Хьелланн Александр

Гарман и Ворше

Александр Хьелланн

ГАРМАН И ВОРШЕ

I

Ничего нет в мире огромнее и терпеливее моря. Как добродушный слон, носит оно на широкой спине своей крохотных пигмеев, населяющих землю, а его огромная зеленоватая глубина поглощает все земные невзгоды. Неправда, что море коварно: оно никогда ничего не обещает. Чуждое желаний, чуждое привязанностей, спокойно и свободно бьется его огромное сердце — единственное, что есть здорового в нашем исстрадавшемся мире.

А когда пигмеи совершают свой путь по его волнам, море поет свои старые песни. Многие вовсе не понимают этих песен, но всем, кто их слышит, они кажутся разными, потому что море обращается с особой речью к каждому, кто сталкивается с ним лицом к лицу.

Сверкая зелеными волнами, оно улыбается босоногим ребятишкам, которые ловят крабов; оно поднимается синими громадами перед кораблем и бросает на палубу свежие соленые брызги пены; тяжелые серые валы разбиваются о берег, и усталые глаза человека долго следят за беловато-серыми бурунами, между тем как длинные полосы пены, сверкая как радуга, омывают гладкий песок. В глухом шуме разбивающихся волн есть какой-то тайный смысл, и каждый думает о своем и утвердительно кивает головой, словно море — его друг, который все знает и помнит.

Но никому не понять, чем является море для прибрежных жителей, — они никогда не рассказывают об этом, хотя проводят лицом к лицу с ним всю свою жизнь. Море заменяет им человеческое общество, море для них и советчик, и друг, и враг, море — их труд, море — их кладбище. Потому-то они все немногословны, а выражение их лиц меняется в зависимости от того, что выражает море, — то спокойное, то тревожное, то упрямое.

Но возьми такого приморского жителя, перенеси его в горы или в прекраснейшую долину, дай ему лучшую пищу и самую мягкую постель, — он не притронется к пище и не заснет в постели, он будет безотчетно карабкаться с горы на гору, пока далеко, далеко на горизонте не забрезжит что-то голубое, знакомое. И тогда его сердце радостно забьется, и он будет всматриваться в маленькую голубую полоску, блеснувшую ему вдали, пока она не разрастется в синеву моря. Но он не скажет ни слова.

Часто горожане говорили Рикарду Гарману: «Как это вы, господин советник, можете выносить одинокую жизнь там, на своем маяке?»

И старик всегда отвечал: «Да видите ли, в сущности, никогда не чувствуешь одиночества, живя у моря, если хорошо его знаешь. И, кроме того, со мною ведь моя маленькая Мадлен!»

И он говорил искренне. Десять лет, проведенные здесь, на уединенном берегу, были лучшими годами его жизни, прежде достаточно бурной и яркой. Но что бы ни было причиной его уединения — усталость ли от бурной жизни, привязанность ли к маленькой дочери или привязанность к морю, — ясно было одно: он нашел здесь успокоение и, казалось, даже не помышлял о том, чтобы покинуть Братволлский маяк.

Сначала никто не мог этому поверить. Когда разнесся слух, что господин советник Рикард Гарман, наследник одного из крупнейших торговых домов города, выступил соискателем на скромный пост смотрителя маяка, большинство потешалось над новой затеей «сумасшедшего кандидата».

«Сумасшедший кандидат» — таково было прозвище, данное горожанами Рикарду Гарману, и нельзя было отрицать, что он заслужил это прозвище.

Он не так уж долго жил на родине, с тех пор как стал взрослым, однако его бесшабашную и веселую жизнь горожане знали все же достаточно и при упоминании о нем осеняли себя крестным знамением, втайне удивляясь и восхищаясь. К тому же каждый его приезд на родину был связан с каким-либо значительным событием: так, молодым кандидатом он приехал на похороны своей матери, а потом сломя голову примчался из Парижа к смертному одру старого консула, — в таком костюме и с такими манерами, что привлек внимание большинства местных дам и поверг всех мужчин в замешательство.

С тех пор он долго не показывался на родине, но молва о нем не умолкала: то какой-то коммерсант видел его в отеле Цинка в Гамбурге, то говорили, что он живет во дворце, то уверяли, что он шляется где-то в доках и пишет матросам письма за стакан водки.

Но вот в один прекрасный день к пристани подъехала большая роскошная карета торгового дома Гарман и Ворше. В карете были владелец фирмы — консул К. Ф. Гарман и юная фрекен Ракел. Младший сын, маленький Габриель, сидел рядом с кучером.

Жадное любопытство томило горожан, толпившихся на пристани. Большая карета редко появлялась в городе, а теперь сидевшие в ней, несомненно, ожидали прибытия парохода из Гамбурга. Наконец маклер, который вел дела фирмы, решился подойти к окну кареты и спросить, кого ожидают. «Я ожидаю моего брата, советника, и его дочь!» — отвечал консул Гарман, характерным движением поправляя гладко выбритый подбородок в туго накрахмаленном воротничке.

Эта новость разожгла всеобщее любопытство. Рикард Гарман — «сумасшедший кандидат» или советник посольства, как его иногда называли, приехал неожиданно, и притом с дочерью. Каким образом все это получилось? Неужели он был женат? Что-то на него непохоже!

Но вот пароход подошел к пристани. Консул Гарман поднялся по трапу на палубу и вскоре возвратился со своим братом и маленькой черноволосой девочкой, по-видимому его дочерью. Рикарда Гармана узнали сразу, хоть он немного и располнел, — стройность, элегантные манеры, пышные черные усы — все было прежнее. Волосы были такие же густые и курчавые, как в былые дни, но с легкой проседью на висках. Он любезно раскланивался на все стороны, идя к карете, и не одна дама почувствовала на себе быстрый взгляд его улыбающихся карих глаз.

Карета покатилась к городу и дальше, по длинной аллее, к обширному родовому имению Сансгор.

В городе говорили об этом событии много и долго, но толком никто ничего не знал: дом Гарманов надежно хранил свои тайны.

Одно было ясно — что Рикард Гарман растратил все свое большое наследство; иначе он, конечно, не вернулся бы на родину жить у брата из милости! Но, с другой стороны, отношения между братьями были, во всяком случае внешне, — хорошие. Консул дал большой обед и пил «за здоровье своего брата, советника» и при этом выразил надежду, что тот почувствует себя хорошо на родине.

Ничто так не раздражает общественное мнение, как обманутые надежды на скандал. Рикард Гарман через некоторое время без шума принял место смотрителя маяка в Братволле и стал там спокойно жить год за годом. Не имея никаких надежд на то, что произойдут какие-то значительные события, каждый обитатель маленького города счел себя лично оскорбленным. Удивлялись и тому, что Гарман, казалось, не замечал, насколько это раздражало все общество.

Да и сам-то советник толком не отдавал себе отчета в том, как все это произошло. Кристиан Фредрик всегда казался ему странным человеком. Когда Рикард встречал своего брата или получал от него письмо, сам он как-то менялся: то, что не могло бы ему раньше и в голову прийти, оказывалось вдруг простым и легким, и он совершал поступки, которые позже немало удивляли его самого.

Когда Рикард, подавленный и впавший в отчаяние, последний раз писал домой, чтобы попросить брата позаботиться о маленькой Мадлен, он думал лишь о том, чтобы, как только дочь будет пристроена, поскорее покончить с бесполезной жизнью. Но неожиданно он получил удивительное письмо с вложенным в него векселем. В письме было много трудных коммерческих выражений. Там говорилось о «ликвидации», о «неоформленных счетах», которые «настоятельно требовали его присутствия», и среди этого множества трудных слов попадались совершенно другие фразы, которые, казалось, заблудились в этом коммерческом языке. Так, например, там стояло «мой старый товарищ по играм» или «мое искреннее желание по-братски жить вместе», и, наконец, он прочитал, правда посредине длинного и запутанного предложения, слова: «Дорогой Рикард! Не падай духом!» Это воодушевило Рикарда Гармана: он собрался и поехал на родину.

Когда он увидел брата, поднимавшегося на палубу парохода, на глазах у него выступили слезы. Он хотел было обнять брата, но консул только протянул руку и сказал спокойно: «Добро пожаловать, Рикард. Вещи у тебя с собой?»

С того времени они больше не разговаривали о том, что произошло. Единственный раз Рикард рискнул намекнуть на последнее письмо. Но консул, видимо, подумал, что брат хочет уладить денежные расчеты, о которых в письме шла речь. Рикард почувствовал себя почти оскорбленным, так как у него и в мыслях не было ничего подобного. «Удивительный человек этот Кристиан Фредрик! — подумал Рикард. — Но все-таки он прежде всего коммерсант!»

Однажды консул Гарман сказал брату:

— Послушай, Рикард, не хочешь ли проехаться в коляске в Братволл посмотреть на новый маяк?

Рикард охотно согласился. С юных лет любил он это своеобразное морское побережье, с темными полосами вереска, песками и большим открытым морем. Маяк ему понравился, и когда братья сели в коляску, чтобы ехать обратно в город, он сказал:

— Знаешь что, Кристиан Фредрик, нельзя выбрать более подходящего места для такого обломка крушения, как я! Вот бы мне быть смотрителем на этом маяке!

— Ничто не мешает тебе стать им, — ответил брат.

— В самом деле? Но как же это устроить? — спросил Рикард, стряхивая пепел с папиросы.

— Послушай, Рикард! — вспыхнул консул. — Единственное, в чем я тебя упрекаю, это в недостатке самоуверенности! Неужели ты не думаешь, что с твоими способностями и знаниями ты мог бы получить гораздо более значительный пост, если бы только захотел попробовать!

— Нет, но, Кристиан Фредрик… — воскликнул пораженный советник и пристально поглядел на брата.

— Как я сказал, — уверенным тоном повторил консул. — Раз ты хочешь получить это место, оно, естественно, будет предоставлено тебе, а если бы возникли какие-либо трудности, то, я полагаю, достаточно будет одного словечка амтману, и все уладится.

Так это дело и устроилось. Рикард Гарман был назначен смотрителем маяка в Братволле, то ли на основании своих знаний и способностей, то ли на основании «словечка амтману».

Монотонность и размеренность нового существования благотворно действовала на старого щеголя. Нетрудные обязанности, которые он должен был выполнять, придавали ему вес и значительность в собственных глазах. Свободные часы он проводил по большей части куря папиросы и глядя на море в большую подзорную трубу, полученную в подарок от Кристиана Фредрика. Он вернулся на родину действительно утомленным и теперь удивлялся, как мог он прежде находить удовольствие в безалаберной жизни за границей.

Но одно обстоятельство удивляло советника еще больше: ему удавалось жить на свой заработок! Существование на две тысячи крон в год казалось ему прежде невероятным, и все же он теперь неплохо жил на эти деньги! Само собою разумеется, он имел еще небольшие дополнительные доходы, но Кристиан Фредрик всегда повторял, что доходы эти «все равно что ничего». Сколько их было и из чего они состояли, эти маленькие дополнительные доходы, Рикарду никогда не разъясняли. Каждый год аккуратно присылали ему текущие счета от Гармана и Ворше, составленные самим консулом. Часто получал он какие-то коммерческие письма от брата. Но ни то, ни другое не разъясняло управляющему маяком сущности этих операций. Он подписывал свое имя на всех бумагах, где, как ему казалось, было специально оставлено свободное место. Порою он получал векселя «для заполнения» и делал это с большой старательностью, но все это оставалось для него туманным и неясным.

Одно было бесспорно: он постепенно выпутывался из своего тяжелого материального положения, и выпутывался наилучшим образом: он держал уже двух помощников на маяке, у него была верховая лошадь, именуемая Дон-Жуан, и рабочая лошадь, а в доме водилось вино, и всегда было немного свободных денег, которым в данный момент он не мог найти применения.

Поэтому он советовал всем, кто жаловался на трудные времена, переехать за город, к морю. Просто невозможно поверить, насколько там дешева жизнь!

За десять лет, которые он прожил на маяке, Мадлен из восьмилетней девочки превратилась в восемнадцатилетнюю девушку. И на нее новый образ жизни подействовал гораздо лучше, чем можно было ожидать; когда она вполне освоилась с языком, — ведь ее мать была француженкой, — она стала проводить большую часть времени вне дома — на окрестных хуторах, а охотнее всего у моря, в небольшой бухте, где рыбаки держали свои лодки. Ее знали и любили все в округе.

Множество гувернанток в свое время занимались ее воспитанием, но воспитанию она поддавалась с трудом. Кроме того, отец не выносил некрасивых гувернанток, а когда им как-то раз попалась красивая, оказалось, что это еще хуже — правда, несколько в ином смысле.

Управляющий маяком часто посещал Сансгор — либо на своем Дон-Жуане, либо в охотничьей коляске Гарманов и Ворше. У Мадлен после этих посещений надолго оставалось неприятное впечатление от холодного старого дома и его благовоспитанных, надменных обитателей. Даже кузина Ракел, которая была лишь несколькими годами ее старше, ей не нравилась. Поэтому Мадлен большею частью оставалась дома, а отец отлучался не более как на один-два дня.

Зато всей душой она была привязана к рыбакам и лоцманам на берегу и в хуторах. Ее, веселую и бесстрашную, охотно брали с собою в море в хорошую погоду. Она рано научилась рыбачить, ставить паруса и различать контуры судов на горизонте.

У Мадлен был закадычный друг по имени Пер. Он был тремя-четырьмя годами старше ее и жил на хуторе у самого маяка.

Пер был высокий и сильный, с жесткими золотисто-белыми волосами и с большими руками, — его ладони стали от гребли твердыми, как рог. Глаза у него были маленькие и взгляд острый, как обычно бывает у людей, привыкших с детства плавать по морю в дождливую и туманную погоду.

Отец Пера был вдовец. Первая жена оставила ему лишь одного ребенка. Но когда он женился во второй раз, дети пошли один за другим. Перу советовали требовать раздела хутора, но он заявлял, что «подождет и поглядит».

Однако чем дольше он ждал, тем больше становилось у него совладельцев. Соседи немножко подсмеивались над ним, и однажды кто-то назвал его «Пер Подожду-ка». Эта шутка оказалась удачной и стала его прозвищем.

Но Пер был не из тех, над кем смеются: самый ловкий в море и самый миролюбивый на земле человек, он не искал случая отличиться, но умел работать на славу и ничего не боялся. Поэтому люди считали, что Пер Подожду-ка такой парень, который все равно пробьется.

Дочь смотрителя маяка и Пер Подожду-ка были большими друзьями. Вначале парни пробовали было отбить девушку у Пера. Но однажды Мадлен и Пер были в море, когда дул сильный северный ветер. Шлюпка и снасти Пера были всегда в отличном порядке, так что опасаться было нечего. Однако смотритель маяка, увидев лодку в свою подзорную трубу, пешком пришел на берег и направился прямо к причалу.

— Это отец! — сказала Мадлен. — Пожалуй, он боится за нас!

«О, у него другое на уме!» — лукаво подумал Пер.

Но у советника ничего иного на уме не было, кроме некоторого беспокойства за дочь. Когда же Пер уверенной рукой направил шлюпку и, повернув ее к причалу, спокойно ввел в маленькую гавань, это произвело на старика большое впечатление. «Он знает свое дело», — пробормотал Рикард Гарман, помогая дочери выйти из лодки, и вместо выговора, который он было приготовил, сказал только:

— Ты умелый парень, Пер! Но я не давал тебе разрешения уходить в море с нею вдвоем.

Поблизости не было никого, кто мог слышать, что именно сказал старик, но все, кто наблюдал за ними из ближайших сараев или из хуторов, могли видеть, что оба раскланялись и что Мадлен даже протянула руку Перу; и всем стало ясно, что отныне отношения Пера со смотрителем маяка наладились. С этого дня как-то само собой установилось, что Пер имеет привилегию кататься в лодке с молодой барышней.

Пер долго раздумывал, кого ему брать с собой на рыбную ловлю. Он хорошо понимал, что все удовольствие оказалось бы испорченным, если бы, скажем, с ними был один из его товарищей. Наконец он выбрал на одном хуторе очень бедного придурковатого парня, который был к тому же туг на ухо. Соседи не могли понять, зачем Пер брал Дурачка-Ганса с собою в лодку. Но Пер был доволен своим выбором, да и Мадлен тоже, и когда она через несколько дней, заглянув в комнату отца, весело крикнула: «Я поеду кататься с Пером!» — она с чистой совестью могла добавить: «Он, конечно, взял с собой еще одного парня, раз уж ты на этом настаиваешь!»

Про себя она посмеивалась, спускаясь к берегу в лодку. А смотритель маяка подошел к своей подзорной трубе. Все в порядке. На корме сидел Пер; вот сейчас в лодку быстро спрыгнула Мадлен; а у мачты сидела некая личность мужского пола в куртке из грубой шерстяной ткани. Они шли на юго-запад.

— Bien![1] — успокоенно произнес старик. — Это хорошо, что с ними есть посторонний человек. Хорошо во всех отношениях!

II

Самой высокой точкой растянувшегося на много миль плоского песчаного берега был Братволлский мыс. Здесь был построен маяк на краю склона, спускавшегося к морю так круто, что у каждого, кто отваживался сбегать вниз, замирало сердце. Овцы с незапамятных времен протоптали по этому крутому склону сложную сеть тропинок, казавшихся издали темноватыми полосами и фестонами.

К югу от самой высокой и широкой площадки мыса, на которой стоял маяк, берег крутыми зигзагами отступал назад, а на другом конце полукруга расположились большие хутора Братволла — густое скопление домов, похожее на деревушку.

Внизу под хуторами на берегу была маленькая пристань, защищенная молом из тяжелых гранитных глыб. Пристань была видна с маяка, и Мадлен всегда могла различить лодку Пера, которую она знала не хуже, чем свою комнату.

Маяк был построен на юго-западном краю мыса, — он был не выше жилого дома. В комнате Мадлен — необычайно просторной и светлой — одно большое окно было обращено к морю, а другое на север, на обширные песчаные равнины, поросшие вереском и диким овсом.

В рабочей комнате смотрителя маяка были книги, письменный стол и наиболее важный для него предмет — подзорная труба. Ее можно было поворачивать на штативе и наблюдать местность, расположенную к северу, а также открытое море. У Мадлен в этой комнате были цветы и рабочий столик; красивая мебель, заказанная дядей Гарманом в Копенгагене (советник надивиться не мог, до чего дешево эта мебель обошлась!), была особенно хороша в этой светлой приятной комнате.

В длинные вечера, когда зимние штормы дули прямо с моря и обрушивались на маленький маяк, отец с дочерью уютно сидели за толстыми стенами и запертыми ставнями, а свет от фонаря маяка ровным ослепительным лучом струился на волны, кипевшие и клокотавшие внизу, у берега. Этот постоянный шум моря вплетался в их разговоры, в их смех, в музыку Мадлен, и вся жизнь их была проникнута свежестью постоянно меняющегося моря, которое дышало внизу, под окнами.

Мадлен почти полностью унаследовала от отца его легкий нрав; но ей была свойственна еще какая-то настойчивость: одна из гувернанток называла это упрямством. Поэтому, когда она выросла, оказалось, что характер ее сильнее, чем у отца. Отец обычно уклонялся от прямых объяснений; это теперь был его излюбленный метод в обращении с нею; он смеялся над своим маленьким тираном, а она трепала его густые вьющиеся волосы. Когда старик, отчасти по рассеянности, принимался рассказывать истории, которые грозили принять рискованный оборот, Мадлен строго останавливала его. Но если случалось, что отец из-за какого-нибудь пустяка бывал действительно недоволен ею, Мадлен принимала это близко к сердцу и долгое время не могла забыть. Она была веселой и смелой, но, как растение, нуждалась в солнечном свете и боялась непогоды: когда отец бывал угрюм, Мадлен казалось, что это ее вина, и она сразу становилась грустной.

Мадлен унаследовала от отца темно-карие блестящие глаза и походила на него стройностью и грацией движений. Но рот у нее был слишком велик, цвет кожи — темноват. Каждый согласился бы назвать ее интересной девушкой, но никто не назвал бы ее хорошенькой; многие молодые люди были даже того мнения, что она просто некрасива.

В один прекрасный солнечный день ранней весной Пер сидел в своей лодке, неподалеку от причала, и поджидал Мадлен. На этот раз он не взял с собою Дурачка-Ганса, так как и он и Мадлен были согласны, что это совершенно ни к чему, ведь придется идти на веслах; да притом нужно было только переменить на ночь наживку в сетях для омаров.

Один за другим выезжали рыбаки, обгоняя маленькую парусную лодку; каждый из них успевал бросить Перу лукавое словцо, и снова это было все то же назойливое «Подожду-ка!» Он злился, неподвижно держа в руках весла и глядя прямо на холм.

Там все было тихо. Крепкий маленький каменный дом мирно и уютно покоился в ярком солнечном свете. Солнце блестело и на влажных веслах Пера и на красном колпаке маячного фонаря. Пер видел, как по маленькой галерее на маяке ходили мальчишки, которые чистили и протирали стекла.

Наконец-то Мадлен показалась на лестнице. Через мгновенье она уже была во дворе, перебежала лужок, примыкавший к маяку, и, отворив калитку, со всех ног помчалась вниз по обрыву.

— Ты ждал? — крикнула она, подбегая к краю причала.

«Не прыгай!» — хотел он крикнуть, но было уже поздно: с разбегу Мадлен спрыгнула с мостика прямо в лодку, поскользнулась и невольно села на переднюю доску; подол платья оказался в воде.

— Черт, а не девушка! — воскликнул Пер. Он сотни раз говорил, чтобы она не прыгала в лодку. — Ну, небось ушиблась?

— Нет! — отвечала она.

— А я вижу, что ушиблась!

— Только чуточку! — сказала Мадлен, глядя на него в упор, но на глазах ее были слезы, потому что она действительно сильно ссадила себе ногу.

— Ну, покажи! — сказал Пер.

— Нет, нельзя! — отвечала она и расправила платье. Пер стал грести к берегу.

— Что ты хочешь?

— Достать водки: я хочу растереть тебе ногу.

— Но я же сказала, что этого делать нельзя!

— Ну, а тебе вообще-то нельзя и быть со мною! — отвечал Пер.

— Хорошо! Тогда пусти меня! Я сойду на берег! — и раньше, чем лодка пристала к берегу, Мадлен прыгнула на камень, взобралась на мол и быстро пошла вверх. Она сжала зубы потому, что идти было действительно очень больно, но все же она быстро шла по знакомой тропинке, опустив глаза в землю.

Она прошла мимо сараев, весел, старых снастей и разного мусора, разбросанного на берегу: повсюду валялись скрюченные клешни крабов и полуистлевшие головы рыб, и в глазницах у них медленно ползали большие ленивые мухи.

Мадлен уже почти подошла к маяку, ни разу не оглянувшись, так как не хотела видеть Пера; все же на вершине она остановилась отдышаться и оглянулась, чтобы посмотреть, далеко ли ушла его лодка.

Мадлен знала, что другие рыбаки вышли в море раньше и значительно опередили Пера; поэтому она искала его где-то посредине между берегом и рыбачьими судами; однако лодки Пера не было видно. Вдруг она заметила знакомую лодку не позади всех, а почти рядом с последней лодкой флотилии. Пер, вероятно, налегал на весла как бешеный! Она знала толк в этом деле и понимала, насколько это трудно. Забывая свою обиду и то, что она одна и никто не может ее услышать, Мадлен с сияющими глазами воскликнула, указывая рукой на лодку Пера:

— Посмотрите-ка на него! Уж этот-то парень умеет грести!

А Пер налегал на весла с такими отчаянными усилиями, что все в лодке трещало. Он как будто хотел наказать себя этим огромным напряжением. Мадлен становилась все меньше и меньше по мере того, как он уходил в море, и, наконец, совсем исчезла. «Я заслужил это! Черт побери эту девушку!» — повторял он и продолжал отчаянно грести, словно вопрос шел о жизни и смерти.

На следующий день опять была восхитительная солнечная погода. Море лежало тихое-тихое, каким может быть только море. Английская шхуна для ловли омаров стояла в виду берега на полуспущенных парусах. Видно было, как они тихонько шевелились на мачтах, когда судно покачивалось на слабых волнах.

Мадлен сидела у окна, ей не хотелось выходить из дому. Она следила взором за давно знакомым судном: это была шхуна капитана Крабба «Flying fish»[2] из Гулля.

Мадлен знала, что и Пер должен был этим утром выехать на ловлю омаров; ей не терпелось узнать, хороший ли у него улов.

«Только бы он не надорвался вчера!» — подумала она, подходя к обрыву, и посмотрела вниз, на бухту. Лодка его была на причале. Неужели Пер заболел?

Внезапно ей пришло в голову сбежать вниз и спросить о нем у человека, который стоял на берегу около сарая. Но на полпути она заметила, что кто-то шел ей навстречу вверх по обрыву. Вначале Мадлен не могла разглядеть его из-за крутого поворота тропинки, но теперь она сразу узнала Пера и замедлила шаг.

Пер тоже, вероятно, увидел ее, хотя и шел, опустив глаза, потому что в нескольких шагах от нее он сошел с главной тропинки на другую пониже. Когда они поравнялись, Мадлен оказалась немного выше его. На спине Пера была корзина, и Мадлен увидела, что в ней улов. Никто из них не сказал ни слова, но оба тяжело дышали от волнения.

Она сделала еще один шаг, оглянулась и спросила:

— Что у тебя в корзине, Пер?

— Омары! — ответил он, сбросил корзину со спины и поставил на тропинку.

— Покажи мне! — сказала Мадлен.

Он быстро снял покрышку и вытащил огромного омара, шевелившего широкими клешнями.

— Да это какой-то исполин! — воскликнула она.

— Да, не из маленьких!

Что ты собираешься с ним делать?

— Спрошу смотрителя маяка, не захочет ли взять его…

— А сколько ты хочешь за него? — спросила Мадлен, хотя отлично понимала, что это будет подарок.

— Ничего, — коротко ответил Пер.

— Это мило с твоей стороны, Пер.

— Ну, ничего особенного в этом нет… — ответил он, поправляя сетку на корзинке.

Теперь, очевидно, наступило время расстаться.

— Как твоя нога? — сумрачно спросил Пер.

— Спасибо, хорошо: я растерла ее водкой.

— Болит?

— Нет, не очень.

— Ну и правильно сделала! — сказал Пер и поднял глаза, которые оказались на уровне ее подбородка.

Теперь уж явно следовало расстаться: говорить было больше не о чем; но Мадлен показалось, что Пер до крайности ненаходчив.

— Всего доброго, Пер.

— Все доброго! — ответил он, и оба двинулись в разные стороны.

— Послушай, Пер, куда ты поедешь, когда продашь улов?

— Никуда! — отвечал Пер.

Нет, он был положительно глуп… И все-таки Мадлен обернулась еще раз и крикнула:

— А я пойду к северу, к дюнам. Там очень красивые места! — И с этими словами она убежала.

— Ладно! — отвечал Пер и, как кошка, вскарабкался на берег.

На бегу он повыбрасывал из корзины всю мелочь, оставив только огромного омара, и, распахнув дверь кухни, положил морское чудовище на скамейку, крикнул: «Вот! Пожалуйста!» — и был таков.

Служанка узнала его по голосу и выбежала было, чтобы заказать свежую рыбу на пятницу; но Пер уже был у подножия холма. Служанка изумленно поглядела ему вслед и пробормотала:

— Видно, с этим Пером творится что-то неладное!

Необозримые золотисто-белые пески, поросшие зеленоватым диким овсом, простирались далеко-далеко к северу. Извилистая береговая линия была испещрена мысами, мелкими заливами и бухтами. Местами у причалов покачивались лодки. Чайки и морские утки бродили по песку, а прибой катился мелкой зыбью волн, блестевших на ярком солнце.

Пер быстро нагнал Мадлен, потому что на этот раз она шла медленно. Сорвав несколько свежих травинок, она старалась прикрепить их к ленте своей шляпы.

Размолвка вчерашнего дня тяжело ощущалась обоими: это было, в сущности, первое событие, нарушившее их добрые отношения, и они, вероятно каждый по-своему, чувствовали, что стоят у решающей черты. Поэтому они изо всех сил старались не коснуться того, что занимало их мысли. Разговор складывался из кратких безразличных фраз, отрывистых и как бы усталых. Наконец Мадлен попробовала заставить его разговориться и спросила, много ли омаров он наловил в прошлую ночь.

— Двадцать семь, — сказал Пер.

Это было ни много, ни мало, и опять оказалось, что говорить не о чем.

— Ты очень быстро шел вчера на веслах… — сказала она и опустила голову, чувствуя, что близится развязка.

— Это… это потому, что я был один в лодке… — пробормотал Пер, заикаясь. Он сразу понял, что сказал глупость, но делать было нечего.

— Быть может, тебе больше нравится быть одному в лодке? — резко спросила Мадлен и взглянула на него; но он стоял перед нею такой жалкий, смущенный, беспомощный и в то же время такой большой, сильный и славный, что она легким прыжком бросилась ему на шею и сказала, полусмеясь, полустыдясь: — Ах ты, Пер, ты, Пер!

Пер не имел никакого представления о том, как следует вести себя с барышней, ежели она бросается тебе на шею, и потому стоял неподвижно. Он взглянул на чернью волосы, гибкую спину Мадлен и, трепеща за свою смелость, бережно обнял ее своими тяжелыми руками.

Они пришли к дюнам, и она села на теплый сухой песок за одним из самых высоких холмов, поросших травой. Пер опустился на песок возле нее.

Он сидел и оглядывался по сторонам; временами он нерешительно и робко посматривал на Мадлен, явно не понимая, что же, собственно, произошло. Он показался ей таким смешным, что она вдруг расхохоталась и, вскочив, сказала:

— Пойдем, Пер! Давай-ка побегаем!

Они то бегали, то шли друг за другом; его тяжелые морские башмаки оставляли на песке широкие следы, а следы ее маленьких туфель казались рядом такими смешными, что оба оглядывались и хохотали. Они забавлялись, как дети, забывая, что они уже взрослые, и Перу пришлось обещать, что он перестанет жевать табак. На светлом извилистом берегу, у самого края большого свежего моря, эти два юные сердца радовались празднику своей жизни, а прибой по-прежнему катился мелкой зыбью волн, блестевшей на ярком солнце.

Управляющий маяком только что закончил письмо к брату: одно из обычных скучных коммерческих писем с вложенными в конверт бланками векселей. Так и не мог он понять, где и как он должен подписывать свое имя на этих ужасных продолговатых листках толстой бумаги. Но — удивительное дело! — брат упорно утверждал каждый раз, что «все в порядке», а Кристиан Фредрик был чрезвычайно точен в подобных делах. Отправив, наконец, письмо, старик вздохнул свободнее. Подойдя к окну и взглянув вниз, он заметил две фигуры, идущие к северу по песчаной равнине. Погруженный в раздумье, он машинально навел на прогуливающуюся парочку свою подзорную трубу.

— Гм, — сказал он, — так они, оказывается, снова вместе!

Вдруг он резко выпрямился:

— В чем дело? Она, кажется, сошла с ума!

Советник снова нагнулся к своей подзорной трубе и отложил папиросу: да, совершенно верно! Это была его Мадлен в объятиях Пера Подожду-ка.

Он яростно протер стекла носовым платком. Да! Теперь они спокойно шли рядышком. Их окружали заросли дикого овса, — а вот они зашли за большой склон и исчезли из виду. Старик предусмотрительно направил подзорную трубу на противоположный край холма и стал ждать.

— Однако! — произнес советник и снова протер стекла. Они всё еще не показывались. Прошло еще несколько минут, и смотритель маяка стал уже всерьез нервничать. Но вот он увидел, что на склоне показалась одна фигура, за нею — другая. Подзорная труба была великолепна, и старый щеголь совершенно точно оценил положение — не хуже, чем если бы сам сидел там с ними в дюнах.

— Ну, ну! Это еще ничего! — пробормотал он. — Но может все же и плохо кончиться! Лучше бы увезти ее в город!

За обедом смотритель маяка сказал:

— Знаешь ли, Мадлен, в доме дяди уже давно заходил разговор о том, что следовало бы тебе погостить некоторое время в Сансгоре.

— Ах нет, папа! — перебила Мадлен и умоляюще взглянула на него.

— Да, дитя мое! Сейчас это особенно своевременно!

Я знаю, что говорю! — В голосе его была необычная решимость.

У Мадлен мелькнуло подозрение, что он знает все, и она вдруг представила себе, до чего, в сущности, странно и необычно провела она это утро… Теперь, когда она сидела здесь, в нарядной комнате, лицом к лицу с отцом, таким элегантным и изысканным, и берег и все происшедшее предстало перед ней в совершенно ином свете. И вместо смелого чистосердечного признания, которое она приготовила, когда возвращалась домой, Мадлен только опустила глаза и густо покраснела.

На этом дело и кончилось. Мадлен была довольна тем, что отец, казалось, не заметил ее смущения, а советник был счастлив, что очень удачно разрешил этот вопрос. Старик ведь был в подобных случаях слабейшей стороной и часто оказывался вынужденным уступать дочери.

На следующий день он отправился верхом в город.

III

— Avoir — avant — avu! Так! Так! Avant — avu! Это правильно, мой мальчик! Avoir — avant![3]

Теперь весь класс понял, что адъюнкт полностью погрузился в свои мысли: он ходил большими шагами взад и вперед по комнате, полузакрыв глаза, время от времени жестикулируя и упорно повторяя исковерканный вспомогательный глагол.

На передних скамьях начинали фыркать; на задних, где ученики не так тонко разбирались во французских глаголах, смеялись просто за компанию. Но тот несчастный, которого экзаменовали, сидел и трепетал, ожидая, когда адъюнкт заметит удивительные формы спряжения.

Этот незадачливый ученик был Габриель Гарман — младший сын торгового дома, стройный юноша пятнадцати — шестнадцати лет с умным лицом, большим носом и изящными манерами.

Габриель сидел на одной из последних скамей класса, что являлось большим позором по мнению учителей, которые считали его способным мальчиком. Но это был юноша со странностями! В некоторых предметах, как, например, арифметика и даже математика, он явно преуспевал; основные же предметы — греческий и латынь — он был почти не в состоянии осилить. А ведь было решено, что он должен поступить в университет!

Когда общая веселость в классе проявилась несколькими полусдавленными звуками, адъюнкт оглянулся, словно очнувшись от своих размышлений, и взялся за книгу, чтобы продолжать экзамен; но, к несчастью, он снова повторил: «avoir — avant!» — и очнулся окончательно.

— Avu! — крикнул он высочайшим дискантом. — Ах ты, верблюд! До сих пор ты не можешь выучить глагола avoir! Ну что из тебя получится?!

— Купец! — кратко отвечал Габриель.

— Что ты говоришь? Так-то ты отвечаешь своему преподавателю? Ты еще и дерзишь! Я тебя выучу!! Где классный журнал? — Широкими шагами он поднялся на кафедру и низко нагнул голову, разыскивая там нужную бумагу.

В этот момент дверь внезапно отворилась, и показалась странная небольшая аккуратная голова в синей матросской шапочке, с длинной американской козлиной бородкой и с красным носом.

— Мастер[4] Габриель! — прошептала эта голова. — Мастер Габриель, вы всё здесь? Подумать только: он все еще тут сидит! И в такой духоте, poor boy![5] Я хотел вам только сказать, чтобы вы пришли на верфь, когда отпустят из школы. Мы начнем…

Но фраза осталась неоконченной, потому что при виде длинноногого адъюнкта, который спускался с кафедры, пораженный этим нарушением школьной дисциплины, вышеуказанная голова оборвала свою речь и с искренним: «Вот дьявольщина! Да это ж привидение!» — исчезла, и дверь закрылась.

Этого было более чем достаточно, чтобы вызвать дружный смех школьников. А так как в этот момент звонок сторожа оповестил, что время занятий истекло, — весь класс бросился врассыпную; адъюнкт, кипя негодованием, побежал жаловаться ректору.

Габриель тоже поспешил покинуть школу, чтобы нагнать приятеля, своим появлением нарушившего школьную дисциплину. Но тот уже исчез — вероятно, направился в город подкрепиться.

Это был кораблестроитель Том Робсон, как называли его после возвращения из Америки. В сущности, до отъезда его имя было Томас Робертсен, но в Америке оно несколько изменилось, а потом таким и осталось.

Том Робсон был самый опытный кораблестроитель на западном берегу, но он любил выпить, и те, кто пользовался его услугами, должны были приглядывать за ним и, даже при этом условии, запастись изрядным терпением. Он часто работал для фирмы Гармана и Ворше, но корабль, который сейчас стоял в доках около Сансгора, обещал быть его шедевром. Это был крупнейший корабль из всех до сих пор строившихся в городе — водоизмещением в 450 тонн, и консул Гарман отдал приказ ничего не жалеть для строительства, чтобы корабль получился образцовым.

Поэтому Том теперь выпивал только изредка, завершая значительные этапы в своей работе, как, например, сегодня, когда уже дошли до обшивки корпуса.

Габриель не нашел ни своего приятеля, ни коляски из Сансгора, обычно ожидавшей его у школы, и пошел домой пешком по длинной аллее, которая вела к имению Гарманов. Тут было добрых полчаса ходьбы, и пока юноша брел, таща тяжелый груз опротивевших ему книг, он предавался горьким размышлениям.

Каждый день на пути из школы он встречал молодых конторщиков, идущих обедать в город. Они выглядели усталыми и измученными, но все же Габриель завидовал им: ведь они весь день работали в конторе, в этом огромном святилище, к которому он, он — сын владельца фирмы — не имел ни малейшего отношения ни словом, ни делом. Ему приходилось ограничивать свою деятельность посещением верфи, где было множество интересных уголков и куда консул лишь изредка заходил после обеда. Большой корабль был гордостью Габриеля: он облазил все внутри и снаружи, сверху донизу, и знал каждую доску, каждую планку и каждый забитый гвоздь.

В конце концов юноша завоевал симпатии всех на верфи, а в лице Тома Робсона, старого Андерса и других корабельных плотников, невысоких и сутулых, приобрел добрых друзей.

Каждый раз, думая об этом великолепном корабле, юноша почти забывал бремя греческого и латыни! Из отрывочных разговоров дома Габриель знал, что возникли многочисленные разногласия между отцом и Мортеном — старшим братом, совладельцем фирмы, — и разногласия эти возникли сразу же, как только зашел разговор о постройке корабля.

Мортен полагал, что лучше всего купить в Англии пароход нового типа, не деревянный, — купить одним или в компании с несколькими фирмами в городе. Он уверял, что недалеко то время, когда парусные суда окончательно уступят место пароходам.

Но старик был принципиальным сторонником парусных судов; а кроме того, для него была невыносима мысль, чтобы Гарман и Ворше вошли в компанию с этими вчерашними торгашами из города!

Все было сделано так, как желал глава фирмы: корабль строился из собственного леса, на собственной корабельной верфи, силами рабочих, которые из поколения в поколение строили корабли Гарману и Ворше.

Когда Габриель подошел к морю так близко, что мог уже различать изгиб берега, где находилось имение Сансгор, первое, что он стал искать глазами, был корабль.

Да, вот он стоял на главной верфи со своими могучими, отлично закрепленными шпангоутами и красиво изогнутой кормой. Был обеденный час, и все рабочие либо разошлись на отдых в маленькие хижины, тянувшиеся по западному краю берега, либо спали тут же на верфи, на грудах опилок.

Габриель стоял на вершине холмика, откуда дорога плавно спускалась к поселку, и, глядя вниз на все это богатство, уже с давних времен принадлежавшее Гарману и Ворше, становился все грустнее и грустнее. Вот перед ним возвышается старинное синее главное здание, раскрашенное в голландском вкусе, с разными пристройками и окнами в крыше. От дома к югу тянется большой сад с аллеями, подстриженными зелеными изгородями, с маленькой плотиной, наполовину заросшей жимолостью и густым кустарником; на север, к морю — шоссейная дорога, а дальше — большой двор со старыми липами в центре; еще дальше, друг за другом, — четыре желтых с коричневыми дверьми склада, а за ними, в начале бухты, — верфь.

Несколько выше дороги, которая поворачивала к югу вдоль берега, лежал так называемый «хутор» Гарманов. Там были конюшни, склады и жилые дома; широкая немощеная дорога проходила мимо мельницы, скотных дворов и других хозяйственных построек.

Эта часть владений Гарманов никогда особенно не интересовала Габриеля, — и все же если бы только ему можно было взять на себя управление этими угодьями, стать сельским хозяином! Ведь тогда он все-таки остался бы вблизи фирмы, моря и кораблей! Но ему предстояло учиться, и отделаться от этого не было никакой возможности.

Консул К. Ф. Гарман был не из тех, кого легко отклонить от раз принятого решения. Отец его в свое время поступил так же, предназначив старшего сына для коммерции, а младшего — для занятий науками. И он собирался последовать этому примеру. Непокорный Габриель временами думал, что дядюшка Рикард плоховато применил свои знания, полученные в результате занятий науками, но высказать эти мысли вслух юноша не решался.

Фру Гарман полагала, что для молодого упрямого ума полезно побеждать свои влечения; ничего не могло быть вреднее, чем поддаваться соблазнам плоти.

Таким образом, помощи ждать было неоткуда. Габриель брел по аллее, волоча за собой тяжелый груз книг, и вдруг заметил далеко на юге, на дороге, огибающей имение, всадника, которого он сразу же узнал; это был дядюшка Рикард на Дон-Жуане.

Юноша прибавил шагу, сразу позабыв о тяжелом бремени мыслей и книг, и стал думать о развлечениях и вкусных кушаньях, которые всегда сопутствовали появлению в доме дядюшки Рикарда. Габриель поспешил сперва на кухню — сообщить о приезде дядюшки йомфру Кордсен, а затем к отцу, который всякого, кто сообщал о приезде советника, встречал как человека, принесшего самое приятное известие.

— Ах! Господи Иисусе! Растопи-ка скорей печку, Марта! — вскрикнула йомфру Кордсен и побежала за чистым чепчиком.

— Хорошо, мой мальчик! — сказал консул Гарман, дружелюбно кивнув Габриелю. Консул первые годы учился в Копенгагене и поэтому слово «мальчик» любил говорить по-датски, да и некоторые другие норвежские слова произносил как датчане.

Габриель был очень доволен: он добился того, что йомфру Кордсен произнесла свое «господи Иисусе!», а это случалось не часто, да и отец был на редкость ласков: ведь консул Гарман вообще был человеком, мало склонным к излиянию чувств.

«Младший консул», как все его называли с тех времен, когда «старый консул» был еще главою торгового дома, казался рядом с братом высохшим и поблекшим, — тот с течением времени немного располнел. У младшего консула были гладкие густые седоватые волосы, которые он старательно зачесывал вперед, светло-голубые проницательные глаза и немного оттопыренная нижняя губа.

Всегда гладко выбритый и тщательно начищенный, в блестящих ботинках, с тугим белым воротничком и палкой с серебряным набалдашником, он всем своим видом являл солидность и довольство. Каждое его слово и движение, вплоть до маленького характерного жеста, которым он поправлял подбородок в тугом крахмальном воротничке, — все было четко, уверенно, суховато и корректно. Слово корректность особенно соответствовало натуре младшего консула, как будто это слово было специально для него придумано; и его личность и его жизнь — все носило ясный, чистый, холодный отпечаток корректности.

В наследство консулу Гарману достались не только большой торговый дом и крупный капитал, — у него сохранилось также чувство безграничного удивления и уважения к покойному отцу. Мортен В. Гарман — старый консул — в свое время после смерти родителя получил наследство далеко не в блестящем состоянии: земли были отягощены долговыми обязательствами, а дела торгового дома оказались в большом беспорядке. Чтобы поправить все это, Мортен В. Гарман вступил в компанию с богатым старым шкипером по имени Якоб Ворше. Отсюда и пошло название торгового дома. Благодаря притоку капиталов старого Ворше близкое к банкротству дело оживилось, а огромная предприимчивость Мортена Гармана уже через несколько лет превратила фирму в одну из самых крупных на всем западном побережье.

Но когда старый Ворше умер и вступил в фирму его сын, оказалось, что Мортен Гарман и молодой Ворше не могли работать вместе. После «полюбовного соглашения» Ворше вышел из состава компании со значительным капиталом, а Гарману остались фамильное имение Сансгор и фирма. С этого-то времени Гарманы и начали богатеть по-настоящему, тогда как Ворше в короткий срок промотал свои деньги и умер банкротом. Поговаривали, что Ворше поступил необдуманно, поторопившись выйти из состава фирмы как раз когда начинались хорошие времена; но, в сущности, все дело было в том, что Гарманам вообще везло.

Впрочем, «Вдова Ворше и сын» владели небольшим предприятием в городе, и можно было думать, что постепенно они выпутаются из затруднений. Однако все это не имело никакого отношения к разделу между Гарманом и Ворше, и никто не имел оснований обвинить Мортена В. Гармана в нечестном ведении дел. Сын его, Кристиан Фредрик, старался идти по стопам отца, всегда мысленно решая, как поступил бы отец в том или ином случае.

Таким образом, состояние Гарманов неуклонно росло, дело развивалось планомерно, однако с годами «младший» консул становился «старым», и его старший сын, Мортен, вернувшийся из-за границы, вступил в фирму. Вот с этого-то времени и начались всякие перемены.

У молодого «негоцианта», как он себя называл, голова была набита новыми чужеземными идеями: ему нужно было носиться по городу, писать и телеграфировать во все стороны земного шара, предлагать, рекомендовать, — а это было ново для фирмы Гармана и Ворше и казалось даже унизительным.

— Пускай они к нам обращаются! — говорил консул.

— Да нет же, дорогой мой отец! — восклицал Мортен. — Ну разве ты не видишь, что отстаешь от века! Сейчас уже нельзя спокойно сидеть дома, как в былые дни! Надо постоянно глядеть по сторонам, и глядеть во все глаза: если просто сидеть и ждать, обязательно упустишь хорошее дело, и тебе достанутся только объедки!

Мортен так много и часто разговаривал на эту тему, что консул, наконец, позволил ему завести контору в городе, — но только под собственным именем. Фирма Гарман и Ворше осталась такой же, как прежде: с конторой в Сансгоре, и тот, кто желал иметь дело с торговым домом, должен был взять на себя труд добраться до Сансгора.

Между тем немало дел совершалось и через контору «негоцианта» Гармана в городе. Консулу это не очень-то нравилось, но он придерживался принципа помогать старшему сыну, ибо так именно делал и его отец; поэтому торговый дом заключал уже сделки, до которых консул раньше ни за что бы не снизошел.

Для всего персонала конторы младший консул был каким-то высшим существом. Когда он проходил по конторе, все склоняли головы, чувствуя, что эти холодные синие глаза видят все насквозь: и книги, и счета, и письма, и даже личные интимные дела каждого служащего. Все знали, что он помнит каждый лист главной книги, может назвать каждую страницу многочисленных счетов, и если только где-нибудь вкрадывалась какая-нибудь неточность, можно было держать пари, что она не ускользнет от взора консула.

Поэтому среди служащих господствовало твердое убеждение, что если все кредиторы, или представитель коммерческого суда, или даже сам дьявол в один прекрасный день явятся в контору, им не удастся найти ни единой ошибки ни на одном листе этих толстых, добротно переплетенных книг.

И все же был один текущий счет, относительно которого никто ничего не знал. Это был текущий счет советника. Его не видел еще ни один смертный! Некоторые предполагали, что он, вероятно, находится в красной книге самого консула, другим же казалось, что его и вовсе нет. Даже деловую корреспонденцию с советником вел сам младший консул лично; и замечательно, что письма эти никогда не переписывались. Конторские служащие много раз обсуждали это обстоятельство и пришли к выводу, что младший консул просто не хотел, чтобы кто-нибудь знал, в каких отношениях находится Рикард Гарман к делам фирмы.

Одно только было бесспорно и подкреплено долгими наблюдениями, а именно, что глава фирмы придавал большое значение письмам, которые приходили от смотрителя маяка: консул читал их прежде всех писем, полученных с последней почтой, и если случалось, что кто-нибудь входил в тот момент, когда он еще не закончил чтение, — неизменно прикрывал недочитанное письмо листком бумаги.

Один молодой конторщик утверждал, что он как-то раз видел в письме от советника вексель! Но этому утверждению мало кто верил, так как всем было отлично известно, что в делах фирмы не было ни одной бумаги, подписанной именем Рикарда Гармана. Еще невероятнее было сообщение другого конторщика: однажды, в тот момент, когда только что пришло письмо из Братволла, он, этот конторщик, вошел в кабинет главы фирмы для доклада. Младший консул стоял у конторки с письмом в одной руке и с двумя векселями в другой — красный и словно задыхающийся. В первый момент конторщик подумал, что с консулом случился удар, но… (тут уже каждому слушателю становилось ясно, что все это ложь!) — но конторщик утверждал, что ясно слышал, как консул разразился вдруг коротким, однако отчетливым смехом! Нет! Это было, конечно, какое-то недоразумение: ведь каждый знал, что младший консул не умеет смеяться!

IV

Когда Габриель, сообщив о прибытии дяди, вышел, консул встал и, подойдя к шкафчику для ключей, снял с гвоздя огромный ключ. Затем почистил костюм, поправил подбородок в воротничке, пригладил свои густые волосы и вышел из конторы.

Это был темный старинный дом с длинными коридорами и широкими лестницами. В левом крыле находились служебные помещения с отдельным входом со стороны моря; к югу, с видом на сад, были расположены спальни и жилые комнаты. Весь второй этаж был занят парадными комнатами для приемов: посредине находился танцевальный зал и по обе стороны его много больших комнат. По воскресеньям, а также в те дни, когда в доме бывали гости, обедали здесь, чаще всего в маленьком зале с окнами на северо-запад и с видом на верфи и море.

В третьем этаже, или, точнее, в мезонине, расположены были многочисленные комнаты для гостей: комнаты самых разнообразных форм, обусловленных прихотливыми изгибами крыши.

Мебель была вся из старого красного дерева с конским волосом. Высокие темные шкафы, зеркала с позолоченными гирляндами цветов, фарфор, тяжелые люстры и лампы по стенам — все было солидно и добротно.

