Сергей Антонов

Метро 2033. Московские туннели (сборник)

© С.В. Антонов, 2014

© Д.А. Глуховский, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Темные туннели

Русская революция планировалась в биологическом отношении как генетический порог, за которым суждено было начаться новой жизни, состоящей в изменении расово-биологической структуры, закономерным результатом какового и станет пресловутый «homo soveticus…»

Пауль Каммерер

Рельсы обладают свойством блестеть даже в самых темных туннелях…

Путевой Обходчик

Часть первая

Метро и воля

Глава 1

Предчувствие перемен

Это было неясное предчувствие того, что сегодня должно произойти нечто необычайно важное. Оно пришло к Анатолию в тот тонкий, как паутина, отрезок времени, когда сон тает в шуме наступившего утра, а бодрствование еще не вступило в свои права. Некоторое время Толя лежал с открытыми глазами в темной, пропитанной запахом чада палатке, пытаясь отыскать в событиях минувшего дня тайные знаки, зарубки на стволе бытия, которые дали бы ответ на вопрос, почему именно нынешний день должен стать исключительным, поворотным в его судьбе? Из важных событий вчера произошло только одно…

Отработав свою смену на свинофермах Речного Вокзала, Анатолий попал на общее собрание. Как раз голосовали за предложение дяди Миши, известного под партийным псевдонимом Нестор, переименовать станцию Войковская в Гуляй Поле. Бурных прений не случилось, однако, как всегда, нашлись и недовольные. Предводителю Повстанческой армии метро пришлось делать экскурс в историю и рассказывать соратникам о том, каким подонком был большевик Войков, участник екатеринбургского расстрела семьи Романовых. Потом Батька доходчиво объяснил, что название Гуляй Поле будет как нельзя лучше соответствовать новой сущности бывшей Войковской как столицы свободного содружества анархистов. Рассказ о реформах, предпринятых Махно в годы процветания его гуляйпольской республики, изобиловал такими красочными и комичными подробностями, что Толя едва удерживался от смеха.

Анатолий, хотя до тридцати ему было еще далеко, на анархистских теориях съел собаку, и в идеологических спорах, если они не доходили до кулаков, многих мог уложить на обе лопатки.

Попытки исторического Нестора Ивановича Махно на практике осуществить в годы гражданской войны наработки Кропоткина и Бакунина казались Анатолию наивными. Ему бы очень не хотелось, чтобы здесь, под землей, воплощение в жизнь идеалов свободы и нравственности свелись к созданию на их станции уменьшенной копии Гуляй Поля образца девятнадцатого года прошлого столетия. При этом Анатолий понимал, что многим рядовым анархистам Войковской по душе именно такой бесшабашный вариант воли и что для того, чтобы выкорчевать из сознания людей рефлексы примитивного народовластия в духе Запорожской Сечи, потребуется много времени, терпения и силы убеждения.

Последней у Нестора хватало с избытком. Предводитель анархистов обладал внушительной фигурой и бесспорным талантом оратора. Это был титан двухметрового роста, с густой гривой седых, отливающих сталью волос и четкими, словно выбитыми на античной монете, чертами лица. Он был наряжен в некогда черный, а ныне потертый до желтизны кожаный плащ, раритетную шапку-кубанку, добытую чуть ли не в самом Музее революции, широкие галифе и собранные в гармошку высокие яловые сапоги из той же разграбленной экспозиции. Этот великан был непререкаемым лидером анархистской вольницы.

Анатолий в очередной раз поразился особенностям ораторского таланта Нестора. В узкой компании глава Повстанческой армии не отличался красноречием и предпочитал помалкивать и слушать. Но стоило ему оказаться перед большой аудиторией, как от стеснительности его не оставалось и следа. Когда Нестор выступал перед людьми, потряхивая гривой отливающих сталью волос, от него веяло непоколебимой уверенностью в собственной правоте. Батька, в отличие от идеалистов-теоретиков вроде Анатолия, умел вести толпу за собой…

Толя родился в семье московских интеллигентов. Мать возглавляла научно-исследовательскую лабораторию в Московской сельскохозяйственной академии на Тимирязевской, отец был редактором крупного литературного журнала, поэтому Толины детские годы прошли среди книг, которые читал не всякий взрослый, под аккомпанемент кухонных разговоров о морали, нравственности и ответственности художника перед обществом.

Толю тоже воспитывали в этом духе: ответственным юным художником. Самостоятельным он стал рано. Уже в шесть лет он в одиночку ездил брать частные уроки игры на скрипке и без приключений добирался домой через две станции метро.

Родители его погибли в самом начале Катаклизма. Толе повезло дважды. В тот день, когда их девятиэтажка была сметена с лица земли взрывной волной, мальчика со скрипкой в обнимку как раз отправили на занятия. Встречный поток хлынувших под землю до смерти перепуганных людей не дал ему подняться на поверхность.

Одинокого, заплаканного мальчугана приметил такой же одинокий, потерявший всех близких старик. Звали его Иннокентием Вениаминовичем. У Толи с собой была только скрипка, а у Иннокентия Вениаминовича – батон белого за двадцать рублей. Толе он отдал половину.

Второй шанс был дан Анатолию его ангелом-хранителем в тот день, когда Иннокентий Вениаминович поддался на уговоры своего знакомого перебраться с Тимирязевской на Войковскую. У старика частенько шалило сердце, а на Войковской, по слухам, обосновался чудом выживший главный кардиолог ЦКБ, настоящее светило. После долгих раздумий Иннокентий Вениаминович согласился и вместе с Толей с Тимирязевской ушел. А еще через три дня Тимирязевской не стало: крысы сожрали. Всех сожрали, и того знакомого, что уговаривал старика идти на Войковскую.

Только на прием к кардиологу Толин благодетель так и не попал. Где-то по пути, в черном туннеле Иннокентий Вениаминович бросил вдруг рассуждать о судьбе человечества, сел на пол, взялся рукой за грудь и стал умирать. Он хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и лицо его становилось серым, а губы – синими. И Толя ничего не мог сделать. С тех пор он еще много смертей видел, и не боялся их больше, и им не удивлялся. Но ту, давнюю, первую, запомнил навсегда.

Старик упал к Толиным ногам. Глаза его закрылись и погасли, как окна дома, в котором выключили свет. Все.

Беды Толины на этом не кончились. Мальчик пристал к проходившему мимо каравану, но неудачно. Караван перевозил какую-то военную химию и шел под усиленной охраной и в большой секретности. Но те, кому надо, о грузе, видно, знали. Караван попал в жестокую мясорубку. В контейнеры попало рикошетом, и один взорвался, выбросив ядовитое облако. Толя чудом выжил, но знакомство с отравляющим аэрозолем кожно-нарывного действия оказалось знакомством на всю жизнь. На ногах у него появились трофические язвы, которые никак не хотели заживать. Победить болезнь не удалось, а остановить получилось. Случайно, по наитию. Приютившая мальчика добросердечная жительница Войковской, тетка его ровесника Сережки, не знала тонкостей лечения трофических язв. Она просто не жалела для воспитанника дефицитного мыла и дважды в день промывала и перевязывала раны прокипяченными и тщательно высушенными полосками ткани. Болезнь отступила, но не сдалась окончательно, и для подросшего Анатолия забота о своих ногах стала привычным делом вроде утреннего умывания. Так он и остался на Войковской. Анархисты-повстанцы взяли на станции власть уже при нем, много позже.

Анархисты заявили о себе как о самостоятельной силе в конце войны Красной линии с Содружеством Станций Кольцевой линии. Нестор, которого Анатолий знал еще в те времена, когда его звали дядей Мишей, сначала воевал за красных, но потом что-то с ними не поделил. Добрался со своими людьми до Войковской и обосновался на ней. Все те, кто считал Москвина и всю Красную линию предателями революционных идеалов, прибились к партизану дяде Мише. Дальше – больше. Мишин отряд перешел на сторону Ганзы и помог Кольцу выиграть несколько важных сражений с коммунистами. Это, как объяснял дядя Миша потом своим бойцам, был союз временный, тактический.

Ганза была за частную собственность, за правый порядок, а у дяди Миши от одних этих слов начинал дергаться глаз. Когда красные подослабли и громить их стало уже неспортивно, Мишины бойцы переключились на Ганзу – потихоньку, исподтишка. Грабили награбленное. Кто-то тогда и подсказал партизанскому командиру, что ведет он себя в точности как Нестор Махно в гражданскую войну. Мише сравнение понравилось, запало. Вспомнив школьную программу, он, наконец, понял, какая идеология ему всех роднее.

И определился окончательно: взял себе псевдоним Нестор – ясное дело, в честь Махно. И заодно присвоил девиз зеленых: «Бей красных, пока не побелеют, бей белых, пока не покраснеют!». Когда война между Ганзой и коммунистами пошла на убыль, призыв утратил актуальность. Вместо него Нестор провозгласил тогда лозунг «Воля или смерть!», написав его белыми буквами на черных полотнищах под черепом и скрещенными костями. Этими транспарантами были увешаны все стены и колонны Войковской, на которую с той поры стали стекаться все, кто считал любой намек на государственное регулирование личным оскорблением, а попытки посягнуть на свободу личности – смертным грехом.

Под черные знамена батьки Нестора становились и вольнолюбивые бродяги-челноки, и сталкеры, привлеченные возможностью раздобыть на Войковской оружие и снаряжение, и бывшие коммунисты, и даже ганзейские купцы, которых чем-то обидели на Кольцевой.

Войковская превратилась в Гуляй Поле задолго до того, как Нестор поставил это решение на голосование. Здесь процветала торговля оружием, дурью и самогоном, по сходной цене можно было купить женскую любовь. Впрочем, повальные кутежи, в которых деятельное участие нередко принимал и сам Батька, не мешали анархистам оставаться серьезной военной и политической силой, с которой вынуждены были считаться другие станции Метро.

Не понятно как, но при первой надобности Нестор мог одним мановением руки восстановить железную дисциплину, сплотить разномастное отребье, направить его энергию и волю на большие свершения. Вернее сказать, разрушения.

Анархизмом на станции увлеклись не на шутку. Учебники истории Гражданской были на Войковской на вес золота. Самые отчаянные из идейных в костюмах химзащиты отправлялись в Великую Библиотеку за книжками Бакунина и Кропоткина. В пьяном угаре из-за нюансов идеологии могли выбить зубы или ткнуть напильником в печень.

Нестора обвиняли в тяготении к махновщине. Батька защищался, напирая на то, что со временем, отсеяв случайных попутчиков, обязательно вернется на почву анархо-коммунизма.

Во времена идейных диспутов проститутки и торговцы вели себя тише воды, ниже травы. Командование принимало решения о силовых акциях, и по приказу Нестора в сторону Кольца мчались похожие на махновские тачанки дрезины с установленными на них ручными пулеметами Калашникова.

Под властью анархистов находились две последние станции Замоскворецкой линии. Жившие там люди охотно признавали себя подданными Нестора. Хоть Нестора, хоть черта, лишь бы это давало им возможность спокойно трудиться на свинофермах и грибных плантациях. О подопечных Батька заботился, проводил полезные реформы, ввел для своей шантрапы трудовую повинность и сам подавал пример бойцам. Дважды в неделю, даже с большого похмелья, Нестор лично работал на свиноферме. Думал он и о просвещении подданных – требовал все время пополнять библиотеку, расположенную на Водном Стадионе – культурном центре общины анархистов. Там, кстати, находилась и редакция малотиражной газеты, позволявшей себе (неслыханное дело, например, для коммунистов!) критику власти Нестора. Батька без всяких оговорок твердо стоял на почве свободы слова. А вот, скажем, товарищ Москвин, генсек Компартии Метрополитена, был не в пример обидчивее. На Красной линии все сотрудники редакции давно бы уже с высунутыми языками висели на выходе из метро.

Анатолия, который молился на идеалиста Кропоткина, такая жизнь покуда устраивала. Он Батьке верил и думал, что рано или поздно Нестору удастся развернуть своих сторонников к нравственным идеалам князя Кропоткина. Войковскую Толя искренне считал второй родиной и, случись что, за удивительную ее демократию готов был бы жизнь положить. Защищать ее до последнего вздоха. Да, защищать. В этом был ключ к разгадке утренних предчувствий.

Анатолий сел на постели, потер глаза и отбросил старое пальто, служившее ему одеялом. Теперь он не сомневался – анархистам, а может, и всему Метро угрожает опасность. Но не та, что всегда – ни на что не похожая… Не таинственные существа, обитавшие в потаенных уголках и переходах подземки, куда не попадал ни один луч света. И не та нечисть, которая пыталась вползти в Метро с поверхности. Беда придет совсем не оттуда. Ее следовало ожидать от… Тут полет птицы-мысли прервался, и она камнем рухнула вниз.

Страшнее человека зверя нет. В Метро с избытком хватало людей с амбициями. Теперь ведь мир было захватить куда проще – что от него и осталось-то? Никто, казалось, и не помнил уже, что тот, большой, прежний мир сгубили люди такие вот, идейные.

«Ничего, как-нибудь все объяснится», – думал Толя, чиркая кремнем. Пальцы со сна были мертвые, бесчувственные. Огонек в керосинке, подвешенной под потолком, ожил не с первого раза.

Порядок в Толиной палатке царил идеальный.

Вольница вольницей, а в своем доме без порядка никуда. Еще Иннокентий Вениаминович любил повторять, что без порядка и уюта человек в Метро скоро озвереет. Поэтому тут у Анатолия все было по правилам, по часам. У жизни, подчиненной жестким законам Метро, существованию, были тоже свои правила, и любой сбой мог повлечь необратимые, катастрофические последствия. А виновник этого сбоя автоматически заносился в список не просто нарушителей, а самых что ни на есть преступников.

Анатолий осмотрел свое имущество, умещавшееся в углу одноместной палатки. К своим двадцати семи годам он сумел скопить совсем немного: это были его старое, изъеденное молью пальто, служившее по совместительству одеялом, грубые, слишком большие по размеру ботинки без шнурков, опасная бритва с когда-то белой, но пожелтевшей от времени ручкой, закопченный чайник, покрытая вмятинами алюминиевая кружка и сильно облысевшее махровое полотенце. Какой-никакой, а все-таки багаж.

Особой же гордостью Анатолия была личная библиотека, состоявшая всего из четырех книг, умещавшихся в футляре из-под скрипки. Первые две принадлежали перу князя Петра Кропоткина – потрепанная брошюрка «Свобода и нравственность» и книга «Хлеб и воля», потерявшая в странствиях по Метро свою обложку. Третьей была «Мастер и Маргарита» с обширными комментариями, а четвертой – томик стихов «Путь конкистадора» Николая Гумилева. Если первые две книги Анатолий раздобыл сам, обменяв их на скрипку уже в зрелом возрасте, то Булгаков и Гумилев достались в наследство от Иннокентия Вениаминовича.

Для Анатолия между революционными идеями и подлинной поэзией было что-то общее, какие-то невидимые струны были натянуты. В революции была поэзия. Разве не являлся поэтом команданте Че Гевара? Только поэт мог променять престижную должность в правительстве новой Кубы на автомат и боливийские джунгли. Кропоткин тоже был поэтом в своем роде. Он ведь не только пытался перестроить мир как революционер, но одновременно изучал его как географ. Последним трудом патриарха анархизма стал научный доклад «О ледниковом и озерном периоде».

Только поэты и мечтатели способны сделать мир лучше, даже если весь этот мир умещается в норе под названием Метро.

Что касается томика гумилевских стихов, то он имел для Анатолия чисто символическое значение. Частичка прошлой жизни, пылинка, занесенная всесокрушающим ураганом перемен под землю, и соломинка, за которую только и мог ухватиться утопающий.

Мама и папа Толины хотели, чтобы мальчик вырос художником и музыкантом. Толя и сам об этом мечтал раньше. Но Апокалипсис, превративший огромный город в руины, а все чаяния и мечты его жителей в смытые волной прилива песочные замки, заставил его передумать. В творческой области он решил положиться на профессионалов. Стихи не раз помогали ему победить тоску, которая хоть и была в Метро обычным делом, но временами становилась настолько невыносимой, что хотелось лезть в петлю. Анатолий глядел на пожелтевшие странички, и холодная волна душевного мрака разбивалась о скалу простеньких и милых сердцу четверостиший:

Я знаю веселые сказки таинственных стран.

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман

И верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

В стихах все было донельзя романтично, волшебно, непонятно: таинственные страны, любовные переживания черной девы и молодого вождя… Ничего от этого не осталось. Теперь есть только темные туннели и свинцово-серый дым костров. Теперь есть только Метро, последнее пристанище потерпевшего кораблекрушение человечества.

На Войковской ценителей прекрасного было немного. Тем, кто любил высокую поэзию, в бане мыло на пол было лучше от греха подальше не ронять. Суровые нравы… Настоящим мужчинам подобало веселиться под фронтовые песни «Любэ» в собственных аранжировках.

Анатолий невесело усмехнулся.

Судя по доносившемуся с платформы шуму, станция Гуляй Поле проснулась. Волей-неволей приходилось оставить размышления на цветочно-небесные темы и окунуться в простую, как табурет, реальность. Начиналась реальность утром в качалке – закутке со спортивными тренажерами, укрытом брезентовыми ширмами. «В здоровом теле – здоровый дух», – говорил Батька. Молодежь соглашалась.

Ну, тренажеры – это сильно сказано. Тренажерами на Войковской громко именовались разнообразные железяки. Спортивные энтузиасты тащили в качалку все, что хотя бы отдаленно напоминало о тяжелой атлетике. Штанги успешно заменялись ржавыми осями с шестернями и колесами, гири – тяжеленными обрезками металла, а происхождение более сложных механизмов с рычагом, пружинами и противовесами зачастую вообще невозможно было определить. Их родословную знал только друг Толи – Сергей, который все свободное время посвящал конструированию новых спортивно-механических монстров.

По платформе деловито сновали челноки. Пешком в здешние нехорошие туннели они отправлялись неохотно, старались дожидаться попутных дрезин, снабженных пулеметами. Дрезины шли нечасто, и в ожидании челноки коротали время за разговорами о том о сем, тыкали пальцами в разномастные, но одинаково засаленные карты Метро, мусолили сплетни, обсуждали бескровные маршруты.

Анатолий умылся у крана, приваренного к ржавой бочке, кивнул знакомому пареньку, отвечавшему за приготовление утреннего чая, взял с деревянного стола кружку терпкого, заваренного на грибах напитка и пристроился на свободной скамейке. Отхлебывая чай, он смотрел по сторонам и прислушивался к разговорам. Вдруг услышит что-то… Что-то, обещанное ему тревожным сном?

– Салага! – долетело до него. – От Охотного ряда до Тверской ты транспорта днем с огнем не сыщешь. Придется пешком по туннелю топать.

Анатолий обернулся. Пожилой челнок в длинном, мятом плаще цвета хаки и широкополой шляпе, из-под которой выбивались седые космы, усевшись на огромный баул, учил жизни своего молодого коллегу – щуплого веснушчатого паренька, наряженного в спортивные штаны и короткую телогрейку, из многочисленных дыр которой неопрятными клочьями торчала вата.

– Ну и что? Пешком, так пешком, – примирительным тоном сказал парень. – Ноги не отвалятся.

– Ноги, может, и не отвалятся, а вот голова… В этом туннеле, дружок, сама Мамочка живет. Слышал? А с ней шутки плохи. Не успеешь глазом моргнуть, в боковой туннель заманит и… Поминай, как звали! Неужели не знаешь? Ходит по туннелю тетка в драном пальто, босая, с распущенными волосами и у всех встречных милостыню просит. А за руку ребятенка лет пяти с собой водит. Пацан молчит, только жалобно хныкает. Вот заведет Мамочка свое: «Подайте, люди добрые, на пропитание!», а эхо ее голос подхватит, от стен многократно отразит и превратит во что-то наподобие волчьего воя. Будь ты хоть трижды смельчаком, а поджилки-то затрясутся…

– А если подать? Сунуть ей пару патронов?

– Был такой. Из наших. Петька с Бауманской. Сунул. Мамочка за подаянием руку протянула, а вместо ладони у нее – голые кости!

– Да хорош ты! Откуда такое тут взяться может?!

– Разное люди рассказывают. Мне вот во что верится… Еще до того, как все в тартарары полетело, Мамочка неподалеку от нашей станции жила. Она тогда обычным человеком была, с мужем, с ребенком… В последние годы, ты это вряд ли помнишь, экономический кризис разразился. Муж у нее потерял работу. Кое-как они тянули еще, с хлеба на воду перебивались, а потом все-таки повезло ему. В общем, нашел хорошее место. Выехал утром на работу и не вернулся. Мамочка только к вечеру из теленовостей узнала, что маршрутку, в которой ее супруг ехал на работу, раздавил всмятку грузовик. Всем пассажирам – амба. Всю ночь Мамочка проплакала, а утром взяла сына и отправилась в Метро. Дождалась ближайшего поезда и спрыгнула вместе с пацаненком на рельсы… Жуткая смерть. А когда люди вот так без покаяния умирают, то их души покоя не находят. А чтоб им не скучно было, собирают себе компанию из таких дураков, как Петька. Он, между прочим, недолго после той встречи с Мамочкой прожил. Повадился, черт знает почему, в тот туннель шастать. Будто магнитом его тянуло. А когда в очередной раз к Мамочке поперся, назад уже не вернулся. Небось, гуляет теперь вместе со своей подругой по темным закоулкам, скалится. Так-то, желторотик. Слушай старших. Мы с тобой от Охотного ряда до Тверской другим путем доберемся. Если, конечно на Обходчика не нарвемся.

– Дядь Вань… – Паренек попытался остановить челнока; но того уже понесло.

– Он похлеще Мамочки будет. Тоже мертвяк. Обходчик еще до войны в Метро объявился. Про него даже книжки писали и кино снимали. Только брехня все это. Обходчик вовсе не молотком людей убивает, а фонарем. Идешь ты по туннелю, слышишь впереди чьи-то шаги. Окликаешь, понятное дело. Тут-то Обходчик свой фонарь и включает. Свет у него не желтый и не белый, а синевато-зеленый. Болезненный такой, мертвенный. Если сразу на рельсы не брякнешься и голову руками не прикроешь – пиши пропало. Фонарь Обходчика глаза живым выжигает, а уж потом… Или он тебя лично в преисподнюю утащит, или сам туда слепым приковыляешь – большой разницы нет. Самое страшное, что Обходчик может в любом туннеле объявиться. Немало он наших ребят загубил.

Анатолий допил чай. Байки о призраках он слышал каждый день: сидишь на этом самом месте, чаи гоняешь, а вокруг челноки друг друга стращают. И врут, конечно, порядком, но и правду говорят. Тут, в Метро, врать особо не нужно. Оно само любой твоей выдумки и страшнее, и изобретательнее.

В качалке уже ворочали железо человек двадцать. Толя снял свитер перед большим, треснувшим в нескольких местах и сильно помутневшим от времени зеркалом. Пригладил растрепанные каштановые волосы и бросил мимолетный взгляд на свое отражение. Из зазеркалья на него смотрел молодой человек с узким, скуластым лицом, густыми бровями вразлет, высоким, чистым лбом, тонко очерченным носом и сосредоточенным взглядом карих глаз. Чуть выше среднего роста, мускулистый и поджарый, он выглядел из-за бледности и худобы старше своих лет, как, впрочем, и большинство его выросших под землей сверстников.

Только Анатолий был поопытнее и многих взрослых. Ему уже не раз и не два приходилось участвовать в вылазках против наседавших красных, и из каждого боя он возвращался будто на год старше. На Войковской его после этих стычек зауважали. Если требовалось назначить кого-то старшим, начальство часто выбирало Анатолия: может и решение принять, и выполнить его всех заставить. А с анархистами как с волками: кого попало они слушаться не будут, тут надо быть прирожденным вожаком.

Серега, вооружившись гаечным ключом, трудился над очередным изобретением. Он сидел на корточках под затертым, склеенным во многих местах плакатом с изображением Эрнесто Че Гевары. Анатолий лично выменял этот плакат у заезжего челнока, пожертвовав неимоверным количеством патронов. Сначала хотел украсить им свою палатку, но плакат не влез, а складывать его или тем более обрезать было настоящим кощунством. В конце концов портрет бородача в берете был прикреплен к брезентовой стене качалки, а Толе пришлось объяснять друзьям, за что кубинец был удостоен такой чести. В итоге удалось добиться маленькой, но, без сомнения, важной победы: на команданте Эрнесто стали смотреть с уважением все постоянные посетители качалки.

Анатолий размялся, потянул было лежавшую на выложенном бело-розовой плиткой полу штангу с массивными колесами… И тут в качалку вошел Аршинов – коренастый мужик с невыразительным лицом общеармейского типа. На плечи у него, как бурка, была накинута замызганная офицерская шинель без погон и знаков отличия.

– Томский, срочно к Нестору… – кивнул он Толе.

Натягивая свитер, Анатолий слышал, как Аршинов перечисляет имена его друзей, тоже вызванных к Батьке. Все как на подбор – боевики. Похоже, утренним предчувствиям суждено было сбыться: намечалась серьезная диверсия. В воздухе запахло грозой.

Глава 2

Красный Никита

Анатолий, хоть и считался опытным бойцом, в палатке у Нестора раньше не бывал. Обычно диверсантов инструктировал Дед – бывший офицер-десантник, прошедший за время своей службы в российской армии несколько горячих точек. Однако неделю назад Дед пропал без вести. Старый головорез не боялся ни Бога, ни черта, и частенько отправлялся в прилегающие к Войковской туннели – вроде как исследовать их, а на самом деле просто щекотать себе нервы.

Уходил в свои экспедиции с трехдневным запасом еды, питья и махорки, чтобы потом докладывать Нестору о полезных находках и различных странностях, которые обнаруживал в бескрайних, неведомо для каких целей и кем сооруженных лабиринтах. Дед никогда не пропадал больше чем на четыре дня, поэтому на пятый на его поиски направили специальную группу. Отряд вернулся ни с чем, и Деда перестали ждать, определив в покойники. Анатолий подумал ненароком, а не для того ли его вызвали, чтобы предложить освободившуюся вакансию?

Штабная палатка была ярко освещена. В обычных каморках царил сумрак, лишь немногим дозволялось зажигать лампадки; но в жилище командующего Повстанческой армии был подведен ток со станционных генераторов.

Ширма популярного на Войковской – от безысходности – черного цвета разделяла палатку на две половины. В дальней находились личные апартаменты Батьки. Жил Нестор чуть богаче рядовых анархистов, но комфортным его жилье назвать было нельзя.

Весь интерьер состоял из раскладушки, продавленного кресла, обшарпанного, заваленного бумагами письменного стола, тумбочки, книжной полки и старого шифоньера. Добра, положим, больше, чем у Анатолия, но даже с кабинетом какого-нибудь аппаратчика с захолустной красной станции не сравнить.

Бóльшую часть ближней половины занимал круглый обеденный стол. На нем была разложена карта Метро, громадная, склеенная из десятка полос комнатных обоев. Таких здоровых и подробных карт Анатолию прежде видеть не приходилось. Все привычные линии Метро были нарисованы черным пунктиром. И это было понятно. За годы, проведенные под землей, любой обитатель Метро мог назвать все станции и рассортировать их по линиям наизусть.

Ценность карты Нестора заключалась в том, что на ней разноцветными карандашами были отмечены неизвестные и не указанные на обычных картах ответвления, вентиляционные шахты и коридоры. Карта была испещрена многочисленными вопросительными и восклицательными знаками. Наверное, вопросы ставились в пунктах, которые еще не были разведаны до конца, или преподнесших разведчикам новые сюрпризы, а восклицательные знаки означали опасность. По карте были разбросаны патроны разных калибров, словно фишки на игровом поле. В нескольких жестяных банках дымились окурки.

Нестор кивнул пришедшим, и те, кашляя и оглядываясь, стали располагаться вокруг стола. Места занимались согласно незримой табели о рангах. Батька расположился в кресле с высокой спинкой и обитыми кожей подлокотниками. Начальник местной контрразведки, известный на Войковской как товарищ Каретников, а на других станциях, наверное, под другими именами, занял стул, спинка которого была сработана из красного дерева и покрыта затейливой резьбой. Аршинов провалился в брезентовый шезлонг, а семеро приглашенных ребят приткнулись на грубо сколоченных табуретах и длинной деревянной лавке.

Только теперь Анатолий заметил невысокого пухлого мужичка, настороженно выглядывавшего из-за спины Батьки. В детстве Анатолий видел фильмы о Второй мировой войне и смутно припоминал форму офицеров НКВД. Именно в нее был облачен незнакомец. От темно-синих галифе, наглухо застегнутого кителя цвета хаки с ромбиками на петлицах, фуражки с краповым околышем и синей тульей веяло музейным духом, да и глаза из-под козырька глядели смурные, казенные. Этому опереточному офицеру-энкавэдэшнику оставалось только гаркнуть: «За Родину! За Сталина!», чтобы войти в образ окончательно. Незнакомец сразу и бесповоротно Анатолию не понравился.

Взмахом руки Нестор оборвал шепоток:

– То, что я сейчас расскажу, – произнес он, похрустывая пальцами, – должно остаться между нами. Да даже и соберись вы кому об этом рассказывать – не поверят… Слышал кто-нибудь из вас, молокососов, про евгенику? О попытках нацистских ученых создать совершенного человека? В СССР тоже была такая наука, и опыты ставились. Немцев за эти опыты потом под трибунал отдавали и вешали. Но это не оттого, что они преступления против человечности совершали, а потому, что Германия проиграла ту войну. А мы выиграли. А победителей не судят. И за опыты над людьми не судят тоже. До распада СССР опыты продолжались…

Молодежь снова зашепталась. Опереточный энкавэдэшник обвел говорунов нехорошим взглядом, словно мух ловил на липкую ленту. Нестор нахмурился и повысил голос:

– Потом, понятно, были прерваны, потому что кончились деньги. И смысла особого не было. А вот после Катаклизма, как выясняется… – он оглянулся на энкавэдэшника, – продолжились. На Красной линии.

– И чего они там, с золотыми яйцами людей выводят? – хмыкнул Серега.

Аршинов потянулся к нему из своего шезлонга и влепил звучную затрещину. Остальной выводок примолк.

– Вывели уже почти, – тряхнул гривой Батька. – Вот, доносят, что красные на пороге создания… Генетического… – он снова оглянулся на офицера.

– Генетического модификатора, – зашлепал губами энкавэдэшник. – Это как бы вирус, который запускается в организм живого человека и постепенно перестраивает его. Вирусы ведь меняют генокод…

– В общем, будут они делать сверхчеловеков, которые радиацию смогут переносить с легкостью. То, что для нас – смертельная доза, им будет – тьфу, – снова вступил Нестор. – Что это значит?

– Значит, если мы такую штуку получим… – начал было Анатолий, но Батька не дал ему договорить.

– Нет, Томский. Это значит, что если они такую штуку получат, вся поверхность над Метро их будет. Все оружие, вся аппаратура, до которых никакие сталкеры добраться не могли, – все будет их. То-то они себе империю построят! Чаша весов окончательно склонится на сторону красных. Они подомнут под себя Ганзу, потом остальные станции… Допустить этого нельзя. Мы решили взять на себя ликвидацию лаборатории и лиц, причастных к проекту. Эта чертова штуковина не должна достаться никому.

Нестор замолчал, и в штабной палатке повисла недоуменная тишина. Каретников не выдержал первым:

– Зачем же уничтожать-то? Если эта генетическая перестройка дает такие возможности, надо просто выкрасть технологию! Если у нас в руках такая сила окажется…

– И это говорит анархист? – с осуждением покачал головой Нестор. – Они же новую расу создавать собрались. Мне жизнь урок один дала: за все-то в ней, суке, платить приходится. Кто знает, чем эти сверхчеловеки будут расплачиваться за свою невосприимчивость к облучению? Будут ли они вообще людьми? А ты ими еще и управлять хочешь? Нет, брат. Я к этому не готов. И ты к этому не готов тоже.

Каретников съежился и смирился с поражением. Нестор обернулся к энкавэдэшнику и показал на него рукой.

– Забыл представить: Никита, – сказал Батька, обращаясь к собравшимся. – Он к нам прямиком с Дзержинской пожаловал. Так сказать, из самого осиного гнезда. Никита душил всю жизнь врагов народа, а потом вдруг передумал. Обидели его. Решил Никита бежать, а чтобы мы ему политическое убежище дали, он нам и принес эти ценные сведения. Баш на баш. Так?

– Я сюда по идейным соображением пришел, – затараторил толстячок. – А в доказательство искренности моих намерений готов помочь проникнуть в лабораторию на Дзержинской. Ею руководит профессор Корбут…

Никита выполз, наконец, из-за широкого Батькиного плеча, подгреб к себе карандаши и принялся чертить на карте ходы-переходы, не прекращая бубнить о своем. Анатолий следил за ним внимательно и запоминал. А другая половина его мозга работала: подсознательно он уже понимал, что его назначат командиром диверсионной группы. Вот и он, поворотный момент в судьбе.

Опять какие-то сволочи хотят насильно осчастливить человечество. Опять хотят экспериментов над телом и над душой. Будут конструировать нового человека. Неподвластного радиации… И только? «Не верю, – думал Анатолий. – Им на этом останавливаться неинтересно. Им нужен человек, совершенный во всем. Идеальный солдат. Послушный. Безжалостный. Неуничтожимый. Без личности. Шестерня, а не человек. Шестерня, из которых они будут собирать свою вселенскую мясорубку».

Что за человек Корбут? Кто бы он ни был, что бы им ни двигало, этому человеку придется умереть.

Никита божился, что сможет довести диверсионную группу к Дзержинской через Проспект Маркса… То есть, через Охотный ряд. Дайте, мол, только шанс проявить себя, доказать свою преданность… И неуловимым, перетекающим движением, как улитка в раковину, он спрятался обратно за спину Нестора.

