то из боевиков еще там – то, скорее всего, Геннадий завтра-послезавтра выведет и их. Тогда твоя задача – проследить, куда они денутся. Глядишь, и отыщем их логово…

– Ну разве что… – нехотя согласился Яша. – Хотя я, господин барон, думаю, что их там уже нет. Но – самолично займусь, никому не доверю. А с чего вы, Евгений Петрович, решили, что Геннадий их скоро выводить будет? Вполне может и подождать недельку-другую.

– А вот это вряд ли, – усмехнулся барон. – Не забыл, какое сегодня число?

– Семнадцатое февраля, – удивленно ответил Яша.

– То-то и оно. До первого марта – всего две недели. Положим дней пять – на то, чтобы снова, уже в другом платье, а может, и в гриме пройтись по всем точкам – они ведь наверняка наметили уже сценарии покушения, так? Потом – дня три на отдых и окончательную подготовку. И остается…

– …Четыре-пять дней. Я вас понял, Евгений Петрович. Да, тогда они ждать не станут. Завтра же самолично займусь – может, кто-то из них еще там.

– Непременно должен быть там, – твердо заявил барон. – Не верю, Яш, что твои агенты – такие уж слепые котята. Не тот у них наставник.

Яша слегка покраснел – похвала барона была ему весьма приятна.

– И вот что еще. Есть подозрение, что скоро в Петербург явится и Виктор.

– Это с чего? – удивился Корф. – Он же в Москве сидит. Сам говорил – каждый день телеграммы получаем, никто из злодеев Москвы не покидал!..

– Не покидал, – подтвердил Яша. – Но я вот как рассуждаю, Евгений Петрович. Что бы они в Москве ни затеяли, – а они там явно что-то затеяли, к гадалке не ходи, – это не может быть важнее убийства государя, верно?

– Ну верно, – подтвердил барон. – И что с того?

– А то, что Геннадий думает, будто главный их козырь – это знание будущего и техника, верно? Помните, что Олег Иваныч рассказывали? Все наши действия хоть немного, да меняют события; и сейчас уже нет уверенности, что все пойдет в точности так, как было там у них. Верно?

– Верно, – нахмурился барон. – Но я не понимаю…

– А раз так – значит, остается только техника! И камеры, и эти… как их… компьютерные модели, да! Доктор думает, что сейчас любой ихний боевик в любой момент может знать, что и где происходит. А система эта сложная; недаром Виктор приезжал, чтобы ее установить, а потом долго еще ходил, присматривался, в какие-то коробочки глядел. Так неужели, когда до дела дойдет, они все это хозяйство новичкам доверят?

– А ведь верно, – ответил Корф. – Я на их месте непременно Виктора вызвал бы – чтобы заранее, дня за два все проверить.

– Ну так я и говорю! – подхватил Яша. – Но у него и в Москве есть дела. А значит – приедет он в последний момент; это и будет нам сигнал. Как он в Санкт-Петербург заявится – все, время вышло, господа террористы бомбы снаряжают. И я вот о чем хотел вас, господин барон, попросить. Виктор – тип ушлый и очень умный… да и боюсь я их машинок. Олег Иваныч как-то обмолвились, что он может засечь на расстоянии работу таких устройств, – мы с вами ведь тоже пользуемся техникой, так?

– Так, – кивнул Корф. – А как иначе за этими мизераблями уследить? Мы же не филеры, тех особо учат этому делу… Так ты думаешь, что он нашу слежку сможет засечь?

– Не знаю, – пожал плечами Яша. – Надо посоветоваться с Андрей Макарычем. И учтите – этот Виктор всех нас знает и в лицо, и по голосу тоже. А техника у него получше нашей, да и понимает он в ней поболе. А своим мальцам я слежку за Виктором доверить боюсь – упустят. Может, поговорите с господином жандармом – ну с которым мы должны встречаться? Пускай его топтуны за Виктором погуляют. А то господа из будущего только нас и опасаются, о полиции не думают – решили, что ее можно не бояться. Так надо на этом сыграть: жандармские филеры свое дело туго знают, в Петербурге им каждый камень на мостовой знаком и лично симпатичен. Никуда наши друзья не денутся.

– Это ты хорошо придумал, – сказал барон. – Молодчина, Яша. Непременно попросим господ жандармов заняться «московским гостем», когда тот соизволит приехать.

– Спасибо, любезный, – сказал Корф официанту. – И проследи, чтобы нас не беспокоили эдак с полчасика.

Все пятеро – барон, Каретников с Олегом Ивановичем, Яша и жандармский ротмистр Вершинин – сидели в ресторанчике недалеко от Таврического сада. Вершинин отрекомендовал заведение как подходящее для деликатных встреч, и Корф вполне положился на совет старого приятеля.

– Все это крайне любопытно, господа, – сказал ротмистр, устраиваясь в кресле. – …Но очень уж трудно поверить. Нет-нет, я не подвергаю сомнению ваши слова, барон, но поймите и вы меня. После известной вам истории со «Священной дружиной» государь относится к частным инициативам в этой области с предубеждением.

– Речь идет не просто о частной патриотической инициативе, ротмистр, – возразил Корф. – Мы с друзьями в силу… хм… ряда причин оказались посвящены в планы террористов, так что можем вполне уверенно говорить о том, что они затевают.

– Да уж я понял, – кивнул жандарм. – Кое о чем и мы были в курсе, однако же не предполагали… признайтесь, барон, откуда у вас это? – и он кивнул на лежащие на столе бумаги – Вот, скажем, о готовившемся в Одессе покушении в нашем ведомстве и теперь знают единицы; мы получили о нем сведения только на следствии по делу Желябова.

– Вы имеете в виду минную галерею в Одессе, на Итальянской? – уточнил Олег Иванович. – Да уж, не повезло господам социалистам. Сначала взрыв в лаборатории, а потом, в марте, скончалась Мария Александровна, – не вынесла расстройства в связи с адюльтером августейшего супруга, – вот поездку и отменили.

Жандарм удивленно воззрился на барона.

– Так вы и это знаете? Господа, вы озадачиваете меня все больше и больше – особенно если вспомнить, как жестоко эти личности расправляются с предателями в своих рядах. Взять хоть Гориновича, которому Лев Дейч сжег лицо кислотой. Или Рейнштейн, один из лучших наших агентов, – его вообще чугунной гирей насмерть забили. И обряд эдакий зверский придумали – непременно оставить на убиенном теле записку: «Изменник, шпион осужден и казнен нами, социалистами-революционерами. Смерть иудам-предателям».

– Мы много чего знаем, Модест Павлович, – заверил ротмистра Каретников. – Например, то, что вы полагаете, будто ваши нынешние противники организованны и оснащены куда хуже господ Желябова, Гриневицкого и прочих. И что такого таланта, как Кибальчич, у них нету.

– Да уж… надеюсь, этому господину в аду сейчас не зябко, – отозвался жандарм. – Помню, как удивился, изучив протоколы допроса насчет планов взрыва Каменного моста. Подумать только – семь пудов динамита в гуттаперчевых подушках под опорами, электрические провода с ключом на плоту… до чего может дойти изощренный ум, нацеленный на злодейство!

– На ваше несчастье, ротмистр, господа террористы минными галереями больше не балуются, – покачал головой Корф. – Им хватило трех провалов подряд – в Одессе, здесь, на Каменном мосту и позже, на Малой Садовой. Громоздко, сложно, да и сорваться может из-за любой мелочи.

Вершинин согласно кивнул. Попытка взрыва Каменного моста сорвалась по совсем уж смехотворной причине – подрывник, некий Макар Тетерка, не имея по бедности карманных часов, всю ночь перед покушением не сомкнул глаз – и заснул под утро, пропустив царский экипаж. Что касается взрыва минной галереи на Малой Садовой в феврале 1880 года, не состоявшегося лишь благодаря аресту Желябова, – то его организация попала под удар еще в процессе подготовки. Бдительный дворник Никита Самойлов углядел шевеление на порученной ему территории и донес по начальству. Тотчас назначили комиссию – и лишь чудо уберегло народовольцев от разоблачения. Престарелый генерал-майор инженерной службы Мравинский, лично проводивший осмотр, не удосужился вскрыть ни один из мешков и бочонков, в которых, по словам хозяев подозрительного склада, хранились сыры, а на самом деле – земля из подкопа.

– Да, мы сейчас больше опасаемся не подкопов и даже не покусителей с револьверами, а метальщиков бомб, – ответил жандарм. – После того как гремучий студень, придуманный негодяем Кибальчичем, таким несчастным образом доказал свою эффективность, – в управлении охраны государя теперь только о бомбах и думают.

– А напрасно, Модест Павлович, – заметил Корф. – Хотя, конечно, косность мышления не токмо чиновникам присуща. Но учтите, террористы – люди молодые, отличаются выдумкой, живым умом и не гнушаются применять всяческие пакостные новинки. Вот, к примеру, что им мешает оставить опасную возню с гремучей ртутью и динамитом, приобрести пару-тройку винтовок Бердана, пристрелять хорошенько да и потренироваться месяц-другой? А для верности – поставить на винтовки новомодные телескопы, как у нашего уважаемого Олега Ивановича? Шагов с трехсот – дело верное.

Семенов кивнул.

– Да, господин Вершинин, барон, к сожалению, прав. Если террористы подготовят несколько стрелков, вооруженных снайпе… винтовками с телескопами, то им достаточно будет разместить стрелков, скажем, на крышах или в окнах частных квартир по пути движения императорского кортежа – и все, государь обречен. И заметьте – в отличие от бомбиста или револьверщика, такой стрелок почти не рискует быть пойманным. После выстрела он просто бросит винтовку, выйдет на улицу – и ищи его свищи. Мало, что ли, в Петербурге сквозных дворов и проходных подъездов? А вашим казачкам-атаманцам из царского конвоя останется только глазами лупать да гадать, что случилось, – в городе и подготовленный человек по звуку не сразу поймет, откуда стреляли…

Вершинина передернуло – видимо, он в красках представил себе эту картину.

– Так как же нам быть, господа? Вы правы, к такому охрана государя не готова. Вас послушать – так венценосец обречен, стоит только злодеям додуматься до этих ваших телескопов. Как же бороться с такими стрелками?

– Это называется «снайперы», – усмехнулся Олег Иванович. – О бронированной карете говорить не буду, есть способы и помимо этого. Первое: надо без всякой системы менять маршруты передвижения царского кортежа по городу. А те места, где он чаще всего оказывается – ведь есть наверняка такие точки, которых никак не миновать? – каждый раз тщательно осматривать. Заранее изучить на предмет удобных мест для стрелков – и всякий раз перед проездом государя не просто проверять их, а оставлять засады. Второе: царю нельзя ездить в карете с открытыми окнами; шторки все время должны быть задернуты, а сам он должен постоянно сидеть в карете на разных сиденьях – и тоже без всякой системы. И карет в кортеже должно быть две, а лучше – три, одинаковых; так, чтобы террористы не могли наверняка знать, в какой из них находится «цель».

Жандарм покачал головой.

– Немыслимо, господа. Я даже не стану входить к начальству с этими предложениями. Конечно, моя… хм… организация – ну вы понимаете, о чем я, не так ли? – так вот, мы думали о таких вещах. Но беда в том, что государь ни за что не согласится на такие меры безопасности. Особенно – закрытые шторки в карете и одинаковые экипажи.

– Тогда его рано или поздно убьют, – пожал плечами Каретников. – И вам, Модест Павлович, останется только пустить себе пулю в висок, потому что вы все это знали, но не сумели предотвратить. Впрочем, не расстраивайтесь – у вождей вашей «Священной дружины» будет ничуть не меньше причин к тому, чтобы свести счеты с жизнью.

Вершинин гневно вскинулся, но, встретив насмешливый взгляд Корфа, обмяк.

– Так что же нам делать? Коли вы так осведомлены – так, может, у вас и советы толковые найдутся? Но имейте в виду – мои возможности крайне ограничены, государь и слышать не желает об усилении охраны.

– Советы? Пожалуй, имеется, дражайший Модест Павлович, – сжалился Корф. – И как раз – в пределах ваших возможностей. Видите ли, на днях в столицу должен прибыть некий очень интересный господин. В ваших картотеках он не числится, но поверьте – человек это крайне опасный. Не могли бы вы организовать за ним присмотр? Вот, Яков Моисеевич вам все сейчас подробнейше и объяснит. Давайте, Яша, прошу вас…

Яша опасливо покосился на жандарма, порылся в тощем бюваре, что с некоторых пор таскал с собой постоянно, и выложил на столик несколько цветных фотографий.

– Вот, господин… э-э-э… ротмистр, да? Это и есть наш объект. Зовут Виктор, примерно двадцати пяти лет. Сейчас он, как и сказал Евгений Петрович, в Москве, но скоро объявится и здесь. Надо за ним проследить. Только вот что… сможете найти для этого таких людей, чтобы лишних вопросов не задавали?

– Чтобы вопросов не задавали, говорите? – озадаченно переспросил Вершинин. – Вообще-то у меня есть несколько доверенных сотрудников. Люди вполне надежные. Но хотелось бы знать – в чем, собственно, дело?

– В чем? – переспросил Яша. – Видите ли, может статься, что этого господина придется тихо взять и провернуть с ним одну… гм… комбинацию. Как бы вам объяснить… своего рода игра… – и Яша умолк, встретившись взглядом с Корфом. В глазах барона отчетливо угадывался вопрос: «Ну-с, милый друг, что ты на этот раз задумал?»

Глава 11

– Это же отвратительно, Артемий! – Голос Василия Петровича глухо доносился из гостиной. – Я не понимаю, как можно спокойно жить, зная, что народ – тот самый, о котором писали Некрасов, Салтыков-Щедрин, Пушкин, наконец, – будет отставлен от возможности получить образование. И это – после шагов к свободе и уважению личности, что были сделаны в России в прошлое царствование!

«А дядя-то разошелся не на шутку», – подумал Николка. В доме избегали разговоров о политике; исключение составляли те дни, когда из Петербурга приезжал университетский товарищ Василия Петровича. Артемий Лукич служил в канцелярии обер-прокурора Святейшего синода и, бывая по делам службы в Москве, обычно останавливался у Овчинниковых. На то время, пока он гостил на Гороховской, запрет на политические разговоры в доме снимался – и Василий Петрович с удовольствием расспрашивал приятеля о последних новостях из столицы. Тем более что ведомство обер-прокурора, который и сам был когда-то не чужд педагогике, с некоторых пор активно вмешивалось в дела народного образования.

Детей – Марину и Николку – до таких бесед не допускали, безжалостно отправляя по своим комнатам. Вот и приходилось напрягать слух, улавливая доносящиеся из гостиной фразы. Благо труда это не составляло – в пылу дискуссии спорщики частенько повышали голос.

– В прошлое царствование, говорите? Прекрасно-с! То-то господа революционеры отблагодарили царя-освободителя – бомбой! – Глухой, слегка простуженный басок – это уже Артемий Лукич. – Я, право, не понимаю тебя, Василий, – продолжал гость. – Неужели ты до сих пор не понял, сколь разлагающе влияет порой на юные умы излишний либерализм, царящий в университетах? И Константин Петрович совершенно прав, когда требует остудить российское общество, ограничив передвижение из неблагородных слоев населения в разночинцы и студенты, которые и были движущей силой недавнего революционного подъема[66].

– Твой Победоносцев[67] одно только и знает – тащить и не пущать! – кипятился Овчинников. – Право же, до смешного дошло! Еще тогда, после реформ о свободе печати, когда зазвучали первые свободные голоса, критикующие власть, – тут же полезли и запреты, и всякого рода ограничения. В ответ люди, которым дорого свободное слово, принялись над властью насмешничать – порой даже и зло. Да ладно бы только насмешничать – критиковать, а то и советы давать. Скандал! А в ответ – что? Вместо здравого ответа на страницах тех же газет, которые, кажется, для того и созданы, чтобы вести дискуссии об общественной пользе, – насмешники и критики дождались, что их принялись хватать и ссылать. Конечно, схватились за револьверы; а их стали вешать. Ответили – взрывами. Вот так, голубчик, и докатились мы от безобидной в общем-то Засулич до Гриневицкого с Перовской…

– Ничего себе – «безобидная». – Гость раздраженно фыркнул. – Стрелять в генерал-губернатора в его же приемной – это, по-твоему, безобидная? Так ее еще и оправдали…

– И правильно сделали! – крикнул Василий Петрович. От волнения голос его срывался на фальцет, и Николка невольно хихикнул – так это было нелепо. – А вот если бы сразу после этого не началась волна гонений на всех, кто ее поддержал, – так, пожалуй, и взрыва на Екатерининском не было бы!

– Ты, друг мой, охолони, чайку выпей… – Артемий Лукич, в противоположность Овчинникову, говорил спокойно, и Николке приходилось напрягать слух, чтобы разобрать его слова. – «Самая идея власти утверждается на праве, и основная идея власти состоит в строгом разграничении добра от зла и рассуждении между правым и неправым – в правосудии». Как же может правосудие не покарать того, кто покусился на человеческую жизнь? Засулич вон оправдали – за речь адвоката, от которой чувствительные дамочки в зале суда в обморок падали, – и что в итоге? Пожалте – теперь из любого душегуба у нас святого лепят! А вот в Англии таких вешают, несмотря на прекрасные намерения…

– Опять своего Победоносцева цитируешь? – Василий Петрович раздражался все сильнее. – Ну что ж, вот тебе другая цитата – насчет евреев, живущих в России: «Одна треть вымрет, одна выселится, одна треть бесследно растворится в окружающем населении». Это же дичь, средневековье, что о нас в Европе подумают?

– Да пусть думают что хотят. Константин Петрович неустанно заботится о том, чтобы защитить православие и в конечном счете саму Россию от противоположных нам религиозных групп – староверов, баптистов, католиков. Иудеи, конечно, тоже в этом списке. Как и все эти господа либеральные интеллигенты, – наши с тобой однокашники по альма матер, между прочим, – которые, чуть что, заводят шарманку: «Ах, как же Запад, как на нас посмотрят?» Тьфу, мерзость какая…

– Вот уж не думал, Артемий, что мы когда-нибудь друг другу такое скажем. – Голос Василия Петровича стал сразу тихим и каким-то грустным. – Уж не знаю, служба ли на тебя так повлияла, – но ты за этот год совершенно изменился. В жандармы поступить не думал?

Скрипнул стул. Николка испуганно представил себе: вот Артемий Лукич – мужчина крупный, смахивающий сложением и повадками на медведя, – вот он, наверное, встал, навис над дядей и сверлит его гневным взглядом. Прошло несколько секунд, и мальчик услышал негромкий смех гостя.

– Ну ты, право же, сказанул, Василь… выходит, страшнее кошки зверя нет? Эк вы, либералы московские, жандармов-то опасаетесь… ладно, давай оставим эту тему, а то и правда поругаемся, того гляди детей разбудим. Вот что – у меня там, в саквояже, заветная бутылочка – теща настаивает на имбире и кедровых орехах. Она у меня родом из Томска – такой, скажу я тебе, талант по части домашних наливок…

«Ну вот, – подумал Николка, – на самом интересном месте. Жаль, нельзя показать дяде те книжки, что Ваня приносил… надо бы, кстати, ему рассказать. У них там, в будущем, террористов – своих, разумеется, – не любят куда сильнее, чем Артемий Лукич наших, теперешних. Дядя Макар и отец Ивана очень зло о них говорили. Хотя Ромка или Ольга о революционерах почему-то почти ничего не знают…»

Мысли путались – мальчик стремительно проваливался в сон. А в гостиной позвякивали хрустальные чарки – позабывшие о политике мужчины дегустировали наливку томской тещи Артемия Лукича. Марьяна, прислуга, выставила на стол вазочку с паюсной икрой, тонко нарезанный белый хлеб, солнечно-желтое масло, соленья – застолье было уже в самом разгаре.

Как же порой достают меня дорогие одноклассники…

Поймите меня правильно, не корчу я из себя моралиста. Но раз уж поехали на экскурсию в другой город, то имеет смысл смотреть на то, что там показывают? Ан нет. Тех, кто приехал ради тусовки и возлияний, понять можно; но остальные были лишены даже этих радостей и, видимо, получали удовлетворение, то и дело заявляя: «Псков – самый ущербный город России». В перерывах слушали всякое разное музло, попутно разбавляя это трепом на всякие околобытовые темы.

Вот зачем тратить родительские деньги, раз тебя от всего этого воротит? И вообще – такое равнодушие к тому, что тебя окружает, – тоже как-то… странно.

Да, что касается возлияний. Господин Большаков, мой одноклассник и вообще человек в классе авторитетный, подошел к проблеме высококлассно, разлив текилу в бутылки из-под «Швепса» и кваса очаковского. Не забыли о лайме и соли, не говоря уже о прочих закусках. Правда, пришлось большую часть этого слить в унитаз – процесс распития был бестактно прерван Татьяной Леонидовной (и хорошо, что вовремя), в чем можно винить отвратительную звукоизоляцию в гостинице. Так что единственный коллективный вечер был безнадежно испорчен.

Наверно, я становлюсь снобом? Видимо, отец прав и все эти походы туда-сюда, жизнь в позапрошлом веке, и особенно наш сирийский вояж, сильно на меня повлияли. И это, похоже, бросается в глаза – мне приходится сдерживаться, чтобы не ляпнуть что-нибудь. И сильнее всего – в общении со взрослыми; глупо, конечно, но теперь я и говорю как-то не так. И если по ту сторону портала я уснащаю речь немыслимыми, с точки зрения тамошних обитателей, вульгаризмами, за которые мне и самому порой стыдно, то здесь – наоборот, моя речь звучит старомодно, вычурно и даже манерно.

А чего вы хотели? Теперь я в двадцать первом веке бываю только по необходимости – покопаться в инете, закупиться чем-нибудь остро необходимым… ну и в школу зайти, конечно. В конце прошлой четверти классная, помнится, попеняла мне: «Что-то ты, Ванечка, слишком много в этом полугодии болел – больше, чем учился…» А я стоял перед ней, опустив очи долу, ковыряя ножкой ламинат, – и радовался, что сирийский загар давно сошел. Кто в здравом уме и твердой памяти поверил бы, что дочерна загорелый башибузук – на самом деле и есть тот самый болезненный ученик, который пачками таскает в школу справки насчет ОРВИ и катаров… Спасибо дяде Макару, который исправно снабжал меня этими филькиными грамотами.

Но – справки справками, а от поездки во Псков отвертеться не удалось. Татьяна Леонидовна отловила меня после уроков и проникновенно попросила ехать: оказывается, экскурсия эта – не просто экскурсия, а часть некой программы, которую проводит наша жутко продвинутая школа совместно с не менее продвинутым педагогическим университетом. «И ты, Ванечка, единственный в классе, кто сможет показать знание истории и литературную речь…»

«Ты сам этого хотел, Жорж Данден!»

Эту фразу я подцепил у Николкиного дяди – как-то, отчитывая при мне непутевого племянничка за три подряд двойки – по латыни, греческому и естественной истории, – он повторил ее целых четыре раза. Кто такой Жорж Данден и чего он хотел – я узнал уже потом, следуя неистребимой привычке пробивать все непонятки по Википедии или Брокгаузу… А Татьяна Леонидовна, услышав это из моих уст, уставилась на меня так, будто у меня отросла вторая голова или зеленые шевелящиеся антенны, словно у какого-нибудь покемона.

В общем, просьбу пришлось удовлетворить. Погрузившись своевременно на поезд, двинули во град Псков. Поезд этот… всю дорогу вспоминал синие классные вагоны. Так вот – это были не они, хотя и трясло, надо признать, поменьше.

Дабы поддержать имидж всезнайки и гуманитарного гения школьного масштаба, я прихватил с собой книгу, специально по такому случаю приобретенную на китайгородском книжном развале. С гравюрами, офортами, проложенными желтоватой папиросной бумагой и роскошным золотым обрезом: «Издание Московского Императорского университета по случаю 950-летия города Пскова» – о как! Напечатано в 1853 году, в типографии вышеупомянутого университета… надо было видеть физиономию сопровождающего от этого самого педвуза (он, бедолага, вместе с тремя старшекурсниками помогал Татьяне Леонидовне пасти нашу буйную ораву). Когда увидал, как я, скромненько устроившись в уголке, листаю эту книгу, – он чуть очки не потерял. По-моему, я опять что-то напортачил… впрочем, ладно. И книга, и мой врожденный (или благоприобретенный?) талант к лицедейству сыграли свою роль: оставшиеся два дня сей ученый муж – куратор остальных моих одноклассников просто не замечал, за что те были мне несказанно признательны. А я удостоился персонального приглашения на студенческую конференцию. Спасибо, конечно, но… не до того.

Но вернемся к экскурсии. Если просуммировать впечатления – поездка мне в общем понравилась, даже с учетом несколько кривоколенного общения с одноклассниками. Нет, прошлое – прошлым, но нельзя уж совсем отрываться от коллектива. А то застряну я между двумя временами, как… цветок в проруби. Надо почаще в школе бывать, что ли?

Ну, это потом. Вот вернутся наши из Питера… вот сдадим Яше эту банду малолетних преступников, по недоразумению именуемую «сыскной конторой», – тогда и о родной школе номер 1287 Ломоносовского района города Москвы можно будет вспомнить. Кстати: их бимбаши, Семка, сегодня отрапортовал, что Виктор, бригадовский компьютерщик, отбыл в Питер. Надеюсь, Никол не забыл дать нашим телеграмму – дело-то важное…

А на дворе, между прочим, двадцать третье февраля. Праздник, однако… тьфу, что это я говорю? Это по тамошнему, юлианскому календарю – опять я запутался. Здесь у нас уже неделя как март. Ну все равно – праздник… что бы мне поставить как тему для смартфона?

Ага, вот: «Броня крепка, и танки наши быстры…»

Давно я танчиков не гонял… тряхнуть, что ли, стариной? Ну-ка, где мой премиумный ТОГ-2?[68] Стимпанк рулит, господа-товарищи…

У Выбеговых было заведено собираться в гостиной, под монументальной люстрой с медным шаром и зелеными шелковыми абажурами, за круглым обеденным столом – и играть в лото. Нина Алексеевна старательно поддерживала этот обычай, и хотя супруг ее нечасто участвовал в застолье с деревянными бочонками (инженер Выбегов нередко возвращался со службы поздно и, поужинав, усаживался в кабинете за бумаги), но дети предавались этому занятию с неизменной готовностью. Хозяйка дома всякий раз присоединялась к ним; нередко сиживали за лото и гимназические подруги девочек. Случалось, и Сережа приводил в гости товарищей по корпусу.