Консул встретил горничную в коридоре:

— Что, приехал советник?

— Господин советник посольства пошел к фру Гарман, — отвечала горничная. Ей стоило немалого труда произносить этот замысловатый титул, но она знала, что надо говорить именно так: консул не терпел и не мог слышать слова «смотритель маяка».

Фру Гарман обычно в теплую погоду предпочитала просторные комнаты второго этажа. Эта очень солидная дама пребывала в постоянной борьбе со своей полнотой. Однако, с какой бы стороны вы ее ни наблюдали, она всегда представляла собою гладкие роскошные округлости, обтянутые черными шелками.

Можно было только удивляться, что фру Гарман могла так располнеть: вероятно это был, как она сама выражалась, «ее крест». За обедом она всегда ела очень мало, изумляясь аппетиту других. Лишь иногда, оставаясь одна в своей комнате, она разрешала себе удовольствие немножко покушать, и тогда йомфру Кордсен приносила ей что-нибудь «перекусить», — то что в эту минуту оказывалось под рукой.

Когда консул вошел, его супруга сидела на диване и беседовала с советником.

— Здравствуй, здравствуй, Кристиан Фредрик! — весело воскликнул тот и сделал несколько шагов навстречу брату. — Видишь, я снова у тебя в гостях!

— Добро пожаловать, Рикард! Мне приятно тебя видеть! — отвечал консул, заложив руки за спину.

Рикард совсем растерялся: он всегда немного терялся при встречах с братом. Иногда, правда, Кристиан Фредрик бывал весел и общителен, как в давние школьные дни, но вдруг он оказывался холодным, сухим — отчужденно-корректным, как истый коммерсант.

— У нас сегодня кто-нибудь обедает, Каролина? — спросил консул Гарман.

— Да, пастор Мартенс любезно согласился представить нам нового директора школы, — отвечала супруга. — По крайней мере он собирался это сделать.

— Вероятно, это тоже богослов? — сухо заметил консул. — Тогда придется послать коляску за Мортеном и Фанни и попросить, чтобы они тоже захватили с собой кого-нибудь из молодежи, ну, например Якоба Ворше.

— Но зачем это? — спросила фру Гарман тоном, в котором чувствовалось, что она собирается возражать.

— Потому что ни Рикард, ни я не сможем находиться в обществе, где нет никого, кроме священников! — отвечал консул таким тоном, который лишил его супругу всякого желания возражать и спорить. — Будь так добра, обсуди с йомфру Кордсен меню обеда!

— Ах, эти меню обедов! — вздохнула фру Гарман, уходя. — Я никак не могу понять, почему люди придают этому такое большое значение!

Советник проводил невестку до двери, и когда, отвесив последний почтительный поклон, он оглянулся на брата, то увидел, что Кристиан Фредрик стоит посреди комнаты, широко расставив ноги и заложив одну руку за спину. В другой руке он держал огромный ключ, приложив его, как лорнет, к глазу, и созерцал брата с проницательно-хитрой миной.

— Узнаешь ты его? — спросил консул.

— Mais oui![6] — восторженно воскликнул советник, сразу узнав Кристиана Фредрика таким, каким он бывал во время их «экспедиций» в винный погреб. Оба старых господина рука об руку прошли по всем комнатам, направляясь и кухню, чтобы спуститься в погреб.

У двери кухни они остановились, и консул крикнул:

— Фонарей!

За дверью началась беготня, и через минуту вышла сама йомфру Кордсен с двумя старинными ручными фонарями в руках.

Каждый взял свой фонарь (в этом они никогда не ошибались), и оба отправились вниз по крутой, черной, как сажа, лестнице погреба.

Сначала они вошли в большой, сравнительно светлый погреб, где хранились главным образом столовые вина: сен-жюльен, рейнское, грав и французская водка. Здесь командовала йомфру Кордсен, так как, в силу незыблемого правила, установившегося еще со времен старого консула, на ее обязанности лежало точно регламентировать подаваемые к столу сорта вин, распределяя их в зависимости от величины и значительности приглашенного общества. А в самом темном уголке погреба имелась старая замочная скважина, которую умел находить только один консул, но зато уж он-то умел находить эту скважину даже в темноте. Во всяком случае полагалось убирать фонари и именно искать в темноте, и младший консул никогда не забывал подчеркнуть, как искусно старый консул устроил потайную дверь.

Ключ повернулся два раза с характерным ржавым звуком, который оба брата узнали бы среди всех звуков мира. Дверь открылась. Навстречу им пахнуло запахом сырости и вина. Они вошли. Консул запер дверь и сказал:

— Ну вот! Теперь пусть мир часок-другой обойдется без нас!

Внутренний погреб, казалось, был старее самого дома; его своды напоминали старинные своды монастыря. Потолок был настолько низок, что советнику приходилось нагибаться, поэтому и консул, войдя, немножко сгорбился.

Разной формы бутылки, покрытые пылью и паутиной, лежали рядами. Выше, в углублении стены, у окна с решеткой, замурованного извне, стояли два старых голландских бокала на ножках, там же в углу лежала большая винная бочка. Около бочки стоял пустой ящик, а перед ним кресло без спинки, с вылезающим из сиденья вьющимся волосом, и старая ломаная лошадь-качалка.

Они поставили фонари на край ящика и сняли с себя сюртуки: чтобы повесить их, у каждого брата был собственный гвоздь.

— Ну, как ты полагаешь, с чего бы нам сегодня начать? — сказал Кристиан Фредрик, потирая руки.

— Неплохо бы с портвейна! — заметил советник, взглянув на ряды бутылок.

— Портвейн тут был замечательный! — отвечал консул и посветил фонарем. — На! Погляди-ка! В самой глубине лежат еще десятка два бутылок, содержимого которых мы никогда не пробовали; я, пожалуй, догадываюсь, что это такое!

— Вероятно, бабушкина ягодная настойка! — сказал Рикард.

— Ну уж едва ли! Неужели ты думаешь, что отец мог держать старую настойку в самых недрах погреба?

— Возможно, что он ценил все старое, как это делают и некоторые другие из тех, кого я знаю! — сказал советник.

— Ах, ты теперь всегда чертовски остришь! — проворчал консул. — Вот бы нам достать эти бутылки!

— Тебе придется полезть за ними, Кристиан Фредрик! Я немножко толстоват!

— Ну да! Я и собираюсь это сделать! — отвечал брат, снимая с себя часы с тяжелыми брелоками, и осторожно пополз между рядами бутылок.

— Одну я уже достал! — воскликнул он.

— Возьми сразу две, раз уж ты там!

— Охотно! Только тогда тебе придется тащить меня за ноги!

— Avec plaisir![7] — отвечал советник. — Но не глотнешь ли ты немного бургундского, пока ползаешь среди бутылок?

Это, вероятно, было очень смешное замечание, потому что консул захохотал и сквозь смех воскликнул:

— Ох! Я задыхаюсь! Задира! Ну, тащи же меня, сатана!

Кличка «Задира» осталась за Рикардом с детских лет. Что же касается до шутливого упоминания о бургундском, то дело обстояло так: однажды, когда младший консул полез сквозь ряды бутылок, чтобы найти какую-нибудь редкость, он нечаянно стукнулся головой о бутылку, лежавшую выше, и стукнулся с такой силой, что горлышко отлетело, а вся бутылка бургундского вылилась ему за воротник. С тех пор каждый раз, когда один из них намекал на этот случай, они смеялись, и советник порой бывал настолько неосторожен, что делал такие намеки даже в присутствии посторонних.

Он мог, например, сказать, сидя за столом, когда заходила речь о красном вине:

— О! Мой брат консул изобрел совершенно особый способ употребления бургундского!

И за такой фразой неизменно следовали припадки сильного кашля у обоих братьев, и они обменивались между собой таинственными знаками.

Молодежь их дома много раз пыталась проникнуть в тайну этого «бургундского», но тщетно; одна только йомфру Кордсен, которая в тот достопамятный день помогала консулу переменить рубашку, была посвящена в это дело; но йомфру Кордсен умела молчать о тайнах и посерьезней этой.

Наконец консул вылез, смеющийся и сияющий, с пыльным животом и паутиной в волосах. После того как они еще вдоволь посмеялись над шуткой (хорошо, что своды погреба были такие толстые!), советник открыл одну бутылку по всем правилам искусства: это ведь была его специальность!

— Гм! — сказал консул. — Какой своеобразный букет!

— Просто прокисшее вино! — сказал советник и сплюнул.

— Фу! Да ты прав, задира! — воскликнул Кристиан Фредрик и сплюнул дважды.

Дядюшка Рикард открыл вторую бутылку, понюхал и сказал уверенно:

— Мадера!

Светлое золотое вино заискрилось, насколько это было возможно в старых бокалах, которые по традиции никогда не мылись.

— Да, это вот другое дело! — сказал младший консул и сел верхом на старую лошадь-качалку: это было его обычное место.

Лошадь-качалка была любимой игрушкой его раннего детства. «В былые дни всё делали крепче и основательнее!» — часто говаривал Кристиан Фредрик, и когда однажды эта лошадка, вместе с другим хламом, попалась ему на глаза, он велел отнести ее в винный погреб.

Много раз за долгие годы он сидел на этой детской лошадке, попивая старое вино из старого стакана со старым товарищем детских игр. А советник сидел в ветхом кресле, скрипевшем от тяжести его тела, рассказывал разные истории и смеялся, вспоминая старые дни, и тоже пил сверкающее вино. Никогда никакое вино не казалось ему вкуснее и никакой зал не представлялся его взору прекраснее этого погреба с низко нависшими сводами, освещенного двумя чадящими фонарями.

— Просто безобразие, что ты еще не получил свою часть из этой большой бочки портвейна. Я пришлю тебе на днях немножко вина в Братволл, чтобы у тебя было что-нибудь под рукой, пока мы с тобой не «откупорим» чего-нибудь в следующий раз.

— Но, послушай-ка, Кристиан Фредрик! Ты так часто присылаешь мне вино! Я уверен, что уже давно получил мою половину, если не больше!

— Да что ты говоришь, задира! Уж не ведешь ли ты учет вина?

— О нет! Боже упаси!

— Ну вот видишь! А я веду! И ты, без сомнения, должен был это заметить по нашему текущему счету за прошлые годы…

— Да, да! Конечно! Пью за твое здоровье, Кристиан Фредрик! — поспешил перебить его Рикард: он очень боялся, как бы брат не начал употреблять коммерческие термины.

— А ведь бочка огромная!

— Да, конечно, огромнейшая бочка!

Оба старых господина подняли свои фонари и направились к бочке. Правда, один из них думал: «А ведь бочка-то почти пуста! Хорошо, что брат не знает об этом!»

Бочка издавала жалобный звук, когда стучали по дну, а под нею с незапамятных времен образовалось черное мокрое пятно.

С последним стаканом оба встали и чокнулись, затем каждый захватил свою бутылку бургундского, которую им должны были подать за обедом, и, взяв свои сюртуки, оба поднялись наверх, на свет божий.

Встречать их, когда они возвращались из винного погреба, строжайше запрещалось, и йомфру Кордсен должна была каждый раз позаботиться о том, чтобы все пути были открыты. Нужно признаться, оба брата выглядели крайне необычно, особенно корректный Кристиан Фредрик, когда, красные и сияющие, в пыли, в одних жилетках, поднимались они по лестнице погреба каждый с бутылкой и фонарем.

Через час оба встретились за обедом: советник — завитой и тщательно одетый, со своей любезной улыбкой дипломата, а консул — подтянутый, торжественный и корректный до кончиков ногтей.

V

Обедали наверху — в малом зале, выходящем на север, — и все общество предварительно собралось в двух так называемых парадных комнатах, которые окнами выходили в сад.

Фру Гарман носила только черный шелк, но на сен раз этот шелк был особенно тяжелым и блестящим. Она радовалась было мысли спокойно провести время за обедом с пастором Мартенсом и новым директором школы, но оказалось, что понаедет множество всяких гостей, настроенных совсем на мирской лад. Поэтому фру Гарман была в дурном настроении, и йомфру Кордсен приходилось применять все свое дипломатическое искусство. Но, вообще-то говоря, йомфру Кордсен имела большой опыт в этом деле: фру Гарман всегда была нелегкой хозяйкой, а в особенности в последние годы, когда ее «одолела религия», как выражался легкомысленный дядюшка Рикард.

Фру Гарман в действительности не управляла домом. Все шло так размеренно, по неизменным правилам, установленным со времен старого консула, что она уже давно отказалась от мысли вводить какие-либо изменения, ею изобретенные. Поэтому, не имея возможности влиять на события в доме, она ограничивалась тем, что говорила «нет» каждый раз, когда замечала, что кто-нибудь из домашних чего-нибудь желал. Таким образом, она сохранила нечто вроде отрицательной власти; даже когда эти ее «нет» и не производили никакого эффекта, она все же сохраняла за собой право быть обиженной и портить настроение другим, встречая их с видом незаслуженного страдания и христианского терпения.

Именно с таким видом слушала она длинного адъюнкта Олбома, который разглагольствовал о том, каким слабосильным и хилым растет новое поколение. Фру Олбом сидела поодаль у окна и притворялась, что слушает консула, красноречиво и подробно описывавшего, как был распланирован сад при его покойном деде; но в действительности она слушала только своего мужа, перед которым благоговела. Фру Олбом была высока ростом и необычайно худа: все ее тело с головы до ног было костлявым и угловатым. Губы у нее были тонкие, а зубы желтые и большие.

Ожидали еще коляску из города и пастора. Дочь консула, Ракел, стояла, прислонясь к большой старинной кафельной печи, весело болтая с дядюшкой Рикардом, и когда дверь открылась и вошел пастор Мартенс с новым кандидатом, она рассмеялась еще громче, так что мамаша внушительно взглянула на нее.

Кандидат Йонсен ни разу прежде не бывал в Сансгоре, и пастор Мартенс представил его всем, подводя к каждому в отдельности, и в первую очередь к дамам.

Наконец кандидат Йонсен подошел к группе у печи. Советник приветствовал его изысканными комплиментами, но Ракел едва оглянулась, мельком посмотрела на нового знакомого и продолжала разговор с дядюшкой Рикардом.

К великому своему изумлению, она заметила, что «этот посторонний господин» остался стоять около нее. Она повернулась к нему и подняла свои холодные голубые глаза, так как он был немного выше ее. И тут с нею произошло нечто необычное: ей пришлось опустить глаза. Он вовсе не выглядел таким, каким она его себе представляла, — неловким и смущенным, оробевшим от незнакомой обстановки; наоборот, по всему его поведению было заметно, что он сам сознает всю странность своего поведения, но все же решил держаться именно так. Ракел растерялась.

— Вы, господин директор школы, бывали уже в западной Норвегии? — спросил дядюшка Рикард, желая прийти ей на помощь.

— Никогда, — отвечал тот. — Я никогда еще не видел моря, кроме как в Кристианийском фиорде.

— И какое же впечатление произвела на вас наша природа? — продолжал старик. — Я предполагаю, что вам уже знакомы все чудесные виды в окрестностях города?

— Очень сильное впечатление! — отвечал кандидат Йонсен. — Но природа здесь кажется мне такой огромной, могучей, всеобъемлющей, что чувствуешь себя как-то напряженно в этом окружении.

— Так вам здесь все кажется слишком мрачным? — спросила Ракел в тоне легкой болтовни.

— О нет, вовсе нет, — отвечал он спокойно. — Я скорее хотел сказать, что природа здесь имеет… как бы это назвать… что-то зовущее, она внушает такое чувство, будто ты должен совершить что-то значительное, грандиозное, совершить такое, что было бы видно издалека.

Ракел посмотрела на молодого человека с удивлением, но советник сказал добродушно:

— А вот меня теперь пустынные просторы берегов и огромного моря настраивают скорее на раздумье и мечты и никак не побуждают к действию!

— Когда я доживу до ваших лет, господин советник, — отвечал кандидат Йонсен, — и если мне к тому времени удастся что-нибудь совершить, я, возможно, буду смотреть на жизнь теми же глазами, что и вы.

— Ну, помоги вам бог! — вздохнул дядюшка Рикард с меланхолической улыбкой. — А что до того, чтобы «совершить», так…

В это мгновенье дверь открылась, и в комнату вошла фру Фанни Гарман. Она была так ослепительно хороша, что все взгляды невольно обратились на нее. Фасон ее светло-серого шелкового платья с бледно-красным шлейфом явно свидетельствовал о его заграничном происхождении. Но на нее и на ее платье хотелось смотреть не только потому, что они представляли редкое явление в этом кругу, — нет, с первого взгляда каждый видел, что они неотделимы друг от друга: эта тонкая шуршащая материя и эта стройная, изящная женщина со сверкающими глазами.

Она легко и весело прошла по комнате, чтобы поздороваться со своими родственниками. В ее походке и во всем ее существе было что-то уверенное и беспечное, чрезвычайно непохожее на ту смесь осторожности и тщеславия, с которой молодые женщины обычно носят дорогие шелковые платья со шлейфами.

— Господи! Опять она в новом! — заскрежетала зубами фру Олбом.

— Mais, mon dieu, comme elle est belle![8] — прошептал советник с восхищением.

За фру Фанни шел маленький щупленький кандидат Дэлфин, представитель фирмы ее отца, за ним — Якоб Ворше и, наконец, Мортен Гарман.

Последний был высок и тяжеловат; он, казалось, унаследовал от своей матушки ее «крест» — полноту, но носил он эту полноту бодро и как будто пока не тяготился ею.

У Мортена Гармана было красивое, но немного одутловатое лицо, и глаза уже начинали заплывать.

Георг Дэлфин полгода прожил в городе, как представитель фирмы Хулст, и поскольку Фанни Гарман была дочерью владельца этой фирмы, Дэлфин сразу вошел в круг семьи Гарманов и стал постоянным гостем в Сансгоре.

Поэтому и теперь Мортен прихватил его с собою из конторы своего тестя, когда большую коляску из Сансгора прислали за подмогой.

Якоба Ворше они встретили по дороге, когда уже были в коляске, и, собственно говоря, окликнула его фру Фанни.

Якоб Ворше отнюдь не был одним из близких друзей Мортена, хотя в ранней юности они не раз проводили время вместе. Зато консул Гарман был чрезвычайно приветлив с молодым Ворше, и многие поговаривали, что консул не прочь бы снова включить имя «Ворше» в свою фирму, например посредством брака!

Но все, кто имел возможность наблюдать их поближе, уверяли, что из этого дела ничего не выйдет. Фрекен Ракел терпеть не могла Якоба Ворше, а для фру Гарман он был вообще страшилищем, после того как пастор Мартенс уверил ее в том, будто он вольнодумец.

Консул повел к столу фру Олбом, как самую старшую даму; Георг Дэлфин удостоился счастья подать руку Фанни, а Ракел обернулась к советнику и сказала:

— Прости, дядя! Сегодня я уж займусь нашим новым гостем. Господин кандидат Йонсен, будьте добры повести меня к столу!

Тот подал ей руку с некоторой натянутостью, но без неловкости, и направился с ней в столовую.

— Что за черт? Что случилось с нашей Ракел? — прошептал Мортен, обращаясь к Ворше. — Она ведь никогда не выносила маминых богословов!

Якоб Ворше не ответил и с почтительным поклоном предложил руку своей постоянной даме — йомфру Кордсен. Что касается Габриеля, то он тем временем потихоньку расстегнул пряжки на жилете и на брюках, — он знал, что теперь воспоследует.

Впрочем, это нетрудно было сообразить тому, кто знал обычаи дома. Во-первых, будет мясной суп с морковью и мясными клецками, затем окорок и свиные котлеты с кислой капустой, потом жаркое из молодого барана и жаркое из теленка с приправой из портулака и свеклы, а на десерт — крендельки с ванильным кремом.

Поначалу разговор шел в верхнем конце стола, главным образом между адъюнктом и Дэлфином. Они были оба из восточной Норвегии, и адъюнкт изо всех сил старался вызвать у своего собеседника какое-либо нелестное суждение о западной Норвегии и ее обитателях, так как знал, что консул и советник терпеть не могли таких суждений; а адъюнкт Олбом косо смотрел на всех новичков, которые втирались в дом Гарманов.

Но Дэлфин был чересчур хитер и либо намеренно, либо искренне говорил не то, чего хотелось добиться адъюнкту.

Природа здесь, уверял он, в высшей степени интересна, и притом он очень польщен многими новыми знакомствами, которые приобрел среди местных жителей.

У советника было свое постоянное место в самом начале длинного края стола, по левую руку от консула, который один сидел во главе стола. Он приподнялся и, наклонившись над адъюнктом и Ракел, протянул бокал новому директору школы и сказал:

— Господин кандидат Йонсен! Поскольку вы о нашей природе того же мнения, что и господин Дэлфин, я надеюсь, что вы так же скоро, как и он, уживетесь с местными жителями! Господин директор школы, могу я иметь честь чокнуться с вами?

Консул наблюдал за своим братом с некоторым удивлением: не часто случалось, чтобы советник выказывал расположение к молодым людям, которые появлялись в доме, в особенности же если это были богословы.

— Видишь ли, — шепнул ему дядюшка Рикард. — Этот все-таки не дурак!

Фанни тоже обратила внимание на ту честь, которая оказывалась новому богослову, сидевшему напротив нее. Она остановила на нем свои прекрасные глаза и нашла его интересным. Правда, он не так элегантен, как Дэлфин, и не так красив, как Ворше, но все же она несколько раз бросала взгляд в его сторону.

Ни молодой Ворше, который сидел справа, ни Дэлфин, который сидел слева от нее, уже не занимали ее. Якоб Ворше всегда держал себя, при всей своей почтительности, так, словно он даже и не замечал ее лично; ну, а то, что Дэлфин влюблен и околдован, не имело для нее большого значения: это была неизменная участь всех без исключения поверенных фирмы ее отца, с того времени как она стала взрослой.

Кандидата Йонсена втянули в разговор. Дэлфин по началу отнесся к нему немного свысока, но после нескольких ответов со стороны этого спокойного и серьезного собеседника представитель фирмы отказался от тактики нападения и заговорил дружелюбным тоном.

Однако адъюнкт Олбом не так легко менял свои намерения. Он сердился уже на то, что ему не удалось вызвать на поединок представителя фирмы, и теперь рассчитывал натешиться всласть над новым гостем.

Полупочтительным, полунасмешливым тоном, с каким многие любят обращаться к молодым богословам, он начал нападение на директора школы. Адъюнкт Олбом делал это тем более уверенно, что знал отвращение, какое питали к богословам оба брата Гарман, а что до фру Гарман, сидевшей на противоположном конце стола, то она была совершенно поглощена беседой со своим соседом — пастором Мартенсом.

— Вы, вероятно, рассчитываете на обильную жатву в нашей сильно подверженной религиозным воззрениям среде, господин кандидат Йонсен? — сказал адъюнкт с усмешкой.

— Жатву? — кратко переспросил Йонсен.

— Ну, скажем, «улов»… я не знаю, в каких символических образах вы предпочитаете представлять себе свое призвание, — небрежно возразил адъюнкт.

— Мое призвание, во всяком случае, пока что состоит в том же, в чем состоит и ваше призвание, господин адъюнкт: обучать детей; и я люблю представлять себе свои обязанности ясно и четко, без всяких символических образов! — спокойно ответил молодой богослов, но в голосе его была нотка, которая заставила адъюнкта отказаться от риска нападения.

Фру Фанни и Дэлфин не могли удержаться от улыбки, но фру Олбом заскрежетала зубами: «Так ответить такому человеку, как Олбом!»

Тем временем консул продолжал начатый разговор, расспрашивая Йонсена относительно положения сельской школы. Консул Гарман несколько лет был председателем школьной комиссии. Несмотря на небольшое расстояние от города, Сансгор относился к сельской местности.

Ракел нравились короткие, энергичные ответы ее соседа. Особенно пришлось ей по душе, что новый директор школы с большой решительностью настаивал на некоторых переменах и на увеличении расходов для школы, которые консул находил излишними и слишком дорогими.

Не часто встречала она людей, которые проявляли столько силы характера и любви к делу, как этот молодой богослов. И каждый раз, когда он спокойным, уверенным тоном говорил: «Это можно сделать, значит это будет сделано!» или что-нибудь подобное, она полупрезрительно поглядывала в сторону Дэлфина, который с увлечением показывал фру Фанни какой-то фокус при помощи пробки и двух вилок. Но когда ее взгляд падал на Якоба Ворше, он приобретал иное, вызывающее выражение, которого он, однако, как будто и не замечал, — он был увлечен полушутливой, полудружеской беседой со старой экономкой йомфру Кордсен.

Как только Якоб Ворше стал постоянным гостем в Сансгоре, между ним и старой дамой завязалось нечто вроде дружбы. Йомфру Кордсен была обычно суховата и чрезвычайно сдержанна, но он нашел какой-то путь к ее сердцу, и она доверяла ему больше, чем кому-либо другому.

Адъюнкт был настолько рассержен, что съел один почти всю свеклу, — советник все время любезно подкладывал ему на тарелку. А юный господин Габриель посвятил все свободное от еды время наблюдению за адъюнктом, и каждый раз, когда адъюнкт поглядывал на тот конец стола, где сидел Габриель около йомфру Кордсен, юный наследник фирмы брал стакан и осушал его со спокойным видом совершенно взрослого человека. Он ведь знал, что это бесило адъюнкта.

Мортен, которому досталось место между кандидатом Йонсеном и пастором Мартенсом, забавлялся тем, что наполнял до краев бокалы обоих богословов. В остальном он не очень-то интересовался тем, что происходит во время обеда, — особенно после того, как он устроился так, что у его прибора оказалась одна из бутылок бургундского.

Был тихий, теплый весенний день. Когда подали десерт, косые лучи солнца, проникавшие в открытые окна, добрались до стола. Сперва они заиграли на черных шелках фру Гарман и окружили светловолосую голову пастора Мартенса тоненьким нимбом, затем косые полосы света упали на стулья, на белую скатерть, на высокие графины. Мортен поднял свой стакан и залюбовался его блеском.

— Посмотрите, как хорошо выглядит фрекен Ракел в солнечном освещении, — шепнул Дэлфин, обращаясь к Фанни.

— Ах, да… Вам так кажется? — ответила Фанни.

Через несколько минут она попросила одну из прислуживающих горничных спустить гардины немножко пониже: солнце резало ей глаза!

Теперь разговор на верхнем конце стола стал очень оживленным. Особенно горячо говорили о воспитании юношества. Адъюнкт распространялся на свою излюбленную тему о том, что невозможно преподать юношам настоящие знания, если не будет телесных наказаний; он предрекал, что высшее образование исчезнет, если вовремя не будут поставлены границы современному гуманизму, иными словами — испорченности.

Фру Олбом поддерживала его от всей души, а советник — потому, что это забавляло его. Но консул несколько колебался; он высоко ценил доброе старое время, но считал все же, что телесные наказания можно бы применять и в меньшем объеме, чем это выпало на его долю.

Директор школы подчеркивал важность религиозного воспитания и влияния домашней среды, семьи.

— О да! Семья! Семья! — воскликнула фру Олбом. — Школа и семья должны идти рука об руку!

— Именно! — подхватил адъюнкт. — И если мальчика накажут розгами в школе, он обязательно должен быть также наказан и дома, в семье!

— Но ведь семьи бывают разные, — сказал Йонсен. Он впервые сказал фразу, которую Ракел нашла недостаточно убедительной.

— Ах! Но все равно! — воскликнула фру Олбом, склонила голову набок и посмотрела на потолок. — Движения сердца! Семья! Материнские чувства! О, семья! Семья!

— В конечном счете все дело в том, фру Олбом, какова семья! — внезапно вмешался в разговор Якоб Ворше. Все взоры устремились на него: он выпрямился, лицо его зарумянилось, и глаза светились.

Последовала маленькая пауза; затем консул сказал, с улыбкой поднимая свой бокал:

— Ну, теперь я советую всем быть осторожнее: выступает Якоб Ворше! Я слышал уже два раза речи этого господина и знаю, что когда он выступает, бывает жарко! Но давайте, пожалуй, перенесем поле битвы на веранду: там мы могли бы сражаться, так сказать, «под сенью дерев». Если мои уважаемые гости согласны со мною, — то добро пожаловать!

Все общество поднялось. Советник весь содрогался от еле сдерживаемого смеха и благодарил Ворше, спускаясь с ним по лестнице, за удачное вмешательство в разговор. Якоб Ворше и сам готов был смеяться, и под конец смеяться стали все, кроме Олбома и его супруги: они были оскорблены.

Ракел недоумевала, почему ее отец побоялся, чтобы Ворше заговорил. Она тоже несколько раз слышала, как он принимал участие в споре, и дивилась страстности, которая внезапно проявлялась в нем. Мнения его были, правда, несколько оригинальны, но ведь не должен же он из-за этого скрывать их! Она считала трусостью со стороны Якоба Ворше, что он позволил принудить себя к молчанию.

Во время обеда пастор Мартенс много раз делал попытки вмешаться в общий разговор. Но это ему не удавалось. Все были слишком заняты новым интересным гостем — директором школы, и, кроме того, фру Гарман, его соседка, совершенно завладела им. И после обеда в гостиной ему пришлось сидеть на диване рядом с фру Гарман, а молодежь отправилась на крокетную площадку в тени невысокой липовой аллеи.

Адъюнкт Олбом расхаживал «в когтях своей супруги», как выражался Дэлфин, взад и вперед по широкой площадке перед домом и ожидал кофе. Он был еще в дурном настроении от своей неудачи и от нанесенной ему обиды. Фру Олбом обняла супруга и старалась успокоить его:

— Ну как может такой человек, как ты, Олбом, раздражаться от подобных выходок! Из-за подобных людей! Когда эта молодежь, эти «новые» некоторое время побудут здесь, то вскоре так или иначе обнаруживается, что им здесь не место. А мы ведь все-таки были и остаемся в доме первыми: разве ты не видел, как консул вел меня к столу?

— Ах, да что ты мне говоришь! Я не обращаю на них никакого внимания! — отвечал ей супруг. — Что мне до этих толстосумов! До этих торгашей! Что они мне?! Но чтобы человек с моим образованием, с моими заслугами в области литературы и педагогической деятельности, был вынужден выслушивать дерзости от таких желторотых выскочек, от этаких… — и адъюнкт извергнул из своего богатого запаса оскорбительных эпитетов поток самых отборных слов, что принесло ему некоторое облегчение.

Супруги Олбом жили как раз на полпути между имением Гарманов и городом, и вначале это было причиной того, что их стали приглашать к Гарманам. Теперь отношения между ними были настолько хорошие, что обычно именно Олбомов приглашали каждый раз, когда были гости или намечалась какая-нибудь прогулка. Консул также помог однажды адъюнкту в некоторых непредвиденных расходах в связи с изданием «Краткого очерка возникновения французского языка и его исторического развития. Для школьного преподавания». Впрочем, из-за низменных интриг и зависти этот перл научной мысли так и не был принят в качестве пособия ни в одной школе страны.

Оба брата Гармана обычно после полудня спали в смежных комнатах; но на сей раз спали они недолго, потому что скоро начали переговариваться, обсуждая предстоящий приезд Мадлен в город. Она должна была приехать через два-три дня, и комната для нее отведена была наверху, рядом с комнатой йомфру Кордсен.

Габриель тем временем стащил у кого-то папиросу и в самом радостном и праздничном настроении отправился на верфь — осмотреть корабль и поболтать по-английски с мистером Робсоном.

VI

Первое знакомство, которое Мадлен свела в новом окружении, было знакомство с портнихой, потому что Мадлен, конечно, должна была выглядеть вполне прилично — хотя бы внешне.

Самое семейство в Сансгоре она знала немного — она редко там бывала, и чувство холода, которое она всегда ощущала среди этих людей, и теперь владело ею. Мадлен была по натуре отнюдь не робкой, даже наоборот, — смелой и решительной девушкой, но переход от неограниченной свободы под открытым небом к строгой размеренной жизни в чинном доме был для нее слишком резким. Она тщетно старалась приспособиться к новому окружению, но первые недели очень скучала и томилась.

Все это она описывала в своих письмах к отцу, сама не зная, собственно, зачем она это делает.

Кузен Габриель был единственный, кто говорил с нею весело и дружелюбно. Все остальные члены семьи держались с ней натянуто и отчужденно, словно думали только о себе.

Даже с кузиной Ракел она тоже не могла сойтись: обе девушки никогда не чувствовали друг к другу особой склонности.

Ракел Гарман была немногим старше своей кузины, но ее знания и жизненный опыт были значительно больше. Характер у Мадлен был легкий и ясный, как солнечное сиянье, а в глубине холодной и скрытной натуры Ракел таилось беспокойное стремление добиться чего-то, совершить что-то, все равно — что, лишь бы действовать.

Еще недавно у нее была большая размолвка с отцом. Придя к нему в контору, она потребовала, чтобы ей предоставили возможность работать и быть полезной фирме. Консул Гарман никогда не терял самообладания, но на сей раз он был, можно сказать, на грани этого. Размолвка, правда, закончилась так, как заканчивался всякий спор против принципов консула: полной победой последнего. Но с этого времени дочь стала еще холоднее и отчужденнее.

Ракел со свойственной ей проницательностью легко поняла маленькую кузину и скоро убедилась, что в этой девушке «нет ничего особенного», — она только грустила и скучала о чем-то, но без всяких намерений действовать, совершить что-то значительное. Поэтому Ракел предоставила Мадлен идти своим путем. Между ними установились отношения, какие могут быть между взрослым и ребенком: дружелюбные, но без всякой близости.

Фру Гарман тоже была не особенно благосклонно настроена к новой гостье, потому что вопрос о ее приезде был решен без участия и согласия фру Гарман. И даже добрая йомфру Кордсен вначале отпугивала Мадлен своей сухой высокой фигурой и накрахмаленными чепчиками.

Что касается портнихи Гарманов, то это было бледное, хилое существо, со странными большими робкими глазами, которые постоянно словно молили о прощении. Она еще сохранила следы былой красоты, но выглядела увядшей и подавленной. Щеки у нее были впалые — было заметно, что многих зубов уже не хватает.

Мадлен в первые дни почти все время проводила с портнихой, так как раз она уже приехала, то ее следовало, как говорила фру Гарман, одеть «в стиле дома», а потому консул дал йомфру Кордсен соответствующее распоряжение. Для Мадлен, которая чувствовала себя очень одинокой, было утешением, что она может быть ласковой с этой маленькой запуганной женщиной и выказать ей свою дружбу.

Однажды вечером, когда портниха уже ушла, Мадлен спросила о ней йомфру Кордсен. Экономка пристально поглядела на Мадлен и ответила, что Марианна — внучка старого Андерса, работающего на верфях. Несколько лет тому назад у нее был ребенок. Жених ее, сказала йомфру Кордсен, опять строго взглянув на Мадлен, уехал в Америку, а ребенок умер. Так как раньше она служила в Сансгоре, Гарманы помогли ей материально; она научилась шить и теперь постоянно работает в доме.

Большего Мадлен не узнала, да и не расспрашивала, и йомфру Кордсен совершенно успокоилась.

Ведь то, что старая дама рассказала Мадлен, было довольно далеко от истины. В истории портнихи скрывалась одна из семейных тайн Гарманов, а охранять эти тайны йомфру Кордсен считала делом своей жизни.

Марианна, возвращаясь вечером домой, думала именно об этом прошлом. Мысль о нем никогда не оставляла ее.

Но доброта и приветливость фрекен Мадлен, такой непохожей на остальных Гарманов, с особенной яркостью оживила это прошлое. Девушка была уверена, что Мадлен еще не знала о ее позоре; она не могла допустить и мысли, чтобы, узнав об этом, фрекен Гарман оставалась такой же милой и ласковой, и с ужасом думала, что кто-нибудь расскажет Мадлен обо всем. Ведь людей, которые могли рассказать, было не мало! Но никто не знал, сколько страданий она перенесла.

И теперь, когда она шла домой, перед нею вставали скорбные картины ее несчастья. Она вспомнила сперва, как красив был он — сын хозяина фирмы, когда только что возвратился домой из-за границы, когда еще не было и речи о его женитьбе на дочери амтмана; как долго и настойчиво он уговаривал ее и как долго она сопротивлялась. А потом — этот страшный день… Ее позвали в контору, к консулу. Для Марианны так и осталось тайной, как хозяин узнал обо всем. Ведь был только один человек, кто мог кое о чем догадываться, — йомфру Кордсен. Еще менее она понимала, как она-то сама позволила себя уговорить или принудить, почему она вообще согласилась на то, что потом произошло! Но ведь разве мог кто-нибудь противиться воле консула! И вот ее выдали замуж за Кристиана Кюкс… Это было самое тяжелое, что она пережила. Он уехал в Америку. Ребенок родился и был назван Кристианом. Затем она ясно помнила только ту ужасную ночь, когда ребенок умирал. Все другие воспоминания теснились неясно, как тяжелые серые тучи.

Она думала, что позор убьет ее. Нет. Он только терзал ее всю жизнь. В Сансгор, куда она дала себе слово никогда не заглядывать, она вынуждена была ходить каждый день, и каждый раз, когда встречала кого-нибудь «из них», в особенности фру Фанни, у нее замирало сердце. Но все они были с нею так холодны, так спокойны, словно ни о чем не знали или даже словно все то, что было, вообще их не касалось. Много раз встречала она и его. Вначале оба они быстро проходили мимо, но позже он как будто позабыл обо всем случившемся и каждый раз любезно приветствовал ее тем же прежним знакомым голосом: «Добрый день, Марианна!»

Казалось, эти люди жили за могучей стеной и маленькая судьба ее просто разбилась об эту стену, как хрупкое стекло.

Марианна шла прямым путем, мимо верфи, где как раз в это время плотники делили между собою и укладывали в мешки обрезки дерева и щепки. Среди них был и дед, который тоже закончил работу в смоловарне, и все направились теперь к дому.

Старый Андерс жил в самом последнем из маленьких домиков с красными крышами; хижина его находилась под крутым обрывом на западной стороне бухты Сансгор.

Вдоль берега тянулась тропинка, которая вела к двери каждого дома, потом огибала дом и шла дальше. На берегу валялись гниющие внутренности рыбы и клешни. За домами обычно виднелась яма, куда выливали помои и выбрасывали мусор. Тропинка здесь представляла собою не что иное, как ряд больших камней, и для того, чтобы не спускаться вниз, приходилось перепрыгивать с камня на камень.

Домики были тесно заселены, особенно зимой, когда моряки бывали дома. Все это были рабочие «Гармана и Ворше». Фирме принадлежало все, что они имели: их лодки, их дома, почва под их ногами — все это искони было и оставалось собственностью Гармана и Ворше.

Когда мальчишки подрастали, они начинали служить на кораблях фирмы, наиболее бойких из девушек принимали на службу в доме или в имении. В других отношениях им предоставляли устраиваться, как они хотели. Фирма никогда не взимала квартирной платы с обитателей этого местечка, но совершенно и не заботилась о нем — об этом «West End»,[9] как народное остроумие в шутку окрестило небольшую кучку маленьких домишек.

Дом старого Андерса был самый крайний и самый маленький. Но ему теперь и не нужно было много места: он жил с внуком и внучкой — Марианной и Мартином. Прежде, когда была жива его жена и когда в доме жили три взрослых сына, из которых один был женат, — конечно, было тесновато. А теперь жена была на кладбище, а сыновья в море.

Андерс был древний, сутулый старик. Вьющиеся белые волосы его густо лежали над ушами под плоской шляпой, которая напоминала блин. В юности он совершил рейс в Средиземное море на корабле «Надежда семьи», но был уволен на берег, так как имел физический недостаток: он заикался.

Андерс мог говорить довольно долго не заикаясь, но уж раз заикнувшись, он лишался всякой возможности сказать что-либо: он стоял и отчаянно пытался продолжать речь; это приводило его в такое неистовство, что у него делались спазмы. В юности к нему боялись подходить близко, когда он заикался, потому что он приходил в ярость, когда заикался, и заикался, когда приходил в ярость. Помогало ему только пение. Поэтому порой, когда что-нибудь особенно важное застревало в его глотке, он обращался к этому отчаянному средству и начинал петь — для этой цели у него в запасе была маленькая веселая мелодия. Рассказывали, что ему пришлось петь и тогда, когда он объяснялся в любви своей будущей жене. Теперь уже трудно решить, правда ли это, но одно было ясно: ему редко удавалось изъясняться с помощью пения, и плохо приходилось тому, кто рисковал сказать «А ну, спой-ка, Андерс!»

Да… Но, впрочем, и это было в более молодые годы: теперь он был уже совсем сломлен, и каждый мог безнаказанно говорить ему что угодно. Поэтому не представляло уже никакого удовольствия дразнить старика, и его оставили в покое. Среди рабочих он пользовался большим уважением, потому что проработал на верфи более пятидесяти лет, но главным образом потому, что он принял много горя на свою старую голову. Хуже всего получилось с Марианной, которую он берег как зеницу ока, как самое драгоценное в жизни. От Мартина он вообще имел одно беспокойство: это был несносный парень. Когда корабль, на котором он плавал, недавно пришел в гавань, шкипер пожаловался, что Мартин совсем от рук отбился, и не захотел его больше брать с собою. И вот теперь Мартин сидел дома, бездельничал и пил.

Вечер был туманный: собирался дождь. Когда Марианна с дедом подошли поближе, они увидели в домике свет.

— Опять, верно, пьянствуют! — сказала она.

— Да уж конечно! — отвечал Андерс.

Она подошла к окну. Маленькие рамы были завешены изнутри, но в одном окне была щель, и свет проникал через нее.

— Они там все четверо! — прошептала Марианна. — Ты можешь посидеть у двери в кухню, дедушка!

— Да, дитя мое, да, дитя мое… — пробормотал старик.

Когда они вошли в комнату, четверо сидевших за столом собутыльников замолчали. Они, видимо, только еще начали и были на первой стадии любезной веселости.

Мартин воскликнул развязным тоном, которым хотел усыпить свою неспокойную совесть:

— Добрый вечер, старик! Добрый вечер, Марианна! Идите сюда! Выпейте по глотку пива!

Густой дым от первой затяжки трубок еще висел над столом, собираясь около маленькой лампы без абажура. На столе был табак, спички, стаканы и полупустые бутылки, а подальше, у скамьи, стоило еще несколько полных бутылок, ожидавших своей очереди.

Том Робсон, сидевший прямо против двери, поднял свою кружку. У него была своя собственная большая кружка, которая постоянно стояла у его приятеля Мартина, и он запел, приложив руку к сердцу:

O my darling,[10] вижу я!

Мери-Энн — любовь моя!

Это была песенка, которую он сам сложил в честь Марианны, к большому негодованию своего худощавого друга, типографского подмастерья, сидевшего за столом, рядом с ним.

Густав Оскар Карл Юхан Торпандер был бы настоящим шведом, если бы только пил. Он обладал и преувеличенной любезностью и французским легкомыслием, которые обычно свойственны недостаточно солидным представителям этой нации.

Увидя Марианну, он встал и продолжал стоять, застыв в поклоне, слегка сгорбив плечи — левое немного повыше, и склонив голову набок, но ни на минуту не спуская глаз с молодой женщины. В то время как Том Робсон затягивал свою песенку, швед покачивал головою, сочувственно улыбаясь, как бы желая выразить Марианне свое сожаление по поводу того, что им приходится встречаться в таком плохом обществе.

Четвертый из компании сидел спиной к дверям и не двигался; он был глух. Наконец, заметив, что швед встал и кому-то кланяется, он тоже наполовину повернул свое тяжелое тело и лениво кивнул.

Имя этой личности почти стерлось в памяти людей — настолько крепко пристало к нему его прозвище. Все знакомые звали его «Клоп», и когда воспитанные люди желали упомянуть о нем, они говорили или иносказательно: «насекомое, живущее под обоями», или даже «тот… ну… вы знаете… стены… словом, простите, пожалуйста!»

Зарабатывал себе на жизнь Клоп тем, что целыми днями сидел в полутемном углу конторы амтмана, где он или спал, или запечатывал и увязывал пакеты и документы. Но тем не менее он был абсолютно необходим в конторе, ибо у него была способность помнить все и давать точнейшие разъяснения относительно каждой бумаги, — чего бы она ни касалась, — которая за последние двадцать пять лет имела отношение к конторе. Он мог стоять среди комнаты и, указывая пальцем на полки вдоль стен, говорить не задумываясь, что находится в каждой папке и чего не хватает. Поэтому-то он и переходил от амтмана к амтману, как ценная мебель, и чем больше возрастало его искусство, тем более значительное вознаграждение старался он себе выпросить, чтобы безудержно отдаваться двум своим страстям: пить пиво и читать по ночам романы.

Марианна прошла по комнате, пододвинула стул поближе к двери кухни и взглянула на деда: тот кивнул в знак того, что понял ее взгляд. Затем она пожелала старику покойной ночи и вышла в кухню. Оттуда маленькая темная лестница вела наверх, где у нее была своя комнатка.

Марианна заперла дверь и легла в постель. Каждый вечер она возвращалась настолько усталой, что раздевалась почти в полусне и как только ложилась в постель, сразу засыпала. Внизу мужчины буянили, играли и проклинали кого-то. Это вплеталось в ее сны, и она спала тяжело и часто тревожно просыпалась. Утром она замечала, что ночью у нее был жар, потому что волосы и подушка были влажны; ее знобило, и она чувствовала себя еще более усталой, чем накануне, когда ложилась спать.

Разговор в нижней комнате скоро возобновился. Мартин рассказывал о том, как он днем был «наверху, в конторе». Он собирался поговорить с самим консулом и пожаловаться на оклеветавшего его капитана, но пробиться к консулу не удалось; вместо этого один из конторщиков — «какой-то проклятый наглец в пенсне» — вышел к нему и объявил, что он, Мартин, не получит места ни на каком корабле фирмы, если зимой не поступит в штурманское училище и не бросит пить.

Когда он все это рассказывал, молнии сверкали в его глазах. Они были такие же большие и блестящие, как глаза Марианны, но более проницательные и суровые; на бледном лице его был тот же отпечаток болезненности, что и на лице сестры, но Мартин был высок и угловат, с большими крепкими руками. Рассказывая, он размахивал ими, то и дело ударяя по столу. Раздражение разгоралось в нем всегда, когда он пил и бранился. Он не желал идти в какую-то «школу» по приказу Гармана и Ворше, а то, что он пьет, вообще не касалось консула. Но придется ведь подчиниться! — и с крепкими ругательствами он грозил кулаком в сторону Сансгора.

— Это все верно, парень! — воскликнул Том Робсон, смеясь. — Ах, черт тебя побери! Ну посмотрите-ка! Ведь он молодец! — Мистер Робсон бывал особенно доволен, когда ему удавалось довести Мартина до крайней ярости. Добиться этого было нетрудно.

Мартин еще с детских лет отличался горячим нравом и всегда был чем-нибудь недоволен. Из школы он вынес репутацию самого способного, но и самого непокорного ученика. С того времени он только и делал, что действовал наперекор всем и всему.

Они нередко собирались здесь втроем, чтобы выпивать, а Торпандер — чтобы находиться вблизи любимой. Обычно говорил Мартин. Клопа оставляли в покое, потому что он был трудный человек; когда мистер Робсон, который был чем-то вроде председателя этих сборищ, изредка предлагал ему взять слово, Клоп употреблял в своей речи столько иностранных оборотов, что никто его не понимал.

Карл Юхан Торпандер не имел обыкновения говорить много. Единственным значительным событием каждого вечера было для него возвращение Марианны, а затем он обычно сидел тихо, в безмолвном восторге. Но в этот вечер он поддержал Мартина в его яростном нападении на Гарманов, которых Торпандер тоже ненавидел, и даже произнес тираду о тирании капитала и тому подобном.

— О! Черт тебя подери с твоим проклятым шведским языком! — вскричал председатель. — Давайте послушаем, что там бурчит про себя Клоп!

— Видите ли, господа, — вдруг начал Клоп, — права пролетариев… права класса…

— О каком классе вы говорите! — воскликнул Мартин.

Клоп не слышал этого восклицания и продолжал говорить свое, переводя внимательный взор глухого на каждого из присутствующих, стараясь уловить, слушают ли его.

Но Мартин не мог больше молчать; он снова принялся ругать и проклинать Гармана и Ворше, и капитал, и капитана, и весь мир, непрестанно прихлебывая пиво и прикуривая трубку на лампе.

Старик Андерс сперва сидел у двери кухни. Но нынче вечером, как ему показалось, было совсем тихо. Притом он любил послушать, когда разговор шел о фирме; поэтому он придвинулся поближе к столу. Том Робсон освободил ему место на скамейке и предложил свою кружку.

— Спасибо, господин Робсон! — сказал старик и выпил.

Том Робсон был не только председателем, но еще и заведовал запасами — он распределял напитки. Около него на скамейке стояла бутылка рома, из которой он время от времени подливал в стаканчики всем сидевшим вокруг стола. В свой стакан пива он также наливал хорошую порцию рома, «чтобы заглушить привкус воды», как он выражался. Теперь он сидел и крошил кусочек табаку для своей трубки.

— Замечательно тонкий табак, мистер Робсон! — сказал старик Андерс.

— Пожалуйста, набивайте свою трубку, if you please,[11] — ответил добродушно Том.

— Спасибо, господин Робсон, — обрадованно сказал старик и протянул трубку. Чубук был всего в полтора пальца длиной, а трубка смолисто-черная, как все, что принадлежало Андерсу.

Он прижал влажный табак в трубке как можно плотнее, — надо было набрать побольше, чтобы хватило денька на два! Затем он разыскал горящий уголек в печке и положил его сверху. Не так-то легко было раздуть трубку, но зато какой получился чудесный и крепкий вкус дыма! Так он и сидел, сгорбившись, на скамейке, старательно повторяя каждый раз, как Том подносил ему кружку: «Спасибо, господин Робсон!» — и потом сплевывал, утирал рот и пил.

А Мартин все больше и больше раздражался.