– До Охотного еще добраться надо, – мрачно заметил Батька. – Маяковскую проскочите без проблем, там безвластие. Что до Чеховской, то придется договариваться с фашистами. Анатолий – ты старшим группы пойдешь…

Готовился Толя к этому, готовился, а все равно что-то екнуло.

– А значит, и переговоры с этими головорезами вести будешь, – наставлял Нестор. – Спросишь Малюту. Этот у них один из главных. Передашь привет от дяди Миши. У Малюты передо мной должок имеется. Думаю, не забыл. Теперь, Каретников, тебе слово.

– Всем выдадут пистолеты с глушителями. «Калаши» – только для отхода. Оружием, взрывчаткой и снаряжением обеспечит Аршинов. Он все подготовит заранее и встретит вас на Белорусской.

Обсуждение деталей и напутственное слово Нестора заняли еще полчаса. Все это время Анатолий пытался поймать взгляд перебежчика Никиты. Безуспешно. Тот все время прятался в своей раковине. Когда с делами было покончено и Толя с командой выбрался наружу, он уже четко знал: с этого человека глаз спускать нельзя.

Группа отправилась в столовую, а Анатолий – к Аршинову; тот стоял у одной из палаток и пытался сбить цену на бутылку самогона. В конце концов, сменив пряник уговоров на кнут угроз, он с многообещающим видом шепнул торговцу:

– Вижу, не нравится тебе на нашей станции торговать. Хочешь, в пять минут устрою, что твоего духа здесь не будет?

– Не надо! – испуганно замотал головой торговец. – Будь по-твоему. Эх, сплошные убытки с вами!

Аршинов сунул бутылку в карман шинели, кивнул Анатолию:

– Пойдем, жахнем за компанию!

– Не пью.

– А я, знаешь ли, злоупотреблю. Имею такую слабость.

– Кто уж не знает… – пробормотал Толя.

– Молчать! – Аршинов сделал внушительный глоток самогона и ткнул пальцем вверх. – Знаешь ли ты, губошлеп, что есть такое российский прапорщик?

– Ну… Звание такое армейское. – Толя мялся, не зная, как перейти к нужному.

– Ха, звание! Это не звание, а образ жизни. Метод мышления. Ни одна армия без нашего брата не обойдется. Ни там, наверху, ни, тем более, здесь, под землей. Я, соколик, неподалеку отсюда служил. Моя часть в Тушинском лесопарке стояла. Ленинградское шоссе, номер… Хотя какая теперь, к черту, разница! Нет уже ни части, ни шоссе. А я остался. Мы заранее знали, что эта хренотень начнется. Ну и начали военное имущество в спешном порядке вниз переносить.

Аршинов вновь приложился к бутылке и опорожнил ее в один глоток.

– Фу-у-у, ну и гадость. Ничего, Анатолий. На Белорусской я тебя настоящим спиртом угощу. Довоенным – пальчики оближешь. У меня ведь там не только пластиковая взрывчатка и автоматы. Все в хозяйстве имеется.

– Где встретимся?

– Деловой ты парень, Толян! – Аршинов дружески хлопнул Анатолия по плечу. – С таким в разведку идти можно, елы-палы!

Анатолий вздохнул. Операция предстоит сложная.

– И все-таки, где?

– В Караганде! Считай боковые туннели. Те, что по правой стороне. Я из девятого сигнал фонариком подам. Три короткие вспышки, три длинные и опять три короткие. Сечешь?

– Так точно.

– Ничего ты не сечешь. Я срочную в морфлоте радистом барабанил. И этот сигнал на азбуке Морзе означает SOS. Понял, голова два уха?

Анатолий кивнул, но думал не о морфлоте и не об азбуке Морзе, а о фонаре Обходчика. Болезненный, неживой – так описывал тот челнок свет фонаря, которым пользуется мертвец-Обходчик. По позвоночнику побежали мурашки. И надо ж было подвернуться этому торгашу со своими байками как раз накануне отбытия! Сколько он еще будет всматриваться в мерцающий свет чужих фонарей в темных туннелях, пытаясь определить, обычный он или…

А ведь вся жизнь в Метро – сплошь походы в эти треклятые туннели. Так и крыша поедет. Нет! Нужно мыслить рационально. Нет никаких Обходчиков и Мамочек в Метро, нет! Эти дурные страшилки выдуманы людьми из подленького желания напугать тех, кто еще глупее их, а потом полюбоваться, что выйдет. Болезненный? Мертвенный?

А что, скажите на милость, выглядит не болезненным и мертвенным в этом дивном новом мире? Например, свиньи. Как бы бодро они ни хрюкали, не заколи такую – сама от рака сдохнет. Да и нормальными их назвать язык не поворачивается… На Речном Вокзале, вон, шепчутся, что у свиней чуть ли не коллективный разум, и то ли свинари там пасут свиней, то ли наоборот, никто не поручится. И грибы уж точно мертвенно-бледные. И дети у людей в Метро мертвенно-бледные родятся. Откуда в подземелье румянцу взяться?

С унылым скрипом подкатила на излете мотодрезина, отрывая Толю от мыслей о борьбе с привидениями. Управлял ею человек, измазанный в солярке до того, что никакие Обходчики ему и в подметки не годились. На черном от машинного масла и копоти лице улыбка выглядела особенно белозубой, как у негров в кино. Водила, заметив прапорщика, дурашливо отдал ему честь. Прощаясь, Аршинов пожал Анатолию руку.

– До скорой встречи. Помни: три коротких, три длинных и опять три коротких. Девятый туннель. Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить! – запел он во весь голос. – С нашим атама-а-аном не приходится тужить!

Покачиваясь и распевая неофициальный гимн Повстанческой армии, Аршинов неточно спрыгнул с платформы на дощатый настил мотодрезины, поднял лежавший автомат и уселся на деревянной лавке, положив оружие на колени.

Анатолий направился в другой конец платформы, где располагалась общая столовая. Обитатели бывшей Войковской, когда находились в хорошем настроении, были людьми покладистыми и гостеприимными. Съестных припасов, доставлявшихся в Гуляй Поле с подшефных станций, хватало с избытком, поэтому гости, независимо от звания и статуса, всегда могли рассчитывать на миску жидкого грибного супа и кусок соленого сала. Слава анархии. Вот и сейчас, сидя на длинных лавках, ели, курили и запросто общались между собой как коренные жители Войковской, так и совсем незнакомые Анатолию люди.

Семеро диверсантов расположились за отдельным столом и в ожидании командира тихо переговаривались между собой. Анатолий знал каждого из ребят поименно. Некоторые из них обосновались на Войковской раньше него, привлеченные сладкими идеями об истинном равенстве и братстве. Другие, прослышав о веселом нраве анархистов, подтянулись относительно недавно. В основном это все были Толины ровесники, крепко сбитые парни, готовые в любой момент полезть в драку.

Анатолий уселся между другом своим Сергеем и самым молодым из диверсантов, курносым Коляном. Колян был совершенно помешан на восточных единоборствах и вечно доставал библиотекарей с Водного Стадиона бесконечными требованиями выдать ему очередную партию самоучителей по кунг-фу и айкидо. Ребром ладони Колян всегда стучал о твердую поверхность: так закалялась сталь. Сейчас он глухо барабанил о деревянный стол, чтобы ни секунды – даже за едой – не прошло без пользы для дела.

– Уделаем этих изобретателей яйцеголовых! – убеждал он Сергея. – На раз-два!

– Заткнись, Колян. – Сергей с хмурым видом зачерпнул ложку супа. – У нас такого дела еще не бывало. В самое логово лезем. Передушат как котят, и тебя первого…

Толя хотел приказать Сереге замолчать, всыпать ему за паникерство, но слова застряли в горле. Командир посмотрел на сосредоточенные лица своих подчиненных и вдруг проникся их настроением. Перед глазами встала картина трехлетней давности…

Мешки с песком, растрескавшийся бетон стен, обрывок кабеля, который свисал с потолка, словно оборванная петля, из которой только-только достали висельника, маленький пятачок света костра на сотом метре. К тому времени Анатолий дежурил уже, как ему казалось, раз сто и считал дозоры скучной и безопасной по большому счету рутиной. Беспокоиться вроде как было не о чем. В тот раз его наряд охранял туннель, идущий в сторону дружественных станций – Водный Стадион и Речной Вокзал. Из темноты могли появиться разве что сменившиеся работники свинофермы или обоз дрезин, нагруженных провиантом.

Четверо часовых дожидались смены, коротая время в ленивой, беспредметной беседе. Вот тогда, в той сонной, спокойной обстановке Анатолий и почувствовал запах смерти. Кто-то говорил, кто-то смеялся, а Анатолий вдруг выпал из обоймы. Он покрутил головой, оглядываясь по сторонам, словно надеялся увидеть неких духов, которые струились через паутину трещин в стенах, наполняя все его существо смесью мутного ужаса и безудержной паники. Что это? Кто? Откуда появится?

В таком состоянии Анатолий провел с минуту, но минута растянулась на час. А затем раздался звук, заставивший встрепенуться всех остальных. Определить его источник было несложно.

В двадцати метрах от блокпоста в стене туннеля зияли два черных прямоугольника – двери, ведущие в подсобные, тупиковые помещения. Сухое, переходящее в тихий треск шуршание донеслось из ближней комнаты. Первым вскочил на ноги рыжий Митяй… Повел стволом автомата… Прикрученный к нему фонарь осветил серые стены, покрытый пятнами сырости потолок и ржавые рельсы.

– Чего это там?

Шуршание и треск стихли, но Митяй все никак не мог успокоиться.

– Ребят… Вы сидите, а я гляну пойду. А то самому стыдно, что чуть не обделался. Там же глухо все, сколько раз уже…

Он двинулся к двери подсобки. Анатолию захотелось остановить его, но вместо этого он, будто загипнотизированный, просто продолжал наблюдать за перемещением конуса света. Митяй добрался до двери, посветил внутрь и обернулся к товарищам:

– Ничего здесь нет! Пусто!

Опустив автомат, он вошел внутрь помещения и… Эхо разнесло его вопль по всему туннелю. Потом уши резанул треск автоматной очереди. Часовые в считаные секунды пришли в себя и рванули на помощь другу. Однако к тому моменту, когда троица влетела в комнату, готовая прошить свинцом все, что шевелится, помещение было пустым. Митяев автомат валялся на полу рядом с решеткой вентиляционного отверстия. Анатолий хорошо запомнил эту решетку. Сваренная из стальных прутьев толщиной в палец, она была искорежена, раздавлена и погнута неведомой силой, будто была из жести… Решетка прикрывала горловину вентиляционного рукава шириной не больше человеческой головы. Однако Митяй исчез в ней целиком! Кроме нее, ему деваться из комнаты было некуда. Вокруг зияющей дыры алели пятна крови с прилипшими клоками рыжих волос. Анатолий отлепил их осторожно и отнес Митяевой матери – похоронить сына. Больше от того ничего не осталось.

И не отпускала с тех пор Толю мысль, что он почувствовал опасность за минуту до того, как все началось. Уже тогда он точно знал – кто-то умрет…

Анатолий вернулся к реальности, потер лоб, чтобы отогнать видения, посмотрел на успевшие опустеть тарелки товарищей и встал с лавки.

– Далеко не расходиться, – хрипло скомандовал он. – Через час всем быть на платформе.

Он вернулся в свою палатку и зачем-то достал футляр от скрипки. Сунул за пазуху брошюрку анархистского евангелия, а в карман – томик стихов. Кто знает, вернется ли когда-либо на Гуляй Поле он сам?

Зашнуровывая пустую палатку, Толя вдруг улыбнулся. Вспомнилась вычитанная в какой-то книжке деталь похорон египетских фараонов. Отправляясь в путешествие по загробному миру, те брали с собой все, что могло пригодиться на этом многотрудном пути. Метрополитен в его нынешнем виде немногим отличался от загробного мира. Выходило, что он поступал в лучших традициях сгинувшей древней цивилизации. Символический, как ни крути, жест…

Глава 3

Фульминат ртути

Перекличка. Все Толины бойцы были тут. Коренастый громила Гриша, тощий, как жердь и нескладный Макс, щекастый, вечно улыбающийся толстяк Димка, угрюмый очкарик Артур, Колька-каратист и спортсмен Серега. Все разные. Все родные…

Вместе с командиром в группе было семь человек.

Эх, великолепная семерка… Дай бог, чтобы вернулись тем же составом.

Они поочередно спрыгнули на рельсы туннеля. Добираться до Белорусской решили налегке, поэтому по «калашу» получили только ведущий и замыкающий, но и они старались не показывать, что вооружены. Восьмым был Никита. Он успел сменить свою слишком уж броскую форму на серый потертый пиджак, брюки с пузырями на коленях и стоптанные ботинки. На круглом его лице отчетливо читалось выражение брезгливости. Никита явно не желал выглядеть так, как обычные жители Метро.

Наверняка там, откуда он пришел, к его персоне относились с бо́льшим уважением, чем на Войковской. Небось, этого белоручку чуть не в паланкине носили! Даже спуск с платформы дался Никите непросто. Анатолий приглядывал за толстяком, пока тот неуклюже барахтался, медленно, на животе сползая на пути, вместо того чтобы просто спрыгнуть. И вроде бы Толя хотел позлорадствовать над тем, как толстяк знакомится с настоящей жизнью, а не получалось. Не оставляло ощущение, что тот пыжится нарочно…

Впрочем, если Никита принадлежал к руководству Дзержинской, то, скорее всего, редко спускался в туннели, пользуясь в этом случае специальными лестницами для высокопоставленных чиновников. Ничего, при таких весоростовых показателях Никите будет полезно прогуляться пешком и сбросить пару лишних килограммов.

Перед тем как нырнуть в жерло туннеля, Анатолий оглянулся. Станция продолжала жить в привычном ритме. У облицованных белым мрамором колонн, разбившись на группы по интересам, беседовали, оживленно жестикулируя, люди. В свете тусклых двадцатипятиваттных лампочек их лица казались слепленными из воска. По белому кафелю стен метались тени. Эта плитка отчего-то действовала на Анатолия угнетающе. Наверное, в связи с тем, что Войковская изначально не принадлежала к числу элитных станций метро, ее и выложили белым кафелем, больше подходившим для ванных комнат, бань, моргов и научных лабораторий.

И у этого Корбута, может быть, такой же плиткой лаборатория облицована… И вся плитка, небось, в кровище. Толя себе вдруг даже слишком отчетливо это представил.

Группа вышла за пределы станции. Никита, косолапо переваливаясь, семенил в середине отряда. Анатолий задержался, ухватил толстяка за руку и придержал. Подождал, пока весь отряд минует их, и только тогда пустил перебежчика – в самом конце, рядом с собой.

Таким порядком они миновали кордон на сотом метре. Четверо часовых узнали своих, поприветствовали группу. Никто не промолвил ни слова, а значит, и говорить было не о чем – ничего экстраординарного за время дежурства не произошло.

Десять, двадцать, тридцать минут единственными звуками оставались их мерные шаги.

Шли молча. Начнешь в этом месте разговаривать – пиши пропало. Иной еле слышный шум, если его вовремя не уловишь, может потом таким обернуться… Дальше-то, за Соколом и за Аэропортом, все вроде спокойное, обитаемое. Динамо вообще промышленный центр – на все Метро кожаные куртки шьют. На Белорусской только вот сменился режим, и творится сейчас черт-те что… Но людей, вроде, пока и там не вешают. Пройти бы, в общем, первый туннель…

Нормально. Отлегло.

Миновали Сокол и снова замелькали чугунные тюбинги: серый, черный, серый, черный…

Тень, свет, тень.

Как в черно-белом кино. И вдруг кроваво-красным пятном…

Анатолий первым заметил надпись, сделанную поперек свода туннеля темно-красной краской. Фраза «Кто здесь не верит в Зверя?!» в точности повторяла изгиб потолка, и сделавший ее шутник готов был разбиться в блин, чтобы не слишком отклониться от идеальной параболы. Анатолий этих стараний не оценил и с тревогой посмотрел на ребят, но те если и заметили надпись, то не придали ей большого значения. Зверей в Метро хватало, причем бо́льшая часть их ходила на двух ногах.

Луч фонарика выхватывал из мрака полукруглый свод, стены с торчавшими из них ржавыми кронштейнами, на которых покоились вены и артерии Метро – кабели в толстой изоляции, трубы самых разных диаметров. Они сходились, расходились, сплетались, ныряли по отдельности в бетонный пол и вновь соединялись, чтобы разделиться на более тонкие провода и заползти в развороченные силовые щиты с бесполезными и никому уже не нужными рубильниками.

Много лет все эти бесчисленные коммуникации бездействовали, но означало ли это, что кровь Метро перестала течь по его сосудам и затаившийся под землей громадный зверь умер, а теперь медленно разлагается? На первый взгляд все так и выглядело, но если не довольствоваться беглым осмотром, а присмотреться внимательнее, то картина становилось совсем другой. Зверь не умер, но, как и вся прочая живность, он мутировал. Катастрофа заставила эволюцию свернуть и продолжить движение по иному пути. Кабели и трубы, бывшие жилы Метро, сгнили и атрофировались.

Теперь носителями жизненной энергии Метро стали его обитатели – люди и новые существа, неизученные формы жизни. А артериями стали сами туннели. По ним текла новая кровь Метро. Значительно медленнее, чем раньше, и не так ритмично, как в лучшие годы, но все же текла. Сгущалась на жилых станциях, постепенно иссыхала там, где никто не жил. Жизненные циклы Метро замедлились, но оно продолжало жить и развиваться…

В нем теперь разворачивалось соревнование: человек против новых созданий. Причем никаких гарантий того, что именно человек победит в этой гонке, не было. Первый приз в этом соревновании достанется сильнейшему, но не обязательно бывшему венцу творения.

От размышлений Анатолия отвлек тихий разговор. Так было всегда. Вхождение в туннель было своеобразным ритуалом: все хранили молчание и были сосредоточены. Однако не проходило и часа, как молчание становилось невыносимым, бдительность притуплялась. Потому-то и невозможно молчать, что слишком страшно, эта глухая темнота прямо-таки тянет тебя за язык. Тогда-то и начинались откровенные беседы-рассказы. Обстановка была располагающей: тихонько болтали о всяческой дьявольщине; о жутких происшествиях с участием всевозможных привидений, сотканных из туннельного мрака чудовищ и конечно же мутантов.

В Метро нынче уже все, наверное, чуть-чуть мутанты. Радиация потихоньку просачивается с поверхности и травит, корежит людей. Недавно вот встретил Толя мутанта настоящего… Мальчугана лет десяти, попавшего на Войковскую вместе с матерью. Никого пожирать мальчик не собирался. От обычных людей он отличался только лишенной волос головой, по-стариковски глубокими морщинами на лице и лишним, шестым пальцем на левой руке. Во всем остальном парень выглядел и вел себя, как обычный ребенок. Наверняка он бы с бо́льшим удовольствием сошелся с войковскими сорванцами, пошалил с ними вместе, но те не спешили принимать пришельца в свои ряды и только упорно лезли рассматривать его уродливую руку. Мальчик жался, прятал ладонь за спиной, а Толя смотрел за жестокой детворой и думал, что в искусстве сотворения чудовищ природе никогда не угнаться за людьми.

Анатолий взглянул на Никиту и повеселел; стрелка на дозиметре его настроения подскочила сразу на несколько делений. От образов лощеного офицера и брезгливого мужичка в гражданском не осталось и следа. Туннель сделал свое дело, стер с облика Никиты все лишнее и напускное, обнажив его мелкую сущность. Выражение лица перебежчика было таким, словно он собирался вот-вот расплакаться. В маленьких глазках поселился страх. Никита беспрестанно оглядывался, всматривался во мрак и прижимался к Анатолию плечом. Ботинки с чужой ноги успели натереть Никите пятки: теперь вдобавок к остальным бедам он начал сильно прихрамывать. Как же он на Войковскую-то один добрался? И опять Анатолию показалось, что Никита страдает с преувеличенным старанием.

Если бы на его месте был кто-то другой, Анатолий обязательно сделал бы короткий привал, но к гостю с Дзержинской он не испытывал жалости. Безумные ученые со своими сатанинскими опытами (или, наоборот, ученые с очень холодным и расчетливым умом) были послушными орудиями в руках таких вот неприметных толстячков. Чтобы экспериментировать над живыми людьми, всегда нужна политическая воля.

А может, Анатолий заблуждается на счет этого тюфячка? Никита, несмотря на внешность слабака, на повадки хитреца и на погоны палача, в боевых условиях мог оказаться отличным парнем. Толю заело чувство справедливости, будь оно неладно. Он открыл рот, собравшись хоть как-нибудь подбодрить перебежчика, но его отвлек шепот Кольки.

– Безголовые мутанты? Не верю я в эту чушь, – говорил он кому-то невидимому в темноте. – И раньше не верил, а после того, как мне одна книжечка в библиотеке на Водном попалась, точно знаю, никаких безголовых мутантов не существует. Книжка та называлась «Хексенхаммер». В переводе – «Молот ведьм». Средневековое руководство по борьбе с ведьмами и колдунами. Ерунда, в общем-то. Но кое-что интересное я там вычитал. Какая-то там ведьма на допросе призналась, что в колдовских обрядах ей помогали черный кот и безголовый ребенок по имени Уксусный Том. Слова про этого безголового ребенка ей вместе с ногтями выдирали, или на дыбе из нее вытягивали. В здравом уме человек такого придумать не может. Думаю, у нас либо кто еще «Хексенхаммер» прочел и распустил по Метро байку о безголовых мутантах, либо под пытками сморозил.

Кольке никто не ответил. Он кашлянул и тоже затих. Навалилась тишина.

Прошли кордоны Аэропорта – сытого, довольного, прихрюкивающего вместе со всеми своими свиньями. С Аэропортом и с Динамо у Батьки были личные договоренности: он их не грабит, а те, если надо, пропускают его бойцов на операции. Так и сейчас: шепнули правильное слово командиру дозора, тот понимающе кивнул, и часовые расступились. Пытались как-то тут нарушить уговор, и тогда вместо челноков с товарами на Аэропорт хлынули гуляйпольские тачанки. Утряслось…

Отряд снова ушел в туннель. Миновал четвертый ходок по правой стороне. Получалось, что половина пути осталась позади. Толя оглянулся, проверяя, чтобы никто не отстал. Необходимости кого-то подгонять не было. Диверсанты двигались цепью, в полуметре друг за другом.

Еще полчаса прошло в тихих перешептываниях. Анатолий считал шаги, отслеживал сплетения кабелей. Где-то сейчас будет пятое ответвление… Сейчас… За этим изгибом туннеля.

Никита, приободрившийся было на станции, теперь совсем раскис от боли в ногах и жалобно постанывал. Анатолий хотел его приструнить, но вдруг замер. Впереди отчетливо послышалось странное шуршание и похрустывание. Вот оно…

Сергей, шедший первым, застыл как вкопанный и растерянно оглянулся на Толю. Нет, это не галлюцинации, Серега…

Оставив хромоногого перебежчика, Анатолий перебрался во главу колонны и взял у ведущего автомат с фонарем. Прижимаясь к левой ребристой стене, обогнул поворот. Звуки смолкли, и в туннеле стало так тихо, как в могиле. Анатолию казалось, будто все слышат удары его готового выпрыгнуть из груди сердца. Выждав несколько секунд, он направил луч фонарика в зияющий черный прямоугольник бокового ответвления.

В круге света стали видны глыбы бетона, ощетинившиеся ржавыми прутьями арматуры, и покрытая трещинами стена. Анатолий не стал уверять товарищей, что в тупиковой ветке ничего живого нет (привет, Митяй!). Он все продолжал водить лучом по нагромождению кусков бетона. Секунды тянулись как мазут. Вроде, пусто… Шут его знает!

Анатолий осторожно пересек рельсы и приблизился к проему.

Сейчас в помещении действительно никого не было, но в том, что в нем кто-то побывал, не было сомнений. Причем этот «кто-то» не мог быть человеком по двум причинам. Во-первых, ни один человек, находящийся в здравом уме, не стал бы так зло и так бессистемно ломать и крошить бетон. Никакой выгоды в этом занятии не было. Во-вторых, пол комнаты был вздыблен, будто кто-то рвался снизу сквозь цементную скорлупу, стараясь прошибить ее головой. Какой уж тут человек…

Ну разве что кто-то предпочел воспользоваться взрывчаткой?

А больше всего это походило на то, что некое громадное червеобразное существо пыталось выбраться здесь из-под земли. Анатолий забрался лучом чуть подальше… И выбиралось! Господи… В полу зияла черная дыра. Видно, оно вылезло, огляделось, если могло видеть, и убралось восвояси.

Убралось, и слава богу. Может, завалить его нору?

Однако времени на эксперименты не было. Анатолий вернул оружие ведущему. Когда опасный участок остался далеко позади, Анатолий нахмурился. Ему очень хотелось вернуться и проверить одну мелкую деталь. Когда он только огибал поворот, краем глаза зафиксировал что-то лежавшее поперек рельс. Черное, круглое и тонкое. Предмет мог быть обрезком кабеля или шланга. В тот момент Анатолий полностью сосредоточился на осмотре нагромождений бетонных глыб и сразу забыл о предмете на рельсах. А теперь был готов поклясться: когда они уходили, шланга на рельсах уже не было. Сбросить этот малозначительный факт со счетов было проще простого. Однако Анатолий твердо усвоил: малозначительных фактов и лишних деталей в темных туннелях не бывает. Несущественные мелочи в любой момент могли слиться в глобальную угрозу, а ерунда, которую ты проигнорировал, может, в конечном счете, стоить тебе жизни.

Итак, каким образом мог исчезнуть предмет, который он точно видел? Одно из двух: кто-то его убрал или этот странный шланг мог вполне передвигаться без посторонней помощи. Если принять в расчет странные звуки, развороченный пол и случай с Митяем, то выводы напрашиваются самые неутешительные. Откуда такая огромная дыра была в полу?

Сзади раздался похожий на шипение стон, и Анатолий оглянулся. Никита с его опущенными плечами и поникшей головой выглядел как приговоренный к смерти узник концлагеря. Перебежчик был похож на вдовца, которому в жизни уже ничто не мило. В каждом его движении сквозили и обреченность, и покорность судьбе. Какого черта он тогда ввязался в эту авантюру?

Отряд вступил на Динамо. Отсалютовали разжиревшему караулу в фирменных кожанках и под бдительным взглядом провожатого (как бы не утырили чего анархисты-нищеброды!) прошли мимо долгих рядов каморок-пошивочных, мимо скатанных в рулоны свиных шкур, и свиных шкур, распятых на сушилках, и свиных шкур, утопленных в ваннах с краской… На все Метро тут шили кожаные куртки.

Их довели до выхода в туннель, ведущий к Белорусской, и отпустили с богом. Анатолий снова принялся считать боковые коридоры. Седьмой, восьмой…

У девятого коридора Анатолий объявил привал. Место встречи…

Ответный сигнал из темноты он получил не сразу. Аршинов, видно, осторожничал и заставил себя прилично подождать, прежде чем ответил условленными вспышками фонарика. Анатолия это разозлило: старый пропойца держит его отряд за сосунков, пытается припугнуть?!

Проучить наглого прапора! Толя шагнул в туннель, не зажигая света. Касаясь рукой стены и стараясь двигаться бесшумно, он направился навстречу Аршинову. То, что поставщик оружия был когда-то прапорщиком-морпехом и служил на флоте, Анатолий узнал сегодня, но иметь дело с Аршиновым-анархистом ему приходилось и раньше. Когда дело доходило до дискуссий, которые время от времени стихийно возникали на Войковской, красномордый и внешне недалекий пьяница вдруг превращался в искусного спорщика. Попыхивая самокруткой, он внимательно выслушивал оппонентов, а затем отражал их доводы. Пусть не слишком изящно, зато всегда точно и убедительно. Будто с ним фехтовали на шпагах, а он отвечал кочергой. И тогда становилось ясно, что это человек недюжинный, быстро соображающий и свободно владеющий оружием слова, не говоря уже о матчасти. Аршинов видел в анархии только неограниченную свободу и считал, что человек рано или поздно научится правильно ею пользоваться. К рассуждениям Анатолия о справедливости и нравственности Аршинов относился снисходительно, в стиле «поживешь с мое, и сам все поймешь».

Толя вот как раз относился к тем, кто фехтовал в дискуссии даже не рапирой, а легкой парадной шпагой, и его мало кто воспринимал всерьез. И из товарищей его понимал и поддерживал только верный Серега. Но, может, и просто так поддерживал, по дружбе. А вот устами Аршинова глаголало большинство войковцев.

В полной тьме Толя прокрался метров сто. Он уже предвкушал, как застанет прапора врасплох, но тут уперся лбом в холодное. В ствол пистолета. В лицо ударил свет фонарика.

– А, это ты… Молодец, что сам догадался навстречу пойти. – Аршинов опустил оружие, перевел луч фонаря на сваленные у стены рюкзаки и кивнул: – Зови своих ребяток. У меня все готово. Только Никиту на всякий случай там оставь.

Анатолий глянул на Аршинова, ожидая увидеть торжествующую гримасу: мол, научил салагу! Но лицо прапора оставалось непроницаемым. Пришлось стреножить уязвленное самолюбие и выполнять указания. Когда подошли остальные и были открыты рюкзаки, вся группа радостно зашепталась. С одеждой и обувью на Войковской, как и во всем Метро, всегда были большие проблемы. А среди запасов Аршинова нашелся десяток комплектов малоношеной камуфляжной формы, семь пар удобных армейских ботинок на шнуровке. Даже сообщение прапорщика о том, что по возвращении диверсантам придется сдать казенное имущество и облачиться в собственное тряпье, никого не расстроило. Мальчишки оставались мальчишками и даже в новом мире продолжали радоваться всем атрибутам игры в войнушку.

– Где вы все это только берете? – сверкнул глазом жадноватый Колька.

Аршинов многозначительно воздел палец кверху:

– Нам это послано небесным прапорщиком! – и загоготал.

Сменив разномастное анархистское тряпье на военное обмундирование, бойцы подтянулись. Выстроились перед Анатолием в шеренгу – теперь уже одинаковые, как патроны в автоматном рожке. Нацеленные на станцию Дзержинская. И Толе ими стрелять…

Анатолий, Серега и Колька получили пистолеты с глушителями и по две запасные обоймы. Еще двое с автоматами. Остальным пришлось довольствоваться армейскими ножами. Не бог весть какое оружие, но в умелых руках способно на чудеса. «Справятся», – убеждал себя Толя, глядя, как его пацаны играют ножами.

Справятся ли?..

Пока суд да дело, Серега собрался закурить, но Аршинов почти ласковой оплеухой выбил у него изо рта самокрутку и растер ее мыском ботинка.

– В другом месте накуришься, рядовой! Толян! Пойдем, пошепчемся.

Аршинов снял со спины рюкзак, пристроил фонарик так, чтобы свет падал в нужное место, присел на корточки и вытащил устройство, состоящее из десяти красных цилиндров, перехваченных двумя полосками липкой ленты. Этими же полосками к цилиндрам крепились простой будильник с обшарпанным корпусом и незнакомое Анатолию устройство с круглым циферблатом и единственной стрелкой. Вокруг взрывного устройства вились тонкие провода в желтой и красной изоляции. Они были присоединены к гильзе и небольшому контейнеру с тремя батарейками.

– Все просто. – Аршинов ткнул пальцем в мину. – Сюда вставлен поджигатель накального типа, а сама гильза заполнена ртутным фульминатом. Электронный таймер подключен к электрической схеме через будильник и выполняет функцию переключателя замедленного действия. Устанавливаешь таймер на нужное время, поджигатель воспламеняет фульминат ртути, а полученная в результате зажигания ударная волна приводит к единовременной и немедленной детонации основного заряда. В общем, трах-бабах – и от лаборатории не останется и следа. Желаю тебе находиться на приличном удалении, когда это произойдет.

– А это точно сработает?

– Не боись. Я такие игрушки уже сто лет леплю. Главное – провернуть все спокойно даже в том случае, если у тебя на все про все будет меньше минуты.

Анатолий кивнул, спрятал мину в рюкзак и повесил его себе на плечо. Группа вернулась к дрожавшему от страха Никите, которого прапорщик не удостоил даже взглядом. Согласно указаниям Нестора, Аршинов должен был провести отряд через Белорусскую. Подготовка к последнему переходу заняла несколько минут. Было приказано спрятать оружие и постараться вести себя на станции так, чтобы привлекать как можно меньше внимания.

Группа двинулась вперед. Аршинов вместе с Анатолием замыкал шествие и давал последние напутствия.

– Я вам в рюкзаки кое-какой жратвы положил. Перекусите в туннеле. На Белорусской задерживаться не станем. Там и агентов Ганзы полно, и красных шпиков. Обязательно интересоваться будут, куда и зачем такие орлы направляются.

Анатолий прекрасно понимал опасения Аршинова. Белорусская-радиальная отличалась от многих прочих станций тем, что придерживалась нейтралитета. Еще полгода назад тут все было иначе: станция наслаждалась своим положением торгового придатка Ганзы и процветала. Но случился на ней какой-то переворот, то ли выборы, и к власти пришли другие люди. Новое руководство упорно избегало союзов и политических, и военных, улыбалось вежливо и кольцевым, и красным, и фашистам, и сектантам, и ни с кем на сближение не шло. Тактика эта называлась тут «третьим путем развития».

Подведомственные Белорусской свинофермы и грибные плантации должны были развиваться и процветать согласно некоему плану, в котором присутствовали элементы хозяйствования, практикуемые в Ганзе, смешанные с идеологическими установками коммунистов. В результате такого смешения абсолютно разнородных стратегий получился весьма странный и очень бестолковый суррогат. Реформы, проводимые руководством Белорусской-радиальной, породили целую армию чиновников-бюрократов.