И тогда на столе раскладывали разлинованные картонки и звучало: «Барабанные палочки! Кочерга! Валенки! Дедушкин сосед! Стульчики![69]» А потом вдруг восторженное: «Ура, у меня все, выиграла!» Но сегодня…

– Стой! У меня на Пэлл-Мэлл два дома и отель! Давай, плати тридцать фунтов!

– Мне два дома на Пикадилли!

– У, Маринка, жадюга…

– Вот ведь… снова тюрьма… не везет, хоть ты тресни!

После разговора на катке девочки согласились немного подождать с объяснениями. Хватило их ненадолго; через пару дней Марина принялась изводить кузена туманными намеками и зловещими обещаниями «все рассказать». Варя, правда, молчала, но в ее взглядах, обращенных на Ивана, кроме обычной девичьей влюбленности читался еще и немой вопрос. Надо было срочно что-то предпринимать – и мальчики, после долгих раздумий, приволокли на Спасоглинищевский яркую коробку с незнакомой настольной игрой на английском языке.

И – ВСЕ! С этого момента юные обитатели дома, их гости и даже хозяйка семейного гнезда Выбеговых пропали для общества. Ваня не ожидал столь сокрушительного эффекта. Неизвестно, в чем тут дело, – то ли в таланте создателей «Монополии», то ли в том, что обитатели девятнадцатого века не избалованы такими вот семейными настольными играми, – а только теперь по вечерам гостиную оккупировали на три-четыре часа, и начиналось – тарахтели кубики, переходили из рук в руки карточки с числами, двигались по ярким клеткам оловянные фишки в виде сапожка, револьвера, шляпы или странного четырехколесного экипажа.

В «Монополию» играли все – и девочки, и Нина Алексеевна, и Сережа, пару раз засидевшийся за игровым полем настолько, что опаздывал в корпус и получал взыскания. Даже отец семейства как-то снизошел до детской забавы – и целый вечер просидел в гостиной, забыв об ожидающих в кабинете бумагах по завтрашнему докладу в управлении Николаевской железной дороги…

Постоянные гости дома также не избегли общего увлечения. Варе с Мариной пришлось даже установить своего рода график – игровой стол не мог вместить всех желающих, а советчики, желающие навязать игрокам свои идеи, превращали игру в балаган. Так что в «Монополию» играли теперь чуть ли не «посменно», причем гимназистки заранее договаривались об этом с барышнями Овчинниковой и Русаковой.

Нина Алексеевна сначала подшучивала над молодежью, а потом подкинула им мысль – своими силами сделать несколько копий игры из раскрашенного картона и подходящих оловянных фигурок. Получившиеся наборы, конечно, были лишены глянца настоящей «Монополии», но играть в них было ничуть не менее интересно. К концу февраля в женской гимназии были уже три счастливые обладательницы новой игры, а одна копия отправилась в Первый кадетский корпус – где и была изъята при попытке поиграть в фехтовальном зале после отбоя.

Николка же с Ваней получили отличный повод бывать у Выбеговых чуть ли не каждый вечер – и, двигая вместе с девочками фишки «Монополии», тихо радовались, что барышням стало временно не до роковых тайн. Приближалась весна, письма из Петербурга все отчетливее сквозили беспокойством; Яшины малолетние агенты под руководством неутомимого Семки с ног сбивались, бегая за «бригадовцами» по всей Москве, а серенькая мышка Наталья Георгиевна, барышня ответственная и пунктуальная, завела новый картотечный шкаф – в прежний собранные материалы уже не помещались.

Но пока заботы временно задвинуты в дальний угол – и вновь катятся кубики по скатерти:

– Мне отель на Трафальгар-сквер!

– Жулик! Не двадцать пять, а пятнадцать фунтов!

– Кто-нибудь ссудит сотню? Нет? Тогда продаю дом…

За окном снежинки кружатся в безмолвном ночном танце. Подходит к концу февраль 1887 года. Отшумела, отгуляла по площадям Москвы Масленичная неделя с ее блинами, балаганами, водкой и медведями. Еще всего-то три дня прожить – и весна…

Глава 12

Серое, хмурое утро. У всех – невыспавшиеся, красные глаза; у Васи Генералова дрожат руки. Когда уже при дневном свете пили чай, он мелко, дробно звенел ложечкой о край стакана.

А вы как хотели? Всю ночь приводить в порядок три динамитных снаряда, настораживать невероятно капризные детонаторы. Чуть сдвинешь свинцовый грузик – треснет тонкое стекло, кислота вытечет, смешается с белым порошком в жестяном пенале…

И все. Охнуть не успеешь. Как уже многие до них…

Мало вставить запалы. Надо сесть (бомбы уже лежат в рядок на столе; к нему стараются лишний раз не подходить), уточнить в сотый – последний? – раз квартиры, куда будут уходить после сделанного дела; пароли для верных людей в Киеве, Варшаве… куда еще можно доехать, прежде чем спущенные с цепи псы-жандармы ухватят за воротник?

– Присядем, – чей-то хриплый голос. – Как водится… на дорожку.

Улыбки напоказ. Ладони встречаются в крепких рукопожатиях. У самого Александра пальцы в коричневых пятнах химических ожогов. И у всех без исключения кончики пальцев желтые от табака. Курят все. Табачный дым висит в комнате голубыми пластами. Еще бы, ночь не курили: поди закури, когда рядом снаряжают бомбы.

Теперь – можно. Запалы вставлены, коробки завернуты в плотную коричневую бумагу, перетянуты бечевкой. А у Андреюшкина бомба в виде книги; он долго, старательно вырезал острым сапожным ножом склеенные страницы толстого тома. Склеены не все – первые десятка два можно открыть, пролистать. Предосторожность – мало ли?

Пора. Дозорный первым покинул квартиру. За ним – цепочкой, по одному…

По правой стороне Казанского проспекта, цепочкой: сигнальщик, запасной сигнальщик, метальщик бомбы. Замыкает цепочку прикрывающий с револьвером в кармане.

По другой стороне идут еще двое. Ни сигнальщиков, ни прикрывающего с ними нет – зато есть свертки, начиненные свободой и динамитом. Запасные метальщики. Мало ли!

На календаре – двадцать шестое февраля, отмечено как царский день. Столица приукрасилась – дворники с утра скребут торцовые мостовые, сдирая снег до шестигранных деревянных плашек, витрины Невского украшены гирляндами и портретами. И в каждой – державный вензель: огромная, замысловатая буква «А» и римская тройка.

Ирония – сегодня в Исаакиевском соборе панихида по убиенному 6 лет назад злодеями императору Александру Освободителю. Это случилось первого марта, но панихида будет сегодня, в воскресенье. Царь непременно будет. Вот здесь он проедет, мимо Казанского собора.

Злодеи – это они. Сегодня они будут ждать жертву на Невском проспекте. Как в тот раз, на Екатерининском канале.

Царского выезда все нет. Поменяться сторонами улицы – старательно не глядя друг на друга, беспечно фланируя в толпе петербургской публики. И назад, и вновь – от Полицейского моста до поворота к Исаакию. Потом опять. И – вновь поменяться сторонами.

Зря. Впустую. Царя нет.

И так – много раз. Останавливались, читали для отвода глаз объявления, глазели на витрины, менялись местами, сбивались в кучки, забыв о строго разработанном порядке следования.

Нет. Его нет – огромного, похожего на медведя человека с широкой бородой. Прежний, – тот, которого дождались шесть лет назад метальщики бомб, – носил бакенбарды…

Нет. Царского выезда нет.

Смеркается. С неба валятся хлопья мокрого снега, с залива поднимается стылый ветер. На углах горят газовые фонари, витрины роскошных заведений на Невском освещаются электричеством.

Старший группы подходит к городовому, говорит о чем-то. Потом снимает шапку, трижды широко крестится и кладет в сторону собора малый поясной поклон.

Это заранее условленный сигнал – расходиться. Все. На сегодня – все. Домой. Сегодня все останутся в живых. И они, и тот, человек-медведь, тиран…

Домой.

Двое идут по Дворцовой площади. Часовой возле полосатой будки у арки Генерального штаба провожает их равнодушным взглядом. Мало ли тут ходит народу? Иди на здоровье – не запрещено.

Один из двоих – тот, что пониже, на ходу открывает черную кожаную папку.

– Подожди немного, сейчас видео сольется…

Двое замедляют шаг и принимаются рассматривать лепные украшения арки. Неприметная коробочка, пристроенная в одном из мраморных завитков, неслышно делает свое дело. Зеленая полоска на экране быстро удлиняется вправо.

– Порядок, закачал. Куда теперь?

– На угол Невского, оттуда – к Исаакию. Там еще две.

– Пошли.

Арка осталась позади. Короткий переулок между двумя монументальными зданиями, неколебимыми как трехсотлетняя империя, – и вот он, Невский.

– А как наши бомбисты?

– Вчера мотались по городу, как ненормальные, с бомбами, – ответил Олег. – Я уж подумал – не дай бог царь на них и правда вывернет. Оно конечно, история, то-се… но мало ли что кому в голову взбредет? Всю малину испортили бы.

– Не боись, Олеж. Витька всю эту гоп-компанию с позавчерашнего дня по наружным камерам пасет. И царя, кстати. Так что все идет, как и должно идти: третий выход, аншлаг, все места раскуплены…

– Это да, – кивнул Олег. – Все пока по плану: Осипанов прочел на афишной тумбе, что царь велел перенести панихиду в Петропавловский собор. Да я и сам заранее подходил, проверял:

Министр императорского двора имеет честь уведомить гг. первых и вторых чинов Двора и придворных кавалеров, что 28-го сего февраля имеет быть совершена в Петропавловском соборе панихида по в бозе почивающем императоре Александре II…

– Ну вот, прочел – и решил разделить группу. Опять-таки как и должно было быть. Он как раз был в поле зрения камеры. Потом, вместе с Волоховым – это гимназист, сигнальщик – пошел к Петропавловке, а Генералова оставил на месте. Потом… вот, смотри – с камеры у Аничкова дворца…

Оба склонились над планшетом. Звука не было – было видно, как засуетились ливрейные лакеи у дверей, как прошло шевеление по живому коридору из дворцовых гренадер у парадной лестницы. Минута, две – подкатывает царский выезд. Карета на полозьях останавливается у лестницы, скрывая того, кто спускается к экипажу.

– А теперь… вот это Андреюшкин, видишь? Камера стоит на тумбе ограды, повыше. Все до движения записали – для истории, хех…

На экране видно, как молодой человек с книгой под мышкой выходит из дверей табачной лавки.

– Там где-то Генералов и двое сигнальщиков – Канчер и Петя Горкун. Помнишь, мы его с Ульяновым тогда видели, – худой такой, нескладный…

– Они там все нескладные, – буркнул Геннадий. – Давай дальше, не отвлекайся…

– Вот… экипаж подъезжает к засаде… Андреюшкин идет вперед – видишь? – у него самая мощная бомба, знает, что и его взрывом разорвет в клочья… вот, смотри!

Экипаж на экране проносится мимо фигуры в коротком пальто. Андреюшкин, нелепо скособочившись, провожает ее взглядом, снимает шапку и крестится – раз, другой…

– Генералов успел дать сигнал отбоя, – поясняет Олег. – Увидел, что в карете не царь, а императрица Мария Федоровна, – как, собственно, и должно быть.

– Любопытно, – усмехнулся Геннадий. – Значит, царь и здесь отправил императрицу одну? Ну да, конечно, у него же дела – вернулась из Ниццы некая молодая особа, чьей благосклонности самодержец давно добивался. Конечно, какие там панихиды…

– Выходит, царя спасла любовь? – весело поинтересовался второй. – Вот забавно…

– Да какая любовь? – хмыкнул вожак. – Ты посмотри на этого быка… кого он, кроме себя, может любить?

– Что ж, значит, все идет по плану, – отозвался Олег.

– Да. Сегодня господа террористы вдоволь порезвились, а вот завтра их будут брать. Вы, кстати, слежку за ними засекли?

– А то как же! – подтвердил Олег. – На трех камерах сразу. Витя говорит – все как по нотам.

– Ну и славно. – Геннадий постучал тростью по башмакам, сбивая налипший снег. – Еще бы теперь Дрон в Москве не облажался.

– С чего? Вчера привезли флешку с отчетом. Все готово, начнут в срок, по плану…

– Только бы не раньше, – покачал головой Геннадий. – Конечно, радио тут нет, но кто их знает, как быстро здесь правительственные «молнии» доставляют? Если царь узнает, что стряслось в Москве, – может отменить выезд.

– Не отменит. Мы нарочно заложили два часа разброса – чтобы наверняка.

– Ну ладно. – Геннадий оставил в покое свои ботинки. – Пошли перекусим, что ли? А то я что-то замерз, как собака…

С грохотом вылетела дверь.

– А ну стой! Куды, христопродавец?

В квартире сразу сделалось тесно. Городовые – огромные, в морозных шинелях, с револьверами на изготовку. Двое тут же кинулись на Виктора и принялись крутить ему руки. Это, впрочем, было ни к чему: даже один городовой – здоровенный усач, из бывших флотских унтеров, – шутя справился бы с тремя такими, как Виктор. И никакое у-шу тут не помогло бы, даже если бы молодой человек им и владел. Боевые искусства – это, конечно, хорошо, но практического опыта ничем не заменить. А сколько этого опыта набралось у балтийского матроса за годы службы по кубрикам да кабакам, да и потом – в полиции, в схватках с фартовыми ребятами столичного преступного мира… Нет, не было у Виктора ни единого шанса – раз уж не успел он вовремя метнуться в черный ход, швырнув за спину заранее заготовленную гранату с «черемухой».

Впрочем, это не помогло бы. Нет, городовым и жандармам, ворвавшимся в квартиру, пришлось бы и кашлять, и растирать кулачищами глаза, в которые под веки будто перцу подсыпали, – но Виктор все равно никуда бы не делся. Его ждали и на черной лестнице, и даже на крыше, возле мансардного окна и дымохода.

А так – просто дали кулаком под вздох, повалили на кровать лицом вниз, скрутили за спиной руки. Потом грубо, как куль с мукой, швырнули на стоящий посреди комнаты табурет. Один городовой – тот самый, отставной флотский кондукто́р – встал за спиной задержанного и положил тяжелую, будто налитую свинцом ладонь ему на плечо.

Скрипнула дверь. В прихожей щелкнули каблуки – городовые, несмотря на февральский мороз, были в сапогах.

– Здра желам вашбродь! – хором, в три глотки. Только сабли звякнули. Интересно, зачем это им на задержании преступника – сабли? Фехтовать с ним собрались, что ли?

Вошел высокий господин в штатском. Меховая шапка, трость… все здесь ходят с тростями. Виктор было дернулся, но ладонь на плече налилась тяжестью, припечатывая к месту: сиди!

Господин подошел, встал напротив, изучающе посмотрел… тонкое, ироничное лицо, серые глаза. Офицер, наверное? Жандарм высокого ранга?

Почему – высокого? А как же – слишком умные и проницательные у господина глаза.

– Так что ничего нет, вашбродь! – один из жандармов в штатском – тех, что вломились сразу за городовыми и тут же принялись обшаривать квартиру, – в струнку вытянулся перед новоприбывшим. – Все как есть осмотрели. Ни бомб, ни оружия. Денег малость, газеты и… вот. – Шпик кивнул на стол, на плоскую коробку ноутбука, путаницу кабелей и россыпь мелких компьютерных прибамбасов.

– Мы, значить, как велено, ничего руками не трогали.

– Молодец, Пархомий, – негромко произнес жандарм. Он сделал пару шагов, осмотрел комнату, потом поставил на секретер, за спиной пленника, черную коробочку. – А теперь – выйдите-ка все прочь, мне надо задать этому господину пару вопросов. Ты, голубчик, тоже ступай.

– Но, вашбродь… – запротестовал дылда-городовой, – а ну как он от вас сбежит?

– От меня не сбежит, – заверил жандарм. – Верно ведь… Виктор Владимирович? Да и куда вам бежать, если подумать?

– Как вы… – Виктор закашлялся. – …Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Мы все знаем, Виктор Владимирович, служба такая. Меня, кстати, зовут Модест Павлович Вершинин. Ротмистр корпуса жандармов, как вы, я думаю, уже догадались.

Взгляд ротмистра вдруг отпустил Виктора – будто жандарм на краткий миг прислушался к какому-то своему внутреннему голосу. Правая рука непроизвольно дернулась вверх – то ли к уху, то ли к щеке. Но уже через мгновение он справился с собой.

– О чем это я… так уж вышло, Виктор Владимирович, что у нашего ведомства есть к вам несколько вопросов. И для начала…

«…и для начала – сообщите пароль вашего компьютера. А то знаете, как оно бывает, – наберешь не ту комбинацию при загрузке – а система и запустит формиро… форматирование жесткого диска. Возись потом с восстановлением… А у нас с вами, Виктор Владимирович, совершенно нет времени…»

В динамике раздался невнятный возглас, затрещало, потом загрохотало. Корф поморщился:

– Он что, кинулся там на него? Это зря, Модест – малый крепкий…

Они стояли в парадном, на первом этаже дома, где располагалась конспиративная квартира Виктора. На лестнице было темно, пахло кошками – дом населяли люди небогатые, в основном – мелкие чиновники и студенты.

– Нет, Евгений Петрович, – отозвался Яша. – Дернулся – и с табуретом об пол. Его городовые ремнями к ножкам примотали – вот он, бедняга, и не рассчитал. Да вот, сами смотрите! – и он протянул Корфу планшет.

На семидюймовом экране было видно, как Виктор со скрученными за спиной руками копошится на полу, пытаясь избавиться от примотанного к лодыжкам табурета. Жандарм наблюдал за этой картиной, но не вмешивался. Повозившись немного, молодой человек осознал тщетность своих усилий и замер в неудобной позе. Теперь он вынужден был глядеть на Вершинина снизу вверх, да еще и вывернув голову.

– Ну и что дальше? – поинтересовался барон. – Скажешь ты мне наконец, что затеял, ирод? А то – беги, хватай, смотри… в чем дело, Яш?

– Да ничего особенного, Евгений Петрович! – весело откликнулся Яков. – Я как рассудил – раз эти умники из будущего нас за идиотов считают – так почему бы на этом не сыграть? Вот и уговорился с господином Вершининым, что он нашему злодею будет говорить, а для верности дал ему рацию и помог микрофончик в ухо пристроить. Это чтобы подсказать по ходу, что говорить…

– И как же ты ему это все объяснил? – поинтересовался Корф. Он живо представил недоумение своего однокашника, когда этот сомнительный молодой человек иудейской наружности принялся засовывать тому в ухо говорящую черную фитюльку. – И он что, так-таки и не стал задавать вопросов и согласился?

– Да какое там… – махнул рукой Яша. – Я только тем и отговорился, что посулил, будто вы, господин барон, все потом объясните. Вы же с доктором говорили же, что после этого дела все одно придется раскрыться, хотя бы перед господином жандармом? Я и подумал – если так, то хоть с пользой для дела. Я как рассудил – если Виктор услышит от обитателей нашего времени что-то такое, чего мы, по его мнению, знать не должны, – так, может, он тут же и сломается? Они ведь полагают, что эта их техника дает им гарантированное превосходство и мы в ней никогда не разберемся? Ну да, поймать можем – но, знаете, как какие-нибудь папуасы поймали путешественника в дикой Африке. Поймать-то поймали, а вот понять, что он делает в этой самой Африке и что в его путевых тетрадках написано, – нипочем не сумеют. А тут мы его как дубиной по голове – все нам о тебе, мил-человек, известно, о твоих хитрых штучках мы представление имеем и знаем, как они работают, так что ты нам не то чтобы и нужен, сами разберемся…

– Умно́ придумано, – похвалил Корф. – Так он, пожалуй, соловьем запоет – и будет петь, пока все не выложит. Только бы рассудком не рехнулся от такого потрясения.

– Ни боже мой! – помотал головой Яша. – Этот Виктор – личность вполне спокойная. Вот если бы покойник Валентин – тот, которого Стрейкер на Хитровке застрелил, – тот да, мог и сомлеть. Да вы сами смотрите, Евгений Петрович: похоже, господин ротмистр с Виктором договорился…

На экране было видно, как жандарм поднял Виктора вместе с табуретом в исходное положение и теперь подносит ко рту пленника зажженную папироску.

– Что ж, хорошо, – вздохнул барон. – А теперь, значит, наша очередь?

– Точно так, Евгений Петрович! – подтвердил Яша. – Теперь он никуда не денется. Геннадий ведь, как Виктор приехал, сразу его на эту квартиру пристроил. Причем не сам, а через посыльного; а сам здесь ни разу не появлялся. Я так полагаю, что отсюда он всеми их делами и будет управлять – по радио.

– Вряд ли – управлять, – усомнился Корф. Скорее уж станет следить, чтобы изображения с камер были у кого надо, связь поддерживать, то-се. А командовать будет сам Геннадий, он такого дела никому не доверит.

– Ну даже если и так – Виктор должен быть в курсе всех замыслов, верно?

– Должен, – не стал спорить барон. – Иначе – какой от него прок? А мы связь им и нарушим – и будут супостаты как без рук.

– Нет, Евгений Петрович, все куда хитрее, – покачал головой Яша. – Доктор Каретников давали мне книги про их мировую войну, а точнее – про шпионов там и разведчиков. Есть у них такой прием – «радиоигра». Захватывают вражеского агента вместе с радиоаппаратом, но не вешают, а заставляют передавать эту… как ее… дезинформацию. Обманные сведения, в общем. А враг их получает – и делает ошибки в стратегии.

– Так ты что, задумал это игру с Геннадием сыграть? – восхитился барон. – Ну Яша, ну сукин сын! Это же надо такую каверзу удумать! Бомбисты будут знать, что Виктор исправно обеспечивает связь, пойдут на свое безбожное дело, – а тут пожалте: за каждым шагом следят жандармы?

– Надеюсь, что так и будет, – кивнул Яков. – В этих книжках на такой случай у разведчика есть особые слова и знаки. Называется… как это… – и Яша наморщил лоб, – …да, «работа под контролем»! Но я думаю – здесь этого нет. Мы же для них дикари, папуасы… Но я на всякий случай решил Виктора брать в последний момент – сегодня, двадцать восьмого. Чтобы он точно не успел подать тревожного сигнала.

Сверху загрохотали сапожищи.

– Так что их высокобродие вас зовут, говорят – злодей спекся.

– Ну что, пойдемте, господин барон? – сказал Яша, запихивая за пазуху планшет. – Кажется, наш выход…

– Олегыч, бросай все, скорее на почтамт! – Каретников влетел в комнату.

Семенов удивленно поднял брови. Нечасто приходилось видеть приятеля столь возбужденным. Из-за спины доктора выглядывал Яша.

– Да, Олег Иваныч, надо срочно в Москву, ребятам телеграмму. Хотя… что они там смогут…

– Там Роман, – отрывисто бросил Каретников. – Он – солдат и сообразит, что делать. К тому же Корф обещал послать телеграмму Фефелову. Может, успеет, поможет ребятам… Да соберешься ты когда-нибудь или нет? – заорал он на Семенова. – Счет на секунды, а он тут глазами лупает…

– Да объясните вы мне, в чем дело! – От волнения Семенов не попадал в рукава пальто. – Налетели, орут, понимаешь…

Вместо ответа Каретников схватил приятеля за рукав и выволок из номера. Яша кинулся вниз по лестнице, ловить извозчика.

– …Так вот, когда барон с Яшей вытянули из Виктора все по поводу завтрашнего покушения, тот спросил, что теперь с ним будет. Осторожно так, с надеждой. – Каретников говорил, задыхаясь: не отошел от пробежки по гостиничным коридорам.

Санки швыряло из стороны в сторону – кучер гнал, не жалея лошадей.

– Понимал, что его запросто могут шлепнуть, – вставил Яков. – У него же здесь ни родственников, ни друзей, никто и не спросит, куда делся… держитесь, Олег Иваныч!

Санки занесло на повороте; Семенов чуть не вывалился из тесного «кузова», чудом успев схватиться за отворот пальто Каретникова. Дорогое сукно затрещало.

– Держись, барин, до телеграфу совсем близко, оглянуться не успеете, как домчу! – обернулся к седокам кучер. – А что трясет – извиняемся, сами же сказали – скорее, сталбыть…

– …А господин барон ему и говорит: «Виселица тебе выходит, дорогой Виктор, – продолжал как ни в чем не бывало Яша. – Для кого иного могла быть и каторга, а тебя – какой смысл? К политическим нельзя, больно много знаешь, а уголовные бандиты тебя непременно зарежут, так уж лучше повесить, чтоб не мучился». Ну Виктор и разрыдался, а потом говорит: «А ежели я вам планы по Москве выдам – пощадите?» Господин барон отвечает: «Ты сначала говори, а потом посмотрим». Ну он поломался малость и поплыл…

– Короче, Олегыч, Геннадий спланировал в Москве большой… как бы это сказать… экс. Проще говоря – налет на банк. Здесь, в Питере, он, как я понимаю, политический капитал зарабатывает – ну как же, убийца государя сразу становится первым авторитетом в террористических кругах России, – а там хочет решить денежные проблемы. Причем сразу на годы вперед. Слыхал об эсеровском эксе в девятьсот седьмом?

– В шестом, – поправил Семенов. – Эсеры-максималисты взяли почти миллион ассигнациями и золотом.

– Вот-вот, – кивнул Каретников, хватаясь за боковину возка: санки летели по вечерним улицам Петербурга, не разбирая дороги, кучер нахлестывал лошадей, зарабатывая обещанную полтину. – Вот он и решил провернуть такое же дело. И что удумали, негодяи, – три дня назад похитили двух дочерей кассира общества, девочек двенадцати и семи лет. А папаше подбросили письмо – мол, будут присылать ему пальчики девочек по одному, если тот сообщит в полицию.

– И что, сообщил? – заинтересованно спросил Олег Иванович.

– А ты как думаешь? – окрысился Каретников. – Нет, конечно. Хотя здесь к такому беспределу еще не привыкли, это вам не наши девяностые. Мог и не поверить…

– Поверил как миленький, – подтвердил Яша. – Так что теперь злодеи знают, что в кассе общества со вчерашнего дня лежат полмиллиона ассигнациями и еще сто двадцать тысяч – золотом. Плюс – на крупную сумму ценных бумаг. Так что Дрон со своей бандой ударят завтра, в самое то время, когда Геннадий со своими возьмутся за государя!

– А наши-то тут при чем? – недоуменно нахмурился Семенов. – Ну ограбят они банк…. Жаль, конечно, – но не беда. Если мы им тут затею поломаем – что толку от тех денег?