— Разве недостаточно, — кричал он, — что мы изнуряем себя непосильным трудом для этих людей? Они хотят еще контролировать каждый кусок, который мы съедаем, каждый стакан, который мы выпиваем! Поглядите только, как они живут! Как они живут-то там, наверху! И кто все это для них создал? Да мы же, отец, мы, которые ездим на север рыбачить, ежегодно уходим в море на их кораблях — из поколения в поколение, сыновья вслед за отцами! Мы изнуряем себя, сражаясь по ночам с волнами и ветром под градом и снегом, чтобы привозить к ним, в их пристани, их богатства. И посмотрите, что получается? Мы живем рядом со свинарниками, да и то наши домишки нам не принадлежат. Ничто не принадлежит нам, а те, наверху, — те владеют всем! Им принадлежит все: наше платье, обувь, еда, питье, дом, тело и душа… every bit![12]

Старик Андерс покачивался взад и вперед, сплевывал и потягивал из трубки.

— Собственность — это кража, — начал Клоп, заметив, что наступила пауза.

Но Мартин не хотел, чтобы его остановили:

— Нет ни одного человека в мире, — закричал он, — ни одного человека в мире, который стерпел бы это! Почему мы не придем к ним и не скажем: разделите, разделите все это с нами, с теми, кто работал на вас! Довольно пить нашу кровь! Так нет же! Мы просто старые, болтливые бабы! Мы не мужчины! Разве в Америке такое бы стерпели?..

— Ха-ха-ха! Ну, тут уж ты увлекся! — засмеялся Том Робсон. — Ты, может, думаешь, что в Америке люди делятся между собой по-братски? Нет, мальчик мой! Там ты заговорил бы уже по-другому!

— А что, разве рабочие в Америке живут так же, как и мы? — спросил Мартин немного нерешительно.

— Нет, но они делают то, что ты не умеешь, — отвечал Том.

— Ну так что же они делают? — спросил Мартин.

— Они работают, голубчик! А этого ни ты, никто из твоих земляков не умеет! — воскликнул Том Робсон и крепко ударил кулаком по столу. Он начал пьянеть.

— В каком смысле работают? Я, черт меня побери… — начал швед.

— Придержи язык! — воскликнул Том. — Пусть скажет свое слово старик.

— Ты грешишь, Мартин, — заговорил Андерс, не заикаясь. Он уже несколько раз выпил, и старые глаза его были влажны. — Ты жестоко грешишь, когда говоришь о фирме! Здесь и отец и дед твой имели хороший, верный заработок; и ты мог бы иметь, если бы вел себя лучше. Старый консул был, можно сказать, первый человек на свете, да и младший консул человек честный, дай ему бог здоровья!

— А! — вспыхнул Мартин. — Я не знаю, о чем ты говоришь, дед! Мне кажется, что тебе-то их не за что особенно расхваливать! Что сталось с моим отцом, и с дядей Свеном, и с дядей Рейнертом? Ушли в море на кораблях консула? А что ты получил за это? Две праздные руки и немного пищи, чтобы поддержать жизнь! Или, может быть, тебе кажется, — прибавил он с неприятным смехом, — что мы приходимся им родственниками из-за Марианны?

— Мартин, я тебе не поз… не поз… не поз… — старик покраснел до корней волос, он встал, словно боролся с непокорным словом, но от этого ему становилось только хуже.

— Выпей, старик, — добродушно сказал Том Робсон и протянул ему кружку.

Старый Андерс утих и перевел дыхание.

— Спасибо, мистер Робсон! — сказал он и глотнул из кружки.

— Что сказал прародитель? — спросил Клоп с притворной серьезностью.

Но эта шутка оказалась чересчур тонкой для остальных, и Клопу пришлось смеяться одному.

Том Робсон делал знаки всем остальным, чтобы старика оставили в покое. Старый Андерс положил трубку в карман жилетки, встал и пошел в маленькую комнатку рядом с кухней, где он спал. Крепкий ром на миг разбудил в нем юношескую горячность, но никогда его бессилие не казалось ему таким тяжелым бременем, как в этот вечер.

Долго еще все сидели и пили, пока на столе ничего не осталось. Лампа начала чадить, потому что масло все выгорело. Тогда все разошлись. Клоп пошел по направлению к «West End», Том Робсон вскарабкался по тропинке, которая вела вверх по обрыву, позади хижины Андерса. Он жил у вдовы в шкиперском поселке, примыкавшем к Сансгору.

Торпандер пошел с Робсоном, отчасти потому, что он опасался идти один через «West End», а отчасти — потому, что хотел бросить последний взгляд на окно любимой, которое выходило на обрыв.

Мартин закрыл за ними дверь и стал вытирать тряпкой скамейку, на которой собирался лечь. Он не заметил, что на скамье лежало несколько пустых бутылок: они покатились по полу и ударились о раковину. Тряпка выпала у него из рук, и, не пытаясь раздеться, он упал на скамью, словно в мягкую постель.

Остаток масла окончательно выгорел, последнее голубое пламя вспыхнуло и погасло. Затем густой серый дым заволок стены, веселыми спиралями завился около окон и тонкими нитями протянулся на полу комнаты, в которую уже проникали слабые блики рассвета.

Ничего не было слышно, кроме глубокого дыхания спящих. Старик дышал часто и размеренно, Мартин метался по скамейке, то смеялся во сне и хрипел, то вскакивал, разгоряченный всем выпитым и сказанным.

Долго еще красный уголек фитиля лампы светился во мраке, и дымок тонкими кольцами весело вился над ним и рассеивался в темноте.

VII

Фру Фанни Гарман поначалу отнеслась к Мадлен особенно дружелюбно и даже приглашала ее посещать их в городе. Но дальше этого не пошло; даже не слишком опытная в тонкостях человеческих отношений Мадлен все же поняла, что ее приглашали только из вежливости.

Однажды в воскресенье Мадлен остановилась перед большим зеркалом в одной из верхних комнат. На ней было светлое платье, и ее густые, темные, слегка вьющиеся волосы немного спускались на затылок. Фанни, проходя мимо, увидела в зеркале свое отражение рядом с Мадлен.

Красивая женщина остановилась и внимательно взглянула на девушку. Темные волосы и немного смуглый цвет кожи Мадлен замечательно хорошо гармонировали с чистым белым лицом и светлыми волосами Фанни. Правда, фигура Мадлен была немного стройнее и грациознее, но зато лицо было некрасиво! Совсем некрасиво! Фанни внимательно разглядывала оба отражения, делая вид, что поправляет волосы Мадлен. Закончив свои наблюдения, она взяла молодую девушку за талию и повела с собою.

— Слушай, милая Мадлен! — начала она, хмуря брови. — Я, право же, сержусь на тебя за то, что ты еще ни разу не была у нас в городе. В наказание я сегодня вечером просто увезу тебя. Мортен сядет рядом с кучером.

Мадлен посмотрела на тонкое лицо Фании и невольно подумала, что оно прекрасно. Так хороши были большие синие глаза, так изящна посадка головы, линия шеи, а выражение рта так менялось каждое мгновение, что, когда она говорила, трудно было отвести глаза от ее губ.

— Ну, что ты уставилась? — спросила Фанни шутливо.

— Ты замечательно красива! — искренне отвечала Мадлен.

— Ну вот, это действительно деревенский комплимент! — засмеялась молодая женщина, но все же немножко покраснела от удовольствия и от этого стала еще более сияющей.

Мадлен гостила у Фанни несколько дней. Позже она часто ненадолго заезжала к Фанни. Молодая фру Гарман брала Мадлен с собою на немногочисленные празднества, которые устраивались в городе, приглашала ее к себе, когда в городском доме Гарманов собирался небольшой кружок гостей. Повсюду их видели вместе, и одна подчеркивала другую своеобразным контрастом внешности или кокетливым сходством и различием в туалетах.

Старый дом Гарманов был известен тем, что каждый из его обитателей имел право делать решительно все, что хотел: когда угодно уходить, приходить, кататься в коляске или верхом; словом, делать, что вздумается. Дом был так велик и в нем помещалось так много людей, и гостей и служащих, которые встречались только за обедом или за ужином, что было не особенно заметно отсутствие того или другого из них.

Поэтому Мадлен не замечала, чтобы кто-нибудь в доме слишком скучал о ней. Фру Гарман была постоянно словно чем-то огорчена, а Ракел держалась очень отчужденно, потому что, как объясняла Фанни, она «подобрала себе нового исповедника!»

Один только консул, казалось, в какой-то мере интересовался Мадлен. Когда она возвращалась из города от Фанни, он всегда говорил:

— Ну вот! Добро пожаловать, моя девочка! — и гладил ее по волосам.

Однажды, когда она уже собиралась сесть в коляску фру Фанни, чтобы ехать в город, консул как раз вышел из дверей.

— Ах, ты опять от нас улетаешь! — сказал он ей дружелюбно, проходя мимо.

Мадлен сразу почувствовала упреки совести. Сердце ее сжалось; она пролепетала смущенно, что уезжает ненадолго… Неужели же дядя мог подумать, что она скучает и потому уезжает в город?!

— Да боже сохрани! Ничего подобного! — сказал консул, погладив ее по головке. — Ты вообще имеешь право делать все, что тебе нравится, дитя мое!

Мадлен решила все-таки ехать. По дороге в город она думала об этом разговоре с дядей и почувствовала какую-то неловкость: ей казалось, что она самое наивное и глупое существо на свете! Как это она могла предположить, что здесь о ней кто-то заботится, что кто-то интересуется, где она бывает! Скорее она была здесь в тягость. Через несколько дней, когда она возвратилась в Сансгор, дядя уже больше не погладил ее по волосам.

В сущности говоря, девушка почти не понимала окружающих ее людей. Все сложилось совсем иначе, чем она себе представляла, когда расставалась с Пером Подожду-ка. Они обменялись немногими словами. Но когда он пошел вниз, к берегу, Мадлен долго-долго стояла и глядела ему вслед.

Она тогда обещала себе «держаться крепко», что бы ей ни говорили в городе, полагая, что там все будут против нее. Прощаясь с морем, она чувствовала себя крепкой и смелой, чувствовала, что у нее хватит сил вести борьбу за свою молодую любовь.

Но оказалось, что никакой борьбы и не нужно вести.

Мадлен была уверена, что слухи о ее отношениях с Пером дошли до Сансгора; ей казалось, что там было много разговоров о ее веселой и свободной жизни в Братволле, и вначале она чутко прислушивалась к малейшему намеку. У нее был готов решительный план защиты. Она так прямо и скажет: «Ну да! Так оно и есть! Он — простой крестьянин, рыбак, а она — Мадлен Гарман — любит его!»

Однако, на какую бы тему ни заходили разговоры, она не находила в них ни малейшего намека. Она даже не могла выяснить, действительно ли здесь было что-нибудь известно о ее прошлом, словно само собою подразумевалось, что она до сих пор вела себя, как подобает фрекен Гарман. Казалось, никому даже в голову не приходит, что она могла бы вести себя по-иному, — и именно это лишало ее сил.

Фру Фанни держала дом в образцовом порядке, и это был очень элегантный дом. Здесь, конечно, не было ни старого красного дерева, ни конского волоса. Все было новое и нарядное. Мебель — из Гамбурга, резной орех с плюшевой обивкой; на дверях — тяжелые портьеры; во всех углах и перед окнами стояли изящные столики с цветами, на подставках красовались растения с большими листьями, а среди комнаты, вокруг стола, было поставлено множество кресел — мягких, хорошо обитых красиво вышитой материей.

Квартира была небольшая, но когда открывались все двери, видна была прелестная анфилада комнат, обставленная мебелью и дорогими вещами, картинами, коврами и многочисленными зеркалами в золоченых рамах.

В Сансгоре в больших комнатах, где мебель стояла вдоль стен, было так холодно и неуютно, что Мадлен невольно проходила по этим комнатам тихо, осторожно и решалась сесть лишь где-нибудь в уголку. У Фанни, наоборот, казалось, что драпировки и мягкая мебель толпились вокруг нее, а кресел было так много, что она никогда не знала, какое из них выбрать, чтобы сесть.

Даже хозяин дома, казалось, никогда не чувствовал себя вполне свободно в своей собственной квартире: тесновато было там его тяжелой фигуре. Фанни не обращала на него ни малейшего внимания, и он в конце концов устроился так, как ему было удобно, и жил своей жизнью.

Мортена Гармана считали сердечным и добродушным человеком, но его легко было вывести из себя. Чтобы вступить с ним в деловые отношения, нужно было действовать очень осторожно. Одно случайное слово могло сразу рассердить его и испортить все, потому что потом урезонить его было чрезвычайно трудно. Иногда молодой негоциант, взглянув на часы, сразу прерывал переговоры, садился в коляску и уезжал в Сансгор или еще куда-либо, оставляя своего собеседника в полном недоумении по поводу нерешенного дела.

Старики поэтому предпочитали ездить в Сансгор и заключать сделки с младшим консулом. Это, правда, получалось не так быстро, но зато уж точно и с полной гарантией!

Фру Фанни никогда не надоедала мужу излишней нежностью и еще меньше ревностью. Она достаточно хорошо знала его и понимала, что если она порою пользовалась его снисходительностью, это давало и ему право поступать так же, хотя бы для того, чтобы не оставаться в долгу.

— Вот идет твой обожатель, пастор Мартенс! Посмотри-ка, Мадлен! Как он на нас оглядывается, этот слуга божий! И кланяется! Здравствуйте, господин пастор! — сказала Фанни, отвечая на приветствие пастора, и сделала ему знак.

Пастор проходил по другой стороне улицы. Одно мгновенье он, казалось, размышлял, следует ли ему посетить дам.

Тем временем фру Фанни позвонила горничной и велела приготовить шоколад. Эти послеобеденные часы за чашкой шоколада или стаканом вина были ее страстью; и притом она все время не спускала глаз с улицы.

Капеллан Мартенс принадлежал к числу ее частых посетителей. Последнее время ей казалось, что пастор увлечен Мадлен.

В сущности, ничего не было странного в том, что фру Фанни старалась подыскать для капеллана подходящую партию: многие его прихожане занимались этим вопросом, ибо Мартенс был человек лет тридцати, приятной наружности, и вот уже полтора года, как потерял свою первую жену; поэтому думать о второй было вполне своевременно.

— Доброго утра, фру Гарман! Доброго утра, фрекен Гарман! Как вы себя чувствуете? — сказал пастор, входя. — Я не смог устоять, увидев ваш дружеский жест, хотя я знаю из опыта, что посещать вас опасно: никак не можешь уйти вовремя!

— О! Вы слишком добры, господин пастор! Я не раз удивлялась вашей снисходительности к такому мирскому существу, как я! — сказала фру Фанни, мельком взглянув на Мадлен.

— Слишком многие уже удивляются этому, — отвечал капеллан, не поняв намека.

— Неужели? Ну и кто же именно? Кто? — воскликнула Фанни с любопытством.

— Ах, вы же знаете! — возразил Мартенс, пожимая плечами. — Вы же знаете, до какой степени мы, бедные священники, являемся мишенью для сотен глаз наших прихожан. Нашлись уже некоторые честные старушки, которые обратили внимание на мои частые визиты в Сансгор и к вам.

— Нет, это забавно! Слышишь, Мадлен! — воскликнула фру Фанни, сияя.

— Да, вы вот смеетесь, сударыня, — добродушно сказал капеллан, — а это все могло бы очень плохо кончиться для меня, не будь я на хорошем счету у пробста.

— Значит, у вас хорошие отношения с пробстом Спарре?.. А я-то думала, что между вами…

— Вначале, только вначале между нами получилось маленькое недоразумение, — возразил пастор. — И я не постыжусь признаться, что виноват в этом был я. Видите ли, я поначалу сблизился здесь в городе с несколькими так называемыми «прозревшими» — это, конечно, знающие, достойные люди, сохрани меня бог сказать о них что-нибудь плохое! Но, видите ли… они не совсем… как бы это выразиться… не совсем…

— Comme il faut?[13] — спросила фру Фанни.

— Ну, — отвечал он, улыбаясь, — это не совсем то слово… Но пусть будет так: вы понимаете, что я имею в виду?

— О, вполне! — рассмеялась фру Фанни, принимая от Мадлен чашку.

— Ну вот. Таким образом, у меня создались не совсем дружелюбные отношения с начальством, и мне пришлось пережить некоторые неприятности, пока я по-настоящему не узнал пробста Спарре; но затем все уладилось наилучшим образом, и теперь я смею сказать, что отношения между нами почти такие же, как отношения между отцом и сыном! О, это редкий человек! Это редкий человек! — повторил капеллан.

— Да, в самом деле! — воскликнула фру Фанни. — Притом это самый красивый из всех священников, каких я когда-либо видела! Если даже не понимаешь ни одного слова из его проповеди, все равно очень поучительно наблюдать, как он совершает богослужение! А какие чудесные стихи он пишет!

— Да, я ставлю его последний сборник «Мир и Искупление» выше всего, что появилось в нашей литературе за последние десять лет. Вы только подумайте, сударыни! Ну, что может быть чудеснее стихотворения, которое начинается строчками:

Я мирным вечером сидел

У хижины смиренной…

— Разве он был беден? — быстро спросила Мадлен.

Фанни рассмеялась, а капеллан любезно и обстоятельно разъяснил ей, что стихотворение было написано уже после того, как Спарре был назначен пробстом и что «хижина» в данном случае — поэтический образ, символизирующий его большую скромность и непритязательность.

Мадлен почувствовала, что задала нелепый вопрос, отвернулась и стала молча глядеть из окна на улицу.

— Да, — продолжал капеллан. — В этом человеке есть что-то… что-то необъяснимое. Я никогда не могу вполне уловить, в чем это заключается, но если бываешь с ним лицом к лицу, сразу испытываешь чувство чего-то могучего, высшего и в то же время какое-то обаяние. Когда он будет епископом…

— Епископом? — переспросила Фанни.

— Бесспорно! Нет никакого сомнения в том, что пробсту Спарре предназначается первое вакантное место епископа. Об этом уже говорят открыто.

— В самом деле? Представьте себе, я никогда этого не думала! — воскликнула молодая женщина. — Но это очень хорошо! Он будет выглядеть великолепно: эта могучая фигура, эти седые локоны и большой золотой крест на груди! Какая досада, что в нашем городе нет епископата. Епископ! В самом деле, это так интересно! Мадлен, ты видала когда-нибудь живого епископа?

Мадлен оглянулась и, густо покраснев, пролепетала:

— Что?.. О чем ты меня спросила, Фанни?

Но острые глаза фру Фанни уже заметили Дэлфина, который переходил улицу, направляясь к дому. Она ответила на его поклон и сказала Мадлен, внимательно следя за нею:

— Будь так добра, приготовь чашку господину уполномоченному, милая Мадлен!

— Разве кандидат зайдет сюда? — спросил капеллан и стал искать свою шляпу.

— Да, но вам не разрешается уходить, господин пастор. Мы отлично посидим все вместе.

Дэлфин вошел. Фру Фанни приветствовала его фамильярным кивком и продолжала:

— Теперь вы именно, как пастор, поможете нам обратить на путь истинный безбожного кандидата Дэлфина!

— Излишний труд, излишний труд, сударыня! — весело воскликнул Дэлфин. — Я уже обращен на путь истинный — настолько, насколько это вообще для меня возможно. Директор школы Йонсен уже позаботился об этом, у нас с ним был длинный, глубокомысленный разговор.

— А мы тоже беседовали сейчас на религиозные темы! — сказала фру Фанни.

— Разве вы сейчас от директора школы Йонсена? — спросил капеллан. Он нашел свою шляпу и встал, решительно собираясь уйти.

— Нет, я проводил его немного по дороге в Сансгор, — отвечал Дэлфин. — Он говорил, что приглашен туда!

— Сегодня опять? — воскликнула фру Фанни.

— До свиданья! До свиданья! — поспешно повторил пастор. — Нет! Вам не удастся уговорить меня остаться; я и так уже пробыл здесь слишком долго. Всего доброго, фрекен!

Мадлен как раз в этот момент входила в комнату. Капеллан сделал было шаг, чтобы протянуть ей руку, но она несла поднос с чашками, и ему пришлось удовольствоваться возможностью бросить на нее взгляд, полный сердечной почтительности.

Спускаясь по лестнице, он раздумывал о многом и досадовал на Дэлфина, который всегда становился ему поперек дороги. По натуре Северин Мартенс был очень добродушен, но уполномоченного Дэлфина он не выносил. Каждый раз, как тот вступал в разговор, все в капеллане словно переворачивалось: у Дэлфина был свой особый способ придраться к отдельным словам, исказить их и изобразить все в карикатурном виде, вызвать смех: все это часто бывало чрезвычайно неприятно.

Капеллан также был немного недоволен директором школы Йонсеном: этот на вид столь беспомощный молодой человек отлично умел устраиваться!

— Он почти ежедневный гость в Сансгоре… гм… — пробормотал пастор Мартенс, уже выходя на улицу…

Тем временем наверху, в маленьком салоне фру Фанни, Дэлфин занял место пастора, и направление разговора сразу изменилось.

— Нашему доброму капеллану не понравилось, что Йонсен бывает в Сансгоре! — сказала фру Фанни.

— Потому-то я и рассказал об этом, фру Гарман!

— О, я отлично поняла! Вы ведь всегда изысканно злокозненны! Но кто бы мог мне разъяснить, что происходит с моей ученой belle soeur?[14] Ракел — холодная и недоступная, как ледник, вдруг сама идет навстречу, даже переходя грани дозволенного! Да! И самое удивительное — кому? Богослову!

— Ваша belle soeur увлекается мрачной силой…

— Ах, — бросила молодая женщина. — Ничего в нем нет особенного! С первого раза он мне тоже показался довольно интересным. Знаете, во вкусе ибсеновского Бранда или что-то в этом роде. Но, боже мой, до чего он, в сущности, утомителен со своими краткими «сильными фразами»! Он швыряет их в общий разговор, как булыжники!

— Я — человек из народа, и в народе мое место! — сказал Дэлфин, подражая голосу и манерам директора школы.

Фру Фанни засмеялась и захлопала в ладоши. Мадлен тоже засмеялась; она всегда смеялась, когда Дэлфин бывал весел. Впрочем, она знала его и серьезным. Это случалось чаще всего, когда они оставались одни. У него появлялась искренняя открытая манера говорить, и это ей было особенно приятно. Она могла говорить с кандидатом Дэлфином о многом, о чем у нее не было ни желания, ни настроения говорить с другими. Одно было уже ясно, — правда, только для Фанни, а не для Мадлен, — что молодой человек посещал дом преимущественно в те дни, когда Мадлен бывала в городе.

Так они сидели, весело болтая на всевозможные темы. Фру Фанни, которая не спускала глаз с улицы, вдруг воскликнула:

— Нет! Поглядите-ка на Якоба Ворше! Он проходит мимо моих дверей, даже не взглянув наверх, чтобы мне поклониться. Он разговаривает с кем-то у двери… Кто бы это мог быть?!

И любопытная Фанни выглянула в окно.

— О! — рассмеялась она. — Да он, оказывается, разговаривал с маленьким Фредриком. Фредрик! — крикнула она, глядя вниз. — Иди-ка сюда, к маме, если хочешь шоколаду!

Маленький Кристиан Фредрик — беловолосый, толстенький мальчуган лет пяти-шести, — с трудом поднялся по лестнице. Горничная впустила его, а мать спросила, ставя перед ним чашку:

— С кем это мой мальчик разговаривал внизу у двери?

— С большим дядей! — отвечал ребенок и круглыми глазами поглядел на свою чашку.

— Большой дядя — это Якоб Ворше, а маленький дядя — это вы, кандидат Дэлфин! — пояснила Фанни, смеясь. — Мой юный сын еще не усвоил салонных манер. Ну, что же спрашивал тебя большой дядя? Кто сидит наверху, в гостях у мамы?

— Он спрашивал, в городе ли тетя Ракел! — отвечал малыш и жадно схватил чашку.

Мадлен, в сущности, не поняла, почему это обстоятельство показалось таким смешным Фанни и Дэлфину, но она все-таки засмеялась вместе с ними, потому что маленький Фредрик был ее любимцем.

— Вы опасная дама! — сказал Георг Дэлфин, прощаясь. — Я все же предостерегу моего друга Ворше!

— Да? Только посмейте! — воскликнула фру Фанни и погрозила ему маленьким, белым, тонким пальчиком.

В характере Фанни было что-то не совсем приятное для Мадлен, хотя она и не понимала, что именно ей не нравилось. Чаще она чувствовала это, когда бывали гости, особенно мужчины, но порою, даже когда они с Фанни оставались вдвоем, Мадлен испытывала какое-то чувство неловкости. Она не привыкла к такого рода разговорам, шуточкам, намекам, всегда задевавшим кого-то. Но в конце концов она оказалась так опутана сетями своей жизнерадостной и разговорчивой подруги, что стала терять прежде свойственную ей неосознанную уверенность в себе, а порою ее охватывало что-то вроде страха, словно она шла чему-то навстречу, чему-то неотвратимому и непонятному.

Фру Фанни стояла у окна и смотрела вслед Дэлфину. Он был не такого уж маленького роста… Фигура у него безупречная, и костюм на нем всегда сидел как вылитый. Вьющиеся волосы и черные усы придавали его наружности оригинальность. На этого человека всегда обратят внимание! Странно только, что она это заметила теперь в первый раз!

Фру Фанни оглянулась на Мадлен, которая убирала со стола, и с минуту пристально наблюдала за нею.

VIII

— Одно меня постоянно удивляет в вас, господин кандидат Йонсен, — говорила Ракел, — почти во всех наших разговорах на серьезные темы мы всегда наталкивались на тот или иной вопрос, который внезапно возбуждал целый ряд сомнений у нас обоих, и, мне кажется, более всего у вас…

— Это потому, что вы с дерзкой проницательностью вносите в разговор остроту и смелость мысли!

Ракел пристально взглянула на него. Много уже раз в продолжение этого интересного знакомства она настораживалась при каждом слове, в котором мог таиться хоть самый слабый оттенок комплимента. Но каждый раз, когда она рассматривала суровое, несколько грубое лицо, она успокаивалась. Поэтому и теперь она ответила:

— О! Совсем не нужно большой проницательности, чтобы понять, что когда два человека обсуждают какой-нибудь вопрос вместе, это может дать больше, чем если бы каждый раздумывал об этом же вопросе один. Но меня удивляет, что вы до сих пор не разрешили ни эти проблемы, ни эти сомнения.

— Вы открыли мне глаза на многое, что ранее…

— Но, послушайте! — перебила его Ракел немного нетерпеливо. — Вот мы сейчас, прогуливаясь по аллее, уже добрых полчаса говорим о многих противоречиях и коллизиях, с которыми может столкнуться священник, если он будет одновременно и слугой бога и слугой государства. И каждый раз, во всяком случае много раз, вы говорили: «Да, вы правы! Я прежде об этом не думал!» или что-нибудь в этом роде. — Ракел остановилась посреди широкой аллеи, окаймленной кустарником, и взглянула ему в глаза.

— Как же это может быть, господин кандидат Йонсен, что вы, человек, изучающий богословие и поставивший себе целью со временем стать священником, что вы уже давно не задумались об этом и не приняли определенного решения?

Кандидат опустил глаза под этим честным, чистым, проницательным взором и ответил:

— Сомнения и искушения у меня, конечно, были. Никто из нас не свободен от них. Но когда вам кажется, — и я должен признаться, что так оно и есть! — когда вам кажется, что одна основная идея поглощает меня, то я скажу, что причиной этому некоторые особенности моей судьбы и моего развития. Видите ли, я из бедной семьи, из очень бедной семьи… (он снова постепенно обретал уверенность в себе). Не имея особых способностей, я пробился прилежанием. Поэтому мне приходилось очень много работать, когда я учился. И я пришел к выводу, что тот, кому приходится действительно много работать, не имеет времени для сомнений. А кроме того, в самом учении и в характере людей, которые руководят обучением, есть что-то… как бы это назвать?.. что-то успокаивающее… Нет… Я сказал бы — утверждающее! Они воздействуют на сомнения так, что эти сомнения представляются как бы нашедшими уже свое разрешение. Но вся моя жизнь, а теперь мое знакомство с вами, фрекен Гарман, открыло мне глаза на многое!

— Вы помните наш первый разговор? — спросила она.

— Мне кажется, я не забыл ни одного слова, сказанного нами друг другу.

— Это было одно из первых воскресений, которые вы провели в Сансгоре.

— За столом разговор шел о войне, вы ведь имеете в виду именно этот день? — спросил он.

— Да, именно, — отвечала Ракел. — Кандидат Дэлфин, как обычно, развязно и поверхностно рассуждал о том, что в новых условиях можно бы покончить со злом, называемым войной, если только избавиться от королей и священников. Помните, пастор Мартенс был очень возбужден и настаивал на том, что священники именно слуги мира и дело их — дело мира. А кандидат Дэлфин ловко ответил ему, что любой, у кого явится желание просто пойти в церковь как-нибудь в воскресный день, сможет услышать, как красиво этот слуга мира, пастор Мартенс, молится о ниспослании сил воинству «на земле и на водах».

— Я хорошо это помню! — отвечал директор школы с улыбкой. — Я тогда возражал…

— Да, и вы уверяли, что никогда, если станете священником, не будете упоминать о «воинстве» в своих молитвах.

— И не буду! И никто никогда не принудит меня к этому! Никогда!

Ракел посмотрела на него: вот таким она всегда хотела бы его видеть.

— Я напоминаю вам об этом, — продолжала она, — потому что теперь знаю, что есть и много других обязанностей священника, которые вы не сможете выполнять с совершенно чистой совестью; вы в наших разговорах не раз высказывали серьезные сомнения в связи с обрядом венчания, исповеди, конфирмации и многого другого; теперь, мне кажется, вы должны либо отказаться от мысли стать священником, либо вам придется лгать.

— Лгать я не могу! — воскликнул он. — Скорее уж откажусь от своего будущего!

— Но разве этого достаточно?

— Что вы хотите сказать, фрекен?

— Вам кажется, что вы сделали все, что могли, просто свернув с пути в силу своих убеждений? Будь я мужчиной, — Ракел выпрямилась, — я именно искала бы битвы, а не пряталась бы в кусты!

— Я тоже не спрячусь в кусты! — ответил кандидат Йонсен.

— Надеюсь, что вы этого не сделаете: здесь хватает людей, которые именно так поступают. — Она взглянула на дом, к которому они теперь подошли вплотную. В открытых дверях, ведущих в сад, стояла фру Фанни и шутливо болтала с Дэлфином. Пастор Мартенс и Мадлен направлялись к крокетной площадке, а Якоб Ворше с папиросой во рту глядел им вслед.

Ракел быстро обернулась к кандидату Йонсену:

— Я не знаю ничего более жалкого, чем бездействие человека, который не решается ни словом, ни поступком доказать, насколько он враждебен привычным, общепризнанным мнениям. Тот, кто пытается ловко лавировать в жизни, тот в моих глазах — трус!

Сказав это, она быстро направилась к дому; директор школы постоял еще мгновенье и пошел вниз по усыпанной песком дорожке, погруженный в глубокие размышления.

Якоб Ворше спросил ее, когда она проходила мимо:

— У вас нет настроения сыграть партию в крокет? Мне кажется, грешно оставлять вашу кузину одну играть с капелланом.

— Вы можете оставить свое сочувствие при себе, господин Ворше! — ответила Ракел таким тоном, что он только отступил и поглядел на нее. — Я думаю, наоборот, Мадлен отлично чувствует себя в обществе пастора. Это общество как раз по ней!

— Прошу прощенья! — отвечал Ворше добродушно. — Я не собирался быть назойливым, но у меня создается впечатление, что ваша юная кузина обладает огромной жизнерадостностью, которую ей негде применить.

— Не знаю, действительно ли в Мадлен столько скрытой любви к жизни. Откровенно говоря, мне не нравятся люди, которые не решаются открыто высказывать то, что в них таится…

— Не решаются? — переспросил он с удивлением.

— Да. Я именно сказала: «не решаются»! Чем же иным, как не отсутствием смелости, можно назвать это стремление скрыть свое внутреннее я, свои убеждения, жить, играя комедию с утра до вечера? Пожалуй, уж лучше поступать так, как ваш приятель, вон тот, — она кивнула в сторону Дэлфина, — который выставляет напоказ свои убеждения и разбрасывает их повсюду в виде парадоксов и острых словечек.

Якоб Ворше теперь понял, что Ракел склонна беседовать на более серьезные темы, чем он ожидал.

— Я часто замечал, — сказал он, переходя на серьезный тон, — что вы, фрекен Ракел, считаете, будто долг каждого человека всегда прямо высказывать свое мнение, когда он чувствует, что задеты его убеждения; но позвольте мне объяснить вам…

— Я не нуждаюсь ни в каких объяснениях, — перебила она. — Вы и не обязаны мне их давать. Но я повторяю: это — трусость!

Она раскаялась в этом слове, как только произнесла его. Оно сорвалось лишь потому, что она только что употребила его в разговоре с Йонсеном. Но тем не менее Ракел вошла в дом, не вступая в дальнейшие объяснения.

Якоб Ворше стоял, задумчиво попыхивая папиросой. Недовольство и дурное настроение, которое он уже давно замечал в ней, наконец разразилось вспышкой. Он знал, что Ракел имела в виду: она считала его трусом.

Их взаимоотношения сразу приняли товарищеский оттенок, который исключал всякое ухаживание. Она с самого начала сказала ему, что так и должно быть, если они хотят быть друзьями. Он согласился, и они много разговаривали, но в последнее время эти беседы почти прекратились.

Оглянувшись, Якоб Ворше увидел прямо перед собой Йонсена, идущего по аллее с опущенной головой. Ворше сразу сообразил, что было причиной необычайного раздражения Ракел, но это открытие не способствовало улучшению его настроения.

Амтман Йуорт и адъюнкт Олбом уединились в старой беседке за плотиной. По воскресным дням, бывая в гостях в Сансгоре, они охотно держались вместе и склонны были немного позлословить.

Амтман Йуорт принадлежал к старой служилой аристократии и ревниво оберегал свое достоинство. Но после замужества дочери (Мортен Гарман был лучшей партией, какую можно было найти во всей округе) его слишком чувствительное самолюбие все чаще сталкивалось с непоколебимым самомнением, которое развилось в семье Гарманов на почве их все растущего богатства.

Поэтому адъюнкт мог развязать свой язычок и позлословить вволю, к чему он был особенно склонен после хорошего обеда.

— Они спят, господин амтман! Я готов держать пари, что они спят оба! — воскликнул Олбом. — Разве вы, господин амтман, не обратили внимания на то, что советник и консул каждое воскресенье после обеда куда-то исчезают.

— Мне только показалось, что я обычно не вижу их за кофе, но они отсутствуют какие-нибудь четверть часа, — отвечал амтман и ловким движением пальцев сбросил пепел с правого борта своего сюртука, на котором был прикреплен его новый орден Северной Звезды.

— Так принять такого человека, как вы, господин амтман! — продолжал адъюнкт. — И особенно этот так называемый советник, который претендует на нечто вроде…

— Ах, что там! — перебил амтман. — Я считаю его поведение скорее демонстрацией против аристократического сословия. Рикард Гарман, как и все подобные ему полупогибшие существа, крайний радикал!

— Без сомнения, господин амтман. Да и консул не очень-то надежен: никакого уважения к высшему образованию!

— Но, в сущности, большего и ожидать не приходится от этих торговцев…

— От этих лавочников, господин амтман, — прошептал адъюнкт и осторожно оглянулся по сторонам. — Ну, посмотрите-ка! Что за черт! — продолжал он. — Дождь пошел?! Ну, кто бы мог подумать! И всегда ведь так: чуть только солнце хорошо посветит до полудня, после полудня уж обязательно дождь. Эх, что за климат! Что за страна! Что за люди! — Так, обменявшись несколькими фразами, полными гнева и жалоб на все окружающее, они обогнули плотину и достигли дома как раз когда начался уже настоящий дождь.

После обеда, когда погода бывала хорошей, все общество обычно находилось в нижнем этаже, в средней комнате, где были большие открытые зеркальные двери в сад. Но на этот раз погода была дождливая, южный ветер шумел в цветах и старых виноградных лозах. Поэтому все отправились наверх.

Трудно сказать, действительно ли старые братья Гарман спали после обеда с целью произвести демонстрацию против чиновничьего сословия, или их отсутствие было случайным. На сей раз оба были на месте. Советник стоял, прислонившись спиною к печке, а консул — под старыми стенными часами занят был разговором с Якобом Ворше.

Все считали, что благодаря этим неизменным воскресным беседам с Ворше младший консул был всегда прекрасно осведомлен обо всем, что происходило в городе.

Мадлен сидела у окна и смотрела, как идет дождь. Ее очень удивило, что пастор Мартенс оказался очень приятным человеком. До сих пор ее знакомство с этого рода людьми ограничивалось по большей части не очень-то лестными характеристиками, которыми наделял их ее отец.

Но пастор Мартенс был человек живой и даже почти веселый. Он не сделал ей ни одного замечания, только попросил бить посильнее, когда она крокировала. Играл он в крокет очень хорошо и с большим увлечением. Жаль, в самом деле, что пошел дождь и помешал им доиграть партию.

Наступил такой вечерний час, когда еще не настолько темно, чтобы зажигать свет, но уже достаточно темно, чтобы помешать заниматься чем бы то ни было. Если к тому же еще идет проливной дождь, такой летний вечер в семейном кругу может показаться довольно длинным, если не появятся дамы, карты, ноты и грог.

Фру Гарман и фру Олбом сидели на диване и болтали. Фру Фанни, которая в продолжение дня заслужила множество «косых взглядов» со стороны своей свекрови за то, что слишком усердно кокетничала с Дэлфином, теперь, в качестве кающейся грешницы, сидела с пожилыми дамами, и пастор Мартенс присоединился к ним.

Но у камина, около советника, собрался кружок, состоявший из амтмана, адъюнкта и Георга Дэлфина. Мортен вышел неизвестно куда.

Дэлфин тоже мечтал улизнуть из компании, чтобы найти удобный случай для tête-à-tête[15] с Мадлен, но советник крепко уцепился за него. Георг Дэлфин принадлежал к тому типу людей, которые очень нравились Рикарду Гарману: старик видел в нем что-то от своей юности — ему нравились живой, уверенный светский тон Дэлфина и его подлинное уменье вести разговор.

У старого дипломата была слабость потихоньку натравливать людей друг на друга, причем сам он попеременно помогал обеим сторонам, заботясь о равновесии сил участников спора и о том, чтобы он велся в хорошем тоне. В этом отношении Георг Дэлфин был настоящей находкой. Он обладал именно этим свойством ума: дразнить, приближаясь к самому краю дозволенного, но так тонко, что никто не мог бы упрекнуть его в недостатке хороших манер. Для дядюшки Рикарда было настоящим праздником видеть, как амтман Йуорт со своим апломбом корчился под маленькими ловкими булавочными уколами Дэлфина. Адъюнкт Олбом, напротив, совсем не был так утончен и потому часто нарушал хороший тон, к великому смущению амтмана и советника.

Сегодня дядюшка Рикард затеял разговор на такую тему, которая, как он знал, приведет к поистине интересной дискуссии. Это был общий вопрос о преимуществах родины перед чужими странами.

Амтман побывал в Париже при Луи Филиппе; Дэлфин два года тому назад, летом, совершил поездку по Европе, а адъюнкт был однажды в Копенгагене на студенческом празднике.

Дэлфин с подъемом описывал свое путешествие. Высшие похвалы он воздавал Парижу. Амтман, наоборот, утверждал, что Париж — опасный, беспокойный и развращенный город. Это он ясно заметил в 1847 году, и, как известно, потом стало еще хуже. Адъюнкт старался втиснуть словечко о музее Торвальдсена.

Разговор начал оживляться, советник оказывал помощь каждому из спорщиков со своей обычной легкостью, и когда ему казалось, что он заходит слишком далеко, поддерживая амтмана, он начинал перемигиваться с Дэлфином.

Все с большим жаром переходили от темы к теме. Неожиданно всплыл женский вопрос. Амтман негодовал по поводу французской развращенности, но, к сожалению, принужден был сдерживать себя при обсуждении этого вопроса в присутствии дам.

Олбом, как автор «Возникновения и исторического развития французского языка», почувствовал здесь твердую почву под ногами и поспешил на помощь своему другу амтману, приводя опаснейшие цитаты начиная от Рабле и до Золя. При этом оба дружно говорили о «женщине нашей родины», о «северной женщине», о «подлинной женщине», «о той, натура которой так глубока», и т. д., и т. д., и поднимали ее на щит. Советник и Дэлфин были слишком галантными людьми, чтобы возражать против этого, и триумф победы достался противной стороне.

Тогда Якоб Ворше встал и подошел к беседующим. До известной степени он уловил суть разговора у камина и вдобавок, раздраженный после встречи с фрекен Ракел, почувствовал, что не может больше молчать. Консул улыбнулся, видя, куда он направляется, и сказал вполголоса:

— Я буду следить за вами. Если вам придется уж очень туго — я помогу!

Как только в разговор вступил Якоб Ворше, советник почувствовал, что нити управления спором ускользают из его рук. Ворше шел прямо, напролом, как берсерк.[16]Не то чтобы он говорил слишком громко или употреблял неподходящие слова, нет, его воззрения были настолько необычны, настолько подрывали все основы, что остальные участники разговора на мгновенье умолкли.

Он быстро отбросил все эти разговоры о женщинах «нашей родины», как якобы единственно здоровых «духом и телом» и т. д., и перешел к вопросу о положении женщин вообще. Амтман пренебрежительно спросил его, не является ли он сторонником «эмансипации». Когда Ворше ответил утвердительно, амтман снова спросил с улыбкой, полагает ли он, что его удовлетворила бы эмансипированная супруга. На это Ворше ответил, что сейчас вопрос идет не о том, что удовлетворяет мужчин, а о том, что справедливо по отношению к женщинам. Приходят к концу те времена, когда принимали во внимание исключительно то, что удобно для мужчин; можно надеяться, что молодым людям нового времени будет стыдно пользоваться такими доводами.

Это было уже открытое оскорбление, брошенное не только амтману, но и всем пожилым женатым людям. Адъюнкт вспыхнул, фру Олбом ощетинилась, а пастор Мартенс подошел к спорящим.

Ворше вошел в азарт. Он говорил резко, и голос его звенел скрытым гневом: на каких лживых, порочных принципах воспитывали у нас женщин? Сколько тысяч женщин погибало, как запуганные, замученные жены? Способности пропадали, и силы растрачивались понапрасну. А целомудрие, — можно ли говорить о нем в обществе, в котором мужчине дано все знать и он обладает правом на все, тогда как женщина обладает лишь одним правом — правом ничего не знать.

При первой же паузе адъюнкт рванулся вперед с бурным протестом от имени женщин. Амтман поддержал его, Мартенс присоединился к ним, и спор разгорался все жарче и жарче. Дэлфин улизнул к Мадлен, и Ворше сражался один против врагов, нападавших на него со всех сторон. Спорившие заглушали друг друга, перебивали один другого, голоса становились все громче, мужчины раскраснелись и разгорячились.

Советник, заложив руки за спину, с некоторой тревогой наблюдал бурю, которую сам же вызвал, но не в силах был усмирить.

Директор школы уже раза два пробовал вмешаться, но спор был такой яростный, что никто не желал слушать его размеренных, веских замечаний; Ракел с интересом следила за спором, но все время сердилась, когда кто-нибудь говорил глупость, а когда ей приходилось признать, что Ворше прав, она сердилась еще больше. Все раздражало ее: вот эти самонадеянные мужчины обсуждают, в сущности, ее судьбу, ее положение так, словно она и другие женщины — это животные, которые даже не присутствуют здесь, в комнате, и ни одному из этих мужчин не приходит в голову спросить ее мнение о своей собственной судьбе.

Спорившие уже давно отклонились от женского вопроса. Якоб Ворше тщетно старался держаться именно этой темы; перешли к обсуждению новой литературы, причем изрядно покритиковали немало книг; затем затронули и внешнюю и, наконец, внутреннюю политику; спор становился все острее и оживленнее, и деление на партии обозначалось все яснее. Теперь больше говорил пастор. Голос Олбома дошел до самых высоких нот, амтман ни разу не мог продвинуться дальше вступительных речей, — он несколько раз ударил себя по ордену Звезды и сказал: «За бога и короля!», и прежде чем кто-нибудь успел ему возразить, разговор уже перекинулся на «безверие нового времени!»

Якоб Ворше попробовал было возразить против такого отклонения от темы, но пастор Мартенс, голос которого был так же спокоен, как в начале беседы, объявил, что вокруг этого, по сути дела, и вертится весь их спор: «безверие нового времени» — вот фон для всего, что теперь происходит! И все, что сейчас было изложено «с определенной стороны», коренится именно в этом!

С этим согласились и амтман и адъюнкт, но Якоб Ворше снова выпрямился резким движением, лицо его побледнело, и он начал:

— Господа…

Тогда консул сделал знак йомфру Кордсен, и она открыла двери в столовую. Яркий свет из открытых дверей озарил комнату широкими ослепительными полосами. Только теперь все заметили, что проговорили до полной темноты. Мужчины пополи дам в светлую уютную столовую.

Теперь можно было передохнуть после битвы, но все так сильно переживали ее, что общее настроение оставалось все-таки несколько напряженным.

— Где ты достала таких великолепных омаров, мать? — спросил Мортен, который внезапно оказался на месте; никто не заметил, как и откуда он появился: он не пропускал ни обеда, ни ужина.

— Омары прибыли с дядюшкой Рикардом, — отвечала фру Гарман. — Насколько я знаю, у него там, в Братволле, есть рыбак, который доставляет ему прекрасных омаров!

Она уже взяла немножко икры. Фру Гарман кушала только икру: она была такая свежая и кораллово-красными полосами выделялась на белом блюде.

Щеки Мадлен стали почти такого же цвета, как омары; она низко наклонилась над своей чашкой чая. Пер и все прошедшее были теперь так далеко от нее, что, когда она подумала о своем решительном плане открыто рассказать обо всем, эта мысль показалась ей безумной. Как хорошо, что никто из присутствующих здесь не имел ни малейшего представления о том, что она чуть было не влюбилась так нелепо!

Вечером, когда все собирались ко сну, братья беседовали о событиях дня. Комнаты их были смежными, и хотя советник каждый вечер курил, что было для консула хуже чумы, считалось, что дверь должна оставаться открытой всю ночь.

У каждого из них была своя манера раздеваться: консул медленно снимал с себя каждую часть одежды в определенном порядке и затем укладывал на определенное место. Дядюшка Рикард, наоборот, срывал с себя платье и бросал куда попало. Затем он укутывался в свой шлафрок и усаживался курить, пока брат не кончит раздеваться.

— Черт, а не парень этот Ворше, — сказал советник и потянулся в кресле. — Просто полезно и приятно послушать, когда человек говорит прямо, что думает!

— Он слишком горяч и не знает меры, — отвечал консул из своей комнаты.

— Ба! Соблюдение меры — оно может изрядно опротиветь, это соблюдение меры! Хорошо, что молодежь отводит душу: это ее право!

— Ну, что это за непозволительные речи, задира! — воскликнул консул из своей комнаты и подошел к двери. — Какая к черту польза миру в том, что молодежь получит разрешение шуметь по всякому поводу?

Дядюшка Рикард не боялся брата, когда они бывали с глазу на глаз. Он величественно поднялся, предоставляя халату соскользнуть с плеч. Оба брата стояли друг против друга, и хотя были оба в «négligé»,[17] выглядели совершенно по-разному.

Младший консул был в ночной кофте и фланелевых штанах, подвязанных у колен шнурком. Худые ноги были облечены в длинные серые чулки, вязать которые умела одна йомфру Кордсен.

Советник был в турецких туфлях, в гладком трико, туго обтянувшем его красивые ноги, в тонкой накрахмаленной рубашке, в которой он обычно спал ночью. Ни одна из слабостей Рикарда не казалась его брату такой абсурдной и противной, как эта.

— Видишь ли, Кристиан Фредрик! — сказал дядюшка Рикард и положил руку на плечо брата. — Будет ли большая польза миру от того, что молодежь пошумит, этого я пока сказать не могу, но вот что мы оба не принесли миру ни капельки пользы, хотя всю жизнь держали язык за зубами, в этом я совершенно уверен!

— Как?.. Что?.. Это болтовня, Рикард! — сказал консул не особенно приветливо и пошел в свою комнату. Оба легли спать и потушили свет.

— Спокойной ночи, Кристиан Фредрик!

— Спокойной ночи! — коротко ответил консул.

Но уже почти засыпая, дядюшка Рикард услышал, что брат окликает его:

— Задира! Задира! Ты что, уже спишь?

— Нет, — ответил тот и приподнялся в постели.

— Слушай! — прозвучало из комнаты консула. — В том, что ты сказал, возможно, есть смысл. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — отвечал советник и тихо засмеялся в подушку.

Через несколько минут оба старых господина уже мирно похрапывали.

IX

Густав Оскар Карл Юхан Торпандер, молодой подмастерье из типографии, изнывал от тихой любви. Все деньги, которые ему удавалось отложить, тратились им либо на украшение собственной особы, либо на угощение брата той, которую он любил. Ей же лично еще ни разу не осмелился он сделать какой-нибудь подарок.

Этот окольный путь к предмету своей любви был не особенно приятен шведу, а попойки в доме старого Андерса, на которых он вынужден был присутствовать, чтобы хоть мельком увидеть Марианну, казались ему отвратительными.

Вначале Марианна была очень огорчена обожанием Торпандера. Она с юных лет привыкла давать отпор мужчинам, потому что была очень красива. Но после случившегося с нею несчастья все почтительные восторги, которыми прежде докучали ей, стали просто нахальным приставанием. Ее отвращение принималось либо с недоверчивой улыбкой, либо с грубыми шуточками и намеками.

Было что-то неописуемо тяжелое для нее в том, что мужчины не хотели больше верить ее искренности, когда она отвергала их домогательства, и она стала испытывать страх перед каждым, кто пытался к ней приблизиться.

Но, увидев, что Торпандер продолжал держаться вежливо до почтительности, она постепенно привыкла к нему и даже испытывала что-то вроде сочувствия. Но к Тому Робсону у нее было непреодолимое отвращение.