Они говорили правильные речи и обещали рядовым труженикам ферм и плантаций скорое наступление экономического чуда. Однако, несмотря на лозунги, хозяйства стремительно пустели и приходили в упадок. Их работники, так и не дождавшись чуда, стали уходить на другие станции. Когда всем стало ясно, что третий путь ведет в тупик, лидеры Белорусской начали беззастенчиво пользоваться выгодным расположением станции. Они требовали экономической помощи у Содружества Станций Кольцевой линии, заявляя, что защищают Ганзу от нападений со стороны радикалов с Замоскворецкой и Красной линий. До сведения коммунистов доводилась информация другого рода: тут Белорусская выступала в роли барьера, ограждавшего Красную линию от провокаций и посягательств Ганзы.

Умело лавируя между двумя лагерями, с помощью попрошайничества и откровенного шантажа руководство Белорусской довольно сытно кормилось за счет подачек с той и другой стороны. Что касается рядовых трудяг, то их побеги из «рая» заканчивались депортацией на родную Белорусскую, согласно принятым там законам. Анатолий несколько раз бывал на станции, огни которой уже виднелись впереди, и знал, что встретит там хмурых людей с настороженными взглядами, режущую глаз чистоту и множество подозрительных особ, в которых можно было безошибочно распознать наушников и доносчиков.

– Слышь, Анатолий, а ты ничего подозрительного по дороге сюда не видел? – неожиданно громко спросил Аршинов.

Анатолию очень хотелось поделиться своими наблюдениями, но он боялся быть поднятым на смех.

– А что я должен был видеть?

– Ну… Щупальца, например…

Анатолий едва удержался от того, чтобы не крикнуть: «Да!» Точно, Аршинов попал в самое яблочко. То, что лежало на путях и выглядело шлангом, могло быть именно щупальцем неведомой твари. С этой позиции все объяснялось до смешного просто. Чудовищу незачем было показываться полностью. Оно выползало из-под земли, находило подходящее место для засады и убиралось в свое логово, оставляя на поверхности лишь малозаметные в темноте щупальца. Анатолий кивнул подбородком на ребят, посмотрел внимательно в глаза прапорщику и преувеличенно твердо заявил:

– Не было там никаких щупалец.

Аршинов понял.

Из темноты выплыли оранжевые языки костра, потом черным силуэтом замаячила чья-то фигура. В ответ на суровый окрик Аршинов расхохотался, назвал часового по имени и посоветовал ему лучше следить за чистотой своих штанов. Когда группа проходила мимо блокпоста, прапорщик остановился, чтобы поболтать с охранниками. Предложив им закурить, он щедро сыпанул в протянутые ладони грибной махорки. Часовые отвлеклись, и диверсанты проскользнули на Белорусскую, избежав лишних расспросов. Анатолий и Никита поднялись на платформу последними.

Прохаживаясь по выложенным в шахматном порядке плитам, Анатолий осмотрелся и понял, что с момента последнего посещения Белорусской на ней многое изменилось, и не в лучшую сторону. В массивных люстрах осталось совсем мало лампочек. Раньше хрустальные красавицы ярко освещали затейливую лепнину на сводчатом потолке, а теперь из-за недостатка света тени на нем стали такими густыми, что выглядел он весьма угрюмо. Аборигены Белорусской общались между собой вполголоса, смеха не слышалось вовсе. Анатолий с ребятами остановились у одной из колонн. Толя случайно зацепился взглядом за пухлое лицо Никиты. Тот уже не выглядел потерянным и почему-то улыбался.

Глава 4

Цербер

Аршинов распрощался с группой за блокпостом, охранявшим вход на Белорусскую со стороны Маяковской. Он долго тряс Анатолию руку, желал удачи и все сокрушался, что Нестор его слишком тщательно оберегает как ценного специалиста. Непонятно было, шутит он или нет. Но на задании прапор мог бы им очень пригодиться.

Этот красномордый стареющий верзила, пока был трезв, вообще мог сгодиться на многое. И сноровки армейской он еще не утратил – Толя вспомнил, как ткнулся лбом в пистолетный ствол.

А уж его знания в области взрывных устройств были бы точно как нельзя кстати. Фульминат ртути! Аршинов говорил об этом химическом соединении, как об обычной воде. В его случае даже скорее как о водке. Был бы он еще с Толей солидарен политически… Равенство там… Братство… Справедливость вселенская…

Нет, у Аршинова своя правда. Он-то знает, что с типами вроде Никиты, и с его дружками-коммуняками, и с фашистами, да и с доброй половиной Метро иначе как на языке фульмината ртути и тротила не разговоришься. Попробуй их пронять россказнями о справедливости… Горбатого исправит только могила.

И опять тупик! Если рассуждать таким образом, чем ты тогда лучше тех, кого ненавидишь и презираешь? А, дьявол!

«Нет, проповеди проповедями, а хирургическое вмешательство, в разумных пределах, все же необходимо, – решил Анатолий. – Иногда. Есть случаи, когда без него не обойтись. И сейчас как раз такой случай. Если позволить улучшать общество разным Корбутам, то недалек тот день, когда беседовать о солидарности и справедливости станет попросту не с кем».

Во всяком случае, учиться можно и нужно всегда, и всему, и в любое время. Кто знает, что может в жизни оказаться полезным? Взять, к примеру, того же Серегу. По отношению к нему Анатолий вроде как выступал в роли гуру. Читал и цитировал на память наиболее полюбившиеся места из Кропоткина, трепался о мистике, насквозь пропитавшей каждую строку «Мастера и Маргариты». Сначала тот поддавался туговато, но потом что-то в нем скрипнуло, и пошло-пошло-пошло… Сперва искра какая-то зажглась в глазах, потом он стал у Толи книжки одалживать. Потом сам себе купил на получку. И при этом Толя ни разу не удосужился поучиться у друга механике.

А ведь если положить на одну чашу весов навыки Аршинова во взрывном деле и талант к механике Сергея, а на другую – непоколебимую Толину уверенность в том, что путь, указанный Кропоткиным, – единственно верный, то Анатолию с его князем Петром Алексеевичем в прекрасном новом мире Метро делать нечего. Туго придется. Время теорий прошло, нынче практики нужны!

Анатолий поправил съехавшую набок лямку рюкзака. Взглянул на Никиту. Короткая остановка на Белорусской пошла тому на пользу. Перебежчик больше не сутулился и почти не хромал. А чего хромать и сутулиться? Небось, встретился взглядом со связником, убедился в том, что товарищи не собираются оставлять его на растерзание анархистам, и теперь преспокойно продолжает выполнять свою миссию. На родном Проспекте Маркса Никита сдаст диверсантов с потрохами и получит какой-нибудь орден Боевого Красного Знамени.

Анатолий тряхнул головой. Идти на задание с такими мыслями нельзя. Как командир, при таких подозрениях он должен дать приказ о возвращении на Войковскую. Или… Что, если остановиться и прямо здесь вытряхнуть из Никиты душу? Перебежчик не производил впечатления несгибаемого борца за светлые идеалы. Если хорошенько поднажать, как миленький заговорит.

Нет!

Нестор верил Никите, а ставить под сомнение умение Батьки разбираться в людях Анатолий не мог. Не имел права. Чином пока не вышел. Анатолий вздохнул. А как, черт побери, было бы уместно сейчас засадить пухлощекому предателю промеж рогов!

Впереди послышался хруст щебня под чьими-то ногами. Луч фонарика выхватил из темноты два силуэта – маленький и побольше. Группа остановилась. Рука Анатолия автоматически метнулась к поясу, ладонь сжала ребристую рукоятку пистолета. Мозг мгновенно зафиксировал картину: Анатолий точно знал, что видел женщину, державшую за руку ребенка. Мамочка? Но разве это привидение не должно было слоняться в туннеле между Охотным и Тверской? Это ведь Обходчик, по легендам, имел право разгуливать, где ему вздумается, а Мамочка не должна была покидать свой предел…

Встретить призрак в компании шести рослых ребят было, конечно, значительно приятнее, чем столкнуться с ним в одиночку. А еще лучше бы не признаваться ни себе, ни другим, что ты вообще хоть на секунду поверил в эти глупые байки о привидениях.

Луч фонарика скользнул по стене и утонул во мраке прямоугольного дверного проема. Стальная, насквозь проржавевшая дверь подсобки болталась на одной петле и едва заметно покачивалась. Тот, кто спрятался внутри, очевидно, зацепил ее. По Толиному знаку группа встала полукругом и медленно двинулась к двери.

Никого там не будет. Призраки подстерегают одиноких путников. Как и диверсанты, привидения не любят свидетелей. Растворятся в темноте, и все. «Что же это я, – спросил себя Анатолий, – неужели все-таки верю?»

Вопреки ожиданиям, Мамочка и ее сынок не исчезли. Когда фонарь осветил помещение площадью всего в несколько квадратных метров, все увидели нарушителей спокойствия. В дальнем углу за перевернутым стеллажом, согнувшись в три погибели и прикрывая собой мальчика лет пяти, пыталась спрятаться женщина. Ее некогда коричневое пальто местами выцвело и сделалось розово-пегим, а о том, что воротник был когда-то рыжим, напоминали только редкие клочки свалявшегося меха. Женщина дрожала от страха. На приказ Анатолия выйти в туннель ничего не ответила.

Мальчик оказался смелее. Он вырвал ручонку из материнской ладони и вышел на середину комнаты. Существо, больше походившее на испуганного, но любопытного зверька, было облачено в кургузую, украшенную множеством разноцветных заплат, куртку. На нем были слишком короткие брючки и огромные, на несколько размеров больше, чем требовалось, ботинки. Слипшиеся в сосульки русые волосы выглядели, как иголки ежика. Ослепленный ярким светом мальчик прищурился, но, рассмотрев Анатолия со товарищи, улыбнулся и вытянул вперед грязную ладошку:

– Подайте, люди добрые, на пропитание.

Толя сделал шаг к мальчику, собравшись погладить его по голове, но женщина неожиданно издала сдавленное рычание и, перемахнув через стеллаж, одним прыжком оказалась между ним и мальчиком. Еще в прыжке она вскинула руку, и если бы Анатолий инстинктивно не попятился, то острые ногти, несомненно, располосовали бы его щеку. Женщина тряхнула седыми космами и подняла лицо. Анатолий сделал еще один шаг назад. Защитнице мальчика было лет тридцать, и нестарое еще лицо странно, нехорошо сочеталось с пепельными волосами… Будто однажды она увидела что-то, от чего мигом поседела. Черты ее лица можно было назвать правильными, если бы не уродливый вертикальный шрам, идущий от левого глаза до края губы. Но больше всего пугали глаза – глубоко запавшие, словно смотревшие из бойниц. Они, как и волосы, принадлежали старухе, а не молодой женщине. В этих глазах читались и непонятная сила, и смесь тайного знания с откровенным безумием. Выдерживать такой рентгеновский взгляд дольше нескольких секунд было невозможно. Анатолий молча уставился в пол.

– О-о-о! Вы все сдохнете! – заговорила женщина нараспев. – Это говорю вам я – любимая ученица Зверя! Вы умрете совсем не так, как рассчитываете! Не в теплых палатках, обжираясь колбасой! О нет! Зверь придет за вами, обовьет своими щупальцами и утащит туда, где рождается мрак. Он заставит вас спуститься по черным ступеням боли в Храм Страданий! Он скует ваши члены адским холодом и начнет пожирать с ног, медленно, очень медленно добираясь до головы! Это предрекаю вам я – избранница, которой Зверь коснулся своим перстом, пометил когтем и оставил в живых! Истинно, истинно говорю вам: умирать будете долго и миллионы раз пожалеете о вонючей крысе, которую отобрали у голодного мальчика!

Закончив свою речь, женщина сунула руку под лохмотья и швырнула к ногам Анатолия скрюченный от огня трупик крысы. Затем завалилась набок, закатила глаза и забилась в конвульсиях. Тело несчастной вытянулось как струна, потом обмякло, а на губах появились пузыри пены. Мальчик опустился на корточки, поднял бессильно упавшую на пол руку женщины и прижал ее к щеке.

– Это пройдет, – сказал он куда-то в пустоту. – Это никогда не продолжается очень долго. Потом маме станет лучше. Гораздо лучше. Она перестанет пугать меня и звать Зверя…

– Вам надо пойти с нами, – хрипло сказал Анатолий. – Мы проводим вас до станции.

– Я не крал эту крысу! – заверещал мальчик. – Честное слово: она сама упала с вертела на пол! Я лишь поднял ее потому, что очень хотел есть!

– Никто тебя не обвиняет в краже. – Толя кивнул Артуру, тот расшнуровал рюкзак и вытащил из него кольцо свиной колбасы. – Пока мама придет в себя, ты перекусишь, а потом мы вместе вернемся на станцию…

Мальчик выхватил колбасу, впился в нее зубами и промычал с набитым ртом:

– Ни за что! Если мы вернемся на Маяковскую, нас точно забьют до смерти. Мы остаемся здесь, а потом мама скажет, куда надо идти. Уходите, пока она не очнулась и не позвала Зверя!

Анатолий покачал головой. А что он еще мог сделать для несчастной эпилептички и ее сына? Ворваться на полудикую Маяковскую, задать жару тем, кто обижал юродивую? Да что это изменит! Стоит группе после этого уйти со станции, как женщину повесят или сожгут, как ведьму.

Анатолий посмотрел, как мальчик справился с колбасой, воровато поглядывая по сторонам, схватил крысу и сунул ее пазуху. «Нечего разыгрывать из себя защитника униженных и обездоленных, – одернул себя Анатолий. – Я просто не имею права вмешиваться не в свое дело. У меня есть задание станции, и оно должно быть выполнено».

Он молча кивнул мальчишке и, опустив голову, шагнул в туннель. Отряд, перешептываясь, двинулся следом.

Женщина говорила о Звере… О щупальцах… Вспомнились вздыбленный бетон, изуродованная решетка и неизвестно куда исчезнувший с рельсов… шланг. Дьявольщина… Что же это было? Осьминог, как в детских книжках? Только подземный, прорывающий себе ходы своими щупальцами-хлыстами…

От мрачных размышлений отвлекло приближение к станции. Перед Маяковской не было блокпоста, а сама станция влачила существование в полумраке, поэтому узнать, что подходишь к ней, проще всего было по тяжкому запаху сальных свечей. К горящему машинному маслу, используемому для освещения палаток на Войковской, Анатолий привык настолько, что почти перестал обращать внимание на его вонь, а вот сальные свечи сразу заставили думать о крысином шашлыке.

Анатолий поморщился. Он приказал не забираться на платформу, а пройти мимо Маяковской. Ловить тут было нечего: рвань, бомжи да сифилитичные проститутки, грязь, зараза и голод. Гиблое место эта Маяковская… И дети тут, говорят, пропадают.

Шагая по рельсам мимо станционного зала, Толик обратил внимание на развеселого торговца крысиным шашлыком. Лоток его, как центр мироздания, располагался в середине платформы. Анатолий посмотрел на полное, лоснящееся от пота лицо шашлычника, перевел взгляд на грязно-серый, покрытый жирными пятнами фартук. Маленькие, бегающие глазенки торговца вызывали тошноту, и Анатолий с трудом подавил желание вскочить на платформу, пнуть ногой ржавую ножку мангала и расшвырять мерзкие тушки крыс по всей платформе. Ведь именно эта тварь с бегающими свиными глазками и вынудила сумасшедшую с сыном бежать со станции и прятаться в перегонах.

Легче Толе стало лишь тогда, когда отряд вернулся в туннель и запах сальных свечей постепенно сошел на нет. Вот так иной раз и не знаешь, где хуже – в страшных темных туннелях, где можно найти свою смерть, так ничего и не поняв, или на таких станциях, где люди разлагаются заживо, даже не успев умереть.

На середине перехода отряд сел перекусить. Ели в полной тишине и почти кромешной тьме, только клацали зубы и ходили желваки. Поглядывая на хмурые лица товарищей, Анатолий понимал, о чем они думают. Пророчества сумасшедшей о черных ступенях боли и Храме Страданий хорошего настроения не добавили.

«Ну вот, кто тут восторгался князем Кропоткиным и его исследовательским пылом? – спросил себя Толя с ехидцей. – Вот, изучай, строй себе научную карьеру. Новые виды фауны? Пожалуйста! Есть неплохие шансы войти в историю первооткрывателем Зверя. Хотя настоящим-то его первооткрывателем был рыжий Митяй… Сколько еще открытий чудных сулит нам московское Метро…»

Треугольник Чеховская – Пушкинская – Тверская, именовавшийся теперь Рейхом, мог оказаться даже слишком щедрым на открытия. Анатолий готовился к ним заблаговременно. Отдал пистолет, нож и рюкзак Сергею, переложил паспорт в карман брюк. На Чеховской ведь любая заминка могла привести к пальбе. Фашисты славились по всему Метро своей нетерпимостью и нетерпеливостью, и оружие пускали в ход по малейшему поводу.

Отряд двинулся в путь и без приключений одолел очередной переход. Когда вдали появился мигающий зрачок костра, Анатолий двинул к блокпосту в одиночку. Он поднял руки еще до того, как его заметили. После стандартной процедуры, состоявшей из хлестких, как удары кнута, окриков, к Анатолию направились трое. Все в черных беретах и камуфляжной форме. Они выглядели близнецами не только из-за одинаковых презрительно-ледяных выражений лиц. Анатолий отметил, что одинаковые бульдожьи челюсти делали охранников настолько похожими, будто их обладателей разводили на одной ферме.

Старшего можно было отличить по тому, что он стоял в центре и держал вместо автомата фонарик. Луч сканировал пришельца от ног к лицу. Автоматчики моментально оказались у Анатолия за спиной и одновременно толкнули его в спину стволами. Первым, что бросилось в глаза при подходе к блокпосту, был плакат, натянутый под потолком туннеля на всю его ширину. На красном фоне черной краской, на трех языках было выведено: «Blut und Ehre. Blood and Honour. Кровь и честь». Вместо знаков препинания надписи разделялись кружками с трехконечной свастикой.

– Кто такой? – наконец спросил старший.

– Человек.

– Ага. Шутник. – Офицер поднял затянутую в черную перчатку руку и указал в угол между набитыми песком мешками и стеной. – Полюбуйся. Этот тоже поначалу называл себя человеком. Трепался о том, что артист. Мы совсем немного поработали с ним, переубедили и теперь… Цербер, голос!

Зазвенела цепь. То, что Анатолий посчитал грудой тряпья, зашевелилось и оказалось стариком-горбуном. Он был бос и одет в невообразимые лохмотья. В свете костра блестела лысина, окруженная венчиком седых волос. На худой, обтянутой пергаментно-желтой кожей шее виднелся металлический ошейник с ржавым висячим замком. Противоположный конец цепи был продет в стальную скобу на стене. Повинуясь приказу офицера, горбун встал на четвереньки, поднял вверх лицо, превратившееся от побоев в сплошной синяк, и раскрыл почти лишенный зубов рот.

Уши резанула хриплая пародия на лай. Овчарка, лежавшая у мешков, покосилась на старика и лениво тявкнула в ответ.

– Молодец, песик! – Офицер кивнул горбуну и обернулся к Анатолию: – Мы показываем Цербера всем, кто приходит в гости. После знакомства с ним желание шутить с солдатами Рейха, как правило, пропадает. Документы!

Офицер принялся рассматривать паспорт, бормоча что-то себе под нос. Анатолий же не сводил глаз с его кадыка, ходившего вверх-вниз, и размышлял о том, что за доли секунды сможет преодолеть разделявшее их расстояние. А там… С каким наслаждением он вцепился бы в эту шею и сдавливал бы ее до тех пор, пока глаза фашиста не вылезли бы из орбит! При большом желании можно было успеть выхватить пистолет из кобуры. Пристрелить одного автоматчика он успеет. Если повезет, всадит пару пуль в грудь второго. Серега услышит выстрелы и примчится к блокпосту. Вот тогда будет и кровь, и честь… Анатолий с трудом сдерживал себя. Еще немного, и он начнет действовать… Но вместо этого сдержанно проронил:

– Мне нужен Малюта.

Офицер оторвался от изучения паспорта и удивленно посмотрел на пришельца.

– Мне нужен Малюта, – упрямо повторил Анатолий. – Говорить буду только с ним.

В течение минуты фашист не произнес ни слова. Заложив руки за спину, он раскачивался на каблуках, очевидно размышляя над тем, пристрелить гостя сразу или сначала помучить. Однако названное Анатолием имя заставило его удержаться от слишком поспешных действий.

– Пойдем, но предупреждаю, если опять шутишь, будешь сидеть рядом с Цербером и обучаться лаю.

Анатолий последовал за офицером. Он уже бывал на Тверской. Хорошо помнил отделанные светло-серым мрамором стены, красные гранитные полы и бесчисленные плакаты с лозунгами и картинками, которые вывешивались на любом подходящем месте. Первое место среди всех картинок уверенно занимало изображение черного человечка, перечеркнутое красной линией. Дальше по списку шла свастика.

По платформе расхаживали дюжие парни с каменными лицами, вооруженные автоматами и дубинками. Большинство было в беретах, от чего станция напоминала поле, усеянное грибами с черными шляпками. Анатолий чувствовал на себе неприязненные взгляды, которыми на станции, наверное, встречали любого чужака. Офицер повел Анатолия к центру зала, где у перехода на Пушкинскую, рядом с застывшими эскалаторами, стояли четверо высокопоставленных офицеров. Об их высоком положении в фашистской табели о рангах свидетельствовали черная форма и фуражки с высокими, украшенными орлами, тульями.

Проводник приказал Анатолию остановиться, подошел к группе офицеров, вскинул руку в римском приветствии и перекинулся несколькими словами с фашистом, который не был обрит, а наоборот, бравировал своей огненно-рыжей шевелюрой.

– Ты ко мне? – строго спросил рыжий, приблизившись к Анатолию. – Что-то не припоминаю…

– Вам привет от дяди Миши.

Узкие губы скривились в улыбке, которую можно было только с большой натяжкой назвать приветливой.

– О! Слышал. Много слышал. Молодец, что сколотил свою банду. Вождь прирожденный твой дядя Миша. И как он?

Анатолий бормотал о том, что дядя Миша чувствует себя превосходно, а думал о товарищах-анархистах, которых фашист окрестил бандой. Если уж анархисты были бандой, то как следует называть подданных Рейха? Изверги? Ублюдки? Нет. Чересчур мягко. Жаль, что Аршинов не выдал второй мины. Этим создателям людей нового типа тоже не повредил бы хороший заряд динамита.

Сообщение о том, что Анатолий не один и через Тверскую требуется без обыска пропустить еще семь человек, не вызвало у Малюты особого энтузиазма. Однако, поморщившись, он все-таки отдал распоряжение беспрепятственно вывести группу за пределы Рейха и даже, подчеркивая свое особое расположение к дяде Мише, приглашал заглядывать еще. Анатолий выдавил в ответ улыбку. Он считал, что для полной гармонии рыжему красавцу очень не хватает стального ошейника на шее. И многое отдал бы за то, чтобы увидеть, что получится, если посадить Малюту на цепь вместо несчастного горбуна.

Глава 5

Клаустрофобия

По мере удаления от Рейха и его населения становилось все легче и легче дышать. Чего заслуживают фанатики, привыкшие сортировать людей по внешним признакам, расставлять их на ступенях воображаемой лестницы, по которой кого-то отправляют прямиком в ад, тогда как для себя они зарезервировали верхние ступени? Люди, которые способны забыть все человеческое в себе и выбить это человеческое прикладами из других? Люди, которые обращаются с арестантами, как с псами, а собак обхаживают лучше иных людей?

С каждым шагом Анатолий чувствовал все большее облегчение, словно, попав в липкую грязь, наконец выбирался на сухое место и получил возможность, потопав ногами, отряхнуть с сапог налипшую грязь. Обретаешь и легкость, и чистоту. Ощущение было настолько реальным, что Анатолий даже посмотрел на свои сапоги. Нетушки. Никакой грязи на них не было и в помине. Кто-кто, а фашисты знали толк в гигиене. Любую грязь они удаляли не влажной тряпкой, а острой бритвой.

Шло время, и чувство облегчения сменилось более привычными и свойственными жизни в туннеле ощущениями. Когда ухо вылавливает на фоне хруста щебенки под ногами особенные, говорящие о приближении опасности звуки, когда в дружелюбном свете фонаря надвигается на тебя из темноты нечто враждебное, что до смерти тебя напугает.

Пока все шло своим чередом, и Анатолий время от времени бросал любопытные взгляды на Никиту. Судя по виду, тот вообще не привык заниматься самокопанием и самобичеванием. Неужели он не думает о своем предательстве? Ведь совсем скоро они окажутся в привычном ему мире. До Охотного ряда всего ничего осталось… Нет, не до Охотного, до Проспекта Маркса, того самого Бородача, который считается у красных кем-то вроде Бога-Отца.

«Интересно, можно ли тогда назвать Ленина Богом-Сыном? – спросил Толю его внутренний голос. – Или какие там у них были отношения?»

Анатолий улыбнулся и подумал, что этот генетический эксперимент по выведению нового человека мог бы стать прорывом. С размахом мыслят товарищи коммунисты, надо отдать им должное! Все-таки они мечтатели, стоящие в длинной очереди идеалистов, пытающихся изменить мир к лучшему.

«Браво! – зааплодировало его второе я. – Попрошу заметить: в той же очереди стоят наши Че Гевара, Бакунин и Кропоткин!»

Правильно. Эксперимент Корбута позволит создать новую расу, которая будет устойчива к радиации. Ее представители без дрожи в коленях выйдут на поверхность и смогут построить новый мир. Создадут будущее не для туннельных крыс, а для возрожденного человечества. Люди снова увидят звезды, о которых с такой пронзительной ностальгией рассказывают старожилы Метро. Как там говорил Нестор? Гэмэчелы – генно-модифицированные человеки – смогут преспокойно пользоваться всеми ресурсами поверхности… Мило! Все вспоминают жизнь на земле со слезами умиления на глазах, однако все попытки рядовых гуляйпольцев самостоятельно выйти на поверхность руководство станции пресекает на корню, в порошок готово стереть!

«Стереть в порошок? – тут же подхватило второе я. – Это ты верно заметил. Стереть в порошок с помощью тротиловых шашек, которые лежат в твоем рюкзаке. Так зачем валить с больной головы на здоровую, товарищ идеалист?»

Анатолий мотнул головой, чтобы отогнать расслабляющие волю мысли, которые могли завести только в тупик. Прежде всего, он солдат и должен выполнить приказ станции. А там… Надо будет полистать Кропоткина. У него точно можно найти ответ. Плюс к этому князь больше всех остальных мог претендовать на близость к абсолютной истине, поскольку все чертежи своего варианта переустройства мира чертил исключительно на бумаге и не запятнал рук ни единой каплей крови. Этот вывод принес некоторое утешение, и Анатолий посмотрел на виновника своей минутной слабости.

Никита в самом деле выглядел помолодевшим лет на десять. Он вытер ладонью пот с лысины. Его маленькие, спрятанные за косыми, как у монгола, складками кожи глаза выглянули из своих норок. В движениях появилась уверенность и даже какая-то лихость. Что за дела? Как объяснить это преображение?

Может, просто вошел в ритм движения? Да, такой ритм существовал. Тот, кто долгое время проводил на станции, а затем попадал в туннель, нередко вел себя как растерянный ребенок. Шарахался из стороны в сторону, выписывал зигзаги, вместо того чтобы двигаться по прямой. Однако стоило новичку нащупать ритм движения, вписаться в темп, как шараханья заканчивались. Дальше его начинала вести мягкая лапа Метро. Она подталкивала в спину или придерживала за плечо, помогая идти по кратчайшему пути. Это, конечно, не гарантировало от опасностей, которые подстерегали путника на каждом шагу, зато позволяло добраться до цели быстрее.

Черт его знает! Вдруг этот тюфяк Никита просто становится мало-помалу нормальным мужиком? Может, туннель позволит ему чуточку подавить в себе чиновника, привыкшего прятаться за чужими спинами? «Может, – думал Анатолий, глядя на толстячка, – в конце нашего пути мне придется пожать твою пухлую ручонку?»

Их взгляды скрестились. Никита тут же отвернулся, но Анатолию вполне хватило и мгновения, чтобы понять: никогда и ни за что они не пожмут друг другу руки. Если Никита и не был дважды предателем и двойным агентом, то ждать от него дружеских лобзаний точно уж не стоило. В лучшем случае он просто выполнит поручение Нестора, а в худшем…

Анатолий вдруг понял, что в течение нескольких минут он слышит за спиной тяжелое дыхание. Позади шагал Гриша. Рослый, крепко сбитый парень, не раз доказавший в передрягах свое мужество. Про таких говорят: в воде не тонет, в огне не горит.

Но только вот что-то с ним приключилось… Квадратное лицо скривилось, словно кто-то вывернул Грише руку и все больше дожимал ее, чтобы сломать. Выступившие на лбу и висках бисеринки пота катились по щекам и массивному подбородку. Гриша то и дело поднимал глаза к своду туннеля, а когда опускал, начинал мять и передвигать лямку рюкзака, будто она не просто давила на плечо, а впивалась в тело.

– Все нормально, Толян… – с трудом выдавил из себя Гриша.

Голос у него был таким хриплым, будто он сорвал голосовые связки. Анатолий кивнул и отвернулся. Лучше бы Гриша не раскрывал рта. Ему действительно было плохо, что-то его беспокоило… Однако начинать расспросы Анатолий не хотел. Не стоило волновать остальных ребят. Даже слабая тень паники была сейчас, в середине пути, не на месте. Как-нибудь уж Гриша продержится до станции… А там устроим привал и поговорим.

Проблем хватило с излишком и без Григория. Начались они через три десятка метров. В круге света на правой стене мелькнуло что-то черное. После того как луч фонарика замер на черных пятнах, стало ясно, что это не просто сырое пятно плесени. Пятна сложились в буквы «ж» и «и». Круг света переместился влево. Стала видна вся надпись, или, точнее, ее отрывок:

– Берегись! Здесь жи… – начал читать Гриша хриплым, замогильным голосом и вдруг осекся.

Черт бы его побрал, зачем произносить фразу, которую и так все прочитали! Никто не нуждался в озвучке текста, который и так не имел ничего общего с «добро пожаловать!».

Фраза «Берегись! Здесь жи…», по всей видимости, была выполнена факелом или мазутным светильником. У каждой из корявых, разной толщины букв имелась уходящая вверх косичка. Однако самым жутким было окончание фразы. Буква «и» заканчивалась длинной, уходящей к самому полу дугой. Тот, кто написал это, явно прервался не по своей воле. Закончить мысль ему помешали. Помешали те, кто… Живет здесь! Анатолий обвел взглядом настороженные лица ребят своей команды. Они, конечно, и сами обо всем догадывались. Глупо было считать, будто любитель настенных текстов собирался закончить свое откровение чем-то вроде: «жизнь» или «живопись». Так кто же здесь живет? Мамочка? Путевой Обходчик? Его Величество Зверь?

Похоже, наиболее близкий к истине ответ мог дать только Гриша. Парень совсем раскис, он чуть не плакал. И безуспешно пытался скрыть бившую его дрожь. Будто ему казалось, что на них вот-вот рухнет свод туннеля, и поэтому он все время таращился вверх – на самый безопасный из всех потолков, которые Анатолий когда-либо видел. Лучи фонариков метались во все стороны, но, насколько хватало света, не было и намека на угрозу. Просто здесь кто-то живет. Возможно, как раз сейчас он сыт и не желает тратить время на такую мелкую добычу, как восемь жалких людишек. Вот когда пройдет караван побольше, тогда он и покинет свою сырую, темную нору, чтобы полакомиться человечиной.

Молчание становилось все тягостнее, пока нервное напряжение не достигло наивысшей точки, после которой проронить хоть слово стало жизненной необходимостью.

– Гринь, что случилось-то?!

Вопрос командира вырвал Гришу из ступора. Он несколько раз сглотнул с таким видом, будто привести речевой аппарат в действие стоило ему теперь неимоверных усилий.

– Ерунда, командир… Чертовщина какая-то… Крылья. Они повсюду. Хлопают так, что ушам больно…

– Какие, к Марксу, крылья? – фыркнул Анатолий с деланой иронией. – Нет ничего такого, и не может быть. Скажи себе это, и сразу полегчает.

Гриша кивнул и попытался выдавить из себя улыбку. Вышло очень даже неплохо. Почти искренне.

– Вперед! – скомандовал Анатолий.

Все испытывали одинаково страстное желание поскорее покинуть это место. Плохое было место. Плохое! И желание бежать было настолько страстное, что отряд, вместо того чтобы двигаться попарно, растянулся в шеренгу от одной стены до другой. Толя закрыл на это глаза – не стоит донимать бойцов придирками в такой момент. Сейчас, сейчас, минуют этот странный участок и снова построятся как положено.

Сам испугался, вот что. Сам сдал. Командир, тоже мне…

Толя так заспешил, что, вопреки своим правилам, решил миновать темный проем подсобки без привычных предосторожностей. Под ботинком что-то хрустнуло.

Щебень не мог издать такого звука. Это был сухой и отрывистый, как одиночный выстрел, хруст. Анатолий инстинктивно отпрянул в сторону так резко, что чуть не сбил Гришу с ног. Вырвав фонарик у ведущего, он едва не уронил его – руки стали не просто влажными, а мокрыми от пота.

Луч света упал на нужное место. Анатолий перевел дух. Он наступил на ногу скелета. Только-то и всего. Прыгать из-за этого до потолка не стоило. Тем более бравому командиру отряда. Жителей Метро нельзя удивить скелетами. Они встречались в некоторых туннелях почаще живых людей.