– А то, дорогой мой хатаскрайник, – язвительно ответил Каретников, – что грабить они будут с полным набором понтов и дешевого уголовного шика. Не как максималисты – маузеры там, бомбы на веревочке, – а двумя штурмовыми группами, с автоматами и мотоциклами. И пойдут эти штурмовые группы… угадай, каким путем?

– Через Гороховскую? – Олег Иванович поперхнулся от неожиданности. – Так там же наши…

– Одна пойдет там, другая – под землей. Появится рядом, в двух шагах от банка. Группа с Гороховской поднимет шухер на улицах – стрельба, взрывы, сам понимаешь… Отход – снова с пальбой, коктейлями Молотова, через наружный портал. А сам дом напоследок сожгут, чтобы нам портал, по возможности, обрезать. Да, еще хотят одновременно с началом акции взорвать бомбой генерал-губернатора – и готовят для этого смертника из студентов-народовольцев…

– Чтоб их… – прошептал Семенов. – Это же форменный бардак будет в городе…

– Понял наконец? Надо предупредить ребят. Может, Корф и правда успеет дать знать Фефелову? У того – батальон, и если поднимет солдат по тревоге… от Стромынки до центра – часа полтора скорым маршем, могут и успеть.

– Сколько же эти мерзавцы народу положат? – спросил Семенов. – Три десятка отморозков с автоматами… Они же полицию на клочки… да и Фефелова твоего… лучше бы Корф с жандармом этим, Вершининым, достучался до московского генерал-губернатора! Тогда, может быть…

– А то мы не догадались! – заорал на приятеля рассвирепевший Каретников. – По официальным каналам, сейчас, вечером – ни единого шанса! Все начальство изволит почивать! Даже если нас выслушают и поверят – пока доложат по инстанции, пока решат, пока телеграмма в Москву уйдет, пока генерал-губернатору доложат… Так ведь надо, чтобы рядом кто-то был, кто может объяснить связно, в чем, собственно, дело!

– И на что ты надеешься? Наши чем могут помочь? Их губернатор и слушать не станет.

– Не знаю, – помотал головой Каретников. От бешеной скачки он потерял шапку, и теперь шевелюра доктора развевалась на холодном балтийском ветру. – Хоть уберутся подальше. Ну и Ромка – сделает, что сможет. Вся надежда на подполковника, больше не на кого, Олегыч…

Возок встал.

– Приехали, господа хорошие. Как обещал – так, значицца, и довез. Вот он, телеграф. А с вас бы еще гривенничек, лошадкам на овес. Заморились лошадки-то…

Глава 13

– Коротким коли! И-и-раз!

Шеренга разом, с выдохом, качнулась вперед, выбросив в жалящем выпаде винтовки. Щетина штыков уставилась на Сережу.

– Коротким бей!

Мах прикладом – сбоку в голову, железной оковкой…

– Длинным коли!

Сегодня занятия вел Сережа Выбегов – кроме хитрой науки рукопашного боя «волчат» учили и обычным воинским дисциплинам – штыковому бою, фехтованию, маршировке, хоть и в небольших объемах. Весной грозили устроить занятия по верховой езде.

– Так, прекратили упражнение. Первая и вторая пары – надеть маски и колеты. Остальным – ожидать своей очереди!

Как все же просто иметь дело с наукой, проверенной десятилетиями! Школа русского штыкового боя доведена до совершенства начиная с петровских времен. И если раньше солдат толком не учили владеть этим страшным оружием, надеясь на физическую силу, деревенскую смекалку да обычаи армейского «мира», установившиеся со времен рекрутчины, когда служили по двадцать пять лет, – то во второй половине века девятнадцатого обучение «фехтованию на штыках» было поставлено на правильную основу. Появились даже особые книжечки с описанием способов преподавания – одну из них и взял за основу Сережа Выбегов.

Спасибо офицерам московского гарнизона и прочим благотворителям – недостатка в инвентаре «Кружок юных разведчиков» не испытывал. В шорных мастерских заказали кожаные манекены-куклы; из арсеналов извлекли несколько десятков старых негодных винтовок, палаши и прочий негодный, но вполне подходящий для учебы хлам. Пошили даже новую форму – «волчата» расхаживали в ней по городу, особо гордясь высокими, до середины икры, тяжелыми ботинками на толстой рубчатой подошве и непривычно короткими, немного ниже пояса, куртками с меховыми воротниками. Форма эта, легкая, удобная, не сковывающая движений, имела пятнистую окраску – «камуфляж», «комок». Словечко ввел в обиход Ваня, а «волчата» охотно повторяли их по всякому поводу или же без оного.

Согласно уставу кружка, утвержденному (с подачи московского Офицерского общества) лично генерал-губернатором Долгоруковым, «волчатам» дозволялось вне гимназии носить взамен предписанной гимназической формы свою. Гимназическое начальство приняло это новшество с кислой миной, но смирилось – все же форма, да и с генерал-губернатором не поспоришь. Надо ли говорить, что сами «волчата» были в восторге? Авторитет кружка в среде московских гимназистов взлетел до небес; списки «кандидатов» превысили три сотни, и к следующему учебному году хочешь – не хочешь, а надо думать о расширении. Популярность эта, правда, привела к целой серии стычек с учащимися реальных училищ, обычными противниками гимназистов. Но разгром, всякий раз учиняемый слаженно действующими «волчатами» численно превосходящему противнику, остудил самые горячие головы – драки прекратились.

Но набор новых «юных разведчиков» – это еще когда… А пока:

– Первая пара – ангард… алле!

Занятия шли в актовом зале пятой казенной гимназии. Раньше тренировались у Корфа; с некоторых пор начальство, в очередной раз скривившись, позволило занимать под «упражнение» гимназический зал, и «волчата» с шутками и прибаутками перетащили туда все свое снаряжение. Под него отвели комнатенку за сценой, где раньше хранились сломанные стулья да старые декорации с ученических спектаклей. И вот теперь, три раза в неделю, строгий, академического облика зал превращался в фехтовальную площадку. Портреты Пушкина, Шекспира, Державина и других маститых бородатых старцев неодобрительно взирали со стен на скачущих, размахивающих винтовками и палашами гимназистов.

– Стоп! Вторая пара, готовиться!

– Серег, кончай занятие! Беда…

Кадет Сергей, выступая в роли преподавателя, держал марку Первого кадетского корпуса, недоуменно оглянулся. В зал ввалились Николка с Иваном. Вслед за ними в дверь влетел Роман с громоздкой пятнистой сумкой через плечо. «Волчата» встретили троицу радостным гомоном.

– Перерыв пять минут! Дежурным – оружие в стойки. – И уже к новоприбывшим: – Что стряслось, ребята?

Николка тяжело дышал, силясь вымолвить хоть слово. Не получалось: пришлось бежать всю дорогу, от самого их дома, и теперь мальчик жадно ловил каждый глоток воздуха. Иван порывался что-то сказать, но вышел лишь невнятный хрип. Положение спас Ромка:

– Только что принесли телеграмму от Олег Иваныча, из Петербурга. Беда. Эти уроды… Короче, следует ожидать нападения подготовленного противника, вооруженного автоматическим оружием. Прямо сейчас. Здесь, в двух кварталах – на гражданские объекты. Это не шутка и не учения, кадет Выбегов.

Сережа недоуменно уставился на руководителя кружка:

– Роман Дмитриевич, да что случилось-то? Какое нападение? Какой противник? Объясните наконец!

Ваня, восстановил дыхание:

– Сереж, тут, понимаешь, так, сразу, не объяснить. Лучше вот что скажи – ты нам веришь?

– Конечно. Могли бы и не спрашивать. Но…

– А если веришь – давай пока без всяких «но», хорошо? Дело вот в чем. Ромка… Роман Дмитриевич прав – мы ждем нападения. И времени у нас – час, не больше. Полиция не поможет – во-первых, они нас и слушать не станут, а во-вторых, просто не справятся – со своими «селедками» и револьверами. Отсюда вопрос – что делать?

– А мы-то что можем? – неуверенно произнес Сережа. – У нас старые винтовки без затворов – и все…

– Оружие есть у Яшки в конторе, – закричал пришедший наконец в себя Николка. – Пятнадцать ружей плюс револьверы! Не зря Иван туда, как хомяк, всю осень стволы таскал! Плюс – эдесь, на Гороховской, штуки три. И еще у Роман Дмитрича…

Ромка, взвизгнув молнией камуфлированной сумки, извлек оттуда автомат-коротышку. Со сдвоенным магазином, перетянутым синей лентой. Сережа немедленно припомнил, что уже видел такой – пневматический, стреляющий крошечными медными шариками. Ваня приносил его на занятие по стрельбе – «волчата» тогда вдоволь натешились с удивительным агрегатом.

Роман перевернул коротышку, и Сережа увидел, как в горловине магазина тускло блеснул остроконечный патрон. Нет, это стреляет не шариками…

– Стоп-стоп… вы что, все это серьезно? – Сережа никак не мог взять в толк, что происходит. – Винтовки? Револьверы? Вы что, собрались стрелять на улицах Москвы? Да вы хоть понимаете…

– Сереж, потом, а? – Иван схватил кадета за рукав. – Давай, прямо сейчас решай – либо ты с нами, либо переодевайся и вали в свой в корпус. Некогда сейчас спорить, пойми ты…

– К Фефелову пусть сгоняет, – предложил Роман. – Конечно, лучше бы мне, но некогда. Если телеграмма барона до него уже дошла – должен помочь. Вот пусть Серега их сюда и ведет…

– Так Николай Николаевич в курсе? – обрадовался Сережа. – Это другое дело.

– Другое, другое, – кивнул Иван. – Так ты давай, решай скорее, времени нет совсем.

– Господа… – раздался мальчишеский голос. – …А вы о нас случайно не забыли? В чем дело, может, расскажете?

Ваня недоуменно оглянулся. Он и правда забыл о «волчатах» – а те обступили их плотным кольцом. В глазах мальчишек ясно читались недоумение и тревога. Они слышали весь разговор – и теперь жаждали объяснений.

Отправить, что ли, всех по домам от греха? Вот прямо сейчас – скомандовать: «Занятия окончены, зал к приборке», – и все? И никаких тебе винтовок…

Кто там подал голос? Кувшинов. Бывший хулиган и упрямый нарушитель гимназической дисциплины; теперь – командир первого звена «разведчиков». Хороший стрелок, быстр, инициативен, прирожденный боец. Нет, этот никуда не уйдет.

Повисла напряженная тишина. Ваня понял, что все смотрят на него. Николка – привычно ждет единственно верного решения. Сережа – недоуменно, выжидающе. Ромка… он же десантник, военный, да и вообще он старше… почему я? Помнится, дядя Макар говорил, что Роман – отличный солдат, но никогда не станет большим командиром… ему удобнее и привычнее, когда кто-то примет решение, скомандует «фас», – а он бросится, запустит клыки в теплое, живое, пульсирующее… «Пес войны», как у Форсайта…

Остальные, «волчата» – смотрят. В глазах недоумение, переходящее в азарт. Они успели осознать только одно: командиры не шутят, сейчас случилось НЕЧТО, с чем не смогут справиться взрослые – с их полицией, конками, царскими вензелями на фасадах домов, дворниками и гимназической дисциплиной. А значит… что, зря нас учили?!

– Что ж, «волчата»… – Ваня откашлялся, стараясь скрыть накатившее волнение. – Раз уж все меня слышали… помните, как там в «Книге джунглей»? К нам – в наш с вами город! – пришла стая Рыжих Псов. Кроме нас, остановить их некому. – И он обвел взглядом мальчишек. – Мы принимаем бой!

Ну и дела! Оглянуться вокруг – прямо «Ленин в Октябре»… или еще какой революционный фильм. По залу носится народ с карабинами и револьверами, в углу мешки с амуницией, на столе – хищно уставился в окно пулемет. Ну пулемет – это так, фантазия, нет у нас пулемета, зато стол, как и полагается, застелен картами. Та, что с краю, придавлена револьвером – чтобы не сворачивалась в трубочку, – а посредине громоздятся самовар и недопитые стаканы с чаем.

Самовар взяли у гимназического сторожа – мы и раньше так поступали, оставаясь после тренировки пить чай прямо в зале. А карты позаимствовали в кабинете географии. Никол с Кувшиновым изложили географу наскоро сочиненную байку об изучении родного города, тот умилился и не отказал. И теперь мы втроем склонились над картой центра Москвы; вокруг «волчата» прилаживали на себя подсумки, ремни, патронташи, лязгали затворами. Пока вхолостую – патроны в картонных серых коробках сложены на скамейке, и возле них стоял на карауле чрезвычайно серьезный пацан с «лебелем». Остальные облизывались, глядя на это богатство издали, да подгоняли снаряжение. Стрелять умели все – недаром мы по два раза в неделю всей толпой катались на стрельбище Троицко-Сергиевского резервного батальона.

Еще один часовой стоял у дверей актового зала, с той стороны – к нашим милитаристским порядкам в гимназии уже попривыкли, но смущать начальство боевыми приготовлениями не стоило. Не поймут. Нам, правда, на это уже плевать, но к чему лишние осложнения? Ближайшие три часа и без того будут насыщенными до чрезвычайности.

Если вкратце – мы с Николом сидели у нас дома, на Гороховской, и думали, как бы еще запудрить мозги девчонкам. Вчера они заявили, что «Монополия» – это, конечно, круто, но больше ждать они не намерены и требуют объяснений. И когда почтальон принес телеграмму, мы даже не сразу поняли, в чем дело. Она, понятное дело, оказалась шифрованной – кто же такие вещи прямым текстом передает? Уж не знаю, сколько стоило отправить телеграмму из восьми десятков слов, то есть не слов, конечно, а трехзначных цифровых сочетаний из «Словаря ударений русского языка» Ожегова, прихваченного из нашего времени, – но, наверное, немало.

1 марта 17 бригада проведет теракт Москве. Фефелов в курсе Корф просил помочь тчк Пусть Роман свяжется тчк Один удар Гороховская 16 00 портал мотоциклы 15 бойцов сайги 2 ППШ Эрма отвлекающий тчк Второй основной подземный портал 17 30 10 бойцов револьверы сайги гранаты пулемет цель банк общества взаимного кредита варварка 2 тчк 16 30 Лопаткин наркоман камикадзе цель генерал губернатор тчк Отход дом Гороховской взорвут тчк Постараются убить больше тчк Главный Дрон тчк Сделайте что сможете лучше уходите тчк На крайний случай помни рецепте Евсеина тчк Отец

Полчаса ушло на расшифровку, но уже к середине процесса стало ясно, что времени нет категорически. Стрелки показывали час пополудни. Телеграмма сдана на телеграф в Питере в 19–56 вечера, то есть перед самым закрытием. Уж не знаю, каковы здешние порядки, а только к нам она попала лишь сейчас. Пока добрались до гимназии, пока объяснили политическую ситуацию личному составу, пока сгоняли на Варварку за стволами…

Вторжение начнется в четыре, времени у нас – всего ничего.

Интересно, а как у них принимали на почтамте эдакую подозрительную простыню? Всего три человеческих слова: «По данным опытов…» – а потом бесконечные колонки цифр. Хорошо, что здесь еще не вошли в моду шпионские романы.

А дальше события понеслись вскачь. Я точно знал, что Ромка на той стороне, в двадцать первом веке, и как был, в гимназической куртке, выскочил через портал на улицу Казакова и набрал номер. Слава богу, обошлось без долгих объяснений – Ромка, настоящий солдат, сказал только: «Через четверть часа буду», – и отключился. Эти пятнадцать минут мы с Николкой потратили на то, чтобы запихать в армейскую сумку прорву всякого барахла – все страйкбольно-пейнтбольное снаряжение, что нашлось дома, фонарики, рации, три противогаза… коллекцию дополнила Ромкина «ксюха». Недели полторы назад он приволок автомат через портал и попросил припрятать до случая. На вопрос «откуда дровишки?» был дан невразумительный ответ насчет друзей-однополчан из ППС и каких-то левых разборок, во время которых автомат им и достался. Уточнять не стал, захочет – сам расскажет. В любом случае сейчас АКСУ нам кстати, тем более что, если верить Виктору, супостаты вооружены в основном «сайгами», слегка разбавленными антикварными пистолетами-пулеметами времен Второй мировой.

Итак, ожидается два удара: здесь, на Гороховской, через портал, на мотоциклах, и второй – по ссудной кассе «Общества взаимного кредита» на Варварке, в паре кварталов от Яшиной конторы. Этот удар должен стать главным – боевики хотят пробраться через подземный портал и накопиться в пристройке (в том самом дворишке, через который мы с Николкой еще летом спускались в московскую канализацию), благо до намеченной цели рукой подать. К тому времени в городе должна будет разразиться паника – за полчаса до налета сделает свое дело первая ударная группа, а еще за 20 минут до начала всех событий планируется теракт со взрывом в канцелярии градоначальника. Полиция будет на ушах, а с охраной ссудной кассы (даже если она есть) десять человек при пулемете справятся без труда. Кстати, «сайги» ведь и нарезные бывают, оружие серьезное, это вам не «помпы». Они в городе куда покруче наших болтовок[70]…

Да, деликатничать никто не собирается – все три акции задуманы максимально жестоко, в духе Беслана или Буденновска, чтобы посильнее напугать и власти, и обывателей. А если учесть, что именно в это время в Петербурге боевики Бригады собираются грохнуть государя… я невольно поежился. Эти скоты спланировали громкую кровавую акцию, подобной которой этот мир еще не знал и, даст бог, не узнает в ближайшие лет тридцать. А может, и больше – подобные штучки невозможны без точнейшей координации по радио, и тем более при наличии бдящих «органов». Российская же полиция, как мы уже успели убедиться, мышей не ловит. Нет, с пьяными, карманниками и прочей шушерой она справляется, но и только. А преступления таких масштабов для них пока за гранью добра и зла.

Генерал-губернатору мы, увы, помочь ничем не сможем, хотя жаль мужика, конечно. Нам попросту никто не поверит – дадут по шее и слушать не станут. Хотя… почему, собственно, не можем? А если…

– Кувшинов! Ко мне!

– Есть, господин старший патрульный!

Старший патрульный – это я. Мы скопировали систему званий у скаутов. А что? Удобно, практично…

– Вот что. Есть тут одно дело… только по загривку можно крепко получить. И скорее всего, попадешь в полицию. Потом-то вытащим, но сразу…

Через час (время летит, летит!) Кувшинов, известный в гимназии возмутитель спокойствия, отправился к зданию канцелярии генерал-губернатора. Задача ему поставлена предельно простая: прогуливаться по тротуару возле парадного подъезда, дожидаясь господина с фотографии (карточка студента Лопаткина, одного из ярых подвижников Бригады, кокаиниста и народовольца, прилагается) и, буде тот появится в поле зрения, бросить в упомянутого студента «капитошку» с чернилами. «Капитошка», если кто не в курсе, – это такая бумажная бомбочка, сложенная на манер оригами из тетрадного листа; в «капитошку» обыкновенно наливают четверть воды и используют в школьных баталиях. Я изрядно удивился, когда узнал, что искусство изготовления «капитошек» известно и в девятнадцатом веке, хотя называются они здесь по-другому. Короче, самое трудное в изложенном плане – вовремя наполнить бумажную «капитошку» чернилами из припрятанного в рукаве пузырька и ухитриться при этом не перемазаться самому.

После выполнения задуманного нашему «террористу» следовало упасть навзничь с громкими воплями: «У него бомба, хватайте, православные!» Если не получится пустить в ход чернила – ограничиться криками. Как бы дело ни повернулось, а на прием к губернатору студент Лопаткин после этого уже не попадет. Возле парадного подъезда дежурит пара городовых, да и какой теракт с рожей, измазанной чернилами?

Есть, правда, крайний вариант: у Лопаткина сдадут нервы и он приведет бомбу в действие сразу, не дожидаясь встречи с Долгоруковым, – но тут уж приходилось рисковать. Мы сообщили Кувшинову об этой опасности, особо предупредив не подходить к студенту ближе чем на пять шагов, – с большего расстояния бумажную бомбочку не добросить.

Ну а нам предстояло иное, ничуть не менее рискованное мероприятие. Минуты то невыносимо ползли, то неслись вскачь; я не отходил от окна, ожидая возка с Владимиром Алексеевичем Гиляровским…

– Что ж, молодые люди, ну и задачка… Значит, говорите, супостаты из будущего? Оттуда же, откуда вы, Роман, ваш, Иван, батюшка, и доктор Каретников?

– Да, Владимир Алексеевич, – кивнул Ромка. – Простите, что сразу вам ничего не рассказали, но – сами понимаете…

– Да уж понимаю, – не стал спорить репортер. – Правильно, наверное, не рассказали. Не поверил бы я вам, а то и написал бы какую заметку сдуру-то… Мне и сейчас, признаться, не слишком-то верится…

– Это ненадолго, Владимир Алексеевич, – заверил репортера Ромка. – Скоро сами все увидите.

– Мне вот тоже не сказали, – сказал Сережа. – Только сейчас узнал. А Варя, кузина, между прочим, до сих пор не в курсе…

Услышав о Варе, Иван потупился – упрек был слишком очевиден. Впрочем, Гиляровский пришел на выручку:

– Вот и хорошо, что не в курсе! – пробасил он. – Не хватало еще, чтобы гимназические барышни сплетничали о таких материях!..

– Но Варя вовсе не… – вспыхнул от возмущения Сергей, однако журналист не собирался вступать в спор.

– Ну что вам сказать… известие, конечно, поразительное. Но уж я, с вашего позволения, охать и поражаться потом буду, а пока есть дела и поважнее. Что вы собираетесь предпринимать, молодые люди? И зачем я вам понадобился? То есть я, конечно, польщен, помогу в меру сил – ведь вы, как я понимаю, не собираетесь обращаться в полицию?

– Мы и рады бы, Владимир Алексеич, – развел руками Николка. – Но вы же сами понимаете, как нас встретят…

– Да уж, – согласился Гиляровский. – Поверить не поверят, а вот винтовки отберут – просто так, на всякий случай. Да и проку от полиции в таком деле… вот если бы военные – совсем другое дело. Но те без приказа начальника гарнизона и пальцем не шевельнут.

– Подполковник Фефелов – шевельнет, – возразил Ромка. – Если поверит – наверняка поможет. Если выведет роту с оружием – проблема, считайте, решена. Мы ему письмо набросали, сейчас пошлем кого-нибудь в Фанагорийские казармы. Может, и вы, Владимир Алексеевич, припишете пару слов, от себя?

– Зачем? – влез Иван. – Если Фефелов телеграмму получил от Корфа – то и без того все сделает как надо. А если не получил – то приписывай – не приписывай, – все равно без команды в город воевать не пойдет. Ему небось погоны еще не жмут…

Гиляровский просмотрел письмо.

– Ну почему же – воевать? Может, просто маршем пройтись по городу – в качестве воинского упражнения и для поднятия верноподданнических чувств обывателя. Потом, конечно, спросят, – но это не страшно, отбоярится. Ну а если и вправду что-то эдакое стрясется – тогда уж и спроса не будет, если бандитов побьет. Победителей не судят.

– Так вы, Владимир Алексеич, согласны, что в полицию обращаться незачем? – переспросил Ромка.

– Увы, – развел руками репортер. – Слишком уж хорошо мне эта публика известна. Да и времени не осталось: пока выслушают, пока раскачаются – уже начнется стрельба. Есть у меня, правда, пара знакомых в здешней части, но пока их разыщу… Нет уж, давайте-ка сами, как решили. Мне-то винтовочку дадите? Все же воевал, турецкая кампания за спиной, Егория имею, да и силушкой не обидел Создатель…

Гиляровский еще до начала репортерской карьеры состоял сначала в военном училище, а потом, не ужившись с военной дисциплиной, отправился добровольцем на Кавказ. Что до «силушки» – мощь Гиляровского, выступавшего в цирке борцом, стала в Москве легендой.

– У нас, Владимир Алексеевич, будет к вам другая просьба, – ответил Роман. – Вы ведь имеете опыт дигг… прогулок по подземельям Москвы? А Ивану именно туда и надо – и как можно быстрее. Так что – поможете?

Иван вздохнул. Это он послал одного из «волчат» за репортером, как только они с Николкой и Романом заявились в гимназию. «На крайний случай помни о методе Евсеина», – писал отец. Но как же не хотелось Ване пускать его в ход…

– Шановни пане, что это происходит? – В актовый зал бомбой ворвался пан Кшетульский. – Что это вы тут устроили? – и он обвел взглядом картину приготовлений. – Пан Роман… что это значит, пся крев?

Мальчики растерянно переглянулись. Сегодня поляка на занятиях не ждали, было заранее условлено, что занятия ведет Сережа.

– Я жду! – Пан Яцек поймал свой любимый гонористый тон. – Пан Выбегов, вы хотите, чтобы я завтра выслушивал от директора разные гадости насчет вашего поведения?

– Я… видите ли… – Сережа беспомощно оглянулся на ребят. – Пан учитель, у нас тут особые обстоятельства.

– Настолько особые, что вы устроили тут форменный бордель? – ехидно осведомился Кшетульский. – А это что?

И он сцапал за шиворот «волчонка» с винчестером, с интересом наблюдавшего за назревающим скандалом.

– Матка боска! – Голос поляка дрогнул. – Да у него боевая винтовка?! Панове, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?!

Ромка откашлялся и решительно шагнул вперед.

– Видите ли, пан Кшетульский. – сказал он. – Сергей… хм… Дмитриевич совершенно прав. Обстоятельства особые, и у нас совершенно нет времени на объяснения. И напоминаю, что официально руководителем кружка числюсь я.

У поляка от неожиданности отвисла челюсть – Ромка, высоко ценивший педагогические таланты Кшетульского, никогда не позволял себе подобного тона.

– Позвольте, я не… – заговорил было он, но тут вмещался Гиляровский:

– А ребята-то правы, шановный пан, – прогудел репортер. – Вы вот что, не мешайте-ка им, ладушки? Помогите лучше: тут такие дела творятся, что отчаянный человек лишним не будет. Впрочем, если боитесь – в обиде не будем, все мы люди…

Удар был умело рассчитан и попал в цель. Кшетульский покраснел, потом побелел, его мушкетерские усики воинственно встопорщились:

– Да как вы смеете, пан журналист! Я, кажется, никогда не давал повода заподозрить меня в трусости. Да я…

– Вот и славно, – подхватил репортер, не давая поляку наговорить глупостей. – Я как раз ребятишкам и говорил: «Да пан Кшетульский первостатейный вояка, как без него?»

«Волчата» хором закивали. Пан Яцек расправил плечи и обвел присутствующих надменным взглядом.