Правда, она видела Тома с самой плохой стороны, когда он бывал пьян. Между тем днем мистер Робсон вполне походил на джентльмена: он носил синие костюмы, цветные рубашки, а в жаркую погоду — американские парусиновые ботинки.

Младший консул с большим удовольствием обходил по утрам верфь вместе с мистером Робсоном. Работа шла успешно, и уже было ясно, что корабль будет и красив и отлично построен. Консул Гарман так же, как и все, знал слабости Тома Робсона. Но если только он был достаточно усерден на работе, Том имел право использовать свободное время, как ему заблагорассудится. Старый, унаследованный от предков принцип фирмы, был таков: чем меньше вмешиваться в работу «людей», тем лучше они работают и тем меньше бесполезной болтовни.

— Я думаю, к весне он будет готов? — сказал однажды в начале июля младший консул.

— Если зима не будет слишком сырая! — отвечал Том.

— Я хотел бы спустить его этак к пятнадцатому мая! — сказал консул вполголоса. — Но вы никому не называйте этой даты. Понимаете, мистер Робсон?

— All right, sir![18] — отвечал Том.

Даже своему другу Габриелю Том не выдал этой тайны, обещая только, что это будет весной, и Габриель был вполне удовлетворен. Но зато он сгорал желанием узнать, какое имя будет дано кораблю. Том клялся, что не знает, а Мортен отвечал: «Это не касается школьников!» Из этого Габриель делал вывод, что ни один из них ничего точно не знает, — во всяком случае Мортен уж бесспорно ничего не знал!

Все лето дела Габриеля в школе шли неважно: от него требовали, чтобы он сидел над книгами, а там внизу, на верфи, весь день кипела работа, слышались крики и стук молотков. Его школьный журнал имел печальный вид, и каждый месяц, являясь показывать журнал отцу, юноша готовил маленькую речь, смысл которой сводился к просьбе разрешить ему не учиться, а работать в конторе или плавать на кораблях. Но каждый раз, когда он стоял перед отцом и видел его светлые холодные глаза, все, что он хотел сказать, бесследно улетучивалось из его памяти, и Габриель выглядел таким глупым и смущенным, что консул только покачивал головой ему вслед: «Удивительное дело! Когда же этот мальчик станет взрослым?»

В первое время после приезда Мадлен в Сансгор для Габриеля было большим утешением доверять ей свои мысли. Но теперь Мадлен стала слишком умной для него. Она уже больше не пугалась, когда он угрожал, что сбежит на каком-нибудь корабле или подсыплет крысиного яду в грог адъюнкту Олбому. В конце концов Габриель стал ревновать ее к кандидату Дэлфину.

Уполномоченный открыто уделял Мадлен много внимания и времени. Фру Фанни давно это заметила, и чем больше ее светлые блестящие глаза наблюдали, что происходит вокруг, тем яснее она понимала, что ей приходится играть очень неприятную роль «ширмы».

Она знала, что Дэлфин занимает уже значительное положение в обществе. Он не был так «молод и зелен», как его предшественники. Ей приятно было видеть его.

Но когда молодой человек с первого визита стал восторгаться ею, она с досадой подумала: «Фу ты! Он такой же, как и все!»

Теперь, напротив, она стала уделять ему больше внимания. Быть может, не стоило все-таки совсем упускать его из рук. Красивая женщина усмехнулась, глядя в зеркало. Это же просто смешно: иметь такую внешность и играть роль ширмы!

Фру Фанни устроила так, чтобы Мадлен брала уроки музыки в городе, и кандидат Дэлфин немедленно узнал часы занятий Мадлен. Он почти постоянно попадался ей навстречу, и они обычно гуляли немного по улицам или по парку. Эти маленькие встречи забавляли Мадлен. Она весело и откровенно болтала с ним.

— Послушайте, господин кандидат Дэлфин, — сказала она ему однажды. — Почему вы бываете таким злым и придирчивым в обществе, а вот теперь, когда мы одни, вы много приятнее?

— Потому что когда я говорю с вами одной, фрекен Мадлен, я как-то раскрываюсь, становлюсь самим собою, а когда в разговоре участвуют многие, я невольно ухожу в себя.

— Вы уходите в себя? — переспросила она и засмеялась.

— Да, я хочу сказать — мне неприятно, чтобы каждый проходящий заглядывал в мое «я», и я предпочитаю опускать гардины.

— Ну да! Теперь я понимаю, — отвечала она серьезно. Едва ли Мадлен заметила, что этой фразой он подчеркивал свое особое отношение к ней; нет, Мадлен только подумала, что и сама она прячет очень многое за спущенными гардинами.

В одной из маленьких улиц около гавани навстречу им попалась группа рыбаков, с удочками, непромокаемыми плащами и корзинами с рыбой. Они, видимо, были ночью в море.

— Фу! — сказал Дэлфин, когда они прошли. — Не могу переносить запаха рыбы! А впрочем, это полезно для здоровья. Вы, фрекен Гарман, вероятно привыкли к этим «odeurs»[19] с детства там у себя, в Братволле?

— О да! — отвечала Мадлен и немного смутилась.

Дэлфин сказал весело:

— Я могу искренне утверждать, что я человек из народа с ног до головы, но вынужден признать, что когда мой возлюбленный народ подходит чересчур близко к моему носу, мои симпатии к народу остывают. Есть что-то в этой смеси рыбы, табаку, дегтя и мокрой шерстяной одежды, чего я не могу преодолеть.

Мадлен поняла, к кому это относилось. Он говорил о людях, среди которых она жила, и косвенно о том, кто был ей так близок. О! Как хорошо она сделала, что никому ни в чем не призналась!

Когда они проходили по площади, Дэлфин показал вверх, на дорогу в Сансгор.

— Смотрите-ка! И в самом деле, директор школы Йонсен идет в Сансгор и сегодня! Вы знаете, фрекен, что он помешался?

— Нет, об этом я ничего не слыхала!

— Как же, он помешался! — уверял ее Дэлфин. — Но пока еще не вполне установлено, от чего: от любви или от религиозных размышлений. В пользу первого предположения, то есть в пользу любви, говорит то обстоятельство, что он почти каждый день бегает в Сансгор и в уединении беседует с фрекен Ракел. В пользу второго предположения, то есть в пользу религиозных причин, говорит то, что он собирается произнести громовую проповедь в одно из ближайших воскресений. Вы, вероятно, пойдете послушать его?

— Не знаю, право, если другие пойдут в церковь, тогда…

— О нет! Обещайте мне, что вы пойдете в это воскресенье! — попросил он, выразительно взглянув на нее.

Она не успела ответить: они были уже у двери, и Мадлен заметила Фанни за гардиной в комнате наверху.

Тем временем директор школы Йонсен продолжал свой путь. Он действительно направлялся в Сансгор. Однако Дэлфин преувеличивал, говоря, что он бывает там каждый день. С того воскресенья, когда у камина шел столь горячий спор, он еще не был в Сансгоре, но все эти дни думал только о своем последнем разговоре с фрекен Ракел в саду.

Эрик Йонсен происходил, как сам он часто рассказывал, из более чем скромной семьи. В доме консула Гармана он в первый раз увидел вблизи ту роскошь, которую с давних пор научился презирать. Йонсен сразу решил не позволить одурачить себя никому и ничему и потому во время первого визита в этот дом старался держать себя сурово и надменно.

Но он был поражен размеренным и простым, хотя и комфортабельным укладом жизни этого дома, а узнав Гарманов поближе, поколебался в своем предвзятом мнении о богачах. Богатство представлялось Йонсену чем-то шумным — чем-то вроде шампанского и застольных речей. Но спокойные и мирные люди, тихие и корректные во всем домашнем быту, и прежде всего фрекен Ракел, совершенно опрокинули его прежние представления.

Однако удовольствие, которое он испытывал в Сансгоре, побывав там несколько раз, скоро заставило его насторожиться. Он был начеку, остерегаясь всего, что могло отвлечь его от его призвания. К своему призванию он относился очень серьезно: если он сам происходит из бедняков, из малых мира сего, то он и обязан работать среди народа и для народа, в сельских школах.

А между тем уж не раз он ловил себя на том, что в сомнении останавливался перед зданием школы, содрогаясь перед необходимостью погрузиться в эту тяжелую, удушливую атмосферу. Вначале эти колебания его очень огорчали.

Но его отношения к Ракел становились для него все важнее и важнее. Нет, его притягивал не роскошный дом, в этом он был совершенно убежден! И он не испытывал к этой молодой девушке других чувств, кроме одного — глубокого и серьезного интереса.

Ракел действительно обладала удивительной властью над ним. Когда она говорила, ее слова, казалось, озаряли ярким разящим светом многое из того, что он раньше не замечал. Как и все люди, он таил в сердце своем ростки сомнений, но он был так молод и неопытен, что все эти ростки так и не распустились, хотя ни один из них еще не увял окончательно. Эта исключительная девушка, так неожиданно встретившаяся на его пути, привела в движение всю его духовную жизнь, разбудила в нем кипучую энергию, и жажда деятельности росла в нем с каждым днем. Заниматься нудной, изнурительной повседневной работой казалось ему теперь трусостью. Нужно было делать что-то иное, чтобы полнее, ярче выразить свои убеждения. Это ведь сказала она сама!

Теперь он шел к ней, готовый ринуться в любую битву, куда бы она его ни послала.

Фрекен Ракел привыкла делать дома все, что она желала. Все те сотни условностей, с которыми должны были считаться молодые девушки ее круга, для нее не существовали, — ведь она была не такой, как все другие.

Поэтому мать почти не удивилась, когда Ракел предложила Йонсену пойти в сад, едва лишь он, войдя, обменялся с фру Гарман несколькими словами. Ракел уже давно была на голову выше матери и, кроме того, если уж так суждено, то это необычайное предпочтение, которое она выказывала к богослову, было в конце концов не самое безумное из того, что могла совершить Ракел.

Они пошли в сад, где обычно гуляли. Йонсену было трудновато найти основную нить того, что он хотел высказать, и он проговорил несколько неуверенно:

— Я… много думал о нашем последнем разговоре… Да… точнее говоря, я ни о чем, кроме нашего разговора, не думал. Если вы позволите, я хотел бы продолжить с вами разговор на эту тему.

— Мне всегда приятно говорить с вами, — отвечала Ракел, взглянув на него. Это были те же умные синие глаза, что и у консула. Ракел лицом очень походила на отца: даже нижняя губа у нее была немного оттопырена. Темные волосы имели рыжеватый оттенок, особенно у висков; она была высокой и крепкой девушкой, и вся ее внешность могла скорее поражать, чем прельщать. Молодежь опасалась ее; она слыла девушкой очень ученой и дьявольски острой на язык. Это, конечно, многих огорчало; она была все же «блестящей партией».

Йонсен ни о чем подобном не помышлял. Он старался только правильно выразить суть своей мысли. Наконец ему это удалось. Он говорил все с большим и большим увлечением о перемене, которая произошла в нем, потому что она не только разбудила в нем мысль, но вызвала потребность деятельности. И вот теперь он пришел, чтобы услышать от нее, как и когда он должен начать действовать.

Ракел была немного озадачена.

— Это не так легко для меня, — отвечала она. — Ведь я, как женщина, лишена возможности сама что-нибудь предпринять, даже если бы мне и хотелось этого, — как же я могу посоветовать вам, господин кандидат, с чего начать.

— Я готов на все! — воскликнул он горячо. — Я готов выступать с речами или в печати против всех злоупотреблений, которые я теперь вижу! Я брошу свое место, если это потребуется! Я не хочу утаить ничего из того, что кроется во мне: я хочу провозгласить свои убеждения открыто, как подобает мужчине!

Молодая девушка была слишком умна, чтобы увлекаться до такой степени, и эта внезапно возникшая восторженность показалась ей подозрительной.

— Я считаю, что вам надо подумать, — начала она. — То, о чем мы говорили, сводится ведь, в сущности, к некоторым частностям. Едва ли есть неразрешимые противоречия между вашими взглядами и общими принципами христианства.

— Но христианство надо принимать либо полностью, либо вовсе не принимать! Именно этой половинчатости я не приемлю и не согласен жить такой половинчатой жизнью.

— А в таком случае, — продолжала она, — я скажу вам откровенно, что эти догмы и формы имеют для меня очень мало значения. Наши разговоры часто касались этой темы главным образом потому, что вы богослов.

— Но ведь мы беседовали совсем не об этом! — воскликнул он. — Вы хотели вызвать у меня чувство личной ответственности, которое порождается подлинной убежденностью. Вокруг этого, по сути дела, и шли все наши споры.

— Да, — отвечала она, — это верно! Этого я действительно хотела!

— Богослов я или не богослов — это безразлично! Главное — быть человеком, человеком, имеющим убеждения и способным защищать их!

Йонсен, казалось, преодолел неуверенность Ракел. Он стоял перед нею такой сильный, такой убежденный в своей правоте, что она ответила торопливо и словно с облегчением:

— Да! Все дело в том, чтобы быть верным своей внутренней правде, а это встречается так редко! Я сама не могу полностью претворить это в жизнь. Да и какое значение имеют убеждения женщины в нашем кругу? Но я всегда с теми, кто борется. Поэтому я теперь верю, что вы на правильном пути, на пути борьбы с ложью! В самом деле, лучше пасть в борьбе, чем мирно жить бок о бок с ложью!

Умные синие глаза Ракел сияли, когда она говорила. Йонсен восторженно взглянул на нее и сказал, сразу же взяв себя в руки, что было характерной его чертой, — сказал спокойно и почти тихо:

— Я не буду жить бок о бок с ложью!

Он сделал еще несколько шагов и сказал медленно и веско:

— Я попрошу разрешения пробста произнести проповедь в следующее воскресенье. Я уже откровенно говорил с ним. Теперь я поговорю с прихожанами, с общиной.

— Может быть, не имеет смысла пока что спешить с этим, — сказала Ракел.

— Нет! Таково мое убеждение! Я буду говорить о том, что нужно оздоровить жизнь, я прямо скажу, что во многом сомневаюсь, что бога нужно искать в искренности, а не в догматах. Я смело восстану против моих собратьев, ибо знаю, что большинство из них погрязли в формальностях.

— Это может плохо отразиться на вашем будущем; во всяком случае вы приобретете много врагов.

— Но, может быть, и нескольких друзей!

— Мою дружбу вы приобретете, — сказала она и протянула ему руку. — Если только это даст вам какую-нибудь поддержку, на меня вы можете рассчитывать, хотя бы даже все остальные отвернулись от вас.

— Спасибо! — сказал он почти торжественно и пожал ей руку. Затем он быстро пошел по аллее, но не направился к дому, — он повернул на боковую дорожку и вышел из сада.

Ракел долго стояла и смотрела ему вслед вдоль аллеи. Наконец-то она встретила человека, который мог на что-нибудь отважиться! У Якоба Ворше никогда не хватило бы духу на это.

X

Мать Якоба Ворше была одной из самых своеобразных обитательниц города. После смерти мужа она осталась в таком тяжелом финансовом положении, хуже которого и вообразить себе нельзя. Последние годы своей жизни он продолжал вести дело, выдавая направо и налево векселя, и вместе с тем до последнего дня его дом был одним из самых роскошных в городе.

Когда он умер, от всего этого осталась только груда долговых обязательств. Люди качали головами и выражали сочувствие вдове. Явились все: и друзья и враги, но все это были кредиторы. Одни предлагали сразу все распродать, другие считали, что надо некоторое время подождать, третьи хотели только купить по случаю лошадей, а партнеры покойника по игре в бостон сложились, чтобы предоставить его вдове ежемесячную поддержку.

Фру Ворше ничего не понимала в делах мужа, но всегда была убеждена, что они очень богаты. И вот теперь, неожиданно узнав, что она разорена, она была оглушена и расстроена. Вечером, после похорон, она осталась одна с сыном Якобом — мальчиком семи-восьми лет.

Неожиданно в комнату вошел маленький суховатый седой человек и почтительно поклонился. «Добрый вечер, фру Ворше», — сказал он, подошел к столу и положил на него конторские книги и бумаги.

Фру Ворше хорошо знала этого человека, господина Педера Самюельсена, известного под именем Питер Нилкен; он управлял лавочкой в заднем флигеле дома Ворше. Старое предприятие Ворше занимало целый квартал: фасадом оно выходило на море и пристань, а позади дома была темная узенькая улица; там-то Питер Нилкен и сидел в маленькой лавочке.

Купец Ворше не любил говорить об этой лавочке; ему казалось унизительным и недостойным заниматься розничной торговлей. «Я терплю эту лавчонку только ради Самюельсена, — говаривал старый Ворше. — В таком предприятии, как мое, она не имеет значения!»

Так же думала и фру Ворше. Но в этот вечер она узнала кое-что иное. Из разъяснений и подсчетов господина Самюельсена вытекало, что лавочку эту презирать не приходится. Под конец она почувствовала, что именно эта лавочка поддерживала жизнь всего предприятия.

Оба они сидели и подсчитывали далеко за полночь. Вначале фру Ворше казалось, что не стоит и слушать; все, что друзья и кредиторы ее мужа разъясняли ей за последние дни, было так сложно и полно таких трудных слов. Но с Педером Самюельсеном дело обстояло иначе. Он не успокаивался, пока не замечал, что она все понимает. Наконец что-то начало для нее проясняться, и она повторила несколько раз: «Нет! Господи! Это же ясно, как божий день!»

На следующий день она велела заложить лошадей и одна поехала в город. Негодование, вызванное этим поступком, не поддается описанию. Только подумать: она, у которой и платья-то собственного не было, осмеливалась разъезжать на паре лошадей перед носом всех, кого муж ее водил за нос! Вначале отношение к ней было еще довольно благосклонное. Казалось, что весьма поучительно видеть, как высокомерная фру Ворше живет ежемесячным подаянием; но теперь отношение к ней резко изменилось и стало жестким и беспощадным.

Но и фру Ворше, казалось, стала более жесткой со вчерашнего дня, и когда она вошла в контору Гармана с бумагами Питера Нилкена в руках, шаг ее был по-мужски уверенный.

Конечно, прошло много лет с тех пор, как Ворше вышел из фирмы, но между ним и Гарманом всегда сохранялась какая-то враждебность; покойный и К. Ф. Гарман никогда не могли выносить друг друга. Поэтому вдове нужно было иметь большое присутствие духа, чтобы обратиться к консулу Гарману. Но Самюельсен сказал, что без гарантии от Гармана и Ворше и думать нечего о том, чтобы сохранить предприятие.

Увидев входившую фру Ворше, младший консул подумал, что она пришла с каким-нибудь подписным листом, чтобы собрать немного средств на обучение сына или на что-нибудь в этом роде. Предложив ей место по другую сторону стола, он мысленно прикидывал, на какую сумму он сможет подписаться.

Но после того как она заговорила и разъяснила положение своего предприятия согласно расчетам Питера Нилкена, выражение лица консула изменилось. Он встал, обошел стол и занял место рядом с ней.

Спокойными холодными глазами он просматривал каждую бумагу; проверил расчеты и калькуляции; наконец внимательно прочитал гарантийный документ, план которого был набросан Самюельсеном.

— Кто помогал вам в этом деле, фру Ворше? — спросил он.

— Господин Самюельсен, — отвечала она сдержанно.

— Самюельсен… Самюельсен? — переспросил консул.

— Да, то есть Питер Нилкен. Быть может, господин консул лучше знает его под этим именем?

— А, верно, верно! Маленький человек из мелочной лавки. Гм! Что ж? Господин Самюельсен желает вступить с вами в компанию?

— Я спрашивала его, но он предпочитает оставаться в своем прежнем положении и помогать мне в делах.

Консул поднялся и взял с собой гарантийный документ. Одно из его чудачеств состояло в том, что он не мог расписаться своей официальной подписью, подписью главы фирмы, если не сидел в своем привычном месте. Но когда он уселся в старое твердое кресло, он написал большими прямыми буквами со многими унаследованными росчерками и завитушками: «Гарман и Ворше».

Заручившись этим документом, фру Ворше и господин Самюельсен начали расчищать развалины. Сперва было продано то, что можно было продать. С помощью консула Гармана удалось спасти старый большой дом. Вся часть этого дома, выходившая на улицу, была сдана в аренду, и фру Ворше перебралась в задний флигель. В лавочке она чередовалась с Самюельсеном; она была на месте в любое время, разговаривала с клиентами, продавала табак, свечи, соль, кофе, вощеные нитки, селедки, рыбий жир, парафин, парусиновые плащи, краски и несчетное количество прочих предметов.

Но, изменив образ жизни, фру Ворше с годами стала настоящей женщиной из простонародья. Высшие слои городского общества никак не могли простить ей ее прогулки в коляске по городу, а еще больше они возмущались тем, что она, дама, опустилась до того, что стала простой лавочницей. Но трудовой народ, наоборот, полюбил фру Ворше и охотно посещал маленькую темную лавочку. Поэтому, вопреки всем недобрым предсказаниям, «дело» мадам Ворше шло хорошо, — ведь это дело было совсем простой мелочной лавочкой.

Верный господин Самюельсен работал за троих. Это был маленький седоватый запыленный человечек с лицом, похожим на сухую винную ягоду. Возраст его определить было трудно: ему могло быть и сорок и шестьдесят. В монотонной жизни Самюельсена был только один значительный момент: тот вечер, когда он пришел к фру Ворше со своими книгами и расчетами. А затем он честно и преданно помогал ей выбиться из многочисленных затруднений.

Но и сам господин Самюельсен тоже вел ожесточенную личную борьбу — со всей городской детворой. С давних пор любимым развлечением ребятишек было «петь песенку про Питера Нилкена». Проделывалось это так: собирались толпой — чем больше, тем лучше, — главным образом в сумерки, и осторожно подкрадывались к лавочке Ворше. Когда вся маленькая банда оказывалась под окнами господина Самюельсена, дети запевали вдруг на старинный мотив:

Питер Нилкен — малыш!

Хвост поджал и сидишь!

Чем дольше сидишь ты,

Тем меньше, малыш, ты!

Проказники повторяли эту песенку все громче и громче, пока раздосадованный Нилкен не перескакивал через прилавок с металлической линейкой в руке.

Тогда детвора с криком и топотом разбегалась по узкому переулку и темным улочкам: ведь ходили слухи, что на металлической линейке запеклась человеческая кровь! А господин Самюельсен спокойно возвращался на свое привычное место. За долгие годы такие скачки через прилавок вошли у него в привычку — это был единственный способ иметь хоть часок покоя.

Никто не мог бы упрекнуть фру Ворше за то, что она боготворила сына; пожалуй, это ведь было единственное, из-за чего ей стоило трудиться и страдать! Якоб тоже был хорошим сыном и вообще постепенно выравнялся. В детстве он стоил матери многих слез, когда, бывало, приходил домой в синяках и оборванный после драки. Дело в том, что «в мальчике было слишком много пороху», как говаривал ректор; и когда Якоб вспыхивал, он охотно бросался в драку с самыми сильными школьниками. Но с годами характер его становился ровнее, а когда он возвратился из-за границы и принялся за организацию своего предприятия, он был (и такого мнения держалась не одна только фру Ворше!) самым красивым и воспитанным молодым человеком в городе.

Якоб Ворше взял старую контору своего отца в старом здании, выходящем на базарную площадь и на пристань. Он занимался частично посредническими делами, частично торговыми операциями. Во всяком случае в торговле зерном, которая до сей поры была почти исключительно в руках фирмы Гармана и Ворше, он начал удачно конкурировать с этой фирмой. Впрочем, она имела столько связей во всех концах страны, что куда бы Якоб ни обращался, он сталкивался с Гарманом и Ворше.

Мортен предложил было раз навсегда прекратить эту борьбу, придушив мелкого конкурента, прежде чем он станет опасным. Но консул Гарман не хотел и слышать об этом. Он воспылал необъяснимой нежностью к молодому Ворше. Во всех делах консул сознательно уступал ему, и, наконец, дошло до того, что «конкурент» стал постоянным воскресным гостем в Сансгоре.

Вначале Якоб Ворше не хотел оставлять мать одну по воскресеньям, но фру Ворше сказала:

— Пожалуйста, не выдумывай, дурачок! Неужели ты воображаешь, что нам с Самюельсеном хочется, чтобы ты сидел дома и смеялся над нами, когда мы играем в рамс? И кроме того, — она чуть-чуть толкнула его в бок при этих словах, — ты ведь знаешь, что там есть кому тебя поджидать!

— Ах, мама! Пожалуйста, оставь намеки! Ты же сама видишь, что из этого никогда ничего не выйдет!

— Слушай, Якоб! — сказала фру Ворше, подбоченившись. — Как ты ни умен, а все-таки ты большой болван, поистине болван, когда дело касается женщин. Ты подумай, как все могло бы хорошо устроиться! Говорят, что она немножко чудаковатая, эта фрекен Ракел, но ведь не совсем же она сумасшедшая! Ты только не упускай своего — и в конце концов все получится как следует! И как тогда все хорошо устроится!

Это был излюбленный припев во всех рассуждениях фру Ворше на эту тему. И сын понимал, что противоречить ей не имеет смысла. Также не имело смысла предлагать ей, чтобы она прекратила заниматься мелочной торговлей или хотя бы поручила это кому-нибудь другому.

— Я от безделья заболею водянкой, а Самюельсен через две недели совсем высохнет, если у нас не будет этой лавочки! — обычно говорила она.

— Да, но… — возражал Якоб. — Теперь ведь тебе не нужно больше работать! Ты заслужила право отдохнуть на старости лет! Притом у тебя ведь ноги болят… суставы.

— Суставы! — восклицала фру Ворше, ударяя себя по ляжкам. — Будь уверен! Суставы у меня еще достаточно здоровые для хорошей лавочницы!

— Ну купи себе по крайней мере лошадь и коляску. Средства на это ведь у тебя есть!

— Я уже раз прокатилась по городу, и с пользой для себя! — отвечала мать. — И я думаю, что прокачусь еще раз, но это будет уже тогда, когда я покончу со всеми земными заботами!

С ней ничего нельзя было поделать. Так они с Самюельсеном и остались в милом их сердцу заднем флигеле, а Якоб водворился в главном здании. Бывая в комнатах своего сына, фру Ворше с величайшим наслаждением разыгрывала из себя «даму». Но возвратившись в заднюю пристройку, она заливалась смехом и хлопала себя по ляжкам: она действительно стала настоящей женщиной из простонародья.

Однажды в субботу, после обеда, кандидат Дэлфин вошел в контору Якоба Ворше с книгами, которые он брал читать.

— Знаете ли, я ведь купил себе лошадь! — сказал он весело.

— Да ну! — отвечал Ворше. — Что это за новое безумие?

— Нет, понимаете ли, я забрал себе в голову, что фрекен Мадлен должна увидеть меня верхом на лошади. Полагаю, что это произведет на нее неизгладимое впечатление! Вот: я появляюсь на хорошей лошади с развевающейся гривой — на манер генерала Прима,[20] — вот так! — Он галопом промчался по комнате и остановился перед Ворше. — Вот так! Да еще мрачный взор, направленный вниз! Эффект будет огромный — не правда ли?

Якоб Ворше не мог не рассмеяться, хотя ему не нравилась та легкомысленная манера, с которой относился Дэлфин к Мадлен.

— Вы, надеюсь, не поедете в Сансгор сегодня верхом?

— Нет! К несчастью, не поеду! Это будет неразумно: я ведь не могу поехать в специальном костюме для верховой езды, а ехать верхом на лошади в простом штатском — смешно! Нет! Но вечером я думаю проехаться мимо, этак между шестью и семью — понимаете? Освещаемый последними лучами заходящего солнца, я только проеду мимо забора сада, поклонюсь издали — и все! О! Этому будет трудно противостоять!

— Я боюсь, или, вернее сказать, я надеюсь, что фрекен Мадлен просто не умеет ценить вашей изысканной манеры ухаживать за нею, — сказал Ворше полушутя, полусерьезно.

— О глубокоуважаемый! Вы не знаете женского сердца! И откуда бы вам знать его, вам, который ищет идеала в женщине, борющейся за равноправие: в этакой большой мускулистой особе с усиками над верхней губой и книгой «Рабство женщин» под мышкой!

— Довольно, черт вас побери! — воскликнул Ворше. — Вы в самом невозможном настроении! Идите-ка лучше к фру Фанни. Вы ей сегодня покажетесь очаровательным.

— Хорошая мысль, которая, впрочем, у меня уже была! — отвечал Дэлфин, беря свою шляпу. — Таким образом я, кроме того, абонирую себе место в коляске на завтра!

— Со мной проехаться не хотите? — крикнул Ворше ему вслед.

— Нет, спасибо, я предпочитаю коляску фру Фанни, и главным образом ради удовольствия видеть ее супруга на козлах!

С этими словами он ушел.

Якоб Ворше поглядел ему вслед. Вначале он ценил знакомство с Дэлфином. В городе было не много молодых людей, с которыми он находил о чем разговаривать, а Дэлфин был все же ловок, начитан и в разговорах наедине бывал интересен. Но постепенно легкомыслие и беспечность его стали ярче и сильнее обнаруживаться, и Ворше начинал немного уставать от своего приятеля.

Фру Фанни сидела и скучала. Маленький Кристиан Фредрик ушел гулять с няней; улица была отвратительна: пыльная, душная и заполненная простым людом, который делал субботние закупки. Фанни даже не смотрела в окно. Откинувшись в одно из самых мягких своих кресел, она сидела и зевала перед зеркалом: жаль, что она не пригласила утром Мадлен. Уже несколько дней как девушка не была в городе, но, с другой стороны, опять рисковать оказаться ширмой? Или, может быть, самой начать наступление? А почему бы и нет? Но «он» приходит только когда Мадлен в городе. О, как скучно! Зеваешь так, что можно вывихнуть себе челюсти!

Когда Дэлфин внезапно вошел в комнату, она вздрогнула, но осталась в прежней позе в кресле и протянула ему левую руку, которая была ближе.

— Добро пожаловать, господин кандидат! А я как раз сидела и думала о вас в своем одиночестве.

— Это очень мило с вашей стороны! — отвечал он и сел против нее.

— Ах! О каких глупостях только ни думаешь, когда сидишь так вот, одна…

— Надеюсь, что я не самое глупое, о чем вы думали! — отвечал Дэлфин весело. — Но, вообще говоря, это правда, что вы слишком много бываете одна в последнее время!

— Да, но если у меня есть к тому причины…

— Может быть, вы разрешите мне осведомиться об этих причинах?

— Возможно, лучшее, что я могла бы сделать, это рассказать именно вам об этих причинах, — сказала Фанни и внимательно посмотрела на кончик своего ботинка, который высовывался из-под платья. У нее были маленькие узкие парижские ботинки с вырезанными полосками, сквозь которые виднелись гладкие темно-синие шелковые чулки.

— Уверяю вас, сударыня, что я буду так же благодарен, как и скромен.

— Мадлен так молода! — сказала Фанни, как бы продолжая развивать свою мысль. — Я, в известной степени, обязана приглядывать за нею и…

— Разве это настолько уж необходимо? — спросил он.

— О да! Когда молодая девушка, такая наивная, как Мадлен, вступает в соприкосновение с людьми, которые — как бы это сказать, — которые так проворны, как вы, господин кандидат Дэлфин, то… — Она посмотрела на него и остановилась.

— Вы оказываете мне слишком большую честь, — засмеялся он. — Притом, с чего бы это мне пришло в голову воспользоваться…

— Ну! — перебила она и подняла брови. — Эти разговоры мы знаем! В этом отношении вы такой же, как и другие; уж будто вам и в голову не приходит воспользоваться каждой, даже самой незначительной возможностью, — не правда ли? Ну, скажите прямо!

— Ну что ж! — отвечал он и встал. — Если уж вы так настаиваете, признаюсь, что когда я вижу землянику, на которую никто не обращает внимания, то, конечно, как правило, я срываю ее…

— Да, именно вот эта жадность мужчин всегда кажется мне и опасной и удивительной!

— Ах, сударыня, но ведь земляника так заманчива и так очаровательна!

— Да, когда она спелая… — отвечала Фанни.

Последние слова были произнесены с необычайной мягкостью, в которой было что-то кошачье. Георг Дэлфин в это время ходил по комнате. Он быстро оглянулся и поймал только последний отблеск взгляда, который был брошен на него при этой фразе.

Дэлфин редко терялся в подобных случаях. Он, кажется, сделал открытие… Но не показалось ли ему это? Неуверенность и внезапная радость заставили его смутиться. Он пробормотал что-то, покраснел и молча смотрел на Фании.

Она лежала, откинувшись в кресле, и так прекрасна была изогнутая линия ее тела от маленькой головы до самого кончика парижского ботинка! Ее красота была так самоуверенна и безмятежна в каждом изгибе, в каждом движении!

Фанни поняла, что теперь достаточно, и встала, как бы не замечая его смущения.

— Знаете что! — сказала она вдруг и громко рассмеялась. — Это ведь смешно, что я читаю вам проповеди! Каждый должен сам для себя служить примером, а мне вот, кстати, нужно поехать на примерку платья. Надеюсь, что вы меня извините? Всего доброго, господин кандидат! Желаю вам, чтобы земляника пришлась вам по вкусу!

Дэлфин стоял совершенно пораженный; но прежде чем он пришел в себя и взял шляпу, Фанни выглянула из приоткрытой двери, улыбающаяся, сияющая, и воскликнула: «Вы едете со мной на прогулку завтра?» — и, не ожидая ответа, исчезла, слегка кивнув головой.

Все еще полурастерянный, Дэлфин предпринял свою обычную поездку верхом. Но из мимолетного поклона через забор сада ничего не вышло. Он никого не увидел ни в окнах, ни на лестнице. Да, по правде говоря, он был слишком захвачен впечатлениями этого дня, чтобы вполне точно воспринимать все окружающее.

Когда фру Фанни в первое время их знакомства пренебрежительно отвергла его попытку к сближению, он сразу же смирился со своей участью: Георг Дэлфин был не из тех мужчин, которые теряют время и душевное спокойствие на безнадежное обожание. Он считал, что в любой лотерее немало достойных выигрышей и кроме самого крупного.

И вот сегодня внезапно открылась возможность надеяться на крупный выигрыш, на удивительную и ослепительную фру Фанни. Сердце его наполнилось гордостью, и Якоб Ворше, без сомнения, вспомнил бы о генерале Прима, если бы мог видеть, как Дэлфин поглядывал на прохожих.

На следующий день Фанни и Мадлен гуляли в Сансгоре рука об руку весь вечер. Дэлфин не мог улучить минутки, чтобы поговорить с той или другой отдельно. Единственный раз он застал Фанни в гостиной около рояля, но она сразу же встала и вышла из комнаты.

Вечером, когда они ехали вместе в коляске, не сказано было почти ни одного слова. Фанни все время любовалась фиордом, который поблескивал между стволами деревьев. Был неподвижно тихий осенний вечер. Дэлфин находился в необычайно напряженном состоянии. Каждый раз, как он делал движение, ее широкое шелковое платье, которое заполняло почти всю коляску, слабо шуршало. Они оба сидели тихо и неподвижно, пока не доехали до города.

Но в последующие дни Мадлен стала снова постоянной гостьей в городе; Фанни удвоила свою любезность по отношению к ней, а Дэлфин приходил еще чаще, чем прежде. Но зато на улице она его больше не встречала и рассказала об этом Фанни.

Фанни улыбнулась и заявила, что это очень хорошо со стороны Дэлфина и доказывает его порядочность. Люди уже начинали поговаривать об их прогулках по улицам.

Мадлен со страхом думала, как много надо осторожности, чтобы жить в этом мире. Через некоторое время она все-таки встретила Дэлфина. Прогулка вдвоем показалась ей очень приятной: он был такой веселый и любезный.

Фанни стала за это время еще более сияющей, чем обычно. Когда она в зеркале наблюдала Мадлен рядом с собой, что сделалось теперь ее привычкой, на лице ее появлялась самодовольная улыбка. Они обменялись ролями, хотя Мадлен и не замечала этого, и теперь пьесу можно было поставить, потому что красивая женщина считала, что роли распределены правильно.

XI

Все барышни Спарре, — а их было пять, — бросились к окнам.

«Это Йонсен!» — «Директор школы!» — «О! Я вижу издали!» — «Да, да, это он!» — «Это председатель Комитета помощи бедным!» — «Ты, может быть, думаешь, что я не узнала Йонсена?» — «Он сделал себе новый костюм!» — «Ах! Он идет к нам!» — «Клементина, ты взяла мои манжетки! Да, ты, ты!» — «Они лежали на рояле!» — «Но он, верно, зайдет только к папе!» — «Клара, Клара! Ты наступила мне на подол!» — «Он входит!» — «Он к нам с визитом!» — «Ах, господи! Кто же взял мои манжетки?»

Фру Спарре мгновенно указала каждой, где она должна сидеть: дверь в комнату была нарочно оставлена открытой; все ожидали, напряженно затаив дыхание; фрекен Барбара, старшая, должна была сказать: «Войдите!» Она совсем побледнела от избытка чувств, и все в упор смотрели на нее. Раздался стук в дверь. Но это был стук в дверь кабинета пробста; тот ответил: «Войдите!» Дверь открылась и закрылась, и в соседней комнате начался разговор вполголоса.

«А, что я говорила? Я говорила, что он идет к папе!» — «И я это говорила!» — «Не знаю, почему ты как полоумная металась в поисках за своими манжетками!» — «Я так не бегала!» — «А ты бегала! Да, да!»

— Тсс, тсс! Интересно, что ему нужно от папы? — сказала супруга пробста.

Все умолкли, но всё же ничего не могли расслышать из глухо доносившегося разговора.

Кандидат Йонсен пришел просить разрешения произнести проповедь в следующее воскресенье. Пробст ведь несколько недель тому назад был так добр, что обещал ему…

Пробст хорошо помнил свое обещание и с радостью готов был выполнить его. Он даже хотел поблагодарить кандидата Йонсена! Молодой человек был так добр, что облегчил труд старика, выполняя его обязанности.

Директор школы отвечал, что он не хочет притворяться, что им руководило не столько это соображение, сколько совершенно личные мотивы: он хотел поговорить с прихожанами, с общиной.

И это пробст вполне одобрил. Понятно, что директор школы Йонсен должен испытывать потребность обратиться с речью к родителям тех детей, воспитание которых ему доверено.

Да нет же! Кандидат Йонсен собирался говорить вовсе не об этом. Многое, очень многое может тяготеть на совести мыслящего человека! Это тяжелое бремя! И лучше всего облегчить свою совесть, выступив честно и правдиво.

Это намерение пробст также находил похвальным. Первая обязанность каждого христианина, а тем паче обязанность священника, — быть правдивым. Но правдивость — это редкое сокровище жизни человеческой, и часто оно скрыто за многообразными формами темноты бытия! Следует быть осторожным и внимательно проверять себя, обращаясь к священному писанию!

Но Йонсен, как ему казалось, мог смело утверждать, что он пришел к своей точке зрения после долгой серьезной борьбы и раздумий, что он долго проверял себя. Его убеждения — плод многих одиноких часов суровой самопроверки.

Пробст заметил, что и он знал эти одинокие часы суровой самопроверки. Зато как велико благо, получаемое от них! Да… Но он хотел также добавить, — он знал это из личного опыта, — что одинокое обособленное размышление не всегда приводит на верный путь. Потому-то ведь и писание советует открывать свою душу друг перед другом, работать в содружестве, помогая друг другу.

— Потому-то я и собираюсь обратиться ко всей общине!.. — отвечал кандидат.

Они сидели друг против друга за письменным столом пробста и смотрели друг другу прямо в глаза. Йонсен был бледен и нервно вздрагивал, словно собирался вскочить.

Пробст Спарре сидел, немножко откинувшись на спинку кресла; в руке он держал большой нож из слоновой кости для разрезывания бумаги и ножом этим как бы отмерял свои слова. Он не жестикулировал и не ударял по столу, но время от времени сильным жестом проводил этим полированным ножом по лежавшей перед ним пачке бумаги.

Обращаться к общине — это, бесспорно, во всех отношениях дело хорошее и вполне соответствует священному писанию, но ведь можно высказать даже такие мысли, которые, вообще-то говоря, не предназначены для всех ушей! Поэтому-то церковь предлагает иную, более ограниченную форму выражения своих мыслей, которая притом полностью соответствует слову божию и которая много раз облегчала скорбные сердца!

Директор школы привстал, собираясь прощаться.

Да, он испытывал огромное желание обратиться к общине. Это он должен сделать прежде всего, чтобы каждый, кто хочет, ясно понял его точку зрения и чтобы ничего невыясненного не оставалось между ним и общиной!

Пробст тоже встал и протянул ему руку для прощания. Он пожелал своему молодому другу благословения божьего в его намерениях и просил его помнить, что он, пробст, всегда готов помочь делом и советом, если Йонсен в какой-нибудь мере будет нуждаться в его помощи.

— Вы запомните это, дорогой молодой друг мой, не правда ли? — сказал старый пробст, глядя на Йонсена отеческим взором.

Кандидат Йонсен пробормотал какие-то слова благодарности и вышел. Он вдруг утратил то настроение, в котором пребывал последние недели. Было что-то особенное в этой прохладной тихой комнате, наполненной книгами — большими, почтенными, старыми книгами; и было что-то возвышенное в личности пробста, в одно и то же время и серьезной и кроткой. Молодой богослов почувствовал какое-то замешательство, почувствовал, что с ним случилось что-то неожиданное и непонятное.

Он совершил длинную прогулку и, наконец, по боковой улице подошел к Сансгору со стороны поселка. Отсюда он поглядел вниз на сад, имение и на главное здание. Затем перевел взгляд на широкую посыпанную гравием аллею, по которой Ракел и он часто прогуливались, и разговоры их с новой силой воскресли в его памяти.

Он стоял долго и чувствовал, как дух его снова крепнет. Чего бы он сейчас не отдал за то, чтобы Ракел появилась хоть на мгновенье на лестнице! Но он не хотел идти туда. Нет! Никакое иное чувство не должно примешиваться к священной страсти, наполнявшей его сердце. С твердым решением он повернул и пошел к городу. Он снова обрел самого себя.

В воскресенье, когда директор школы Йонсен должен был произнести свою первую проповедь, церковь была переполнена. Количество любопытных, всегда жаждущих послушать нового оратора, увеличилось еще из-за интереса к этому суровому, серьезному молодому человеку, которого уважала даже городская знать.

Фру Гарман с дочерью сидели на своей семейной скамье. Фанни и Мадлен тоже были в церкви. Пробст Спарре со своей супругой и фрекен Барбарой сидели в самом первом ряду. Дальше можно было разглядеть пастора Мартенса и остальных девиц Спарре, а позади всех мадам Расмуссен — экономку капеллана.

Народу собралось так много, что пение псалмов звучало крайне торжественно, словно на рождество. И когда проповедник прошел на кафедру, все поющие медленно повернули головы в его сторону.

На узкой лесенке, где ни один взор не мог его видеть, Йонсен на мгновенье почувствовал приступ слабости, словно он тащил тяжелую ношу. Он не мог впоследствии понять, откуда у него взялись силы, чтобы сделать эти последние шаги, но, взойдя на кафедру и увидев сотни глаз, устремленных на него, он сделал над собой усилие и теперь стоял спокойно. Почти все присутствующие утверждали, что никогда не видели молодого священника, так свободно державшего себя на кафедре.

У кандидата Йонсена было хорошее зрение; он узнал многие лица. То, что фрекен Ракел сидела прямо перед ним на скамье Гарманов и Ворше, он почувствовал прежде, чем увидел ее. Он сознательно отводил глаза от этой скамьи, чтобы не смутиться. Немало женских сердец билось и внизу, у самой кафедры, — семейные скамьи были расположены амфитеатром. Когда хор пропел последний стих псалма, Йонсен позволил себе бросить взгляд вниз, на все эти пары глаз; одни были острые, любопытные, другие скромные, благочестивые, а иные такие глубокие и удивительные, что, казалось, глядишь в глубину колодца.

После вступительной молитвы Йонсен прочитал текст евангелия четким и уверенным голосом. Затем начал кратко разъяснять евангелие. Он собирался только в последней части проповеди коснуться личных вопросов. Но чем ближе подходил он к этой последней части, тем меньшей становилась его уверенность в себе.

Начиная проповедь, молодой богослов устремил глаза в одну точку. Эту точку — голову пробста Спарре — он отыскивал каждый раз, когда отрывал глаза от бумаги. Белые волосы и ослепительный воротник ярко выделялись на темном фоне, и чем дольше говоривший смотрел на эту благообразную голову, тем больше он страшился конца своей речи.

Йонсен подошел к тому месту проповеди, где он собирался начать говорить о правде жизни, о том, что нельзя жить бок о бок с ложью. Но он не знал, как это случилось: сильные, страстные слова, которые он собирался сказать, так мало подходили к светлой, приветливой улыбке и ко всей почтенной фигуре пробста, исполненной серьезности и гармонии, что все смешалось в мыслях молодого богослова, и он не мог продолжать речи; в церкви наступила мертвая тишина, пока Йонсен медленно вытирал пот со лба.

Но когда он поднял снова голову, он намеренно не взглянул на пробста и в отчаянии обратил взор на ту, которая, в сущности, была виновницей всего происходящего.

И он не обманулся. Ибо в тот самый момент, как он устремил глаза на это открытое, смелое лицо, он почувствовал как бы прилив сил. Ее глаза смотрели на него в упор с вопрошающим, почти тревожным выражением; он понял взгляд девушки: она не должна обмануться в нем! С новой силой, спокойным, ровным голосом он начал последнюю часть проповеди.

Все громче и увереннее звучал его голос; он становился прекрасным, наполнял всю церковь, и эхо его отдавалось под сводами. Все слушали внимательно; некоторые старушки плакали и сморкались. Но какая-то смутная тревога стала передаваться от одного к другому во всем этом сборище людей.

Что за странная речь! Эти резкие требования быть абсолютно правдивым и смелым, это решительное осуждение всех формальностей, всякого церемониала, всех мелких, повседневных компромиссов — это было слишком уж смело, слишком преувеличенно!

Он сомневался и открыто признавался в этом; он был не единственный, кто сомневался, но он был одинок со своим признанием. Он хороша знал все это — эту тонкую сеть успокоений и умиротворений, которой оплетают человеческую совесть. Он знал это по людям одной с ним профессии, по духовным лицам, которые более чем кто-либо должны были бы быть правдивыми и ни в чем не отступать от истины, от строгой и ясной истины, которую презирают, ненавидят и преследуют в испорченном мире. Но, смотрите, к чему все сводится на деле? Мы видим, как удобно устроившееся, всеми почитаемое сословие живет, обманывая себя и других, прячет сомнения, глушит и смиряет могучую силу отдельных людей, чтобы вся жизнь в целом шла тихо, размеренно, спокойно и бесшумно. Истина — это обоюдоострый меч! Она чиста, как кристалл! И если истина проникла в человеческую жизнь — это болезненно, это мучительно, как рождение ребенка. И вот, вместо этого, мы ведем дремотную жизнь во лжи и формальностях, жизнь, в которой нет ни силы, ни крепости, ни смелости — ничего кроме путаницы, путаницы без конца!

Он постепенно увлекся, отложил в сторону бумагу и говорил уже многое из того, что не дерзнул бы написать; после решительного нападения он закончил свою речь краткой страстной мольбой о даровании силы себе и всем тем, кто хочет противостоять человеческой лжи, кто собирается жить в истине.

Затем Йонсен совершенно иным голосом прочитал молитву, и Ракел заметила, что он пропустил упоминание о «воинстве на земле и на водах».

Слушая спокойный, тихий голос, которым он прочитал молитву, все присутствующие вздохнули свободнее — словно после бури. Впрочем, некоторые перешептывались: «Скандал, форменный скандал!» — таково было их мнение. «Его, без сомнения, вызовут в консисторию!» — говорили люди, знакомые с законами.

Многие женщины не знали, как отнестись к тому, что они слышали, и обращали вопрошающие взоры в сторону мужчин; всегда ведь есть отец, муж, брат или другое авторитетное лицо мужского пола, суждение которого женщины привыкли считать и своим суждением. Но большинство глаз обращалось на пробста.

Пробст Спарре сидел спокойно, как и во время всей проповеди, немного отклонившись на спинку скамейки, с большой книгой псалмов в руках — подарком его прихода. Через верхние окна, обращенные на юг, мягкий теплый свет падал на его фигуру; на лице его была обычная печать высокой душевной безмятежности; никакого оттенка беспокойства или порицания не отразилось на нем в продолжение всей речи, и это действовало на прихожан успокаивающе. Настроение вообще было тревожное, лихорадочное, но большинство все-таки еще воздерживалось от произнесения окончательного приговора.

Пастор Мартенс, которому нужно было совершать службу, поднялся со своего места сразу после проповеди. Его обычно суховатый голос дрожал от внутреннего волнения. Наконец-то выяснилось, что таится в этом директоре школы! Капеллан не мог воздержаться от чувства некоторой радости при мысли, что теперь-то уж пробст вынужден будет похвалить его. Ведь это он считал, что не следовало разрешать Йонсену читать в церкви проповедь во время воскресного богослужения, что нужно было прежде проверить его знание библии, что в виде пробы его следует сперва допустить лишь к вечернему богослужению. Но теперь все уже свершилось! Полный разрыв со всем духовенством и перед всеми прихожанами! Интересно, как теперь поступит пробст?

Закончив службу, Мартенс тотчас покинул алтарь и направился в ризницу, куда, как он видел, вошел пробст.

— Ну? Что вы на это скажете, господин пробст?! — воскликнул он, задыхаясь от волнения, как только закрыл за собой дверь.

В высокой сводчатой ризнице пробст Спарре сидел в кресле и читал большую книгу псалмов. На вопрос капеллана он поднял голову с выражением кроткого упрека по поводу того, что ему помешали, и сказал рассеянно:

— Как? Что вы разумеете?

— Ах! Проповедь! Конечно, проповедь! Это ведь настоящий скандал! — горячо воскликнул капеллан.