Анатолий не раз видел трупы в разной степени разложения. Вначале у него включалось воображение, он размышлял о том, кем при жизни были эти люди. Пытался понять по внешним признакам, кем они были по профессии. Искал в пустых глазницах ответ, кого любил и кого ненавидел хозяин черепа. Однако вскоре привык к этому зрелищу. Найденный в туннеле труп оставался для него просто трупом. Кусок мертвечины. Ни о чем он не думает. И не думал никогда.

Как-то раз Анатолий даже попытался прикинуть, как соотносится количество увиденных им останков с примерным числом живых обитателей Метро. Оказалось, что сравнение не в пользу живущих. Настолько не в пользу, что не обязательно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что если пустить проблему на самотек, то лет через десять туннели будут просто завалены скелетами умерших насильственной или естественной смертью людей. И все из-за того, что живые были слишком заняты своими делами, чтобы обращать внимание на мертвых. Последние ведь прекрасно могут обходиться без оружия, топлива и еды. Так зачем тратить на них драгоценное время, если его можно использовать для более полезных дел?

Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов? Пусть забирают их к себе в туннели, пусть набиваются в мертвецкие-сквоты, лишь бы не совались на станции, к живым.

Как же тогда будет выглядеть Метро в будущем? Метро – мертво…

И вот уже лучи фонарей не просто рассекают пустоту, они безуспешно пытаются пробиться сквозь нагромождения скелетов, тазовых и берцовых костей, обрывков полуистлевшей одежды, пустых черепов. Теперь путешествие от станции до станции занимает в десять, двадцать раз больше времени, чем раньше. Отрядам приходится прокладывать себе путь, раздвигая в стороны залежи костей. Люди расчищают себе узкие проходы, продвигаются вперед благодаря шахтам вентиляции и боковым туннелям. Поездки на дрезинах навсегда останутся в прошлом. Сообщение между станциями становится роскошью. Привычные связи разрушаются.

Мир жителей Метро, и без того несказанно ограниченный, сужается до узкого пространства станций. А смертность растет, костные залежи становятся все выше и выше. Проходит время, и медленный поток реки скелетов вползает на жилые станции. Люди, закупоренные на своих платформах, продолжают умирать. В конце концов, месть непогребенных мертвецов свершится – Метро станет просто мертвой ямой, могилой, набитой костями.

Метро – мертво…

Чушь! Существует множество способов избавиться от скелетов. Люди обязательно решат проблему. Они ведь хоронят своих близких? А если каждый найдет время захоронить труп незнакомого человека, то жуткая картина, нарисованная кистью его фантазии, никогда не станет явью.

Анатолий почувствовал легкий толчок в плечо. Позади стоял Колька. Ствол его автомата был опущен вниз, и фонарик освещал ноги скелета. Остальная часть костяка скрывалась в темноте подсобки.

– Знаешь, Толян, мне мать рассказывала про одно поверье.

– Что за поверье?

– Если захоронишь одного непогребенного мертвеца, тебе будет отпущено Господом три греха.

– Тогда тебе, дружбан, хоронить не перехоронить, – раздался насмешливый голос Сереги. – Грехов у тебя – выше крыши. Вот, например, целый рожок патронов год назад у меня занял, а отдавать… Грех долг не возвращать.

– Три греха, говоришь? – Анатолий мысленно высчитал время, которое потребуется на то, чтобы вырыть в неподатливом грунте яму, и принял решение. – Коля дело говорит!

В подсобке нашлись красные и черные лопаты, сделанные кустарным способом из обрезков капотов автомашин. Отряду пришлось временно переквалифицироваться в похоронную команду. Дружными усилиями яма была вырыта меньше чем за десять минут. Благодаря тому, что одежда на останках хоть и превратилась в лохмотья, но не истлела окончательно, скелет не развалился, когда его укладывали в яму.

По команде Анатолия ребята принялись засыпать могилу.

И вдруг раздался громкий лязг.

На рельсы упал Гришин автомат. Затем раздался болезненный стон. Гриша, заткнув руками уши, качался как пьяный на самом краю ямы.

– Слышите, крылья шумят! – промычал он, жмурясь от боли. – Птицы! Его заклевали птицы! Посмотрите на голову! Вы что, не видите? Это следы клювов! Здесь живут птицы!

Гриша рванулся к автомату. Прежде чем его успели остановить, он схватил оружие и, прижавшись к стене спиной, резко вскинул ствол вверх:

– Я не сдамся просто так! Я…

Всех будто парализовало. А что тут делать? Время застыло, будто замерзло…

И только для Толи оно осталось теплым, быстрым. Каждая пуля, выпущенная в потолок сходящим с ума Гришкой, споткнется о чугунные выступы тюбингов и отрикошетит, обернется против стрелявшего, против его товарищей…

Одной рукой Анатолий вцепился в ствол автомата и резко опустил его вниз, а второй врезал паникеру в скулу так, что тот беззвучно сполз по стене на рельсы. Парни застыли, раскрыв рты от изумления. Командир потер ушибленный кулак:

– Минут через пять очухается наш орнитолог.

Казалось бы, череда сюрпризов закончилась… Ан нет.

В такт отдаленному стону туннельного сквозняка кто-то насвистывал веселую мелодию. Никита!

Присев у стены неподалеку от свежей могилы, он с самым будничным видом переодевался в свою наркомвнудельскую форму, которую достал из рюкзака.

– Открыт еще один способ борьбы с боязнью замкнутого пространства, – ехидно хмыкнул он. – Лучшее лекарство – прямой в челюсть. Браво, товарищ Анатолий. Когда он очнется, думаю, проблемы больше не возникнет.

Анатолий с удивлением наблюдал за манипуляциями Никиты. Тот перестал свистеть, морщась, натянул второй сапог, встал и нахлобучил фуражку на лысое темя.

– Только с чего он взял, что здесь есть птицы? – спросил Серега. – Чертовщина какая-то.

– Эх, молодые люди, многого вы не знаете, – произнес Никита. – Первое название станции Проспект Маркса – Охотный ряд. А почему? Давным-давно на улице Охотный ряд торговали битой и домашней птицей. Вот теперь эта дичь и шастает по Метро, только не все ее видят. Есть многое на свете, друзья мои, что и не снилось нашим ученым. Вроде Корбута.

Анатолий напрягся, но виду не подал.

Гриша пошевелился. Со стоном сел и потер ушибленное лицо. Ничего он не помнил и на склонившихся над ним ребят смотрел с удивлением. Анатолий пропустил мимо ушей его вопрос о том, что случилось. Взгляд у Гриши прояснился. Можно было идти. Могилу быстро засыпали и двинулись вперед.

Анатолий не стал расспрашивать Никиту о том, зачем он облачился в свою форму, а экипировку, выданную ему на Войковской, оставил на месте переодевания. Все и так было ясно. Где-то через полчаса они вступят на главную станцию Красной линии. Там-то он в своей волшебной форме будет смотреться всяко лучше, чем в замызганном штатском пиджачишке.

Все шло по плану, и мысли Анатолия вернулись к птице, которой торговали на Охотном ряду. Есть ли у птиц душа? Если верить Грише, получается, что есть. Возможно, души убитых птиц действительно забились под землю и мечутся под сводом туннеля. Невидимые для глаз, они издают неслышные звуки… Не слышные для большинства людей. Когда Метро еще использовалось по назначению, поезда проносились под улицей Охотный ряд с шумом и на большой скорости, заглушая хлопание крыльев и крики. Однако ночью наверняка кто-то из рабочих-путейцев мог слышать птичий клекот…

После Катаклизма все изменилось. Людям пришлось смириться с шумом крыльев призрачных птиц, витающих над их головами. Это раньше можно было сказать: оставим небо птицам и вернемся к земным делам. Теперь у жителей Метро нет других дел, кроме земных, а точнее, подземных.

Анатолий дал команду спрятать автоматы под куртки и приготовиться к вступлению на станцию.

Проспект Маркса встретил отряд немного раньше, чем предполагалось. Впереди вспыхнул и стал стремительно увеличиваться в размерах желтый огонек.

– Спокойно, – объявил Никита. – Мы пересекли трехсотый метр. А у наших тут не только стационарные блокпосты, но и мобильные имеются…

«Наших?» – хотел спросить Анатолий, но не стал.

Через несколько секунд стал слышен характерный стук ручной дрезины. Из темноты донесся суровый голос: командир разъезда приказал остановиться и предупредил, что в случае неповиновения по ним будет открыт огонь без предупреждения. Никита кивнул Анатолию, поднял руки и вышел под свет фонаря:

– Не стреляйте, свои!

Четверо дозорных разглядели форму Никиты, и тот, опустив руки, направился к дрезине. Анатолий положил руку на рукоять пистолета, многозначительно посмотрел на Серегу, который хоть и не выпячивал автомат, но держал его в боевой готовности.

Момент истины…

Если Никита заманил отряд в западню, придется отступать с боем. Однако, переговорив с охранниками, Никита развернулся и двинулся к Анатолию. Дрезина покатила к станции.

– Все в порядке. Пропустят без проблем. Запомните, ребята: вы из наших, дзержинцев, – инструктировал Никита. – Советую держаться непринужденно, по пустякам ни с кем не заговаривать. Чтобы избежать лишних вопросов, придется ненадолго задержаться. Перекусим и все такое…

Дорого бы Толя отдал, чтобы узнать, что имелось в виду под «все такое». Уж не почетная ли сдача в плен? Надо было определяться, верит он Никите или нет, раньше. Черт, теперь пути назад нет. И успех операции, и дальнейшая судьба группы в руках толстяка-перебежчика.

Вскоре Анатолий услышал разноголосый гомон, свидетельство того, что они приближались к густонаселенной станции. На путях возвышалась аккуратно сложенная из мешков с песком крепость, дорогу преграждал полосатый шлагбаум. Между мешками темнели бойницы, из которых торчали стволы автоматов. Дрезина покатила назад, к трехсотому метру. Часовые одарили команду Анатолия неприветливыми взглядами, но и откровенной враждебности в них не читалось. Шлагбаум поднялся. Отряд вступал на территорию врага. Следовало опасаться любой оплошности или неосторожного слова, но Анатолий просто сгорал от любопытства. Никогда прежде Толе не доводилось ступать во владения Красной линии, и все было ему здесь интересно. Наверное, нечто подобное испытывали конкистадоры и первооткрыватели новых земель в эпоху колониальных открытий. Ведь не только жадность и блеск золота гнали их вперед. Какой смысл жить на одном месте? Жизнь для домоседов течет вдвое быстрее.

Глава 6

Лекция с продолжением

Никита первым вскочил на серый гранит платформы. Не было никаких приставных лесенок, но перебежчик прекрасно обошелся и без них, оперся руками о край и легко перебросил через него свое тучное тело. От его неловкости не осталось и следа. Он стоял наверху с улыбкой гостеприимного хозяина, дожидаясь, когда на платформу поднимется весь отряд. Никиту тут же заметили. К нему подбежал невысокий вертлявый человечек в гражданском. Он приветствовал гостя сердечным рукопожатием.

Человечек, кажется, приходился Никите подчиненным. Внимательно выслушав распоряжения толстяка, он кивнул головой с такой энергией, что та чуть было не отвалилась. Получив указания (Анатолию не удалось услышать ни слова), он с удивительной прытью умчался их выполнять. Никита жестом пригласил группу следовать за ним.

Отряд двинулся вперед вдоль массивных, сдвоенных колонн, залепленных пропагандистскими плакатами. Здесь, как и на Войковской, жили люди идейные, сразу видно. Стену, идущую вдоль одного из путей, почти полностью скрывал огромный лозунг. На плотно пригнанных квадратных кусках белого пластика красной краской было выведено: «Слава Коммунистической партии Метро!»

По количеству всевозможных видов наглядной агитации Войковская – Гуляй Поле не уступала Проспекту Маркса. Однако тут все выглядело солиднее и монументальнее. Анатолий ожидал увидеть нечто подобное, но все равно поразился. Все то, что он вычитал в пожелтевших от времени книгах о коммунистах прошлого, все слышанное о красных на яростных митингах анархистов сложилось для Анатолия в железобетонный стереотип. Красных он представлял себе настоящими зомби или роботами, которые говорят не иначе как лозунгами, питаются идеями и во имя достижения своих идеалов способны отпилить себе руки, ноги и… В общем, на все готовы.

Проспект Маркса не оставлял от этого стереотипа камня на камне. Здесь бурлила жизнь. Именно жизнь, а не размеренное существование людей-механизмов. Бросалась в глаза чистота. Не режущая глаз, стерильная чистота Белорусской, где уборщики просто-таки охотились за каждым брошенным на пол окурком самокрутки. Здесь порядок являлся не самоцелью, а всего лишь разумной мерой гигиены.

Стены станции были отделаны белым мрамором, сводчатый потолок покрыт рельефными квадратами. Наверное, так сделано для того, чтобы хотя бы частично ослабить ощущение натиска земной толщи. Нигде не было видно пятен сырости. Станция залита ровным мягким светом, не режущим глаза, но и не оставляющим теней.

Казалось, на Проспекте Маркса присутствует какой-то особый дух. Была здесь атмосфера сплоченности, единства. Люди не казались, как на торговых приганзейских станциях, хаотически метавшимися насекомыми, летучими тараканами в стеклянной банке, а следовали некоему порядку… Нет, не порядку даже, а общему смыслу. И почему-то не казалось Толе, что тут все делается из-под палки, как внушали ему анархистские идеологи.

У одной из колонн группа молодых людей с интересом читала и тут же обсуждала стенную газету. Проходя мимо, Анатолий успел прочесть заголовок газеты: «Товарищ Москвин призывает к бдительности».

Промежуток между следующими двумя колоннами был занят группой людей, следивших за передвижением какой-то делегации, возглавляемой молодым, но невероятно серьезным человеком в роговых очках. На нем был светлый, наглухо застегнутый китель с двумя накладными карманами и черные брюки, заправленные в высокие сапоги. Молодой человек с величавой медлительностью прохаживался по платформе, осматривая убранство станции, изредка отдавал какие-то указания. Вокруг вились два чиновника рангом поменьше. Они внимательно выслушивали то, что говорил начальник, кивали головами и тут же делали пометки в своих блокнотах. Только один раз грозный руководитель позволил себе проявить эмоции. Когда из толпы к нему вылетела девчушка лет восьми в красном галстуке и со словами: «Привет товарищам со станции Знамя Революции!» – вручила букетик бумажных цветов. На что он улыбнулся и, наклонившись, чмокнул пионерку в щеку.

Чуть дальше в центре платформы стояла обтянутая красной материей тумба. На прикрепленном к ней листке было написано «Сбор пожертвований на восстановление мозаичного портрета основателя коммунистического движения». В торце тумбы имелось круглое, похожее на пулевое, отверстие, и на глазах у Анатолия пара человек успела опустить в него по очереди несколько патронов. Анатолий увидел портрет, о котором шла речь, на торцевой стене платформы. Там были возведены леса, на которых работали реставраторы. Анатолий решил в целях конспирации внести свою лепту в благородное дело восстановления мозаики. Он сунул руку в карман, но ни одного патрона там не нашлось. Пожертвование сделал Сергей. Под одобрительным взглядом Никиты он опустил в прорезь тумбы два патрона.

Торговля на Проспекте Маркса была упорядочена. Еду здесь не предлагали вообще. Обитатели станции питались исключительно совместно в большой палатке с надписью «Общественная столовая». Что касается расставленных через равные промежутки пяти палаток, то в них торговали пищей идеологической. Были здесь неплохо нарисованные плакаты с иллюстрацией с призывающим к бдительности товарищем Москвиным. Под надписью «Товарищ, враг не дремлет!» с них сурово смотрел молодой человек с красным бантом на груди. Имелись в продаже кустарно сработанные значки с профилями Ленина, Сталина и Маркса, номера газеты «Вестник Коммунистической партии Метро», красные банты и множество брошюр, отпечатанных на пожелтевшей бумаге.

Военные в камуфляже и форме, похожей на обмундирование Никиты, толпились у палатки, где торговали старыми наградами и настоящими значками. Анатолий очень пожалел, что не может рассмотреть это богатство поближе. На Гуляй Поле он был знаком с человеком, называвшим себя фалеристом, который показывал Толе свою коллекцию значков. На самых разнообразных по форме бляшечках, и новых, и с облупившейся эмалью, были изображены не известные Анатолию люди и непонятные символы ушедшей эпохи. Толе казалось, что весь сгинувший мир можно было изучить по этим значкам…

В следующей палатке торговали книгами. Игнорируя строгий взгляд Никиты, Анатолий остановился у лотка. На четырех полках были расставлены толстые фолианты «Капитала», несколько вариантов полного собрания сочинений Ленина и десятки не столь солидных книжиц и брошюр. Нетленные произведения классиков коммунизма! Анатолий напрасно искал среди этого изобилия хоть что-нибудь из художественной литературы. Если такая литература и была, то хранилась в какой-нибудь библиотеке, а на продажу шли только эти тяжелые по весу и трудные для восприятия книги.

– Интересуетесь книгами?

Увлекшись изучением товара, Анатолий даже не обратил внимания на продавца. А стоило бы. Анатолий поднял глаза. Вопрос задала девушка лет двадцати. Большие серые глаза под ровными дугами бровей, тонкий, красиво очерченный нос, плавный овал лица, чуть влажные, розовые губы… Незнакомка была замечательно красива; Анатолий не мог взять в толк, как такое небесное существо может жить в Метро.

На ее серой форменной блузке был нашит лоскуток ткани в форме красного флага с желтым профилем Ленина. От задорной улыбки девушки Толя онемел и лишь спустя минуту выдавил из себя утвердительный ответ. Хозяйка палатки начала расхваливать свои книги, но Анатолий не слышал ничего. Он следил за движениями изящных рук, смотрел на тонкие пальцы, поглаживающие корешки фолиантов, любовался русым локоном, выбившимся из-под красной косынки.

– Мне кажется, вы меня совсем не слушаете… – одернула его девушка.

– Да. То есть, нет, – очнулся Анатолий. – Скажите, а вам не кажется, что товар у вас с душком? Плесенью веет. – Он подмигнул.

– Идеи Ленина не устареют никогда! – воскликнула девушка. – Рано вы хороните Владимира Ильича!

Толя пожал плечами. Хоронить Ленина было уже слишком поздно. Но вступать в идеологический спор с девушкой, лишенной чувства юмора, в бастионе марксизма-ленинизма… Вряд ли можно придумать что-нибудь еще более безумное. Отступать не хотелось, и Анатолий сделал ход конем.

– Перевоспитайте меня, – широко улыбнулся он и представился, подавая руку: – Толя.

– Елена…

Прикосновение теплой руки девушки было подобно удару тока.

Толе не хотелось отпускать руку девушки, а та не убирала своей. Воспитательный процесс явно начал налаживаться, но зайти далеко ему не было суждено.

– Что за дела? Ты откуда такой борзой взялся? Своих девок не хватает? А ну-ка…

Вопрос задал подошедший к палатке молодец: крепкий на вид, с маленькой головой, широченными плечами и пустыми, как туннели, глазами. На его груди, туго обтянутой полувоенным кителем, красовался такой же значок, как у Елены. «Молодежные бригады компартии», – вспомнил Толя. Точно. Комсометр? Метромол? Комсомол!

Наглый комсомолец оттолкнул Анатолия и попытался вытащить девушку из-за прилавка, жестоко ухватив ее за запястье. Обрушилась полка, на пол полетели книги. Девушка, закусив губу, молчала, но Толе было достаточно и перехваченного взгляда. Забыв о конспирации, он положил нахалу руку на плечо.

– Эй, товарищ! Что, партия хорошим манерам не научила?

Тот не сообразил даже, что происходит: видно, с сопротивлением ему прежде сталкиваться не приходилось. После некоторого замешательства, ушедшего на осмысление сказанного Толей, глаза верзилы начали наливаться кровью, а пальцы сжались в кулаки.

– Может, ты, молокосос, меня манерам поучишь?

Анатолий успел перехватить занесенную для удара руку, а потом фирменным приемом Деда заломил ее комсомольцу за спину. Тот взвыл от боли и наклонился так, что уперся носом в прилавок. Триумфу помешал звенящий от ярости голос Никиты:

– Отставить!

Верзила вывернулся и явно собирался продолжить драку, но, увидев Никиту, вытянулся по стойке «смирно». Он собрался было открыть рот, однако Никита не был расположен выслушивать объяснения.

– Вон, недоумок! – едва сдерживаясь, прошептал энкавэдэшник.

Комсомолец счел за лучшее ретироваться и вскоре растворился в темном конце перрона. Никита, недобро глядя на Толика прищуренными глазами, покачал головой. Тому оставалось только одно: виновато улыбнуться. Никита, не промолвив больше ни слова, ушел.

Елена одарила драчуна смущенной улыбкой:

– Спасибо… Этот приставала мне совсем проходу не дает.

– Обращайтесь, – переводя дыхание, вернул улыбку Толя. – На обратном пути я еще к вам загляну и куплю что-нибудь. А то как же вы будете меня перевоспитывать без учебной литературы. А пока прошу простить… Меня ждут дела.

– Надеюсь, великие… – Елена улыбнулась иначе, смелее. – Возвращайтесь.

Командир, забывший о своем отряде, бросился его догонять, спотыкаясь и все время оборачиваясь назад.

Группа уже успела войти в одну из палаток, а Никита нервно топтался у входа, поджидая опоздавшего. Перебежчик что-то недовольно буркнул, однако Анатолий не обратил на его слова никакого внимания. Зачем он пообещал девчонке, что вернется? Мог ли он пообещать это даже самому себе?

В палатке был накрыт деревянный стол. Гостей поджидали тарелки с дымящимися колбасами, тушеными грибами и чай. Кроме уже знакомого вертлявого мужичка в палатке находился солидный пожилой человек профессорского вида, представившийся Михаилом Андреевичем. Он так обрадовался гостям, будто ждал их целую вечность. Пожал руку каждому, а когда очередь дошла до Анатолия, даже спросил:

– Никита сказал, что вы с Юго-Западной. Ну и как там нынче?

– Нормально, – удивленно отозвался Толя и подумал: «Почему с Юго-Западной?»

Он настороженно огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил.

– Бывал там неоднократно, и всегда с самыми лучшими впечатлениями, – продолжал говоривший, протягивая ладонь для рукопожатия. – Туннели, конечно, небезопасные, но…

Ладонь у Михаила Андреевича была сухой и горячей, а ногти аккуратно подстрижены. Среднего роста, в своем почти новом сером костюме и начищенных до блеска черных туфлях, он выглядел настоящим щеголем, что в Метро случалось крайне редко. Из удобства мужчины Метро стриглись коротко: даже раз в две недели принять душ могли позволить себе не все. Исключением являлись опустившиеся на дно жизни бомжи или вознесшиеся под потолок вожди вроде Нестора.

Вот и Михаил Андреевич тоже носил длинные волосы. Он то и дело аристократическим, исполненным достоинства жестом откидывал спадавшую на глаза седую прядь и беспрестанно улыбался. Странной была эта улыбка. Она исполнялась только губами, не поддерживалась ни мимикой, ни жестами. При этом поблекшие голубые глаза оставались холодными. Они жили отдельной жизнью. Создавалось впечатление, что тело любезнейшего на вид Михаила Андреевича использовало другое существо, наблюдавшее за окружающим миром через прорези в черепе.

Этот человек сразу насторожил Анатолия. Что ему здесь надо? Почему смотрит на ребят словно портной, собирающийся сшить каждому по костюму? Что за смотрины? А это странное замечание насчет Юго-Западной? Возможно, прибытие с отдаленной станции было частью легенды, сочиненной Никитой. В таком случае возникал резонный вопрос: когда Никита успел сказать об этом Михаилу Андреевичу?

Анатолий смотрел на ребят, которые с аппетитом поглощали свиную колбасу и запивали ее грибным чаем. У него самого аппетит пропал, ему стало не до еды. Это – ловушка? Никита привел группу в западню, и сейчас Анатолий на своей шкуре испытает все прелести жизни инакомыслящих при коммунизме? Их скрутят сразу на выходе из палатки? Мозг заработал в авральном режиме.

Нужен план отхода. Первое его звено было известно – по пуле в лоб Никите и Михаилу Андреевичу. Потом, воспользовавшись паникой, спрыгнуть на пути и с боем прорваться через блокпост. Если очень повезет – захватить дрезину. Так поступали его герои. Так поступил бы Че Гевара. Однако до свободного туннеля доберутся не все. На платформе полно военных, охота на диверсантов будет развернута в считаные секунды. Да и гражданские проявят бдительность, к которой их призывает товарищ Москвин. Интересно, что будет делать в момент боя ангел в красной косынке?

– Моя работа – знакомить всех, кто давно не бывал на станции, с нашими новыми достижениями. Я – лектор нашего комитета партии.

Заявление Михаила Андреевича было таким неожиданным, что Анатолий вздрогнул. Лектор! Всего лишь лектор или даже экскурсовод. Черт возьми! Анатолий ругал себя последними словами. Еще полминуты, и он бы стал палить во все стороны. Когда Никита успел сказать о том, что они прибыли с Юго-Западной? Да все тогда же! Когда командир диверсионной группы пялился на смазливую комсомолочку!

Испытывая сильное желание отхлестать себя ушами по щекам, Анатолий переключился на речь Михаила Андреевича.

– Ограниченное время вашего пребывания на нашей станции не позволяет мне показать все, что сделано здесь для восстановления ведущей роли Коммунистической партии в нынешней сложнейшей политической и экономической ситуации для улучшения жизни коммунистического сообщества Метро. Конечно, Проспект Маркса только небольшая часть Интерстанционала, но мы стремимся стать образцом для подражания. Несколько дней назад, товарищи, мы отмечали знаменательное событие. В западном вестибюле станции открыт детский сад. Дети – цветы жизни, и мы собираемся взращивать эти цветы в новой, прекрасной оранжерее. Отныне малыши близлежащих станций будут воспитываться в одном месте, под присмотром опытных педагогов. У них больше не будет родителей, а точнее родителями будут все, кто стоит под нашими славными знаменами. Мы вместе воспитаем подрастающее поколение в духе…

Паника – вот к чему могут привести поспешные выводы. Михаил Андреевич продолжал говорить, и с каждым его новым словом Анатолий все больше убеждался, что перед ним настоящий лектор. А то, что у оратора немного странная внешность, еще не повод пускать ему пулю в лоб. Профессия Михаила Андреевича прекрасно сочеталась с тем, что несколькими минутами раньше было занесено в список подозрительных примет: хороший костюм, начищенные туфли, аристократические жесты и оценивающий взгляд. Все очень просто: по профессиональной привычке лектор изучал аудиторию, перед которой ему предстояло выступать.

Толя глубоко вздохнул и медленно выдохнул воздух, чтобы успокоиться. Вроде бы можно позволить себе расслабиться и просто послушать рассказ о жизни людей загадочной Красной линии.

Многое из того, о чем с пафосом говорил Михаил Андреевич, вызывало только улыбку. Разделять его уверенность в том, что уже через год все линии Метро станут красными добровольно, воочию убедившись в экономических успехах коммунистов, было бы смешно и нелепо. Зато идея о взаимопомощи станций пришлась Анатолию по душе. Не об этом ли писал Кропоткин в «Записках революционера»? Что, как не взаимопомощь, приведет к развитию чувства справедливости с его неизбежными спутниками – чувствами равенства и равноправия? Да, у коммунистов есть вожаки, и пока они находятся в привилегированном положении. На данном этапе иначе нельзя. А вскоре, судя по словам Михаила Андреевича, они станут скорее людьми почина, чем руководителями.

Когда выступление было закончено, Анатолий вместе с другими поаплодировал лектору: если тот и врал, то врал отменно.

Выходя наружу, он пожалел о том, что даже не притронулся к угощению. Судя по пустым мискам и довольным лицам его подчиненных, красные умели не только говорить. Прежде чем спуститься вслед за остальными в туннель, Анатолий бросил прощальный взгляд на книжную палатку. Девушка раскладывала книги на полке и не смотрела в его сторону.

Избежав проверок документов и других формальностей, отряд миновал блокпост, в точности повторявший архитектурные особенности своего собрата на другой стороне. Темнота туннеля, приближение к цели, а еще больше очередное появление незнакомца с фонариком разбудили в душе дремавшее чувство тревоги. Впереди шагал Никита.

Теперь он выглядел как человек, знающий себе цену и ничуть не обеспокоенный возможным возмездием за предательство. Он вел себя так, будто шел на прогулку… А ведь он рисковал ничуть не меньше, чем каждый из диверсантов, если не больше!

«Нет, – снова отогнал тревожные мысли Толя. – Просто идет человек по хорошо знакомому туннелю. Уверенно себя тут чувствует: сколько уже тут хожено. Ориентируется человек: и про подземку многое знает, и с историей знаком – чего стоит только его рассказ о душах птиц на Охотном ряду. Разве плохо, когда твой проводник – знающий человек?»

Толя смотрел на Никиту, и однозначного ответа на этот вопрос у него не было.

Когда станция Проспект Маркса осталась далеко позади, лучи фонариков уткнулись в прикрепленный к потолку большой пластиковый щит с надписью «Внимание! Зона особого контроля. Вход на станцию имени Дзержинского категорически воспрещается. Транзит – только по предъявлении документов».

Анатолий нахмурился. Какой там транзит? Да и вход на станцию им не потребуется. Небольшая платформа, дверь с кодовым замком, закладка мины, установка таймера и, как говорится, по домам. Если всем им повезет…

Через пятьдесят метров после щита Никита провел группу в подсобку. Там было оставлено все, что могло стеснять движения, и проведено последнее, короткое совещание. Дальнейший путь продолжался с потушенными фонариками. Из-за отсутствия света туннель выглядел во сто раз враждебнее, чем прежде. Давящую на уши недобрую тишину нарушал лишь хруст щебня под ногами. Черт побери, как медленно тянется время!

Хочется уже побыстрее заняться делом. Даже не выполнить приказ, а просто разорвать в клочья и эту мертвую тишину, и тягостную неопределенность. Анатолий в буквальном смысле ощущал, что напряженные до предела нервы стали похожими на вибрирующие от натяжения струны. И тут…

Он даже не сразу определил характер звука. За спиной у него… кто-то смеялся. «Господи, товарищ Кропоткин, пусть мне это показалось», – пробормотал про себя Толя.

Просто маленькая галлюцинация, а? Небольшой сдвиг по фазе. Смеяться в такую минуту не мог никто. И все же…

Серега, его верный, надежный, непробиваемый Серега, вовсю щерил свои ровные желтые зубы. Он держал автомат за конец ствола, приклад волочился по земле. Под строгим взглядом командира Сергей поднес ладони к лицу, пытаясь стереть улыбку от уха до уха, но от этого только сильнее зашелся в смехе:

– Толян! Мы пс-с-с… Никогда не думал, что туннель напоминает? У женщин? Хах-х-х-х… Вот в таком мы сейчас трудном положении…

После этих слов Сергея одолел такой приступ хохота, что плечи его задрожали, а на глазах выступили слезы. К нему неожиданно присоединился Колька. Он даже не пытался говорить, а просто смотрел на стену и тупо ржал. Вслед за ним эпидемия смеха сразила Гришу. Он хохотал так, что согнулся пополам. Анатолий набрал полную грудь воздуха и влепил Сереге оплеуху. Она не привела его в чувство, а лишь вызвала новый прилив безудержного веселья. Анатолий понял, что полностью утратил контроль над положением. Хохотали все. Макса безумно веселил ствол автомата, Гриша вовсю потешался над своими ботинками, Артура смех сразил настолько, что он упал на землю и корчился, прижимая руки к животу. Меньше чем через минуту диверсионная группа превратилась в стадо хохочущих идиотов.

Тогда и вспыхнули фонарики. Сразу с обеих сторон. Из темноты один за другим выныривали люди в камуфляже. В отличие от веселящейся компании диверсантов они были молчаливы и серьезны. Анатолий выдернул пистолет из-за пояса, дважды нажал на спуск, и дважды чавкнул глушитель. Стрелял почти наугад, против яркого света. Мимо. Слишком неожиданно все случилось. Через секунду сокрушительный удар в челюсть отправил командира наземь. Обезоружить команду Анатолия было проще простого. Когда у них отбирали «калаши», ножи и пистолеты, ребята просто хохотали до упаду.

Теперь Анатолий понял причину странного поведения своей группы. Он не впал в это состояние по той простой причине, что не успел отведать угощения, которым их потчевали на станции. Их опоили. Отравили, чтобы без всякой пальбы скрутить, как беспомощных щенков. Все его подозрения оказались правильными. Лектор просто заговаривал им зубы, тянул время для того, чтобы зелье подействовало не раньше и не позже, а в точно определенном месте захвата. Анатолия душила ярость. Он и только он виноват в этом, не включил интуицию, расслабился из-за девицы в красном платочке. И вот результат: сдал без малейшего сопротивления всю диверсионную группу. Семеро отборных бойцов даже пальцем не пошевелили, чтобы оказать сопротивление.

Что теперь делать?!

От бессильной злобы хотелось завопить так, чтобы обрушились стены и своды туннеля. Нет. Как раз сейчас следует мыслить рационально. Пусть ребята беспомощны, но он-то в норме. Анатолий обвел туннель взглядом затравленного волка и увидел Никиту. Тот стоял, скрестив на груди руки, и с иудиной улыбкой на губах подбадривал своих бойцов. Даже не пытался отойти в сторону.

Рука Анатолия скользнула к висевшему на поясе ножу. Выдернув клинок из ножен, он ринулся на Никиту. Атака была неожиданной, и ничто на свете не могло спасти предателя от заслуженной смерти. Лезвие описало в воздухе блестящую дугу. Последней ее точкой должна была стать грудь Никиты, но произошло невероятное. Предатель чуть отступил в сторону, внешней стороной ладони одной руки блокировал удар и напряженными пальцами другой резко ткнул в шею Анатолия. Взрыв адской боли сменился полным онемением. Тело перестало повиноваться. Нож выпал из разжавшихся пальцев, и Анатолий рухнул спиной на рельсы. Сначала он видел над собой только сплетение кабелей и труб на потолке. Потом их заслонило круглое лицо Никиты.