– То правда, пан Гиляровский. И все же я хотел бы знать…

– …Чем вы можете помочь? – закончил хитрый журналист. – Так я же и говорю, пан Кшетульский: без вас мы не обойдемся. Надо срочно отправиться к вашему другу подполковнику Фефелову и уговорить его прислать помощь. Господин барон сообщил о возможной вылазке политических преступников и убийц прусского происхождения, а полиция, сами понимаете, ненадежна. Так что без армии – никак. У нас всего час, надо спешить. Поможете?

– А почему – прусского? – шепнул Гиляровскому Иван. – Вроде Россия с Пруссией не воюет?

– Предки нашего пана – родом из Познани, – шепотом ответил Гиляровский. Он ухмылялся в усы. – Эти земли с сорок восьмого года – прусский Позен. Пан Яцек пруссаков терпеть не может и считает их виновниками всех несчастий своего рода…

– Я готов, шановни пане, – заявил Кшетульский, в очередной раз подкрутив правый ус. – Что надо делать?

Глава 14

– Так ваше ведомство уже в курсе, господин ротмистр, или нет? – поинтересовался Олег Иванович.

В принципе он знал, что ему ответят, но все же было любопытно.

Вершинин поморщился.

– Признаться, я и сам гадаю, господин Семенов. Вот вчера имел беседу с коллегой из столичного охранного отделения – они целый день гадали, брать господ студентов или нет.

– Письмо Никитину? – понимающе кивнул Семенов.

Жандарм в знак согласия склонил голову.

– Да, осторожностью господа террористы не отличаются. Этот их… Пархом Андреюшкин, который из казаков, – послал упомянутому студенту Никитину письмо в Харьков. Оно попало к нам в руки – и вот что там было сказано…

И ротмистр извлек из-под распахнутой шинели (в квартире было жарко) записную книжку:

…Что у нас, возможно, это – самый беспощадный террор, и я твердо верю, что он будет и даже в непродолжительном будущем; верю, что теперешнее затишье – затишье перед бурей. Исчислять достоинства и преимущества красного террора не буду, ибо не кончу до скончания века, так как он мой конек, а отсюда, вероятно, выходит и моя ненависть к социал-демократам…

Каждая жертва полезна; если вредит, то не делу, а личности; между тем как личность ничтожна с торжеством великого дела.

– И после такого письмеца ваши коллеги еще и сомневались? – удивился Семенов. – Простите, а зачем вы вообще перлюстрацией балуетесь, если, получив такие свидетельства заговора, не делаете выводов?

– Ну так уж и не делаем! – возразил задетый за живое жандарм. – Да и свидетельства не столь уж явные – мало ли кто чего черкнет в приватном письмеце? И кой-какие выводы последовали, согласитесь…

– Вот именно – кой-какие! Два дня агенты таскаются за этой шайкой-лейкой, а всего-то и установили, что Андреюшкин (который, к слову сказать, и раньше был замечен в сношениях с лицами политически неблагонадежными) «вместе с несколькими другими лицами с двенадцати до пятого часу дня ходил по Невскому проспекту, причем носили под платьем некие тяжести»…

Вершинин с удивлением взглянул на собеседника.

– Все удивляюсь, господин Семенов, как хорошо вы осведомлены о наших обстоятельствах. Хотя после всего этого – кажется, уж чему удивляться? – и он кивнул на Виктора, скрючившегося за ноутбуком. Изображение с экрана дублировалось на большой монитор, стоящий на секретере; так что Олег Иванович и жандарм могли без помех следить за калейдоскопом картинок с уличных камер.

– …Но я все же, признаться, не понимаю, почему вы не хотите, чтобы я предупредил своих коллег. В конце концов, мы могли бы взять всех еще вчера…

– Потому и не хотим, – назидательно ответил Семенов. – Поймите, все, что видим мы с вами сейчас, – видят и террористы, не эти дети, а настоящие, те, кто в самом деле может убить царя. А их возможности вы уже могли оценить.

– Да уж, – хохотнул жандарм. – Руку до синяков исщипал, все ждал, когда проснусь от сего кошмара…

– Так поверьте и тому, что это отнюдь не самые эффектные из этих возможностей. Да-да, средства наблюдения и связи – дело архиважное, но видели бы вы их оружие! Поверьте, оно делает всю нынешнюю систему охраны государя попросту бесполезной.

– Ну так тем более, – пожал плечами жандарм. – Взять хоть этих, чтобы забот меньше было…

– Поймите, вы их попросту спугнете, – раздраженно мотнул головой Семенов. – Сейчас они уверены, что полностью владеют ситуацией, и не подозревают, что мы, можно сказать, читаем все их мысли. Вся эта компания – Осипанов, Андреюшкин и другие – своего рода лакмусовая бумага, которая показывает, что все идет по плану и никаких непредвиденных случайностей не ожидается. Вы ведь помните, надеюсь, школьную химию?

– Да уж не забыл, – улыбнулся Вершинин. – Поверьте, российские жандармы – вовсе не такие невежды и остолопы, какими нас изображают господа либералы в своих журнальчиках. Так, значит, вы намерены дождаться, когда эти «настоящие террористы» проявят себя?

– Да, и только тогда – брать, – кивнул Олег Иванович. – Хуже всего, если они что-то заподозрят, отменят акцию и скроются, ищи их потом! Сейчас мы хотя бы знаем, где они хотят нанести удар; а если сбегут – царя можно считать покойником. Следующую их вылазку мы обнаружить наверняка не сумеем, и они – не сомневайтесь! – добьются полного успеха. Они бы и сейчас его добились, если бы не сговорчивость этого молодого человека. – Семенов кивнул на Виктора. Тот дернулся.

– Ну жить-то всем хочется, – рассудительно заметил жандарм. – И желательно не на вечной каторге, как это было заведено при Петре Алексеевиче. Если господин… Анциферов, кажется? – будет и впредь вести себя благоразумно – мы попробуем сделать его существование не столь… печальным. Вы ведь будете благоразумны, сударь?

– Табачная лавка, на Невском, – негромко сказал Виктор, будто и не услышав последних слов жандарма. – Седьмая камера. Олег вычислил, что именно там были… гхм… скорее всего, засядут жандармы, которые будут брать террористов. Камера – на другой стороне Невского, в лавке – микрофон. Звук дать?

– Да он у вас пророк… – усмехнулся жандарм.

Виктор с Семеновым обменялись многозначительными взглядами; Олег Иванович незаметно показал молодому человеку кулак. Тот ухмыльнулся.

В динамиках затрещало, захрипело. Потом помехи исчезли и стали ясно слышны голоса:

– Ваш сокородь, Волохов встретился на тротуаре с Канчером: подали друг другу сигнал.

– Ваш сокородь, Генералов из кармана достал носовой платок, потом принялся озираться. Долго озирался, потом высморкался, ирод…

– Горкун через Фонтанку перешел, по мосту. Встал у дворца, стоит столбом…

– Осипанов в трактире. Заказал сбитень, сидит, пьет, озирается…

– Агенты, – негромко сказал Виктор. – В лавке – жандармский ротмистр, ваш коллега, а эти к нему бегают с докладами. Вот, смотрите… – компьютерщик щелкнул мышкой.

На большом экране появилась витрина табачной лавки, видимой с противоположной стороны Невского; картинка приблизилась и стала видна криво висящая табличка с надписью: «Просим извинения у гг. покупателей. Торговля временно закрыта для получения новых, весьма привлекательных товаров».

Дверь открылась, из лавки вышел неприметный господин в темном пальто и котелке; тут же второй господин – по виду копия первого – нырнул внутрь.

– Который час? – осведомился жандарм.

– Одиннадцать ноль семь, – тут же ответил Виктор. Жандарм, впрочем, и сам видел меняющиеся зеленые цифры в углу экрана, но, видимо, еще не привык воспринимать их как текущее время.

– Ваш сокородь, Андреюшкин на своем предмете произвел надрыв бумаги…

– Не поверите, Олег Иванович, – заметил офицер, – вчера вечером этот самый ротмистр уверял меня, что студенты, должно быть, задумали подать жалобу или прошение на высочайшее имя. Остановить царский выезд и на глазах у публики всучить императору петицию о какого-нибудь рода несправедливостях. Чтобы государю неудобно было не ответить.

– Ничего, – усмехнулся Семенов. – Скоро он так думать перестанет.

В динамиках загрохотало, раздались крики, явственно слышалась матерная ругань. Дверь лавки распахнулась, и из нее опрометью вылетели два «неприметных господина». Оказавшись на тротуаре, они тут же приняли независимый вид и скорым шагом направились в сторону Аничкова моста.

– Видите? Уже перестал, – добавил Семенов. – Что ж, история близится к финалу?

«Ротмистр, который сидит в кофейне, напишет потом в рапорте, что ему внезапно вспомнилось, какое сегодня число, – подумал Олег Иванович. – Он якобы прозрел, осознав, что злоумышленники намерены покуситься на священную особу именно первого марта, в день убийства прежнего императора. Наверняка соврал: надо думать, тянул до последнего и вовремя не взглянул на часы. Царский выезд был назначен на одиннадцать без четверти; жандарм увидел, что все сроки прошли, и велел хватать возможных террористов – от греха. Откуда ж ему знать, что государь в данный момент ждет экипаж на лестнице Аничкова дворца – и будет ждать еще целых три минуты? Возок подали с опозданием в двадцать пять минут – и все это время государь наливался раздражением: как же, его, самодержца, вынуждают ждать, как подгулявшего купчика, который не может поймать извозчика у кабака? И дворец он покинет лишь после того, как задержанных доставят в участок. А это еще минут двадцать…

– Четвертая камера, – вновь подал голос Виктор. – На углу Невского и Адмиралтейской.

– Андреюшкин-с, – прокомментировал жандарм. – Эк его, болезного, крутят…

На экране двое городовых заламывали руки худосочному, лет двадцати, юноше с жиденькой бородкой.

– Ну что ж, господин ротмистр, пока все идет по плану, – весело заявил Олег Иванович. – Не желаете ли сигару? Минут пять у нас есть, можем слегка перевести дух.

Вершинин кивнул.

– Скажите, Виктор, – спросил Олег Иванович, извлекая из кармана тисненый кожаный футляр. – А как вы ухитрились обеспечить следящую аппаратуру питанием? Не аккумуляторы же вы по ночам меняете? Полтора десятка камер – это же сколько возни! Я уже не говорю о том, что вы непременно примелькаетесь и попадете на карандаш. Дворники здесь, знаете ли, не дремлют…

– Очень просто. Геннадий еще осенью навел кое-какие контакты в «Санкт-Петербургской электрической компании», которая имеет патент на устройство в городе электрического освещения. Обошлось, конечно, дорого, взяток роздали тысяч на пять, – но теперь наши камеры официально числятся «Индукционными магнитографами системы Тесла», служащими для «производства опытных работ по устройству уличного освещения на основе магнитно-индукционного эффекта».

– Магнитографы, говорите? – хохотнул Олег Иванович. – Индукционные? Системы Тесла? Бедняга – и здесь его имя впутали в сомнительную историю… и как, поверили?

– А почему бы и нет? – пожал плечами молодой человек. – Гена же с ними договор честь по чести заключил, сроком на год. Даже с пунктом, что результаты исследований, в случае успеха, будут использованы только с одобрения этой самой «Электрической компании». Так что камеры наши стоят совершенно официально, даже дворникам доплачиваем, чтобы приглядывали.

– И в лавочке – тоже? – поинтересовался Семенов, с наслаждением затягиваясь дорогущей кубинской сигарой.

– Не поверите – да, – кивнул Виктор. – У них в витрине устроена электрическая гирлянда, вот мы к ней и подключились. В паре мест пришлось, правда, платить персоналу – половым там, приказчикам, – но все они свято уверены, что помогают ученым господам из электрической компании.

– Разумно, – проронил жандарм. – Эти ваши… устройства – они стоят достаточно далеко от мостовых, где проезжает царский кортеж?

– Шагах в двадцати-тридцати, – ответил Виктор. – И почти все – выше трех метров от земли. Это чтобы не привлекать внимания.

– Разумно. Такие маленькие предметы ни у кого не вызовут тревоги.

– Неудивительно, – подтвердил Семенов. – Для того чтобы их восприняли как угрозу, нужны по меньшей мере две научно-технические революции.

– Простите… какие такие революции? – насторожился жандарм. – И кому это – «нужны»?

– Это другие революции, – успокоил ротмистра Семенов. – Кардинальный переворот в науке и технике, при котором появляются невиданные доселе машины и устройства. Например, паровые машины – вы же знаете, как их изобретение изменило мир?

– Разумеется, – кивнул жандарм. – Но эти ваши мм… устройства мало похожи на паровой котел.

– Вот именно, – улыбнулся Олег Иванович. – Я и говорю – «невиданные». То есть такие, которых при нынешнем развитии техники вы и вообразить себе не можете. Что-то вроде этого, – и он показал на ноутбук Виктора.

– Понятно, – кивнул Вершинин. – Что ж, надеюсь, с вашей помощью мы теперь сможем «вообразить» кое-что из этих чудес науки раньше, чем иные прочие…

В динамике зашипело.

– База ноль, как слышишь, прием.

Виктор испуганно обернулся, тыча пальцем в оживший аппаратик. Ротмистр спрятал так и не зажженную сигару и подобрался. Олег Иванович сделал успокаивающий жест – отвечай, мол…

– Кхм… точка раз, база два в канале, слышно хорошо. Прием.

– База два, как обстановка, прием. Точки три, четыре, пять, слушайте.

– Точка три слушает.

– Точка пять…

– Точка четыре…

– База два готовность. Все по плану время минус один-пять минут, прием.

– База два, я точка раз. Связь каждые пять минут, отбой. Точки три, четыре, пять, на месте, отбой.

Виктор положил коробочку рации на стол. Олег Иванович выдохнул – он все это время задерживал дыхание, будто те, с передатчиками, могли его услышать. Он извлек из-за отворота пальто точно такую же рацию, но говорить не стал – только пару раз щелкнул тангентой. «Щелк-щелк-щелк» – и после короткого интервала медленнее: «щелк-щелк».

– Не рискуем открыто выходить в эфир, – пояснил он в ответ на вопросительный взгляд ротмистра. – Вот и приходится общаться условленными сигналами. Сейчас я передал – «все по плану».

– Ну и напрасно, – буркнул Виктор. – У вас рации, как и у нас, – с плавающей частотой и скремблером, просто так разговор не перехватить.

– А засечь передачу? Пусть и не зная содержания?

– Засечь можно, – признал молодой человек. – Если повезет.

– Вот потому мы и молчим в эфире. На их месте я, засеки в такой момент активность, тут же отменил бы операцию. У вас-то радиосвязи нет, – пояснил он недоуменно слушающему всю эту тарабарщину жандарму, – а значит, чужие переговоры означают только одно – идет контригра. И лучше не рисковать.

– База два, я точка раз, как обстановка? – вновь зашипело в динамике.

– Точка раз, я база два, порядок. Время минус семь, карета на месте, прием.

– База два, понял, отбой.

Картинка на мониторе мигнула и рассыпалась на квадраты. На самом большом, с номером семь, был виден парадный подъезд Аничкова дворца. Камера снимала с расстояния в полсотни метров; были ясно видны и царские вензеля на экипаже, и даже усы кучера на козлах.

На остальных квадратах были: съезд с Троицкого моста на Петровской стороне, кусок набережной и ограда – кажется, церковная, – возле которой стояли извозчичьи санки. В них скрючились двое – кучер и седок.

– Боевики, – буркнул Виктор. – Четвертый и шестой. У них пулемет.

– Имена известны? – сухо поинтересовался жандарм.

– Может, и известны, – ответил компьютерщик. – Только не мне. Для меня все они по номерам – от третьего до седьмого.

– Первый – Геннадий? – уточнил Олег Иванович.

Виктор кивнул.

– Где он – так и не выяснили?

– Никак. Пеленговать не могу, аппаратуры подходящей нет. А сам он уже три дня шифруется, связь только по рации.

– А Олег? Он точно уехал в Москву?

– В эфире его не было уже дня полтора, – пожал плечами Виктор. – Как раз когда поезд ушел. А в Москве он или нет – это уж вам виднее.

– Значит, Геннадия мы потеряли… – констатировал Семенов. – Придется потом искать. Этого господина никак нельзя выпустить из Петербурга, а то он нам потом всю кровь выпьет. Справятся ваши люди, господин Вершинин?

Жандарм уверенно кивнул.

– Кроме моих все управление подключится – да и столичная полиция в стороне не останется. Шутка ли – покушение на государя! Всех на ноги поднимут, будьте уверены. Фотографические карточки мы, вашими стараниями, господин Семенов, имеем в достаточном количестве – сразу и начнем раздавать филерам да городовым. Никуда он не денется. Тем более что в городе этот негодяй чужой, а связи его известны, спасибо вашему Якову. Резвый молодой человек, нам бы таких поболе…

– А где остальные трое? – осведомился Олег Иванович. – Должны бы уже и появиться. Хотя одного вижу… на мосту, так?

– Пятый, – кивнул Виктор. – Сигнальщик. Вооружен револьвером – на всякий случай. Плюс – дымовые шашки, если надо будет прикрыть отход.

– Вот они! – встрепенулся жандарм. – На набережной!

На третьей картинке вдоль гранитного парапета неспешно прогуливался господин в шубе и котелке. За ним семенил то ли лакей, то ли рассыльный, навьюченный портфелем и двумя длинными свертками.

– Шестой и третий. В свертках – пара «мух» и автомат. Дожидаются, пока кортеж съедет с моста, и…

– Дистанция – метров двадцать пять, – оценил Семенов. – Дело верное. И конвойцы не заподозрят – по местным понятиям, террорист должен подойти вплотную.

– А санки зачем? – спросил ротмистр. – С этим, как его… пулеметом? Подстраховка, если эти двое промахнутся или бомбы не добросят?

– Они не будут бросать, у них гранатометы… – начал было объяснять Семенов, но тут рация опять ожила:

– База два, обстановка.

– Я база два, порядок. Карета на месте, возле нее активность. Объект спустился, садится. Общее внимание…

– Ну вот, судари мои… – голос Семенова сделался сразу звенящим, натянутым как струна. – Теперь четверть часа – от Аничкова дворца, по Невскому, потом по Дворцовой набережной, к мосту. С богом в добрый час…

Ветер. Он мчится вдоль Невы, со стороны Финского залива, мотает тряпки, развешанные на баржах-садках и пароходиках, зимующих у набережных; хлопает форточками домов, чьи фасады обращены к реке; завывает в печных и каминных дымоходах, свистит в чугунных, замысловатого литья перилах наплавного Троицкого моста. Резкие порывы заставляют прохожих зябко кутаться в шинели и шубы, сутулиться, прятаться под защиту стен, прочь с мостовых, простреливаемых навылет безжалостным разбегом балтийских сквозняков. Мало сейчас народу на набережных столицы – ветер. Разве что на Дворцовой набережной да на Троицкой площади, напротив Иоанновского равелина, наблюдается некоторое оживление. Ждут государя – на одиннадцать тридцать намечена панихида в Петропавловском соборе «по в бозе почивающем императоре Александре II». Над рекой плывут медные голоса колоколов, им вторят звонницы других петербургских храмов.

Бамм-бамм-бамм… тили-динь! – тили-динь! …Бамм-бамм-бамм!

Щуплый звонарь на звоннице Троице-Петровского собора[71] всем телом мотается на толстом канате – в такт размахам тяжелого языка:

«Святый Боже, святый-крепкий, святый Боже, святый-крепкий, святый Боже, святый…»

Молитвенное присловье, отбивающее ритм частого благовеста, известное всем без исключения звонарям на Руси, не менялось, наверное, со времен татарских набегов на Москву, со времен литовских и польских осад Смоленска, с недобрых годов Смутного времени. А с чего его менять? Не изменился же большой колокол-благовестник, что по-прежнему отбивает положенные три редких удара, возвещающих о начале богослужения…

«Святый Боже, святый-крепкий, святый Боже, святый-крепкий…»

Только вот приключился конфуз – благовест отбивают уже третий раз, а служба все не началась.

Царь задерживается. Клир в крепостном соборе давно парится в облачении, стынут на ветру часовые на куртинах; стрелки ползут к полудню, скоро уже рявкнет пушка с Нарышкина бастиона. Вот она-то точно не будет ждать – как не ждала ни единого раза за те пятнадцать лет, что дают полуденный выстрел из Петропавловки. Раньше, с 1865 года, когда обычай этот только был заведен в столице империи, стреляли со двора Адмиралтейства.

Царь все не едет.

Бам-м, бамм-м, бамм-м – малый благовест. Только ему во всей империи и дозволено торопить самодержца…

«Святый Боже, святый-крепкий…»

Первый день марта. Ветер над Невой…

«…Гранатометчики идут по Петровской набережной, к мосту. Их двое; Олегыч только что дал сигнал, что они уже на месте. Главный удар наносят именно они – пропустят царский кортеж на площадь и – метров со ста, из «мух»…»

Каретников боролся с искушением достать из кармана небольшой, но мощный бинокль и рассмотреть террористов. Да вон они – впереди шествует важный барин в котелке, рука за спиной, во второй небрежно несет трость. За ним второй, в неказистом тулупчике – то ли лакей, то ли рассыльный из лавочки, вон, навьючен как ишак…

Корф (позывной – «Первый») должен быть где-то там, но его пока не видно. Барон подошел к делу творчески – он одет в форму, причем расхристан сверх разумной меры. Шинель распахнута, пуговицы оборваны, сюртук расстегнут до пупа – господин офицер после попойки. Или в процессе – если попойка началась вчера. Или позавчера. Господин офицер вышел проветриться, и солидный денщик с раздвоенной «скобелевской» бородой бережно поддерживает их высокородие, чтобы, не приведи господь, не свалились в Неву. Прохожие недоуменно озирают парочку – что-то рано начал загул господин офицер, полудня еще нет, – и спешно уступают дорогу защитнику престол-отечества…

Вторая группа – за Троице-Петровским собором, на Большой Дворянской[72]. Ждут сигнала. Он должны выехать на площадь со стороны Конной улицы[73] и встретить царя пулями. Никаких револьверов с отравленными пулями, как любят народовольцы, – в извозчичьих санках спрятан ПКМ. Кинжальный огонь – в упор, с пары десятков метров… Каретников поежился. А ведь в экипаже и супруга царя, и Георгий, и Ники, наследник – будущий царь Николай Второй. Каша. Кровавая.

Впрочем, пулемет – это так, подстраховка. Две реактивные противотанковые гранаты в легкий деревянный возок – без шансов для пассажиров…

Группу с пулеметом должен нейтрализовать Никонов. Его позывной – «Третий». Лейтенант тоже не стал снимать мундира – к чему? Над городом плывет благовест, перед собором полно народу – кто обратит внимание на морского офицера? Санки с убийцами ждут на Большой Дворянской, возле церковной ограды, и, получив сигнал, тронутся в сторону Троицкой площади.

Три группы агентов ждут как раз там. Это люди Вершинина – каких трудов стоило уговорить его не ставить в известность начальство, не подвергать риску операцию, а самим взять террористов из будущего…

Пятый боевик – метрах в сорока от самого Каретникова, на мосту. Стоит – и с независимым видом рассматривает панораму Петропавловской крепости. Это наблюдатель – по его сигналу гранатометчики остановятся и примутся распаковывать длинные свертки. Две зеленые трубы – мало ли какие причуды могут быть у приличного вида господина? Сигнал будет дан не раньше, чем царский экипаж поравняется с наблюдателем. До съезда с моста – еще почти двести метров, это примерно минута. Чтобы привести в рабочее состояние противотанковый гранатомет РПГ-18 (известный широкой публике как «Муха»), нужно открыть заднюю крышку, раздвинуть трубы до упора, потом повернуть предохранительную стойку вниз до упора и отпустить. Ерунда – даже для неопытного стрелка секунд двадцать, не больше. У террористов куча времени.

Но сейчас царский кортеж только-только выезжает на Дворцовую площадь. До Троицкого моста – мимо Зимнего, мимо дворца великого князя Владимира Александровича, мимо Мраморного дворца – не меньше десяти минут. Так что всем действующим лицам еще десять минут мерзнуть на сквозном ветру, под заливистый благовест столичных соборов.

Вон он! Даже с такого расстояния, через всю Неву, виден массивный ящик царского экипажа. В документах написано – «четырехместные сани», но на самом деле это карета, поставленная на полозья, – квадратная, черная, по вместительности не уступающая маршрутке. Неудивительно – негоже венценосной семье тесниться в узком ящике или мерзнуть на февральском ветру в открытых санках…

Каретников покосился вправо – наблюдатель тоже подошел к парапету и поднес руку к лицу. Бинокль? Да, наверное…

Сам доктор – «Второй». Он тоже наблюдатель, «коллега» того, что на мосту. Правда, у Каретникова есть и другая функция. Мало ли что случится при захвате – а карманы доктора набиты перевязочными пакетами, ампулами с противошоковым, жгутами. Сначала он уложил это хозяйство в небольшой саквояж, но потом все же распихал по карманам – уж очень походил этот самый саквояж на ручную кладь бомбиста.

А серьезная «медицина», заветный пластиковый ящик «скорой помощи», сейчас у Ольги – она только вчера приехала из Москвы. Девушка ждет в небольшом возке, дальше по Петровской набережной – напротив домика Петра. У нее тоже рация, позывной «Четвертый». Хочется верить, что ее поклажа сегодня не понадобится.

Три щелчка в гарнитуре. Потом, после перерыва – два и еще два.

Олегыч бдит. Камеры работают. Виктор, пленный «бригадовец», честно зарабатывает если не прощение, то жизнь. Порядок.

У съезда с моста, с Петербургской стороны, возле полосатой будки караульного прячется от ветра Яша. «Пятый». Главный сыщик из их кустарного детектива. В кармане у молодого человека кроме «бульдога» еще и светошумовая «Заря». Последняя линия обороны, на крайний случай: если захватить террористов не получится, Яша должен по сигналу взорвать эту гранату. Низкочастотный грохот и слепящая вспышка в миллионы свечей наверняка заставят казаков конвоя остановить царский экипаж. Не идиоты же они, в самом деле, чтобы везти своих августейших подопечных к опасности!

Как медленно тащатся секунды… Черный брусок царских саней ползет вдоль бесконечного фасада Зимнего… качнулся вверх-вниз на крутом горбу Эрмитажного моста…

Быстрый взгляд вправо – наблюдатель опустил бинокль и уткнул подбородок в варежки. Со стороны может показаться, что человек греет замерзший подбородок, – если не знать, что в кармане у него рация. А может, и правда руки греет? Не суть.

Еще пять минут… экипаж минует Мраморный дворец. Теперь его почти не видно – вдоль парапета моста, на расстоянии полусотни метров друг от друга, в парапет врезаны одинаковые деревянные будки. Они и скрывают обзор вдоль моста, не давая разглядеть, что творится у съезда на Дворцовую.