— Ну, видите ли, — отвечал пробст, — я, конечно, не скажу, чтобы это была во всех отношениях хорошая проповедь, но, если принять во внимание…

— Но, господин пробст… — перебил его капеллан.

— Мне кажется, и это не в первый раз, что вы, дорогой мой Мартенс, никак не можете ужиться со своим новым сотоварищем, кандидатом Йонсеном, а ведь именно среди нас он должен был бы найти поддержку.

Капеллан опустил глаза. Какой чудесной силой обладал этот человек! Еще мгновенье тому назад Мартенс был так уверен в своем суждении, но как только этот ясный взгляд упал на него, все изменилось.

— Мне жаль, что приходится говорить вам это, дорогой мой Мартенс! Но я сказал это с самыми добрыми намерениями, и притом — мы ведь одни…

— Но разве вам не кажется, господин пробст, что он был дерзок и резок, слишком дерзок и резок? — спросил капеллан.

— Ну да, конечно, конечно, — добродушно согласился пробст, — он был дерзок, как все начинающие, пожалуй он самый дерзкий из всех, каких я слышал. Но мы ведь знаем, что таким образом часто начинают в наше время, — Мартенс невольно вспомнил о своем первом выступлении, — и было бы несправедливо требовать полной зрелости духа от молодых людей.

— Но он сказал, что мы, священнослужители, более чем другие живем во лжи, в мертвых, бессмысленных формальностях!

— Преувеличение! Это большое и опасное преувеличение! В этом отношении вы вполне правы, дорогой мой Мартенс! Но, с другой стороны, кто из нас будет отрицать, что церковные обряды — хоть они и очень красивы, очень глубоки — с течением времени от частого повторения теряют многое, что прежде захватывало. Посмотрите же, кто бросает первый камень! Конечно, молодежь, которая не знает еще утомительного и упорного труда тех, кто остается верным до конца; и в этом заключается преувеличение, опасное преувеличение!

— Но, — продолжал пробст, — давайте мы оба согласимся рассматривать его речь в правильном освещении, потому что судьбы многих зависят от нас. Если мы оттолкнем его сейчас, он может быть потерян для добрых дел; у меня же большие надежды на этого молодого человека. Он со временем займет достойное место, скажем, в большом городе, может быть даже в столице, и станет выдающимся церковнослужителем, который будет поистине болеть душой за свое призвание. Это я решаюсь предсказать.

При этих словах капеллан еще раз взглянул на своего начальника. В одно мгновенье он понял, что именно в облике пробста было так неотразимо. Это была улыбка, улыбка, которая видоизменялась и таилась, но никогда совершенно не исчезала с его благородного лица; она была настолько теплая и мягкая, что как бы озаряла солнечным светом все его слова; капеллан невольно подчинился этой улыбке. Он понял, почему мускулы его рта тоже невольно растянулись в улыбку…

Мадам Расмуссен поражалась, с какой терпимостью отнесся капеллан к проповеди Йонсена. Сама она была крайне раздражена. Но когда ее квартирант сказал: «Поверьте мне, мадам Расмуссен, — из него получится очень хороший столичный священник», — ей показалось, что он со своей терпимостью заходит слишком далеко.

Но он был такой милый, этот пастор Мартенс; он прожил у нее вот уже два года, и ни разу они не сказали друг другу ни одного дурного слова.

Мадам Расмуссен, молодая вдова, толстенькая, красивая и веселого нрава, была бездетна, и ей доставляло подлинную радость ухаживать за капелланом, готовить его любимые блюда и держать его платье в порядке.

Единственным человеком в городе, которому было известно, что пастор Мартенс носил на голове маленькое ухищрение, именуемое париком, была мадам Расмуссен, но она никому об этом не рассказывала, да это никого и не касалось.

Фру Гарман, возвращаясь из церкви в коляске вместе с Мадлен и Ракел, отрицательно отзывалась о проповеди Йонсена.

— Не подобает! Совсем не подобает молодому человеку выступать таким образом! Конечно, это дух времени; пастор Мартенс развивал те же идеи в прошлое воскресенье, но пастор Мартенс, — о, пастор Мартенс это совсем другой человек! Неправда ли, Мадлен? — спросила фру Гарман, потому что Ракел не проронила ни звука.

— О да, да! — рассеянно отвечала Мадлен. Она сидела и раздумывала, откуда взялся Дэлфин, который так внезапно оказался около нее и Фанни в толпе у церкви. Он дружелюбно поклонился Мадлен, но когда подъехали коляски, он и Фанни как-то вдруг исчезли, даже не попрощавшись.

Ракел, как обычно, предоставляла своей мамаше говорить сколько ей хотелось; тем временем она обсуждала серьезность всего происшедшего и раздумывала, что теперь будет с Йонсеном. Ясно, что весь город будет одного мнения с ее мамашей, а у многих это недовольство примет более резкие формы.

Она видела, как молодой богослов стоял спокойный и непоколебимый. Да! Наконец нашелся действительно смелый человек.

За столом Дэлфин, правда с некоторой осторожностью, так как немного побаивался фру Гарман, воспроизводил, как он выражался, «драматические отрывки» из проповеди, и советник заливался смехом. Ракел таила свой гнев. Она знала, что серьезно разговаривать с Дэлфином невозможно.

Но Мадлен не могла удержаться от смеха, — в самом деле, Дэлфин был такой веселый и в таком хорошем настроении. Мадлен в последнее время немного сердилась на Фанни за то, что она обращалась с Дэлфином как-то особенно легко и небрежно, но молодой человек, казалось, не принимал этого близко к сердцу. Наоборот, он, видимо, от досады становился еще веселее. Вообще у него был, вероятно, очень хороший характер.

У Мортена Гармана тоже был хороший характер, так говаривали многие. Он так невозмутимо позволял кандидату Дэлфину увиваться вокруг фру Фанни. Трудно было даже сказать, замечает Мортен что-нибудь или нет и почему он ведет себя таким образом: потому ли, что полностью доверяет жене, или потому, что у самого совесть не чиста?

Понедельник и вторник Ракел провела в лихорадочном напряжении; что-то должно было произойти — так ей казалось. Общее настроение было против Йонсена и могло вылиться во что-нибудь более серьезное. Ракел знала, что он будет искать ее в трудную минуту, и ждала его.

XII

В среду на той же неделе Фанни и Мадлен собирались на вечер, где должны были быть исключительно дамы. Ракел сказала кратко и просто: «нет, спасибо», но к таким ответам все уже привыкли.

— Ах! У меня такая ужасная головная боль! — простонала Фанни, входя к Мадлен, которая одевалась, чтобы ехать на вечер. Мадлен приехала в город еще в воскресенье вечером.

— Бедная Фанни, — искренне сказала Мадлен. — Опять головная боль!

— Да, у меня почему-то появляется головная боль, когда я переодеваюсь. Ой, до чего болит!

— Мне кажется, у тебя последнее время участились головные боли, Фанни! Тебе следовало бы поговорить с доктором!

— Это бесполезно! — отвечала Фанни и, чтобы охладить лоб, приложила к нему маленькое ручное зеркало. — Единственное, что помогает мне, — это свежий воздух и тишина! Уф! Здесь на улицах так шумно! И только подумать, что я целый вечер просижу в душной, жаркой комнате. О, этого я не перенесу!

— Можешь и не ездить, если так плохо себя чувствуешь, — сказала Мадлен с готовностью. — Я сумею извиниться за тебя и объяснить, что ты больна.

— Ах, если б я могла побыть дома или, еще лучше, если б я могла съездить в Сансгор. Там так тихо! — вздохнула Фанни.

— Ну, так и сделай это! — воскликнула Мадлен. — Садись в коляску, в которой я сюда приехала, и поезжай! Тем более, я вижу, погода проясняется: наверно, будет чудесный тихий лунный вечер!..

— Ах, это для меня не имеет значения, — сказала Фанни со слабой улыбкой. — Но как тебе кажется — удобно ли будет, если я…

— Об этом ни минуты не беспокойся; я извинюсь за тебя в таких красивых и вежливых выражениях, что ты будешь вознаграждена за все труды, которые потратила на мое воспитание. Погляди-ка! Вот так я войду! — и Мадлен, еще не успевшая надеть платье, сделала вид, что входит в гостиную, поклонилась, улыбнулась и легко заговорила об «ужасной головной боли нашей дорогой фру Фанни».

Фанни засмеялась, но голова вдруг заболела еще сильнее, и она слабо застонала. Она позволила уговорить себя, и Мадлен поехала в гости одна.

Мадлен начинала чувствовать себя совсем хорошо в новой обстановке. Фанни была с ней так добра и ласкова, что молодая девушка, наконец, преодолела свою застенчивость и рассказала подруге всю историю с Пером Подожду-ка и все, что за этим последовало. И Фанни совсем не смеялась, наоборот, она сказала, что завидует Мадлен; эта маленькая романтическая любовная история — прекрасное воспоминание на всю жизнь.

Но когда Мадлен робко сказала, что для нее это больше чем воспоминание, что она считает себя связанной обещанием, она встретила такой решительный отпор, что совсем растерялась.

Подобные нелепости, сказала фру Фанни, всегда бывают в жизни молодых девушек в раннем возрасте. Она сама была влюблена до безумия в трубочиста, в настоящего трубочиста! Так что Мадлен может себе представить, что бывает!

Чем дольше Мадлен жила в городе, тем более глубоко запрятывала она свои прежние чувства, и только каждый раз, когда оставалась одна, прошлое явственно вставало перед нею. Но она отгоняла воспоминания. Быть может, все это действительно нелепость; Мадлен никогда не соглашалась поехать с отцом на несколько дней домой, в Братволл; она стыдилась снова увидеть море.

Ракел и этот день прождала напрасно. Она уже начинала беспокоиться: почему же он не приходит? Он ведь должен знать, как ей хочется поговорить с ним, поблагодарить его, — как это хочется ей, принимавшей такое большое участие в его выступлении. Ведь не мог же он подумать, что и по ее мнению он зашел слишком далеко. Она решила ему написать, если он не придет завтра.

Ужин прошел тихо. Консул был немного угрюм и лаконичен. Он обычно держался так, когда оставался один с дамами. Фанни, приехавшая, чтобы излечиться от головной боли, молчала и страдала. В десять часов в доме было так тихо, словно все вымерли; только Ракел сидела в своей комнате и смотрела в пространство перед собою. Читать она была не в состоянии; несколько раз бралась она за перо, но не знала, что писать. Так ничего у нее и не получилось; она погасила свет и села у окна, глядя на фиорд, блестевший в лунном свете.

Что, если он придет вот сейчас, покинутый всеми, и попросит от нее большего, чем дружба? Она была готова к этому и уже приняла решение. Она готова последовать за этим смелым человеком. Она была счастлива, что встретила такого человека. Но почему она не испытывала радости?

Ракел сидела у окна до тех пор, пока не услыхала стука коляски, которая привезла Мадлен из гостей; тогда она быстро разделась и легла в постель.

Когда Мадлен ехала домой, коляска почему-то остановилась около клуба, и какой-то мальчик сказал несколько слов кучеру.

Кучер был старый Пер Карл. Много лет тому назад он приехал из Дании к младшему консулу с парой лошадей. Теперь уж и он и лошади вышли в отставку, но порою Пер Карл любил показать себя; он запрягал старых вороных в коляску и сам садился на козлы. Так было и в этот вечер, когда везти пришлось только добрую фрекен Мадлен. «Она сама, вероятно, не прочь ехать тихо, а не с какой-то безумной быстротой», — думал про себя старый ютландец.

Вдруг Пер Карл обернулся к Мадлен и сказал:

— Оборони господь! Фрекен, тут, видите ли, получается загвоздка! Молодой хозяин хочет ехать с нами. Когда он увидит, что у меня запряжены «старики», так уж…

Через мгновенье Мортен занял место рядом с Мадлен, рассыпавшись в извинениях. Он хотел повидаться с Фанни, пояснил он. Она так плохо выглядит! Да притом так прекрасно прокатиться в коляске в лунную ночь. Он уютно уселся и затянулся папиросой, но вдруг вскочил:

— Стой! Что это?

Одна из лошадей немного споткнулась, и коляску тряхнуло.

— Так ведь это же «старички»… и Пер Карл! — воскликнул Мортен и приподнялся. — Черт побери! Что же это значит?!

— О! — проворчал Пер Карл — он был готов к бою. — И старичков презирать не за что. Но, конечно, когда бы знать заранее, что господин хозяин захочет с нами ехать, то, конечно…

— Хватит! Больше чтобы «старичков» никогда не запрягать! Вы же это отлично знаете, Пер Карл! Я поговорю с отцом: их пристрелят завтра утром.

Мортен считал себя большим знатоком лошадей, но, кроме того, он был в настроении «отчаянной деятельности», которое часто появлялось у него после ужина в клубе.

Мадлен пробовала было уговорить своего кузена, но это лишь испортило дело.

— Ты посмотри только, как они ступают на ноги! Вон та, левая!

— На переднюю, вы говорите, господин Гарман?

— Ах! Черт вас подери! И на переднюю и на заднюю! Вон та, левая кобыла. У нее опухоли величиной с подушку на обеих передних ногах. Я видел еще весной.

— Нет, не на обеих, — упрямо отвечал Пер Карл.

— Нет, на обеих! Это мы сейчас выясним; я хочу раз навсегда положить этому конец! — раздраженно сказал Мортен. Сегодня он решил истреблять непорядки в корне.

Когда они подъехали, Мортен не успел помочь Мадлен выйти из коляски, главным образом из-за своего рвения поскорее установить эту опухоль, и девушка слышала, поднимаясь по лестнице, как они еще разговаривали и шумели в конюшне.

Комната Мадлен выходила на запад. Окно было открыто, когда она вошла. Она хотела его закрыть, но сад был так хорош в чистом лунном свете, что, подойдя к окну, она встала коленями на стул и стала смотреть вниз.

Луна поднялась еще не настолько высоко, чтобы светить прямо в окно. От угла дома на кустарник падала косая тень, и треугольник у стены дома оставался в темноте.

Выглянув в окно, Мадлен увидела, что и окно йомфру Кордсен открыто. Она хотела было окликнуть старушку, с которой была уже в дружеских отношениях, но решила лучше насладиться одиночеством в этот чудесный осенний вечер.

В этой части сада было особенно много больших деревьев и заросших аллей. Старый пруд, в котором в былые дни водились карпы — они, наверно, водились там и теперь, но никто ими не интересовался, — поблескивал, окруженный тростником, а с другой стороны стояла старая беседка, почти скрытая кустами, которые никогда не подстригались.

Сад был почти заброшен. Ухаживали только за той частью его, которая примыкала к главному фасаду.

Вдоль стен росли ряды осин, листья которых уже начали желтеть и осыпаться на дорожки аллей. По почти на всех других деревьях листья еще держались, хотя уже был сентябрь. Рябина начинала краснеть, и в ярком лунном свете блестели большие гроздья ягод среди листвы, лишь местами позолоченной и пестревшей ярко-красными полосками. Старые буки, посаженные еще в годы юности прадеда младшего консула, далеко простирали свои зеленые ветки; блестящая темно-зеленая листва образовала пышные арки, свешиваясь до земли, а на тоненьких ветках сидели буковые орехи с золотисто-зелеными кисточками.

В саду было тихо и таинственно. Лунный свет проникал сквозь листву, касался стволов, растекался по траве и, наталкиваясь на длинные черные тени, исчезал.

На осинах еще жили овсянки, зяблики, дрозды и другие осенние птицы. Они сидели тихо и чистили перья; только немногие молодые птицы еще прыгали с ветки на ветку. Старые поглядывали на них и, вероятно, думали, как хорошо быть молодым и наивным.

Вся природа была спокойна. Она уже забыла буйный шум весны; и птицы — самцы и самки — усталые и спокойные, мирно сидели рядышком. Никто ничего не хотел, никто ничего не домогался. Любовь со всеми ее безумствами утихомирилась до будущего года.

Лишь красавицы стрекозы — существа с четырьмя большими крыльями и телом тонким, как грифель, продолжали свою любовную игру над прудом. В августе было много дождей, и поэтому стрекозы снова появились и носились в сиянии тихого лунного вечера.

Самцы сидели на стеблях тростника и смотрели во все стороны вытаращенными глазами. Если один подлетал к другому слишком близко, начиналась битва. Прозрачные крылья, как тонкие-тонкие листочки серебра, бились друг о друга со свистом, и можно было даже слышать, как их одетые панцирями тела сталкивались, затем снова наступала тишина, пока не появлялась стрекоза-самка.

Она подлетала тихо и нерешительно, приближалась, потом металась в разные стороны, потом поворачивала и снова приближалась к пруду. Вероятно, ее маленькое сердце сжималось от страха: мало ли что могло случиться с беззащитной красавицей лунной ночью! Наконец она решалась и летела прямо к тростнику.

Немедленно пять-шесть самцов окружали ее, гарцевали друг перед другом, как рыцари в плащах и панцирях, сражались, разлетались в разные стороны с шумом, напоминающим слабый звон крохотного оружия.

Но он, единственный счастливец, он предоставлял им сражаться, а сам осторожно, минуя других, подкрадывался прямо к красавице. Их крылья одно мгновенье звенели в притворной борьбе, как это полагается. Затем они улетали вдвоем, уносимые теми же легкими крыльями, словно обнявшись в лунном сиянии, улетали в веселом свадебном полете высоко-высоко над оглушенными участниками битвы искать себе уединенного местечка, где-нибудь в зарослях тростника.

Со стороны «West End» доносились звонкие девичьи голоса; мелодия была бесконечно трогательной. Мадлен могла уловить каждое слово в тишине вечера.

С тобой, дружочек милый,

Сегодня я прощусь,

Но не гляди уныло,

Я скоро возвращусь!

Мадлен вдруг почувствовала, что сердце ее как-то странно сжалось, как в воскресенье в церкви; образ Дэлфина внезапно возник в ее сознании. Многие мечты сплетали тонкие сети в ее душе, а луна расстилала таинственные сети своих лучей над тихой ночью.

Вдруг вниманье Мадлен привлек какой-то звук из сада. Она ясно слышала, как скрипнули двери беседки на ржавых петлях. В то же время раздались тяжелые шаги Мортена по лестнице. Он, видимо, закончил разговор о лошадиных опухолях. Было время ложиться, но Мадлен все стояла у окна и смотрела в сторону беседки.

Вдруг она заметила две фигуры, которые медленно шли по аллее, ведущей к калитке в стене сада. По обе стороны дорожки росли густые кустарники, и девушка только время от времени могла видеть головы идущих по аллее. Думая, что это была одна из горничных со своим возлюбленным, Мадлен хотела закрыть окно: ей ведь ни до кого не было дела.

Но в это время пара приблизилась к тому месту, где аллеи перекрещивались. Луна ярко освещала это место. Мадлен все-таки заинтересовалась, кто бы это мог быть, и осталась стоять у окна, опираясь рукой на раму.

Влюбленные остановились, словно почувствовали, что им предстояло пересечь опасное место. Наконец решились и быстро промелькнули в полосе лунного света.

Но недостаточно быстро… Мадлен узнала обоих. Сердце ее остановилось. В груди что-то сжалось, и, не произнеся ни звука, она опустилась на пол у окна.

Вдруг Мадлен услышала в коридоре около своей двери шаги Мортена, который, ворча, вышел из комнаты, где обычно супруги останавливались, когда бывали в Сансгоре. Он не нашел там жены.

Сознание тотчас же вернулось к Мадлен. Одно мгновенье… Он сойдет по лестнице в сад, и тогда… Их нужно спасти! Зачем? Этого она не знала, не знала, как это сделать, но надо спасти, это она знала твердо. Сначала Мадлен хотела только захлопнуть окно с сильным стуком, но не решилась встать. Увидя графин на столике, она протянула руку, взяла его и, не поднимая голову, поставила на подоконник и затем столкнула вниз. Через секунду послышался звон разбитого стекла и плеск воды, которая, вероятно, лилась по стене дома. Мадлен лежала тихо, съежившись под окном.

Раздались легкие торопливые шаги и шелест женского платья. Нервы Мадлен были напряжены до предела. Она слышала, как открылись и закрылись стеклянные двери, ведущие в сад.

Супруги поднимались по лестнице. Проходя мимо ее двери, Мортен сказал:

— Ты ждала меня? Позволь, а как же ты узнала, что я приеду сюда сегодня?

— О! Это обычно чувствуешь! — отвечала Фанни.

Мадлен задрожала: именно так звучал голос Фанни, когда она бывала особенно мила и ласкова.

Через час девушка поднялась, закрыла окно, поспешно разделась в самом дальнем уголке комнаты и бросилась в постель. Слезы ручьем лились из ее глаз. Она почти не замечала их. Она чувствовала себя совершенно разбитой и скоро заснула крепким тяжелым сном.

Вскоре после того, как она заснула, дверь тихо отворилась, и высокий призрак осторожно прокрался в комнату и поставил графин на столик.

Луна теперь поднялась настолько высоко, что светила в окно прямо на постель Мадлен. Белая фигура старательно задвинула гардину, но в этот момент свет луны упал на ее лицо, изборожденное бесчисленными маленькими морщинами. Ночной чепчик с накрахмаленной оборкой был крепко подвязан под самым подбородком. Привидение так же беззвучно, как оно вошло, выскользнуло из комнаты, и дверь закрылась.

XIII

На следующий день шел проливной дождь. Мортен и Фанни уехали в город сразу после завтрака. Мадлен лежала в постели: ее лихорадило.

Ракел была дома и заглянула к ней. Мадлен показалась ей такой странной, что она решила пригласить доктора, но йомфру Кордсен заявила, что лучше всего предоставить больной полный покой, и все уладится… со временем.

Ракел все же послала бы за доктором, если бы не забыла об этом, придя в свою комнату. Она была занята своими собственными мыслями. Неужели он не придет и сегодня?

К имению подъехала коляска. Фру Гарман, которая только что докушала маленький «приватный» завтрак в своей комнате, опустила журнал на колени и сказала:

— Господи боже мой! И приезжают же гости в такую погоду!

Ракел почувствовала, что краснеет. Она узнала «его» голос в коридоре. Чтобы не выдать волнения, она села за рояль и принялась перелистывать ноты.

Дверь открылась, и вошли: первым пробст Спарре, а за ним кандидат Йонсен.

Ракел повернулась на стуле и так сильно облокотилась на рояль, что нечаянно ударила по нескольким басовым клавишам. Она не отрываясь глядела на Йонсена, словно каждое мгновенье ожидала, что он заговорит и объяснит, почему он пришел в сопровождении пробста.

Пробст Спарре очень приветливо поклонился дамам, мягко упрекнул Ракел за то, что она никогда не бывает у них, и передал ей множество приветов от «девочек».

Фру Гарман сразу примирилась с гостями, когда увидела их: ей всегда было приятно разговаривать с людьми духовного звания.

Сперва темой разговора была неустойчивая погода. Ракел не сводила глаз с директора школы. Он не смотрел в ее сторону; лицо его было бледно, губы сжаты.

— Мы очень хотели, мой молодой друг и я, — сказал, наконец, пробст, — посетить вас, сударыня, вместе! Очень, очень многое можно выяснить — можно уладить многие недоразумения, если поговорить, и притом поговорить откровенно.

Пробст остановился и взглянул на директора школы. Тот сделал усилие, чтобы заговорить, но не смог.

— Было бы неправильно, — продолжал пробст, — если бы из-за нескольких мало обдуманных слов среди прихожан создалось впечатление, что существуют разногласия или даже раскол между людьми, которые должны все вместе служить церкви.

Ракел встала и подошла прямо к директору школы.

— Это ваше мнение? — спросила она.

— Позволь, Ракел, что ты! — перебила ее фру Гарман. Странности Ракел переходили все границы.

— Это ваше мнение? — повторила молодая девушка строго, как следователь.

Йонсен быстро поднял голову и взглянул на нее.

— Позвольте мне объяснить вам, фрекен… — Но он не мог вынести взгляда холодных синих глаз; взор его скользнул в сторону, и он замолчал. Тогда Ракел решительно повернулась и, не сказав ни слова, вышла из комнаты.

— Я принуждена, — сказала фру Гарман, — просить вас, господа, извинить мою дочь! Ракел последнее время такая странная! Я не понимаю…

— Молодежь, дорогая фру Гарман, — кротко сказал пробст, — молодежь вообще немного странная в наши дни; но мы должны понимать… — и он провел по воздуху своей осторожной мягкой рукой.

После их ухода фру Гарман чувствовала себя как после хорошей проповеди.

Пробст за три-четыре дня добился удивительной перемены в кандидате Йонсене, что было для Мартенса новым источником изумления, между тем как весь город испытывал большое облегчение, видя, как пробст и Йонсен разъезжают в коляске вдвоем.

Все то достопамятное воскресенье после проповеди Йонсен ходил взад и вперед по своей комнате. Он повторял отрывки произнесенной им речи. Некоторые мысли он не успел высказать, в некоторых местах можно было говорить жестче, острее. Но в общем он был доволен. Доволен не потому, что полагал, будто совершил что-то большое, но доволен как человек, который, наконец, вздохнул полной грудью. Ветер наполнил паруса. Даже если он грозил бурей, все же это лучше, чем мертвый штиль.

Во всяком случае, речь его должна была отозваться во всех дремавших душах; многие, вероятно, уже сидят и пытаются совладать с теми могучими мыслями, которые он швырнул им. Поглядывая на улицу, он с удивлением замечал, что город так празднично тих и спокоен.

После обеда он ожидал пробста, уверенный, что тот придет, и приготовил уже целую речь, которой он встретит своего патрона.

Он не склонит головы! Нет! Скорее уж откажется от места, а тогда… Тогда он знал, кто обещал ему дружбу, даже в том случае, если все повернутся к нему спиною. Время шло, в комнатах начало смеркаться, а так как никакой пробст не появлялся, «она» стала все ярче и ярче рисоваться в его воображении. Он видел ее рядом с собою. Вдвоем они вступили бы в бой со всем миром! Полный надежд и бодрости, он лег спать.

Когда он проснулся на следующее утро, ветер и дождь шумели по крышам. Пустые повозки проезжали по улице мимо его окон. Обычная суетливая жизнь понедельника шла полным ходом в это тусклое, грязное осеннее утро. Сегодня в восемь часов нужно быть в сельской школе, чтобы начать неделю молитвой. Об этом он не подумал вчера.

Он вспомнил, как дурно пахнет от детей, когда они приходят в школу в мокром платье, вспомнил нестройное пение и монотонную унылую суету, из которой обычно состояла вся школьная жизнь от понедельника до воскресенья; вся эта ничтожная повседневная работа представлялась ему особенно безнадежной и унылой. Для чего все это?

Сидя за завтраком, Йонсен раздумывал о том, чтобы послать в школу служанку, сказать, что он болен; внезапно в дверь постучали, и пошел пробст Спарре. Молодой богослов тотчас же стал восстанавливать в памяти приготовленную им вчера речь. Но он мог бы с таким же успехом запеть арию из «Лоэнгрина» или заговорить о чем-нибудь, вообще не имеющем никакого отношения к тому, что произошло вчера. В это холодное сырое утро он почувствовал себя беспомощным, видя только огорченную улыбку на лице пробста.

А пробст без околичностей, прямо перешел к делу, но совсем не с той стороны, с которой ожидал Йонсен. Во-первых, он совершенно просто выразил предположение, что Йонсен влюблен, может быть даже обручен с фрекен Ракел Гарман, и что во вчерашней проповеди он высказывал главным образом ее, конечно, оригинальные, но немного преувеличенные и экстравагантные мысли. Фрекен Гарман, без сомнения, одаренная девушка, но…

Все попытки Йонсена отклонить пробста от этой темы, разъяснить ему, что он ошибается в своем предположении, что между ним и фрекен Ракел не было ничего похожего на такие отношения, — все оказалось тщетным.

Пробст дружелюбно и терпеливо выслушивал Йонсена и, когда тот умолкал, продолжал свое. Наконец он спокойно и просто спросил:

— Так вы не любите эту девушку?

Йонсен хотел было сразу сказать «нет», но не мог выговорить это слово, смутился и сказал:

— Я не знаю.

С этого мгновенья пробст взял верх. Директор школы пробовал было отложить разговор, взглянув на часы, которые показывали около восьми.

— Вы, как добросовестный человек, беспокоитесь о занятиях в школе, не правда ли? — сказал пробст. — Но вы можете не тревожиться: я по дороге к вам зашел туда и сообщил, что сегодня вы не сможете прийти. Учитель Паллесен проведет утреннюю молитву вместо вас.

Йонсен сел на свое место, совсем потеряв присутствие духа. Он чувствовал себя так, словно его вдруг поймали и заперли.

А бархатный голос пробста продолжал звучать. Он не касался прямо ни одного места проповеди. Он говорил о том, что земная любовь — прообраз высшей любви — часто приводит людей на ложный путь. Он знал это по личному опыту, он не собирался выставлять себя лучшим, чем другие; но необходимо, особенно в молодости, всегда быть настороже. Йонсен сам мог видеть, как далеко он позволил себя завести.

— Вы тем и отличаетесь от многих, дорогой молодой друг мой! — продолжал пробст. — Потому-то я всегда возлагал и возлагаю такую большую надежду на вас, что в вас есть эта прямота, это стремление к правде и честности, которое как бы является скрытым родником вашей натуры. Но, дорогой друг, где же тут прямота, если человек выступает с речью и восклицает: «Смотрите! Я люблю Истину больше всего на свете! Сердце мое полно любви к высшей, чистой Истине и правдивости!» — а оказывается-то на деле, что любовь, которой полно его сердце, — простая земная любовь к женщине, внушившей ему все эти мысли! Ну можете ли вы отрицать, что так оно и было?!

Конечно, Йонсен не мог полностью отрицать это, и пробст воспользовался этой половинчатой уступкой и стал неутомимо развивать свою тему. Он собрался уходить, когда было уже далеко за полдень.

— Я к вам загляну завтра после обеда, — сказал он. — Вам, конечно, следует подумать о многом, и сегодня вам не нужно выходить. Да и вообще так было бы лучше.

Все последующие дни Йонсен сидел дома; пробст заходил к нему утром и вечером. Наконец перелом совершился. Молодому богослову стало вдруг ясно, что он был близок к тому, чтобы сойти с правильного пути. Все сомнения, которые он ощущал во время своих первых посещений Сансгора, проснулись в нем. Он ведь чуть не забыл своего призвания и чуть не отказался работать для народа, для бедноты, из которой сам вышел. Да! Теперь глаза его открылись. И даже своей любовью, силу которой он только теперь впервые почувствовал, он решил пожертвовать во искупление того, что чуть было не изменил себе самому и своему призванию.

Он вскочил и схватил руку пробста:

— Спасибо! Спасибо! Вы спасли меня!

Глаза его сияли. Крепкая широкая грудь стала как бы шире; в это мгновенье пробст мог бы послать его на верную смерть, и он пошел бы не задумываясь.

По дороге из Сансгора пробст с любопытством наблюдал за своим молодым другом. Посещение Гарманов прошло не так гладко, как посещение других семейств, куда они заезжали и где директор школы своим спокойным, достойным видом производил прекрасное впечатление. «Может быть, не стоит больше никуда ездить? — подумал пробст Спарре. — Ведь дело уже пошло на лад». И они поехали прямо к пробсту выпить чашку шоколаду. Разливала шоколад фрекен Барбара.

Йомфру Кордсен приходилось ухаживать за двумя пациентками, потому что и фрекен Ракел несколько дней не выходила из своей комнаты. Старушка подходила то к одной молодой девушке, то к другой. Трудно было сказать, понимала ли она, в чем дело. Рот, окруженный мелкими морщинками, был крепко сжат, и она никогда ни о чем не рассказывала. Беззвучно и неустанно двигалась йомфру Кордсен по всему этому большому дому. Ее накрахмаленный чепчик мелькал то вверху, то внизу, и от платья ее распространялся старомодный запах лаванды.

Ракел целыми часами сидела молча, глядя в пространство перед собою и ничего не делая. Только подумать, как все это кончилось! Неужели невозможно найти человека со смелым сердцем и горячей кровью? Сама она была лишена возможности как-то действовать, приговорена к этому праздному, пустому времяпрепровождению. И разум ее ожесточился в первую очередь против того, кто обманул ее, а потом уж против всех людей.

Мадлен, наоборот, испытывала не столько горечь, сколько страх — все растущий страх! Ее поражала бесчестность подруги, бесчестность такая необузданная и бесстыдная, какую невозможно даже вообразить. А потом «он»… И ведь надо же было случиться, чтобы это был именно «он», единственный среди этих чужих людей, кто казался искренним и к кому она чувствовала какое-то влечение. Снова и снова возвращались эти мысли и терзали ее; она чувствовала, что потеряла точку опоры. В жизнь ее проникло что-то нечистое, это делало ее робкой и подозрительной; ей было невыносимо существование среди людей, которые или пренебрегали ею, или обманывали ее.

Наутро после той ночи, едва только начало рассветать, ее разбудила Фанни, которая пришла полуодетая. Фанни тоже плохо спала: ее мучили сомнения и предположения — кто же ее предостерег? Она не сомневалась в том, что это было предостережение. И оно могло исходить либо от йомфру Кордсен, либо от Мадлен. У обеих окна были открыты. Если Мадлен, то положение опасное… Настолько опасное, что Фанни не могла придумать, как ей быть. Если йомфру Кордсен — это, конечно, довольно плохо, но все же значительно лучше. Судя по звуку, это был стакан воды или что-то в этом роде. Как только рассвело, она встала, пока Мортен еще похрапывал: она хотела убедиться точно.

Мадлен поднялась с постели, когда вошла Фанни.

— Прости, Мадлен! Я пришла выпить у тебя стакан воды! В наш графин попал паук…

Фанни отодвинула шторы. На столике стояли графин и стаканчик. Красивая женщина вздохнула с облегчением, но когда она вышла, Мадлен еще долго лежала и пристально смотрела на графин, ничего не понимая.

XIV

Начались настоящие осенние дожди. Изо дня в день шел дождь. По ночам можно было слышать, как дождь хлещет в окна, а по утрам, просыпаясь, можно было видеть, как капает с крыш.

Сначала дожди шли при юго-западном ветре; ну, тут уж не приходилось возражать: юго-западный ветер, зюйд-вест, — искони ветер дождливый, но когда на четырнадцатый день дождь продолжался при северном ветре, понимающие в этом люди сказали: «Ну уж если идет дождь и при северном ветре, то ему конца не будет».

Наконец в одно прекрасное утро ветер утих. Небо было обложено тяжелыми темными тучами; сведущие люди покачивали головами и говорили: «Ну, теперь уж начнется самое худшее!» Однако дождь шел только в начале дня. Небо стало светлей и чище, затем стало совсем светло-серым, и начало моросить.

Дождь шел и проливной, и частый, и мелкий, и крупный, и прямой, и косой; но хуже всего было, когда шел мельчайший дождь, равномерный и неумолимый, с утра до вечера.

Новый месяц начался дождем и кончился дождем, и все дни календаря, в которые, по приметам, полагается перемена погоды, были одинаково ненастны, а ветер дул со всех сторон, собирал все туманы с моря и все тяжелые дождевые тучи с гор, смешивал все это, и дождь лился, лился, лился по всему западному берегу.

Шторм также бушевал не на шутку, шумел в старых деревьях аллей и свистел в снастях кораблей, стоявших на зимнем причале. В большом доме в Сансгоре у каждого ветра было свое излюбленное место нападения, которое он находил, возвращаясь каждый год. Северный ветер с завыванием набрасывался на фасад, обращенный к морю; южный обрывал мокрые листья в саду и бросал их пригоршнями на оконные стекла; восточный задувал в трубы так, что во всех комнатах пахло дымом, а специальностью западного ветра было хлопать тяжелыми ставнями в коридоре в продолжение всей ненастной ночи.

Консул прохаживался по комнатам, поглядывал на барометр и постукивал по нему, чтобы посмотреть — поднимается стрелка или падает; но, по правде говоря, это не имело особого значения, падает она или поднимается: дождь и ветер неистовствовали, и так было неделю за неделей вплоть до самой зимы.

На верфях дела шли медленно. Фирма Гарман и Ворше была не такая, чтобы по новой моде «строить под крышей». Но мистер Робсон все-таки рассчитывал закончить работу в срок, хотя была «чертовская погода!»

Но больше всех бранил погоду, западный ветер и все к нему относящееся адъюнкт Олбом. Когда он выходил из дому по утрам, ветер и дождь били по его лицу, а когда уходил из школы, они были так любезны, что провожали его до самой двери дома. В одной из аллей ветер однажды набросился на его зонтик, дергал и рвал его до тех пор, пока не вывернул наизнанку, потом вдруг повторил тот же маневр, проскользнув между зонтиком и длинными ногами адъюнкта, насквозь пронизал глухо застегнутый дождевой плащ и поднял его кверху, вывернув наизнанку. Адъюнкт чуть было не взлетел на воздух.

Так прошли октябрь и ноябрь, и люди, любившие пошутить, уже поговаривали, что они забыли, как выглядит солнце.

XV

Наконец, в один из декабрьских дней погода как будто на часок угомонилась. Небо совершенно прояснилось, и на нем не было видно ни одного облачка, вызывающего подозрение.

Ночью было несколько градусов мороза, и дороги, которые уже долгое время были просто невыносимыми для пешеходов, стали сразу твердыми и сухими. На лужах появился первый лед, чистый и прозрачный, как оконное стекло, и мокрые поля были слегка посыпаны инеем.

Капеллан шел в Сансгор, сияя какой-то новой, особенной улыбкой. Хорошая погода оживила его и озарила его душу лучом надежды и утешения, ибо капеллан шел свататься.

Прошло уже добрых два года с тех пор, как он потерял свою первую жену. Он любил и помнил ее, но ведь времени-то прошло достаточно.

Притом было бы во всех отношениях зазорно, если бы такой молодой вдовец остался неженатым дольше срока, требуемого традициями и правилами для лиц духовного звания. Да и прихожане этого не одобрили бы. Конечно, капеллан знал, как и всякий другой, что неженатый пастор обладает особым обаянием, во всяком случае в течение некоторого времени. Но он был также совершенно согласен с пробстом Спарре, который недавно сказал:

— Для того чтобы прихожане воспринимали своего духовного отца как источник умиротворения и успокоения, этот духовный отец должен на глазах у всех вести мирную семейную жизнь, иметь приятную пасторшу и, желательно, многочисленное потомство.

Кроме всего прочего, пастор Мартенс был влюблен. Мадлен Гарман уже давно, с того момента как она приехала в город, покорила его сердце своим скромным сельским обликом. И никакой низменный расчет не примешивался к любви капеллана. Он знал, что у Рикарда Гармана не было ни гроша, и он был достаточно свободен от предрассудков, чтобы не придавать значения слухам о том, что отец Мадлен не был по церковному обряду обвенчан с ее матерью.

В Мадлен он надеялся найти ту кроткую, скромную женщину, которую искал. За последнее время она стала особенно тихой, и это как будто сблизило их; ему казалось, что она очень мягко и женственно шла ему навстречу.

В Сансгоре он нашел фру Гарман в гостиной. Он признался ей в своих намерениях. Сначала фру Гарман была как будто неприятно поражена, но, пораздумав, приняла его признание дружелюбно. Она пришла к выводу, что рано или поздно это должно все-таки случиться, и уж лучше пусть ее милый пастор будет в какой-то степени родственником. Поэтому она в конце концов сказала:

— Да! Да! Если вы действительно считаете, господин пастор, что Мадлен может быть вам хорошей женой перед богом и людьми, то я искренне желаю вам счастья и одобряю ваш выбор. Мадлен дома. Она в зеленой комнате.

Пастор Мартенс вошел в зеленую комнату и возвратился через четверть часа. Но каково было удивление фру Гарман, когда она узнала, что он получил отказ.

— Расскажите! — простонала она. — Расскажите каждое слово… Ах, бедное, заблудшее дитя!

— Каждое слово я вам повторить не могу, сударыня, — отвечал Мартенс, бледный от волнения. — Притом я еще слишком опечален и…

— И потрясен! — закончила фру Гарман. — Да, да! Это вполне понятно! Но что же с нею случилось? Какая причина?

— Она много не говорила, — отвечал пастор. — Мне показалось даже, что она испугалась меня. Она подошла к двери, заплакала и сказала…

— Что? Что она сказала?

— Она сказала ясно и членораздельно: «нет!», — уныло сказал капеллан.

Фру Гарман не могла прийти в себя от изумления.

Яркий солнечный свет не казался уже таким живительным и радостным пастору Мартенсу, когда он шел обратно в город, но он старался подчинить своей воле и настроение и выражение лица. Это испытание он должен перенести со всей кротостью.

Но ему было неприятно, что он раньше времени открылся фру Гарман.

Сватовство пастора Мартенса усугубило тяжелое состояние, в котором Мадлен находилась с той памятной осенней лунной ночи. В известной мере капеллан был прав, полагая, что Мадлен как бы шла ему навстречу и была очень дружелюбно настроена. Именно в той почти отеческой благожелательности, с которой он обращался с ней, было что-то успокоительное для ее испуганного сердца. Ее тянуло полностью довериться кому-нибудь, а этот спокойный, серьезный пастор казался ей очень далеким от всего того, чего ее беспокойное воображение так страшилось.

Но вот он пришел и заговорил о том же, правда в совершенно другом тоне, — это она понимала; но все же это было то же самое, что теперь так отталкивало ее. К тому же фру Гарман принялась ее отчитывать за неподобающий и нелепый отказ такому человеку, как пастор Мартенс. Это так расстроило Мадлен, что она заболела. Доктора признали у нее жестокую горячку.

Георг Дэлфин сразу же узнал от Фанни о том, что старая йомфру Кордсен видела их в саду и своевременно предупредила об опасности. Это было для него большим облегчением, чем подозревала Фанни. После первой гордой радости по поводу своей блестящей победы Дэлфин все сильнее чувствовал нечто вроде угрызений совести каждый раз, как думал о Мадлен. Порвать связь с Фанни он не хотел, да и не решался. Но, будучи легкомысленным и ловким, он подумывал о том, чтобы начать двойную игру с обеими. Со временем он мог бы добиться Мадлен, и тогда, если бы она оказалась достойной этого, можно бы и порвать связь с блистательной фру Фании.

Но на третье воскресенье после того неосторожного вечера он понял, что напрасно успокоился. Фанни не было в Сансгоре: у маленького Кристиана Фредрика была корь. Дэлфин скучал и попытался было завязать разговор с Мадлен в том добродушном, искреннем тоне, который установился между ними. Но одного испуганного взгляда ее было достаточно, чтобы он опустил глаза, умолк и под каким-то предлогом ушел сразу после завтрака.

Притом он обещал в тот же день после обеда заглянуть к Фанни. Она ожидала его в очаровательном халате в комнате своего больного ребенка и побежала ему навстречу, протянув руки, когда он вошел.

Дэлфин не взял ее рук и сказал серьезно:

— Теперь я знаю, кто видел нас в тот вечер; это была не йомфру Кордсен.

— Это я давно предполагала, — отвечала Фанни, улыбаясь, — но я не хотела пугать тебя. Притом Мадлен чересчур глупа, чтобы суметь повредить нам.

В этот момент он почувствовал нечто вроде страха перед ней. Он не мог заставить себя остаться с нею, хотя она настойчиво просила об этом.

Фру Фанни смотрела ему вслед, кусая свои алые губы; на глазах ее были слезы, и она крепко вцепилась в гардину, за которой скрывалась, стоя у окна. Да! Это была ее победа, но она-то сама попала в плен, и победа обернулась против нее. Она влюбилась в него и отлично понимала это.

Святки подошли и миновали. Традиционные праздники прошли в доме Гарманов обычно, только в этом году как-то уж вовсе не весело. У каждого была своя забота, свое горе, которое он таил от всех. Притом и маленький Кристиан Фредрик, единственный ребенок в семье, лежал дома больной с шелушением после кори. Даже советник не мог обрести своего привычного «святочного настроения». Его огорчало странное состояние Мадлен. С того момента, как он перестал наблюдать за нею из маяка в свою подзорную трубу, она совсем ушла из поля его зрения, проводила много времени в городе, а когда они изредка оставались вдвоем, Мадлен всегда начинала плакать; этого он уж совсем не понимал.

Мортен вместе с отцом трудился над годовым отчетом. В сущности, его предприятие можно было считать филиалом Гармана и Ворше, если бы не часть сделок и операций, которые негоциант за эти годы заключил самостоятельно. Это требовало составления двух раздельных балансов. Кроме того, отец всегда желал ознакомиться с тем, сколько денег уходило у Мортена за год на хозяйство, — и здесь приходилось составлять отчет особого рода.

Особенно неприятно себя чувствовал Мортен, когда они, сидя вдвоем в конторе консула, подводили окончательные итоги в последний день года. Мортен никак не мог отделаться от мысли, что сколько бы он ни изворачивался, как бы ни хитрил, — светлые голубые глаза отца всегда видели насквозь все его маневры. Эта комедия, которую они разыгрывали друг перед другом, казалась ему совершенно излишней.

В этом году, закончив работу, консул положил палец на графу годового прихода и сказал:

— Слишком мало!

— Время было трудное, — отвечал Мортен. — Я уверен, что в будущем году…

— Времена бывали похуже, — перебил младший консул, — с таким капиталом, которым мы располагаем, можно было получить раза в два больше прибылей. Во времена моего отца мы зарабатывали больше с половиной нынешнего капитала.

— Да, да! Времена были тогда другие, отец.

— Да и люди были другие! — резко ответил консул. — Тогда продвигались медленно, зато уверенно; тогда не разбазаривали кредит, не теряли достоинства, заключая сомнительные сделки с разными спекулянтами.

Мортен, затаив досаду, ответил:

— О, я не думаю, чтобы Гарман и Ворше утратили хоть в какой-то мере свой кредит в наши дни.

— Торговый дом уж не тот, чем он был, — сказал младший консул отрывисто и захлопнул тяжелую книгу. Затем он протянул руку через стол.

— Спасибо за прошлый год, Мортен.

— Тебе спасибо, отец, — отвечал Мортен и мгновенье смотрел старику в глаза.

Младший консул думал о тех временах, когда сам он стоял там, где теперь стоял Мортен, а старый консул сидел в кресле. Насколько все было по-иному в те дни!

Этим закончился годовой отчет, и Мортен был очень рад.

После святок в городе состоялся целый ряд вечеров и балов. В Сансгоре вообще давали только один большой бал в году — в день рождения младшего консула, пятнадцатого мая.

Мадлен никуда не выезжала всю зиму и больше не ездила к Фанни. Поступки Ракел, как всегда, невозможно было предвидеть: то она отвечала своим знакомым «нет, спасибо», то ей могло взбрести в голову нарядиться, приехать на бал и быть или любезной, или резкой, как случится.

Разочарование, которое она пережила из-за кандидата Йонсена, еще больше ожесточило ее. О нем самом она больше не думала, она вычеркнула его из своей жизни, как она себе говорила, и, поскольку это было уже сделано, она с полным равнодушием узнала об огромном успехе, которого он добился, начав по вечерам в молельне толковать библию.

Ракел чувствовала, что душа ее опустошена, и это пугало ее, она относилась ко всему безучастно. В таком настроении безразличия она могла поехать и на бал.

В феврале в клубе состоялся большой бал, на который поехали Ракел и Фанни. Фру Фанни была в голубом шелковом платье, в голубых туфельках, с голубыми цветами в волосах, с голубым веером, но голубизна ее глаз была ярче ее наряда.

Ein Meer von blauen Gedanken

Ergisst sich über mein Herz![21] —

сказал Дэлфин, когда она вошла в зал. Этим комплиментом она жила весь вечер. Она уже не скрывала от себя, что боится потерять его. Она никогда не упрекала его, понимая, что как только начнутся ссоры, он может уйти, а этого она была бы не в силах вынести.

Якоб Ворше танцевал «en Française»[22] с фрекен Ракел. Во время пауз он несколько раз пытался навести разговор на оскорбление, которое она ему однажды нанесла, назвав его трусом. Сначала она просто уклонялась: это была слишком серьезная тема для разговора на балу, но Ворше не сдавался. Не так уж часто он имел случай говорить с нею. Наконец Ракел полушутя обещала ответить на его вопрос, когда кончится танец.

Они сели в уголку одной из боковых комнат. В зале продолжали танцевать. Она сказала:

— Я прошу у вас извинения за мои слова в тот раз. Вы ничуть не трусливее, чем все другие.

— Нам следовало бы когда-нибудь условиться с вами о том, что́, собственно, вы понимаете под словом «трусость», — сказал Якоб Ворше.

— О, это вы очень хорошо знаете!

— Что же, неужели вы действительно считаете трусом человека, который, не разделяя взглядов большинства в религиозных, политических или других вопросах, не высказывает своей точки зрения? Неужели вы полагаете, что причина его молчания только в том, что он, как вы это называете, трус?

— Именно так, — ответила она. — Я это утверждаю.

— С другой стороны, вы, конечно, признаете, — продолжал Якоб Ворше, — что не всякая оппозиция одинаково своевременна; часто бывает, что она может скорее повредить, чем…

— О, я знаю эти отговорки и уловки трусости, — перебила она горячо. — «К чему это? Что я могу один изменить?» — говорят подобные господа и с этими словами укладываются спать! Это именно и есть трусость par excellence.[23]

— Но я могу вам сказать, фрекен Ракел, — отвечал Якоб Ворше, и кровь прилила к его лицу, — что многих людей в продолжение всей их жизни тяжко гнетет невозможность… да, именно невозможность сделать свои взгляды действенными или просто заявить о них всему миру. Но не думайте, что этим людям не хватает смелости. Нет, вовсе нет!

— Можно подумать, что вы говорите о самом себе, — сказала Ракел почти равнодушно.

— Да, именно! — отвечал он торопливо. — Я всегда был человеком тяжелым на подъем, но у меня есть нечто, чего обычно нет у таких людей. Я вспыльчив. Еще мальчишкой я знал это и старался подавить в себе эту черту характера всеми возможными средствами; но порой какая-то сила внезапно охватывает меня всего — как раз тогда, когда более всего необходима рассудительность. Я увлекаюсь, слова льются как водопад, и я почти с ужасом слушаю, что говорю. Да. Вы сами однажды слышали, как я говорил в таком состоянии, фрекен! — добавил он и улыбнулся. — Но вы можете себе представить, как мало подходит для борьбы с предрассудками человек моего типа; ведь для этого нужно терпение и хладнокровие.