– Первое впечатление бывает обманчиво, щенок.

Улыбающееся лицо уплыло в сторону. Анатолия перевернули лицом вниз – тычками, как труп, как мешок с грибами. Он понял, что с него снимают мешок со взрывчаткой.

Сначала он видел рельсы, шпалы, черный плесневелый щебень. Ржавые болты. Потом эту картину словно залило мазутом, и через несколько мгновений вокруг остался один мрак. Анатолий почувствовал, что сознание его утекает в черную дыру, и тут он вообще перестал существовать.

Часть вторая

Территория зверя

Глава 7

Профессор Корбут

Мамочка оказалась права – Зверь существовал. Он был настолько огромным, что человеческий разум не мог представить, как выглядит это существо. Более того, такие термины, как размер, масса и очертания, теряли всякий смысл, потому что были конкретными, конечными, а Зверь – всеобъемлющим. Он являлся частью мрака, его порождением и средоточием. А кто может сказать, сколько весит и какие размеры имеет тьма? Однако тьма не умеет душить, не умеет вызывать боль, выкручивать суставы и впиваться в кожу сотнями острых игл. Боль мешала Анатолию сосредоточиться, но, даже извиваясь в страшных объятиях сотен щупалец, жалкими остатками сознания он понимал, что не остается на одном месте. Он двигался, точнее его медленно, рывками тащили по направлению к разинутой, истекающей слюной пасти. Только оказавшись внутри нее, можно было понять: все предыдущие мучения – ничто по сравнению с тем, что ждет впереди. Зверь умел растянуть страдания, довести их до высшей точки и отправить жертву на очередной уровень пыток.

Силы стремительно таяли. Вытекали, как вода из пробитой бочки. Однако умирать, не взглянув в глаза своей смерти, Анатолий не хотел. Он любой ценой должен был дождаться конца этого пути и увидеть глаза подземного монстра. Анатолий собрал в кулак всю волю и посмотрел. Глаз Зверя был всего в десятке метров. Оранжевый и пульсирующий. Он то сжимался до размера футбольного мяча, то вырастал в огромный шар. Глядя в него, Анатолий вдруг понял, что окунаться в этот свет приятно. Бешеная пляска сплетающихся оранжевых линий притупляла боль. Жар, исходивший от шара, был настолько нестерпимым, что отвлекал от всего остального.

Глаз завораживал, гипнотизировал. В него хотелось смотреть еще и еще. До исступления. Однако, в очередной раз сжавшись в оранжевую точку, он больше не менял размеров. Анатолий вдруг понял, что щупальцев больше нет, а боль сосредоточилась в шее. Следующее открытие ошеломило еще больше. Он вновь ощущал свое тело! Случайное движение рукой не вызвало ответной реакции. Щупальца не обвили руку, не вонзили в нее свои иглы-присоски! Страшно хотелось двинуться вновь, хотя бы пошевелить пальцем. Но Анатолий был осторожен. Существовала большая вероятность того, что Зверь просто играл с ним. Пресыщенный, он специально обманывал жертву, ждал, пока та поверит в избавление, чтобы одним движением щупалец раздавить хрупкую надежду.

Однако Анатолий тщетно дожидался новой атаки. Он передвинул руку, шевельнул ногой и наконец решительно поднял голову. Ничто больше не напоминало о Звере. Лишь вдали мерцал оранжевый огонек. И это был самый обычный костер. Анатолий подтянул руки под себя, оттолкнулся от земли, сел и осмотрелся. Туннель. На удивление сухой и чистый. Самый обычный, за исключением… Рельсы. Они блестели. Даже отсветов далекого костра хватало, чтобы это видеть. Неслыханное дело. Для этого по рельсам должны ходить поезда. Систематически, изо дня в день полировать их своими колесами.

Понимая, что вряд ли разрешит эту загадку, если останется сидеть на месте, Анатолий встал и охнул. От слишком резкого движения в шею ударила горячая волна боли. Пришлось умерить прыть и минуту хранить полную неподвижность. Потом Анатолий пошел к костру. Ведь огонь – это всегда люди. В данный момент даже не важно, хорошие или плохие. Чем больше шагов было сделано, тем сильнее Анатолий радовался тому, что может ходить. Как мало надо человеку для счастья! Охваченный эйфорией движения, он ускорил шаг и почти подбежал к костру.

В голове уже сложился рассказ о невероятных приключениях, но человек, сидевший на корточках у костра, не обратил на пришельца особого внимания. На нем был просторный, потертый плащ, из-под которого выглядывали синие брюки. Тень от поднятого капюшона полностью скрывала лицо. Когда человек поднял руку, чтобы подбросить в костер обломок доски, Анатолий увидел лежавшие на земле фонарь и книгу с тисненым профилем Ленина на обложке. Один том из полного собрания сочинений. Ржавые шестерни подсознания провернулись. Запертый шлюз памяти открылся, воспоминания нахлынули с такой силой, что Анатолию показалось: голова может лопнуть. Задание Нестора. Путешествие от станции к станции. Палатка с книгами. Последний переход и… Предательство Никиты!

Думай, Анатолий, думай, как удалось выпутаться из передряги? Неужели Никита оставил его валяться в Метро, рассчитывая, что он вернется на Войковскую и расскажет, с какой легкостью красные обводят вокруг пальца своих врагов?! Вопросов было много, но Анатолий задал только один:

– Кто ты?

Собственный голос оказался таким хриплым, будто принадлежал кому-то другому. Удар, нанесенный Никитой, не остался без последствий: каждое слово давалось с трудом и сопровождалось спазмом в горле. Незнакомец пожал плечами:

– Загляни в себя. Ответ готов.

Голос незнакомца показался Толе очень знакомым, но при этом он готов был биться о заклад, что никогда не встречал этого человека. Тьма… Туннель… Одинокий человек… Одинокий человек… Человек ли?

– Путевой Обходчик? – неуверенно произнес Анатолий.

– Это только одно из моих имен. Если тебе нравится, называй меня так.

Анатолий вдруг почувствовал, как холодеет спина и ноги наливаются свинцом. Он умер. Никита убил его своим страшным ударом, и Путевой Обходчик пришел забрать Толину душу в ад. Сейчас он включит свой фонарь, выжжет ему глаза и потащит ослепленного, безглазого в свои темные владения. Словно угадав мысли собеседника, Обходчик поднял фонарь, зажег и направил поток света Анатолию в лицо. Тот инстинктивно зажмурился, но не почувствовал ничего особенного, и через несколько секунд открыл глаза. Обходчик вернул фонарь на место.

– Как видишь, с твоими глазами все в порядке, да и сам ты жив.

– Тогда зачем ты пришел?

– А зачем приходит время? Зачем пробивает час? Пора собраться с силами и повзрослеть. Вырасти над собою прежним. Взять свою жизнь в свои руки.

– Ты здесь, чтобы напомнить мне о предназначении? О задаче, которую я должен выполнить? Ты посланник судьбы?

– Сколько высокопарных слов! Ты – исполнитель великой миссии, а я – Клото, Лахезис и Атропос в одном лице. Не будем швыряться громкими словами и приравнивать себя к богам. Свежесть, свежесть и еще раз свежесть, вот что должно быть девизом каждого буфетчика. А нашим девизом пусть будет скромность. Оставайся просто Анатолием, а я останусь тем, кто приходит к спящим, чтобы их разбудить. Просто и красиво, как рельсы, которые блестят даже в полной темноте. Ну, хватит разговоров. Бывай.

Обходчик поднял фонарь, встал и швырнул книгу в огонь. Фолиант вспыхнул, как порох, и мгновенно сгорел, а затем огонь стал гаснуть, и вскоре от костра остались только красные, подернутые пеплом угольки. Через несколько секунд они тоже погасли. Обходчик сделал несколько шагов и обернулся:

– Обещаю, мы еще встретимся и о многом побеседуем.

Анатолий оставался стоять у потухшего костра, в кромешной темноте, не понимая, что ему следует делать. Туннель наполнился запахом горящего машинного масла. Однако сколько Анатолий ни всматривался в темноту, он так и не обнаружил источник огня.

– Мы еще встретимся, когда между мной и тобой не будет решетки!

Анатолий открыл глаза и увидел Гришу, который яростно тряс толстые прутья решетки. По другую ее сторону расхаживал Никита. Вместо старомодной формы офицера НКВД на нем были куртка и брюки камуфляжного цвета. Шнурованные ботинки на толстой подошве дополняли наряд. Только фуражка с синим околышем была та же самая. Видимо, была она ему чем-то дорога.

В ответ на Гришины метания он даже не улыбнулся и только процедил сквозь зубы:

– Эта решетка – твое спасение, орнитолог ты наш.

Полностью стряхнув с себя остатки кошмара, Анатолий понял, что сидит у стены. Его друзья были рядом и молча наблюдали за этой сценой. Гриша – единственный из них, кто готов был продолжать сопротивление. Остальные, судя по выражению лиц, пребывали в полной растерянности, однако, в отличие от своего командира, уже давно поняли, что к чему.

Анатолий пострадал больше других и находился без сознания дольше всех, поэтому постарался как можно скорее наверстать упущенное. Итак, они пленены и заперты в клетке. Скорее всего, на Дзержинской. Анатолий осмотрел темницу. Это была обычная подсобка, тщательно переделанная под тюрьму. Решетка с прутьями из арматуры толщиной в палец разделяла помещение на две неравные части. В первой, самой большой, находились заключенные. По второй, узкой и похожей на коридорчик, расхаживал Никита. Темницу освещали два светильника самой простой и распространенной в Метро конструкции – металлические миски с налитым в них машинным маслом и фитилем. Света от такого светильника немного, а вот копоти и вони хватает с избытком. Несмотря на то что дверь темницы была широко распахнута, удушливый воздух почти не выходил наружу. Лица пленников лоснились от пота. В колеблющемся свете пламени светильника все они выглядели такими больными и изможденными, будто провели здесь не один день.

Ничего, прорвемся как-нибудь! Анатолий перешел к более детальному осмотру решетки и конструкции замка. Первое, что бросилось в глаза, – аккуратность сварных швов. Они были почти незаметны. В Метро предпринимались попытки пользоваться сваркой, однако из-за недостатка электричества получалось не ахти как. Изделия выглядели корявыми и, как правило, не отличались особой прочностью.

Решетка, отделяющая пленников от воли, была изготовлена не в постъядерном Метро. Она отличалась довоенным качеством, имела специальные направляющие, которые позволяли одной части конструкции отодвигаться. Замок тоже был отменного качества, что привело Анатолия в полное уныние. Он увидел три утопленных в вертикальную направляющую двери штыря и понял: выломать такой замок не удастся. Последней деталью, которую Толя рассмотрел без особого интереса, была «кормушка» – небольшой проем на уровне пояса, снабженный откидывающейся стальной крышкой.

О том, чтобы выбраться из такой тюрьмы изнутри, не могло быть и речи. На помощь извне тоже рассчитывать не приходилось. Оставалось лишь дождаться, когда тюремщики сами откроют решетку. Рано или поздно это произойдет. А вот о том, что будет дальше, оставалось только догадываться. Благо, времени для этого теперь хватало. Анатолий встал и прошелся вдоль решетки, чтобы размять ноги. На Никиту он старался не смотреть. Почему тот не уходит? Если явился только для того, чтобы насладиться своим триумфом, то времени для этого было вполне достаточно.

Неопределенность продлилась меньше десяти минут, а затем в помещение стремительной походкой вошел человек в белом халате. Анатолий не сразу узнал в визитере Михаила Андреевича. А тот потер руки и одарил пленников дружелюбным взглядом.

– Отличные экземпляры! Чудненько!

Новый сюрприз. Что здесь делает лектор, воспевавший достижения коммунизма на Проспекте Маркса? Отчего он вырядился в белый халат? И почему с поистине собачьей преданностью смотрит на Михаила Андреевича Никита?

– Пришли, чтобы прочитать очередную лекцию о прелестях жизни при коммунизме? – спросил Анатолий, стараясь унять смятение и изобразить сарказм. – Будете опять трепаться про равенство и братство?

Сначала на лице Михаила Андреевича появилось выражение вполне искреннего недоумения, а затем он рассмеялся и хлопнул себя рукой по лбу:

– Ах, лекция! Да-с. Были времена, и я вел двойную жизнь. Утром студенткам в МГУ на биофаке преподавал, во вторую смену – на Лубянку, в лаборатории на минус пятый этаж… Любил я тогда это дело, лекции читать. Как, не утратил сноровку? – Михаил Андреевич своим излюбленным жестом откинул прядь волос со лба. – Но лекции, юноша, это так. Чтобы знакомиться поближе с приятными людьми. А на жизнь я всегда другим зарабатывал. Позвольте представиться: доктор биологических наук Корбут.

Анатолий невольно попятился от решетки. Профессор Корбут? Злой гений из комиксов? Создатель генетического модификатора? Не при таких обстоятельствах должна была случиться их встреча! Анатолий смотрел на шею Корбута и размышлял о том, что случилось бы, если он придушил бы этого гада на Проспекте Маркса. Возможно, тогда задание можно было считать выполненным больше чем наполовину. Однако шанс был упущен. Роли поменялись. Придется выслушать новую лекцию. И Анатолий не ошибся.

– Товарищи! Во-первых, я хочу извиниться за неудобства, связанные с принудительной доставкой вас на станцию Дзержинская. А во-вторых, – профессор улыбнулся так, словно собирался выдать всем по сахарной крысе, – поздравляю всех с участием в специальной акции Коммунистической партии Метрополитена – проекте ГМЧ! Никита сказал, что в общих чертах вы с ним знакомы. Мне остается лишь разъяснить отдельные детали. Ведь когда проект будет запущен, времени для бесед у нас с вами, боюсь, уже не останется. Итак, все пройдет почти безболезненно. На первой стадии эксперимента мы очистим ваш организм от шлаков, на втором вам будет введен на клеточном уровне изобретенный мною генетический модификатор. Это нечто вроде искусственного вируса с заложенной в него программой перестройки организма. Затем вас поместят в специальную барокамеру, где процесс трансформации значительно ускорится. Помимо прочего, он окажет успокоительное воздействие на вашу психику. Вы станете послушными, как ягнята, что крайне необходимо на главном этапе – операции перерождения. Друзья мои, сейчас с вами говорит существо высшего порядка! В тот момент, когда я закончил работы по созданию аппарата для замены участков цепочки человеческой ДНК, я стал равным самому Создателю! Великие ученые десятилетиями безуспешно бились над этой проблемой, а все оказалось гениально просто. Здесь, под землей, в невероятно сложных условиях, мною был создан Аппарат Перерождения. Вы почувствуете его действие на себе и будете изумлены тем, насколько короток путь от никчемного человечишки до бесстрашного рыцаря в сверкающих латах, имя которому – гэмэчел. Да, товарищи, генетически модифицированный человек – это звучит гордо!

Анатолий схватился за голову. Бред какой-то. Этого просто не может быть. Они шли сюда, чтобы уничтожить треклятую лабораторию, а вместо этого станут ее лабораторными крысами! Несколько мгновений назад в темнице было невыносимо жарко. Теперь, после эмоционального выступления сумасшедшего профессора Корбута, Анатолия зазнобило.

Профессор четко, по-деловому рассказал о том, что ждет плененных анархистов. Все семеро войковцев подвергнутся генетической перестройке. Вирус Корбута произведет ряд изменений в их организме, в результате которых они станут не только малочувствительны к воздействию радиации, и к тому же – приятный побочный эффект – почти перестанут ощущать боль. Что-то там с отмиранием нервных окончаний… И что-то там с перерождением личности… Тоже связанное с отмиранием. На этом Корбут заострять внимание не стал.

«Везет, как утопленнику!» – подумал Анатолий.

Что ж, вот как это закончится для него и для его отряда. Они не погибнут, не пропадут без вести, не будут замучены в застенках Дзержинской. Нет… Станут суперменами. Первыми в расе рукотворных мутантов. Неуязвимыми. Бесчувственными. Рыцарями без страха и упрека. Вообще без эмоций. Потому что все человеческое в них отомрет… Побочный эффект.

«Вот и представится мне лично шанс вернуть человечеству Землю, – подумал с горечью Толя. – Я же почти оправдывал красных, разве нет? Думал мельком, что ради высоких целей можно пойти на эксперимент! Только не предполагал, что эксперимент будет поставлен на мне самом. И что именно мне предстоит пойти в авангарде гэмэчелов – подопытных крыс, покорять мир. Не думал я, что стану послушной куклой и что башка моя будет набита трухой и мятыми газетами! К черту спасение мира… Нет больше мира никакого вокруг, а есть только в его центре я сам – бледный и напуганный. Дрожат колени. Ничего, и это тоже скоро прекратится».

Анатолий запустил растопыренные пальцы в волосы и тихо застонал.

«Молчать! – приказал он сам себе. – Кто дал право тебе раскисать, солдат? Кто позволил превратиться в трусливого слизня, забыв, что ты не один, что на тебе ответственность за жизни твоих бойцов?!»

Анатолий выпрямился и с вызовом посмотрел Корбуту в глаза. Пусть этот экспериментатор знает, что перед ним те, кто способен переносить боль без всяких генетических модификаторов. Пусть обстоятельства изменились, но они все равно получат доступ в лабораторию, а значит, и шанс выполнить задание. Генетическое зелье Корбута и его аппарат перерождения можно уничтожить и без взрывчатки. Семеро крепких парней, которых больше не удастся провести на мякине, все еще кое-что значат.

Профессор преспокойно выдержал испепеляющий взгляд Анатолия, завершил свою речь намеком на великую историческую миссию, которую группе предстоит выполнить сразу по окончании эксперимента, и удалился в сопровождении Никиты.

В клетке воцарилась тишина. Было слышно, как потрескивает фитиль в плошке с машинным маслом. Анатолий почувствовал, что нужно подбодрить ребят. С трудом подыскивая слова, он напомнил им, что еще не вечер и что, пока они все еще вместе, остается шанс вырваться из плена и выполнить задание. Однако его речи не произвели на парней должного впечатления. Все подавленно молчали. Отчаявшись, Анатолий лег на пол, подложил руки под голову и устремил взгляд в потолок темницы. Так прошел час или два, а потом раздались легкие шаги. Анатолий вздрогнул. Почему так быстро? Ведь профессор говорил о времени, которое понадобится на подготовку эксперимента. Успели справиться раньше, чем планировали? Раздался звон.

Анатолий сел и увидел по ту сторону решетки металлический бак, покрытый многочисленными вмятинами. Доносившийся из него запах напомнил Анатолию о том, как давно он не ел. И вдруг рядом раздался мелодичный женский голос:

– Здравствуйте.

Услышав этот голос, Анатолий забыл о голоде и поднял глаза. Еду для узников принес его ангел в красной косынке. Красавица, торговавшая на Проспекте Маркса книгами, преобразилась в тюремщицу, она принесла пищу для заключенных! Анатолий приблизился к решетке, взялся за нее руками и прижался лицом к холодным прутьям. Все такая же красивая, но уже без улыбки.

– Я так и не купил у вас ни одной книги, Лена.

Девушка пристально посмотрела на Анатолия и узнала его:

– Вы?! Что вы тут делаете?

– Искал встречи с вами. Пришлось набезобразничать, чтобы сюда попасть. – Толя скривился в ухмылке. – Но вот вас видеть на этой станции и в этой роли немного странно. Или вашей ролью была «наивная и очаровательная продавщица агитпропа», а теперь-то уже – маски долой?

– Я не играю никакие роли! Меня заметило партийное начальство… И распределило на Дзержинскую…

«Все-таки Дзержинская», – подметил Анатолий.

– Заметило начальство… За красивые глаза? – ехидно уточнил он.

– За заслуги в деле распространения идеологически верных знаний, – твердо, с вызовом сказала девушка. – Мне оказаны высокая честь и доверие… Меня направили сюда. Буду учиться управлять паровозом!

– Поддерживаете смертников искрометным юмором, – кисло улыбнулся Анатолий. – Мило.

– Это не шутка! Наше руководство собирается доставить в Метро из Мавзолея на Красной площади тело Владимира Ильича Ленина. А потом на траурном поезде торжественно перевезти его в Мавзолей-2 на нашей ветке.

– Что за гон?! – очнулся Колька-каратист. – Какой еще паровоз? Как он сюда пролезет? Чем вы его заправлять собрались? Толян, что ты ее слушаешь?!

– Паровоз есть, – упрямо сказала девушка. – Потому что он есть! Особый паровоз, компактный и экономичный. Построен почти сто лет назад сормовскими рабочими по личному указанию товарища Сталина специально для туннелей Метро! – Она явно повторяла заученный только вчера урок. – Иосиф Виссарионович предвидел проблемы с электроснабжением и приказал ученым разработать метропаровоз!

– И что же вы делаете тут? – посмотрел на комсомолку Толя. – При чем здесь мы? При чем здесь это место?

– Что здесь делаете вы, вот вопрос. – Девушка вспыхнула румянцем. – А я… я… Я теперь на службе.

– Как они вас взяли в оборот, – покачал головой Анатолий. – Ну да… Не могут же они доверить такое ответственное дело человеку, который не состоит в Комитете госбезопасности. Так сказать, сначала вас надо замазать…

– Я не… Я не палач! – Голос Елены дрожал.

– Но вы тюремщик. – Толя печально улыбнулся. – Ничего. Я понимаю. Ради высокой цели… Можно и потерпеть.

– Мне уйти? – Она, казалось, забыла уже, зачем здесь.

– Если вы уйдете, точно станете палачом, – усмехнулся Толя. – Ведь тогда вы обречете нас на голодную смерть. Давайте сюда вашу баланду.

Елена, пряча глаза, принялась разливать пахучее варево по железным мискам. Кажется, ничего страшного. Пахло супом. Гуляш? Ах да, их ведь не вешать собрались. У Корбута на них далеко идущие планы. Нельзя обращаться с ними как с отработанным материалом… Пока они не отработали свое.

Парни зажевали, зачавкали жадно. Сколько они не ели? День? Два?

Толя смотрел на них, и почему-то голод отступал. Он вспоминал миф об Одиссее и волшебнице Цирцее, которая угостила спутников героя колдовской пищей и превратила их в свиней. В покорных свиней…

«Нет, может, девушка и не виновата ни в чем, – сказал себе Анатолий. – Может, действительно просто мечтает стать машинисткой, встать у рычагов паровоза, который повезет истлевшую мумию Вождя на его конечную станцию, на вечное упокоение, под землю. И ради этого соглашается на испытания, на проверки на вшивость, которые учиняют ей товарищи в погонах…

Ну и мечта! Толю передернуло.

Вдруг ему стало так тоскливо, так тошно – и от пахучего супа, и от чавкающих друзей, и от своей юношеской наивности, и от обманутых надежд! Не было у него пистолета, чтобы выстрелить себе в висок, не было фонаря, чтобы распороть темноту. Ничего не было.

Кроме Гумилева.

Он и раньше Толю спасал вот в такие душные, темные минуты. А сейчас, кроме Гумилева, больше и некому было прийти на помощь к Анатолию. И сначала сам для себя, полушепотом, а потом все громче, вслух, он стал читать стихи.

Странным было это выступление. В освещенной колеблющимся, мерцающим светом клетке начался рассказ о прекрасных закатах, мраморных плитах, блистающих в свете заходящего солнца, и девушке, которая безуспешно пытается отыскать возлюбленного. Голос Анатолия становился все увереннее с каждой строфой. Стены темницы расступились, являя глазам пленников голубые дали африканских саванн. Анатолия слушала не только Елена. Позабыв о еде, анархисты тоже смотрели на своего командира. А тот, будто шаман в трансе, вещал:

Завтра мы встретимся и узнаем,

Кому быть властителем этих мест;

Им помогает черный камень,

Нам – золотой нательный крест.

И что-то случилось со всеми: и с Анатолием, который вдруг успокоился и обрел какую-то странную уверенность, и с его бойцами, которые перестали покорно жевать, зашевелились, расправили плечи… И с Еленой, которая глядела на чтеца безотрывно, в упор, подходя все ближе и ближе. Вот она взялась своими тоненькими пальцами за прутья решетки с той стороны…

Анатолий шагнул вперед и прикоснулся к ее руке. Девушка вздрогнула, но руки убирать и не подумала. Глаза ее сияли. Никто так никогда на Толю еще не смотрел.

Этот взгляд теперь с Анатолием останется навсегда. Навсегда… То есть, до завтрашнего дня. И когда завтра Корбут умертвит его – его тело или его душу, неважно, Анатолий опустит веки, и последнее, что он увидит, будут ее глаза. И ее взляд станет для него последним взглядом в этом мире. Взглядом ангела.

Парни пялились на них, пихая друг друга локтями и хихикая, как недоумки. Но девушка не смущалась. А Толя, который раньше непременно бы отвесил своим бойцам по подзатыльнику, вообще их не слышал и не замечал. Не было больше отряда, не было задания, и не было клетки, темноты, вонючей плошки с машинным маслом, пропали Корбут и Никита, Нестор и Аршинов, ничто в этой истории не существовало, кроме странной и прекрасной девушки, ангела из мира, где не верят в ангелов.

И где не верят в любовь.

– Браво! Браво! – раздались издевательские аплодисменты.

Прислонившись к дверному косяку, в ладоши хлопал Никита.

– Бесподобно! Я готов заплакать… Дети подземелья обрели друг друга. Сошлись на почве стихов расстрелянного антисоветчика.

– Я… Я не знала, – глухо сказала Елена.

Она наконец оторвалась от решетки, суетливо подобрала бачок и черпак и, ссутулившись, скользнула к выходу.

– Не оправдываешь ты доверия, – цыкнув зубом, Никита смачно шлепнул девушку пониже спины, – партии и правительства…

Елена отскочила, как ошпаренная, и бросилась вон. В этот момент мышцы Анатолия налились такой силой, что он мог бы разорвать инструктора на куски. Без всяких приемов, голыми руками.

В комнату вошли четыре автоматчика. Никита молча отпер замок, отодвинул решетку в сторону.

– Небольшая послеобеденная прогулка. В колонну по двое, голуби мои.

Анатолий тщетно искал подходящего момента для нападения. Он видел, что ребята только и ждут его команды, чтобы броситься на автоматчиков. Однако подчиненные Никиты знали свое дело. В комнате остались автоматчик и сам Никита. Они заняли позиции по обе стороны двери. Остальные охранники контролировали выход снаружи. Даже при невероятной удаче попытка нападения была обречена на провал. Потеряв несколько своих ребят, Анатолий смог бы разделаться с автоматчиками внутри помещения. Мог бы завладеть оружием. А дальше? Их бы с легкостью прошили очередями те, кто был снаружи. Анатолий видел, каким яростным огнем сверкают глаза Сереги. Он рвался в бой. Встретившись с другом взглядом, Анатолий отрицательно покачал головой, мол, не время, и Сергей обреченно кивнул в ответ.

Построив пленников по двое, конвоиры вывели их из тюрьмы. Куда их забирают?

Анатолий шел последним и на секунду поравнялся с замыкавшим шествие Никитой и одним из автоматчиков. Энкавэдэшник хитро глянул на еле сдерживающего себя командира диверсантов:

– Хорошая девка. Молодец ты, Толян, раскопал такой ценный кадр. Вот я себе ее и выписал. Пойдет у меня на повышение. Сегодня вечером и пойдет…

Толино сердце молотом садануло по ребрам, уши заложило, в глазах потемнело от ярости. Быстрее, чем в силах человека, Анатолий рванулся к предателю и обеими руками вцепился ему в горло, а потом что было мочи врезал ему коленом в пах.

Автоматчик обернулся с ошарашенным видом, но Толя, для которого время замедлилось, метнулся к нему и сшиб его с ног правым хуком. Удар пришелся точно в висок; судя по тому, как рухнул на цементный пол автоматчик, он был в отключке.

Толя зверем бросился обратно к обмякшему толстяку. Ухватил его за шею и стал давить, вминать, глубже, глубже, чувствуя, как пальцы превращаются в стальные тиски. Никита захрипел и задергал ногой.

И тут мир взорвался: сзади на Толин затылок обрушился с размаху приклад автомата. Пальцы расцепились сами собой, и Анатолий сел на шпалы. Задыхающийся Никита нашел в себе силы подняться и ткнул диверсанта в шею своим коронным ударом. Пальцы его еще не обрели былой силы, но Анатолию хватило и этого.

До новой подсобки, находившейся в двух десятках метров, его волокли по туннелю за ноги. Тело уже ничего не чувствовало, на глаза наползала багровая пелена, но Анатолий еще успел рассмотреть чуть дальше по туннелю небольшую платформу и часового на ней.

Неужели та самая лаборатория? Хотя какая теперь разница?

Анатолия и его людей прикладами затолкали в подсобку. Новое помещение оказалось настолько маленьким, что все едва там уместились. Никита, изрыгая ругательства, захлопнул дверь. Стало темно и страшно, как в гробу. Что затевают их гостеприимные хозяева? К чему эта игра с переходами из одной темницы в другую?

Послышалось механическое шипение. Его источник находился под самым потолком.

– Что за запах, пацаны? – вскинулся Артур.

– Газ! Травят! – завопил Колька.

Анатолий задержал дыхание настолько, насколько это было возможно. Вытерпеть удалось не больше минуты. Доведя себя до изнеможения, он сдался и втянул-таки сразу полную грудь отравленного воздуха. Остальные парни уже были в отключке.

В голове у Толи сгустилось грозовое облако. На его фоне почему-то появился фосфоресцирующий циферблат без всяких делений, но с одной бешено вращающейся стрелкой. Потом комната закружилась, циферблат погас, и все погрузилось во тьму.

Глава 8

Птицы атакуют

На этот раз Анатолий не шел по туннелю, а летел под самым его круглым сводом с электрическим фонарем в руке. Место было знакомое. Вот здесь, у этого свисающего с потолка кабеля он увидел, что с Гришей происходит что-то неладное. Продвигаться по туннелю, в котором уже бывал, всегда спокойнее и легче. Только вот спокойствие это часто бывает обманчиво.

Анатолий помнил этот туннель до мелочей. Каждое пятно плесени, каждую трещину в бетоне и торчащий обрезок ржавой арматуры можно было читать, как путевые знаки. У предметов есть память.

А тут, метров через пятьдесят, за следующим поворотом, они видели странную незаконченную надпись. Вот сейчас луч света выхватит ее из темноты. Вот… Анатолий направил фонарь в нужную сторону и от неожиданности выронил его. Металлический звук удара о рельс эхом разнесся по всему туннелю. Свет погас. Судя по всему, стекло разбилось. Анатолий спикировал на пути, встал на колени и принялся лихорадочно ощупывать руками рельсы и короткие шпалы. Отыскав фонарик, тряхнул его несколько раз, и тот снова вспыхнул. Вернее, засиял тем же фосфоресцирующим светом, что и в его обморочном видении. Однако глаза его уже успели привыкнуть к темноте, поэтому он смог разглядеть то, что увидел несколько секунд назад. Он снова взмыл к своду и коснулся надписи пальцем. Громадные, на всю высоту стены, буквы были сделаны на этот раз не коптящим факелом, а жирной графитной смазкой. Она сияла в свете фонаря так, словно была сделана совсем недавно: «Берегись…».

Анатолий вдруг каждой клеточкой тела почувствовал странную вибрацию воздуха. Фонарь замигал и снова погас. Одновременно уши наполнил шорох бесконечного множества крыльев, шум сталкивающихся в темноте тел, пронзительные крики неизвестных существ. Вот тебе и знакомое место!

Кажется, это птицы или летучие мыши, но в темноте не разобрать! Все это время они прятались в вентиляционных шахтах? Интересно, могут ли они видеть в темноте? Мертвые, конечно, могут. Как пить дать. Никакая темнота не может сравниться с той, в которой живут мертвые птицы. От них нельзя уйти просто так. Примирение невозможно.

Наверное, сейчас на него уставились тысячи воспаленных, обведенных красной каемкой глаз. Маленьких и злых. Они сверлят его взглядом, отыскивая беззащитные места. Острые кривые клювы раскрыты, чтобы впиться в его плоть. Отомстить одинокому путнику за все муки, причиненные птицам людьми в те времена, когда на улице Охотный ряд торговали птичьими тушками, тут же, при покупателях, откручивая с хрустом головы уткам, курам, гусям…

Но что за птицы обитают в этом туннеле?

Как вырваться из их всесметающего потока? Анатолий и сам не помнил, как бросил фонарь, очутился на путях и побежал. Мозг по инерции еще продолжал искать выход, а ноги уже пришли в движение. Он мчался огромными прыжками в кромешной темноте и слышал, как в ушах свистит ветер. Ветер ли? Нет! Его неотвратимо нагоняла огромная стая птиц. Это в их крыльях даже не свистел, а страшно шипел ветер: «Не уйдеш-ш-шь! Не убежиш-ш-шь! Не спасеш-ш-шь-ся!»

Чтобы не слышать этого проникающего все глубже в разум шипения, Анатолий на бегу закрыл уши руками. Этот жест и решил исход погони. Расставленные руки помогали сохранять равновесие. При очередном прыжке Анатолий зацепился ногой за шпалу и со всего маху рухнул на пути. Птицы были тут как тут. Сначала Анатолий пытался просто прикрывать руками голову от клювов, но быстро понял, что такая тактика ничего не даст. Тогда он перевернулся на спину и принялся беспорядочно молотить руками и ногами по воздуху, надеясь захватить с собой на тот свет как можно больше крылатых монстров. Удар, еще удар…

В какие-то моменты он попадал по крыльям, телам, оперению и с отвращением слышал, как трещат хрупкие кости. Чаще промахивался. Птиц становилось все больше. Перья их лезли в рот, мешая дышать. Анатолий яростно рычал и отплевывался. Однако сопротивление не могло повлиять на исход схватки. Анатолий чувствовал, как множество когтистых лап впиваются ему в лицо, руки, ноги, прижимая его к земле. Птицы начали работать клювами в неимоверно быстром темпе. Он чувствовал страшную боль во всем теле, и чем сильнее она становилась, тем меньше воли к сопротивлению оставалось. Перед внутренним взором возник его собственный, тщательно очищенный от плоти фосфоресцирующий скелет.