Все. Время вышло.

Эфир взрывается:

– Объект на мосту, первый, третий, вперед, второй, четвертый, пятый, на месте! Работаем!

– Первый пошел.

– Третий, ответь… третий… ТРЕТИЙ?!

До цели двадцать пять шагов, вдоль парапета Петровской набережной. Спасибо бесчисленным парадам и караулам – привычка ТОЧНО рассчитать шаги, чтобы оказаться на месте миг в миг, и никак иначе…

Корф выдирается из объятий Порфирьича. Денщик, сперва аккуратно придерживавший их высокородие под локоток, теперь хватает его за плечи и под конец, войдя в раж, цапает за шиворот и отвороты шинели. Барон хрипло орет и сквернословит, встречные прохожие шарахаются от раздухарившегося офицера. Все по-настоящему – малейшую фальшь могут заметить эти двое, и тогда…

Вон они – подошли к парапету, остановились… второй, «лакей» в простонародном тулупчике, принялся возиться с бумажным свертком. Первый, «барин», стоит к Корфу вполоборота – заложил руки за спину, пальцы нервно тискают трость. А может и пустить ее в ход…

Пятнадцать шагов.

Дили-дон – дили-дон! – надрывается благовест.

– Что вы себе позволяете, господин штабс-капитан?

Штабс-капитан – это Корф и есть. А раздраженный голос принадлежит подполковнику гвардейской конной артиллерии – кой черт его принес… Хотя, увидев такую картину, любой уважающий себя офицер непременно вмешается.

– Позор, господин капитан! Ожидают проезда государя, а вы ведете себя как пьяный матрос!

Семь шагов…

Корф оборачивается к возмущенному артиллеристу:

– А пошел ты, шпала гвардейская! Иди, поучи жену щи варить… холуй паркетный…

Подполковник в ступоре. Миловидная дама, шагах в десяти, хватается за щеки и возмущенно ахает – матерный рык барона слышен, наверное, даже в Петропавловке. Корф краем глаза видит, как «лакей», уже вытащивший из свертка горохового цвета трубу, одобрительно косится на подгулявшего офицера. Первый, с тростью – хоть бы обернулся…

Пять шагов.

– Да как вы… да я вас!.. Встать по форме! Извольте представиться!

Порфирьич, успокоительно что-то бормоча, не дает своему господину броситься на обидчика и парой затрещин разрешить известный спор между гвардией и армией. Оно и кстати: террорист наблюдает только затылок барона, а лица Порфирьича не видит вовсе – Корф на полголовы выше своего денщика.

…Два шага…

– Давай, яти их!

Корф по-кошачьи прыгает на «барина». Сейчас не до савата – рукоятью револьвера по затылку. Черт, шапка мягкая… еще раз – в основание шеи, другой, третий – «барин» кулем оседает на землю.

– ЕВГЕНЬ ПЕТРОВИЧ!

Порфирьич отлетает от тяжелого удара в лицо. «Слуга» отскакивает – ловко, спиной вперед – и вскидывает гранатомет на плечо. На мост он даже не смотрит.

Корф в прыжке трижды жмет на спуск «бульдога». Бац, бац, бац! Дистанция три шага, но одна пуля все же высекает фонтанчик гранитного крошева из парапета за спиной гранатометчика. Ш-жж-ах! Огненное полотнище прямо в лицо. Что-то раскаленное, плотное с визгом проносится над самой головой барона. Корф ослеплен, оглушен, обожжен, но на ногах устоял.

«Слуга» роняет дымящуюся трубу и медленно заваливается вбок.

Грохот взрыва за спиной: граната угодила в фасад дворца великого князя Петра Николаевича – на уровне второго этажа, как раз в угол, которым здание выходит к Неве. Хрустальный, веселый звон – с фасада дождем сыплется стеклянный мусор.

Порфирьич, с лицом, залитым красной юшкой, насел на «барина» и с черной бранью крутит ему руки. «Барин» не сопротивляется.

«Не убил ли? Да нет вроде, меховой воротник должен был ослабить удар…»

– Что… что это?.. Вы?..

Конно-артиллерист. Очнулся и даже заговорил…

Высокий контральтовый визг – давешняя эпатированная дама. Вот уж не повезло бедняжке, такие потрясения…

– Евгень Петрович, вы как?

Знать бы самому…

Через площадь бегут трое жандармов в штатском – им было настрого приказано не высовываться, пока дело не будет сделано. Ну теперь можно, ребята, получите – товарец первостатейный, правда, подпортили слегка при упаковке, не взыщите…

Благовест, благовест – дили-дон – дили-дон… а это что?

Вдали, где-то за редкими, голыми березами вокруг Троице-Петровского собора, за чугунной ажурной оградой с высокими квадратными столбами, раскатывается странный звук – будто какой-то великан огромной палкой протарахтел по подходящих размеров штакетнику. Раз, другой… а потом побежал, шалун эдакий, вдоль забора, не отрывая палки от досок…

– Третий, Никонов, отвечайте!

И после мгновенной паузы:

– Первый, пятый! Барон! Возок прорывается к мосту! Пулемет!

Ворота в церковной ограде обращены в сторону крепости. На Большую Дворянскую выходит только малая калитка – ею неприлично пользоваться солидной публике. Так что люди, спешащие сейчас на зов благовеста, доходят до угла площади, что напротив Конной улицы, сворачивают влево, к воротам, а там уж, перекрестившись, положив поклон – к колоннаде портика. Когда-то деревянный Троице-Петровский собор был главным в городе, как и площадь: на ней стояли Гостиный Двор, таможня, рынок, Сенат, Синод, коллегии… Давно уже площадь пребывает в тени Дворцовой и Сенатской, а каменное имперское великолепие Казанского и Исаакия безнадежно затмило скромную красоту старенького деревянного собора.

А люди все идут. Сотня шагов до угла, до поворота на Конную, где на противоположной стороне улицы мерзнут на ветру два переодетых жандарма. И два десятка шагов – до возка, притулившегося у тротуара. Не возок даже – обычные извозчичьи санки, с низенькой спинкой, такой, что идущая следом лошадь роняет пену на голову седока.

В санках – двое. Первый – кучер, вон скрючился над вожжами. Второй – тревожно зыркает со своего места на прохожих. Рядом с ним, под рогожей – что-то угловатое, длинное, торчит наискось вверх.

– Не смотрите на их, вашбродь, не дай бог заметють… Вон, на церкву перекреститесь…

За спиной – шаги, шаги. Топтуны. До чего докатился он, морской офицер!

Корф с Каретниковым оторвали его от набирающей обороты программы по минному делу. Из строгости адмиралтейских кабинетов и лабораторий, из мастерской, где только начали собирать полноразмерный макет новой гальваноударной мины, не виданной ни на одном еще флоте системы, – и на петербургские улицы, в колодцы-дворы, в стылую, слякотную хмарь, в полумрак, где тенями мелькают какие-то отвратительные типы. И теперь вот – «бульдог» в кармане, а за спиной – шпики. Филеры. Жандармы.

Какая гадость…

Но – надо, надо! Чтобы не пропали втуне проекты, которые спасут русский флот от позора в дальневосточных морях. Чтобы рушились в стылую балтийскую воду с кормовых слипов минзагов рогатые шары, превращая Финский залив в суп с фрикадельками – смертельно опасный для прущих к Кронштадту самоуверенных бэттлшипов Королевского флота. Чтобы разлетелись в щебень под залпами черноморских калибров береговые батареи мыса Эльмас и Анатоли-Фенера, чтобы прыгали с «эльпидифоров»[74] в босфорский прибой матросы с винтовками…

А эти… ЭТИ, из будущего… они однажды уже чуть не погубили его самого… посмели использовать, как марионетку, играть на его чувствах!

Злоба заливает глаза…

…Явились сюда для того, чтобы помешать ему! Флоту! России!

Мерзавцы, мерзавцы, мерзавцы!

– Третий, ответь! Тре…

Настырно бормочет в ухе… не до вас!..

– Полегше, вашбродь, куды ж вы разогнались… увидют!..

Да как он смеет? Ему, морскому офицеру – и какой-то шпик?! Развернуться – и в рыло, в рыло, по наглой суконной филерской роже…

Впрочем, это потом. А сейчас…

Пальцы судорожно сжимают в кармане «бульдог». Шелчок курка…

Пассажир в санках на мгновение ловит яростный взгляд Никонова. В глазах мелькает недоумение, испуг… рогожа летит в сторону, и…

– Хватай их, ребята! Бей!

Агенты, отталкивая лейтенанта, бросаются вперед – спасать то, что можно еще спасти.

Дах – д-дах – да-да-да-дах!

Когда на набережной грохнул взрыв, Каретников глядел в сторону царского экипажа, прикидывая, сколько времени понадобится тому, чтобы миновать середину моста. Резкий звук заставил его обернуться; боковым зрением он заметил присевшего от неожиданности чужого наблюдателя – тот, не отрываясь, смотрел на фасад дворца великого князя, где неопрятным пятном расползалось облако взрыва. По прямой оттуда было метров двести, если не больше, – вопли и женский визг донеслись до доктора, сильно приглушенные расстоянием.

Как, впрочем, и пулеметная очередь – он даже расслышал ее не сразу: деревья и здание собора отразили и рассеяли звук. В наушнике орал потерявший от страха голову Семенов; в канал ворвался Корф, и тут до Каретникова донеслась дробная россыпь револьверных выстрелов, а вслед за ней – гулкое, перекрывающее все остальные звуки стаккато ПКМ. Санки неслись наискось, через площадь; их немилосердно мотало, и пассажир, должно быть, лупил очередями наугад. Пристроить сошки в тесных санках негде, даже не опереть на спинку – такая она низкая. Так что пулеметчик вынужден был привалиться к спине кучера, держа оружие перед собой, как персонаж кинобоевика. Очереди хлестали то по голым кронам берез вокруг собора, то высекали искры из брусчатки. Опешившая публика кидалась врассыпную, а со стороны Конной улицы бежали черные фигуры, то и дело останавливаясь и вскидывая револьверы.

Возле полосатой караульной будки бухнула винтовка караульного – навстречу возку. И сразу отозвались револьверы Корфа и жандармов – оставив в покое пленников, уже приведенных к полной неподвижности, они открыли частую пальбу по несущимся к набережной санкам.

Видимо, кучер в последний момент понял, что сворачивает навстречу опасности. Санки накренились на повороте, лошадь метнулась вправо – и вылетела на Троицкий мост.

– Возок прорывается, – отчаянно орал в гарнитуре Семенов; и в этот самый момент от будки навстречу санкам метнулась щуплая фигурка, взмахнула рукой и навзничь упала на мостовую.

Тяжкий грохот ударил по ушам, мир в одно мгновение потемнел – так сильна была миллионосвечовая вспышка светошумовой гранаты. Каретников ошарашенно мотал головой, а за спиной нарастал дробный топот – атаманцы императорского конвоя, в отличие от него, не опешили, не впали в ступор, а неслись, наклонив пики с флюгарками навстречу опасности – доскакать, пронзить, полоснуть шашкой!

Двое других прижались к дверцам по обе стороны экипажа, закрывая августейшую семью своей и конской плотью…

Опять револьверная пальба, но громче, четче, ближе.

Наблюдатель? Да – выскочил на мостовую и торопливо опустошает барабан навстречу казакам. Первого атаманца мотнуло в седле, лошадь встала на свечку, выкидывая всадника на мостовую… но два других уже обошли в бешеном галопе невезучего товарища, и острие пики нашло жертву.

«Жук на булавочке… – отрешенно подумал Каретников. – Страшное дело…»

Что стало после взрыва с санками, он не увидел; только теперь заметил прихрамывающую извозчичью лошадь, с каким-то хламом на волокущейся на ремнях оглобле. В стороне, у перил – груда свежего мусора, недвижными, изломанными куклами валяются два тела.

«Врезались в парапет, – мелькнуло в голове. – Лошадь ошалела от взрыва, понесла, и…»

Яша встал и неверной походкой побрел к месту аварии… наклонился, поднял пулемет, закинул его, как коромысло, на плечи, помахал рукой.

– Я Пятый, я Пятый, пулемет у меня, Олег Иваныч.

– Пятый, Пятый, как объекты?

– Один шею свернул, второй вроде копошится.

– Третий, чтоб тебя! Серж! Ты жив?

Это Корф. Вон он, забыв о царском экипаже, бежит, оскальзываясь, через площадь – искать друга.

Рассыпался тройной перестук копыт, скрипнули полозья. Царский возок. Дверца скрипнула, казак слева от кареты принял лошадь вбок.

– Посторонись братец, дай-ка выйти.

Что? ОПЯТЬ, как тогда, в восемьдесят первом?![75]

Огромный человек с окладистой, знакомой по сотням фотографий бородой полез из экипажа.

«А он ведь и правда похож на Михалкова, – отрешенно подумал Каретников. – Но – боже, как не вовремя… неужели их ничто и ничему не учит? Это что, семейное?..»

– Макар, какого… он наружу вылез? Пусть сваливают, кретины!

Это Семенов. Видимо, одна из камер позволяет видеть то, что происходит сейчас на мосту.

– Олегыч… Первый, я не знаю… на мосту вроде чисто все…

Глаз ловит слева, на реке: почти на пределе видимости мелькнуло что-то постороннее.

Яркая точка – вибрирует снизу вверх, из стороны в сторону, на фоне заставленного неряшливыми баржами-садками берега Петербургской стороны. Растет, пульсирует огненной бабочкой, вверх-вниз, по кругу, по спирали… По спирали?! Это же…

– Первый, всё! Ракета, идет на мост!

И – медведеподобному человеку в распахнутой шубе поверх парадного мундира:

– Ложитесь, государь! Бомба!

Огненная бабочка бьется, ближе, ближе…

– Второй! МАКАР!

– Да ложитесь же вы!

Поздно.

Глава 15

Мы не стали спускаться через знакомую по прошлой вылазке пристройку во дворе дома на углу Хрустального переулка. Пришлось воспользоваться лазом в самом начале Никольской, у самой Лубянской площади. Идти предстояло вдвое дальше; однако Владимир Алексеевич уверял, что хорошо знает дорогу.

Так и вышло: под всей Никольской тянулся тоннель для сточных и дождевых вод: полукруглый свод, глубокая канава посредине и узкие – только-только одному ноги поставить – карнизы вдоль стен.

Мы шли параллельно; я – по правой стене, Владимир Алексеевич – по левой. В трудных местах, там, где карнизы были выкрошены, мы подавали друг другу руки. Впрочем, сейчас сточных вод было немного – наверху вторую неделю стояли морозы.

Я молчал – говорить не хотелось. Не то чтобы боялся, нет – мне ОЧЕНЬ не хотелось делать то, ради чего мы пришли сюда. Так что шел я, нарочито медленно переставляя ноги в резиновых бахилах, обшаривая лучом налобника стены и кирпичный выступ, тянущийся вперед, во мрак. В руке плясала лупара с примотанной к стволам светящейся зеленоватым светом палочкой, а в другой я сжимал «искалку» – без нее портал было нипочем не сыскать.

В сущности, все «методы», переведенные с загадочных металлических листов, крайне просты. Вот, к примеру, эта самая «искалка» – нехитрое приспособление из медной проволоки и трех бусин от коптских четок. А чтобы закрыть проход между временами, вообще не надо было никаких приспособлений. Требовалось лишь ввести одну бусину в контур «базового портала». Проще говоря – взять и кинуть. Лететь она, правда, должна довольно быстро – около 40 километров в час. И все. Куда уж проще?

Единственное условие – в самом портале в этот момент не должно никого быть. Если пульнуть бусиной в «занятый» проход, ничего не выйдет – «попытка не засчитана». Впрочем, ее можно и повторить – кто мешает? Разве что террорист с револьвером, мелочь…

Что за базовый портал? Ну так я вроде бы уже объяснял. На самом деле между прошлым и будущим, а точнее – между этими мировыми линиями действительности, «отстающими» друг от друга по времени, можно создать лишь один-единственный портал. Причем только единожды. А все остальные будут своего рода отражениями этого, первого. И если «погасить» оригинал – то схлопнутся и дубликаты.

Евсеин уверял, что процесс этот необратим. Отец думал иначе – здесь оставалась еще масса неясностей. Евсеин и немецкий археолог, с которым доцент успел спеться за время своей «александрийской» командировки, не разобрались и в сотой доле загадочных пластин. Скажем, доцент давно знал, как открывать базовый портал и первое по счету «отражение». Но, оказывается, для каждого следующего по счету имеется своя особая методика.

Металлические пластины хитро зашифрованы, и пока наши гарантированно расшифровали лишь описание способа «гашения» портала. Недавно они пополнили список достижений методом получения второго «отражения». Письмо с этой – безусловно, крайне ценной – информацией пришло недели две назад, когда наши были уже в Петербурге. Отец на радостях хотел тут же пробить новый канал, прямо в северной столице – уж где-где, а там зданий, достоявших до наших дней, в избытке. Но – оказалось, что «отражение» можно «ставить» не дальше чем в десяти километрах от исходника. Почему? Спросите что-нибудь полегче.

Например – почему Евсеину пришло в голову выбрать для базового портала гнусную подземную дыру? Просто «так получилось». Само приспособление для «пробоя» коридора между мировыми линиями примитивно, но вот правильно подобрать взаимное расположение шариков… короче, первый блин вышел комом. Спасибо, неведомые силы, управляющие порталами, забросили базовый проход в сравнительно доступное место. Окажись он, скажем, в подземельях Спасской башни (до которой рукой подать) – хрен бы мы туда добрались. Даже с учетом того, что местный «белокаменный» Кремль – никакая не правительственная резиденция.

Итак, я шел под землю, чтобы закрыть портал. Насовсем. Порвать «серебряную нить», которая связывает два века и два мира; вокруг которой и вращается теперь вся наша жизнь. А как иначе? Через какие-то десять – двадцать минут через порталы хлынут толпы подонков, вооруженных современным оружием, с рациями, взрывчаткой, лишенных даже проблесков совести. Представляю, какой кровью обернется ЭТОЙ Москве такой «визит потомков»…

Яша не зря гонял своих малолетних сыскарей – мы знали очень много. Да и из Виктора отец с дядей Макаром немало вытрясли – например, кто такие новые боевики Геннадия. Майдауны. Нацики самого гнусного пошиба – отморозки, мразь, слишком трусливые, чтобы честно пойти воевать, и слишком тупые и жестокие, чтобы найти себе мирное занятие. И изрядная часть их – наши, русские, те, кто еще в феврале двинул в Киев, чтобы покидать коктейлями Молотова в несчастных «беркутовцев».

Вот из этих своих старых знакомых по киевскому Майдану Дрон и набрал боевиков. Через них, кстати, и оружие раздобыл – в обмен на похищенный с аптечного склада кокаин. Карабины «Сайга», автоматы (в основном старые, времен Отечественной войны, со складов хранения), а также кое-что посерьезнее.

Три группы. Первая, четыре человека – московские радикалы самого отчаянного толка – уже отправилась в Питер, к Геннадию. Эти нацелились прямиком на царя. Вторая группа – самая многочисленная, из львовских байкеров и активистов Автомайдана. Они ударят через портал на Гороховской – на мотоциклах, щедро рассыпая вокруг себя пули и бутылки с самодельным напалмом. Но это будет лишь отвлекающий маневр, чтобы поднять на уши московскую полицию, до смерти перепугать обывателя, прибарахлиться в заранее намеченных ювелирных лавочках, а заодно – обеспечить спокойный отход третьей группе. Та пойдет вот здесь, подземельем.

Дюжина мерзавцев. Свои, русские, москвичи, по большей части – националистического или полууголовного толка. Пока – при двух-трех револьверах; оружие и прочая амуниция ждут их наверху, в знакомом уже нам лабазе. Геннадий просто купил его – вместе с подвалом, откуда начинался подземный ход. Вчера – мы выяснили это наверняка – в лабаз переправили и запас оружия. Да, из того самого дома на Стромынке, где мы так славно развлеклись с месяц назад. А ведь как мне хотелось спалить чертову халабуду… вот вам урок – доверяйте интуиции!

Выйдя на поверхность, ударная группа вооружается и двигает на Варварку, дом два – к ссудной кассе «Общества взаимного кредита». Дрон организовал налет в традициях лихих девяностых – кассир Общества, чтобы вернуть похищенных боевиками детей, выложил всю подноготную – и теперь «экспроприаторы» знали о крупной сумме золотом и ассигнациями, недавно доставленной в банк. Что вполне их устраивало: Геннадий, не чурающийся дешевых эффектов, намерен был произвести налет и экспроприацию в один день с убийством царя. В один день. Первого марта. Сегодня.

Вот потому мы и торопимся… хотя мне меньше всего сейчас хочется идти быстро. Портал надо постараться «схлопнуть» ДО того, как все «бригадовцы» переберутся сюда, в девятнадцатый век. Иначе – сделают свое дело, пусть даже и возвращаться потом будет некуда, – с такими деньгами, да еще и с оружием, техникой, которые Геннадий и его кореша успели натаскать из будущего, можно и здесь недурно устроиться.

А потому, услышав голоса на подходе к приметной решетке – той самой, за которой открывался портал, – я покрылся холодным потом. ОПОЗДАЛИ? Мы с Гиляровским прижались к стенам, вовремя спрятав источники света. Впереди, за поворотом, метались отсветы – фонари пришельцев.

Точно. Это Олег (Виктор сообщил, что именно он возглавит эту группу) перебрасывает своих бойцов в прошлое – по 3–4 человека за раз, мотаясь между временами как челнок. Бусинки-то у них всего две и одна у Дрона – чтобы открыть подворотню на Гороховской для мотоциклистов.

Голоса стихли, лучи перестали мелькать по стенам; я осторожно выглянул из-за угла и увидал, как один из четверых, стоящих посреди галереи, шагнул в стену. Он вернется секунд через двадцать – с новой тройкой. Все, время пошло!

– Кто не курит и не пьет?

– Кто не курит и не пьет! – хором подхватывают «волчата».

Рубчатые подошвы скрипят по заснеженной мостовой, винтовки на плечах коромыслами…

– Ровно дышит, сильно бьет?

– Ровно дышит, сильно бьет!

Сережа Выбегов ведет колонну бегом, от самой гимназии, на Гороховскую. Дворники, уже привыкшие к таким пробежкам, приветственно машут руками.

– Раз-раз! Раз-два-раз!

Кто-то сзади хрипит – трудно вот так, с оружием, в теплых куртках…

– Раз-раз! Раз-два-раз!

Городовой на углу Вознесенки берет под козырек – «волчата» бодро рявкают в ответ, и страж порядка расплывается в довольной улыбке.

– Скоро мы уже спецназ!

Это словечко – «спецназ» – тоже принес в кружок Роман. Или Ваня? Теперь и не вспомнить…

– Скоро мы уже спецназ!

«Как займем позицию – надо кого-нибудь послать в участок. Ни помочь, ни помешать они не успеют, осталось всего ничего, минут десять; так хоть подготовятся. Хотя – нет, не поверят».

– …Раз-раз! Раз-два-раз!

– Скоро мы уже спецназ!

Десяти минут им не дали. За три квартала от дома Овчинниковых до «волчат» донесся треск и стрельба моторов. Из-за угла вывернули санки – кучер, стоя в рост, нахлестывает лошадь и что-то орет. За ним, причитая, семенят торговки – одна пытается удержать на бегу большую неудобную корзину под тряпицей. Треск становится пронзительнее, громче: на перекресток вылетает пара непривычно громоздких бициклов. На каждом – по двое. Машины разворачиваются поперек улицы, один из седоков взмахивает рукой, и на фасаде дома расплывается огненная клякса. «Коктейль Молотова» – так, кажется? Еще одна бутылка – в окно: звон стекла, женские крики…

– Взвод, в две шеренги! Первая – с колена, вторая – стоя! Заряжай!

По шеренгам «волчат» прокатывает лязг затворов.

А там, дальше, один из домов уже занялся пламенем… какие же негодяи!..

Второй налетчик беззвучно смеется – треск моторов заглушает все остальные звуки – и вскидывает оружие. В механическое стаккато вплетаются частые выстрелы. Извозчик всплескивает руками и валится спиной назад; лошаденка бросается в сторону, в щепки разнося санки об афишную тумбу. Бабы голосят, мечутся посреди мостовой, словно курицы с отрубленными головами.

– В подворотни, дуры! К стенам! Постреляют!

Захлопали окна: обыватели Гороховской спешат узнать – что такое происходит на их тихой улочке? Пронзительно заверещало – выскочивший из подворотни дворник изо всех сил дует в свисток. Один из наездников взревывает мотором и с разгону сносит беднягу своим бициклом. За спиной Сережи сыплются на тротуар стекла – это пока не по ним, это случайные пули. Но стоит чуть помедлить…

– Взвод! Первый ряд лежа, второй – с колена! Изготовиться к стрельбе!

Бандитов на перекрестке уже пятеро.

«Чего они ждут? Пока мы не приготовились – надо броситься вперед, смять, снести, как того несчастного дворника…»

– Федоров, ко мне! Бегом, на площадь, к городовому, потом в участок!

– Но, господин старший патрульный, я…

– Ма-алчать! Выпа-а-лнять! Пошел, через семь гробов в селезенку!

«Волчонок» опрометью кидается в сторону Вознесенки. Полезная все-таки штука – командный голос.

Моторы взревели – налетчики наконец-то сообразили, что им посмели перекрыть дорогу.

– Взвод!.. По кавалерии!..

Какая, к черту, кавалерия?.. Так учили.

– Залпом… пли!

Треск – поперек улицы мостовой будто рванули напополам гигантское полотнище. Гороховскую затянуло легким дымком. Не ждали, сволочи?

Заклацали затворы. И вновь:

– Пли!

Две машины кувыркаются через передние колеса – вместе с седоками. Третью заносит, она валится и боком скользит по заснеженной брусчатке. Две другие успевают остановиться, бандиты вскидывают стволы.

– Пли!

Гр-р-рах! И – клак-клукс-клац…

– Пли!

Где-то во дворах – Ромка, и с ним еще трое. Зашли во фланг и притаились – чтобы в нужный момент ошарашить негодяев огнем в упор. У Романа – автомат, у «волчат» – карабины Генри, по восемь патронов в трубчатых подствольных магазинах.

Николка побежал на Гороховскую заранее, чтобы успеть к порталу до того, как в него ринутся бандиты. Видимо, не успел.

– Пли!

– Пли!