— Вполне вероятно, что свойства, которые вы сейчас назвали, полезно иметь, — отвечала Ракел, — но тем не менее неопровержимо, что человек, который имеет убеждения, обязан проводить их в жизнь; в какой мере это ему удается, это не важно, но он обязан попытаться.

— Я расскажу вам, что получилось из моей первой попытки, — сказал Якоб Ворше. — Когда я вернулся домой, два-три года тому назад, я был полон вольных мыслей, вывезенных из-за границы, и первое, что бросилось мне в глаза здесь, на родине, были невероятно плохие условия, в которых живут наши рабочие и ремесленники. Дома, пища, воспитание детей, образование, степень культурности — все, все было значительно хуже, чем, по-моему мнению, должно быть.

Ракел перебила его:

— Я тоже часто думала об этом, но отец говорит, что это вина самого народа: они не хотят жить иначе.

— Это один из наихудших предрассудков вашего уважаемого родителя. Но я-то начал с того, что просто создал объединение; это у нас довольно легко сделать. Вначале все шло хорошо. Когда стали выбирать председателя, кто-то сказал: Ворше будет председателем. Все согласились. К тому же это было довольно естественно. Я стал председателем и руководителем объединения и положил много сил, чтобы научить людей тому, что они вполне могли понять и что им могло пригодиться в жизни. Но вот со всех сторон я стал слышать намеки на то, что, мол, многие удивляются, почему не было настоящих выборов председателя. Я не обращал на это особенного внимания, но назначил день для выборов нового председателя. Да… так вот… день этот пришел, и председателем выбран был другой.

— Пастор Мартенс, не правда ли? — спросила Ракел.

— Да, именно! Я был ошеломлен и не скрывал этого. Пастор Мартенс никогда не посещал ни одного заседания объединения до того вечера, когда он был выбран! Это было для меня необъяснимо; но поскольку у нас нетрудно разузнать о чем бы то ни было, если только не стесняться расспрашивать, я скоро убедился в том, что затеял все это пробст Спарре. Я, конечно, пошел прямо к нему.

— Нет! Это неслыханно! — воскликнула Ракел. — Ну, и что же сказал пробст?

— Ничего! Он действительно совершенно ничего не сказал мне; и не подумайте, что он молчал; наоборот, он говорил, говорил своим красивым голосом, приветливо, улыбаясь, почти одобрительно. Но с его уст не сорвалось ни одного слова, которое относилось бы к делу. Я не мог, вызвать его на обсуждение хоть какого-нибудь вопроса, не мог получить объяснения, почему вообще он оттеснил меня от руководства объединением и выдвинул на мое место своего капеллана; он ничего не отрицал и ничего не утверждал, и, наконец… видите ли — в этом всегда мое несчастье! Наконец я настолько рассердился, видя, как он сидит, откинувшись в кресле, видя его белые локоны и эту, вечную улыбку, что я осуществил одну из самых неудачных моих атак и произнес поистине громовую речь.

— Ну, и что же пробст? Возмутился? — спросила Ракел.

Ворше рассмеялся:

— Да легче из гнилушки высечь искру, чем заставить пробста возмутиться. Нет. Пробст был все так же тих и ласков, и когда я уходил, пожал мне руку и выразил надежду в самом скором времени увидеть меня снова. Но позже я получил вознаграждение за этот визит.

— Каким образом? — спросила она.

— Да, видите ли, после этого меня многие стали как бы чуждаться. Это выражалось в самых различных формах: в делах, в обществе — повсюду. Бедная матушка моя слышала это в своей лавочке от покупателей; постоянное скрытое недоброжелательство в форме сожаления о «вольнодумце», о «безбожнике», и т. д., и т. д. Я уверен, что большинство из них считает исключительно удачным случаем то, что мне вовремя помешали совращать и портить, именно так: совращать и портить наше почтенное рабочее сословие. Ну вот тогда-то я и сказал себе: если существует столь большое различие между моими воззрениями и воззрениями тех, которым я хотел помочь, да еще при моем характере, — мне ничего иного не остается, как уйти в свою работу и сидеть смирно.

— Смирно! Да вот снова это самое! — воскликнула Ракел и посмотрела вперед. — Но нет! Нет! Вы не имеете права!

— Разрешите мне теперь сказать кое-что о вас, фрекен Гарман, — сказал Якоб Ворше, набравшись смелости. — Ни я, ни кто-либо другой из вашего окружения не сможет по-настоящему выполнить то, чего вы требуете. Но я назову вам одного человека, который сможет: это вы сами! У вас, фрекен Гарман, имеются все условия, которых нам всем недостает!

— Я? Женщина? Хуже того: «девушка хорошего общества»? — Ракел посмотрела на него с величайшим удивлением. — Но каким образом, хотела бы я знать?!

— Вы должны писать.

Ракел удивленно и недоверчиво взглянула на него.

— Я слышу это не в первый раз. Некоторые говорили мне это раньше; сейчас писательство считается чем-то вроде дурной привычки всякой эмансипированной женщины.

Якоб Ворше сильно покраснел.

— Я мог стерпеть, когда вы назвали меня трусом, фрекен Гарман! Но когда вы предполагаете или делаете вид, что предполагаете, будто я отношусь ко всему этому так несерьезно, как… — Он вскочил.

— Нет, нет! Не уходите, прошу вас! — воскликнула Ракел с тревогой и положила руку на его руку. — Я сказала это без злого умысла, но я так недоверчива; простите! И, пожалуйста, забудьте эти слова! Но… Неужели вы в самом деле считаете, что мне следовало бы писать?

— Без сомнения! — отвечал Ворше. Он сразу смягчился. — Вы сидите дома, и у вас множество оригинальных мыслей, у вас есть энергия, которая преодолеет любую трудность, а уж в смелости вам отказать никак невозможно!

Среди суеты окружавшего их шумного бала вдвойне удивительными показались ей эти ободряющие слова, которые сразу открывали новые перспективы.

— Но что же я стала бы писать? Что я знаю такого, чего уже не знают без меня? Нет! Нет! Вы ошибаетесь, господин Ворше! Я не могу! — Она поглядела на свой бальный туалет, и весь этот разговор показался ей глупым.

— Предугадать заранее, что вы будете писать, конечно невозможно… — отвечал он. — Но одно ясно, что бесконечно многое мир может узнать от женщины, и он ожидает такой возможности. Вам стоит только пожелать! Вы переживаете в настоящее время кризис, и это кризис брожения, созревания…

— Мне кажется, вы рассматриваете меня больше как химический состав, чем как человека, и еще того меньше как светскую женщину! — сказала, смеясь, Ракел.

— Возблагодарим богов за то, что вы так мало похожи на светскую женщину! — откровенно сказал Якоб Ворше.

В это время начался новый танец, и кавалер Ракел увел ее.

Якоб Ворше с минуту поглядел ей вслед, затем взял пальто и ушел домой.

Он хорошо понимал, что, разбудив в ней эту мысль, он еще более отдалял всякую возможность того, что составляло тайную мечту его жизни. Но он был твердо убежден, что иначе прекрасные способности Ракел совершенно заглохнут в этом затхлом окружении; во всяком случае он верил, что был совершенно честен перед самим собой, когда говорил, что не хочет останавливать ее, мешать ей выйти на путь, по которому, как он чувствовал, она должна идти. Он не хотел останавливать ее даже если бы, помешав ей идти своим путем, он мог добиться наивысшего счастья.

Но когда он пришел домой в свои пустые комнаты, ему стало тяжело. Он почувствовал, что если только Ракел вполне поймет, какими способностями она одарена, дом станет для нее слишком тесен, и замужество — такое замужество, какое он мог предложить ей, — не будет иметь для нее никакого значения.

В задней пристройке еще горел свет. Было не более одиннадцати часов. Якоб Ворше пошел к матери, которая уже была в ночном халате; она причесывала на ночь свои жиденькие волосы.

Не удивительно, что глаза доброй фру Ворше засветились гордостью, когда ее высокий, красивый сын вошел к ней во фраке. Но он бросился на диван, закрыл лицо руками и сказал:

— Ах, матушка, матушка!

Совсем как в далекие школьные годы, когда он, бывало, совершал что-нибудь явно глупое, мадам Ворше погрозила кулаком какому-то незримому врагу и пробормотала:

— Ну, мыслимое ли дело, чтобы мальчик приходил домой в таком виде?

Она сказала это совсем тихо, про себя, подошла к нему, прижала его голову к своей груди и, поглаживая пальцами его волосы, повторяла с непоколебимой уверенностью:

— Да, да, мой мальчик! Только будь спокоен: все еще как-нибудь уладится.

Ракел тоже охотно уехала бы домой сразу, но фру Гарман слыхала, что новый повар клуба славится умением как-то особенно приготовлять филе, и поэтому осталась дожидаться ужина.

XVI

Наконец зима поползла по озерам на север, как ленивое чудовище с длинным пушистым хвостом из блестящих снежинок и мелких сине-черных льдинок.

И сразу же по ее следам ворвалась весна. Немало потратила она труда, чтобы разукрасить зеленью и принарядить природу на короткое время, пока чудовище опять не приползет обратно с новым снегом и новым блестящим льдом.

Было четырнадцатое мая. Дядюшка Рикард ехал на своем Дон-Жуане по городской дороге из Братволла. Завтра предполагался большой праздник в Сансгоре. Корабль собирались спустить с верфей в полдень, а вечером должен состояться большой ежегодный бал.

Старик задумался, а Дон-Жуан выступал как на параде, поворачивая в разные стороны свою красивую голову. Ветер, порхавший вдоль берега, перебрасывал за шею пряди его гривы и шевелил пышными волосами хвоста. Дорога шла вдоль зарослей вереска, хорошо обработанных участков, болот, пустырей, заваленных гранитными глыбами. Ни одного деревца не было видно на множество миль вокруг, куда только хватал глаз, а глаз видел далеко-далеко: и море, и равнины, и даже первые отроги гор за много миль в глубь страны.

На всей этой влажной земле было так много жизни, которая рвалась наружу, столько ароматов, которые поднимались ввысь, столько оттенков, которые переплетались между собой, столько легких облаков тумана, которые плыли над водой, висели над пашнями и ложились на болота; в ясном солнечном воздухе суетилось множество жаворонков, которые пели в вышине, множество чибисов, которые гонялись друг за другом, множество поморников, бекасов, скворцов, диких уток; все было наполнено жизнью и ликующей деятельностью, а вдали, на западе, лежала сияющая полоса золотого песка вдоль темно-синего моря.

Советник едва ли замечал все это сегодня. Всю зиму ему было не по себе. Дома ему недоставало Мадлен, а когда он приезжал в Сансгор и видел ее — это его тоже не радовало.

Она рассказала, что пастор Мартенс сватался к ней; но об этом уже нечего толковать, думал советник, раз она отказала ему. Вероятно, у нее на уме был кто-то другой. И сегодня он собирался спросить Кристиана Фредрика. Ведь консул мог дать совет по всякому поводу. Кроме того, советник хотел, наконец, набраться смелости и спросить брата, в чем все-таки суть всех этих векселей и текущих счетов. Неплохо было бы разобраться в своих собственных делах.

В доме Гарманов он застал предпраздничную суматоху. Во втором этаже передвигали мебель, подметали, вставляли свечи в люстры. Внизу был уже накрыт стол к ужину. Пощадили только спальни стариков и помещение конторы, а на окне в кладовой стояли желе и все прочее, что должно подаваться в холодном виде.

— Ах, господи! Какая суета! — стонала фру Гарман. Она велела перенести свое кресло в буфетную около кухни. Здесь она сидела целый день, требуя, чтобы ей приносили на пробу все, что готовилось на кухне. Кухарки трепетали, словно перед экзаменом.

А йомфру Кордсен скользила взад и вперед по всему большому дому; строгая и тихая, она несколькими словами приводила в действие весь механизм подготовки к большому приему; скатерти, ножи, вилки, ложки, лампы, посуду, серебро, стекло и хрусталь — все она помнила и хранила в своей старой голове и все умела правильно устроить: и комнату, в которой дамы могли привести в порядок свои туалеты, и ужин для приглашенных музыкантов.

Но если в доме было много хлопот, то еще больше было их на верфи. Том Робсон сдержал слово: корабль стоял весь сверкающий, готовый к празднику, — «как невеста», говорил Том. Теперь нужно только подогнать работу так, чтобы все было в порядке, когда на следующее утро соберется весь город смотреть, как будут спускать корабль.

— В котором часу прилив, мистер Робсон? — спросил младший консул, когда он с дядюшкой Рикардом обходил верфи после обеда.

— В половине одиннадцатого, сэр! — отвечал кораблестроитель.

— Хорошо! Устройте так, чтобы все было готово завтра к половине одиннадцатого, ровно к половине. Вы меня понимаете: ровно к половине одиннадцатого.

— All right, sir![24] — отвечал мистер Робсон, приподняв шляпу.

Но Том Робсон ничего не хотел откладывать до следующего утра. Сегодня вечером он хотел потешить свою душу. Мартин уже получил деньги для грандиозных закупок, а времени выспаться до половины одиннадцатого было достаточно.

Поэтому Робсон все привел в порядок еще до вечера. Стапеля были тщательно смазаны салом и зеленым мылом и уложены куда следовало. Крепления подготовлены к снятию; все, что могло в самой бухте помешать удачному выходу корабля в море, было отведено в сторону и пришвартовано.

Корабль стоял кормой к морю, а высоко вздернутым носом к суше. Около носа корабля лежало все, что было нужно для завтрашнего торжества, — подпорки и клинья, рычаги и лебедки. Все, вплоть до деревянного молотка с длинной рукояткой включительно, было на своем месте.

Габриель ходил за Томом по пятам в этот знаменательный день. Он хотел точно знать все и добился этого. Только одно, что он ужасно хотел знать, — название корабля, осталось тайной, которую Том никак не соглашался открыть. А именно Том, выполняя приказание консула, сам прибил гвоздями доску с названием, поздно вечером, когда уже совсем стемнело.

Вечеринка у старого Андерса была в тот день очень оживленной; особенно шумел Том Робсон. Еще не было и десяти часов вечера, а он уже был совершенно пьян. Клоп — тоже. Но Карл Юхан Торпандер был трезв, как обычно, и, как всегда, смотрел на дверь каждый раз, как слышал какой-либо звук. Вечером поднялся сильный свежий юго-западный ветер. Он проносился над шкиперским поселком по направлению к фиордам. В старой хижине все трещало, когда ветер кидался на нее, и Торпандер каждый раз вскакивал: ему казалось, что открывается дверь, и это каждый раз доставляло огромное удовольствие мистеру Робсону.

Мартин пил молча и выглядел еще угрюмее, чем обычно. Всю зиму он был без работы. Том Робсон давал ему деньги в долг, но это лишь ожесточало его: он был по-своему горд, и благодарность была не в его натуре.

Наконец пришла Марианна. Торпандер поклонился ей со своей обычной почтительностью, и она слабо улыбнулась в ответ. Она выглядела так, словно готова была упасть от усталости, и торопливо прошла по комнате к себе.

— Hallo! — закричал Том, увидев ее лишь тогда, когда она была уже у двери кухни. — Вот пришла моя возлюбленная! Mary Ann, my darling![25] Теперь корабль кончен, и у Тома Робсона завелись деньги! Мы можем отпраздновать свадьбу, если желаешь, даже нынче ночью! Come along![26] — и он хотел было встать со скамейки.

Но Мартин оттолкнул его.

— Ну, ты! Оставь мою сестру в покое!

— А что? Может, она слишком хороша для честного моряка после чертовых негоциантов…

Закончить фразу ему не удалось. Мартин вскочил и ударил его по уху. Марианна быстро убежала, а Торпандер отважно набросился на своего старого врага с другой стороны, и завязалась ужасная потасовка.

Том Робсон, как он ни был пьян, ловко извивался на английский манер, отбиваясь руками и локтями, как боксер. Сперва он бросился на Мартина полушутя, но, получив несколько увесистых ударов и почувствовав боль, выскочил на середину комнаты, чтобы было где развернуться.

Густав Оскар Карл Юхан Торпандер меньше всего знал, как полагается драться. С быстротой махового колеса он молотил своими худыми руками, руками типографского рабочего, то по Робсону, то по воздуху, куда попало. Мистер Робсон предоставлял шведу вдоволь молотить себя по спине, но все же один раз дал ему тумака, от которого все кости затрещали.

Клоп некоторое время созерцал все происходящее с удовольствием, пока ему не пришла мысль, что им всем следует уйти. Сам он сделал это очень решительно, впрочем несколько раз споткнувшись, и, наконец, вся компания вышла из дому. Старик Андерс подал им шляпы и запер дверь.

Свежий ветер сразу охладил их пыл, и по настоянию Клопа было заключено перемирие. Дабы подкрепить это перемирие, принято было решение пойти к Тому Робсону выпить по стаканчику и съесть по кусочку английского сыра.

Они карабкались вверх по крутой тропинке позади дома Андерса. Том Робсон шел впереди всех. Но, поскольку в самых крутых местах он помогал себе руками, цепляясь за землю, случилось так, что он схватился за камень, лежавший на земле; и, то ли с досады, то ли спьяну, он вдруг швырнул этот камень в окно комнаты Марианны, в котором еще был свет. Камень с такой силой ударился о раму, что переплет не выдержал и куски стекла со звоном посыпались на землю.

— Это Том Робсон! — закричал Мартин, который шел последним. — Пустите меня! Прочь с дороги! Я с ним расправлюсь! — Он пробежал мимо своих двух товарищей и нагнал Тома как раз в тот момент, когда он выбрался на ровную дорогу.

Мартин напал на Тома с такой яростью, что у того не нашлось времени принять оборонительное положение. Удар за ударом сыпались на него, пока он, полуоглушенный, не свалился с ног. Но Мартин и тут бросился на него, уперся коленями ему в грудь и принялся бить по лицу, потом ногами куда попало, пока не выбился из сил.

Другие подошли к ним, но в драку не вступали. Мартин совершенно озверел: он размахивал кулаками, выкрикивая проклятия и злобно ругаясь.

Том Робсон приподнялся и хотел было проползти мимо, но Мартин, заметив это, снова набросился на него так, что Том упал на землю как мертвый. Через некоторое время все четверо все же подошли к шкиперскому поселку; но когда здесь Мартин в третий раз хотел наброситься на Тома, неожиданно на дорогу выскочил высокий стройный мальчик и стал между Томом и Мартином. Это был Габриель Гарман.

— Оставь его, Мартин! — крикнул он, задыхаясь.

— А-а! — закричал Мартин. — Один из кровопийц! Ты пришел как раз вовремя! Я сейчас выпущу из тебя кишки, проклятая собака!

Но в тот момент, как он рванулся на Габриеля, он почувствовал, что его схватили сзади за оба локтя.

— Ты с ума сошел, Мартин! Ведь это Габриель! Сын консула! Ты совсем потерял голову, парень! — воскликнул Клоп; они вдвоем со шведом навалились на Мартина и крепко держали его.

Но Мартин кричал и отбивался; наконец, обессиленный, он откинулся назад и утих.

Том Робсон уже почти ничего не соображал, но все же плелся к своему дому, который был в нескольких шагах.

— Вы можете не опасаться, господин Габриель! — сказал Клоп заискивающим тоном. — Мы его держим крепко.

— Вам следовало сделать это раньше, — отвечал Габриель. — Я бы как-нибудь сам справился с ним.

Он был такой тонкий и стройный, что, казалось, Мартин мог бы раздавить его в припадке ярости. Когда Габриель ушел, Клоп, глядя ему вслед, сказал:

— А вот ведь все-таки заметна в них кровь-то!

Мартин, которого они только что отпустили, поднял голову:

— Кровь? Ты говоришь — кровь?! Да, кровь в них есть! Это кровь бедняков, которую они сосут из поколения в поколение, и всю эту кровь они перерабатывают в золото — красное, блестящее, кровавое золото. Но, — прибавил он таинственно, — я выбью из них это золото, я! И это золото засияет ярче крови над всем Сансгором! Только подождите!

И быстро, как зверь, он побежал вниз по обрыву.

Клоп и швед переглянулись и пошли каждый своим путем, не сказав ни слова.

Испуганная звоном разбитого стекла, Марианна сразу потушила свет. Она сняла нижнюю юбку и попробовала заткнуть ею окно. Но ветер так сильно задувал снаружи, что укрепить ее никак не удавалось. Марианна вся продрогла, пока стояла у окна, и, усталая, забилась в постель. Но при каждом порыве ветра ома ощущала холодную струю воздуха и никак не могла согреться.

Внизу бродил дед и что-то бормотал, допивая остатки эля. Марианна сложила руки и стала молиться, чтобы ей поскорее умереть. Среди ночи она снова проснулась: ее охватил дикий ужас, она дрожала всем телом: ей казалось, что она слышит крики и вопли множества людей.

XVII

Фру Гарман уже легла в постель после длинного, утомительно-трудного дня. Мадлен тоже исчезла; она теперь уходила к себе каждый раз, когда в доме бывала Фанни.

Мортен и Фанни были в этот вечер в Сансгоре. Красивая женщина держалась с Мадлен так же, как и прежде, все так же ласково улыбалась, и Мадлен часто спрашивала себя — не приснилась ли ей эта, уже далекая, лунная ночь.

Было около одиннадцати. Габриель только что вернулся из своей «экспедиции» в шкиперский поселок. Когда он выходил, чтобы определить направление ветра, он услышал наверху шум.

Консул с дядюшкой Рикардом играли в шахматы. Мортен, Фанни и Ракел говорили о завтрашнем бале и время от времени обращались с вопросами к йомфру Кордсен, которая сидела у печки и чистила серебро.

— Кажется, южный ветер, Габриель? — сказал консул, прислушиваясь к порывам ветра, шумевшего в листве деревьев.

— Сильный зюйд-вест, отец, — отвечал Габриель.

— Хорошо, — сказал младший консул. — Это нам не повредит, лишь бы не было северного; он нагоняет воду в верфи.

Дамы встали, чтобы пожелать спокойной ночи, а Мортен — чтобы опрокинуть еще один стаканчик; вдруг снизу донеслись возбужденные голоса. Кто-то бежал вверх по лестнице, прямо к гостиной. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался старик Андерс. Лицо его было бледно, насколько это допускали сажа и смола, въевшиеся ему в кожу; жесткие волосы торчали во все стороны. Держа шляпу в руке, он бросился к консулу и начал:

— Вы… вы… вы…

Он повторял это слово все быстрее и быстрее, но был не в состоянии добавить к нему хоть один звук; все поняли, что он хотел сказать что-то очень важное. Он страшно покраснел от усилия:

— Вы… вы… вы…

— Да пропой, черт тебя побери! — воскликнул младший консул и топнул ногой.

Тогда старик пропел на мотив старинной веселой песенки:

— А в смоловарне начался пожар…

В тот же момент кто-то в саду закричал изо всех сил:

— Пожар! Пожар!

Мортен быстро раздвинул гардины, и все сразу увидели красноватый отблеск за темными стеклами. Все бросились к окнам.

— Тихо! — зазвучал голос консула. Все остановились и взглянули на него. Этот сухой, небольшого роста человек стоял выпрямившись; глаза его были спокойны и ясны, нижняя губа выпячена. Глава дома сказал:

— Горят верфи! Ты, Мортен, бери оба пожарных насоса, ключи висят в прихожей. Возьми и ведра.

Мортен выбежал исполнять приказание.

— Задира! Ты иди во второй этаж среднего здания, там лежит большой парус; его надо бросить в море, а затем накрыть им материальный склад. Понимаешь? Материальный склад нужно спасти, иначе…

Но дядюшка Рикард уже поспешил из комнаты вместе со стариком Андерсом.

— Габриель! Ты беги наверх, в хутор… Габриель… — позвал консул, но Габриеля уже и след простыл, он выбежал в другую дверь.

— Ах! Ну и бездельник же этот мальчишка! — невольно вырвалось у младшего консула.

Жуткий черный дым и темно-красное пламя разрастались с каждой минутой, словно набираясь сил и торопясь укрепиться, прежде чем люди сумеют оказать сопротивление. Но Габриель ничего не боялся; он видел только красное облако над кораблем, которое поднималось очень высоко в серое небо, и Габриель смело бросился в шкиперский поселок. Когда он увидел, что кораблю грозит опасность, его первой и единственной мыслью был Том Робсон, и мальчик побежал к дому, где его давно хорошо знали.

— Мистер Робсон! Том! Том! — закричал он, заглядывая и темную комнату, в которой стоял запах как в старой винной бочке. — Пожар! Том! Корабль горит!

Он бросился к постели и стал трясти мистера Робсона. В эту минуту вошла хозяйка — высокая, полная жена шкипера — и внесла лампу; она только что, как смогла, раздела Тома.

— Да? Неужели? Это вы, господин Габриель? — сказала она, застегивая халат. — Неужели пожар? Мистер Робсон! — окликнула она и стала помогать Габриелю будить Тома.

— What is the matter?![27] — пробормотал Том и повернул к Габриелю разбитое окровавленное лицо.

— Ай-ай-ай! Ну, подумайте! — простонала женщина. — Он пьян как свинья! Ну, не грешно ли, что такой порядочный человек становится такой свиньей! Том! Том! Ах, господи боже мой! Какое безобразие!

Габриель, не долго думая, вылил ему на голову воду из корыта. Мистер Робсон сопел и отдувался. Приподнявшись на локте левой руки, он лениво помахал правой и крикнул:

— Да здравствует Мортен В. Гарман! Hip! Hip![28] — но прежде чем крикнуть «ура», он повернулся на бок и захрапел.

Габриель вышел. Он понял, что с Томом ничего нельзя поделать. Ветер проносился над шкиперским поселком и гнал густой дым от смоловарни к фиорду. Вокруг главного здания было светло, как днем; красноватые полосы перебегали по земле там и сям, освещая фасад какого-нибудь белого дома, а в шкиперском поселке и в тени большого корабля было темно. Над городом что-то блеснуло и загрохотало — это была стрельба, извещавшая о пожаре.

Сверху, из хутора, по полям, а особенно по дорогам, идущим в город, стали приближаться люди; они выбегали из домов по нескольку человек, пока толпа из города не запрудила дорогу, — как плотная черная масса с бело-красными точками. Когда Габриель прибежал, он почувствовал себя бессильным что-либо сделать. Он прислонился к стене сада и громко зарыдал.

Какой-то человек бежал вдоль городской стены; это был адъюнкт Олбом. Узнав Габриеля, он остановился.

— Ну да! Разве я не говорил! — торжествующе воскликнул он. — Болван! Ишь ты! Стоит и ревет! Хотя бы воду помог носить, бездельник!

Габриель сразу пришел в себя, словно его озарило откровение; он оттолкнул адъюнкта в сторону и побежал вниз, к верфям.

— Невоспитанный, каналья! — пробормотал адъюнкт и пошел дальше — найти себе место поудобнее, откуда он мог бы хорошо видеть пожар.

Ракел сразу почувствовала желание что-нибудь сделать, но подходящей для нее деятельности не было; она стояла на лестнице около дома и смотрела, как толпа двигалась из города, как огонь бросал все более и более яркий отсвет на все дороги из города, запруженные народом.

Вдруг она услышала знакомый голос:

— Дорогу! Дорогу пожарной машине! Поберегитесь! Пожарная машина! Прочь с дороги!

Народ расступился и дал проехать красной пожарной машине, которую на длинных канатах тащили несколько человек, по двое в ряд. Якоб Ворше выбежал вперед, кричал и отдавал распоряжения; он мельком торопливо поклонился Ракел. Машина прогрохотала дальше. Ракел поразило, что его лицо было, пожалуй, единственным, на котором выражалась тревога и участие; все остальные были равнодушны; многие даже не скрывали, что рассматривают этот пожар как прекрасное развлечение. Ракел повернулась и вошла в дом.

Консул Гарман стоял в маленькой гостиной у углового окна, обращенного на северо-запад. Смоловарня была уже вся охвачена пламенем; огонь вырвался из дверей и горел на самой земле: это текла пылающая смола. Толстые каменные стены раскалились докрасна. Люди отшатывались, как только подходили слишком близко. Дым стлался так низко, прибиваемый сильным ветром, что консул почти не мог разглядеть людей и пожарных машин. Но высоко на крыше материального склада он увидел дядюшку Рикарда и несколько других фигур, возившихся с мокрым парусом.

Материальный склад находился в нескольких футах от смоловарни и так близко к корме корабля, что корабль можно было заранее считать погибшим, если только огонь перекинется на этот склад.

Консул видел, как натянули мокрый парус, но в этот момент обрушилась крыша склада горючего; огонь внезапно вырвался высоко в небо и, отклоняемый ветром, ринулся на материальный склад. Советник и те, кто был с ним, принуждены были слезть с крыши по другую сторону здания.

В это мгновение консул услышал, что кто-то бежит вверх по лестнице.

— Отец! Отец! — воскликнул Мортен, ворвавшись в комнату весь мокрый и задыхающийся. — Отец! Нам нужен порох! Материальный склад нужно взорвать.

— Спасибо за совет, — сухо ответил консул. — Склад находится около самого корабля.

— Это неважно! — крикнул Мортен. — Нужно что-то предпринять! Какого черта, что можно сделать с этими старыми, плохими насосами!

Младший консул выпрямился; он почувствовал в этих словах отголосок их постоянных столкновений, которые происходили между ним и его сыном, столкновений старого и нового; он ответил кратко и сухо:

— Я еще пока глава дома. Иди обратно и делай свое дело, как я распорядился!

Мортен резко повернулся и вышел. Мысль о порохе нравилась ему, хотя это была и не его мысль. Какой-то инженер, стоявший сзади него около горящего здания, заложив руки в карманы, как обычно стоят инженеры, сказал, как обычно говорят инженеры:

— Если бы спросили моего совета, черт возьми, все пошло бы иначе!..

— А что бы вы сделали? — спросил Мортен.

— Порох! — отвечал инженер коротко и четко, как обычно отвечают инженеры.

Мортену трудно было отказаться от мысли о порохе, и он пробормотал немало крепких ругательств, спускаясь по лестнице.

После ухода Мортена консул снова взглянул в окно и невольно схватился рукой за гардину. За эти несколько минут произошла решающая перемена.

Мокрый парус на крыше материального склада почернел и покоробился в одну секунду, и внезапно вся стена здания запылала желтым ярким пламенем. Над крышей в густом дыму заблестели искры, и длинные языки огня стали уже лизать корму корабля.

Консул знал, что хранилось на складе: краски, масло, деготь. Корабль в безнадежном положении. Прекрасный, новый корабль… Его гордость! Едва ли кто-нибудь мог предполагать, как этот корабль ему дорог.

После первого потрясающего впечатления он начал мысленно вычислять. Потери велики, очень велики: это отразится на делах фирмы. Это будет очень тяжелый удар на долгое время.

Но все-таки не это угнетало суховатого корректного человека, угнетало настолько, что у него подгибались колени. Корабль означал для него больше, чем просто «деньги». Это был труд, который он выполнил в честь «старого» против «нового», вопреки советам сына и с мыслью об отце, почти на глазах у покойного, как ему казалось. И вот теперь это все так трагически погибало!

Большая пожарная машина из города подавала воду настолько высоко, что могла поливать левую сторону корабля до самой палубы. Но под корму струя воды не попадала, и скоро маленькие острые языки пламени стали появляться и с этой стороны. Консул понял, что огонь пробрался в рулевую часть, в перо руля.

Левая сторона корабля, обращенная к пожару, теперь настолько нагрелась, что шел пар каждый раз, когда его окатывали тяжелые струи воды. Но вдруг темный кусок борта покрылся маленькими искорками пламени, как будто в него бросали пригоршни мелкого золота; они зашипели на сильном ветру и укрепились узенькими параллельными полосками в щелях между досками, густо смазанных дегтем. Струи воды согнали их прочь, но они появились снова, словно цепляясь тысячами крохотных ног, побежали вверх, к борту, к сразу бросились на доску с названием корабля; золоченые буквы четко виднелись при свете пламени. Все могли прочитать, даже консул; там стояло «Мортен В. Гарман».

Это было имя старого консула. Его корабль, его имя, и вот…

— Посмотрите-ка на младшего консула! Какой он бледный! — сказал один из зрителей своему соседу.

— Где? Где? Я его не вижу!

— Он стоял только что в угловой комнате, бледный как труп. Могу вас уверить!

Но младший консул уже не стоял у окна. Он лежал навзничь на полу, вцепившись в тяжелую гардину, которую сорвал при своем падении.

Йомфру Кордсен проходила по комнатам. Увидев его, она вздрогнула и прижала руки к груди, но ни одного звука не сорвалось с ее губ. Одно мгновенье она обдумывала, что делать; затем опустилась на колени, осторожно высвободила гардину из сжатых пальцев консула и приподняла его длинными сухими руками.

Он был не тяжел, и Кордсен приподнялась с колен, держа его на руках. В этот момент взор ее упал на большое зеркало, висевшее прямо напротив. Старая женщина вздрогнула и с трудом удержалась на ногах.

Вихрь воспоминаний пронесся в ее голове. Вот он лежит на ее плече, и она обнимает его обеими руками — его, этого старого безжизненного человека.

Йомфру Кордсен крепко сжала губы, выпрямилась и пронесла его, как ребенка, в своих длинных высохших руках через все комнаты — двери были открыты — прямо вверх по лестнице. Там она приказала одной из горничных помочь ей.

XVIII

Дядюшка Рикард, принужденный спуститься с крыши материального склада, понял, что всякая надежда потеряна, и направился к пожарной машине. Он как будто заглушил свою боль, когда работал, и теперь, накачивая воду изо всех сил, время от времени поглядывая в сторону дома, думал: «Бедный Кристиан Фредрик!..»

Якоб Ворше руководил работой; он велел свалить высокий дощатый забор, окружавший верфи, чтобы очистить место для пожарных машин и этим ускорить подачу воды. Праздную публику он прогнал наверх, в хутор. Когда он пробегал мимо дядюшки Рикарда, тот спросил:

— Вы считаете, что есть еще надежда, Ворше?

— Нет, — отвечал тот кратко, — я работаю с отчаяния…

Советник кивнул:

— И я тоже! Бедный Кристиан Фредрик!

В этот момент в толпе прокатился шепот; все прочли имя наверху, на корабле: «Мортен В. Гарман». Значит, корабль собирались назвать в честь старого консула.

Дядюшка Рикард еще раньше знал это название от брата; он взглянул вверх, где имя его отца стояло, написанное золотыми буквами, окруженное легким пламенем, уже игравшим вдоль борта корабля.

Якоб Ворше сам схватил пожарный рукав и одним усилием направил струю воды так высоко, что на этот раз она совсем сбила пламя.

Но теперь все поняли, что судьба корабля уже решена. И если среди зрителей были такие, которым доставляло удовольствие, что на долю Гармана и Ворше пришелся тяжелый удар, то сейчас и для них гибель этого гордого корабля была трагическим зрелищем.

Мортен вернулся от отца. Теперь он стоял рядом с дядюшкой Рикардом; все смотрели на корабль.

Огонь ширился с каждой минутой; сильное пламя выбрасывалось над крышей материального склада, и с каждым новым порывом ветра огонь все больше вырывался вверх, — становилось жарко даже около пожарных машин. Чем выше поднимался огонь, тем тише становилось в толпе. Уже не слышно было ни приказаний, ни подбадривающих возгласов моряков; насосы работали уже не так ритмично; даже Якоб Ворше, казалось, потерял присутствие духа.

И вдруг маленький мальчишка из «West End», вскарабкавшийся на мачту какой-то яхты, стоявшей перед рыбачьими хижинами, закричал:

— Ой! Смотрите-ка! Ой! Как пошел-то! Ур-ра!! Ой! Как пошел-то!

В толпе пробежал ропот негодования от этих глупых слов, но…

— Смотрите-ка! Ведь в самом деле! Посмотрите! — пробежало в толпе; одни кричали, другие еще сомневались.

— Да! Нет! Пошел! Пошел!

Корабль пошел. Никто больше не качал воду. Все застыли в напряженном ожидании. Гул голосов на верфи стал быстро нарастать. Он докатился до имения, поднимаясь все выше, пока не перешел в торжествующий крик сотен голосов: мальчишки, женщины, взрослые мужчины — все кричали, сами не зная что. Это было общее бурное ликование: ведь действительно — корабль пошел!

Огромный черный гигант сдвинулся; понемногу с нарастающей быстротой могучий остов двигался сквозь пламя. Блестящие бока то исчезали в дыму, то сверкали в золотистом отблеске пламени, и высоко, словно торжествующе, нос корабля поднимался над волнами, а корма погружалась глубоко в воду.

Когда горящий борт корабля зарывался в волны, раздавалось шипенье, словно кто-то бросал в воду сотни раскаленных кусков железа, а волны пенились вокруг всего борта, и легкие языки пламени, игравшие на нем, сметались сильным ветром.

А на берегу ветер, словно набравшись новых сил, когда корабль сошел со стапелей, бросился на огонь и закрыл клубящейся завесой огня и дыма корабль, скользивший в открытое море.

Теперь на месте корабля, где образовалась огромная пустота, стояла только небольшая кучка сутулых, замазанных дегтем людей, которые шляпами стирали пот со своих лиц. А среди них был высокий, стройный мальчик, ярко-красный в отсветах огня.

— Габриель! — закричал дядюшка Рикард.

— Габриель! — повторили окружающие.

Советник протолкался к нему; многие следовали за ним, но остановились, образовав почтительный кружок около героя дня.

Дядюшка Рикард обнял Габриеля, затем оглянулся на окружающих и провозгласил:

— Да здравствует Габриель Гарман! Ур-ра! — Он хотел было помахать шляпой, но вспомнил, что пришел с непокрытой головой.

— Ур-ра! — подхватила толпа так, что зазвенело в ушах. Все кричали дружно.

— Ур-ра плотникам! — закричал Габриель; его мальчишеский голос сорвался на дискант, но это было несущественно. Раздалось могучее «Ур-ра плотникам!», потом кораблю, потом фирме. Толпа ликовала.

— Идемте со мной! — обратился Габриель к рабочим. — Отец хотел угостить вас завтраком, но теперь вместо завтрака будет ужин!

Все плотники засмеялись этой шутке, но тут и кандидат еще добавил от себя:

— Вы по-настоящему заслужили и завтрак и ужин!

Это показалось им так забавно, что они смеялись до слез, и выражение «кандидатский завтрак» сделалось поговоркой на многие годы.

Тем временем склад материалов и все, что могло гореть на этом краю верфи, сгорело, Огонь начал забираться кверху, охватывать желоба.

Но это уже никого не беспокоило: корабль спасен. Это самое главное. А ветер дул теперь с суши. Мортен распорядился поставить сторожей на ночь; пожарные машины остались стоять на случай, если ветер снова переменится.

Они шли к дому рука об руку — дядюшка Рикард и Габриель. Юноша рассказывал со всеми подробностями, как все это получилось. Габриель нашел корабельных плотников, собравшихся кучкой около корабля, и вдруг начал распоряжаться.

— Распоряжаться! — воскликнул дядюшка Рикард. — Вот, чертов парень, каким ты оказался!

— Тогда, — продолжал Габриель, — они подвели под корабль желоба, выбили клинья и сдвинули корабль. Крепления были сняты мгновенно; сам старик Андерс сбил последнюю крепь уже весь охваченный огнем и дымом, и корабль пошел почти что в последнее мгновенье. Во всяком случае, Тома Робсона следовало похвалить за то, что все было готово к спуску корабля и находилось в наилучшем порядке.

Ракел встретила их на лестнице. Подойдя прямо к дядюшке Рикарду, она шепнула ему на ухо:

— Не тревожься, дядя! Не будем портить вечера Габриелю, С отцом случился удар; он лежит у себя. Там уже доктор.

Советник молча вошел в дом. Ракел обняла брата за шею и сказала:

— Ты смелый мальчик, Габриель!

— Мальчик?! — спросил Габриель.

— Ну, мужчина. Это я и хотела сказать! — ответила Ракел с улыбкой. — А где твои люди?

Вскоре явились и плотники. Ракел пошла на кухню и принесла эль, вино, колбасу, копченое мясо, печенье, сдобный хлеб и множество других вкусных вещей. Габриель рассмеялся и сказал:

— Ну, ты гораздо щедрее, чем йомфру Кордсен. Я уверен, что жареные цыплята предназначались для бала.

Да, верно… Завтрашний бал. Ракел стало, наконец, так тяжело видеть Габриеля веселым и радостным, что она больше не могла этого вынести.

— Послушай, Габриель! Бала завтра не будет. Отец заболел.

Габриель не стал расспрашивать. Он понял, что случилось что-то серьезное. Плотники, пришедшие с ним, стояли у лестницы, нагруженные прекрасным угощением, и не знали, куда деваться.

— Идемте-ка обратно на верфь! — сказал им Габриель. — Там мы у себя дома; и там достаточно тепло.

По его голосу Ракел почувствовала, что слезы подступают ему к горлу; она невольно подумала о том, что этот мальчик сразу стал взрослым.

Горевшее здание уже обрушилось, но развалины еще догорали. Нужно отдать справедливость мистеру Робсону, верфи были в таком образцовом порядке, что сторожам не стоило особого труда помешать распространению огня. К полуночи ветер совсем стих, и густые облака дыма поднялись высоко в небо и медленно поплыли над фиордом.

Сойдя со стапелей, корабль пошел прямо по ветру и стал борт о борт со старым бригом, принадлежавшим фирме. Всю ночь продолжались крики и песни бесчисленных добровольцев, которые вызвались привести корабль в порядок.

Корабельные плотники сидели маленьким тесным кружком на верфях, настолько близко к горевшим зданиям, что им было тепло. Они получили гораздо больше угощения, чем могли вместить, и потому угостили на славу подошедших к ним сторожей.

Все были веселы и довольны. Портило их радость только заявление Габриеля, что ему нужно быть дома, потому что консул заболел. Ему не хотелось, чтобы плотники подумали, что он гнушается ими и не хочет остаться из гордости.

Они пили за здоровье Габриеля и за здоровье многих других, кого только могли вспомнить. Пили непривычные вина, ели изысканные кушанья, пока уже не в силах были продолжать.

Остатки они разделили между собой по жребию, совершенно так же, как порой делили щепки, и хохотали при этом до колик.

Затем все пошли домой, в «West End», нагруженные колбасами, бутылками, цыплятами и прочими прекрасными яствами. Солнце только что вышло из-за гор на востоке города и сияло во всех оконных стеклах. Казалось, что весь «West End» иллюминован.

В это утро уж наверное ни одна жена не попрекнула мужа за то, что он немножко перехватил. В домах плотников ели, пили, болтали, шумели; на лестницах и по улицам сновали люди. Ребятишки сидели в кроватках, удивленные, ослепленные утренним солнцем, и уплетали колбасу, еще не вполне уверенные, точно ли они едят колбасу или все это просто чудесный сон, один из тех снов, какие часто снятся голодным.

Солнце сияло над бухтой Сансгор. Новый корабль стоял на причале, а с берега «West End» далеко в море доносился веселый шум.

Дома у старика Андерса Марианна лежала в постели и говорила в бреду что-то непонятное. Соседка утверждала, что у нее горячка; да и сам старик Андерс сидел, обмотав голову мокрым полотенцем: он обжег себе на пожаре одну сторону лица.

Горожане, наконец, разошлись по домам. Иные — усталые, словно не замечая солнца, сразу отправились в постель; другие не ложились, бродили и болтали весь день. Больше половины населения города побывало в эту ночь в Сансгоре или во всяком случае наверху, на холмах, чтобы посмотреть на пожар.

Один из немногих, кто не обратил на пожар никакого внимания, был Клоп. Расставшись со шведом наверху, в шкиперском поселке, он пошел прямо к городу и около первого же дома встретил людей, бежавших вниз. Как он ни был глух, он все же явственно услышал два пушечных выстрела. Проходя мимо церкви, Клоп увидел, что дверь открыта и что в помещении колокольни на полу стоит фонарь. Клоп увидел ноги человека, которые то поднимались кверху, то опускались вниз, подгибались и снова поднимались кверху. Он решил, что, видимо, бьют в набат большим колоколом.

Клоп обратил внимание на то, какое время показывали церковные часы, и пошел домой, обдумывая, что отвечать полиции: он ожидал допроса в связи с этим пожаром.

XIX

Консул Гарман уже три дня лежал в постели. Вся левая сторона была парализована; но доктора полагали, что все может пройти, поскольку пациент выжил первые дни. Консул не произносил ни слова, но двигал глазами, точнее, правым глазом; левый был полузакрыт и рот перекошен.

Дядюшка Рикард все время сидел у постели и пристально смотрел на брата, пока их глаза не встречались; тогда он отводил взгляд в сторону, стараясь изобразить на лице полнейшую беспечность. Ведь доктор предписал, чтобы больного тщательно оберегали от какого бы то ни было волнения.

Оставаясь с больным наедине, советник всегда боялся, что тот начнет говорить; но консул как будто специально ожидал этого и, наконец, сегодня, как только ушел доктор, обратился к брату:

— Послушай, Рикард, — сказал он, невнятно произнося слова, — надо бы сделать кое-какие изменения…

«Ну вот, начинается!» — подумал советник.

Консул подождал немного, затем продолжал:

— Это большая потеря, которая отразится на нас всех; корабль был не застрахован.

— Да… Видишь ли, Кристиан Фредрик… — отвечал дядюшка Рикард совершенно неподобающим беспечным тоном. — Совершенно удивительные… Совершенно удивительно… что… гм… что… ну, словом, совершенно удивительные вещи случаются иной раз… Скажем, например, с кораблем…

Консул поглядел на него.

«Что же теперь будет?» — подумал дядюшка Рикард и огляделся в поисках помощи.

— Что ты хочешь этим сказать, Рикард?

— Да… да… да… Вот наш-то Габриель! Молодец мальчик… — пробормотал советник и попробовал улыбнуться. — Не то чтобы в школе, конечно, но вот, например, скажем, на верфи..

— Что случилось с Габриелем? — быстро спросил консул.

— С Габриелем? Ничего! Ничего, кроме хорошего… Замечательно хорошего… Неужели ты думаешь…

В этот момент вошла Ракел, и дядюшка Рикард вздохнул с облегчением.

Ракел сразу поняла, что отец заговорил, и прямо подошла к постели.

— Расскажи мне все, Ракел! — попросил больной.

— Я с удовольствием рассказала бы тебе все сразу, отец, потому что все новости только хорошие, но я не уверена, сможешь ли ты перенести потрясение, радостное потрясение? — говоря это, она спокойно взглянула ему в лицо.

Больной сделал нетерпеливое движение. Ракел продолжала, держа его за правую руку:

— Видишь ли, корабль был готов к спуску. Совсем готов. И он пошел в назначенное время, прежде чем успел загореться, понимаешь? Корабль был вовремя спущен на воду, и теперь он спасен и цел. Ну вот, отец, теперь ты знаешь все.

— Но Габриель? — спросил консул и посмотрел на брата.

— Габриель именно и сделал все это, потому что Том Робсон не пришел, — сказала Ракел.

— Был пьян, видишь ли, совершенно пьян! Лежал в постели мертвецки пьяный! Понимаешь? — пояснил теперь дядюшка Рикард различными жестами.

— Ну вот, отец! Теперь тебе не о чем спрашивать, — сказала Ракел успокоительным тоном. — Теперь ты знаешь все.

Отец посмотрел на нее, и она почувствовала слабое пожатие его руки.

Затем Ракел увела дядюшку Рикарда из комнаты больного и запретила ему приходить туда одному, что советник счел вполне разумным.

Йомфру Кордсен приходилось очень трудно все эти дни с больным, за которым она ухаживала сама, не допуская к нему никого, кроме Ракел, и с хлопотами по приведению дома в порядок после приготовления к балу. Но у старухи за это время составилось высокое мнение о фрекен Ракел.

После сватовства пастор Мартенс ни разу не разговаривал с Мадлен наедине. Но в эти дни тревог и волнений он очень часто приезжал в Сансгор. Фру Гарман слегла в постель — никто точно не знал, почему, и часто случалось, что в гостиной не было никого, кроме Мадлен, когда он приходил.

Вначале она была смущена и держалась замкнуто, но, заметив, что он нисколько не сердится на нее, решила, что это хорошо с его стороны. Именно он относился к ней в эти дни особенно участливо, потому что отец ее думал только о больном.

Через несколько дней консул, долго лежавший спокойно, сказал Ракел:

— Пусть Габриель придет ко мне!

Отец подал юноше правую руку, которой он мог теперь двигать немного лучше:

— Спасибо, мой мальчик! Ты спас нас от большого убытка и показал себя мужчиной; ну вот… Ракел мне говорила, ты желаешь впредь оставить занятия науками…

— Если ты не требуешь этого, отец… — несмело проговорил юноша.

— Ты можешь ехать в торговую академию в Дрезден, и когда закончишь ее, вступишь в фирму.

— Отец! Отец! — воскликнул Габриель и нагнулся, чтобы поцеловать руку старика.

— Ладно, ладно, мой мальчик! Поглядим, как ты научишься работать и что из тебя получится. Я еще попрошу тебя оказать мне услугу: найти другое имя для корабля; нужно изменить его название, — медленно произнес консул.

Огромная честь, которую отец оказывал ему этой просьбой, потрясла Габриеля. Но внезапно блестящая мысль пришла ему в голову, и он воскликнул: «Феникс»!

Консул слабо улыбнулся правым углом рта.

— Ну, хорошо, пусть называется «Феникс». Позаботься о новой доске.

Выйдя из комнаты отца, Габриель встретил йомфру Кордсен. Он бросился ей на шею, стал целовать ее и душить в объятиях, повторяя: «Феникс! Дрезден! Фирма!»

— Мальчишка! Озорник! — ворчала йомфру Кордсен, отбиваясь; кричать ей не пристало. Но «мальчишка» был слишком силен для нее, и старушка не стала противиться судьбе.