Внезапно темнота взорвалась нестерпимо ярким светом. По туннелю степенной походкой шел человек, окруженный сияющим ореолом. Анатолий увидел в его руке продолговатый цилиндр. Путевой Обходчик! Он пришел его спасти! И действительно, птицы вдруг начали отваливаться от него, падать на рельсы, наполняя туннель мерзким запахом жженых перьев и горелого мяса.

– Спасибо! – хотел крикнуть Анатолий.

Но слова благодарности застряли у него в горле, когда он разглядел Обходчика. Вместо привычного брезентового плаща с капюшоном тот зачем-то напялил на себя белый халат, а продолговатый цилиндр в руке при ближайшем рассмотрении оказался огромным, наполненным прозрачной жидкостью шприцем с длинной иглой.

– Думаю, с этим молодым человеком возникнут проблемы, – сказал белый халат. – Слишком неадекватная реакция на препарат. Видишь язвы на ногах? Подозреваю, что это следствие поражения химическим оружием. Возможно, затронуты периферийные ткани, а это существенно замедляет кровоток. Такая форма патологии отмечена еще у фараонов в Древнем Египте. С точки зрения эксперимента юноша будет весьма интересен, но я бы предпочел не иметь пациента с трофическими язвами. Возможно отторжение.

– Может, и не мучиться с ним?

– Попробуем еще раз. Если нет, тогда спишем в расход…

Голос принадлежал ненавистному Корбуту.

Анатолий распахнул глаза. Его руки были прикручены проволокой к стальному каркасу кровати. И как он мог надеяться, что ему позволят войти в лабораторию на своих ногах! Никита очень осторожен и не любит допускать ошибок. Их усыпили и приволокли к профессору, как семь деревянных чурок. Анатолий попытался поднять голову. Удалось всего на пару сантиметров. Мешал широкий брезентовый ремень, переброшенный через шею. И все же немного увеличить обзор получилось.

Анатолий находился в просторном помещении. На стенах лаборатории, вопреки представлениям Анатолия, не было и намека на кафель. Цемент, которым они были оштукатурены, местами потрескался, а кое-где и вовсе обвалился, обнажив красную кладку. Совсем как поверхностные раны на кирпичном теле комнаты. На стенах тут и там были развешаны плакаты, пестревшие графиками и формулами. С потолка свисали на проводах многочисленные лампы накаливания без плафонов. Красные не жалели света для своего профессора. Однако его обилие не делало помещение уютным, даже наоборот. От яркого света нельзя было скрыться. У людей в этой комнате отсутствовали тени. «Как у вампиров в байках», – подумал Толя.

По периметру лаборатории были расставлены узкие столы. Множество колб, бутылок и металлических сосудов стояли на них особняком или соединялись в одну систему с помощью специальных стеклянных трубок или шлангов. Над ними сосредоточенно колдовали трое молчаливых профессорских ассистентов. Сам Корбут в сопровождении верного Никиты расхаживал вдоль ряда сваренных из железных труб коек, больше напоминавших дыбы. Их было ровно семь, и Анатолий занимал последнюю, ближайшую к двери.

Возле каждой кровати возвышались штативы. В укрепленных на них бутылках булькала прозрачная жидкость. От бутылок шли прозрачные трубки капельниц, заканчивающиеся иглами, воткнутыми в руки спящих людей.

В отдалении цементный пол попирал механический монстр, состоявший из множества непонятных устройств, соединенных разноцветными проводами, из датчиков, ощетинившихся иглами латунных обручей, которые, судя по диаметрам, предназначены были для захвата головы, рук и ног. Не это ли та самая адская машина, в которой профессор доводит генную модификацию до совершенства?

Рядом с Анатолием находилась кровать Кольки. Его бледное лицо выглядело умиротворенным, ресницы чуть подрагивали. Колька уже находился в пути, его ждала конечная станция «Новая раса». Но Толю, похоже, поезд судьбы мчал в другом направлении. Его организм не желал сдаваться и сопротивлялся вторжению извне из последних сил.

Анатолий вспомнил слова профессора, услышанные сразу после того, как выбрался из забытья. Как он сказал? Слишком бурная реакция на препарат. Трофические язвы. Отторжение. Надо любым способом прервать эксперимент! Еще раз! Еще один, последний раз!

В отчаянной попытке освободиться Анатолий напряг мышцы. Проволока с легкостью выдержала натиск, а возившийся с капельницей профессор повернулся к буйному пациенту:

– Не стоит этого делать, молодой человек. Проволока вопьется в кожу и причинит боль. Вы, кажется, пытаетесь рассмотреть мою лабораторию? Вы лежите, лежите, я и так вам все с удовольствием расскажу. Прямо над нами – знаменитый дом на Лубянке. Самое старое из зданий площади, стены которого помнят самого Дзержинского. Протяженность подвалов дома на Лубянке не знает никто. Моя лаборатория – это махонькая часть подземных коммуникаций Лубянской площади. Тут ведь раньше весь квартал принадлежал КГБ, и над землей, и под ней. Да-да, и в подвалах «Детского Мира» врагов народа в печах жгли. Но меня эта область деятельности Конторы мало касалась. Я по научной части. Скажу честно: горжусь своей причастностью к истории этого места. А уж кровавая она или нет – дело второе. Сколько легенд, сколько слухов ходило в свое время об этих казематах! Я ничуть не удивлен тому, что Лубянка нашла выход в Метро. Да-с. Не люди. Сама площадь просочилась сюда по капле. Она не успокоилась до тех пор, пока не дала знать о себе. Вы, кажется, идейный анархист? Так забудьте о своих идеях. Плюньте и разотрите. На Лубянке идеи не в цене. Здесь отсутствуют понятия добра и зла. И Бога здесь нет. Поэтому казнит и милует тот, кто сильнее в данный момент. Да-с. Еще до мединститута, когда я не умел отличить скальпеля от ранорасширителя, работал рядовым сотрудником Госбезопасности. Хорошо помню кочегара дядю Федю. Бывшего исполнителя. Сухонький такой старичок. Шуровал себе трехметровой кочергой в печи. Думаю, пенсионера пристроили к делу, чтобы он не шлялся по рюмочным и не болтал лишнего. А болтать ему было о чем. По моим прикидкам, счет клиентов дяди Феди шел на тысячи. Умер же палач тихо, по-домашнему. В своей постели, сжимая руки любимых детей, внуков и правнуков. Или вот еще одна забавная история. Один мой знакомый увлекался старыми табличками. Чуть увидит в подвале Лубянки что-нибудь стоящее, сразу летит туда с отверткой. Помнится, гордостью его коллекции была табличка «Осмотр тел». Он приколотил ее у себя в спальне. Прямо над изголовьем кровати. Барышень веселить. Да-с. А вы говорите – идеи.

Болтая, Корбут закончил возиться с капельницей и установил ее рядом с кроватью Анатолия.

– Такие вот дела, юноша, – вздохнул он, втыкая ему иглу в вену. – Теперь о вас. Интересненькие у вас язвы… Особенные… Что это было, химическая атака? Попали в передрягу? Боюсь, это осложнит эксперимент в том смысле, что все пойдет не так, как запланировано. Хотя мне, как естествоиспытателю, это будет даже интересно. В вашем случае при замене участков ДНК последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Например, у вас появятся галлюцинации или видения. Будущее сможете предсказывать, если не станете полным идиотом. Или суперменом! Дружище, вы можете стать суперменом! Да-с. Именно суперменом. И не только в плане физических возможностей, хотя они невероятно расширятся. Главным вашим достоинством будет нечувствительность к радиации! Причем это качество вы сможете передавать своим потомкам! Ибо что есть человек, как не банк генетических данных? Просто-напросто контейнер с гаметами, нашими половыми клеточками. Есть вероятность того, что мне удастся сделать из вас этакого нового Адама. Прародителя новой расы. Вижу по лицу, что не особенно рады этому. Не слишком расстраивайтесь. Все это лишь честолюбивые мечты выжившего из ума ученого. На деле все может оказаться гораздо прозаичнее. Ваша химическая аномалия приведет к тому, что генетический модификатор окажется для организма безвреднее глюкозы и тогда… Если не получится сделать из вас нового Адама, мы познакомим вас с нашим кочегаром. Да, дружочек, кочегар – во все времена востребованная профессия. Дядя Федя, уходя на пенсию, так сказать, передал бесценный опыт. Вот, например, научил молодую поросль в рот приговоренным врагам народа теннисный мячик впихивать. Очень удобно. Попробуй-ка его оттуда сам достать потом, ха-ха. Главное, в затылок тогда не стрелять, потому что можно мячик запачкать или даже испортить, а их сейчас уже не производят. Так… Не напрягаем руку. Чудненько.

Анатолий почувствовал, как в него капля за каплей начинают вливаться жидкий лед и жидкое пламя. Чертов препарат! Он не должен сдаваться, его организм обязан бороться с вторжением! Ведь удалось же ему один раз оказать сопротивление этой химии!

Предметы начали терять четкость очертаний. Свет лампы над головой сделался нестерпимо ярким. Анатолий не хотел закрывать глаза, терпел до последнего. А когда веки помимо его воли все же опустились, постарался сосредоточиться на чем-то важном. О чем стоило думать?

И вот ему в глаза посмотрела Она. Сероглазая девушка в красной косынке.

Ангел.

«Спаси меня, – прошептал одними губами Анатолий. – Забери меня отсюда. Протяни руку, вытащи меня из пропасти, в которую меня толкает этот безумец. Спаси…»

Зелье действовало. Наполняло артерии и вены. Вместе с током крови рвалось к мозгу. Чтобы «усовершенствовать» его. Изменить раз и навсегда. Плавая в пустоте, Анатолий видел красную косынку, но, как ни старался, уже не мог вспомнить, кому она принадлежит.

Руки налились свинцовой тяжестью, а мускулы свело судорогой от невероятного напряжения. Откуда все это? Анатолий открыл глаза. Он висел над пропастью, цепляясь руками за обломанный край бетонного пола. В трех метрах от него находилась огромная печь. Старичок благообразного вида втыкал в ее раскаленные недра длинную кочергу. Вырывал обратно и вновь погружал в пляшущие языки пламени. Дядя Федя. Неотъемлемая часть истории Лубянки. Анатолий попытался подтянуться. Когда удалось утвердить локти на бетонном полу, оглянулся назад. Огромная яма внизу была завалена скелетами. В страшное нагромождение костей воткнут огромный фанерный щит с надписью «Осмотр тел». Выбор был невелик. Лучше уж дядя Федя. Анатолий обернулся к печи, но она успела исчезнуть. Теперь на ее месте находился туннель. На путях, меж сверкающих рельсов, стоял Путевой Обходчик.

Он схватил Анатолия за шиворот и одним рывком вытащил наверх. Из темноты капюшона блеснули глаза. Обходчик молча поднял руку и указал на стену. Слово «Тимирязевская» было выведено такой же черной краской, как и надпись, предупреждающая о птицах. Этот текст сопровождался иллюстрацией. Выполненный черной краской рисунок изображал существо с телом человека и головой крысы. Оскаленные клыки и длинный, обвивающий ноги хвост, переходящий в остроконечную стрелку. Неизвестный художник был талантлив. Всего несколькими небрежными мазками кисти сумел навести страх.

Анатолий все еще смотрел на остроконечную стрелку, указывающую направление, когда понял, что спасителя больше нет рядом. Почему Тимирязевская? Из-за того, что там когда-то находился его дом? Какое отношение бывший дом может иметь к тому, что предстоит сделать? И при чем здесь крысочеловек? Размышления Анатолия были прерваны шумом, идущим из глубины туннеля. Опять птицы? Нет. Раз он сознает, что атака птиц была всего лишь галлюцинацией, значит, птиц не существует. По крайней мере, здесь птицы не живут. Да и шум носил явный механический характер. В нем было что-то до боли знакомое и в то же время бесконечно далекое. Такой звук издает…

Озарение пришло слишком поздно. Когда через мгновение из-за поворота вынырнул летящий на огромной скорости поезд, спастись было нельзя. Анатолий стоял на путях и просто ждал столкновения. Удара, который швырнет его в пропасть. Прямо на скелеты, к табличке «Осмотр тел». Хорошо, что он рухнет туда уже мертвым. Ослепленный светом прожектора Анатолий зажмурился.

Столкновение сопровождалось душераздирающим скрежетом металла и звоном бьющегося стекла. Анатолий ждал боли, но она не приходила. Пришлось открыть глаза…

Он опять оказался в лаборатории Корбута. По ушам резанул звон бьющегося стекла. Что-то происходило не так, что-то у профессора вышло из-под контроля. Анатолий повернул голову и увидел, что соседняя кровать пуста. Куда подевался Колька? Брезентовый ремень впился в кадык, но Анатолий упорно приподнимал голову до тех пор, пока не смог увидеть дальний угол лаборатории. Колька оказался там. Его лоб пересекал латунный обруч, на котором болтались обрывки проводов. Колька душил одного из ассистентов Корбута. Сам профессор испуганно выглядывал из-за спины Никиты, а тот с искаженным от страха лицом пытался вырвать из-за пояса пистолет.

Вот дает парень! Оказался покрепче, чем его командир.

Жаль, что он не сможет помочь Кольке. А без посторонней помощи тому не справиться.

Тело ассистента обмякло. Когда Колька разжал ладони, его жертва кулем рухнула на пол. К этому времени Никита уже справился с охватившей его паникой и выстрелил Кольке в спину. Все было кончено.

Или нет?

Коля только покачнулся и, медленно развернувшись, с хрустом давя босыми ногами осколки колб, двинулся на Никиту. Прогрохотали еще два выстрела. Они отбросили Кольку на несколько шагов назад, но не более того. Колька быстро восстановил равновесие и опять пошел на Никиту. И тут Анатолий увидел лицо друга. Своего старого товарища, весельчака и большого любителя айкидо. Тот двигался странными рывками, словно марионетка на веревочках кукловода. Ужас сковал Анатолия настолько, что он перестал дышать. Следовало бы сразу догадаться, что разорвать фиксаторы барокамеры не под силу ни одному человеку. Однако Колька уже не был человеком. Это было новое существо, обладавшее неограниченными возможностями по сравнению с обыкновенными людьми.

Генетический модификатор Корбута сработал, как и предполагалось. Колька больше не чувствовал боли. Судя по каменному выражению лица и серебристому блеску в глазах, он вообще ничего не чувствовал. Никита успел опустошить обойму, прежде чем Колька наконец-то рухнул на пол.

Анатолий закрыл глаза. Если бы были свободны руки, он обязательно заткнул бы уши. Чтобы не слышать, как продолжает, уже лежа на полу, дергаться его старый друг. Холодным камнем на грудь навалилось тупое безразличие. Вот что ждет всех остальных. Опыт профессора удался. Остается лишь научиться управлять созданными монстрами. Уговорить их не душить любого, кто попадется под руку, и тогда все будет в ажуре. С такими данными гэмэчелы легко выберутся на поверхность. Сначала будут таскать в Метро все, что прикажет партия, а когда это надоест, задумаются, стоит ли им служить своим создателям. В любом случае у новой расы большое будущее, значительно более широкие возможности, чем у подземных червей, называющих себя людьми.

Люди Корбута пройдут победным маршем по опустошенной ядерной катастрофой земле. Рыцари без страха и упрека. Франкенштейны без глупых нравственных терзаний. Вообще без чувств. Они создадут свой мир. Людям в таком мире места не будет.

Пусть первая попытка провалилась. Будут и другие, и, возможно, кому-то повезет больше.

Когда слух понемногу вернулся, Анатолий услышал, как профессор дает указания Никите. Быстро же они оправились от шока. Может быть, эксперимент пошел вкривь не в первый раз… Что дальше? Кто следующий, разорвав фиксаторы, выйдет из барокамеры? Когда Анатолий услышал приближающиеся шаги, он открыл глаза. Над ним склонился Корбут. На его щеке темнела свежая царапина.

– Поздравляю, профессор. Ваш опыт, кажется, удался.

– Смейся, паяц. Дальше все пойдет гораздо лучше. Поздравления принимаются – авансом. – Корбут сверился с показаниями каких-то приборов, оттянул Анатолию веко, заглянул внутрь. – А вот вас, молодой человек, поздравить не с чем. Ни ГМЧ, ни тем более нового Адама из вас не получилось. Очень жаль. Да-с. Никита, займись!

Профессор посмотрел на Анатолия с таким сочувствием, что, казалось, еще пара секунд, и он расплачется от жалости. Потом Корбут тяжело вздохнул и направился к следующей кровати. Никита явился с плоскогубцами. Посвистывая, открутил проволоку на руках, направил на Анатолия пистолет и предоставил пленнику возможность самому распутывать ноги. Подручный Корбута терпеливо дожидался, пока Анатолий сползет с кровати на пол и сможет встать. Затем указал стволом на дверь. Анатолий ожидал, что выйдет в туннель, но за дверью оказался узкий коридор, освещенный всего одной лампочкой, спрятанной в забранный решеткой матовый плафон.

Никита провел пленника мимо двери, находившейся по центру коридора. Анатолий успел заметить прямоугольник с десятком кнопок. Кодовый замок. Скорее всего, за этой дверью и находилась платформа, на которой дежурил автоматчик. Анатолий поймал себя на странной мысли: зачем запоминать расположение помещений? Разве он собирается сюда вернуться? Все еще надеется выжить? Торцевая дверь. Никакого замка – независимые рычажные механизмы запоров с обеих сторон. Рычаг поворачивается на девяносто градусов и надежно фиксируется в специальном пазу.

Никита втолкнул Анатолия в просторное помещение с двумя дверями, снабженными такими же надежными засовами. Бетонный куб опять-таки с одной-единственной тусклой лампочкой. Глядя на нее, Анатолий вдруг почувствовал, что с ним происходит нечто странное. Каждая клетка организма пульсировала в бешеном ритме, а мускулы просто распирала неведомая сила. Казалось, что тело меняет размеры: то съеживается, то расширяется и никак не может определиться с новым размером. Странно, что Никита этого не замечает. Со зрением и слухом тоже что-то происходило. Анатолий отчетливо видел мельчайшие трещины на стенах, газообразное свечение, окутывающие нить накаливания лампочки и поры на коже лица Никиты. Каждый звук распадался на составляющие, а мозг моментально трансформировал отдельные звуковые куски в трехмерную картинку источника шума. Сейчас, например, Анатолий отчетливо различал возбужденный стук сердца своего палача и чуть ли не видел, как трепыхается в его груди сердечная мышца.

– Приехали, – сообщил предатель и ткнул пальцем в первую дверь. – Там тебя дожидается дружок, доставивший нам столько хлопот. Он и много других, кого на Дзержинской приговорили к смерти. Открывай… И давай покончим с этой волокитой как можно быстрее.

Анатолий потянул дверь на себя. Ожидал увидеть туннель, заваленный трупами, машинный зал или что-нибудь в этом роде. Ничего. Только черная пустота и часть бетонного пола, обрывающегося в полуметре от двери. Анатолий обернулся к Никите, уже поднявшему пистолет:

– А что за второй дверью?

– Зачем тебе?

– Для общего развития.

– Что ж, развивайся. Там лестница и выход наверх – прямо к вентиляционной будке на поверхности. Очень удобно для опытов профессора. В память о старой дружбе, я с удовольствием разрешил бы тебе воспользоваться второй дверью и подохнуть от радиации. Но, сам понимаешь, с этим слишком много мороки.

Анатолий не сводил глаз с руки Никиты. Пока тот говорил, ствол пистолета немного опустился. Всего на полсантиметра. В обычном состоянии Анатолий этого не заметил бы. Сейчас же все его чувства обострились до предела, а мощь, распиравшая тело, требовала выхода. Он улыбнулся, а увидев недоумение Никиты, рассмеялся:

– Жаль, что у тебя нет глаз на затылке.

– Ты не заставишь меня оглянуться. – В голосе инструктора появились нотки тревоги, а пистолет опустился еще на полсантиметра. – Со мной эти штуки…

Анатолий прыгнул. Ему казалось, что он медленно парит в воздухе. Слишком медленно для Никиты с его молниеносной реакцией. Однако ощущение оказалось обманчивым. Никита все еще не успел ничего сделать, когда кулак Анатолия врезался ему в челюсть. Удар оказался таким сильным, что инструктор отлетел к стене. Анатолий с сожалением понял, что не успел научиться управлять своими сверхвозможностями.

Теперь Никита был слишком далеко и к тому же ухитрился не выпустить пистолет из рук. Он не допустит новой атаки и пристрелит ставшего опасным пленника раньше, чем тот сумеет до него добраться. На то, чтобы оценить ситуацию и понять, что лучшим способом вырваться будет прыжок в черную пустоту за дверью, Анатолию понадобились доли секунды. Он ринулся к распахнутой двери, прямо в объятия мрака и пустоты. Когда ноги оторвались от края пола, Анатолий услышал грохот выстрела. По затылку словно ударили кувалдой. В следующую секунду он почувствовал под ногами землю. Однако о том, чтобы удержать равновесие, не могло быть и речи. Инерция полета и сила толчка заставили Анатолия несколько раз перевернуться через голову. Его бросило на стену, он ударился головой. И словно провалился в темный колодец.

Глава 9

Осмотр тел

Он пришел в себя от холода и сразу понял, что небывалая острота восприятия его не покинула. Однако на этот раз беспамятство не сопровождалось видениями. Анатолий прекрасно помнил все, что произошло.

Спасен!

Однако для закрепления успеха следовало убраться как можно дальше. Анатолий решил встать и размяться, чтобы согреться. Но едва он поднялся во весь рост, как земля качнулась под ногами, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Анатолий с трудом добрался до стены. Беглец из него был пока никакой. Он ощупал рукой лицо. Мелкие, полученные при падении царапины. До свадьбы заживет. Когда же коснулся рукой затылка, пальцы стали липкими от крови. Пуля, выпущенная Никитой на прощание, все-таки его зацепила. Утешало то, что кровь была густой. Значит, кровотечение остановилось?

Анатолий вцепился зубами в рукав и терзал его до тех пор, пока не удалось оторвать полоску ткани. Ею он обмотал шею. Голова по-прежнему кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Пускаться в путь было слишком рано, поэтому Анатолий сел и попытался осмотреться. Для того чтобы составить полную картину окружающего места, было слишком темно. Однако кое-что Анатолий все же увидел. Прямо у его ног лежал череп, уставившийся пустыми глазницами вверх. Чуть дальше белела кость. На первый раз этого было вполне достаточно. Анатолий понимал, какие открытия сделает, если пройдет вперед на десять метров. Кладбище!

Он оказался на кладбище, которым пользовались на Дзержинской сейчас. На кладбище, которое чекисты использовали еще в довоенные времена.

Черт бы с ним! Тьма и залежи костей были ему гораздо лучше, чем яркий свет лаборатории и капельницы с жидким огнем. Семь капельниц, стоявших в ряд…

Как же его ребята?! Неужели их тела и души тоже искорежил Корбут, неужто все они превратились в таких же чудовищ, как Колька?

Стоп! Что сказал Никита? Здесь его дожидается дружок. Хотел он того или нет, а двигаться к залежам костей придется.

Чтобы отыскать Кольку, возможно, даже придется перебираться через них. Новая попытка встать принесла те же результаты. Анатолий даже почувствовал, что его состояние стремительно ухудшается. Страшно хотелось пить. Начал бить озноб, а внутренности скручивало. Тогда он пополз к залежам костей на четвереньках.

Добравшись до первой груды, немного передохнул и продолжил свой путь. Пальцы натыкались на черепа, под коленями хрустели кости, но Анатолий продолжал двигаться. Он боялся, что если остановится, то обязательно умрет и останется лежать здесь, в том месте, которое ему отвел Корбут.

Эта фамилия подхлестнула его обжигающим кнутом, заставила перебраться через очередную гору костей. Колька лежал у самой стены, прямо под дверью, находившейся на высоте четырех метров. Здорово, дружище. Вот и свиделись. Кажется, ты говорил, что человеку, захоронившему непогребенный труп, будет отпущено три греха? Серега тогда еще шутил. Вспоминал про рожок патронов, который ты ему должен. Можешь не волноваться: патроны Сереге больше не понадобятся. Покойся с миром. Анатолий почувствовал, как по щекам катятся горячие слезы. Он не стал их вытирать, а провел пальцами по холодной щеке друга. Теперь он почти такой, каким был всегда. Смерть помогла избавиться Кольке от заразы, яда, влитого в него профессором.

В голове у Толи забились тревожные мысли, забились, как птицы в клетках, которых достают оттуда, чтобы свернуть им шею…

«А я? Как я? Меняюсь? Превращаюсь медленно в чудовище? Нет-нет. Пока – нет. Пока могу еще рассуждать. Пока могу любить, могу ненавидеть. Пока принадлежу к старой расе…»

Если бы Анатолий мог трезво оценить ситуацию, он тысячу раз подумал бы, прежде чем поднимать шум у двери. Его в любой момент могли услышать и пристрелить. Однако в полубреду Анатолий не отдавал себе в этом отчета. Он твердо решил похоронить Кольку и тут же приступил к исполнению обещания. Нужно было перетащить тело на свободное место, к противоположной стене. Толя не знал, сколько времени потратил на это. Озноб сменился жаром, а мелькание цветных кругов перед глазами стало постоянным.

Он тащил Кольку, останавливался, чтобы передохнуть, терял сознание и опять полз вперед. Стена, до которой Анатолий пытался добраться, продолжала оставаться бесконечно далекой до тех пор, пока он не уперся в нее лбом. На следующем этапе требовалось вырыть могилу. Толя даже подыскал для этой цели подходящий стальной прут, но окончательно обессилел. На всем протяжении длительного перерыва он разговаривал с Колькой, что-то втолковывал ему и в чем-то клялся. Потом начал рыть могилу. Яма все не становилась глубже. Анатолию казалось, что он выбросил целую тонну земли, но когда он касался пальцами дна ямы, то понимал, что не продвинулся вниз даже на десять сантиметров.

Наконец, после долгих мытарств, тело было помещено в могилу и засыпано бурыми комьями. Анатолий растянулся рядом. Не в силах пошевелить ни ногой, ни рукой, он лежал в полузабытьи, пока не понял: если не покинет подземное кладбище сейчас, то останется здесь навсегда. Если не умрет от голода, то его доконает жар. И он пошел. Поначалу падал через каждые десять метров. Потом освоился и, когда чувствовал приближение пика слабости, садился на землю. Кладбище станции Лубянка осталось далеко позади, но до настоящего Метро Анатолий еще не добрался.

Приходилось идти по туннелям без рельсов, сворачивать в помещения, даже отдаленно не похожие на подсобки в туннелях. Голод, поначалу не дававший забыть о себе ни на секунду, отступил. Анатолий просто чувствовал пустоту в желудке. Он спал прямо на земле, утолял жажду, облизывая сырые стены, часто видел поблизости красные огоньки крысиных глаз и так привык к этому, что перестал обращать на грызунов внимание. Выйти в нормальный туннель так и не удавалось. Были моменты полного отчаяния, когда Анатолий думал, что умер и путешествует по загробному миру.

Он вспоминал где-то вычитанную фразу о том, что ад есть бесконечное повторение ада. Если это так, то он просто кружил по царству мертвых, постоянно возвращаясь в исходную точку. В конце концов Анатолий пообещал себе, что не сдвинется больше ни на шаг, и собирался отыскать место, где можно было просидеть до скончания веков, когда увидел костер. Огоньки пламени плясали во мраке и, сколько бы Анатолий ни тер глаза, не исчезали. Оставалось всего лишь добраться до огня, но он медлил, не веря своему счастью.

Насколько это было возможно, привел себя в порядок.

Приблизившись к костру, он услышал грозный окрик и лязг передернутого затвора. Обычное дело – блокпост. Анатолий поднял руки и остановился. Человека с фонариком, вышедшего из-за груды мешков, почему-то интересовал не сам пришелец, а его глаза. Он светил в них фонариком и так, и этак. Когда Анатолию окончательно надоела такая своеобразная проверка и он хотел заявить свой протест, его наконец-то пропустили к людям. Странным был этот блокпост. Мешки с песком здесь уложили по окружности так, словно пограничники ожидали нападения со всех сторон и собирались держать круговую оборону. Анатолий давно не видел людей и с неподдельным интересом рассматривал их. Все были одеты в невообразимое тряпье, но главным, что делало их похожими друг на друга, была не одежда, а одинаковое, бесконечно усталое выражение лиц. Анатолию хотелось поговорить, хотя бы узнать о том, где он находится. Однако желающих вступить с ним в беседу не нашлось. Он с большим трудом смог узнать, откуда следует ждать нападения.

– Они с любой стороны могут появиться, – ответил на вопрос Анатолия бородатый мужик, перезаряжавший пулемет. – Строить предположения бесполезно.

Анатолий не стал расспрашивать солдат о том, кто имелся в виду под словом «они». По всему чувствовалось: задай он такой вопрос – и будет выглядеть полным идиотом. Оставалось ждать и самому увидеть «их». Судя по настроению пограничников, атака была не за горами. Анатолий жевал кусок прогорклого сала, которым его угостили, и ждал.

– Идут! – толкнул пулеметчик его в бок. – Смотри, вот они, проклятые!

Анатолий посмотрел в указанном направлении и увидел множество блестящих огоньков. Они медленно приближались. Сходились, расступались и вновь сходились. Это блестели глаза существ, идущих на блокпост. Анатолий много слышал о монстрах, проникающих в Метро с поверхности. Рассказывали о гигантских слизняках, кузнечиках громадных размеров и даже о человекоподобных существах, которых называли «черными». Кто атакует блокпост сейчас? Анатолий смотрел на танец движущихся огоньков и рисовал в воображении чудовищ, не имевших даже отдаленного сходства с людьми.

Вопреки ожиданиям, существа, появившиеся из темноты, имели по две ноги и руки. Когда они оказались совсем рядом, Анатолий понял, что их атакуют самые обычные люди. Правда, очень смелые. Они шли на блокпост с автоматами наперевес, даже не пытаясь пригнуться. Раздалась команда «огонь». Отрывисто залаял пулемет, поливая атакующих свинцом. Ничего не изменилось. Пули, впивающиеся в тела, не оказывали на «них» ровным счетом никакого воздействия.

Свинцовый ураган был для этих существ всего лишь ветром, создающим мелкие неудобства, досадной помехой. Что же это такое? Почему никто не падает? И зачем, в таком случае, зря тратить патроны? Пораженный происходящим, Анатолий выглянул из-за груды мешков и похолодел от ужаса. Отряд возглавлял Гриша. С уже знакомым каменным выражением лица и холодным серебром в глазах, он взял автомат наизготовку…

Защитники блокпоста, прошитые автоматными очередями, падали один за другим. Теперь Анатолий хорошо видел шагающих вслед за Гришей пацанов из своей диверсионной группы. Уже абсолютно чужих, позабывших о своем прошлом парнях со станции Гуляй Поле, детях доктора Корбута. Пришла их очередь стрелять. Представители «новой расы» почти не целились, но их пули не пропадали даром. Бой превратился в бойню. Глаза застил пороховой дым, в котором метались тени напуганных до смерти людей.

– Гэмэчелы идут! Спасайтесь, гэмэчелы!

Подгоняемый пронзительными выкриками, Анатолий отступал вместе со всеми. Впрочем, отступлением назвать это было нельзя. Паника, животный ужас, безоглядное бегство – вот более точные определения. Перепрыгивая через трупы, Анатолий мчался вслед за бородачом-пулеметчиком. В пылу бега он даже не заметил, как под ногами появились шпалы и рельсы. Обычный туннель, в который он так мечтал выбраться, наконец!

Мало-помалу грохот выстрелов стал стихать и окончательно смолк вдали. Бородач нырнул в ближайшую подсобку и, тяжело дыша, привалился к стене.

– Все. Гэмэчелы смяли нас. Можно считать, что мы потеряли еще одну линию.

– Откуда они взялись? – с замиранием сердца спросил Анатолий. – Когда появились?

– С Красной линии. Сначала мы думали, что этих существ послали коммунисты, но потом выяснилось: красных больше не существует. Гэмэчелы уничтожили их первыми, а потом взялись за расчистку всего Метро. Их невозможно убить. Нельзя определить их тактику. Эти чудовища не чувствительны к радиации и часто атакуют станции с поверхности. В общем, дни Метро сочтены…

Чтобы унять вихрь кружившихся в мозгу мыслей, Анатолий сжал виски ладонями. Гэмэчелы захватывают Метро. Уничтожают людей. Новая раса атакует. Он вскочил на ноги, бросился к бородачу и принялся трясти его за плечи:

– Когда, черт тебя возьми, это началось?!

– Год назад. Первые отряды гэмэчелов появились год назад…

– Врешь! Сейчас же признайся: ты лжешь!

Не может быть. Он бродил по Метро день, самое большое два. Выпасть из жизни на год? Как такое могло произойти? Нет – это сумасшествие. Бред воспаленного мозга. Болезнь.

Бородач смотрел Анатолия распахнутыми от удивления глазами. Он тоже, видно, считал его сумасшедшим.

В туннеле раздались шаги. Мерный стук ботинок. Бородач осторожно выглянул наружу и обернулся к Анатолию:

– Они уже здесь.

Затем без всякого предупреждения выскочил наружу. Прогрохотала автоматная очередь, послышался звук падающего тела. Анатолий понял, что оказался в ловушке. Расспрашивая бородача о последних новостях, он потерял драгоценное время. Что ж. Остается ждать и гадать, кто убьет его. Скорее всего, это сделает Гриша, возглавлявший отряд. Он уже не боится птиц. Навсегда избавлен от клаустрофобии. Суперчеловек с легкостью поставит жирную точку в жизни бывшего друга.