Ответные пули, выпущенные наугад, тренькают над головой. Уцелевшие бициклисты, стреляя выхлопами, ныряют за угол; подбитые машины валяются на заснеженной мостовой, одна занимается бледным, почти невидимым на дневном свету бензиновым пламенем. Седоки – на снегу неподвижными кулями. Один пытается отползти в сторону, к нему подскакивает еще один дворник и с размаху бьет деревянной лопатой-движком. Инструмент, встретившись с круглым, ярко раскрашенным шлемом, разлетается в щепки, дворник принимается остервенело колотить супостата обломком ручки.

Эх, штыков у нас нет… ну да ладно…

– Взвод, цепью, вперед – марш!

Пока все идет по плану. Мы побеждаем. Пока.

Лупара выбрасывает сдвоенный сноп пламени и искр. Часто хлопает револьвер.

Ближайший к нам злодей оседает в мерзкую жижу; второй, получив заряд картечи в грудь, улетает и влипает спиной в осклизлую кирпичную стену. Третий хватается за плечо и падает на колени – в вонючий ил, в грязь.

– Не вбивайте!

Гиляровский разлапистым чудищем бросается вперед, по тоннелю, к капитулировавшему бандиту; тот закрывается руками и что-то бессвязно вопит. Репортер хватает его за шиворот, встряхивает, как щенка, и швыряет об стенку.

– Иван, скорее!

– Твою мать!.. – Лупара выскальзывает из-под мышки и плюхается в ил. Не до нее, потом… выплевываю изо рта на ладонь заветный шарик от четок. Пальцы дрожат – никак не могу попасть бусинкой в кусок кожи на резинке рогатки. Рогатка хорошая – из охотничьего магазина. Здесь ее мощь ни к чему – сошла бы и резинка от трусов. Папа говорил, как они стреляли из таких в школе: загнутыми скобками из цветной проволоки. У резинки было странное название – «венгерка»…

– Ванька!

В портале, за решеткой появляется фигура. Гиляровский навскидку, два раза подряд стреляет ей в грудь. Пришелец падает.

Скорее!

Бах! – Это уже ответка, из портала. Вон, стоит, вскинул руку…

Стрелять? Евсеин писал: «Одна бусинка, без человека…» а там, в портале как минимум еще двое!..

Гиляровский, крякнув от натуги, кидает на стрелка своего пленника и прыгает вслед за ним. Смачные удары, возня… а я стою с натянутой рогаткой и не знаю, что делать…

Один бандит отлетает в сторону, и репортер, сжав в медвежьих объятиях второго, валится спиной вперед в смрадную протоку.

– Давай же!

Резинка больно бьет по пальцам.

Улица архитектора Казакова – так ее, кажется называют здесь, в двадцать первом веке? Да, верно. Неширокая, почти не изменившаяся, в сущности, за эти сто тридцать лет, по сравнению с другими улицами, на которых вообще не осталось ни одного знакомого дома. Только асфальт вместо брусчатки, паутина проводов да вездесущая реклама. Помнится, во время первого визита в будущее глаза разбегались от этих ярких, волшебных плакатов. А теперь вот примелькались, надоели даже – во всяком случае, научился их не замечать.

Машины – не так уж их и много. Одна стоит рядом, в двух домах ходу – водитель вылез, кричит, машет кулаком. Еще бы – только что стая мотоциклов пронеслась с ревом по тихой улочке – и походя ободрали бок его экипажа.

«Как только выйдешь на ту сторону, – внушал Николке Роман, – прячься в сквере напротив дома и звони ментам. Плети насчет байкеров со стволами. Если успеешь – они приедут первыми, ну а пробиваться с боем к порталу дураков нет. Да и менты, увидев эту свору на мотоциклах, наверняка их тормознут, а у тех – стволы. Может начаться пальба, ты, главное, под пулю не попади…»

Но – не успел. Нажав вызов (Ромка заранее ввел номер в аппарат), Николка принялся что-то сбивчиво объяснять, запутался и, к своему стыду, чуть не расплакался от отчаяния. И тут со стороны Нижнего Сусального переулка взревели моторы – полтора десятка двухколесных машин подъехали к дому и группами, по три, стали нырять в портал. Николка в ужасе заорал в трубку: «Быстрее, приезжайте, они уже здесь!» – и тут связь оборвалась. Мальчик принялся лихорадочно жать на кнопки, понимая, что опаздывает… уже опоздал.

Последний мотоцикл, мигнув красным огоньком, скрылся в портале.

«Все», – обреченно подумал Николка. Он подвел своих друзей. Сейчас Ромка и «волчата» схлестнутся с этой дикой моторизованной стаей, с этими… Рыжими Псами, так, кажется, говорил Иван? Да, точно, Рыжие Псы из долины Декан – злобные, сильные, уверенные в себе… с черными оскаленными мордами. И тоже жаждут крови.

Николка, с трудом переставляя ставшие деревянными ноги, побрел через улицу к порталу. Рукоять револьвера, торчащего за поясом, больно впивалась в спину.

Теперь – все. Теперь – только помочь чем может, выстрелить в спину негодяям – сколько успеет. В барабане – шесть патронов, но надо каждый раз взводить пальцем тугой молоточек курка…

Вдоль улицы резануло коротким взвизгом сирены, замигало – со стороны Курского вокзала, из переулка возле вывернула машина, серебряно-синяя, с большими буквами «ППС» на дверках. Мигалки на крыше провернулись, отбросили на стены домов тревожно-синие блики, погасли. Машина остановилась шагов за двадцать от дома и из нее вышли двое полицейских. Молодые, в темно-синей форме, уверенные в себе. Третий остался за рулем, говорит что-то в черную коробочку на витом шнуре. Молодые парни, не старше лет двадцати пяти. У обоих – автоматы. Не такие, как у Романа, – длинные, с пламегасителями на стволах. Первый передвинул оружие вперед и перехватил поудобнее.

Автоматы?!

Шесть револьверных пуль – на всю стаю Рыжих Псов? Мало, мало… Лягушонок Маугли, конечно, умеет орудовать Железным Зубом, но… как там в этой чудесной, хотя еще и не написанной в его мире книге? «Дергать смерть за усы…»

Каа, ты действительно мудрее всех в джунглях! Правда, на этот раз все будет наоборот – за Лягушонком Маугли погонятся не Рыжие Псы, а злые черные пчелы, но… да какая разница – если их жала в итоге найдут врагов?

– Дяденьки! Они туда поехали, во двор с ружьями, а у одного даже автомат! На мотоциклах! Пойдемте, я покажу!

– Кто? Это ты полицию вызвал, парень? Да говори ты толком!..

– Их много! С оружием!

– В чем дело, малый? Да ты иди сюда, не боись…

Главное – чтобы они сразу кинулись за ним. Иначе не попадут в портал – и все будет зря. Тогда останутся только шесть патронов.

А полицейский приближается – крепкий, высокий, в бронежилете поверх теплой куртки… Еще два шага – и дотянется рукой, схватит!

…Шаг назад, спиной – в пугающую темноту портала…

Николка вылетел на родной двор и опрометью кинулся к подъезду. По ушам хлестнула беспорядочная стрельба с улицы, но ее тут же заглушил треск мотора – посреди двора, возле опрокинутой скамейки, разворачивался тяжелый мотоцикл с двумя седоками. Второй стволом вверх держал карабин. А за спиной…

– Ты куда, пацан….. ах ты, мать вашу! Бросай ствол, сука, стрелять буду!

– Менты, падлы! Толян, дави их!

В замкнутом ящике двора автоматные очереди прозвучали оглушающе. Мотоциклист, пытавшийся вывернуть тяжелую машину, повалился вместе с ней на бок, придавливая пассажира. «Сайга» полетела в сторону, в свежий сугроб, в котором с утра торчит дворницкая лопата.

Студент Васютин? Лежит, уставив ослепшие глаза в небо… шинель на груди разорвана пулями. Рядом, на утоптанном снегу – россыпь гильз.

– Где пацан? Вызывай подкрепление!

– Рация сдохла!

– Серега, справа!

– Мать вашу, твари!..

Очередь. Очередь. Очередь.

Николка, не помня себя, ввалился в квартиру. Первое, что он увидел, – огромные перепуганные глаза тети Оли. Она стояла посреди прихожей, обнимая маленькую Настю; зазвенело разбитое стекло, из окон гостиной, выходящих на Гороховскую, донеслась стрельба.

– Никол! Что там происходит? Ты цел?

Мальчик, не обращая внимания на тетку, ужом проскочил в гостиную. А девчонки здесь откуда? Их только не хватало…

– Никол, что это? Мы… Варя… я…

Вновь посыпалось стекло, из стены напротив ударили фонтанчики кирпичного крошева – один, другой, третий…

– На пол, курицы! – не своим голосом заорал мальчик и кинулся к простенку между окнами, на ходу вытаскивая из-за пояса револьвер. Не «бульдог» какой-нибудь – во время визита в Яшину контору Николка обзавелся длинноствольным кольтом со щечками из слоновой кости, большим, солидным. Роман пытался отговорить, но потом махнул рукой. Хочет – пусть берет, не маленький уже…

Николка осторожно выглянул в окошко, поверх торчащих острыми клыками осколков стекла. По дому не стреляли – бандитам было не до того. Они рассыпались по Гороховской и пытались огрызаться сразу в обе стороны – со стороны Токмакова переулка залп за залпом грохотали винтовки «волчат», а из-за балюстрады на террасе перед зданием Межевого института короткими очередями отзывался Ромкин АКСУ. Ну гады, сейчас получите…

Из подворотни в спину бандитам ударили автоматы – скупыми, по два-три патрона, очередями. Николка видел, как один из полицейских колобком перекатился через улицу и устроился за афишной тумбой. Второй, видимо, прикрывает коллегу из подворотни. Вот один бандит упал, второй…

Дзинь – вз-з-з – тдах-тдах – тдах!

Очередь прошлась по фасаду дома, выкрашивая кирпичи, добивая остатки стекол. Это уже не автомат – грохот солиднее, гуще…

– Серега, у них пулемет!

– Николя! – рыдающий вопль из глубины комнаты. – Да что же это!

Простите, дорогая кузина, не до вас…

«Это будет славная охота, – сказал Акела, – хотя для многих она станет последней».

Николка встал и принялся торопливо опустошать барабан кольта, целя с обеих рук по мельтешащим вдали фигурам. Автомат из подворотни поддержал – одна из фигур сложилась вдвое, упала, остальные кинулись в палисадник, отплевываясь на ходу свинцом. Взревели моторы, и из палисадника вырвались пять мотоциклов. Задняя машина тут же повалилась, остальные на бешеной скорости рванули вдоль улицы, туда, где рассыпчато грохотали винтовочные залпы…

Глава 16

В деревянном настиле моста косо торчал жестяной цилиндр цвета горохового супа. В отверстии, в хвостовой части, украшенной смятыми крылышками, курился легкий дымок. В стороне ходил туда-сюда часовой, замотанный по самые глаза башлыком; он зыркал по сторонам, нервно сжимая винтовку руками в бесформенных варежках.

«Варежки-то домашние, не казенные, – подумал Корф. – Видать, из деревни прислали…»

Барон лениво потыкал ногой хвостовик ракеты. Олег Иванович встал с корточек и принялся, опираясь на трость, отряхивать снег с колен.

– Не поверите, барон, – ракета украинская. Противотанковая, надо думать, с наведением по лазерному лучу. Во всяком случае, обрывка провода я не вижу. Хотя черт его разберет, я не специалист.

– А что украинская, а не российская, – определили, – заметил Корф. – Значит, кое в чем разбираетесь. Хотя я ваших этих слов не понимаю.

– Так написано – вон, под стабилизатором: «Температурний діапазон застосування – від мінус 40 до плюс 60». Чья же еще?

– А почему не взорвалась? – осведомился барон. – Ни за что не поверю, что такая хитрая штука поражает цель как простое чугунное ядро.

– Так она учебная, – усмехнулся Олег Иванович. – Вон, написано – «навчальна». Наших друзей банально обманули. «Кинули», как у нас говорят.

– Так что они, не прочли, прежде чем брать эту штуку? – удивился барон. – Сами же говорите – написано…

– Ракета поставляется в специальной упаковке – в одноразовой тубе, в которой ее и ставят на пускач. Продавцы могли стереть с нее маркировку, а то и нарочно укупорить учебную ракету в тубу от боевой. Чего не сделаешь, чтобы заработать! В общем, спасибо хитрому украинскому прапору – если бы ракета была, скажем, с термобарической смесью – Бэ-Че – ну вы помните, Роман вам рассказывал, что это такое, – царя бы ничто не спасло. Мы бы его потеряли, причем вместе с семьей.

– А заодно – и собственные головы, – невесело подтвердил Корф. – Такого не прощают, объясняй – не объясняй. В общем, государя мы с вами чуть не угробили. И в том, что он сейчас живехонек, хотя и малость поцарапан, нашей заслуги нет. А уж императрицу небось до сих пор фрейлины настоем валерианы отпаивают. Еще бы – ракета прошла в полуметре над головой. Как не покалечило – ума не приложу…

– Да и наследнику с братцем повезло, – согласился Семенов. – Чуть правее – и обоих в фарш, даже и учебной болванкой. А так – только крышу санок снесло да перепугало всех до полусмерти.

– Да, по сути, государь один и пострадал. Вот уж, в самом деле, промысел Господень – прямое попадание в экипаж, а из всех ранений – одна заноза, хоть и здоровенная…

– К тому же умело извлеченная, – улыбнулся Олег Иванович. – Макар ее сразу вытащил, а ранку стрептоцидом засыпал. Мундир, правда, попортило, но тут уж ничего не поделать. Где он, кстати? Когда мы подъезжали, Макар передал, что ждет на мосту…

– Ушел к раненым. – Корф махнул рукой куда-то в сторону Петровской набережной. – Как полиция стала собирать побитых на площади – наш доктор туда и помчался. И Ольга с ним – она сразу подкатила со всей этой аптекой, как только господин Каретников изволили заорать в эфир: «Государь ранен!»

Аптекой барон именовал громоздкий «полевой чемоданчик» Каретникова, составленный им еще во времена его работы выездным медиком МЧС.

– Много раненых-то? – спросил Семенов.

– Немало. Человек восемь, не считая казака на мосту: тому пулей пробило грудь, однако же выживет. Погибшие – трое обывателей и два агента.

– Пулемет? – хмуро осведомился Семенов. – И как это Никонова угораздило…

– А черт его знает, – пожал плечами Корф. – Я так думаю – у Сержа нервы не выдержали. А может, и опознали его – он в вашем будущем двадцать первом веке долго жил, примелькался. Или, скажем, по фотографической карточке. В общем, когда они с агентами подошли к возку, террорист отчего-то всполошился и начал стрелять. Сержу повезло, а вот обоих агентов стрелок срезал. И по толпе тоже пришлось – на Большой Дворянской народу много, люди в церковь шли. Вот и помолились, спаси Христос новопреставленных… – и барон размашисто перекрестился.

– А где Яша? Он вроде тоже пострадал?

– Ерунда, оглушило слегка. Побежал с городовыми – искать баржу, с которой прилетела эта мерзость. Но, думаю, никого он там не поймает.

– Скорее всего, – согласился Семенов. – У таких систем сплошь и рядом имеется пульт дистанционного управления – стрелок может находиться шагах в ста от места пуска и преспокойно наводить ракету по картинке на экране, как в компьютерной игре. И думается мне, наш хитроумный Геннадий так и поступил.

– Да уж, переиграл он нас по всем статьям, – вздохнул Корф. – Кто бы мог угадать…

– Наверное, он заранее имел в виду, что мы можем взять Виктора, – пожал плечами Семенов. – А значит – и всю эту компанию с базуками и пулеметами. Прямой расчет: расслабимся и пропустим главный удар – вот этой самой ракетой.

– Так оно и вышло, – подвел итог Корф. – Как говорит ваш сын, Олег Иванович: «Сделали нас, как лохов». Я одному удивляюсь – все же Виктор сотрудник ценный, можно сказать, незаменимый – как Геннадий решился столь легко его сдать?

– «Незаменимых у нас нет», – как говорил один очень умный человек. И потом – Геннадий не мог знать наверняка, что мы накроем радиоквартиру. Так, подстраховался, на всякий случай. Вот этот случай и… случился, простите за каламбур.

Барон недоверчиво покачал головой.

– А может, Виктор про ракету знал, но от вас скрыл? В конце концов, допрашивали его наспех…

– Это вряд ли. Видели бы вы, как он перепугался… нет, не знал, в этом я уверен. И ротмистр ваш со мной в этом согласен.

– Вот, кстати, и он, легок на помине. – Барон показал на подъезжающие открытые санки. – По нашу душу, я полагаю…

Санки взвизгнули полозьями и остановились возле покалеченного царского экипажа – тот так и торчал на рельсах конки, загораживая проезд. Лошадей выпрягли и увели, а возок со снесенной крышей по-прежнему стоял посреди Троицкого моста.

Из санок выбрался Вершинин.

– Я за вами, господин Корф. Государь непременно желает вас видеть. А вы, Олег Иванович, сделайте одолжение, не покидайте пока Петербурга. Нам предстоит долгая и, уверен, интересная беседа. А пока – простите, служба. Да вы садитесь, Евгений Петрович, не будем заставлять ждать венценосца…

– Что ж, поезжайте, барон, – кивнул барону Семенов. – А я, раз беседа откладывается, улажу пока одно дело. Надеюсь, барон, вечером застать вас в гостинице – заодно и обсудим все это в спокойной обстановке.

И Семенов, слегка поклонившись Вершинину, зашагал по мосту к Адмиралтейской стороне.

– Ми не хотіли! Ми нічого не знали, нам збрехали!

Шестеро понурых налетчиков переминались в неприятной близости от стены дома и время от времени пытались заговорить со стрелка́ми Фефелова. Те зыркали на пленников крайне неприветливо, но, помня устав, не отвечали – стоящий рядом поручик не сводил глаз с караульных.

– Сбрехали им… твари майданные, – прапорщик с нашивкой «ППС» на рукаве темно-синей куртки сплюнул и скверно выругался. – К стенке всех до единого – и вся недолга, возись с вами тут еще…

«К стенке», – это налетчики расслышали отлично.

– Не треба! За що?! Не вбивайте, добрі панове, дуже вас просимо!

– По-русски говори, падла! – злобно процедил второй полицейский, сержант, затягивая зубами бинт на левой руке. – Не трэба ему… а как гражданских и мальчишек класть штабелями – так трэба? Я тя щас… – и замахнулся прикладом, налаживаясь налетчику в зубы.

– Полегче, унтер, это все же пленные, – вяло запротестовал офицер. – Есть, в конце концов, правила!

– Какие они, на хрен, пленные? – взбеленился сержант. – Мы что, на войне? Или, может, они к вам с белым флагом вышли? Это по всем Гаагским конвенциям бандиты и террористы!

– Какие конвенции, забыл, где мы с тобой? – хмыкнул лейтенант. – Нету здесь никаких конвенций – ни Гаагских, ни Женевских, ни о правах сексуальных меньшинств. И учти – среди них и наша мразь, московская. Нацики, чтоб их…

– Вы о конвенции шестьдесят четвертого года, об облегчении участи больных и раненых воинов? – удивился поручик. – Но на этих негодяев она не распространяется, они не ранены… во всяком случае, не все.

– Вот и я говорю! – обрадовался полицейский. – А то возимся с ними… К стенке – и вся недолга! А не хотите рук пачкать – давайте я сам. Которые тут из Москвы? Вот их – в первую голову…

Сержанта зацепило пулей в подворотне, но окончательно он рассвирепел, когда увидел улицу, на которой неопрятными кучами валялись подстреленные торговки с прохожими и срезанные пулеметными очередями «волчата». Они и сейчас лежали там – женщины из близлежащих домов вынесли простыни и теперь понуро хлопотали над укрытыми телами. Возле лежащего отдельно от других мальчишек кадета, видимо, их командира, рыдали две девочки; одна обнимала другую, гладя подругу по голове. Кто-то из жильцов уже побежал за священником в церковь Вознесения по соседству.

Через несколько минут после того, как раздались первые выстрелы, на колокольне храма на углу Гороховской и Вознесенки ударил набат. Его сразу подхватили окрестные церкви, и набат поплыл над Москвой – рвущий душу вестник большой беды. Так бывает только при крупных пожарах, когда огонь охватывает целые улицы и надо бежать, спасаться, или, наоборот, бороться с напастью всем миром.

Набат застал отряд Фефелова на Земляном Валу. Подполковник, выслушав Кшетульского (телеграмму от барона к тому времени уже успели доставить), решил проявить все же осторожность и поднял в ружье только взвод, но зато – из отборных солдат, участников всех его воинских и гимнастических экзерциций. И, разумеется, отправился со взводом сам, прихватив с собой командира первой роты поручика Белоногова.

Уже на Земляном Валу стрелков нагнал возок с Иваном и Гиляровским. Оба были забрызганы, источали гнилостные ароматы и возбуждены чрезвычайно. Иван обнимал громоздкое, странного вида ружье – с пришлепнутым поверх казенной части большим плоским диском, узким раструбом на стволе и рогульками-сошками под дырчатой трубой на месте цевья. Гиляровский махнул рукой в сторону Горохова поля, откуда, сквозь тревожный гул набата, уже доносилась частая ружейная стрельба.

Фефелов скомандовал: «Бегом-марш!» – и стрелки рысцой припустили вслед за возком. Солдаты нагнали Ивана с репортером на углу Нижнего Сусального, возле террасы Межевого института, и все вместе ударили в тыл налетчикам, завязшим на Гороховской. Бандиты на ревущих двухколесках попытались прорваться на Вознесенку, но напоролись на винтовочные залпы. Потеряв машину и троих бойцов, они спешились и принялись воевать всерьез – первой же пулеметной очередью, хлестнувшей поперек улицы, были убиты двое «волчат», и еще двоих серьезно задело пулями.

Мальчишки дрогнули и подались назад, ломая шеренги. Сережа, увидав, что его войско вот-вот побежит, выхватил револьвер и с криком: «В атаку!» – первым, оскальзываясь на обледенелых булыжниках мостовой, кинулся навстречу выстрелам. Пристыженные «волчата» последовали за ним, на ходу стреляя из винтовок, – и в этот момент в тыл налетчикам ударил автомат: Ромка, кое-как перетянув нетяжелые, по счастью, раны, опять вступил в бой. Секунд десять спустя к нему присоединился гулкий тенор «дегтяря», и на Гороховской блеснули штыки фефеловских стрелков. Солдаты шли скорым шагом; подполковник, держа саблю в опущенной руке, негромко считал: «Раз! Раз! Левой! Левой!» – отбивая такт атаки.

На этом все и закончилось. Оказавшись между двух огней, налетчики побросали оружие; двое попытались прорваться на мотоцикле, но были срезаны залпом в упор. Еще одного, ухитрившегося уйти дворами, поймали обыватели Горохова поля. Избив до полусмерти, его поволокли к Елизаветинскому переулку, на Яузу – топить. Спасло неудачливого беглеца лишь то, что по дороге народным мстителям встретился пожарный обоз Басманной части, спешивший на набат; пожарные отбили пленника и доставили его в околоток.

Стрельба смолкла, и почти сразу затих колокол на Вознесенке. Дальние церкви тоже успокаивались одна за другой – над полем боя, в которое превратилась мирная Гороховская улица, повисла угрюмая тишина. Мрачные, притихшие «волчата» сносили раненых в угловой дом; его хозяин суетился, гонял жену и прислугу за чистыми холстинами, сбегались со всего квартала соседи – кто с мотком марли, кто с пузырьком йода, а кто просто с причитаниями. Послали за доктором.

Фефелов, отрядив Белоногова заниматься пленными, занялся со стрелками трофеями. Брошенные машины пришельцев – и обгорелые, пробитые пулями, и целые – сволокли на перекресток. На разостланные рогожи свалили оружие налетчиков – непривычного вида винтовки, револьверы и разнообразную амуницию, сильно напоминавшую ту, что приносил в Фанагорийские казармы Роман.

Сам он, легко раненный в перестрелке у дома Овчинникова, поначалу впал в буйство; увидев бездыханное тело Сережи Выбегова, бывший десантник попытался тут же, на месте, расстрелять пленных. Те уже прощались с жизнью, падали на колени и вопили на всю улицу: «Пощадіть, ми не хочемо вмирати! Не треба! Не убивайте! Усе расскажем!» – и только вмешательство поручика Белоногова предотвратило немедленную расправу.

Полицейские же – прапорщик и сержант, попавшие в портал вслед за Николкой, – изо всех сил скрывали свое потрясение. В быстротечном бою пэпээсники расстреляли почти все патроны своего скудного боекомплекта, а когда стрельба стихла – принялись помогать стрелкам с пленными. И лишь потом стали выяснять, где они, собственно, находятся. Вот и выяснили – недаром такие мрачные…

«Да, – грустно подумал Николка, – портал в стене дома, волшебная калитка, ведущая из девятнадцатого века в двадцать первый, захлопнулась – и если верить древнему манускрипту, то навсегда». Как и в тот далекий майский день, он рассматривал стену, где совсем недавно был черный провал портала; скреб ногтем штукатурку, даже зачем-то пинал кладку. Бесполезно. «Прохода нет».

Подошел Ваня, постоял немного, разглядывая ту же самую стену.

– А Дрон-то ушел! Мы с Ромкой и полицейским прапором три раза всех пленных проверили, и трупы тоже. Нет его. Сбежал.

– Думаешь, успел смыться в портал? – хмуро осведомился гимназист.

– Не знаю, – покачал головой Ваня. – Возможно. И когда он успел? Вы сколько с этими сволочами перестреливались, минут пять?

– Побольше, – ответил Николка. – Они как перед домом засели, так и не вылезали. От Межевого института их прижимал Ромка, а за угол идти не решались – там Сережа с нашими держали улицу. Разок только сунулись – потеряли три машины и отошли. Это уже потом, когда мы с полицейскими ударили, они на прорыв пошли… а там и вы подоспели.

– Тем более не понимаю, – покачал головой Иван. – Как он к порталу-то пробрался? Улица простреливалась, а в подворотне прапор засел, он-то его не пустил бы…

– А как тот портал закрылся? Взрыв был, да? – сменил тему Николка. – Здесь-то все тихо прошло, вон, даже стекла целы. Ну разве что пулями где побило, а так – ничего.

– Да нет. Только вспышка – контуры прохода засветились ярко-фиолетовым, и по всей площади портала будто паутинка разбежалась из фиолетовых ниточек. Продолжалась эта иллюминация секунд десять, потом потускнела и исчезла. Я подошел, пощупал – решетка и решетка, за ней стена кирпичная, а больше ничего. Будто и не было никакого портала. Потом уже мы с Владимиром Алексеичем наружу вылезли, он в свисток засвистел и двоих, что под землей повязали, сдал городовым. Они особо и не дергались – так обалдели. А городовые небось до сих пор трупы вытаскивают… А потом сразу же и лабаз на Хрустальном накрыли – тоже с городовыми. Его один только хмырь сторожил; как револьверы увидел – сразу лапки кверху.