Он побежал дальше, а йомфру Кордсен, поправляя плойки на чепчике, бормотала про себя:

— Это у них у всех в крови!

Но когда Габриель прыгнул из сада в кухню и дал толстой кухарке Берте дружеский шлепок пониже спины, старуха всплеснула руками и воскликнула:

— Ах, господи! Смерть моя! Этот будет хуже всех!

Консул несколько раз вел долгие разговоры со старшим сыном, и Мортен умел делать важное лицо, когда появлялся на людях. Он с удивительным достоинством сидел в старом кресле конторы в Сансгоре.

Фанни мало видела мужа и еще меньше замечала его отсутствие. Чувство к Дэлфину овладело ею с такой силой, какой она еще никогда не знала. Она боролась всеми средствами за то, чтобы удержать любовника.

Но с того дня, как Дэлфин узнал, что Мадлен догадалась о его связи с Фанни, эта связь стала для него почти обузой. Он хотел разорвать ее, но не мог; у него не хватало силы воли высвободиться из той ситуации, в которую он попал, — и он продолжал играть старую игру, усталый от лжи, порой испытывая чувство стыда, и все же был не в состоянии покончить со всем этим.

Часто разговор между ними обрывался сам собой; он чувствовал, что Фанни понимает, почему это происходит, словно бы общая тайна тяготела над ними, но Фанни начинала смеяться, целовать его и болтать, болтать без умолку, чтобы заглушить все это!

Одно обстоятельство приводило всех в изумление: почему так небрежно относились к поискам поджигателя? Никто не сомневался в том, что это был поджог.

Правда, несколько раз были произведены допросы очевидцев, но между этими допросами проходило много времени, и никакой ясности они в дело не внесли. Некоторые считали, что это не удивительно, а если послушать старух и мальчишек из «West End», так получалось, что самых подозрительных-то как раз и не допрашивали.

Старик Андерс был вызван, но начальник полиции заявил, что старик «на основании телесной слабости и недостатка разума» не может быть свидетелем, и его оставили в покое.

Предчувствия Клопа не сбылись: ни его, ни шведа, ни Мартина не вызывали, и после нескольких злостных выпадов в газете дело замерло и забылось.

И жители «West End» и простые люди в городе улыбались, таинственно подмигивали и покачивали головой. Немало дурного, конечно, можно было сказать и о Гармане и Ворше, но одного во всяком случае нельзя было отрицать: своих людей фирма не давала в обиду, и, поскольку с кораблем все обошлось благополучно, не стоило доискиваться, как все это случилось. Люди помнили, что однажды стряслось с Марианной. Теперь можно считать, что все квиты. Начальник полиции, сидя в своем кресле, выглядел очень почтенно, спрашивал и записывал, словно действительно хотел обнаружить истину. Ну что ж? Это так и полагается порядка ради. Но в конце концов, как всем заранее было известно, дело повернулось так, как этого хотели богатые люди; уж если Гарман и Ворше не желали, чтобы виновный был найден, то будь даже начальник полиции самим чертом, он все-таки никого не нашел бы.

Такие вещи обычно вызывали раздражение и досаду, но на этот раз все было к лучшему. Заодно каждый мог из случившегося извлечь урок — если еще имелся кто-либо, не знавший этого, — а именно, что хорошие отношения с богатыми людьми чрезвычайно полезны, даже если при этом приходится кое-чем жертвовать самому.

Зато все теперь сторонились Мартина. Он избежал ареста и суда, этих общих врагов простых людей, но был все же теперь человеком меченым. Родные и друзья неоднократно говорили ему без всяких обиняков, что ему лучше всего убраться из этих мест подобру-поздорову, и чем скорее, тем лучше.

XX

Младший консул умирал. В течение двух недель ему становилось то лучше, то хуже. Порою казалось, что перевес возьмет правая, здоровая сторона, но затем, и с каждым разом все определеннее, начинала одерживать верх левая, больная сторона.

Йомфру Кордсен слышала, как доктор сказал советнику:

— Может быть, еще несколько часов, но ночи он не переживет.

Старушка вошла в комнату больного, а затем поднялась наверх. В ее комнате, душной и старомодной, обитало былое. Здесь все хранилось в ящиках, запертых на ключ. Каждая вещичка лежала на своем месте, все было чисто, аккуратно и полно таинственности…

Когда она открывала комод, в комнате распространялся запах чистого белья и сушеной лаванды, а в маленьком секретном ящике, под грудой накрахмаленных чепчиков, хранился тщательно завернутый портрет-миниатюра в черной рамке.

Это был портрет молодого человека в зеленом, обшитом галунами, камзоле с широким бархатным воротником. Волосы золотисто-рыжего цвета начесаны вперед по моде тех времен, с большими локонами над ушами; глаза синие и ясные, и нижняя губа немного выпячена.

Йомфру Кордсен долго смотрела на портрет, и слеза за слезой капали на другие сокровища, хранившиеся в том же самом комоде, среди чистого белья и сушеной лаванды.

Дядюшка Рикард сидел и не отрываясь смотрел на брата. Слова доктора отняли у него всякую надежду, и тем не менее он не был в состоянии понять, как же это все-таки возможно.

— Со мной скоро все будет кончено, Рикард, — слабым голосом произнес больной.

Советник не выдержал, наклонился над постелью и залился слезами, положив голову на одеяло.

— Вот я тут, еще сильный и здоровый, — всхлипывал он. — И все-таки ничего не могу сделать, чтобы помочь тебе. А я ведь всегда был для тебя только обузой, доставлял тебе только одно беспокойство!

— Полно, Задира! — отвечал консул. — Ты был для меня самым дорогим в жизни. Ты и фирма. Но я должен кое за что попросить у тебя прощения, прежде чем умру.

— Ты? — Дядюшке Рикарду показалось, что брат его оговорился.

— Да. Видишь ли, — сказал консул, и какая-то тень улыбки прошла по его уже наполовину омертвевшему лицу. — Я тебя дурачил. Никаких векселей у меня не было, Рикард. Это была просто шутка. Ты не сердишься на меня?

— Сержусь ли? Я-то?! — Дядюшка Рикард уткнулся лицом в иссохшую руку и лежал так, тихо вздыхая, зарывшись кудрявыми волосами в подушки. Он был похож на большого мохнатого ньюфаундленда.

Вошел доктор.

— Господин консул! Это уж никуда не годится! Господин советник! Лежа таким образом, вы затрудняете больному дыхание! Притом вы не…

— Мой брат, — перебил младший консул тоном, который еще напоминал его прежний «конторский» голос, — мой брат, советник, будет лежать там, где он лежит.

Затем он добавил с усилием:

— Пожалуйста, позовите сюда всю семью.

Доктор вышел. Немного погоди больной глубоко вздохнул и сказал:

— Прощай, Задира! И спасибо тебе «за все, начиная с младенческих лет»!

Это было в первый раз, что консул Гарман цитировал стихи.

— Бургундское возьми себе… Все устроено… Мне бы следовало все это оформить еще лучше, но…

По лицу его прошла слабая судорога, отдаленно напоминавшая движение, которым он обычно поправлял галстук; затем младший консул тихо и почти беззвучно произнес:

— Но торговый дом уже не тот, чем он был прежде…

Это были его последние слова. Прежде чем доктор успел позвать в комнату больного остальных членов семьи, младший консул умер — спокойно и корректно, как и жил.

XXI

В тот же день Густав Оскар Карл Юхан Торпандер шел по дороге в Сансгор. Он взял себе выходной день в типографии, хотя это было не в его обычаях.

На голове его была высокая серая фетровая шляпа из того сорта, который называют «банкротским». Мастер, делавший ее, уверял Торпандера, что именно эта шляпа предназначалась для «негоцианта» Мортена Гармана, но оказалась ему чуточку мала. Зато именно Торпандеру она подошла в точности, и он купил ее, как дорого она ни стоила. Ему казалось, что было какое-то удивительное стечение обстоятельств в том, что вот он сегодня надел шляпу, от которой отказался Мортен Гарман.

Демисезонное пальто тоже было куплено по случаю — правда, не совсем новое, но необычного светло-коричневого цвета. С брюками дело обстояло хуже всего; но пальто было достаточно длинное. Торпандер мог бы, конечно, купить и брюки, но не хотел тратить слишком большие суммы из своих сбережений, пока не выяснится, что принесет ему сегодняшнее объяснение. Если все сложится хорошо, «она» получит все, что ему принадлежит, а если плохо, тогда он уедет к себе домой в Швецию; дольше выносить такое положение он не в силах.

Особенно больших надежд он, говоря по правде, не питал. Он недавно узнал, что Марианна больна. Быть может, она страдает и от стыда, которым покрыл их дом Мартин. Если он, Торпандер, посватается именно теперь, быть может это произведет хорошее впечатление; но все-таки… Он не решался надеяться на такое счастье.

Был чудесный солнечный день, и длинная светло-коричневая фигура Торпандера двигалась быстро, машинально жестикулируя, словно Торпандер заранее подготовлял речь, которую произнесет при своем сватовстве. Из левого кармана его пальто выглядывал уголок фулярового платка, который уже давно был его мечтой; золотисто-оранжевый, со светло-голубой каймой.

Платок этот не предназначался ни для чего влажного! Нет! Для этого Торпандер имел красный бумажный платок с портретом Авраама Линкольна, но фуляровым платком можно было похвастать. Каждый раз, когда кто-нибудь попадался ему на дороге, перед кем стоило себя показать, — а таких было немало, — он вытаскивал блестящий носовой платок, осторожно проводил им по лицу и клал обратно в карман, с наслаждением ощущая, как шелк крохотными ноготками вцеплялся в загрубевшую кожу его пальцев.

Около верфи он встретил Мартина; тот быстро шел вниз.

— Дома твоя сестра? — спросил Торпандер.

— Да, ты застанешь ее дома, — ответил Мартин с недоброй усмешкой; и Торпандер пошел дальше по направлению к «West End».

Неподалеку от дома Гарманов в Сансгоре Мартин встретил пастора Мартенса, шедшего из города в сутане. Мартин приподнял кепку:

— Не зайдете ли к моей сестре, господин пастор? Она при смерти.

— А кто такая твоя сестра? — спросил пастор.

— Марианна, внучка старого Андерса.

— А! Да! Я помню ее, — отвечал пастор: он знал всю историю. — Но я никак не могу зайти именно сейчас. Мне нужно сначала в Сансгор. Консул Гарман ведь тоже кончается. Потом, друг мой, попозже…

— Ну да! Этого я ожидал… — пробормотал Мартин и хотел было идти.

— Подожди, молодой человек! — окликнул его пастор. — Если ты считаешь, что нужно поспешить, я пойду к твоей сестре. Это ведь крайний дом, не правда ли? — и с этими словами он пошел по направлению к «West End».

Мартин остановился изумленный, даже будто разочарованный, а пастор спокойно продолжал свой довольно трудный путь в узких улицах поселка. Оборванные ребятишки перебегали через дорогу, девушки и старухи высовывали головы и глазели на него. Группа маленьких мальчишек, которые лежали и копались в песке, закричала ему: «Ур-ра!» От всего, куда ни повернись, веяло бедностью и безобразием.

Не получив ответа от старого Андерса, который сидел, сгорбившись, в углу, Торпандер пошел прямо и постучал в дверь Марианны. Никто не ответил «войдите», и он осторожно заглянул в дверь.

Бедный! Он так испугался, что едва удержался на ногах. Она лежала в постели — его возлюбленная Марианна! Рот ее был полуоткрыт, она стонала часто, страшно часто. Ее впалые щеки были покрыты синеватой бледностью, и в темных углублениях вокруг глаз блестели капли пота. Он и понятия не имел, что ее болезнь зашла так далеко. А он-то явился свататься!

Марианна открыла глаза; она узнала его, в этом он был уверен, потому что она слабо улыбнулась; это была ее обычная приветливая улыбка. Но ему показалось, что зубы ее стали какими-то непривычно большими. Говорить она уже не могла, но несколько раз перевела свои большие глаза с него на окно. Ему, наконец, показалось, что она просит о чем-то.

Торпандер подошел к окну. Рама была новая, сделанная Томом Робсоном. Когда Торпандер положил руку на раму, Марианна снова улыбнулась. Он открыл окно и увидел по ее лицу, что она благодарила его.

Полуденное солнце светило в узкое ущелье между склоном обрыва и стеной дома, и лучи его падали прямо на новый оконный переплет и освещали кусочек пола. Далеко в городе в церкви звонили по покойнику. Звуки как бы ударялись о край обрыва и глухо отдавались в комнате.

Марианна повернулась к свету, и глаза ее стали удивительно ясными. Слабая тень румянца появилась на ее щеках. Торпандер никогда не видел ее такой прекрасной.

Пастор Мартенс вошел в комнату. Он тоже, как и Торпандер, был поражен видом больной, но в другом смысле. Она не показалась ему умирающей, и он не мог подавить в себе досаду на Мартина, который до такой степени преувеличил положение сестры, а ведь из-за этого он, пастор, может слишком поздно прийти к смертному одру консула Гармана.

Не понравилась ему и эта чудаковатая светло-коричневая фигура, которая беспрестанно кланялась ему. Возможно, что все это повлияло на слова, с которыми он обратился к больной.

Пастор сел около постели, заслонив окно. Большие глаза Марианны были устремлены на него. Он не хотел быть суровым, но эта женщина, которая лежала в постели перед ним, была ведь все-таки падшая женщина. В конце такой жизни вполне своевременно серьезно поговорить о греховных наслаждениях и о горьких последствиях порока.

В глазах Марианны появилось беспокойство; она посмотрела вокруг, взглянула на пастора, на Торпандера и с усилием повернулась лицом к стене.

Пастор собирался, конечно, закончить речь словами об «искуплении» даже и такой жизни; в тот момент, когда он говорил о раскаянии и прощении, вошла соседка, — она уходила домой, чтобы пообедать.

Женщина остановилась в ногах постели и, увидев лицо Марианны, сказала:

— Простите, господин пастор! Она умерла!

— Умерла?! — воскликнул пастор и быстро выпрямился. — Это поразительно!

Он взял свою шляпу, простился и вышел.

Женщина взяла руки мертвой и тщательно сложила их; затем засунула свои руки под одеяло и расправила ноги, чтобы труп не окоченел с согнутыми коленями.

Рот был полуоткрыт. Она закрыла его, но подбородок отвалился снова. Торпандер понял, чего искала женщина, и протянул ей свой фуляровый платок. Как хорошо, что платок не был в употреблении.

Женщина недоверчиво посмотрела на платок, но, убедившись, что он чистый, сложила его в узкую ленту и подвязала голову Марианны.

Торпандер стоял и смотрел на маленькое измученное лицо, окаймленное его красивым фуляровым платком, и ему казалось, что все-таки он, наконец, занял какое-то место в ее жизни: ее последняя улыбка, ее последний взгляд были обращены на него и к нему, она приняла от него первый и последний подарок. В сущности говоря, его сватовство окончилось лучше, чем он мог ожидать. Он поник головой и тихо заплакал, вытирая слезы портретом Авраама Линкольна.

Старик Андерс вошел, сел и стал в упор смотреть на труп; со дня пожара он был словно не в себе.

— Пойти мне к Захарии Снеткеру заказать гроб? — спросила соседка.

Не получив никакого ответа, она пошла заказать гроб по собственному усмотрению; конечно, он был ничем не лучше, чем все обычные гробы для людей из «West End».

Тем временем пастор Мартенс спешил в Сансгор. Смерть Марианны произвела на него удручающее впечатление, усугублявшее его дурное настроение.

Старухи и девушки снова высовывались из всех окон; пастор в «West End» — это было значительное событие! Компания мальчишек промаршировала мимо него; они нашли на берегу дохлую кошку, которую старший из мальчишек волочил за собой. Сзади всех шел крохотный мальчуган с материнским деревянным башмаком в руках и бумажным колпаком на голове. Все дети выступали чрезвычайно горделиво и звонкими голосами распевали народный гимн, вернее остроумный вариант его, очень популярный в «West End»:

Да, мы любим землю эту:

Это все поют!

А не будешь петь как все ты,

Так тебя побьют![29]

Пастору пришлось пройти мимо этой маленькой шайки: их пение резало ему уши. Притом он мельком взглянул на кошку: она уже наполовину разложилась, и кожа клочьями висела на ней. Пастор Мартенс зажал рот платком: он опасался, что это зловоние вредно отразится на его здоровье.

Он шел так быстро, как только позволяли сутана и лужи грязи на улицах; он спешил поскорее выбраться из «West End» и, наконец, вздохнул с облегчением, остановившись у двери дома Гарманов. Но он пришел слишком поздно.

Консул умер полчаса тому назад, и пастор Мартенс отправился обратно в город. Было уже два или три часа пополудни, и в длинной черной сутане было очень жарко.

Мадам Расмуссен выбежала ему навстречу:

— Милейший господин пастор! Уже половина третьего! У вас такой изнуренный вид!

— Нужно радоваться, мадам Расмуссен, — отвечал пастор с тихой улыбкой, — нужно радоваться, когда нам посылаются тяжелые испытания!

— Ах! Какой замечательный человек этот пастор Мартенс! Какое у него ласковое и приветливое выражение лица, когда он сидит за обеденным столом; как он прекрасно выглядит! Ну, никто бы не мог заподозрить, что он носит парик!

Мадам Расмуссен решила, что надо будет вышить несколько подушек и положить их между рамами; ведь капеллан терпеть не мог сквозняков!

XXII

Смерть консула Гармана вызвала большое оживление в городе. Удивительное происшествие с кораблем уже и без того было темой для разговоров в течение нескольких недель, а теперь еще и эта смерть со всем тем, что с ней было связано, и с ее возможными последствиями; материала для сплетен было столько, что весь город буквально гудел и жужжал.

Коммерсанты исподтишка подмигивали друг другу. Старик из Сансгора был для них трудным противником; теперь у всех руки развязаны, а Мортен не опасен.

Приготовления к похоронам были торжественные. Гроб покойного надлежало перевезти из Сансгора и поставить в церкви. Там пробст Спарре произнесет речь, а капеллан проведет церемонию похорон на кладбище.

Все корпорации должны прийти со своими знаменами; приглашенные музыканты репетировали всю ночь. Скопление народу было такое, как семнадцатого мая, и даже был организован специальный комитет, который распоряжался торжествами.

Якоб Ворше не принимал участия во всех этих приготовлениях. Он искренне горевал о консуле, который всегда относился к нему почти как отец.

Фру Ворше сердилась больше, чем огорчалась.

— Ведь этакое несчастье! Ну, прямо настоящее несчастье! — бормотала она. — Ведь надо же было, чтобы старик умер! Он бы все уладил: ведь он был разумный человек, а теперь дома остались одни женщины, потому что этот посольский попрыгун немногим отличается от женщин! Гм, гм! — думала старушка. — Хоть бы уж эта Ракел, дочь такого умного отца, была порассудительнее!

В доме Гарманов в Сансгоре было пусто и тихо во всех этажах. Покойник лежал наверху в маленьком зале. Во всех окнах второго этажа висели белые гардины.

В доме не слышно было ни единого звука, кроме равномерных шагов, глухо звучавших в пустых комнатах: дядюшка Рикард с того дня, как умер его брат, беспокойно ходил из конца в конец по комнатам верхнего этажа и взад и вперед по залу. Он то подходил к покойнику, то уходил снова, и так бродил целый день и далеко за полночь.

Ракел сильно горевала об отце; когда он был жив, она даже не думала, что будет так огорчена его смертью. За последнее время в душе ее совершился перелом. Те большие требования, которые она прежде предъявляла к другим, она стала предъявлять к себе и тут-то заметила, как много ей нужно еще исправить в себе самой. Ей стало также ясно, что она сама виновата в отчужденности, которая существовала между нею и отцом. Только во время его болезни они оба поняли, сколько у них было общего и чем они могли быть друг для друга. Теперь было слишком поздно, и она безнадежно глядела вперед, на свою бесполезную жизнь. Совет, данный Якобом Ворше, не имел для нее никакого смысла.

Накануне похорон Мадлен сидела на террасе. Был свежий весенний день с мелким дождем и юго-западным ветром. Она закрыла дверь в сад. В верхнем этаже гулко отдавались тяжелые шаги отца, которые приближались, звучали над самой головой и удалялись в другие комнаты.

Никогда не чувствовала она себя такой печальной, никогда у нее так не болело сердце, никогда она не ощущала такого одиночества в этом большом доме, наполненном тишиной, которая обычно окружает покойника.

В дверь постучали, и вошел пастор Мартенс. Фру Гарман просила его каждый день заходить в это время.

— Добрый день, фрекен Мадлен! Как вы поживаете сегодня?

— Спасибо, — отвечала она. — Ничего… То есть как всегда…

— Иными словами, не совсем хорошо, — сказал пастор участливо. — Если б я был вашим врачом, фрекен, я прописал бы вам на лето курорт.

Он держал шляпу в руке, но стоял в дверях; она сидела в самом уголке дивана, в глубине комнаты.

— Грустный день сегодня: совсем не похожий на весну! — продолжал пастор, глядя в сад. — И этот дом, который только что посетило холодное дыханье смерти, печальное место…

Мадлен слушала его, склонив голову, но не произносила ни слова.

— Такой дом, — продолжал он, — дом, в котором лежит покойник, подобен человеческой жизни. Ведь многие из нас имеют покойника в глубине души своей: какую-нибудь умершую надежду или горькое разочарование, которое мы похоронили в самом темном уголке своего сердца.

Он заметил, что девушка склонила голову еще ниже, и продолжал очень серьезно, словно говорил с самим собой:

— И вот тогда хорошо для всякого человека не оставаться одному; тогда-то хорошо иметь рядом руку, на которую можно опереться, если горькая правда жизни бросает тень на всю нашу жизнь…

Мадлен вдруг заплакала. Он заметил это.

— Прошу прощенья! — сказал он, подошел к дивану и положил шляпу. — Я говорил под влиянием моего собственного настроения; я огорчил вас, а ведь мне скорее следовало ободрить вас, бедное дитя мое!

Слезы ее полились градом, и она уже не могла скрывать волнение.

— Дорогая фрекен Мадлен! — сказал пастор Мартенс и сел на диван рядом с ней. — Вам нехорошо. Я это давно вижу. Поверьте, мне очень больно приходить сюда и видеть, что вы страдаете, и не иметь права помочь вам.

— Вы всегда были добры ко мне, — всхлипывала Мадлен. — Но мне никто не может помочь; мне так больно, так больно!

— Знайте, дорогая фрекен, что нет такой душевной боли, как бы сильна она ни была, которую невозможно облегчить. Больному сердцу приносит большое облегчение искреннее отношение к другу, который понимает вас. Но именно потому, — прибавил он со вздохом, — мне вдвойне тяжело, что вы не можете, что вы не хотите позволить мне быть для вас таким другом…

— Я не могу, — пролепетала она смущенно. — Вы только не сердитесь на меня. Это не потому, что я неблагодарная. Вы ведь единственный, но я так боюсь… Я ничего не понимаю… Не сердитесь на меня… — и она нерешительно протянула ему руку.

Пастор Мартенс взял ее руку и задержал в своих руках.

— Вы знаете, я желаю вам только добра, фрекен Мадлен! — сказал он серьезным и успокоительным тоном.

— Да, да… Я знаю это! Но… Но вы думаете, что я… — Она испуганно поглядела на него.

— Я думаю, что душа ваша в смятении, и надеюсь, что смог бы стать для вас надежным спутником на всю жизнь. Вы не захотели принять мое предложение, и я не упрекаю вас, но знайте: все, что я имею, принадлежит вам!

— Но если я не… Если я теперь не… — Она закрыла лицо руками. — Нет! Я не могу.

Он по-дружески, почти по-отечески привлек ее к себе и мягко сказал:

— Скажите, Мадлен, разве вы не чувствуете, что это судьба? Когда я просил вашей руки, вы отказали мне сразу, наспех, необдуманно, осмелюсь сказать! Смотрите: а вот теперь я держу вашу руку.

Она слабо попробовала высвободить руку, но он удержал ее и продолжал:

— Судьба вела нас друг к другу: вы как бы предназначены для меня. Теперь вы чувствуете себя такой одинокой и потерянной среди своих близких. Ведь, не правда ли, Мадлен, вы очень одиноки?

— Ах, да! Очень! Так одинока! Так печально-одинока! — сказала она с огорчением.

И потому ли, что он притянул ее к себе, или Мадлен сама склонилась к нему, она положила голову ему на плечо устало и безвольно. А его голос звучал над нею кротко и успокоительно, и она чувствовала облегчение, словно после долгой тяжелой болезни.

Вдруг пастор поцеловал ее в лоб. Она вскочила. Пастор тоже встал, но удержал ее руку в своих.

— Мы ни о чем не будем больше говорить сегодня, — сказал он просто, — прежде всего по причине семейного горя, но только зайдем к фру Гарман и попросим ее благословения. Тем более что твой отец…

— Нет! Нет! — воскликнула она. — Отец не должен ничего знать; ах, боже мой, что же я наделала! — пробормотала она, проведя рукой по глазам.

Он тихо улыбнулся и взял ее руку в свою.

— Ты еще немного смущена, дитя мое! Но это скоро пройдет. — С этими словами он повел ее в комнату фру Гарман.

— Нельзя ли отложить это до завтра, — попросила Мадлен, — у меня так болит голова.

— Мы только представимся твоей тетушке, — сказал он кротко, но твердо, отворяя дверь.

Фру Гарман сидела в кресле в своей большой теплой спальне. Перед нею был поднос с графинчиком воды и маленькой, завернутой в солому бутылкой кюрасо. На тарелке была разложена цыплячья грудинка, нарезанная маленькими квадратиками, а посередине высилась спаржа в масле, увенчанная красиво нарезанной петрушкой.

Когда обрученные пошли, она как раз держала на вилке маленький белый кусочек цыплячьей грудинки и обмакивала его в масло. Но, увидев их, равнодушно отложила в сторону вилку и сказала:

— Я надеюсь, Мадлен, что ты не забыла поблагодарить всевышнего за то, что он смирил твой упрямый дух, а вам, господин пастор, я хотела бы пожелать, чтобы вы никогда в этом не раскаялись.

На мгновенье какой-то огонек загорелся в глазах Мадлен, но ее жених сказал все так же мягко:

— Моя дорогая Мадлен еще слишком потрясена. Не лучше ли тебе, дитя мое, пойти наверх, в свою комнату? Мы увидимся завтра.

Мадлен была ему очень благодарна за это и ответила маленькой слабой улыбкой, когда он проводил ее до двери.

После ухода пастора фру Гарман подумала, как странно меняются люди, когда они помолвлены. Она предчувствовала, что впредь общество капеллана уже не будет ей так приятно.

Пастор Мартенс был счастлив; он даже не спал после обеда. Погода прояснилась. С ночи над берегом остался только туман, как часто бывает с морскими туманами весной.

Все казалось солнечным и прекрасным пастору Мартенсу, когда он возвращался от ювелира, где заказал кольца. Но он умел владеть своим лицом, он понимал, что не подобает ему выглядеть сияющим накануне похорон дяди своей возлюбленной.

На площади пастор встретил директора школы Йонсена.

— Вы собираетесь быть завтра на похоронах, господин директор школы? — спросил Мартенс, чтобы завязать разговор: ему очень хотелось поделиться своими чувствами.

— Нет! — кратко ответил Йонсен. — Я читаю доклад на благотворительном базаре миссионеров.

— Днем?! — воскликнул пораженный капеллан. — Но половина города будет на похоронах!

— Я буду говорить для женщин, — веско ответил директор школы и продолжал свой путь.

— Гм! — подумал пастор Мартенс. — Он удивительно изменился. Доклады для женщин! Благотворительные базары! Толкование библии для народа! Его просто не узнать!

Немного дальше в саду ему встретился кандидат Дэлфин на лошади. Пастор так забавно выглядел, что Дэлфин, придержав лошадь, воскликнул:

— Добрый день, господин пастор! Чем это вы так довольны? Не проповедью ли, которую собираетесь произнести завтра на похоронах?

«Речь на похоронах… Речь на похоронах…» — пронеслось в голосе пастора. Речь ведь еще не была готова. Хорошо, что Дэлфин напомнил о ней. Мартенс ответил:

— Видите ли, если, несмотря на мое… гм… несмотря на общее наше горе, я, быть может, выгляжу веселей, чем подобает, то это по чисто личным причинам, чисто личным…

— Осмелюсь спросить, что это за личная радость, которую вы так переживаете? — беспечно спросил Дэлфин.

— Да, видите ли, это еще рано разглашать, но вам, — пастор понизил голос, — вам я скажу: сегодня я имел счастье обручиться.

— Ну что ж! Поздравляю! — воскликнул Дэлфин весело. — Я даже, кажется, могу угадать, с кем! — Он собирался назвать мадам Расмуссен.

— О да! Я думаю, вы догадываетесь, — спокойно ответил Мартенс, — с фрекен Гарман, с Мадлен.

— Вы лжете! — воскликнул Дэлфин, натянув поводья.

Пастор осторожно отошел на несколько шагов, приподнял шляпу и пошел дальше.

Дэлфин быстро поехал вверх, по дороге к Сансгору, все ускоряя галоп, пока лошадь не покрылась пеной. Так он проскакал больше полутора миль. Берег стал низким и песчаным. Показалось открытое море; солнце освещало голубую поверхность; вдали, словно стена, подымался морской туман. К ночи туман снова достигнет берега.

Дэлфин оставил лошадь на крестьянском дворе и пошел пешком по песку. Большое спокойное море притягивало его к себе; он почувствовал потребность остаться наедине с самим собою и погрузиться в свои мысли глубже, чем обычно.

Георг Дэлфин редко предавался серьезным размышлениям; он был слишком легкомыслен, и настроения его часто менялись. Но теперь нужно было подвести итоги. Он бросился на песок, нагретый горячим полуденным солнцем.

Сначала мысли его клубились, как прибой, набегавший на берег. Он прежде всего негодовал на пастора Мартенса. Кто бы мог подумать, что он, Георг Дэлфин, позволит околпачить себя капеллану, да еще притом и вдовцу! А Мадлен? Как она могла согласиться? И чем больше думал он о ней, тем больше понимал, насколько любит ее.

А все могло сложиться иначе; да, многое могло сложиться иначе в его жизни — теперь он это видел совершенно ясно. Он вспомнил о Якобе Ворше, который совсем отошел от него. С Дэлфином часто случалось, что люди не могли выносить его подолгу; только Фанни он не надоедал.

Он снова попытался вызвать в памяти ее образ, прекрасный и обаятельный, но это ему не удавалось: Мадлен заслоняла все. Затем в его памяти возник пастор, и мучительные мысли начали его преследовать снова.

В жизни Дэлфина не было точки опоры. Все было проиграно, испорчено, опустошено, и, наконец, он стал противен сам себе. Что же он такое? Человек, не имеющий подлинного друга, находящийся в фальшивой связи с женщиной, которую он не любит, и презираемый тою, которую любит?

Туман широкими полосами приближался к берегу; он прополз над прибоем и песком, задержался на мгновенье над красивым человеком, лежавшим на песке, пополз дальше и разостлался за густыми зарослями морской травы. Серая стена, возвышавшаяся над морем, поднялась кверху, приблизилась к послеполуденному солнцу и поглотила его. Сразу стало серо и прохладно, а туман все больше сгущался.

Дэлфин потянулся на песке и положил голову на левую руку, усталый от скачки и от тяжелых мыслей. Длинные беловато-серые полосы прибоя приближались, завивались гребешками и падали на берег с глухим равномерным ворчанием.

Дэлфин задумался над тем, как легко покончить с этой жизнью, которая в данный момент казалась ему такой ненужной. Только скатиться вниз, на несколько шагов, и волны прибоя подхватят тело, унесут его — быть может, куда-нибудь далеко-далеко — и выбросят на чужой берег.

Но Дэлфин сознавал, что на это у него не хватит смелости. Он долго лежал таким образом, разглядывая свою собственную жизнь, и, наконец, задремал, а прибой продолжал свое монотонное пение, и слабый вечерний бриз, который следовал за туманом, обдавал его своим холодным дыханием.

Все линии ландшафта расплылись в серой мгле. Туман сгустился и спускался все ниже и ниже. Очертания человека, лежавшего на берегу, все более и более растворялись в нем. Наконец фигура человека исчезла совсем — море словно стерло его огромной тряпкой. А туман над берегом двигался все дальше и дальше, приближался к крайним хуторам, забивался в каждый уголок и веял холодом в открытые окна и двери.

Но быстрее, чем туман, и уж конечно изворотливее, чем туман, проникал во все щелки, распространялся по всему городу слух о помолвке капеллана. Этот слух заполнял комнаты, открывал двери, наполнял все дома и даже мешал движению на улицах.

«Вы слыхали новость?» — «Помолвка?» — «Что?» — «Кто?» — «Фрекен Гарман!» — «Я слыхал это уже час тому назад!» — «Слышали новость!» — «Капеллан помолвлен!» — «Господи!» — «Совершенно поражена!» — «Уж можно было бы все-таки подождать, пока не похоронят консула!» — «Послушайте!» — «Вы не знаете, правда ли это?» — «Говорят, он уже был у ювелира — заказывал кольца!» — «А вы слышали новость?» И так весь день новость распространялась из дома в дом. И когда, наконец, усталый город стал укладываться спать, то каждый его обитатель слышал о помолвке по меньшей мере раз пять. Это было замечательное время, богатое чрезвычайными событиями.

Но как иной раз маленький серебристый ручеек впадает в большую реку и течет с нею вместе, упорно сохраняя свою узенькую золотисто-серую полоску, обособленно от широкого чистого потока, так рядом с большой новостью распространялась маленькая сплетня. Она сопутствовала основной новости, как-то каждый раз умудряясь вынырнуть; она произносилась шепотом, иными даже опровергалась, но повторялась непрестанно.

Это была сплетня о том, что пастор Мартенс носит парик. Трудно было этому поверить, но разве можно усомниться, если сама мадам Расмуссен рассказывала об этом!

XXIII

Подобно всем хорошим правителям, полагающим, что они должны отмечать начало своего правления добрыми и милостивыми поступками, Мортен дал Пер Карлу разрешение запрячь в катафалк «старых вороных», которые должны были окончательно выйти в отставку на следующий день.

Старый кучер готовил их к «похоронному процессу», как он выражался, и чистил их неутомимо три дня; всю последнюю ночь продежурил он в конюшне, наблюдая за тем, чтобы лошади не легли и не испачкались.

Поэтому вороные блестели, как никогда. В одиннадцать утра в субботу они стояли впряженные в катафалк перед дверьми Сансгора.

Есть три сорта катафалков, и в них можно ехать на кладбище совершенно так же, как ездят по железной дороге: можно ехать в первом, во втором и в третьем классе; бывают, правда, случаи, когда покойник расстается с жизнью в таком убогом состоянии, что к месту последнего успокоения его просто несут на руках друзья.

Консул Гарман ехал на кладбище в первом классе, в катафалке с ангельскими головками и серебряными гирляндами. Пер Карл сидел под черным балдахином с флером на шляпе и смотрел с печалью и гордостью на своих старых вороных.

Когда гроб, покрытый цветами и белыми шелковыми лентами, несли по лестнице, внизу стояла йомфру Кордсен, а позади — вся женская прислуга. Старушка приложила руку к сердцу и низко поклонилась, когда консула проносили мимо. Затем она ушла наверх в свою комнату и заперла дверь.

В закрытой коляске ехали дамы и дядюшка Рикард, чтобы присутствовать на церемонии в церкви; Мортен и Габриель ехали в открытой коляске. Все служащие фирмы и многие горожане, которые не хотели ограничиться проводами покойника из церкви до кладбища, последовали за катафалком пешком, когда процессия тронулась. Весеннее солнце играло на серебряных гирляндах и ангельских головках и на черных блестящих крупах вороных, которые торжественно, шаг за шагом, совершали свой последний печальный выезд.

Очень неудачно было то, что в тот же день хоронили и Марианну. Мартин попытался не допустить этого, но в церковной конторе ему отказали, разъяснив, что для него не будут делать никаких исключений и что, напротив, все складывается чрезвычайно удачно: пастор уж заодно будет на кладбище. Ведь он должен прочитать над ней только молитву, а не речь?

О нет, нет! Никакой речи!

Около хижины старика Андерса собралось несколько молодых матросов из «West End», знавших Марианну, несколько дальних родственников из города, Том Робсон, Торпандер и Клоп.

Старика Андерса не было. Как его ни уговаривали, он настоял на своем: он должен был проводить главу фирмы.

Среди провожавших Марианну не было распорядителя похорон, и молодые матросы шли быстро, неся гроб на плечах. Поэтому они подошли к городу как раз в тот момент, когда тело консула вносили в церковь.

Не могло быть и речи о том, чтобы они прошли первыми по городу и по улицам, ведущим к кладбищу, которые в честь консула Гармана были украшены зелеными листьями, сиренью и ракитником. Им пришлось подождать, пока закончится отпевание консула в церкви.

Во дворе гроб сняли с плеч и поставили на каменную лестницу. Нести покойницу в праздничных костюмах было жарко, и некоторые сняли пиджаки, чтобы прохладиться.

На другой стороне улицы находилась распивочная «Продажа эля и вин»; многим из провожающих очень хотелось выпить кружечку эля, и мелкой монеты на это дело хватило бы; но, пожалуй, это было неприлично при таких обстоятельствах.

Провожавшие Марианну стояли и перешептывались, пожевывая табак; в горле у них пересохло, а церемония все никак не кончалась. Дверь в распивочную была открыта; кружки стояли на прилавке; там казалось так прохладно и уютно; улица была пуста, все находились в церкви или церковном дворе. Один из принесших гроб перебежал улицу и шмыгнул в распивочную; двое последовали за ним.

Похоже было на то, что все провожавшие покойницу не прочь присоединиться к своим товарищам. Но Том Робсон подошел к группе и сказал, держа в руках ассигнацию в пять крон: «Мы можем выпить на всю эту сумму, но с условием, что уходить должны только по двое!»

Это условие было принято безропотно, и очередь соблюдалась очень аккуратно; но много кружек эля выпито было на пять крон!

Мартин и Том Робсон не поддались искушению; Клоп держался дольше всех, но в конце концов не устоял.

Карл Юхан Торпандер сидел в уголку во дворе и пристально смотрел на гроб. Фуляровый платок по его упорному настоянию остался на покойнице, а на крышке, над ее сердцем, лежал букет, за который он заплатил три кроны; иначе гроб был бы уж слишком убогим. Большинство цветов, какие нашлись в «West End», были куплены горожанами для младшего консула, иначе у Марианны было бы больше цветов.

Наконец народ хлынул из церкви. Провожавшие Марианну должны были подождать, пока большая процессия не войдет на кладбище. Тогда матросы поплевали на ладони и принялись за дело с новыми силами. От ассигнации в пять крон не осталось и следа.

Никто не мог припомнить такой длинной процессии, как на похоронах младшего консула. Она растянулась почти от церкви до кладбища, находившегося за чертой города. Процессия, медленно двигавшаяся по дороге, представляла собою целый лес шляп самых разнообразных фасонов: тут была и новая парижская шляпа Мортена и широкополая шляпа пробста Спарре, были старые шляпы, похожие на трубы, но почти без полей, были поля, нависавшие как швейцарские крыши; некоторые на солнце имели красноватый оттенок, другие были гладкие, как замша. Здесь были представлены и смешаны двадцать лет самых разнообразных мод и фасонов одежды. Только один старый Андерс шел в своей старой шапке, похожей на ком смолы.

Множество ребятишек и подростков двигались с двух сторон процессии, и даже окрестности кладбища, расположенного на склоне холма, были запружены зрителями гармановских похорон.

У входа на кладбище были укреплены два высоких флагштока, увитых зелеными гирляндами; флаги, прикрепленные на половине высоты столбов, свешивались почти до земли и тихо колыхались, колеблемые слабым ветром. Музыканты городского оркестра умолкли; они без передышки, от церкви до самого кладбища, играли что-то неудобопонятное; только уже после, вечером, прочитав в газетах программу торжества, публика узнала, что это, оказывается, был траурный марш Шопена.

Регент со своими мальчиками — «чертовыми служками», как он называл их, когда бывал сердит, — запел псалом. Самые первые коммерсанты города сняли гроб с катафалка и понесли его.

Это было замечательное зрелище, когда большое траурное шествие, в котором мелькали и мундиры, торжественно двигалось со множеством увитых флером знамен среди толпы женщин и детей, стоявших плотной стеной между могилами и даже на могилах по обе стороны дороги.

Провожающие столпились около глубокой ямы, куда должны были опустить гроб с телом покойника. Коммерсанты, которые несли его, казалось, почувствовали облегчение, когда его опустили вниз, на вечный покой: он был для них тяжеловат и при жизни и после смерти. Пение прекратилось, стало тихо. Пастор взошел на холмик земли над могилой.

Последний раз обдумывая свою предстоящую речь над могилой покойного, капеллан почувствовал, насколько затруднительно стало его положение по отношению к усопшему после помолвки с Мадлен.

Нужно было держаться строго и беспристрастно; ни в коем случае не увлекаться излишними похвалами, ибо это будет плохо звучать в его устах, поскольку теперь он уже почти член семьи Гарманов; притом пробст Спарре еще в церкви достаточно много сказал по поводу заслуг покойного, как члена общества, как крупного предпринимателя, «который, как отец, обеспечивал сотни трудящихся хлебом насущным и распространял вокруг себя счастье и благосостояние». Поэтому пастор Мартенс начал свою речь так:

— Печальное собрание! Когда мы глядим вниз, в эту могилу шести футов длиной и шести футов глубиной, мы видим черный гроб и думаем об этом теле, которому предстоит разложение. Дорогие друзья! И когда мы говорим себе: вот перед нами лежит богатый человек, очень богатый человек, — тогда каждый из нас должен испытать сильнейшее душевное волнение. Ибо к чему теперь блеск богатства, который бросается в глаза столь многим, где теперь те преимущества, которые для нас, недальновидных, представляются сопутствующими земным богам? Здесь, в этой темной яме шести футов длиной и шести футов глубиной, заключено все.

О друзья! Прислушаемся же к этому молчаливому красноречию кладбища! Здесь грань, здесь конец всякому неравенству, которое в жизни есть следствие греха; здесь, в священном мире кладбища, все почивают бок о бок; и богатые и бедные, и знатные и простолюдины! Все равны перед могуществом смерти, и вся суета и тщета земная спадает здесь, как изношенное платье. Шесть футов — это все, и этого достаточно всем!

Легкий весенний ветер колебал шелковое знамя торговой корпорации, приподнимал тяжелые кисти, висевшие вдоль шеста, и весело забавлялся этими шелковыми игрушками. Этот же ветер доносил слова проповеди до старух, сидевших на надгробных камнях, до девиц и дам, стоявших на склоне холма. Да, ветер доносил эту длинную торжественную речь до самого дальнего края кладбища, ее слышали и у могилы Марианны. А ведь в речи как раз и были слова, предназначенные и для бедных и для богатых, — слова о равенстве и слова о непрочности земных благ.

Но те, кто стоял у могилы Марианны, почти не слушали этой речи, даже Торпандер, который стоял молча и не отрываясь глядел на свой одинокий букет на ее убогом гробе.

Клоп не слушал потому, что не мог слышать. Но вместо этого он занимался сопоставлениями и философическими размышлениями, что было в его обычае.

На куче мелкого гравия, выброшенного из могилы, лежало несколько костей — целых костей и обломков — и два черепа. Эта часть кладбища, где принято было хоронить бедноту, была кладбищем уже давным-давно. Могилы, за которые не уплачивались взносы в продолжение двадцати лет, снова продавались, согласно обычаю и предписаниям церкви. Поэтому часто при погребении могильщики натыкались на гробы, которые рассыпались в прах под ударами лопаты; мертвецы лежали тесно и порой по нескольку человек в одной могиле.

Но то, что кости остались лежать полдня, до того момента, как прибыл новый покойник для погребения, было беспорядком, большим беспорядком. Могильщик и церковный служка Абрахам, обычно называемый церковный пьянчужка Абрахам, получил приказание немедленно отнести кости в специальный сарайчик в углу кладбища, где их уже накопилось так много, что, пожалуй, к каждому черепу можно было подобрать целый скелет.

Когда кто-нибудь из вышестоящих бранил церковного пьянчужку Абрахама за его медлительность, он облокачивался на лопату, морщил свой красный нос и отвечал, улыбаясь:

— Видите ли! Помилуй нас боже! У бедняков все не ладится и в жизни и после смерти. Никак они не могут умереть как воспитанные, порядочные люди, поодиночке, по очереди. Нет, норовят умирать скопом. Сюда являются по нескольку человек сразу, и все хотят сразу попасть в могилу. Особенно зимой, когда земля такая крепкая! Да и весною тоже! Помилуй бог! Это же просто глупо! Ну, подумайте! Весною сюда натаскивают несчетное количество малышей! Ох! Помилуй бог, сколько малышей! Да и взрослых немало. И все хотят в могилы в самое неподходящее время, обязательно в самое неподходящее время! И хоть бы кто-нибудь из них удовлетворился могилой меньшего размера! Куда там! Поверьте мне, никто не следит так строго за размером могилы, как бедняки: шесть футов длиной и шесть глубиной — этого они требуют, и ни на дюйм короче! Потому-то оно так и получается, видите ли! Потому-то и не успеваешь убирать эти кости до появления новых покойников из бедноты. Нет, нет! Оно именно так, как я говорю: у бедных, помилуй нас боже, у бедных все не ладится: и в жизни и после смерти.

Однажды новый пономарь хотел уволить Абрахама за то, что тот ходит по кладбищу в пьяном виде и этим возбуждает негодование прихожан. Но пробст сказал:

— А чем займется этот бедный человек? Он будет в тягость нам или мне. Потому-то я его и держу, и буду держать, пока я здесь, и переношу его дурное поведение. Поистине у меня рука не поднимется прогнать его! — И прихожане согласились с необходимостью оставить церковного пьянчужку Абрахама, как залог доброго сердца пробста Спарре.

Клоп стоял около костей, погруженный в свои философические мышления, и ему мерещилось что-то вроде вызова в той гримасе, с которой один из черепов глядел на него. Он, Клоп, думал, что этому черепу, может быть, представлялся крайне странным тот покой, который выпал на его долю в священной земле кладбища. Но ведь и сарай, где хранились кости, тоже был укромным местом; а когда ни церковь, ни пробст, ни пастор, ни капеллан, ни пономарь, ни старший могильщик, ни младший могильщик, ни органист, ни церковный служка, ну, словом, когда никто из них не получает причитающегося ему вознаграждения, то тут уж ничего не поделаешь. Чем более внимательно он, Клоп, рассматривал эти кости, тем более явственно ему казалось, что у этих выброшенных из могилы костей и у этих отполированных черепов было выражение растерянности, несмелости, то выражение, которое он так часто видел в жизни, — выражение, свойственное людям, когда они не могут заплатить.

Тем временем благозвучный голос пастора Мартенса еще раздавался на кладбище. Речь уже приближалась к концу. Снова повторялись «шесть футов», как некая краткая тема, на которую композитор пишет целую симфонию. И каждый раз упоминание об этих шести футах производило все большее впечатление. Конечно, когда в вечерней газете сообщалось, будто «ничьи глаза не остались сухими», это было преувеличение. Но действительно плакали многие, и не только старушки, а и мужчины; даже некоторые коммерсанты вытирали глаза.

Потому что речь была действительно замечательная. Сначала она звучала немножко угрожающе: о богатом человеке, об очень богатом человеке. Можно было опасаться неподобающего упоминания притчи о верблюде и ушке игольном, но пастор Мартенс нашел правильный тон. Бедноте полезно было услышать, как невелика, в сущности, сила этих земных благ, как мало в них такого, чему стоит завидовать, если разобраться как следует. А фраза о шести футах просто хватала за сердце.

Когда надгробная речь закончилась, выступил церковный пьянчужка Абрахам, держа в руках плоский ящик с землей, которую следовало бросить на гроб.

Стараясь побороть внутреннее волнение, пастор взял лопатку, наполнил ее землей и обнажил голову. Окружающие поснимали шляпы разных фасонов и обнажили столько же голов разных фасонов: тут были и гладкие и кудрявые, на иных были длинные волосы, иные были прилизаны, как кожа на чемодане, там и сям мелькал череп белый и блестящий, как бильярдный шар.

Пастор совершил обряд предания земле глубоко взволнованный, словно выполнение этого обряда было для него слишком тяжело. Слышно было, как земля, брошенная на гроб, шуршала в цветах и шелковых лентах. Еще одна краткая горячая молитва, и священнодействие закончилось, и все шляпы снова оказались на головах.

Музыканты, которые стояли кучкой среди участников похорон и держали инструменты под сюртуками, чтобы они не промерзли, теперь вдруг грянули изо всех сил по знаку распорядителя.

Это произвело сильное впечатление. Как при падении в воду большого камня волны расходятся во все стороны по кругу, так могучая волна звуков раздвинула стоявших во все стороны, и около музыкантов образовалось пустое место.

Этим воспользовался распорядитель церемонии. Он стал во главе шествия, и траурная процессия двинулась назад в том же порядке, в каком пришла. Сразу за музыкантами шел регент с «чертовыми служками»; он был глубоко оскорблен присутствием музыкантов и очень опасался, как бы огорченные члены семьи покойного не упустили из виду, каких усилий ему стоило так хорошо организовать хор.

Но распорядитель был вполне доволен музыкантами, которые играли всю дорогу, и, возвратясь домой к жене, сказал ей:

— Может быть, моя барабанная перепонка немного пострадала, но духовую музыку я все же ставлю очень высоко! Ничто не может заменить ее, когда нужно провести среди черни траурную процессию по городу за почтенным покойником.

Отойдя от могилы, пастор оставил процессию и пошел обратно на кладбище. Поскольку он уже был далеко и его не могли видеть издали народные массы, он пошел напрямик через могилы. Могилы в этой части кладбища все были низкие и поросшие травой. Порою он приподнимал сутану и переступал через могилу, попадавшуюся на пути.