Толя смирился с тем, что умрет. Он уже слышал дыхание приближающегося к подсобке существа. Еще мгновение – и он встретится с подернутым серебром, бесстрастным взглядом Гриши. Однако в дверном проеме появился не Гриша. Внутрь проскользнула старуха в лохмотьях. Она взяла Анатолия за руку:

– Пойдем. У меня ты будешь в безопасности.

Снаружи их поджидал мальчик. Он приветливо улыбнулся и протянул Анатолию поджаренную крысу:

– Ешь!

Анатолий оттолкнул протянутую руку. Однако мальчик настойчиво продолжал совать свое угощение. Крыса снова и снова оказывалась у губ Анатолия. Рост мальчика вдруг начал стремительно увеличиваться. Он стал таким большим, что уже упирался головой в потолок туннеля. Как ни сопротивлялся Анатолий, ему пришлось проглотить скрючившийся от огня мерзкий трупик.

– Вот и молодец. Давай еще ложечку.

Анатолий вдруг понял, что лежит на полу и смотрит на склонившуюся над ним Мамочку. Та держала в руках миску и, зачерпнув ложкой какое-то варево, поднесла ее к губам Анатолия.

– Ешь, солдат. Тебе нужно есть, чтобы силы вернулись.

Анатолий послушно проглотил угощение и неожиданно для себя нашел его очень вкусным. Скорее всего, это были грибы, приготовленные каким-то особым способом. Он съел еще одну ложку супа, затем еще и еще. Миска опустела. Мамочка поставила ее на пол и положила руку на лоб Анатолия:

– Жар прошел. Ты выкарабкался, солдат.

– Где я?

Анатолий приподнялся. Он увидел, что лежит на полу крохотного помещения, укрытый старым, дырявым одеялом. Комнатушка освещалась керосиновой лампой. Через приоткрытую дверь был виден горящий костер и подвешенный над ним черный от копоти котелок.

– Где? У меня в берлоге. Мы в боковом туннеле неподалеку от Маяковской.

– Маяковская? Как я здесь оказался?

– Очень просто. Приполз.

Его нашли на путях. Оборванный, грязный и босой, он бредил о конце Метро, беспричинно рыдал и молил поскорее зарыть его в землю рядом с Колькой на Лубянском кладбище. Значит, никаких гэмэчелов? В Метро все осталось таким же, как прежде?

Да. Пока, во всяком случае.

Толя захохотал – безудержно, до судорог, как хохотал опоенный Корбутом Серега.

Мамочка взглянула на него с тревогой и вновь пощупала лоб.

– Не волнуйтесь, – переводя дух, с трудом выговорил Анатолий. – Все в… Нормально, в общем. Послушайте, Мамочка… Мне ведь вас так называть?

– Окстись. Я Клавдия Игоревна, – строго сказала женщина. – И не приведи тебе Господь встретиться с Мамочкой.

Он посмотрел на Клавдию Игоревну. Во время их предыдущей встречи все в ней выглядело пугающим: и шрам на лице, и глубоко запавшие глаза, и седые волосы. Теперь перед Анатолием сидела самая обычная, очень усталая и бесконечно несчастная женщина. Когда-то она получила от Анатолия кусок свиной колбасы и отблагодарила тем, что спасла ему жизнь.

Женщина встала и направилась в угол комнатушки. Порылась в ворохе сваленного там тряпья. Положила на пол рядом с Анатолием драный свитер, потертые джинсы и старые ботинки без шнурков:

– Вот. Можешь одеться.

Чтобы не смущать Анатолия, женщина вышла наружу. Когда он встал и наклонился к груде одежды, то вдруг понял, что очень долго не ухаживал за больными ногами. Анатолий замер, не находя в себе сил посмотреть на язвы. Без мыла, теплой воды и чистых повязок они должны были расползтись и углубиться до самого мяса. Тогда где же боль? Где мерзкое ощущение того, что тело гниет? Неужели он еще настолько слаб, что не в состоянии понимать это? Посмотреть на ноги все же придется. Рано или поздно он все равно увидит язвы и станет думать о том, что с ними делать.

Анатолий потер глаза и решил, что сошел с ума. Его ноги, на которые совсем недавно нельзя было смотреть без содрогания, стали ногами нормального человека. От язв не осталось даже шрамов. Ни малейшего намека на страшную болезнь. Не веря своим глазам, он закрыл их и тщательно ощупал места, где находились язвы. Как бы ни был страшен генетический модификатор Корбута, на Анатолия он оказал исцеляющее воздействие. Еще один побочный эффект?

Браво, профессор! Твой пациент теперь просто обязан вернуться и сказать тебе «спасибо».

Теперь Анатолий чувствовал только легкую слабость и зверский аппетит. Он быстро оделся. Выйдя наружу, присел у костра рядом с Клавдией Игоревной. Та, угадав его желание, налила полную миску супа, передала гостю и уставилась на огонь. Анатолий вооружился ложкой и, в несколько приемов, добрался до дна миски.

– Клавдия Игоревна, а где ваш сын? Тот мальчик…

– Миша на станции. Скоро вернется.

– А как случилось, что вы с сыном живете тут одни? А люди?

– А много добра нам сделали эти люди? Лично я получала от них в подарок только зло и ненависть. Не знаю, может, в Метро и встречаются хорошие люди. У тех, с кем имею дело я, нельзя вызвать сочувствия. Можно только запугать. Заставить дрожать от страха, рассказывая о Звере. А те люди, которые довели тебя до ручки, разве они хорошие?

Злых людей не бывает. И те, которые били меня, – хорошие люди. И те, кто выбил глаз Марку Крысобою, – тоже добрые люди. Анатолию очень хотелось ответить Клавдии Игоревне цитатами из любимой книги. Возможно, раньше он так бы и сделал. Однако после знакомства с Никитой и Корбутом все изменилось. Не прав был Иешуа. Прав был Понтий Пилат. Злые люди существуют.

– У меня – отдельная история.

– Вот и у меня отдельная. Когда жизнь наверху закончилась, я спустилась в Метро вместе с мужем. В отличие от других мужчин, растерянных и напуганных, мой Слава знал, что делать. Полковнику, военному летчику было лучше других известно, что ядерный удар приведет к катастрофе и жизнь на поверхности станет невозможной. Он не просто спустился в Метро выживать, он пришел, чтобы доказать: люди и под землей могут и должны оставаться людьми. Тогда я была молода и красива. Находилась под защитой самого сильного человека на свете и ничего не боялась. Мой Слава стал одним из первых сталкеров. Возглавил отряд смельчаков, выходивших на поверхность уже тогда, когда пламя радиации еще не успело погаснуть. Это благодаря им в Метро появились свиньи. Мой муж руководил той смелой экспедицией на ВДНХ. В те времена моя жизнь казалась сказкой, а самым большим страхом и разочарованием – когда он задерживался на поверхности. Не знала я тогда, что такое настоящая беда. Она пришла шесть лет назад. Тот день навсегда врезался мне в память, выжег в ней след каленым железом. Утром меня осмотрел врач, а к середине дня я уже знала, что беременна. О ребенке мы мечтали еще на поверхности. Я с нетерпением дожидалась возвращения мужа, подбирала нужные слова, чтобы рассказать о свалившемся на нас счастье. Слава вернулся очень усталым, расстроенным. Я-то думала, он будет кричать от счастья, а он только кивнул головой. Всю ночь он просидел у костра, курил самокрутку за самокруткой. Я была обижена, не подходила к нему. Ждала, что он вернется в палатку и попросит прощения. Как много бы я отдала за то, чтобы вернуть ту ночь. Не знала я, что она будет последней в жизни моего мужа.

Толя заерзал, прокашлялся. Трофическая язва на душе этой женщины оставалась свежей, и залечить ее ему было нечем. Но Клавдия Игоревна теперь уже говорила не с ним, а со своим Славой.

– Я бы… все сделала бы иначе. Я бы ему все-все сказала, что всегда хотела сказать и на что никогда не хватало времени. Ну или хотя бы прижалась к нему, обняла бы, и сидела так всю ночь, и не уснула бы ни на миг, чтобы на всю оставшуюся пустую стылую жизнь с ним насидеться… Но я осталась в палатке. А он – у костра. Утром я встала, подошла… Костер погас. У Славы был жар. И без сознания он лежал. Потом пришел в себя ненадолго…

– Что это было? Что с ним стряслось? – спросил Толя.

– Сталкеры принесли с поверхности какую-то неизвестную инфекцию. Несколько человек на станции в ту ночь умерли. Их тела покрылись язвами и почернели, а народ, быстро позабыв о заслугах сталкеров, требовал немедленно расправиться с оставшимися в живых и с их семьями. Для профилактики. Такая медицина… У нас было время бежать, спастись и, возможно, вылечиться в дальнейшем. У Славы было много друзей, и все они предлагали свою помощь. Но мой муж отказался от помощи. Всегда и везде он привык рассчитывать только на себя, смотреть в лицо опасности, не опуская взгляда. Вячеслав вышел к людям. Думал, поймут. Думал, вспомнят о всех его добрых делах. И поплатился. Те, кто еще вчера готовы были целовать ему руки, набросились на больного сталкера, как волки. Его били палками и просто ногами. Раскроили череп, полумертвого швырнули на пути. Я пыталась вступиться за мужа, и кто-то полоснул меня ножом по лицу. Почему я осталась жить? Почему не умерла рядом с мужем? Он не разрешил мне. Когда я склонилась над ним и кровь, текшая из раны на лице, смешалась с его кровью, он сказал: «Клава, береги сына». Полковник отдал последний в жизни приказ, и мне пришлось его выполнять.

– Сына? Но ведь…

– Он знал, что у него родится сын. Миша появился на свет, когда я была уже изгнанницей, бездомной бродяжкой. Недавно пыталась рассказать ему об отце, но он пока мал, чтобы все понять. Убежден, что жизнь в Метро состоит только из воровства и побоев. Как, скажите на милость, объяснить сыну, что хорошие люди существуют?

Женщина вытащила из кармана пальто два измятых полковничьих погона с потускневшими звездочками.

– Вот все, что удалось сохранить в память о нем. Награды и китель я давным-давно выменяла на еду. Знаете ли, поначалу страшно не хотелось есть крыс.

Глава 10

Краб из ямы

Анатолий сидел опустив глаза. Только теперь, после рассказа Клавдии Игоревны, он понял, что не знает настоящего, истинного Метро. До этого он жил в тепличных условиях и имел наглость считать себя обделенным судьбой. Нет, он просто счастливчик, который не видел настоящей грязи, не ощущал чистой звенящей боли, не знал, каковы на вкус истинные страдания. Вот и экспедицию в логово Корбута он считал простым заданием, в стиле получил-сдал. Был уверен, что никому ничего не должен.

Говорил себе, что заботится о мировой справедливости. Якобы человечество спасал. А на деле просто упражнялся, очки зарабатывал, красовался сам перед собой.

А не было никакого человечества. Были отдельные несчастные люди. Такие, как Колька застреленный. Как погибший Вячеслав, как его жена и сын, ввергнутые в унижения и нищету. Вот ради них и…

Едва он вспомнил про мальчика, из темноты туннеля послышались легкие шаги и появился Миша собственной персоной. Все такой же чумазый, в курточке с разноцветными заплатами и огромных ботинках. Мать принялась укорять сына за долгое отсутствие, а он в ответ сунул руку в карман куртки и вытащил несколько патронов. Поймав взгляд черных глазенок Миши, Анатолий подмигнул ему. Мальчонка расплылся в щербатой улыбке. Присел на корточки у костра и принялся с поразительной быстротой хлебать приготовленный матерью суп. Какой же он маленький. И в то же время значительно взрослее Толи. Уже кормилец, добытчик. В свои пять лет несет ответственность. Самостоятельный парень. Гены героя-полковника дают о себе знать. Ворует, конечно, ворует. Просто не знает другого способа зарабатывать на жизнь. Ведь в пять лет еще надо ходить в садик.

Анатолий помрачнел.

Дети – цветы жизни. Слова Корбута. Пора было подумать над тем, как нанести визит профессору и заплатить по счетам. На Войковскую Анатолий возвращаться не собирался.

Он ни за что не придет туда побежденным. Командиром без команды. Генералом без войска. Пусть в произошедшем есть немалая доля вины Нестора, который, при всей своей проницательности, не смог распознать в Никите провокатора. Сейчас это уже неважно. Сейчас это уже личное между Анатолием и Никитой-иудой. И доктором-изувером.

Сначала лаборатория, а уж потом Гуляй Поле. Собирать новую группу он не хотел. Хватит и одного Аршинова. Старый прапорщик ведь жаловался на то, что ему не позволяют принять участие в настоящем деле. Анатолий предоставит ему возможность показать себя во всей красе.

Ко всему прочему, Аршинов являлся ходячим складом оружия и снаряжения. Оставалось добраться до туннеля за Белорусской, подать условный сигнал и… А если Аршинов не объявится? Ничего, Анатолий его отыщет. Все. Пора отблагодарить приютившую его женщину и идти.

Однако та покачала головой:

– Без документов, солдат, тебе Белорусскую не пройти.

Толя вспомнил, с какой легкостью он проскользнул через станцию на пути сюда, и все понял. Свободный проход обеспечил Аршинов. Его же документы остались в подсобке у Дзержинской и давно оказались у коммунистов. Но что ему остается? Обман? Штурм?

Выбора все равно нет. Надо идти.

Но его остановила Клавдия Игоревна:

– Я помогу вам достать документы. Есть один знакомый, который сможет это сделать.

Она принесла из комнаты обрывок пожелтевшей бумаги и огрызок карандаша. Написав что-то, передала записку сыну и шепнула ему несколько слов на ухо. Мишка понимающе кивнул головой и растворился в темноте. В ожидании прихода таинственного специалиста по документам, Анатолий задумчиво смотрел на пляску языков пламени костра. Его план начал разваливаться с самого начала. Какая уж там лаборатория, если он даже не сможет пробраться через Белорусскую. В запасе имелся еще один вариант – сдаться патрулям, сообщить о своей принадлежности к станции Войковская и дожидаться, пока свои подберут. Если только агенты красных не подберут его раньше…

Но, допустим, Нестор отправит за ним отряд. Пусть он даже вернется на Гуляй Поле. И что?

Разгром диверсионной группы не удастся сохранить в тайне. Поднимется шум. Разъяренные анархисты громогласно поклянутся отомстить. Слух о том, что кому-то удалось спастись, долетит до красных. Охрану лаборатории усилят, и соваться туда станет совершенно бесполезно. Кратчайший путь не всегда приводит к цели быстрее. Хватит с него и первой попытки. Тогда тоже все казалось проще простого, а закончилось кладбищем на Лубянке.

Разморенный едой и теплом, Анатолий начал клевать носом. Организм требовал нормального сна. Едва Анатолий закрыл глаза, как увидел знакомый, освещенный одной лампочкой коридор. Он подошел к двери лаборатории и приложил к ней ухо. Изнутри не доносилось ни звука. Анатолий толкнул дверь и вошел. Все кровати, за исключением одной, были пусты. На той же, которую когда-то занимал Толя, кто-то лежал. Человек был укрыт с головой старым одеялом. Видны были только руки, которые почему-то не стали прикручивать к металлическому каркасу проволокой. Тихо булькала капельница.

Неужели Корбут отыскал добровольца? Скорее всего, нашелся коммунист, который во имя светлых идей согласился присоединиться к новой расе по собственной воле. Толя приблизился к кровати и осторожно отбросил край одеяла. Добровольцем была Елена. Ее русые волосы разметались по клеенчатой подушке и стали похожими на нимб. Лицо было безмятежным. Совсем, как у Кольки незадолго до того, как он начал душить ассистента. Почувствовав Толино присутствие, девушка открыла глаза.

– Вот и вы. Хорошо, что пришли попрощаться. Когда вы сбежали, профессор потребовал, чтобы я заняла ваше место. Мне пришлось согласиться.

Серые глаза Елены подернулись серебром. Она отбросила одеяло, резко встала, вырвала иглу капельницы из руки и, пройдя мимо окаменевшего Анатолия, скрылась за дверью. В лабораторию вошел Никита. Увидев Анатолия, он укоризненно покачал головой:

– Пойдем. Я же говорил: тебя там дружок дожидается.

Это всего лишь сон. Кошмар и ничего больше. Доводилось видеть и кое-что похуже. Анатолий последовал за Никитой. Вместе они прошли в комнату с двумя дверями. Там их поджидал Колька, очень занятый тем, что отряхивал с одежды налипшую землю. Покончив с этим занятием, взглянул на вошедших:

– Кто тебя просил меня хоронить? Мы же не умираем. Как то, что не живет, может умереть? Друга в землю зарыл. Ладно, прощаю на первый раз. Держи краба!

Толя в замешательстве смотрел на протянутую ему руку и удивлялся: откуда у Кольки могла взяться татуировка в виде перстня.

– Держи краба, тебе говорят!

Анатолий понял, что уже не спит, и руку ему протягивает вовсе не Колька. Рядом с Мишей стоял человек среднего роста. Вырядился он удивительно: пиджак зеленого цвета, невообразимо широкие красные штаны и щегольского вида полусапожки на высоких каблуках венчал серый вязаный шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. Откуда, черт возьми, он взял все это в Метро? Одни только штаны должны были стоить целое состояние! Наголо бритая голова и удивительно подвижные черты цыгановатого лица не позволяли определить возраст франта.

– Зови меня Краб. Погоняло у меня такое, – пояснил странный тип. – Имени тебе знать не надо, да я его уже и не помню.

Анатолий с растерянной улыбкой пожал протянутую руку и сказал:

– Анатолий Томский. А погоняло у меня… Ну, скажем, Том. Катит?

– Катит, Том. Значит, тебе ксива нужна?

Анатолий кивнул. Краб разразился пространным монологом, настолько усыпанным воровскими словечками, что Толику пришлось напрягаться, чтобы понять, о чем идет речь. Суть выступления сводилась к тому, что за надежный документ следует заплатить никак не меньше пяти рожков патронов, а если Анатолий собирается брать паспорт в долг, то должен что-то оставить в залог. В любом случае, деньги вперед.

– Если через Белорусскую проведешь, получишь шесть рожков, – пообещал Толя.

Краб задумался, однако это не помешало ему с уморительными ужимками несколько раз пройтись вокруг костра. Подвижным было не только лицо Краба, – он весь сгорал от желания двигаться. Прервав раздумья, Краб покачал головой:

– Не прокатит. Ты, видать, из анархистов? Где гарантия, что, когда окажешься на своей линии, не забудешь про обещание?

– Мое слово.

– Так себе гарантия.

– Тогда и говорить не о чем. Спасибо за потраченное время.

– Ну-ну… Погоди, революционер. – Краб сплюнул. Обещанные шесть рожков явно вызвали у него обильное слюноотделение. – У меня не получится, а у Креста все срастется. К Кресту тебе надо. Он тут главный. Король всех воров Метро. Пахан. Вот он прогарантирует…

«Какого черта, – подумал Толя. – К ворам, так к ворам. Есть ситуации, в которых все средства хороши».

– Веди к пахану.

Клавдия Игоревна протянула Толе выцветший рюкзак без лямки:

– Возьми, солдат. Тут еды немного. Бери-бери! Такого ты наговорил в бреду, жаль тебя. И помочь тебе хочу. С богом!

Анатолий обнял женщину, та по-матерински поцеловала его в щеку. Понятно было, что Клавдия Игоревна отдает последнее. Возможно, сегодня ей уже не будет чем накормить сына и Мишка опять пойдет на Маяковскую воровать. Однако полковничья вдова, называвшая Анатолия солдатом, была приучена отдавать последнее тому, кто стоит на переднем крае. Анатолий приблизился к Мише, подхватил его и поднял на вытянутых руках:

– Вырастай побыстрее, Михаил Вячеславович!

Закружилась голова… Видно, силы еще не вернулись к Толе. Совладав с собой, Анатолий все же благополучно поставил Мишку на землю. Мальчик протянул Анатолию ладошку. Совсем не детским, мужским жестом.

– Прощай, солдат, – вслед за мамой повторил он.

Уходя вслед за Крабом в туннель, Анатолий несколько раз оборачивался, чтобы запомнить эту картину: огонь костерка и силуэты людей, вдруг ставших ему словно родными. Он вернется сюда. Сделает свое дело и вернется, чтобы забрать Клавдию Игоревну и ее маленького сына на Гуляй Поле. Пусть хоть с опозданием, но узнают: добрые люди есть.

Занятый своими мыслями, Анатолий пропускал мимо ушей неумолчную болтовню Краба.

– Мы тогда на Проспекте Мира кассу сняли – мама не горюй. Торгаши ганзейские и глазом не успели моргнуть, а все уже чики-чики. Полные рюкзаки несли. «Волын» штук двадцать, «маслят» рожков сорок. В общем – бей посуду, я плачу! Посты без проблем прошли. Оставалось только Новослободскую перемахнуть и – дома. Только Рваному, тараканумлялетучему, вздумалось прямо в туннеле перекур устроить. Я ему сразу сказал – не нравится мне это место. Мол, потопали – дома накуришься. Нет. Уперся. Расселись вчетвером – короли королями, а я дальше пошел. Думал, нагонят. Какое там! Не успел и сотни метров отойти, как вопить начали. Страшно так, будто на куски режут. Я, понятное дело, малость струхнул. Не сразу туда вернулся. А когда пришел, только окурки на рельсах дымились. Ладно бы только кореша мои пропали. Можно было считать, что их Зверь уволок, про которого Клавка постоянно лопочет. А то ведь и рюкзачки – тю-тю. Я так думаю, что Зверь тут ни при чем. Зверю люди нужны, а «сидоры» с патронами – без надобности. Он их жрать не станет. На Маяковской потом большая буча была. Крест не поверил, что добро просто так пропало. Думали, я братков порешил, а все, что слямзили, – заныкал. Хотели на ножи поставить. Насилу отбился. Так считаю: есть в Метро и другой народец, кроме нас. Такой, что все ходы-выходы знает. В боковых туннелях как дома себя чувствует и на любую станцию мимо блокпостов пройдет.

Анатолий слушал Краба и мысленно с ним соглашался. Как быть с тем, что он сам выбрался с Лубянки, миновав фашистский треугольник Пушкинская – Чеховская – Тверская? Не мог же он проползти мимо фашистов незамеченным. В чем-чем, а в бдительности солдатам Рейха отказать нельзя. Анатолий был уверен: хотя бы третья часть таинственных коридоров, по которым он полз, была явью, а не бредом. Но если он нашел их, наверняка были и другие люди, которые знали о существовании секретных ходов.

Краб вывел его из бокового коридора в общий туннель, и через двести метров они поднялись на перрон Маяковской. Анатолию чудилось, что со времени его посещения этой станции прошла целая вечность. После всех скитаний по безлюдным уголкам Метро Маяковская уже не казалось самой унылой из станций. Здесь жили люди, бурлили страсти. Наверное, и тут и влюблялись, и становились заклятыми врагами. Станция как станция, в общем.

Анатолий узнал и драные палатки, и продавца шашлыков с его грязным фартуком и мангалом, распространявшим невообразимую вонь. Все осталось таким же, как прежде. Хотя нет. Анатолий понял это по взгляду шашлычника. В прошлый раз он смотрел на бравого молодца в камуфляже почти раболепно. Теперь – с презрением. Анатолий увидел худого, как скелет, мужчину, который, пристроив на коленях осколок потускневшего зеркала, скреб недельную щетину на щеках обломком опасной бритвы.

Толя взглянул на свои грязные джинсы, на перепачканные руки, провел ладонью по колючему подбородку… Черт побери, за эти дни (недели?) он, наверное, порядком поистаскался! Подойдя к бреющемуся мужичку, Толя попросил поглядеться в зеркало. Тот пожал плечами – смотрись, жалко, что ли.

Одного взгляда на собственное отражение хватило для того, чтобы Толя остолбенел. Испугало не исхудавшее, покрытое разводами грязи лицо. Он был совсем седой! Не веря своим глазам, Анатолий потер зеркало рукавом. Никаких изменений. Взъерошил чуб, все еще надеясь, что его стальной цвет – лишь налет пыли. Не помогло. Седина не исчезла. Анатолий выругался, вернул зеркало и нагнал спутника. Твари за все заплатят!

Краб повел Анатолия в дальний конец платформы. Здесь, за скопищем обычных палаток, Анатолий увидел место, огороженное наподобие качалки на Войковской. Из-за брезентовой стенки доносились голоса, толчками лилась песня, исполняемая хриплым басом.

– А вот и яма!

Опять яма! Та, что на Лубянке, наполненная грудами костей, в которой он похоронил Кольку? Может, хватит с него ям? Ну а все Метро – разве это не одна гигантская яма?..

Краб гостеприимно откинул полог входа, и Анатолий оказался в настоящем воровском логове. Среди керосиновых ламп и плошек с фитилем и мазутом, за столами и просто на полу разместилась самая разношерстная публика, которую только можно было представить. Коммунисты могли бы позавидовать такому «Интерстанционалу». Славяне, цыгане, смуглые кавказцы, узкоглазые таджики перемешались в пеструю галдящую массу. Кто-то играл в карты, яростно шлепая ими по столу. Кто-то, обильно пересыпая свою речь воровским жаргоном и обычным матом, рассказывал о «лохах» и «фраерах ушастых». Кто-то просто прихлебывал чай, кто-то курил самокрутку и слушал воровские истории.

Анатолий сразу узнал того, кого Краб именовал Крестом. Большой проницательности тут не требовалось. В дальнем углу отгороженной площадки образовалось свободное место. Некий вакуум, куда, казалось, не мог пробиться даже махорочный дым. В центре свободного пространства стоял низкий топчан, на котором полулежал босой мужчина лет шестидесяти. Его сорочка была расстегнута, а на лишенной растительности груди грозно скалил пасть синий татуированный тигр. Крест лениво поигрывал четками из черных пластмассовых бусин и о чем-то говорил сидевшей у него в ногах рыжеволосой женщине.

Краб завладел рукой Анатолия и потащил его за собой, то и дело кивая знакомым. На подходе к «приемной» Креста вор замедлил шаг, а в пяти метрах от топчана остановился:

– Здорово, Крест. Вот, клиента притаранил.

Представив таким образом Анатолия, Краб растворился в толпе, а Крест оценивающе посмотрел на гостя из-под густых черных бровей:

– Кто такой, салажонок? Откуда сам?

Анатолий хотел ответить на испытующий взгляд и презрительный тон грубостью, но вовремя спохватился. Незачем тут бравировать, ни к чему дразнить тигра.

– Анатолий. Живу на Войковской.

– Ага. Анархия – мать порядка? Из соколов Нестора, значит?

Анатолий кивнул:

– На Красной линии попал в передрягу. Остался без бумаг. Нужен паспорт, чтобы проскочить Белорусскую. Расплачусь на той стороне.

– Поди погуляй, пока я с братвой на твой счет перетру, – лениво кивнул Крест.

Анатолий отошел в сторонку и сел на лавку, за краешек стола, где шла бурная игра в «двадцать одно». На пришельца тут же уставились семь пар глаз. Внимательных, изучающих. Если бы Толя не к Кресту пришел, худо бы кончился этот обмен взглядами. Через несколько мучительно долгих минут смотрины закончились. Игроки вернулись к своим картам. С облегчением вздохнув, Анатолий исподтишка посмотрел на Креста. Вокруг пахана собралось несколько человек довольно свирепого вида. Оживленно жестикулируя, они что-то доказывали атаману. Крест внимательно выслушивал советников, иногда кивал и смотрел поверх голов на Анатолия. О чем говорили эти люди? Что могли так долго решать по поводу никчемного безвестного бродяги?

Анатолий почувствовал, что взмок от пота. Не от страха, от неизвестности. Он никогда не имел дела с ворами. А ведь, наверное, организация у них была не хуже, чем у анархистов. Пусть не было такого числа боевиков, такого количества «тачанок», зато людишки свои наверняка присутствовали на любой станции – и у красных, и у фашистов, и у сектантов любых. Как лимфатическая система – пронизывающая весь организм и при этом невидимая. Только воспаленная, гнойная.

Что, если воровская сходка сочтет за лучшее просто избавиться от подозрительного незнакомца? У воров найдется множество мест, где за захоронение его трупа никто не получит отпущение трех грехов. Все могло закончиться гораздо раньше, чем он предполагал. Нож в бок и – конец всей истории.

– Эй, анархист! Ну-ка поди… – с воровской напускной вальяжностью позвал его Крест.

Вновь очутившись перед атаманом, Толя больше не хотел ждать, не хотел прятать глаза. Есть у воров слово «терпила». Прогибают того, кто прогибается. И Толя, выпрямившись, заглянул Кресту прямо в матовые его зрачки.

Вор, казалось, намеренно тянул время, продолжая поигрывать своими четками. Наконец широко улыбнулся, обнажив ряд железных зубов.

– Хоть ты и борзой фраер, это по роже видать, но живи пока. Вообще-то с Нестором у меня свои счеты, еще с гражданской войны мы не все проблемы с ним перетерли. Но ты тут ни при делах. Катись себе на Белорусскую. Паспорт не потребуется. Краб куда надо проведет и должок с тебя получит. Только об одном предупреждаю: если мой кореш с пустыми руками вернется или случайно Богу душу отдаст, я тебя в любом конце Метро из-под земли достану. Если что плохое замыслишь – сразу панихиду по своей грешной душонке заказывай.

Выдав Анатолию свое решение, Крест прикрыл глаза и устало махнул рукой.

Толя и сам не заметил, как ноги вынесли его на станцию. Он не слушал Краба, ноющего, что зря связался с Анатолием. Не обращал внимания на снующих рядом людей. Он хотел только одного – спуститься вниз и шагать по туннелю. Быть снова один на один с Метро. К чертям Креста, к чертям Москвина, Никиту, Корбута, Нестора даже к чертям, к дьяволу всех, кто решил, что может распоряжаться его судьбой. Нет больше миссий, нет высоких целей, нет идеологий. Есть только Толя, есть люди, которых он полюбил, и люди, которых он обрек. Есть враги, к которым у него теперь личный счет. Вот настоящая анархия!

Он больше не командир боевого подразделения, а одиночка, жизнь которого не стоит больше пустой гильзы. А его товарищи обращены в чудовищ или уничтожены и утилизированы, как неудачные опытные образцы. И девушку, которую он, кажется, полюбил, лапает предатель и сластолюбивый лжец. Теперь все, что он собирается делать, нужно не абстрактному человечеству, а ему самому. Это теперь не священная народная война, а Толина, личная.

Анатолий спрыгнул вслед за Крабом на рельсы и всей грудью вдохнул воздух туннеля. Разреженный и влажный. Воздух без запаха, но с тысячью настроений. Воздух, которым Толя дышал с детства. Которым будет дышать всю оставшуюся жизнь. Краб уловил настроение Анатолия, прекратил трескотню и включил фонарик. Круг света запрыгал по паутине трещин на бетонных стенах. Начался обратный отсчет.

Глава 11

Черви

Долго хранить молчание Краб не умел. Выдержал всего двадцать минут. Все это время он исподтишка поглядывал на спутника, собираясь сказать что-то, но почему-то воздерживался. Толя это заметил, но виду не подавал. Какого черта! Травить байки или, чего доброго, откровенничать с этим душегубом? Да за ним приглядывать надо в оба, чтобы напильник в почку не всадил или удавку между делом не накинул!

Краба все же расперло.

– Вот ты, Толян, с Войковской. Не в первый раз по этим туннелям топаешь и, небось, думаешь, что каждую дыру вдоль и поперек облазил. Считаешь, что шугаться здесь нечего. А я так скажу: то, что в Метро было вчера, сегодня может и не быть. А назавтра новое родится. Я даже не про чудищ базарю. Про туннели и подсобки. Они, поверь, как живые. Могут исчезать в одном месте, а появляться в другом. Сам, врать не буду, не видел, зато один мужик рассказывал. Митричем его звали. Не из нашей братвы – сын врага народа. Политический. Он малолеткой Метрополитен строить начал, а когда реабилитировали, остался уже вольнонаемным. По любому туннелю мог с завязанными глазами пройти, а все равно с опаской к Метро относился. Рассказывал, что, когда строили участок от «Белорусской» до «Динамо», на старое кладбище напоролись. Прямо из стены кости торчали. Целыми рядами. Тут же, на ровном месте несчастные случаи начались. То кто-то из метростроевцев прямиком под бурильную установку угодит, то кого-то током убьет. Им бы, дуракам, священника позвать, да перезахоронить косточки. Нет. Проще сделали – все под цемент и сталь закатали и думали, что от мертвяков избавились. Прошли еще метров пятьдесят – новое кладбище. Опять концы в цемент. Митрич уже тогда смекнул, что дело нечисто. Он хорошо запомнил, в каком порядке кости на первом кладбище лежали, и увидел, что на втором – все один к одному. Когда ж через пятьдесят метров картинка опять повторилась, то уже и начальство за голову схватилось. Пробовали опять тем же макаром проблему решить. Какое там! Рухнула стена, и вход в боковой туннель открылся. Митрич туда заглядывал. Своды не из кирпича, из камня сделаны. Через каждые десять метров в стенах ниши, а в них – по скелету на ржавых цепях болтается. Что за подземелье, кто построил – разбираться не стали. Взорвали к чертовой бабушке. Но этим дело не кончилось. Митрич говорил, что после того бродячий туннель начал на этой линии в разных местах появляться. Вроде как ловушка, западня. Войдет в него человек, увидит все страсти и назад ринется. Только выхода уже нет. Вместо него – прочная каменная кладка. Снарядом не прошибешь. Лупит бедняга по ней кулаками, орет, а все без толку. Если не робкого десятка – пробует вперед по туннелю пройти. Только быстро назад возвращается. Потому что впереди нет для живых дороги. А денька через два находят болезного. Лежит в самом обычном туннеле, а руки до костей разбиты…

– А рядом трехлитровая банка из-под самогона, пустая! – скривился Толя.