– А пулемет ты там раздобыл? – поинтересовался Николка.

– Да, старый добрый «дегтярь». И где нашли такой раритет, интересно знать? Там, в сарае, целый арсенал – для группы, что шла грабить банк. Мы его заперли – Владимир Алексеич в петли ломик вогнал, а потом взял и согнул его петлей, как в цирке. Теперь без автогена – хрен откроешь. Надо бы поскорее туда наведаться, пока ваша полиция все это добро не приватизировала…

– Вань, а может, мы зря портал закрыли? – осторожно осведомился Николка. – Здесь ведь справились; а вы теперь остались у нас навсегда…

Иван отчаянно замотал головой.

– Нет, не зря! Ты что, о главной группе забыл? Ну которая должна была из-под земли выйти? Их-то остановить было некому, мы с Владимиром Алексеичем там много не навоевали бы. И потом – где гарантия, что группа на мотоциклах была единственной? По мне – так это скорее первая волна. Вот ты говорил, менты двоих во дворе положили… так?

– Так, – кивнул Николка. – Одного сразу срезали, а другой пытался бежать… я не видел куда, я сразу домой…

– Так, может, это и был сам Дрон? И сбежал он в портал? Подумай – передовая группа двинула на улицу, а он задержался, чтобы переправить подкрепление. Они, наверное, позже должны были подъехать. Надо будет пленных на этот счет поспрошать… если так – то фиг бы мы их задержали, даже с пулеметом. А прорвись эти гады в город – там бы все кровью умылись.

Николка кивнул.

– Ну вот. А когда пэпээсники во дворе принялись воевать – Дрон под шумок и свалил в портал.

– А тот как раз в это время и закрылся, – понял Николка. – Я-то только потом, уже когда все кончилось, узнал…

– Надеюсь, его на той стороне повяжут. Сам же говорил – один пэпээсник остался в машине?

– Остался, – вздохнул мальчик. – Но нам-то это уже не поможет, порталы тю-тю…

Некоторое время мальчики постояли, подавленно разглядывая глухую стену.

– Ладно, пошли, – вздохнул Иван. – Надо бы девчонок домой увести…

– Марина не уйдет, – покачал головой Николка. – Она, кажется, успела в Сережу влюбиться… нет, не уйдет.

– Так попросим стрелков – может, они тело… Серегу к вам домой перенесут? А то что он там лежит, на снегу? Как думаешь, твоя тетя не будет против?

– Что ты, она у меня хорошая, – помотал головой Николка. – Согласится, конечно…

– Слушай… – замялся Иван. – Я вот никак не пойму – зачем он так? Ну на пулемет, с револьвером, в полный рост… и какого рожна вообще было – цепью поперек улицы? Красиво, конечно, как в кино «Белая гвардия»… А что мешало засесть в палисадниках и подворотнях вдоль улицы – и хрен бы там кто без брони прошел! А тут – и сам погиб, и ребят загубил…

– Учили его так, – вздохнул Николка. – Кадеты же все лето провели в военных лагерях. А у них там сплошные «пуля-дура, штык-молодец». Я вот помню, как Сережа цитировал устав: «Офицер обязан поднимать боевой дух дрогнувших нижних чинов исключительно личным примером». Вот он и поднимал – когда наши испугались пулемета. Это сейчас хорошо говорить, а он ведь вообще не знал, что это такое…

– Ну да – не знал! Ни за что не поверю, что Ромка не предупредил!

– Конечно, предупредил, – кивнул мальчик. – Я сам слышал. Ромка говорит: «Вы там под выстрелы особо не лезьте, а то вдруг у них пулемет?» Сережа спрашивает: «Что за пулемет такой?» – Он же только-только узнал, что мы из будущего! Ну Ромка и стал объяснять – что это вроде как картечница Гатлинга, но поменьше и ручная. А тут у Васи Федорова затвор в «лебеле» заклинило, пришлось отвлечься и помочь…

– Ясно, – сокрушенно вздохнул Иван. – Не понял, значит… как учили, так и поступил. Все, стало быть, правильно сделали, а ребята погибли. Черт бы побрал этот портал поганый, все из-за него! Не полез бы я за ним в эту вонючую дыру – был бы с ними и ни за что не позволил бы так накосячить! Никогда себе не прощу! Но Серега – не ожидал от него такой… – и мальчик подавился обидным словом.

Николка устало пожал плечами.

– Ты, Иван, прав, наверное. Вам, в двадцать первом веке, виднее… с вашими пулеметами. Но – они все-таки их остановили. Одними карабинами. Самыми обычными, без всяких хитрых лазерных и электронных – как ты говоришь? – прибамбасов, да. Остановили. Не пустили дальше, в город, убивать. Это ведь, в конце концов, главное?

И медленно пошел прочь от дома, ощущая меж лопаток недоуменный, растерянный взгляд товарища.

Говорить ни о чем не хотелось. Он чувствовал себя постаревшим сразу на сто тридцать лет – будто годы, сквозь которые они радостно бегали туда-сюда, решили отомстить за это, навалились неподъемным грузом – и давят, давят, выжимая досуха, до капли радость и желание жить.

Николка брел, глядя под ноги, на грязный снег на мостовой… и видел испятнанную кровью брусчатку перекрестка; срезанных пулями «волчат»; мертвую торговку бубликами, ее товар, раздавленный колесами мотоциклов. Поодаль, раскинув руки, лежал дворник, все еще сжимающий в кулаке оловянный свисток: в последний миг жизни не удалось напугать бандитов его пронзительной трелью…

…И кузина, Маринка, рыдающая в обнимку с Варей над телом Сережи Выбегова…

Ничего не хотелось. Совсем. Доказывать, спорить, убеждать… К чему? Да, возможно, Сережа Выбегов ошибся, чего-то не учел, не додумал, не знал, в конце концов, но… «Войте, собаки, в эту ночь умер волк!»

Ваня вдруг оживился и замахал рукой. Навстречу шел Гиляровский; рядом с ним, с трудом попадая в ногу с репортером, вприпрыжку бежал довольный Кувшинов. Он, судя по всему, еще не знал о потерях «волчат», не видел трупов на перекрестке.

– Вот, принимайте вашего героя. Отличился хлопчик – самого генерал-губернатора от покушения спас, взрыв предотвратил!

– Студент все равно подзорвался! – запротестовал Кувшинов. – Я, как чернилами ему в рыло плеснул, так сразу за угол бросился, ору на бегу: «Спасайся, кто может! У него бомба!» Ну народ – во все стороны, а этот Лопаткин стоит, как столб, посреди тротуара, вся рожа в чернилах… Потом повернулся, принялся вытираться рукавом – и тут как рванет! Студента в клочки, стекла посыпались, городовому у крыльца руку поранило, а так – все целы, только напугались очень.

– Радиоподрыв. – понял Иван. – Наверное, кто-нибудь был поблизости, увидел, что дело сорвалось, – и нажал кнопочку. Вот еще забота – ловить этого подрывника…

– Да куда он денется? – пожал плечами Гиляровский. – Сейчас по всей Москве такая буча поднимется… того гляди, народ, как узнает про то, что детей постреляли, – очень даже свободно могут студентов начать бить. Не дай бог, конечно…

– Это почему – студентов? – спросил Николка. – Эти, на мотоциклах, на студентов нисколько не похожи.

– Да уж публика у нас такая, – развел руками репортер. – Вон, поди спроси любого лабазного сидельца, кто враг государю, – тебе всякий ответит: «Жиды, полячишки и скубенты». А разбираться – кто сейчас будет?

– А вы напишите, как было, – предложил Иван. – Все как есть, чтобы невиновные не пострадали.

– Так-таки и «все»? – усмехнулся в усы Гиляровский. – А про то, что злодеи эти из будущего, – тоже?

Иван пожал плечами – спорить с репортером ему не хотелось.

– А в общем, ты прав. Надо, конечно, написать. Вот про кадета вашего, Сергуньку, про ребят убитых и раненых… Кому же, как не мне, людей урезонить, убедить их не слушать всяких мерзавцев и горлопанов? – и Гиляровский неожиданно весело подмигнул мальчишкам. – Что ж, пойдемте… скитальцы во времени!

Прождать пришлось до вечера. Когда на город стали спускаться сумерки – терпение лопнуло.

Известий от боевой группы нет. Они должны были прийти намного раньше – самое позднее к трем пополудни.

Уже три тридцать. Известий нет. С утра дверь комнаты не открывалась. Хозяйка раза два поскреблась в дверь, предложила чаю… Не надо.

Четыре. Четыре тридцать. «Бам-м…» – мягкий звон настенных часов. Один удар – половина часа. На флоте колокол, отбивающий время каждые полчаса, называется, кажется, «склянки»? Тьфу, что такое в голову лезет, при чем тут флот – этот отвратительный инструмент в руках тирана, рассадник черной реакции, стая, каста, аристократы, мерзавцы в белых перчатках…

Пять. Все, больше ждать нечего. Что-то случилось.

Тихо закрыть дверь, так, чтобы не потревожить хозяйку: меньше всего хочется сейчас отвечать на ее липкие вопросы…

Неизвестность отнимает последние душевные силы. Убит царь или нет?

По улицам, тускло освещенным желтыми фонарями – и почему от этого света всегда кажется, что сумерки наступают раньше? – на квартиру к Мише Канчеру. Он должен знать.

…Канчер на допросе сознался сразу – и рассказал все. И жандармы, не помня себя от радости – беда пролетела стороной, крылом лишь чиркнув по венценосцу! – уже ехали на квартиры к арестованным.

Всех взять! Всех! Ведь бродит еще по городу негодяй, запустивший ракету по экипажу государя. И не только он.

И возьмут. Им только дай волю…

Сегодня в Санкт-Петербурге церемонии – в сторону!

Сколько народу на улицах… и радостно звенят колокола. Не удалось? Если бы Андреюшкин, Осипанов, Генералов сделали свое дело – звон был бы другим. И лица на улицах – другие… траурные, недоуменные, может быть, злорадные. А сейчас – возбужденно-радостные?

Не вышло?! К Канчеру, срочно! Он должен знать…

Косится городовой на перекрестке. Подойдет? Не подошел. Документы при себе, в правом кармане шинели – кургузый двуствольный пистолетик; получил от Васи Генералова в обмен на револьвер…

Чем поможет этот коротышка, если все пропало?

Подворотня… глухой треугольный колодец проходного двора. Пройти насквозь, на Литейный, а там, на другой стороне – дом, где снимает квартиру Канчер.

Через пять минут все станет ясно.

– Можно вас на минутку, юноша?

Александр споткнулся от неожиданности, чуть не упав. Шпик? Не похож. Солидный мужчина лет сорока – сорока пяти, в дорогом пальто… Профессор? Врач? На чиновника не похож, на шпика – тем более. Улыбается, а глаза – острые, колючие. В руках трость темного дерева, зачем-то крутит желтоватый набалдашник…

– Что вам угодно? – сухо, безразлично. Отчаянная надежда: обознался? Отстанет?

Не отстал.

– Вы, насколько я понимаю, Александр Ульянов, студент Императорского университета?

– Вы… – получилось хрипло, чуть не закашлялся, – откуда вы меня знаете? Вас подослали?

Пальцы нервно тискают в кармане рукоять пистолетика.

– Полегче, полегче, юноша. Не надо резких движений. Я не жандарм, если вы это имеете в виду. Жандармы ждут вас на квартире Канчера – вы ведь к нему направляетесь?

Шпик! Все знает! Значит – провал?!

– Оставьте меня в покое!

Рвануть из кармана руку – в колодце двора двойной выстрел прозвучит оглушающе, но на улице ничего не будет слышно. А потом – дворами, назад… куда? ТЕ наверняка уже ждут на квартире…

Узкое матовое лезвие со свистом вылетело из трости. Александр, вскрикнув, схватился за кисть – пистолетик полетел в сугроб.

– Ну-ну, не так уж и больно, я же вам не руку отрубил. Подумаешь, плашмя клинком по запястью – революционер должен уметь сносить боль. Так, кажется, учил господин Нечаев?

Знают, все знают! А жало дамасского, с разводами, клинка пляшет у самых глаз…

– Я не собираюсь вас арестовывать и уж тем более убивать. Ваш план, как вы уже догадались, провалился. Группа взята, вы один на свободе. Впрочем, ненадолго – самое позднее завтра утром возьмут и вас.

– Но как… что вам-то за дело? Что вам нужно? Кто вы?

– Сейчас мы спокойно – СПОКОЙНО! – выйдем на Литейный, сядем в экипаж и поедем на Финляндский вокзал. Через час поезд на Гельсингфорс. В этом саквояже, – и господин толкнул носком туфли не замеченный Александром чемоданчик, – так вот, здесь деньги, документы, билеты с плацкартой третьего класса. До Гельсингфорса сидите как мышь. Окажетесь в Финляндии – найдете способ перебраться в Швецию. Дальше езжайте куда хотите, но в России не смейте появляться по меньшей мере год. А лучше – вообще никогда. Найдите работу и живите тихо-мирно. Революционера из вас не вышло, террориста тоже. Может, хоть ученый получится? Езжайте, к примеру, в Голландию – в Амстердамском университете сейчас работает профессор Хуго де Фриз, биолог. Интереснейшими вещами занимается. Вы ведь на естественном отделении обучались и даже, кажется, работу имеете по кольчатым червям?

Ошарашенному Александру остается только кивнуть.

– Вот и попробуйте устроиться к нему лаборантом. Он, того и гляди, новую науку создаст – «генетика» называется. Поверьте, однажды она изменит этот мир. Да, кстати, будете писать домой – передайте наилучшие пожелания вашему младшему брату, Володе. Он ведь заканчивает гимназию в Симбирске? Вот и пусть старается, у него, как я слышал, изрядные способности к учебе. Главное – чтобы ерундой всякой не увлекся, верно, Александр Ильич? А то матушке вашей, Марии Александровне, одно расстройство…

Глава 17

Из дневника О. И. Семенова

…Подошедший придворный чин вполголоса осведомился – кто из гостей изволит быть доктором, оказывавшим помощь государю, а потом и раненым на Троицкой площади? Мы указали на Каретникова. Придворный слегка поклонился и попросил нашего товарища проследовать за ним, для «приватной беседы с некой высокопоставленной особой», как он выразился.

Мы испытали некоторое недоумение; Каретников же, никак не проявив замешательства, сделал нам успокоительный знак и последовал за посланцем. Через четверть часа он вернулся с тем же сопровождающим, который явился на этот раз за мной.

В небольшом, скупо освещенном кабинете меня встретила женщина. Она могла бы показаться молодой, если судить по здоровому цвету лица и весьма стройной, почти девичьей фигуре. Но при ближайшем рассмотрении лицо ее оказалось стареющим, с намечающейся сеткой тонких и мелких морщин, из тех, что наводят на мысль о потрескавшемся пергаменте.

Дама приветливо подала мне изящно очерченную руку, я неловко поклонился, впервые испытав неудобство за возможный недостаток манер.

Несмотря на внешние признаки увядания, глаза дамы, яркие и полные жизни, составляли, несомненно, украшение ее личности и невольно притягивали к себе внимание собеседника. Темно-карие, большие, на редкость красивого разреза, они смотрели хоть и ласково, но неглубоко – в их взгляде этом внимательный наблюдатель, несомненно, заметил бы кроме внешней приветливости отсутствие той внутренней доброты, которая так привлекает собеседника.

Ее взгляд хоть и открывал душу, но уже с порога гостю открывалась там пустота, безразличие и отчетливое (и, признаться, не вполне понятное для столь высокой особы) стремление понравиться и сыграть на собственном внешнем очаровании. Под стать этому впечатлению оказался и голос – грубый и без всяких оттенков, с акцентом, который я определил как датский, вспомнив о происхождении собеседницы.

Императрица Мария Федоровна – это, конечно, была она – поинтересовалась моим мнением об ужасных des menees politiques[76] нигилистов.

Я почтительно ответил, что, хоть дело это, безусловно, носит характер политический, однако к известным ей нигилистам, как, впрочем, каким-то другим деятелям отношения не имеет – источник угрозы лежит в совершенно иной плоскости.

«Ах нет! Как же?! – довольно живо воскликнула императрица. – Конечно, это дело нигилистов! Мне это сказал Иван Николаевич[77]».

«Я следил за действиями этих господ, – отвечал я, – и могу заверить ваше величество – хоть они и поддерживали отношения с молодыми людьми нигилистического склада, но действия их совершенно обособлены. Никто из ныне здравствующих подданных нашего государя не имел о них понятия. Эти политические злоумышления – увы, продукт совсем иного образа мыслей. Ваш Иван Николаевич ошибается или же введен в заблуждение».

Моя собеседница нахмурилась и принялась раздраженно постукивать костяшками пальцев по столику.

«Нет, как же. Il a affirme[78], что все эти беспорядки – дело рук нигилистов. Я уверена, это так и есть».

Ласковые только что глаза смотрели на меня уже откровенно недоброжелательно. Было очевидно, что мнение ее уже сложилось и вряд ли изменится, во всяком случае, под действием моих слов. Осознавая сложность своего положения (у меня не было уверенности, что государь, беседа с коим еще только предстояла, одобрит излишнюю откровенность, хотя бы и с его ближайшим окружением), я постарался отделаться общими фразами, с каждой секундой ощущая растущую неприязненность собеседницы.

«Чем же вы объясните эти беспорядки?» – недовольным голосом спросила императрица.

«Мадам, – отвечал я (мы были предупреждены, что в приватной беседе с членами Фамилии следует избегать титулования), – эта дикость, разумеется, имеет свое объяснение. Но оно столь не соответствует сложившимся у вас представлениям, что я полагаю разумным представить его сначала вашему августейшему супругу – и пусть уж он сам решает, в какой мере эти объяснения будут представлены вам».

«Са se peut[79], вы и правы», – сухо сказала императрица и холодно со мною рассталась.

Я покинул кабинет вслед за давешним придворным чином, думая о том, что этот разговор есть, вероятно, первый звонок, возвещающий о том недоверии и настороженности, с которыми мы будем приняты …

Прошел час, во время которого нас пригласили к легкому обеду – ланчу, как сказали бы в наше время. Потом состоялось и общее представление: Александр Третий вышел, грузный, огромный, неприветливый. Сразу оценив гостей, он, видимо, выделил Каретникова как старшего годами и обратился к нему:

– Вы и ваши друзья оказали немалую услугу и мне лично, и моей семье, и всему Российскому государству. Однако же не могу не выразить удивления по поводу формы, которую приняли ваши действия. И если вас, как иностранцев – во всяком случае, с точки зрения закона нашей державы, – еще можно понять, то действия наших подданных…

И Александр обвел Корфа, Никонова и Вершинина тяжелым и весьма красноречивым взглядом.

– Ну что ж, во всяком случае нас не посадили, – заметил Олег Иванович. – Уже радует.

– А могли? – осведомился Каретников.

Они стояли у парапета и смотрели на панораму дворцов Адмиралтейской стороны. Сзади высились Ростральные колонны, подпирала свинцовое небо античная колоннада Биржи.

– Да запросто. Если ты не заметил, царь был, мягко говоря, не в настроении. И можно понять: узнать, что тебя вот так сыграли втемную, – да не одного, а вместе с жандармским управлением, со всей службой личной охраны… Мало того, его же собственные офицеры были в курсе этих раскладов – и ни слова не сказали венценосцу. Наоборот, позволили использовать его как приманку…

– Это ты о Корфе с Никоновым? – спросил Каретников.

– Да, и о Вершинине. Он, как ни крути, знал о наших планах, но скрыл даже от непосредственного начальства.

– А что было делать? – пожал плечами Каретников. – Уже сто раз говорили! Они же все…

– Да-да, испортили бы – лови потом террористов по всему Питеру! Мне-то можешь не объяснять. Но взгляни на это глазами Александра: покушение с применением невероятных средств, причем ни охрана, ни жандармы ни сном ни духом. Мало того – и семья его под удар попала! А потом являются какие-то умники и срывают покушение – теми же невероятными средствами – и заявляют, что знают, что ему, царю, надо делать, чтобы сохранить династию, монархию и государство!

– То есть Александр решил, что это провокация? – усмехнулся Каретников.

– А ты бы что подумал? Да, наш век куда более склонен к паранойе, чем этот, но императоры в любые времена видели во всем двойную, тройную игру – иначе бы не усидели на тронах. А здесь – все настолько шито белыми нитками… Я вообще не понимаю, почему Вершинин до этого не додумался!

– Может, и додумался бы, – пожал плечами доктор. – Но вышли-то на него не мы, а Корф, его старый товарищ, человек чести – здесь это не пустое слово, учти. А уж то, что Корф и сам мог стать частью провокации, ему в голову не пришло – слишком быстро развивались события.

– Ну да, – согласился Семенов. – И теперь с нашего барона за это спросят. С нас-то взятки гладки, мы чужаки. А он – дворянин, присягу давал, хоть и в отставке сейчас…

С залива налетел ледяной порыв ветра; Каретников поднял воротник и повернулся к реке спиной.

– Ну ты краски-то особо не сгущай. Конечно, государь косился на барона весьма неодобрительно. Но, по-моему, тоняге Корфу бояться нечего. Кроме, разумеется, нового назначения – о беспечной жизни хозяина фехтовального спортивного клуба теперь можно забыть.

– В общем, не вышло из нас попаданцев с ноутбуками, – подытожил Семенов. – Только подумать, во всех книжках попаданцу так или иначе верят, причем безоговорочно. То он вещает из тела высокого начальства, то спасет кого-то из власть имущих, то выдает убийственные доказательства… А вот поди ж ты – и спасли, и доказательства есть, а доверия-то и нет! Благодарят, конечно, и насчет будущего не сомневаются, но вот…

– …Но вот решения принимать будут сами, – кивнул Каретников. – А ты чего ждал, Олегыч? Александр – он ведь на медведя не только внешне похож. Это вам не тюря Николай Второй. Хозяин тайги – зверь самостоятельный и поляны своей ни с кем делить не станет.

– Да мы же и не думали… – начал было Семенов, но умолк, увидев ироническую ухмылку приятеля.

– А ему-то откуда знать? Может, вся эта бодяга с покушением – хитро задуманный ход, для того чтобы втереться к нему в доверие? И не просто втереться, а с намеком – мол, смотри, если не так себя поведешь, в следующий раз можем и не спасти…

– Ну если так рассуждать – проще нас в расход! – раздосадованно сказал Олег Иванович. – «Нет человека – нет проблемы».

– То-то и оно, что проблема останется. В то, что мы из будущего, он поверил безоговорочно. Сомнения – только насчет мотивов. Где у Александра уверенность, что мы тут одни такие? Может, сейчас кто-нибудь в Германии или, не дай бог, в Англии излагает прогнозы его неудавшейся симпатии королеве Виктории?

– А ведь возможно, – вздохнул Семенов. – Не она, то бельгийский король Альберт Второй скоро все узнает – от Стрейкера. Да и Геннадия я бы не стал сбрасывать со счетов. Если он не дурак – а он не дурак, – то сейчас этот молодой человек уже на полпути в Финляндию.

– Кстати о Финляндии, – вспомнил Каретников. – Может, ты наконец объяснишь, что это за дикая выходка с Ульяновым? Нашел кого жалеть! А если бы жандармы пронюхали? Тогда с нами другой разговор был бы – под протокол, в уютной комнатке, где окна зарешечены, а стулья привинчены к полу.

– Стулья-то здесь пока привинчивать не додумались, – усмехнулся Олег Иванович, – а так – верно. Риск был. Но если Александра не вздернут, то и его младший братец не устроит персональную вендетту со всей династией Романовых… Я не думал, конечно, что доверия нам настолько не будет, – но на всякий случай подстраховался.

– И все? – подозрительно осведомился Каретников. – Что-то слишком просто… темнишь, Олегыч!

– Не все, конечно. Есть соображение. Прикинь – как будет выглядеть в глазах его товарищей это бегство? Группа провалена, в приговоре можно не сомневаться – вздернут всех до единого, никаких ссылок в Сибирь. К тому же на этих сопляков повесят и покушение на Троицком мосту, и побоище в Москве… не Гениных же придурков на процесс тащить?

– Да уж, – ухмыльнулся Каретников. – Представляю вопрос адвоката: «Сообщите суду дату вашего рождения…»

– Не в этом дело, – досадливо поморщился Семенов. – То есть, конечно, они попытаются все это скрыть, но сам понимаешь – здесь еще секретить не научились и научатся, надо полагать, не завтра. Так что – и кто такие налетчики, и откуда они, скоро станет известно. Я бы на их месте приберег пленников живыми, чтобы через них, косвенно, проверять наши сведения.

– Ну и что? – пожал плечами доктор – Мы же не собираемся никого обманывать, верно?

– Ну в общем да, – согласился Олег Иванович. – И все же – неприятно.

Он зябко поежился, окинув взглядом панораму Невы, которую уже затянула снежная пелена.

– Ладно, пойдем, а то вконец промерзнем…

Мужчины неспешно направились в сторону Дворцового моста.

– Да, насчет Москвы, – вспомнил Каретников. – Ребята завтра приезжают?

– Да, двенадцатичасовым скорым, – подтвердил Олег Иванович. – Я как только телеграмму получил – сразу ответил, чтобы ехали все втроем, первым же поездом. А уж потом, в газете, прочел, какое побоище было в Москве.

– Да, кошмар, – отозвался Каретников. – Восемнадцать трупов, три сгоревших дома, уйма раненых. Одно хорошо – теперь господам террористам в России будет весьма неуютно. Непросто печься о народном благе, когда у тебя на руках – кровь детей. Фразы Федора Михайловича тут пока опошлить не успели…

– Это святой Петр сказал, – поправил Семенов. – «Ни одно доброе дело не стоит слезы ребенка». А Достоевский, сам человек глубоко верующий, просто повторил.

– Да хоть сам Будда! Русская интеллигенция не поймет, как ради идеи можно убивать мальчишек и женщин. Так что, боюсь, престиж профессии «революционер» несколько упадет. Не сразу, конечно, и не так сильно, как хотелось бы, – но непременно.