Церковный пьянчужка Абрахам позволил себе добавочное угощение в этот день в честь именитого покойника; он шел, покачиваясь, за капелланом, держа черный ящик; ящик был тот же самый: он употреблялся для всех покойников без различия.

Когда пастор приблизился к могиле Марианны, сюда же подошли и старик Андерс и некоторые обитатели «West End», возвращавшиеся с похорон консула.

Капеллан снял шляпу и вытер лоб, оглядываясь. Он искал глазами Абрахама. Все остальные обнажили головы.

Наконец подошел церковный пьянчужка Абрахам, и три горсти земли поспешно и равномерно упали на убогий гроб.

— Земля еси, в землю и отыдеши! В прах вернешься и из праха снова восстанешь, аминь!

Пастор поспешил обратно, шагая через могилы. Можно было не стесняться: ведь это были только могилы бедняков, а время уже было позднее.

XXIV

Смерть младшего консула не повлекла больших изменений ни в укладе жизни дома, ни в делах фирмы. Все шло четко, размеренно и продолжало идти, как хорошая машина. Но новый хозяин машины выглядел каким-то озабоченным, и многие считали, что тончайшие части сложного механизма фирмы едва ли будут хорошо работать в его руках.

Вообще никто не мог бы сказать, что Мортен взялся за свои новые обязанности без увлечения. Его почти невозможно было найти на месте: он все время разъезжал между городом и Сансгором; коляска стояла и ждала его в самых невероятных местах: внезапно он мог вынырнуть из-под моста, так как сошел где-то с лодки, потом снова садился в коляску, ехал в контору, вызывал кого-нибудь из бухгалтерии и уходил опять.

Но когда бухгалтер бросался за ним, чтобы спросить, каковы будут распоряжения, он успевал только увидеть, как коляска патрона поворачивала за угол.

Коммерсанты города еще и прежде говорили — конечно, только в узкой компании, — что легче вести дела «против» Мортена Гармана, чем «вместе» с ним. Фирма Гарман и Ворше начала терять свое доминирующее положение в деловой жизни города, но ее влияние переходило не в одни руки, а распределялось между многими. Годы эти были неудачными для плавания; большинство кораблей фирмы возвращалось или с убытками, или с очень маленькой прибылью. Лучшим из них был «Феникс», который перевозил гуано. Он оставался любимцем города, и газеты следили за ним с напряженным вниманием.

Один из поэтов города написал даже песню в честь «Феникса»:

Стреми же гордо, сын огня,

Свой остов опаленный!

Именно этот образ — намек на «остов», который побывал в пламени, — был удачной находкой сочинителя и обеспечил его произведению почетное место среди городских песен.

На основании прямого распоряжения покойного Якоб Ворше был назначен опекуном Ракел и Габриеля; все наследство в целом перешло к фру Гарман, а управление им было поручено Мортену; каждому из младших детей была выделена основательная сумма — примерно столько же, сколько получил Мортен, когда он стал жить собственным домом.

В связи с этим Ракел пришлось несколько раз обращаться за разъяснениями к Якобу Ворше, потому что она хотела иметь четкое представление о своем материальном положении. Ворше отвечал ей спокойным, размеренным, деловым тоном.

— Значит, эти деньги, — сказала она однажды, — в полном смысле слова мои? Я одна распоряжаюсь ими?

— Да, вы можете распоряжаться всем, кроме вашего капитала, который вложен в фирму, — пояснил Ворше. Разговор происходил в конторе. — А когда ваша матушка умрет, то часть ее состояния также перейдет к вам. Тогда распоряжаться этим имуществом будете вы или ваш будущий муж…

— Я надеюсь, что мой будущий муж позволит мне самой распоряжаться моим имуществом, — сказала Ракел.

— Вероятно, он так и сделает, но — как вы, может быть, знаете — выходя замуж, вы юридически считаетесь под опекой мужа.

— В таком случае я никогда не выйду замуж!

— Я тоже считаю, что вы можете сделать что-нибудь более разумное и значительное, чем выйти замуж! — сказал Якоб Ворше.

Ракел пристально посмотрела на него, но не смогла разгадать смысла его слов.

— Дивлюсь я вашей холодной рассудочности, — сказала она немного насмешливо. — Вы предписываете себе самому или кому-нибудь другому тот или иной план действий, и этим, по-вашему, все исчерпывается. Затем вы спокойно следуете по своему пути и ожидаете, что и те, кому вы дали совет, будут неуклонно ему следовать, так же спокойно и уверенно. Вы совсем как мой отец: вы слишком корректны!

— Я принимаю это как величайший комплимент из всех, какие я когда-либо слышал, — отвечал Ворше, улыбаясь.

— Но отец ведь был во многих отношениях человек старомодный, полный предрассудков прошлого. Многие из новых идей, которыми вы так увлекаетесь, были ему чужды или даже ненавистны.

Она сказала это больше для того, чтобы испытать Ворше, чем для того, чтобы бросить тень на отца.

— Консул Гарман, — сказал Ворше, вставая, — консул Гарман был человек недовольный. Вся его жизнь была непрестанной борьбой между старым и новым. Мне он оказывал удивительное доверие, у него были идеи, которых никто не подозревал в этом корректном, старомодном коммерсанте. Но он не мог примирить все разнородные течения в русле своей жизни. Все незрелое, буйное, «некорректное», что есть в новом времени, всегда казалось ему неприемлемым; и когда присущая ему исключительная справедливость принуждала его признать разумным многое, что таилось в этом новом, он почти сердился на самого себя. Поэтому-то он искал, мне кажется, точки опоры в своем непомерном почитании старого консула Гармана.

— Но разве дед не был замечательным человеком, как вы думаете? — спросила Ракел с интересом.

— Я скажу вам, что я думаю, фрекен. Он был человеком своего времени — времени, к которому он прекрасно подходил; и тогда вообще было много легче и проще жить.

— Что вы хотите сказать? Разве в то время было легче жить?

— Да, бесспорно, — продолжал Ворше, быстро шагая взад и вперед по комнате, что он всегда делал, когда начинал волноваться. — Разве вы не видите, что жизнь становится сложнее с каждым годом? Непрерывно делаются новые открытия, производятся новые исследования, сомнения проникают все глубже и глубже и подкапываются под все существующее; почтенные, укоренившиеся убеждения рушатся, и старики в смятении теснятся вокруг подгнивших подпор, прячась, прижимаясь к ним, в страхе проклиная молодежь и предрекая конец мира. Дед ваш стоял на вершине образования своего времени и жил в обществе спокойном и самоуверенном. Он знал все, что полагалось знать аристократу, и не знал ничего, что аристократу знать не полагалось. Отец ваш был уже взрослым человеком, когда движение захватило нас. У него уже были твердые убеждения, когда волна нового обрушилась на него; отсюда эта длительная борьба и неудовлетворенность. Но нам, младшему поколению, когда мы вошли в жизнь, старые взгляды и убеждения были только слегка привиты школьным воспитанием, — а между тем все вокруг было неустойчиво: всюду сомнения, неуверенность в себе и во всем; сегодня — бурное ликование, завтра — безысходная скорбь. Куда мы ни ставим ногу, почва колеблется, а когда мы собираемся сесть, невидимая рука выхватывает из-под нас стул. Вот мы и мечемся в борьбе, к которой мы не были подготовлены, и очень многие из нас погибают. А отцы стыдят нас и негодуют, а матери плачут, потому что мы изменили вере своего детства; из битвы жизни в семейную жизнь вторгаются злободневные оскорбительные слова и партийные клички. Один не понимает другого, люди перекликаются в кромешной тьме, исчезло различие между искренним убеждением и вздорной болтовней. Все смешалось, и сети враждебности, недоверия, лжи, шарлатанства и лицемерия опутали все общество.

Ракел смотрела на него широко открытыми глазами; наконец она сказала:

— Но как же вы можете все-таки переносить подобную жизнь и молчать, таиться, когда внутри вас все бурлит и кипит?

Якоб Ворше остановился, и лицо его стало спокойным, когда он сказал:

— У меня есть домашнее средство, которому научила меня мать. Ваш отец тоже применял его: это средство — работать. Работать с утра до вечера, начинать день огромной пачкой заграничной корреспонденции, которую кладут вот сюда, на конторку, и заканчивать вечер, чувствуя усталость и зная, что все сделано — все сделано на сегодня. Таково мое средство: оно поддерживает во мне жизнь; вот на это я гожусь, а на большее моих способностей не хватает.

— Я только что уже сказала, что завидую вашей холодной рассудочности, и притом я сказала это не очень-то любезным тоном… Но ведь вообще я прихожу сюда часто… не знаю почему… чтобы поговорить… чтобы поговорить с вами… — Она смутилась и немного покраснела.

— Довольно искренне, вы хотели сказать? — И Ворше рассмеялся. — Позвольте мне надеяться, что вы находите меня достойным этого.

Она снова взглянула на Якоба, но он смотрел на карту, висевшую над ее головой.

— Хорошо, пусть, — сказала Ракел. — Возможно, что это так. Но чему я действительно завидую в вас — это вашей охоте работать, или, вернее сказать, не столько охоте, потому что она и у меня есть, а тому, что вы нашли дело, которое успокаивает вас… Я завидую тому, что вы можете работать; в этом все дело… — прибавила она задумчиво.

— Я всегда имел о вас определенное мнение, фрекен, и знаю, что праздная, бессмысленная жизнь, которую приходится вести у нас девушке вашего круга, рано или поздно станет для вас невыносимой.

— Я не могу работать, — ответила она уныло.

— Ну хоть попробуйте по крайней мере!

— За что же мне взяться? Ведь даже отец никогда не позволял мне работать.

— Отец ваш не мог вас понять; да и вообще вы едва ли найдете удовлетворяющую вас работу здесь, дома. Но поезжайте путешествовать! Оглядитесь кругом! Вы богаты и независимы; есть другие страны, где женщины трудятся; там вы, может быть, найдете себе применение.

— Вы советуете мне уехать, господин Ворше? — спросила Ракел.

— Да… то есть… да, я считаю, что это будет самое лучшее для вас; вы не сможете вполне развиться здесь, на родине… Вы… короче говоря, я считаю, что вам надо ехать… — При последних словах он овладел своим голосом и спокойно смотрел ей в глаза.

— Но куда? Мне, одинокой девушке, не имеющей знакомых? Я боюсь, что вы переоцениваете мои силы, — сказала Ракел немного недовольно. Ей как будто не нравилось, что Якоб советует ей уехать.

— А вот послушайте, — начал он торопливо. — У меня есть в Париже друзья; это, собственно, американская фирма «Barnett brothers»,[30] но у них филиал в Париже, а господин Фредерик Барнетт — мой личный друг.

— Вы, кажется, давно и долго обдумывали, как бы отправить меня отсюда! — сказала Ракел. — У вас, я вижу, готов уже весь план!

Он немного смутился, потому что у него действительно имелся продуманный план. Но он всегда надеялся, что этим планом не придется воспользоваться.

— Да, — отвечал Якоб и попробовал улыбнуться. — Как ваш опекун, я считаю своей обязанностью в меру своих способностей помочь вам устроить свое будущее.

— Но вы хотите послать меня в Париж одну?

— Нет, я думал предложить вам в спутники Свенсена. Вы, конечно, знаете старого Свенсена, моего бухгалтера? Он несколько раз бывал в Париже, и на него прекрасно можно положиться. Я уверен, что вам понравится весь уклад жизни дома мистера Барнетта. Дом поставлен наполовину на английский манер, и это, я считаю, подойдет вам лучше, чем французский стиль.

— Ваш друг принимает приезжающих с пансионом? — кратко спросила Ракел.

— Вообще нет, насколько я знаю; это вам обойдется много дороже, чем обыкновенный пансион, но я почти уверен, что и мистер и миссис Барнетт — она француженка — придутся вам по душе; и притом в этом американо-парижском мире у вас будет больше возможностей найти себе занятие, если вы пожелаете. Во всяком случае, вы можете пробыть в доме мистера Барнетта до тех пор, пока не найдете чего-нибудь лучшего.

Он говорил так уверенно и убедительно, как будто все это было уже давно решенное дело. Ракел сама не знала, как это все получилось; но когда она встала, чтобы проститься, ее решение уже было принято. Она была отчасти обрадована и с интересом думала о предстоящей ей новой, более разнообразной жизни, но отчасти и недовольна… Нет… Не то что недовольна — пожалуй, огорчена… Нет… и это не то слово. Но, так или иначе, ей показалось странным, что именно он так настаивает на ее поездке в Париж.

Якоб Ворше, проводив ее до дверей, вышел из конторы и, перейдя через двор, направился в заднюю пристройку к своей матери.

Через месяц Габриель и Ракел уехали в сопровождении старого Свенсена. Габриель поехал в Дрезден, а Ракел в Париж.

Мадлен тоже покинула Сансгор. Ее жених, поддерживаемый врачами, настаивал на том, что ей нужно полечиться на морском курорте, и мамаша Мартенса, вдова пастора из Эстланна, должна была сопровождать ее туда.

Советник был совершенно ошеломлен, когда узнал, что его Мадлен собирается выйти замуж за пастора; ему начинало казаться, что он в свое время сделал бы разумнее, если бы никогда не выпускал ее из поля зрения своей подзорной трубы. Но старик, который и прежде никогда не был особенно силен в серьезных размышлениях, стал от горя еще медленнее соображать и, поскольку он не мог уже спросить сонета у Кристиана Фредрика, сдался.

Мадлен была больна. Вялость и равнодушие почти ко всему на свете сопутствовали ее болезни. После того как важный шаг был совершен, она охотно делала все, что от нее требовали. Ей было даже приятно, что ее жених заботится обо всем, думая и действуя за нее. Но когда она прощалась с отцом, ей стало дурно, и ее отнесли в коляску в обмороке.

Пастор Мартенс сразу же понял, что если он хочет сделать Мадлен женой себе по вкусу, то он должен прежде всего увезти ее подальше от Сансгора. Поэтому он стал добиваться назначения в глубь страны и получил его, так как был на хорошем счету у вышестоящих; и через год после обручения он отпраздновал свадьбу в доме своей матери.

После своей прогулки по берегу Георг Дэлфин серьезно простудился. Болезнь его настолько затянулась, что пришлось взять заместителя в контору. Как только Дэлфин настолько поправился, что был в состоянии писать, он сообщил амтману, что будет очень благодарен, если ему дадут возможность считать себя свободным от обязанностей уполномоченного.

На это амтман согласился с большой готовностью; он всегда недолюбливал Георга Дэлфина.

Но Фанни все время находилась в нервном напряжении. Не могло быть и речи о том, чтобы навестить больного или каким-либо путем связаться с ним. Ей приходилось довольствоваться сведениями, которые она получала либо случайно, либо через Мортена, но она не смела расспрашивать так подробно и так часто, как ей бы хотелось.

Однажды, стоя перед зеркалом, она заметила три маленькие морщинки возле левого глаза; когда она смеялась, морщинки ее не портили, но когда она была серьезна, морщинки эти явно старили ее. Никакие наряды более не были ей к лицу — даже траурный туалет, в котором она всегда так эффектно выглядела. Она так страдала, как только вообще была способна страдать; и вот однажды она получила письмо, в котором Дэлфин прощался с нею: «Я уезжаю сегодня ночью, чтобы избавить и себя и тебя от мучительных минут. Прощай!» Это было все.

Ее прекрасное лицо почти посерело, но только на мгновение. Всю ночь она лежала без сна и слушала, как муж мирно похрапывал. Но уже на следующий день она сидела у окна, спокойная и сияющая.

Пришли приятельницы, как она и ожидала, но Фанни обманула их всех. Разговор зашел о внезапном отъезде Дэлфина. Она говорила вместе с другими, смеялась и шутила, в ней невозможно было заметить никакой перемены, а ведь столько было сплетен и разговоров о связи фру Фанни с уполномоченным. Теперь ясно, что все это были пустые выдумки.

Но сама-то Фанни замечала перемены и запоминала их, как только видела свое отражение в зеркале.

В небольших местностях примечательные события случаются сразу во множестве. Жители добропорядочного городка, о котором здесь идет речь, были прямо выбиты из колеи теми происшествиями, и радостными и грустными, которые последовали за пожаром в Сансгоре. Досужие языки повторяли и обсуждали привычные темы, а годы шли и шли, и больше ничего особенного не происходило.

Том Робсон взял Мартина с собой в Америку, и оба исчезли. Но Густав Оскар Карл Юхан Торпандер не поехал домой в Швецию, как собирался. Он откладывал поездку со дня на день: то ему казалось, что могила недостаточно красива, то он сомневался, достаточно ли надежно она охраняется; он все откладывал свой отъезд и, наконец, перебрался к старому Андерсу.

У старика в голове было не все в порядке. Каждую субботу он получал свое недельное жалованье, хотя никакой работы ему не поручали. Но дома, в его хижине, всем хозяйством небезуспешно управлял Торпандер, и оба они часто уютно сидели у печки в длинные зимние вечера и рассказывали друг другу все те же истории, повторяющиеся из года в год, — о ней, о той, которая для них обоих была и осталась солнечным лучом их жизни.

Дядюшка Рикард сразу оставил пост смотрителя маяка. Он и фру Гарман поделили между собою большой дом в Сансгоре. Внизу фру Гарман каталась в специальном кресле на колесах. Она велела снять пороги у всех дверей, так что могла без посторонней помощи передвигаться по всем комнатам прямо до кухни.

А наверху дядюшка Рикард неустанно бродил взад и вперед, взад и вперед, совершенно так же, как он бродил в первый день после смерти брата. Однажды он велел оседлать Дон-Жуана, но когда сошел с лестницы, ему показалось, что на улицах слишком уж светло. Он провел рукой по глазам, пошел в дом и велел отвести Дон-Жуана назад в конюшню.

Так он продолжал — зимою и летом — день за днем ходить по комнатам. Во всех комнатах проложены были мягкие ковровые дорожки во всю длину дома, отчасти для того, чтобы смягчить звук его шагов, отчасти для тепла. Зимой он ходил в длинном, опушенном мехом халате, меховой шапочке и мягких туфлях из оленьей кожи. Некоторые даже утверждали, что когда шел дождь, он ходил по комнатам под зонтиком.

В маленьком зале, обращенном на север, стоял буфетик, и там всегда была бутылка бургундского. Проходя мимо него, старик останавливался, выпивал стаканчик и глубокомысленно глядел на себя в большое зеркало. Затем он несколько раз покачивал головой и продолжал свою прогулку.

Йомфру Кордсен совершенно не изменилась. Шуршание накрахмаленного чепчика и запах сушеной лаванды следовали за нею, когда она ходила по дому, и по-прежнему все семейные тайны надежно хранились у нее вместе с ее собственными. Крепко сжатые губы, окруженные мелкими морщинками, были крепким замком, который ничто не могло бы разомкнуть.

XXV

Так прошло шесть лет. Пробст Спарре действительно стал епископом. Его предшественник был человек властный и сильный; поэтому в его епархии подчас ощущалось недовольство и брожение.

Но как только на епископскую кафедру взошел пробст Спарре, недовольство улеглось, все пошло тихо и гладко. Так бывает, когда в старом рояле молоточки обтягивают новым сукном: острый звук уступил место мягкому приятному звучанию, и, после того как патентованное сукно епископа Спарре было введено в механизм, инструмент стал работать тихо и беззвучно, к всеобщему удовольствию.

Епископ не забыл своего молодого друга — директора школы Йонсена, на которого он возлагал «такие большие надежды». Он устроил Йонсена капелланом в областном городе. Злые языки острили, что «большие надежды» епископа оправдались полностью, когда пастор Йонсен, вскоре после своего назначения, обручился с фрекен Барбарой Спарре.

Но прежний облик директора школы претерпел большие изменения; после всего случившегося с ним произошел коренной перелом, как и следовало ожидать от его энергичного характера. Он уже никогда больше не позволял себе увлекаться высшей философией и не стремился к высшему обществу; наоборот, он был настоящим пастором, того типа, к которому особенно благоволят женщины. Проповеди его были строгие, очень строгие, и те, кто слушал внимательно, замечали, что он никогда не упоминал в своей молитве «воинские силы».

В темном уголке, в мелочной лавочке мадам Ворше, торговля шла хорошо и ровно. Маленький Питер Нилкен, наконец, дошел до такой степени иссушенности, в которой и фрукты и люди могут сохраняться невероятно долго без всяких изменений. Он так же вскакивал, легкий, как сухая вобла, из-за прилавка, когда хор ребятишек чересчур докучал ему, и могущественная стальная линейка все еще наводила на детей панический ужас.

Фру Ворше, наоборот, немного отяжелела с годами; ноги у нее уже не так легко «балансировали», как она выражалась. Но коляску покупать она все-таки не желала, «прежде чем все не устроится». Впрочем, она считала, что теперь ожидать долго не придется.

Когда все устроится! Только с такой слепой верой, как вера фру Ворше, можно было еще ожидать чего-то! Ракел уже шесть лет жила в Париже и ни словом не обмолвилась, что собирается домой. Якоб Ворше не знал даже, чем она, собственно говоря, там занята.

Каждый раз, отсылая ей деньги — она тратила удивительно много денег, — Ворше писал ей несколько строк. Она всегда отвечала, но отвечала кратко и сдержанно. От своего друга мистера Фредерика Барнетта он тоже не получал подробных известий. Он знал только, что Ракел продолжала жить в доме Барнеттов и что они ее очень уважали. Салон миссис Барнетт был местом встречи для всей американской колонии в Париже; там бывали многие богатые и влиятельные люди, это он знал; каждый день могло прийти известие о ее помолвке.

Обычно по утрам Якоб читал газеты и завтракал в задней пристройке, у своей матери. Однажды фру Ворше, которая обычно посвящала почти все утро своей газете, прочитала сыну вслух о том, что пастор Мартенс назначен старшим священником в сельский округ, центром которого был их город.

— Подумай! Опять они к нам возвращаются! — воскликнула фру Ворше. — Я хотела бы поглядеть, какой стала маленькая Мадлен после замужества! — вздохнула старуха; она знала, что в замужестве всякое случается.

Это сообщение пробудило в Якобе много грустных воспоминаний, и он долго ходил взад и вперед по конторе, не решаясь взяться за заграничную почту, лежавшую в большом пакете на конторке.

Среди писем было одно от «Barnett brothers» в Париже; он узнал почерк; но на конверте не было печати конторы. Когда он вскрыл конверт, его удивило прежде всего, что письмо было очень длинное. Якоб быстро взглянул на последнюю страницу — внизу стояла подпись: «Ракел Гарман».

Якоб Ворше прочитал:

«Дорогой господин Ворше! Теперь, когда я пишу вам, чтобы, наконец, после стольких отсрочек объясниться с вами, я чувствую такое странное волнение, что мне приходится принуждать себя писать каждое слово. Но раз уже объясниться необходимо, пусть все будет сказано кратко и ясно.

Я, как вы теперь, может быть, знаете, вела отдел норвежской корреспонденции в конторе „Barnett brothers“ эти несколько лет. В моих частных письмах к вам я нарочно изменяла почерк, чтобы не выдать себя.

Я хотела прежде всего убедиться, могу ли стать чем-нибудь в жизни. Теперь я убедилась. Я научилась применять советы и жизненный опыт вашей матушки. Передайте ей привет от меня. Теперь я могу работать.

В ваших дружеских письмах, за которые я вам очень благодарна, я, как мне казалось, замечала несколько раз нечто вроде недоумения; вы не понимали, на что я трачу все свои деньги. Теперь я могу сказать вам: они вложены в наше предприятие. Я говорю „наше“ потому, что „Barnett brothers“ приняли меня как компаньона в свою парижскую фирму. Этого я добивалась и горжусь этим.

Вы дали мне однажды совет, — вы видите, я излагаю все, пункт за пунктом, чтобы не сбиться, — не тратить напрасно слов и ничего не забыть. Так вот, ваш совет стать писательницей не показался мне тогда разумным. Позже я много думала об этом, даже делала кое-какие попытки, и теперь благодарю вас за хороший совет; за многое я благодарю вас.

Теперь, когда я могу работать, я уже не так робею перед жизнью; вы были правы, говоря: много есть такого, что должна сказать женщина, особенно у нас на родине. У меня независимое, счастливое общественное положение — „bonheur oblige“[31] — и у меня есть смелость, поэтому я попробую.

Но я хочу на родину, домой, не только потому, что я соскучилась, как ребенок; я знаю, что вскоре опять уеду. Но я уверена, что если я хочу чего-нибудь достигнуть, мне нужно быть среди тех, кому я хочу помочь. Я еще буду путешествовать и постараюсь жить деятельной жизнью, но мне нужно иметь опору дома, я должна иметь такое место, куда смогу вернуться, когда захочется.

И вот теперь-то появляется большое но, которое, в сущности, и составляет главное содержание моего письма, и это „но“ — вы, господин Ворше.

Я не вернусь на родину, прежде чем наши отношения с вами не будут выяснены. Насколько я знаю, вы не питаете ко мне недобрых чувств за то, что я вела себя с вами тогда так, как я себя вела. Но больше я ровно ничего не знаю, и если нечего больше знать, то мы встретимся, я надеюсь, как добрые друзья. А если есть нечто такое, чего я не знаю, прошу вас написать мне.

Ну вот, теперь все сказано! Давайте же поймем друг друга, и будьте честны и откровенны со мной. В одном вы можете во всяком случае быть уверены, — что я ваш очень хороший друг.

Ракел Гарман».

Якоб Ворше, прочитав это письмо, вскочил, схватил шляпу и зонтик и побежал в свою контору на пристань.

— Ушел пароход в Гамбург?

— Нет, только что был первый свисток! — ответили ему.

— Есть у вас деньги, кассир?

— Да… то есть… нет, немного, — сказал кассир.

— Отдайте мне все, что у вас есть, и пошлите Томаса в кредитный банк взять еще несколько тысяч крон.

Молодой клерк бросился выполнять поручение с пачкой бумаг и маленьким холщовым мешком.

— Я уезжаю, Свенсен. Недели на две или около того, не могу сказать точно. Вот тут мой адрес! — и с этими словами принципал вынул из-за уха господина Свенсена перо и написал наискось на большом листе, на котором бухгалтер только что начал писать деловое письмо: «Pavillon Rohan, Paris».

На пароходе дали второй свисток.

— Да! Да! Свенсен, распоряжайтесь тут, как найдете нужным; по мере надобности телеграфируйте; ключи мои в конторке.

В дверях он оглянулся и крикнул:

— Да, вот еще важное поручение, Свенсен. Зайдите к моей матушке и скажите ей, да, скажите только, что «все устроилось».

С этими словами он выбежал из конторы.

Старый Свенсен стоял молча и смотрел ему вслед, растирая воображаемый табак между указательным и большим пальцами, как он обычно делал в затруднительных обстоятельствах.

Все двери настежь, один стул в кабинете принципала опрокинут, а сам принципал в шляпе и с зонтиком уже на пути в Париж, и вслед за ним мчится Томас с холщовым мешком; перед кассиром разбросаны желтые обертки от пачек банкнот и свертков золота, словно, кассу только что ограбили, а когда старый Свенсен взглянул на письмо, испорченное им от изумления в тот момент, когда принципал вбежал в контору, он заметил на своих пальцах большую чернильную кляксу. А между тем уже лет тридцать, как у старого Свенсена не бывало клякс на руках. Вероятно, принципал задел его пером. Старый бухгалтер несколько раз переводил глаза с кляксы на весь окружающий беспорядок и обратно на кляксу и, наконец, повторил медленно и явственно, словно заклинание, которое должно было вывести его из этого бредового состояния:

— Зайдите к моей матери и скажите, что все устроилось.

Но когда он, часом позже, предстал перед фру Ворше в ее лавочке, случилось нечто еще более странное: не успел он произнести магическое «все устроилось», как фру Ворше бросилась к нему и поцеловала его прямо в губы.

Поцелуй да еще в придачу клякса сделали этот день незабываемым для старого Свенсена, и он впредь вел счет времени от этой достопримечательной даты.

В тот же день по почте пришло, среди других, маленькое письмецо, адресованное Мортену Гарману; он распечатал письмо, странно улыбнулся и отослал его жене.

В конверте Фанни нашла две карточки: на первой стояло женское имя — фамилия была знакома Фанни, это было одно из самых богатых семейств столицы, на второй карточке стояло: «Георг Дэлфин».

Молодая женщина подошла к зеркалу с карточкой Дэлфина в руках и стала внимательно наблюдать за своим лицом. Она чувствовала, что непритворные страдания, которые она пережила из-за него, превращаются в обиду и горечь. Но все это происходило в ее душе, а на лице не отражалось почти ничего. Она приучила себя к таким упражнениям перед зеркалом; на этот раз ей предстояло решительное испытание — и она это испытание выдержала. Только мелкие морщинки около глаз стали чуть заметнее; но Фанни улыбнулась, и они стали очаровательными. Никакое душевное потрясение не должно было вредить ее красоте, и, несмотря на эти шесть лет боли и горечи, она выпрямилась и стояла перед зеркалом спокойная и прекрасная, как всегда, вполне владея собой. Вошел домашний врач.

— Вы говорили с моим мужем, доктор?

— Нет, фру! Он жалуется на что-нибудь?

— Жалуется ли он на что-нибудь! Меня просто удивляет ваш вопрос! — резко сказала Фанни. — Неужели вы не видите, что он истомлен, что он перенапрягает силы; ему нужно в этом же году поехать в Карлсбад, иначе он погибнет!

— Да, да, фру Гарман! — сказал доктор добродушно. — Это безусловно принесло бы ему пользу. Но вы ведь знаете, он всегда отвечает, что у него нет времени и…

— Пустяки, — сказала фру Фанни и отвернулась, — неужели врач не может преодолеть такие возражения!

Доктор сразу же пошел в контору и перепугал Мортена до такой степени, что отъезд был назначен на следующую неделю.

«Исчезновение» Якоба Ворше, как назвали его отъезд, вызвало много разговоров, но удивление достигло предела, когда пришла телеграмма о его помолвке с фрекен Ракел Гарман. Одновременно он просил Мортена приготовить все к свадьбе, так как они рассчитывали венчаться сразу после возвращения на родину. Мортен ответил, по совету жены, что доктор «приказывает» ему немедленно ехать в Карлсбад, и предложил помолвленным встретиться с ними в Копенгагене и обвенчаться там. На это последовало согласие, и день свадьбы был назначен.

Мортен очень одобрял этот брак. Все эти шесть лет он много раз подумывал о совете, который покойный отец дал ему в последние дни своей жизни: принять Якоба Ворше в компаньоны. Мортен никогда никому не говорил об этом. Такой проект казался ему унизительным. Теперь все устроилось само собой и наилучшим образом, именно когда он собирался уехать. Ворше теперь сможет войти в курс дел, пока он, Мортен, будет отсутствовать. В делах фирмы было несколько нечистоплотных махинаций, которых Мортен стыдился. Он считал, что легче разрешить такие вопросы письменно.

И вот Якоб Ворше и Ракел Гарман обвенчались в Копенгагене. Габриель тоже был там. Он некоторое время работал в какой-то конторе в Англии. Помолвленные вызвали его телеграммой, и он встретил их в Кельне. Было уже почти решено, что Габриель займет место Ракел в конторе «Barnett brothers» в Париже, и юноша был очень доволен.

Свадебный обед устроили в одном из больших зал гостиницы «Angleterre»,[32] около Королевского нового рынка. Настроение у всех было веселое, и Мортен произнес речь о том, что фирма Гарман и Ворше снова «соответствует своему названию».

— А как мой старый недруг Олбом? — воскликнул Габриель за десертом.

— О! Он все тот же! — ответил Мортен. — Он недавно произнес яростную речь в одном обществе по поводу «династии Гарманов». Он очень оскорблен, что его теперь никогда не приглашают.

— Бедный Олбом! — сказал Габриель задумчиво. Он был очень счастлив, и ему хотелось всем делать приятное. Он сел к столу у окна и очень прилежно и тщательно нарисовал статую короля на площади. Он решил преподнести этот рисунок адъюнкту Олбому.

На следующий день все разъехались: Мортен и Фанни — в Карлсбад, Габриель — в Англию, чтобы подготовиться к переезду, а новобрачные — в Норвегию.

На пристани Якоба и Ракел ожидала прекрасная коляска с новым кучером и новыми лошадьми, а в коляске сидела фру Ворше в шелковом платье и новой шляпе. Все это она заказала по телеграфу в Копенгагене комиссионеру фирмы, у которого уже давно хранились деньги, предназначенные ею специально для этого.

На козлах блестящей коляски сидел господин Самюельсен и весь съеживался от смущения. Его невозможно было заставить сесть рядом с фру Ворше. Ему казалось, что и без этого все это какое-то безумие.

Вокруг, конечно, стояла толпа мальчишек, чтобы посмотреть на лошадей и чтобы не упустить робкого Питера Нилкена. Вдруг один из маленьких каналий придумал самый лучший способ подразнить свою жертву: не спеть песню — этого они не решались, — а только двигать губами, произнося слова шепотом. Этот совет был одобрен всеми, и несчастный господин Самюельсен мог прочитать на губах «хора» знакомую песенку:

Питер Нилкен, малыш,

Хвост поджал и сидишь!

От этого можно было сойти с ума!

Чем дольше сидишь ты,

Тем меньше, малыш, ты!!

Наконец пароход подошел к пристани. Новобрачные сели в коляску и поехали в город. Фру Ворше все время смеялась сквозь слезы и, сияющая, кланялась во все стороны. Когда коляска повернула к дому, новая шляпа фру Ворше сползла на левое ухо и, наконец, упала на землю, когда коляска остановилась.

Добрый господин Самюельсен прыгал вокруг, страстно желая помочь дамам; но он запутался обеими ногами в лентах шляпы, несмотря на то, что уже заранее заметил эту опасность.

Трудновато было вести фру Ворше вверх по лестнице — так безудержно она смеялась; но смеялись все: смеялся кучер, смеялись горничные, смеялись новобрачные, все, кроме господина Самюельсена.

Он шел сзади всех и, опустив глаза, нес за одну ленту новую шляпу мадам, между тем как другая лента волочилась по лестнице, — новую, дорогую шляпу, которая уже больше не была шляпой!

Обедали в комнатах молодых, где фру Ворше разыгрывала тонкую даму и даже говорила немножко на языке, который она называла «францюзским». Но вечером, после того как Ракел с мужем побывали в Сансгоре, все перебрались в заднюю пристройку.

И там смеялись, рассказывали, пили пунш, пожимали друг другу руки и ликовали до тех пор, пока даже Питер Нилкен не перехватил через край и сам не предложил спеть «любовную песню точильщика», которая была очень модной в его юности. И он запел при общем одобрении каким-то странным голосом: казалось, старик вдруг снова обрел мальчишеский голос — высокий, срывающийся и неровный, но очень выразительный. И взгляд его покоился на фру Ворше, когда он пел:

Дева, тебя вопрошаю влюбленно,

Можешь ли сердце мое разгадать?

Дева, молю, согласись благосклонно

Скромного парня невестою стать…

а мадам Ворше отбивала такт вязальным крючком и подпевала припев:

Спурр, спурр,

А я молчу,

Прялку верчу,

Тихо, но весело ножкой стучу.

XXVI

Под ярким летним солнцем, далеко на север, расстилались необъятные просторы золотисто-белого песка с зелеными островками морской травы. Береговая линия изгибалась, образуя мысы и бухты; по отмелям бродили стаи морских птиц, а прибой набегал мелкими завитками волн, ярко блестевших под солнцем.

Вдоль поросших вереском холмов, уходивших в тихие дали, ехала коляска; сидевшая в коляске чинная пара только что прибыла с почтовой каретой и теперь направлялась по узкой песчаной дороге, ведущей к Братволлскому маяку.

Это было наперекор желанию Мадлен, но ее супруг, случайно услышав от кучера, что до маяка всего лишь час езды, тотчас же дал приказание повернуть к Братволлу: ведь надо же было где-нибудь передохнуть после такого долгого пути.

Пастор с супругой ехали на запад, намереваясь посетить округ, в котором должна была протекать деятельность Мартенса, — вступить в должность он должен был только с осени. В городе они собирались нанять домик и, между прочим, навестить старых друзей и родственников.

Как ни радовала Мадлен возможность снова увидеться с отцом, но известие о том, что ее муж получил новое назначение, скорее огорчило ее, хотя это произошло по настоятельному требованию епископа Спарре и сам пастор считал свое назначение большим повышением.

Впрочем, Мадлен все же почти не возражала: она никогда этого не делала — пастору Мартенсу действительно удалось воспитать ее супругой по своему вкусу.

Она сидела, забившись в угол коляски — пастор за последнее время порядком раздобрел — и мало чем походила на ту Мадлен, которая когда-то чувствовала себя дома в этих краях. Она выглядела не то чтобы больной, но бесконечно усталой. Ведь в большом пасторском доме в деревне работать приходилось много, да и трое детей доставляли немало хлопот.

В первый год замужества она впала в состояние полного отчаяния — несколько раз в ней даже вспыхивало ее прежнее своеволие. Но у ее супруга был совершенно особый метод усмирять ее. Он никогда не бывал резок: чем больше Мадлен горячилась, тем мягче он отвечал ей, с кроткой улыбочкой поглаживая ее плечо.

Но когда Мадлен успокаивалась и приходила в себя после вспышки досады, он принимался читать ей нравоучения, незаметно приводя все в желаемое русло. Так повторялось много раз, и под конец она привыкла и смирилась.

Приветливое открытое лицо пастора Мартенса являло себя на сей раз в не совсем выгодном свете: он жестоко страдал от морской болезни. Именно по этой причине они сошли с парохода, чтобы последнюю часть пути совершить по суше.

Упитанная физиономия пастора имела болезненно зеленый оттенок, он время от времени высовывался из коляски и с гримасой отвращения сплевывал слюну.

Пастор Мартенс был счастливым мужем и благодарил за это судьбу. Мадлен, против всякого ожидания, самым удивительным образом преобразилась к лучшему под его влиянием. Прежнее упрямство и своеволие теперь уже почти никогда не проявлялись, а если даже иной раз нечто подобное и случалось, он был вполне уверен в силе своего метода. Много раз он с благодарностью вспоминал о досточтимом епископе Спарре, у которого он многому, многому научился и который руководил его поступками с подлинно отеческой заботливостью.

По мере того как они приближались к морскому берегу, на западе все шире и шире становилась темно-синяя полоса, блестевшая на ярком солнце. Мадлен пристально глядела вдаль, и старые чувства, мысли и воспоминания вздымались в ее сердце, как высокие волны.

Молодые чибисы кружились около коляски и перелетали дорогу под самыми копытами лошадей, перекликаясь веселым, хорошо знакомым Мадлен, чириканьем. Множество жаворонков наполняло воздух легким крылатым ликованием, которое, казалось, проникало ей в самое сердце; ветер уже доносил свежий соленый привкус моря, запах водорослей и рыбы, весь насыщенный воспоминаниями.

Мадлен выглянула из коляски и полной грудью вдыхала воздух. Это был привет, посланный ей морем, тем морем, которое она знала и которое знало ее еще со времен ее счастья, со времен быстро промелькнувшего лета ее любви.

Она как будто хотела наполнить все свое существо этим чистым, свежим морским воздухом так, чтобы каждый темный, пыльный уголок в ее наглухо запертой душе мог как следует проветриться. Ведь за все долгое время, пока она была далеко от родных мест, в жизни ее накопилось так много нечистого, пыльного, затхлого. Теперь, снова оказавшись лицом к лицу с морем, она стыдилась, что вернулась к нему такою. Ей хотелось бы лежать в этой прохладной глубине и чувствовать над собою только движение чистых, свежих волн.

Когда коляска обогнула последний холм, когда хутора Братволла и маяк возникли перед нею, она закрыла лицо обеими руками и застонала.

Муж ее, конечно, не заметил этого; он смотрел в сторону берега, так как, чувствуя себя не совсем еще здоровым, опасался смотреть на морскую рябь.

— Где мы остановимся? — спросил он у кучера.

— Самый лучший дом принадлежит Перу Братволлу, но здесь вообще хорошие хутора.

— Давай остановимся у Пера, — сказал пастор.

Мадлен долго не понимала, знает ли Мартенс о ее отношениях с Пером Подожду-ка. Но через несколько месяцев после замужества ей стало ясно, что разговоры об этом давно уже дошли до пастора. Она почувствовала, не взглянув на него, что его глаза устремлены на нее с той особой улыбкой, с какой он обычно подчинял себе ее волю.

Пер Подожду-ка был в сарае, когда подъехала коляска. Он выглянул в щель и невольно сплюнул в сторону порцию табачной жвачки, когда увидел в коляске Мадлен. Он ведь ждал ее. Ждал долго. Потом пристрастился к табаку; потом опять долго-долго ждал и, наконец, женился.

Жена Пера ввела пасторскую чету в лучшую комнату, рассыпаясь в извинениях: ведь здесь все не так, как к этому привыкли такие персоны!

Пока она уходила позвать Пера, пастор обошел всю комнату и осмотрел все, что в ней находилось. Мадлен сидела у окна и пристально глядела в пространство. Она не знала, почему свежее и довольное лицо жены Пера причиняло ей такую боль.

— Нет! Ты погляди-ка, Лена! — восклицал пастор каждый раз, как обнаруживал что-нибудь новое.

«Лена» было ласкательное имя, которое он дал ей, несмотря на все ее возражения. «Лена» звучало так уютно и так по-пасторски. В имени «Мадлен» был какой-то чужестранный, французский оттенок, совершенно не подобающий его жене.

В комнате действительно находилось немало достопримечательностей. Во-первых, картинки, изображающие Везувий днем и Везувий ночью, затем корабль «Три сестры» из Фарсунка. Тут же был Фредерик Шестой с длинным крючковатым носом, в красном мундире, а над постелью, на которой были нагромождены пуховые подушки почти в рост человеческий, висел великолепный рог изобилия из белого картона с наклеенными буквами из золотой бумаги: «Плодитесь и размножайтесь». Это был, вероятно, свадебный подарок новобрачным. На раскрашенном комоде стояли друг против друга две алебастровые статуэтки: желтая канарейка на красной груше и красный щегол на желтой груше. Посыпанный песком пол сиял чистотой. Оконные стекла были мелкие и неодинакового цвета, а над одним из окон была прибита доска, вероятно обломок разбитого корабля, на которой было написано золотыми буквами название корабля «L’éspérance».[33]

Наконец вошел Пер. Он протянул руку сначала пастору, потом Мадлен и приветствовал их словами: «Здравствуйте, добро пожаловать!»

Коснувшись этой широкой грубоватой руки, Мадлен невольно отдернула свою руку и отвернулась, не ответив условным приветствием: она не могла произнести ни слова.

Вошла жена Пера и шепотом попросила его наколоть немного дров для растопки. Торфом топить долго, а она хотела поскорее приготовить кофе. Пер ушел, а пастор тоже удалился — он последовал за маленькой толстенькой крестьянкой, которая повела его осмотреть усадьбу.

Мадлен несколько раз прошлась взад и вперед по комнате, потом вышла.

Она остановилась на пороге, под навесом. Прямо перед нею была маленькая пристань. Она смотрела на тропинку, которая вела наверх, к маяку. Это был ее прежний родной дом: те же толстые каменные стены, тот же фонарь под красным колпаком.

Мадлен отвернулась: ей тяжело было смотреть в эту сторону. Услышав, как в сарае Пер рубит дрова, она, почти не сознавая, для чего это делает, подошла к сараю и остановилась возле Пера.

Пер перестал рубить дрова, выпрямился и поглядел вдаль, на море, как будто не замечая ее присутствия. За эти годы у Пера появилась маленькая шкиперская бородка, лицо его стало старше, серьезнее и грубее, но все же она узнавала в нем каждую черточку.

Мадлен подошла к нему и хотела взять его за руку, но он отдернул руку. Она не могла больше владеть собой, бросилась ему на шею и крепко прижалась головой к его груди.

Дэлфин когда-то верно все это подметил: она почувствовала специфический запах рыбы, табака и мокрого холста, но, как бы то ни было, здесь было ее место; в этот момент она поняла это, и ей стало также ясно, почему сердце ее сжалось, когда она встретила жену Пера. Она ведь завидовала этой женщине, завидовала ее мужу, дому, жизни — всему, всему, потому что все это ведь принадлежало ей, здесь была та жизнь, которую она понимала, тот человек, которого она любила.

Ах! Как они все обманули ее! Как дурно поступили с нею все эти образованные, утонченные люди. Какую жизнь она вела! Какую бессмысленную жизнь! Она стала женой человека, которого не любила, она вела его дом, рожала ему детей, жила в душной атмосфере предрассудков, церемоний и чванства.

Мадлен все крепче и крепче прижималась к широкой сильной груди Пера, и в это удивительное мгновение счастья и страдания сердце ее переполнилось, бедное выдрессированное сердце, и вся ее молодость, вся ее любовь воскресли в ее душе. Она зарыдала.

— Я не виновата! Я не виновата! — жаловалась она, как нечаянно разбивший что-нибудь ребенок.

Он поднял свою тяжелую грубоватую руку и мягко, ласково, осторожно погладил ее по полосам; теперь и он все понял, но не нашел, что сказать.

— Лена! Лена! — послышался голос пастора из дома. — Поди сюда! Ты только посмотри, какие близнецы! Лена! Да где же ты? Поскорее! Вот прекрасная жена, подумай только! С первого раза близнецы!

Трудно сказать, о чем думал Пер Подожду-ка, когда остался один. Он смотрел на море. Да… Волны были всё те же: в бурю и в ясную погоду они неизменно катились одна за другой, многие годы, пока он ждал, ждал, ждал. И вот час его пришел. Он глубоко вздохнул, лицо его просветлело. Он молча несколько раз покачал головой, словно хотел что-то сказать этому морю.

Жена Пера, как и подобало, очень извинялась за скромное угощение. Но на столе были и сметана, и сладкие лепешки, и масло, и яйца, и кофе, и даже сахарные бисквиты с кремом и, наконец, миска с маленькими крабами. По словам хозяйки, «совестно» было подавать «таким людям» таких маленьких крабов; кабы на ту пору были крабы покрупнее, так уж, конечно…

Но тут пастор принялся усердно развивать свою излюбленную теорию о том, что именно мелкие крабы — самые лучшие, что они на вкус гораздо приятнее, чем крупные. Он был в отличном настроении и даже отпускал невинные шуточки по адресу приветливой хозяйки.

Пер тоже вошел и сказал: «Пожалуйста, уж покушайте!» — и, как и подобало по всем правилам приличия, уселся на скамью перед печкой, упершись локтями в колени.

Солнце весело светило сквозь маленькие квадратные стекла. Комната была такая опрятная и уютная, пол такой белый, сливки такие жирные, а маленькие крабы такие аппетитно красные, что пастору захотелось произнести речь.

Он заговорил сначала о том, что ему незадолго до того рассказала хозяйка: Пер выстроил весь свой домик из досок разбитого бурей французского брига, потерпевшего крушение у северного берега. Доска, прибитая над окном, носила название этого брига.

Пастор заговорил о шаткости всех мирских мечтаний и начинаний. Как часто мы обманываемся, как часто ошибаемся! Но всегда и во всем можно проследить некую ведущую нить.

— Посмотрите! — говорил он. — Посмотрите на этот гордый корабль, построенный самонадеянными французами и носящий многообещающее имя. Ибо слово «L’éspérance», друзья мои, означает «надежда». И вот корабль этот уже не более как жалкие обломки, выброшенные на бедный наш берег. Не такова ли судьба многих человеческих жизней! Как много праздных, вздорных надежд, пустившихся в плаванье под парусами и с флагами, превратилось в жалкие обломки в суровой буре жизни. Но взгляните! То, что буря разметала и разбила, превратилось в новый дом, собранное неутомимыми руками человеческими! Так жизнь возникает из смерти, надежда из развалин, счастье из скорбных обломков! И вот перед нами жизнь, целиком построенная из обломков.

Последняя искра старого своеволия проснулась в сердце Мадлен, и она, перебив речь мужа, сказала: «Вот так мы все и живем!»

В то же мгновение Пер встал и вышел из комнаты. Жена его никак не могла понять, почему Пер поступил так неподобающе.

Но пастор Мартенс понял все. Он решил поговорить об этом попозже, если окажется необходимым. В данный момент не стоило портить прекрасный час обеда. Он подал жене сливки с самой приветливой улыбкой и погладил ее по плечу.

Затем он снова принялся за маленьких крабов, которые казались ему замечательно вкусными.

Примечания

1

Хорошо (франц.).

2

Летающая рыба (англ.).

3

Искаженная форма спряжения французского глагола avoir.

4

Мастер — здесь: сын хозяина, молодой барин (англ.).

5

Бедный мальчик (англ.).

6

Ну да! (франц).

7

С удовольствием (франц.).

8

Но, боже мой, как она хороша! (франц.).

9

«West End» (Уэст Энд) — западная окраина Лондона, где живет преимущественно аристократия.

10

Моя любимая (англ.).

11

Пожалуйста (англ.).

12

Каждый кусок (англ.).

13

Хорошего тона (франц.).

14

Свояченица (франц.).

15

Свидание с глазу на глаз (франц.).

16

Берсерк — в древнескандинавских языках так называется свирепый воин, который исступленно бросается в битву, не надевая даже боевых доспехов.

17

Полуодеты (франц.).

18

Хорошо, сэр! (англ.).

19

Запахи, ароматы (франц.).

20

Хуан Прима (1814–1870) — испанский генерал, участник ряда войн и династических переворотов.

21

И море мыслей лазурных // Вскипает в сердце моем! // (Г. Гейне).

22

По-французски (франц.).

23

По преимуществу (франц).

24

Хорошо, сэр! (англ.).

25

Мери-Энн, дорогая! (англ.).

26

Пошли! (англ.).

27

В чем дело? (англ.).

28

Английское восклицание, выражающее восторг.

29

Пародия на стихотворение Б. Бьернсона, ставшее норвежским национальным гимном.

30

Братья Барнетт (англ.).

31

Счастье обязывает (франц.).

32

«Англия» (франц.).

33

«Надежда» (франц).

Content

Хьелланн Александр Гарман и Ворше

Александр Хьелланн ГАРМАН И ВОРШЕ

Примечания