На мосту оказалось еще холоднее. Серая лента настила, на угловатых калошах плашкоутов – двести пятьдесят метров под сплошным прострелом холодного мартовского ветра…

– Никак не могу привыкнуть, что мосты не на своем месте, – проворчал Олег Иванович, поднимая воротник пальто. – У нас-то Дворцовый метров на сто ниже по течению…

– На пятьдесят, – поправил Каретников. – Здесь он начинается от западного фасада Зимнего, а у нас там разбита зеленая площадка. Ну да бог с ним, с мостом, пусть стоит где стоит. Время придет – передвинут. Ты лучше вот что скажи – как ты наше будущее видишь? Ведь мы, похоже, здесь навсегда…

– А вы уж и решили – все, разговаривать с вами не будут? – усмехнулся Корф. – Вот, мотай на ус, Яков, что значит гражданские – хоть из будущего, а сразу в панику!

– Ну не совсем, барон… – ответил задетый Каретников. – Хотя, признаться, настроены мы не слишком оптимистично.

– Да чего уж там, – добродушно хохотнул Корф. – Скажите прямо – перепуганы до смерти. Государь-де и слушать вас не станет, закуют в кандалы – и в каземат, так? Нет, господа, самодержец – он хоть и с характером человек, но выгоды своей не упустит. Вы – персонажи незаменимые, такими не бросаются.

– А вы, барон? С вами-то теперь как?

– За нас с Яшей не волнуйтесь. Государь изволили внимательно выслушать, слегка нахмурились – насчет того, что его не предупредили насчет столь важных обстоятельств, – но под конец согласился, что действовали мы, в общем, толково. Особенно когда просмотрел ваши, Андрей Макарыч, фильмы про снайперов и прочих душегубцев. Как представил, что такие вот за ним по всему Петербургу будут охотиться… В общем, государь подписал тайный указ о возрождении «Священной дружины» – и ваш покорный слуга состоит теперь при ней начальником нового отдела. «Департамент особых проектов» – как вам название?

– ДОП, – выговорил доктор, пробуя сочетание звуков на язык. – А что, звучит. Коротко и четко. Доповский, доповцы… пойдет!

– ДОПР, – проворчал Семенов. – Дом принудительных работ. Это из раннесоветских времен: нэп, двадцатые годы…

– Ну чего-чего, а работы у нас хватит, – кивнул Корф. – В ведение нового департамента передается все, имеющее касательство к «наследству из будущего», – техника и трофеи, и, кстати, пленные. Вы правы, Олег Иваныч, на процесс их не потащат, а возьмут за крепкую охрану и вдумчиво допросят. Кстати, мы и этих двух городовых, что из вашего времени к нам угодили, тоже заберем. В Москве им все равно делать нечего, а нам, глядишь, и пригодятся. Обиходим, к делу пристроим – пусть работают, нам теперь всякое лыко в строку.

– А как же Яков Моисеич? – поинтересовался Каретников. – Ему в вашем ДОП тоже должность найдется?

– А зачем? – удивился Корф. – У Яши и так дела идут преотличнейше. Контора его теперь совершенно законна, государь пообещал указ о частной сыскной деятельности в Российской империи. Вот пусть Яша и поработает на наш департамент в этом качестве – как частный, так сказать, подрядчик. Так что беритесь за учебу, молодой человек, – законы Российской империи, языки, юриспруденция… На университет времени не хватит, а вот насчет экстерна – можем посодействовать.

Яша довольно кивнул: сбывались самые смелые его мечты. Он до сих пор ходил под впечатлением приема у царя – молодой человек, тормознувший возок с пулеметом, прорывавшийся к царскому экипажу, был удостоен личной благодарности Александра. Милость эту, правда, придется держать пока в секрете – огласка может помешать профессиональной деятельности новоиспеченного частного детектива. Но это не страшно – те, кто нужно, в курсе, поддержка высокого начальства обеспечена. Целый вечер Яша просидел с Корфом и Вершининым, выстраивая – пока на бумаге – новую структуру политического сыска с использованием достижений потомков: частных детективных служб, управления пропаганды, подставных революционных организаций, департамента технических средств… Конечно, на реализацию этих планов уйдет не один год, но ведь лиха беда начало!

Заглавные строчки в списке первоочередных задач нового департамента занимали поиски сбежавшего за границу вождя радикалов – Геннадия, а также Вероники. С последней, правда, было попроще – доверенное лицо Корфа, отставной поручик гвардии, прожигающий в Париже дядюшкино наследство, исправно сообщал барону новости о «модном доме» мадемуазель Вероники, взбаламутившей этой зимой парижский бомонд. Судя по всему, девица успела уже передать своему покровителю Ван дер Стрейкеру немало ценной информации из будущего – и не собирается останавливаться на достигнутом.

– Особенно подействовало на государя ваше, Андрей Макарыч, обещание вылечить от туберкулеза его сына Георгия, – продолжал меж тем Корф. – Молодому человеку прочат флотскую карьеру, он даже поучился немного в Морском корпусе и проявил, как говорят, некоторые способности, но вот прихворнул не вовремя. Так что самодержец весьма на вас рассчитывает.

– Понимаю, – кивнул Каретников. – В нашей истории Георгий Александрович скончался в девяносто девятом году, причем последние десять лет мучился от приступов туберкулеза, отчего и принужден был оставить мечты о море. Он даже путешествие с братом Николаем прервал из-за проблем со здоровьем – то самое, в девяностом году. Ну с этой бедой мы как-нибудь справимся. Да и вообще – займемся борьбой с болезнью. У нас давно известен изониазид – отличный препарат, показан при всех формах этого заболевания, а в изготовлении доступен даже здешними средствами.

– За лекарство от чахотки вам при жизни золотой памятник поставят, Андрей Макарыч, – подтвердил Корф. – И вообще – работы предстоит много. Взять хотя бы те «базы данных», что вы успели прихватить из будущего. Я, кстати, распорядился – в Москве все это добро взяли под надежную охрану, Фефелов лично проследит. Он теперь обласкан – высочайше решено объявить, что беспорядки в Москве подавлены именно его усилиями. Ну и «волчата», конечно, не забыты – те вообще героями ходят, а движение «юных разведчиков» вскоре будет развернуто в масштабе империи, под личным патронажем цесаревича Николая. Фефелов с Романом как раз этим и займутся, дело полезное…

– Надеюсь, не только этим, – заметил Олег Иванович. – По военной части мы немало полезного привезли. Трофеи опять же – оружие, снаряжение, пулеметы. А Роман – военный, десантник, спецназовец…

– Не все сразу, дражайший Олег Иванович, не все сразу, – остудил Семенова барон. – Работы у нас с вами непочатый край, всем занятие найдется. Я, кстати, выписал из Москвы нашего друга, господина Гиляровского. Государь хочет лично его поблагодарить, да и у «Священной дружины» к нему будет несколько предложений – по части использования печати в борьбе с врагами государства.

Семенов скептически хмыкнул – он-то помнил, что журналист в его варианте истории не отличался лояльностью к властям, – но смолчал. Не время.

– Меллера, кстати, твоего надо не забыть, – напомнил Каретников. – Шутки шутками, а он уже всерьез с велосипедами развернулся.

– Да, – довольно ответил Олег Иваныч. – Это мы с ним сумели. Открою тайну – сейчас он работает над простеньким мотором для мотоцикла. Вместе с Яковлевым – в нашей истории он только в восемьдесят девятом году свой «нефтяной двигатель» запатентовал, а пока пытается переделать газовые моторы Отто на жидкое топливо. Не слишком удачно, но… я господину Меллеру намекнул привлечь Евгения Александровича к работе. Глядишь – и появятся русские двигатели и автомобили лет на пять раньше?

– Полагаю, Меллеру пора рассказать о том, откуда на самом деле взялись детали для его велосипедов, – заметил Корф. – Тем более что теперь-то этот канал поставок перекрыт.

– А все же портала мы лишились, – подал голос молчавший до того Яша. – Жаль, конечно, – столько еще пользы могли от него поиметь…

– А ты, Яша, не жалей, – посоветовал Олег Иванович. – Эти подарки из будущего – они, знаешь ли, непросты… кто знает, чем это обернется? Вон, государя чуть не убили – нам ведь повезло, что эта проклятая ракета оказалась учебной. А если бы не оказалась? Нет, с этим предзнанием только одни расстройства.

Яша собрался было возмутиться, но не стал – зачем? Все равно сделанного не вернешь, а знания, полученные из будущего, даст бог, никуда теперь не денутся.

– А портал насовсем пропал? – уточнил он. – Господин доцент ведь сумел его когда-то открыть – так, может, снова попробовать?

Олег Иванович почесал переносицу – он всегда так поступал, столкнувшись с непростым вопросом.

– Если судить по тому, что мы успели понять до сих пор, – то насовсем. Понимаешь, Яш, как мы успели выяснить, ваш мир – это не наше с Андреем Макарычем прошлое, а как бы параллельная ветка. И таких веток может быть много. В общем, это все весьма сложно, но главное – если мы сможем открыть новый портал, то попадем уже не в наш двадцать первый век, а в какой-то другой, очень похожий, но параллельный.

– Ну и хорошо! Если в похожий – то, значит, там тоже все эти знания и устройства есть, верно? Освоитесь – и будете туда-сюда ходить, как и раньше…

– А что, мысль! – ошарашенно произнес Каретников. – Об этом мы с тобой, Олегыч, не подумали…

Семенов невесело усмехнулся.

– Ты-то, может, и не подумал… Фокус в том, что эти порталы подчиняются своего рода правилу «четности» – очередной тоннель можно пробить только в прошлое, и только по прошествии какого-то времени. В этом мы, правда, сами пока не уверены, указания туманны… надо разбираться. Есть там одна зацепка, но она потребует немалых усилий. Придется скататься, причем далеко – в Конго.

– Куда? – удивился Каретников. – В Черную Африку? К людоедам? Там-то вы что забыли?

– Да я и сам толком не знаю, – признался Олег Иванович. – Может, и ничего. На очередной «сборке» металлических пластин оказалась карта – с точным указанием на некое место в верхнем течении реки Уэлле. Между ней – и другой рекой, Арувими, которая тоже впадает в Конго. Места там и правда глухие, но не совсем уж неисследованные – последние лет семь там как раз путешествовал Василий Васильевич Юнкер. Вот как раз туда нам и надо. А уж что там искать – это одному Богу известно. Только думаю, ничего не выйдет – нас в свете последних событий наверняка сделают «невыездными». Верно, барон?

Корфу это слово было незнакомо, но догадаться о его значении труда не составило.

– Строго говоря, да, Олег Иванович, – кивнул он. – Любой из вас теперь – ценный ресурс и носитель государственной тайны одновременно. Однако в данном случае, думаю, можно сделать исключение. Конечно, это потребует ЛИЧНОГО решения – и он многозначительно поднял палец, – но, полагаю, особых возражений не будет. Очень уж интересует государя вся эта история. Он даже в Египет послал распоряжение русскому консулу – приглядеть за Евсеиным, а то как бы чего не вышло…

– А Николка с Ваней, – вспомнил Семенов. – С ними как? Вопрос с Морским училищем уже решился?

– Да. Приехали наши мальчишки, побывали на приеме в Гатчине, у Марии Федоровны – там все и сладилось. Она к вам, господа, до сих пор относится с предубеждением: уж очень вы, Олег Иваныч, во время первого визита не по душе ей пришлись. Но перед Ваней с Николкой не устояла. Оба личным распоряжением государя зачислены вне заведенного порядка в Морской корпус. Кстати, там сейчас учится средний сын государя Георгий.

– Ну хоть об этом можно не думать. Хватит им приключений искать – пусть поучатся в корпусе, осмотрятся, а там видно будет. Дисциплина опять же – она всегда на пользу. В любом случае – дел у нас непочатый край, господа, а времени нет вовсе.

И все трое зашагали через площадь, к арке Генерального штаба. За спиной возносился в низкие облака ангел на Александрийском столпе; длинный фасад Зимнего дворца утверждал своим ампирным великолепием незыблемость империи…

«А ведь ей – империи – осталось всего-то тридцать лет, – подумалось вдруг Семенову. – Впрочем, это еще как сказать. Раз мы здесь и готовы работать – посмотрим. Жизнь, как говорится, покажет. Сорок семь лет – разве это возраст, когда впереди столько интересных дел?

Эпилог

– А зачем вы вернулись в Москву, Никол? – спросила Марина. – Я думала, что вы с Иваном так теперь и останетесь в Морском корпусе. Тем более что вашего papa скоро переведут в Санкт-Петербург?

– В Кронштадт, – поправил кузину Николка. – Ему хотят дать под командование военный клипер «Разбойник» – он в прошлом году вернулся из китайских вод, а сейчас стоит в доке, на Балтийском заводе – в ремонте. Папа доволен – говорит, надоело плавать в черноморской луже, хочется океанского простора. В этом году весной они пойдут на дальневосточную станцию флота.

– А мой отец уже уезжает, – заметил Иван. – А ведь двух недель не прошло после всех этих свистоплясок – и вот, уже убедил государя, Корфа и всех остальных, что ему непременно надо быть в Александрии, на месте разбираться с Евсеиным и Бурхардтом с этими их ребусами. Надеюсь, этим дело и ограничится, а то были какие-то намеки насчет Конго…

– Конго? – удивилась Варя. – Это ведь самая-самая Африка?

Сначала она прилично подхватила Ивана под локоть, однако уже скоро молодые люди шли, взявшись за руки. Иван не отрывал взгляда от спутницы.

– Может, и Конго. А может, и еще дальше, – вздохнул Ваня. – Кто его знает, что на этих металлических листах обозначено. Может, вообще Антарктида…

– А из Москвы нам надо забрать всякие… аппараты и машины, которые из будущего принесли, – продолжал Николка. – Роман, господин барон и дядя Макар тоже приехали – они сейчас в Фанагорийских казармах, смотрят, чтобы все упаковали как надо. А мы поедем к нам домой, на Гороховскую – у Вани с Олег Иванычем там ведь тоже много чего интересного припрятано.

– А вы теперь все время в Петербурге будете жить, Иван? – спросила Варя.

– Ну да, мы же будем учиться в Морском корпусе, – ответил за друга Николка. – Но вы не волнуйтесь, Варя, мы скоро приедем – на каникулы. А Иван будет вам писать, каждый день – я за этим прослежу, клянусь вам!

Девочка ответила Николке признательным взглядом. Ваня неловко улыбнулся – судя по всему, он был готов писать и по два раза в день.

– Никогда не прощу, cher cousin[80], что вы не рассказали нам с Русаковой про свои путешествия в будущее, – заявила меж тем Марина. – Как подумаю, что мы могли увидеть, – досада берет, хоть плачь! Все-таки вы эгоисты и поступили гадко. Правда, Русакова?

– А я не жалею, – легко ответила Варенька. – То есть немного жаль, конечно, но мне Иван все расскажет, так? – и девочка взглянула на Ивана. Тот ответил глуповато-счастливой улыбкой и незаметно пожал девушке пальцы.

– Да, надо еще к вам зайти, на Спасоглинищевский… – спохватился Николка. – Нине Алексеевне письмо от брата передать. Господин лейтенант шлет свои извинения – он не смог приехать, у него там какая-то очень важная комиссия в Адмиралтействе по всем этим минным делам. Он же все эти полгода работает, чтобы технику из будущего здесь, у нас делать, для русского флота…

– А императрица прислала тете Нине икону Богоматери скорбящей, – сказала Варя.

Глаза ее сделались грустными. Николка покосился на кузину – Марина опустила голову, скрывая набежавшую слезу.

– И еще – шкатулку со своим портретом, – продолжала Варя. – А на обратной стороне крышки – гравировка: «Спасибо за замечательного сына». И сказали, что Сережу теперь навечно зачислят в список Первого кадетского корпуса.

– Понятно… – произнес Иван. – Жаль только, что его самого этими зачислениями, иконами и шкатулками уже не вернешь…

– Нина Алексеевна сразу лет на десять постарела, целыми днями плачет, из дома не выходит, – вздохнула Варя. – Я уж думаю – может, мне тихонечко в дортуар перебраться, при гимназии – ну чтобы не напоминать ей лишний раз о сыне?

– Не вздумай! – запротестовала Марина. – Этого еще не хватало! Наоборот, ты должна поддержать сейчас тетку, а не сбегать непонятно куда…

Некоторое время все четверо шли молча. Над Москвой сияло ярко-голубое небо – весна в этом году наступала рано, по тротуарам уже струились ручейки талой воды, неумолчно звенела капель, и воробьи весело скакали по мостовым, выклевывая зернышки из навозных куч. Мимо протарахтела пролетка – московские извозчики уже ставили сани в сараи, до следующей зимы, и переходили на колесный ход. Москва просыпалась от зимнего оцепенения, радуясь яркому солнцу и подступающему теплу…

– А жаль все-таки, что все это закончилось, – сказал вдруг Николка. – Я имею в виду нашу… калитку в будущее. Вот бы и дальше так все было! Как хорошо – ходили туда-сюда, пока Геннадий этот чертов…

Иван наконец отвел взгляд от Вареньки – руки ее, впрочем, не выпустил и по-прежнему крепко сжимал девичью ладошку, – и улыбнулся.

– Ну что ты, Никол… – серьезно сказал он. – Какое там «закончилось»? Все еще только начинается.

Август – октябрь 2014

Сноски

1

Изменить направление налево! (Фр.)

2

Военный головной убор – шапка из медвежьего меха на жесткой кожаной основе.

3

Сплотить ряды! Приготовиться к атаке! (Фр.)

4

Сабли в руку! На плечо! (Фр.)

5

Рысью марш! (Фр.)

6

Галопом марш! (Фр.)

7

В атаку! (Фр.)

8

В. В. Крестовский. Книжка для молодых солдат кавалерии и казаков. – СПб.: 1887 г.

9

Предводитель крестьянского партизанского отряда, действовавшего во время Отечественной войны 1812 года в Вохонской волости (район нынешнего города Павловский Посад). В настоящее время там проводится военно-исторический фестиваль, посвященный этим событиям.

10

Алеф, бейс – две первые буквы еврейского алфавита.

11

Еврейское присловье, означающее нервотрепку.

12

Михаил Иванович Драгомиров – генерал от инфантерии, крупный военный теоретик. Ярый сторонник передовых методов подготовки солдат, в том числе – разнообразных военных игр.

13

Константиновский межевой институт. Ныне – Государственный университет по землеустройству.

14

Серия картин норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка. На них изображена кричащая в отчаянии человеческая фигура на фоне кроваво-красного неба и обобщенного пейзажного фона.

15

Башлык – суконный остроконечный капюшон, надеваемый в непогоду поверх головного убора. Имеет длинные концы-лопасти для обматывания вокруг шеи.

16

Один из первых социалистов-утопистов, создатель революционных кружков. Один из первых русских революционеров-заговорщиков, принявших принцип «цель оправдывает средства».

17

Пейнтбольное оружие, стреляющее шариками с жидкой краской или красящим порошком.

18

Ваня имеет в виду пейнтбольные реплики американского карабина М4.

19

Мера длины, составляет 1/48 сажени = 1/16 аршина = 1,75 дюйма = 4,445 см.

20

Офицеры, посылаемые штабом для передачи распоряжений и для выяснения обстановки.

21

Евгений Александрович Яковлев – лейтенант Российского флота, создатель отечественного двигателя внутреннего сгорания, конструктор первого российского серийного автомобиля.

22

Приписывается канцлеру Германии Отто фон Бисмарку. На самом деле автор выражения профессор географии из Лейпцига. В оригинале его фраза относится не к франко-прусской войне, а к войне с Австрией, и звучит так: «…Это была победа прусского учителя над австрийским школьным учителем».

23

Так в России нередко называли северян, сражавшихся во время войны Севера и Юга в Америке. Аболиционизм – движение за отмену рабства и освобождение рабов.

24

Один из видов пластичной взрывчатки. Производится в Чехии.

25

Беспорядок, маленький, местный бардак (идиш).

26

Триумфальная арка, которая стоит сейчас на Кутузовском проспекте, до 1936 года располагалась на площади Тверской заставы, напротив Белорусского (ранее – Брестского) вокзала.

27

Приписывается Томасу Джефферсону, третьему президенту США, одному из отцов-основателей.

28

М О Н-50 – мина противопехотная, осколочная, направленного поражения, управляемая. Предназначена для выведения из строя личного состава готовыми убойными элементами, вылетающими в направлении противника.

29

Персидский орден был широко известен в Российской империи – его получали русские чиновники и военные при поездках в Персию. Персидские подданные награждались этим орденом редко.

30

Полицейский чиновник, имеющий в непосредственном ведении пожарную команду, лошадей, инструменты и прочие ее принадлежности. Аналог современного начальника районной пожарной части.

31

В условиях реакции и гонений на последователей «Народной воли» при Александре Третьем молодежь устраивала союзы-землячества, кассы взаимопомощи, библиотеки, кружки самообразования и т. д. Землячества объединялись союзом землячеств, с заданиями более широкими, вплоть до политического, революционного воспитания молодежи.

32

Лоис Макмастер Буджолд.

33

Юзеф Пилсудский – польский государственный и политический деятель, первый глава возрожденного в 1918 году польского государства, основатель польской армии. Его брат Бронислав входил в «Террористическую фракцию» «Народной воли», готовившую убийство Александра III.

34

Эжен Франсуа Видок – французский преступник, ставший первым главой Главного управления национальной безопасности и одним из первых частных детективов.

35

Алан Пинкертон – американский сыщик и разведчик, основатель частного детективного «Национального агентства Пинкертона».

36

Частушка времен Первой русской революции. Собеседники Каретникова никак не могли ее слышать.

37

Под этим названием в 1841 году вышел в России роман Фенимора Купера «Следопыт».

38

Движение скаутов основал сэр Роберт Стивенсон Смит Баден-Пауэлл в 1907 году в Великобритании. В России первые скаутские отряды создал в 1909 году полковник Пантюхов.

39

Американский научно-фантастический сериал. Также – название фантастического устройства для мгновенного перехода между различными точками Вселенной.

40

Другими словами – «кротовая нора», гипотетический феномен, представляющий собой «тоннель» в пространстве.

41

«Отверженные» – роман-эпопея Виктора Гюго. В одной из глав описывается «Клоака» – знаменитая сеть парижских подземных канализационных тоннелей.

42

Взгляды на любовь, брак и семью, распространенные в первые годы Советской власти. Заключались в отрицании любви и сведении отношений между мужчиной и женщиной к инстинктивной сексуальной потребности, которая должна находить удовлетворение без всяких «условностей», так же просто, как утоление жажды.

43

То есть в Адмиралтейство.

44

Государственный исторический музей, г. Москва.

45

Приведенные в небоевое состояние. Обычно для этого спиливают боек или заливают сталью казенник.

46

Электронный журнал – недавнее нововведение в российских школах. Сетевой ресурс, на котором отображаются расписание, домашние задания, отметки и данные по посещению любого школьника.

47

Цитата из романа «Трудно быть богом» А. и Б. Стругацких.

48

Парко-хозяйственный день – день недели, выделяемый в войсках для наведения порядка на территориях и объектах, а также осмотра состояния вооружения, военной техники и работ по обслуживанию и устранению неисправностей.

49

Одна из распространенных форм наказания в женских гимназиях – оставить на день или несколько дней без форменного передника.

50

Известняк из Путиловской волости Шлиссельбургского уезда. Плиты для тротуаров делались метр на метр.

51

Ну да, трудно ожидать от простого дворника в 1887 году знакомства с классикой девяностых: «Любэ», «Запрещенные барабанщики» и «Смысловые галлюцинации». Это и сейчас не всякий дворник припомнит, правда, по причинам иного свойства.

52

«Le Petit Journal» – одна из самых популярных ежедневных парижских газет. В 1887 г. ее тиражи достигали миллиона экземпляров.

53

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков – государственный и военный деятель. С 1881 года министр императорского двора и уделов. Личный друг Александра III, после убийства его отца организовал «Священную дружину».

54

Петр Александрович Черевин (1837–1896) – генерал-лейтенант, герой русско-турецкой войны, товарищ министра внутренних дел и шефа жандармов, приближенный императора Александра III.

55

Старорусская единица измерения длины, равная 0,7112 м.

56

«В борьбе обретешь ты право свое».

57

Установка для исследования гидромеханических качеств тел, например, моделей корпуса судна.

58

Трос или цепь для крепления морской мины к якорю и удержания ее на определенном расстоянии от поверхности воды.

59

Военно-морской деятель, океанограф, полярный исследователь, кораблестроитель, вице-адмирал. Погиб близ Порт-Артура 31 марта 1904 года на броненосце «Петропавловск».

60

Контр-адмирал. Погиб 28 июля 1904 года в бою в Желтом море на борту броненосца «Цесаревич».

61

В 1886–89 годах Макаров совершил кругосветное путешествие на корвете «Витязь» с научными и военными целями. Во время плавания корабль посетил Сандвичевы острова, Петропавловск, Владивосток, Японию, Китай, Суэц.

62

Простеганный тросами многослойный парусиновый мат для заделки подводных пробоин. Изобретен Макаровым в 1870 году.

63

Сейчас в этом здании располагается МХТ.

64

Известны нам как «калильная сетка»; используется, например, в газовых лампах туристических горелок-фонарей.

65

Рада была помочь вам, мадемуазель Русакова (фр.).

66

«Доклад о кухаркиных детях», подготовленный к лету 1887 года, рекомендовал «очищать гимназии от кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию».

67

Государственный деятель, ученый-правовед. Обер-прокурор Святейшего синода. Преподавал законоведение наследникам престола.

68

Английский тяжелый танк. Сконструирован в 1943 году, на фронт не попал. Одна из самых нелепых машин в игре «Word of tanks», вследствие чего и пользуется популярностью.

69

Прозвища лотошных фишек-бочонков: 11 – «Барабанные палочки»; 7 – «Кочерга»; 66 – «Валенки»; 89 – «Дедушкин сосед»; 44 – «Стульчики».

70

Сленговое название винтовки с продольно-скользящим затвором. Например – винтовок Мосина, Бердана, Лебеля.

71

Деревянный собор, снесенный в 1933 году. Сейчас на его месте – сквер с Соловецким камнем. В 2003 году на площади поставлена часовня Троицы Живоначальной.

72

Ныне – ул. Куйбышева.

73

Ныне – Кронверкский проспект.

74

Весьма удачная серия канонерок, тральщиков и десантных судов, построенных на Черном море в годы Первой мировой войны.

75

В карету Александра Второго сперва бросил бомбу Рысаков. Император не пострадал. Он пожелал увидеть преступника, но вдруг незамеченный охраной Гриневицкий швырнул под ноги императору вторую, роковую бомбу.

76

Политические происки (фр.).

77

Министр внутренних дел И. Н. Дурново.

78

Он утверждал (фр.).

79

Вполне возможно (фр.).

80

Дорогой кузен (фр.).

Content

Борис Батыршин
Мартовские колокола

Часть первая Гимназический вальс, или Игра в одни ворота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая Динамитный блюз, или День рыжих псов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Сноски