– Дурак, если не веришь, – пожал плечами Краб. – Неверующих Метро наказывает.

И тут, будто в подтверждение его слов, из темноты вынырнула табличка «Завал – 100 метров».

– Быть такого не может! – переполошился Краб. – Это ж знакомый туннель! Я тут только вот шел… Какой завал?

Он рванул вперед, тыча своим фонарем в темноту, причитая и кляня Толю, Креста, шесть рожков патронов и Богоматерь. Толя покачал головой и огляделся. Шагов через десять в стене чернел боковой лаз. Краб, ослепленный паникой, промчался мимо, даже не заметив его. Сам себя напугал, хмыкнул Толя.

Лаз – тесноватый, будто прокопанный вручную – заканчивался нагромождением породы как раз метров через сто. К нему-то табличка и относилась.

В Метро частенько взрывали туннели, считавшиеся опасными. Для этого вовсе не требовалось, чтобы туннель вел к блуждающему кладбищу. Хватало и угроз, никак не связанных с мистикой. Метро ветшало. Попадавшая в трещины бетона вода рвала некогда прочные конструкции, как гнилую ткань. Образовавшиеся на поверхности водоемы тоже искали выход в туннели, грозя их затопить. Много туннелей было взорвано в годы гражданской войны между Ганзой и Красной линией из сугубо военно-тактических соображений. В послевоенные годы их принялись восстанавливать, но без строительной техники работа шла тяжко.

Нет, здешних туннелей можно было не бояться: ничего дурного в них не было. Это уже по табличке с предупреждением можно было догадаться. О серьезных опасностях предупреждали обычно черной или красной краской. Тут же предостережение было просто выцарапано кое-как на стене острым предметом. Так, времянка.

Вернулся из разведки Краб – успокоенный, снова обретший уверенность в себе. Стараясь загладить впечатление, он напустил на себя борзой вид и принялся учить Анатолия тому, как следует вести себя на Белорусской.

– Рта не раскрывай. Все, что надо, сам скажу. Ходи сзади хвостом и сопи в две дырочки.

Кулаки Толины сжались сами собой, стало слышно, как бьется сердце… Но он удержался.

Краб развинченной походочкой приблизился к блокпосту, перекинулся с часовыми парой слов и вскоре уже беседовал с ними, как со старыми знакомыми. Удивительно, какая дружба! Нет, не удивительно. Краб вытащил из своего бездонного кармана очень легкий на вид бумажный сверток и передал его старшему пограничнику. Тот развернул бумагу, понюхал содержимое, улыбнулся и дружески хлопнул Краба по плечу. «Дурь», – понял Толя. Им такой партии на месяц хватит. Служба напряженная, нужна и разрядка время от времени. Свести короткое знакомство с зелеными чертями всегда помогает.

Упрятав сверток, погранцы на Анатолия даже не взглянули. Приняли за кореша Краба, наверное. А может, дурь и была уплатой за безбилетного пассажира. «Слишком просто, – подумал Толя. – Даже неинтересно».

Но слишком просто не вышло. Оказавшись на платформе, Краб будто забыл, зачем пожаловал на станцию. Как пес, почуявший дичь, Краб раздувал ноздри и без конца вертел головой.

Особое внимание он уделял хорошо одетым мужчинам, лоснящиеся лица которых могли выдавать их принадлежность к Ганзе. Вор чуть не пускал слюну, приклеившись взглядом к очередному добротному рюкзаку, и Толе приходилось несколько раз напоминать о себе, дергая Краба за рукав. Не хватало еще, чтобы их схватили на этой станции строгого режима без документов!

Спотыкаясь о каждого мало-мальски обеспеченного человека, они прошли по выложенным черным мрамором ступенькам лестницы, ведущей на Кольцевую линию. На протяжении пути Анатолий несколько раз видел патрульных Ганзы и каждую секунду ждал, что у него спросят документы. Обошлось. Очередной бомж не вызывал у патрульных особых подозрений. Обычные же люди его просто откровенно сторонились. Белорусская, что про нее ни говори, оставалась одной из самых цивилизованных станций. Анатолий же потерял свою связь с цивилизацией в тот момент, когда прыгнул в яму, наполненную костями. Седой, оборванный, пахнущий застарелым потом и гнилью, он словно был окружен незримым пузырем, полем, в которое ни один нормальный человек не хотел бы попасть.

Ничего… Скоро он встретит Аршинова, и все кончится. Будет и горячая вода, и чистая одежда, и документы, и надежный смазанный автомат.

Осталось пройти последний блокпост. Там собралась небольшая очередь. В отличие от своих коллег, часовые на этом блокпосту несли службу бдительно: проверяли паспорта, ощупывали вещмешки на предмет оружия. Краба это нисколько не напугало. По всей видимости, он имел какой-то свой ключик к каменным сердцам и этих пограничников. Анатолий встал за спиной спутника и в предвкушении скорой встречи с Аршиновым глазел по сторонам.

Тут и пошло все наперекосяк.

Анатолий слишком поздно заметил, как шаловливая ручонка Краба погрузилась в рюкзак человека, стоявшего впереди. Анатолий замер. Остановить вора он уже не мог. Оставалось только уповать на профессионализм любителя чужого имущества. Однако в гороскопе Краба этот день был обведен черным кружочком.

– Ага, попался! Давно тебя, гад, ищу! Патруль! Я ворюгу поймал!

Жилистый безволосый мужик, неслышно подошедший сзади, ухватил Краба за шарф что было сил. Рассекая толпу, на крик бежали патрульные. Ганзейская форма! Камуфляж, автоматы… Этих-то Краб не прикармливал.

Как выпутываться?!

Краб сам справился. Извиваясь всем телом, он освободился от захвата, ткнул бдительному гражданину пальцами в глаза и кинулся бежать, оставив мужчине в качестве трофея лишь свой великолепный шарф. Часовые на блокпосту замешкались, и вор этим воспользовался: перепрыгнув через ряд мешков, он оказался за блокпостом.

Толя последовал за ним, растолкал группу стоящих впереди людей и прыгнул через мешки. Не так ловко, как Краб. Подвел незашнурованный ботинок. Анатолий зацепился им за верхний ряд мешков и рухнул на рельсы. Спасла суматоха, поднятая Крабом. Задержать Анатолия спешили сразу несколько часовых. Каждый из них так старался, что мешал другим. Беглецу это дало несколько секунд форы. Он снова вскочил на ноги и бросился бежать. Сзади доносились крики преследователей и грохот их тяжелых башмаков, впереди раздавался дробный стук подкованных сапожек Краба. Анатолий вскоре нагнал вора и схватил его за плечо. Краб решил, что оказался в руках патруля, и наугад двинул Толе в челюсть. Потом обернулся-таки, увидел знакомое лицо и расплылся в улыбке:

– Кого я вижу! Том! Да ты ловкач!

– Я тебе покажу ловкача!

Анатолий схватил Краба за отвороты зеленого пиджака и принялся трясти так, будто надеялся душу из него вытряхнуть. Может, и вытряхнул бы, если бы не погоня.

Вдоль туннельных стен, приближаясь, заплясали огни фонарей. Послышались отрывистые команды и лай собак. Пограничники не собирались отпускать беглецов просто так. Бежать вперед было бессмысленно – собаки все равно окажутся быстрее. Краб заметался по туннелю в поисках места, где можно спрятаться. Неожиданно он за что-то зацепился и упал на колени. Раздался громкий вопль. Толя увидел, как вор, цепляясь руками за шпалы, ползет к темному проему в стене, прыгнул к нему, рывком поднял на ноги и втолкнул в подсобку. Краб тут же сел у стены, обхватил обеими руками лодыжку и начал жалобно поскуливать:

– Нога! Моя нога! Ой, летучиемлятараканы, как больно!

Зажав вору рот ладонью (этот гад его еще и укусил), Толя застыл и прислушался. От собак им точно не уйти, не спрятаться. Если они взяли след, сейчас в эту каморку ворвутся патрульные… Может, и арестовывать не станут, поставят здесь же к стенке и пустят в расход.

Где же преследователи?

Раздался вдруг жалобный собачий визг – будто дрезина экстренно затормозила, – потом послышались испуганные крики, грохнуло несколько выстрелов. И все стихло.

Анатолий отпустил Краба, взял у него фонарь и выглянул в туннель. За ними больше никто не гнался. Что-то отпугнуло погоню.

Он осторожно вышел на пути и замер, напряженно вслушиваясь. Тишина не была полной. Что-то едва слышно потрескивало. Анатолий включил фонарик и сразу увидел лежавшую на путях овчарку. Ее голова конвульсивно подергивалась, а черные глаза с немой мольбой смотрели на человека. Пес еле слышно хрипел, будто кто-то передавил ему горло и он не мог даже скулить.

Что за дьявольщина?!

Толя сделал шаг вперед, пытаясь понять, что случилось с собакой. И тут увидел черный кабель, обвивший заднюю ногу несчастного животного. Он уже встречал нечто подобное, когда шел вместе со своим отрядом.

И тут Толя вспомнил все. Вспомнил и похолодел. Колени затряслись. Что же он не успел расспросить у приютившей его женщине о Звере?.. Что теперь ему…

Спокойно. Медленно отходим…

В свете фонаря тускло поблескивали ромбовидные чешуйки. Они плавно двигались, переливались. Словно вытекали из-под земли. Ногу овчарки обвивали все новые кольца зловещего черного шланга. Щебенка под псом зашевелилась. За считаные мгновения в земле образовалась вмятина. Воронка. Пес захрипел в последний раз… Резкий рывок, и тело животного с хрустом исчезло в проеме между двумя шпалами – мигом, вопреки всем законам физики, будто его черти в ад утащили. Анатолий хотел закричать, заорать от ужаса, он еле удержался. Позади послышалось уже знакомое потрескивание. Страшным усилием воли удалось удержать себя от резких движений. Анатолий лишь осторожно повернул голову. Всего в двух метрах у него за спиной, опершись на свитый в кольца хвост, медленно раскачивала длинной шеей гигантская змея. Потрескивающие звуки издавал кончик ее хвоста, ритмично постукивающий по щебенке. Анатолий отчетливо видел на нем короткие, очень острые конические шипы.

Змеи… Что он знает о змеях?

«Нельзя смотреть змее в глаза, – пронеслось в голове. – Они гипнотизируют».

Подумав об этом, Анатолий вдруг понял: никаких глаз у жуткого существа не было и в помине. Вместо головы – едва заметное утолщение, увенчанное небольшим углублением, вокруг которого подергивались тонкие темно-красные усики. Не змея. Пиявка или червь.

Как же он ориентируется в пространстве вслепую? На слух? Вряд ли. Чувствует вибрации? Вот это скорее. Толя осторожно нагнулся, поднял осколок щебня. Червь свил новое кольцо и придвинулся к человеку ближе на шаг. Тогда Толя швырнул камень вперед, в темноту.

Как только брошенный Анатолием камень ударился о стену туннеля в десятке метров, жуткая тварь нырнула под землю. Через несколько секунд ее голова появилась точно в том месте, где упал камень. Анатолий в два прыжка запрыгнул в подсобку. На то, чтобы поднять с пола ржавую дверь и загородить ею проход, потребовалось всего несколько секунд. Когда Анатолий привалил к двери остатки какого-то механизма непонятного назначения, раздался гулкий звук удара. Затем еще и еще.

Анатолий отошел на середину помещения и приподнялся на цыпочки, пытаясь увидеть, что происходит в туннеле. Зрелище оказалось не из приятных. Баррикаду атаковали сразу четыре червя. Они ныряли в землю и, набрав нужную для удара скорость, били тупыми обрубками голов в сталь. Обнадеживало только то, что у тварей не хватало мозгов переползти через преграду. Сколько времени понадобится червям на осознание тщетности своих попыток пробить дверь? Когда они предпримут обходный маневр?

Анатолий посмотрел на Краба. Тот сидел в углу, обхватив руками лодыжку, уткнувшись глазами в стену подсобки. Анатолий проследил за его взглядом. Надпись! Еще одна предостерегающая надпись: «Смотри под ноги!»

Повинуясь призыву, Анатолий посмотрел в пол. Ничего, кроме мусора. Прочный бетон, который черви вряд ли смогут проломить.

Стук в дверь прекратился.

Анатолий выглянул в туннель… Земля превратилась в шевелящееся болото. Зловещее потрескивание и шуршание усиливалось с каждой минутой. Куски щебенки подпрыгивали и падали на рельсы. Черви явно не собирались уползать. Черт его дери, такое впечатление, что они совещаются. Что эти безмозглые твари обсуждают, как лучше и быстрее сожрать загнанных в ловушку людей. Изъясняются на своем языке. Спорят, выплевывая из ртов-воронок слипшуюся от слюны землю. Еще одно порождение Метро, еще одни представители новой, весьма жизнеспособной расы, карабкающейся на вершину пищевой цепочки.

Краб застонал. Анатолий подошел к нему, присел на корточки, заставил убрать руки с лодыжки и поднял мокрую от крови штанину. Верхняя часть щегольского сапога превратилась в лохмотья, зато спасла ногу от более серьезных повреждений. По всей окружности лодыжки, через равные промежутки располагались круглые ранки. Они были неглубокими, но Толе не понравились их воспаленные края.

– Червь зацепил тебя хвостом. Нечего сидеть и пялиться в стену. Займись ногой. Моча прекрасно обеззараживает раны.

Краб поднял на Анатолия расширенные от удивления глаза, кивнул и отошел в дальний угол. Толя оглядел каморку в поисках оружия – любого! Увидел закрепленный на стене ржавый кронштейн, навалился на него всем весом. Насквозь проржавевшие болты не выдержали. Раздался хруст, и в Толиных руках оказалась вполне пристойная булава. Он примерился, махнул ей раз, другой…

– Смотри под ноги!

От ужаса Краб заверещал – страшно, по-бабски.

Толя схватил фонарик и направил луч света в пол. Цепкий взгляд вора уловил то, чего не заметил Анатолий. По бетону змейкой пробежала трещина, пересекая помещение по диагонали. Трещина росла, ширилась… Внутрь нее посыпалась бетонная крошка. Будто Земля раскалывалась пополам в этом самом месте.

Толя судорожно обшарил лучом фонаря стену. Может, найдется еще парочка кронштейнов, закрепленных повыше? Тогда он мог бы ухватиться за них и протянуть на этом свете еще несколько лишних секунд…

И тут световое пятно провалилось в черный квадрат – у самого потолка в стене был проделан узкий лаз. Шахта воздуховода? Времени на размышления не оставалось. Краб уже подпрыгивал, отчаянно и комично, пытаясь вцепиться в край шахты. При его росте шансов у него не было. Толя бросился к вору, сел на корточки и подставил напарнику загривок. Потом с дрожащим Крабом на плечах выпрямился – у них двоих как раз хватило роста, чтобы вор смог ухватиться за скобу внутри воздуховода, подтянуться и исчезнуть в проеме.

И поминай, как звали.

«Верил бы я в рай, было бы приятнее, – подумал Толя. – Убедил бы себя тогда, что спасение человека тебе скоро зачтется. А так…»

Он поднял свою булаву и уставился в пол. Ждать появления червя пришлось недолго. В метре от ног Анатолия бетон вспучился, треснул, как яичная скорлупа. Вверх взлетел фонтан земли и обломков бетона, а затем из дыры стремительно вынырнул червь. Анатолий взмахнул кронштейном, пытаясь попасть по раскачивающемуся телу, но промахнулся.

Тварь качнулась ему навстречу, повела шипастым хвостом, примеряясь…

– Том, давай руку!

Анатолий поднял голову и увидел высунувшегося из шахты вора.

Пол треснул в другом месте. Чтобы добраться до стены, пришлось перепрыгнуть через второго червя. Анатолий вцепился в руку Краба с такой силой, что едва не стащил его вниз. Последним, отчаянным рывком он забрался внутрь шахты. Перевернулся, зацепив Краба ногой, и посмотрел вниз. Теперь кишащих червей, извивающихся, словно в макабрическом танце, было не меньше двух десятков.

Он опять обманул смерть. Вновь почувствовал на своем лице ее ледяное дыхание и в очередной раз ускользнул. Немногим повезло сбежать от этих жутких существ, подумал Анатолий. Вряд ли иначе о них до сих пор никому не было бы ничего достоверно известно.

И в той подсобке, через которую они проходили в начале пути… Там тоже прятались от червей люди. Прятались, да не спрятались. И ясно теперь стало, куда сгинул рыжий Митяй. Не Зверь забрал его…

Анатолий прополз в глубь шахты и лег на спину. А кто сказал, что им повезет? Возможно, шахта – вовсе не спасение, а лишь отсрочка гибели. Короткая остановка на пути в загробный мир. Черви найдут способ добраться сюда и утащат их под землю, как обычно, не оставив живых свидетелей.

Рядом послышалось тяжелое дыхание Краба.

– Эй, Том. Я прополз эту нору до конца. Выхода отсюда нет – кирпичная кладка.

Анатолий не ответил. Все было и так понятно: какое-то время следовало просто лежать и дожидаться, пока черви уберутся восвояси. Из подсобки донеслось несколько ударов. Мерзкие твари никак не могли успокоиться. Толя осторожно приблизился к входу в шахту.

Те явно не собирались уползать. Зарывались в землю и выпрыгивали на поверхность с упругостью распрямляющихся пружин. Стену под шахтой испещрили ямки. Анатолий подумал, что при таком упорстве черви смогут разворотить стену и добраться до них. Они повторят фокус с полом. Не так быстро, но повторят. Вопрос времени.

– Надо ломать кладку, Том! Они доберутся до нас, вот увидишь! Ломать кирпичи надо! Прорвемся! – дышал ему в ухо Краб.

Но Толю вдруг охватила апатия… Дремота. Вся невероятная, невыносимая усталость последних дней вдруг навалилась на него, смяла, прижала его к полу. Пусть Краб ломает кирпичи. Пусть борется. Он закрыл глаза. Выключил предохранитель. Чао!

Согнувшись в три погибели, Крабу удалось сесть. Он с отчаянием смотрел на спутника, который, наплевав на червей, мирно дремал.

Краб так и не смог до конца разгадать парня с припорошенной сединой головой, но определенно чувствовал к нему уважение. Псих, конечно. Но так ведь тоже надо уметь!

А что, парень прав, сказал вдруг себе Краб. Некуда больше бежать. Незачем больше париться. Он достал из кармана нож и принялся царапать на стене буквы.

«Здесь был Краб».

Был.

Глава 12

Харон

Краб сидел на путях в одном сапоге. Второй он держал в руках, поворачивал и так, и этак, сокрушенно вздыхая. Изделие было основательно погрызено червями. Эта сцена оплакивания сапога выглядела настолько нелепо, что Анатолий разозлился. Следовало не охать, а радоваться! Убытки Краба были минимальными в сравнении с главным – черви убрались восвояси. Просто уползли к чертовой бабушке, и никаких усилий для этого не потребовалось! Слишком простая развязка, чтобы быть правдой. Как они выбрались из шахты воздуховода?

«Я сплю», – сказал себе Толя.

– Я сплю, – объяснил он приснившемуся Крабу. – Черви никуда не делись. Они нас ждут. Ты обувайся и будь наготове. Я проснусь сейчас и тогда…

– Минуточку. Я должен тебе кое-что показать, Том. Ты не верил в бродячий туннель, – важно произнес Краб и поднял руку, указывая на проем в стене. – А он существует!

Анатолий увидел арку. Помещение за ней освещал ряд лампочек, свисавших на толстой проволоке со сводчатого потолка. Он никогда не видел, чтобы туннели освещались так хорошо, поэтому без опаски шагнул внутрь. Арки в стенах здесь действительно были. Как и рассказывал знаток Метро Митрич, они располагались в стенах через каждые десять метров. Имелись и ржавые цепи, а вот с болтающимися на них скелетами не сложилось: не было их тут.

Анатолий с интересом рассматривал древние камни, из которых был сложен туннель. Господи, кто и когда построил этот подземный ход? Все линии кладки были настолько точно выверены, что создавалось впечатление: туннель строили не люди, а машины. Существовала здесь и своя система вентиляции. Без нее невозможно было бы добиться такой идеальной чистоты и сухости. Возможно, отверстия у самого пола и были частью этой системы. Однако Анатолию они почему-то напоминали норы. Жилища крыс? Нет, в таком месте крысы жить не станут. Они любят темноту и грязь, а тут все чересчур стерильно.

Через пару сотен метров Анатолий увидел, что туннель заканчивается. Пытаясь все-таки понять предназначение этого подземелья, он ускорил шаг. Внезапно в туннеле стало темнеть. Мрак нагонял Анатолия сзади. Он оглянулся и увидел, что лампочки гаснут одна за другой. В лицо ударил порыв ледяного ветра. Цепи в арках начали раскачиваться и противно позвякивать. Когда Анатолий ступил в круглую комнату, потолок которой поддерживался одной массивной колонной, туннель окончательно прогрузился в темноту. Впрочем, темнота не была полной. От стен исходило зеленоватое свечение, которое позволило увидеть то, чего нельзя было рассмотреть при электрическом свете. Туннель оказался кладбищем. Неизвестные строители замуровали в его стены множество скелетов: детских и взрослых, мужских и женских, прямых и скрюченных, целых, лишенных голов и других фрагментов тела. В призрачном зеленом сиянии останки просвечивались сквозь слой камней.

В нос ударил сладковатый запах гнили. Все камни заблестели от выступившей на их поверхности мерзкой слизи. В довершение всех превращений Анатолий услышал бормотание, доносившееся из-за колонны. Разобрать слов было нельзя, но звуки явно были членораздельными, и издавал их человек. Толя осторожно обошел колонну, но никого не увидел. Теперь задумчивое бормотание доносилось с другой стороны. Оно становилось все громче и громче, но когда Анатолий опять обогнул колонну, неведомый бормотун вновь оказался вне поля зрения. Анатолий носился вокруг колонны, как безумец. В бормотании уже можно было различить обрывки слов. Странных, но в то же время очень знакомых. Анатолий остановился, чтобы перевести дух, и вдруг понял, что слышит не просто бессвязный набор слов, а заклинания. Призывы к тому, чье появление принесет с собой абсолютную тьму.

Анатолий бросился бежать к выходу. Обратный путь оказался значительно труднее. Сухая земля под ногами превратилась в скользкую, зловонную грязь. Цепи раскачивались так широко, что доставали уже до середины прохода и грозили сбить Анатолия с ног. Из отверстий у пола показались заостренные морды. Ярко-красные, похожие на светящиеся горошины глаза внимательно следили за бегущим человеком. Вскоре крысы осмелели настолько, что начали пересекать туннель прямо у ног Анатолия. Он видел покрытые серой шерстью, колышущиеся тела на коротких ножках, прижатые к головам уши и длинные, как веревки, голые розовые хвосты. В какой-то момент наступил на одну из них, отскочил в омерзении и едва не упал. Крысы мгновенно почувствовали слабину и, сбившись в стаю, ринулись вслед за человеком.

Задыхаясь от неистового бега, Анатолий добрался до входа в подземелье и увидел, что сводчатый проем заложен ровными рядами камней. Дальше все пошло по сценарию, предсказанному Крабом. За исключением крыс. Анатолий не только молотил кулаками о стену, пытаясь пробиться в обычный туннель, и вопил о помощи. Он был вынужден отбиваться от крыс босыми ногами. Они с визгом отлетали в глубь туннеля и возвращались назад, чтобы опять атаковать. Когда Анатолию уже казалось, что он разделит участь тех, кто попадал в смертельную ловушку бродячего туннеля, один из камней зашатался. В новый удар Анатолий вложил все силы. Камень упал на противоположную сторону, а вслед за ним обрушилась и вся кладка.

Да, черт возьми, кладка! Вцепившись в это слово, Анатолий напряг всю свою волю и вырвался из цепких объятий сна. Во сне были камни, а наяву кирпичи. В любой кладке нет-нет, да и найдется слабое место.

Анатолий попытался сесть и больно ударился головой о потолок шахты воздуховода.

Краб дожидался его пробуждения, завершая свою собственную эпитафию.

Толя схватил его за руку, вырвал нож и пополз к замурованному концу шахты воздуховода.

Черви все бились где-то внизу – тупо, монотонно, неутомимо.

– Дай мне света! – крикнул Толя Крабу.

Вонзив нож в полоску цемента, он с силой провернул лезвие. На дно воздуховода упало всего несколько крошек цемента. Анатолий повторил процедуру и добился того, что цемент посыпался тонкой струйкой. В течение десяти минут он продолжал орудовать ножом, пока лезвие, не выдержав возложенной на него миссии, с мелодичным звоном не обломилось. Нож можно было вычеркнуть из списка оружия, но Анатолий добился своего. Совсем как камень в недавнем сне, один из кирпичей зашатался.

– Ко мне, живо! – приказал Крабу Толя. – Давай на спину и колоти ногами по кладке до тех пор, пока она не поддастся… Или у тебя башка не отвалится!

План сработал. По кладке зазмеились трещинки, провалился в черноту еще один кирпич, потом еще, а потом и сразу все оставшиеся сдались и с каменным скрипом ввалились внутрь.

Анатолий оттолкнул Краба, осторожно высунул голову из шахты и осмотрелся, готовый в любой момент вернуться обратно. Первое, что он увидел в свете фонарика, была стена. На первый взгляд она ничем не отличалась от других стен Метро. Такая же, как любая другая. Обычная.

Такая, да не такая.

Толя спрыгнул на бетонный пол туннеля. Огляделся внимательно… Что за ерунда?!

Уложенные на кронштейны кабеля и трубы хоть и были покрыты толстым слоем пыли, но оставались абсолютно целыми. В большом Метро-то они уже лет пятнадцать как были все разворованы. Между станциями-союзниками телеграфные кабели приходилось заново прокладывать…

В полном порядке находились и лампочки в продолговатых плафонах, забранных металлической решеткой, и ящики рубильников. Если что-то здесь и пострадало, так только по вине времени, а не от рук людей. Продолжая осмотр, Анатолий заметил еще особенность: рельсы были утоплены в пол настолько точно, что их поверхность ни на миллиметр не выступала над бетоном. Кто-то еще на Войковской рассказывал ему о таком туннеле, предназначавшемся для проезда по Метрополитену обычных автомобилей. Тогда Анатолий воспринял рассказ как обычную байку из разряда легенд о таинственном Метро-2. Теперь видел все собственными глазами.

Краб тоже обследовал новое место, но на свой манер. Открыл дверь ближайшей подсобки, юркнул внутрь и вернулся с двумя массивными разводными ключами. Один он вручил Анатолию, и тот с удивлением увидел, что на ключе нет следов коррозии. Кажется, с самого дня Катаклизма ими никто не пользовался. На ключах оставался густой слой смазки, сохранившей металл в целостности.

Вооружившись, Анатолий почувствовал себя значительно увереннее. Теперь оставалось сориентироваться и определить направление движения. Судя по всему, туннель шел строго параллельно отрезку Белорусская – Динамо. Значит, идти следовало в том же направлении, что и раньше. Анатолий был уверен, что, обследуя на пути каждую подсобку, он рано или поздно отыщет выход в обычный туннель, а заодно сможет удалиться на приличное расстояние от проклятых червей.

Вопль Краба развеял надежды. На бетонном полу под отверстием шахты воздуховода, на обломках кирпича извивался червь. Тварь не помышляла о нападении, а просто била головой в бетон, пытаясь нырнуть под землю. Анатолий подбежал к червю и несколькими ударами ключа расплющил мерзкое тело. Агонизируя, червь начал бить шипастым хвостом о бетон с такой частотой, что звуки ударов слились в низкий вибрирующий гул.

Толя поднял глаза: второй червь, собиравшийся свалиться из отверстия шахты в туннель, будто услышав предупреждение об опасности, тут же исчез. Первый все еще подергивался, расплескивая вокруг себя черную жижу. Красные усики рецепторов вокруг его пасти потемнели.

Так ему, гаду! Толя придавил тварь ногой… Видят бог и Петр Алексеич Кропоткин, за последние несколько дней Анатолий не знавал большей радости. Простите уж, Петр Алексеич, за первобытность, но в наше тяжелое время не до свободы, не до равенства, не до братства, не до анархокоммунизма. У нас тут другая идеология, простая, как палка-копалка, как бронзовый топор: побеждает сильнейший. Вот и вся идеология, Петр Алексеич.

Мы не деградируем. Мы просто это… Назад, к природе. К истокам.

Черви скоро были забыты – впечатлений хватало и без них.

Анатолий и Краб обследовали все встречавшиеся на пути подсобки. Находили в них множество инструментов и приспособлений, когда-то облегчавших жизнь работникам Метрополитена.

– Слышь, Том. – Краб с недоверием во взгляде оглянулся на Толю. – Это как во сне, а? Бывает же так, знаешь, приснится: типа ты нашел клад! Целый арсенал, десятки цинков с патронами… Сидишь, перебираешь в руках, а потом думаешь во сне: а вдруг это сон? Надо проверить! Наберешь патронов кучу в руки и говоришь себе: ну, я просыпаюсь! И просыпаешься – только во сне. Патроны, ясное дело, у тебя в руках. Радуешься, как идиот. А потом на самом деле просыпаешься – башка болит, руки пустые… Тебе снятся сны, Том?

– Снятся. – Толя сухо кивнул, вспоминая свое последнее видение.

Анатолий с удовольствием бы променял груды приборов и инструментов на пару потрепанных ботинок – его собственные совсем развалились, и пришлось их сбросить. Однако ни спецодежды, ни обуви в подсобках не было.

Это наводило на мысль о том, что кто-то из жителей Метро уже побывал в таинственном туннеле. Все наиболее ценное было унесено аккуратно и незаметно. Анатолий пытался отыскать на бетонном полу следы, но слой пыли выглядел нетронутым. Через километр путешественники сделали привал и до последней крошки съели все, что дала в дорогу Клавдия Игоревна.

И заскучали. Туннель казался слишком однообразным. После обследования очередной подсобки Анатолий привычным движением направил луч фонарика вперед, не особенно рассчитывая увидеть что-то новое. Но тут…

Через пути метнулась серая тень. Толя успел заметить согнутую спину, седые волосы и слишком длинные руки. Больше ничего разглядеть не удалось – существо скрылось в боковом коридоре. Анатолий взял разводной ключ наизготовку, короткими перебежками приблизился к темному проему коридора и замер, напряженно вслушиваясь. Ни звука. Только стук собственного сердца и биение пульса в висках.

Анатолий взмахом руки подозвал Краба, показал ему на фонарик и жестами велел отойти на противоположную сторону туннеля. Краб выполнил указание и направил луч фонаря в боковой коридор, а Анатолий влетел туда с поднятым для удара разводным ключом.

Все предосторожности оказались излишними. У стены мирно сидел старик. Морщинистые руки сжимали посох, сделанный из обрезка ржавой трубы. Седые, легкие как пух, волосы почти закрывали лицо. Из одежды на старике была только длинная, ниже колен рубашка из серой ткани. Грудь украшало ожерелье из крысиных зубов. Он ни одним движением не отреагировал на появление Анатолия, и тот уже было решил, что грешным делом напугал старикана до того, что он скончался от разрыва сердца.

Вошедший в коридор Краб со свойственной ему бесцеремонностью моментально расставил все по местам. Поняв, что ему ничего не грозит, вор толкнул старика в плечо:

– Эй, дед, проснись!

Старик медленно поднял голову, отбросил волосы с лица и уставился на Краба. Тонкие губы раздвинулись, обнажив гнилые черенки зубов.

– Ночью на исходе века, темной ночью, верь-не верь, крыса ростом с человека постучалась в мою дверь… – странным свистящим полушепотом проговорил он.

Стихи?!

Толя почувствовал, как по спине побежали мурашки. Не столько от поэтических откровений старика, сколько от татуировки на его предплечье. Она изображала знакомое Анатолию существо с человеческим телом, головой крысы и длинным хвостом-стрелкой. Таинственный знак из кошмаров, непостижимым образом связанный с Тимирязевской.

На циничного Краба ни татуировка, ни стихи впечатления не произвели. Он поводил ладонью перед лицом старика, щелкнул пальцами.

– Ты чего, дед, слепой?

В ответ старик рассмеялся дребезжащим смехом:

– А ты, путник, считаешь себя зрячим? Ошибаешься. Зрячих здесь нет. В странствиях по этому миру обладатели глаз находятся в невыгодном положении. Зрение может обмануть, клянусь хвостом Бафомета. Ты увидишь впереди то, чего нет, и пропустишь за спиной то самое главное, что в конечном счете сожрет тебя. Полагайся на слух и обоняние – самые надежные путеводители по царству крыс.

– Хватит нести чепуху о крысах, батя! – перебил советчика Краб. – Сам-то ты кто и зачем здесь расселся?

Старик встал и гордо выпятил тощую грудь:

– Я – Проводник, а имя мне – Харон.

– Все ясно, – покивал Краб. – Это сумасшедший!

В отличие от Краба, Анатолию было ясно далеко не все. Слепой старик назвался Хароном. Это имя было знакомо Анатолию. Порывшись в памяти, он вспомнил, что читал о Хароне в мифах и легендах Древней Греции. В них Харон был лодочником, перевозившим души мертвецов через реку Стикс, в царство Аида. А куда же провожает гостей слепой, беззубый, явно тронувшийся умом старикан с ожерельем из крысиных зубов?

– Нам надо на Динамо, отец, – произнес Анатолий как можно мягче. – Поможешь выбраться в нужный туннель?

– Ди… Динамо. Динамо, Динамо, – забормотал старик, потирая рукой морщинистый лоб. – Нет здесь такого места, и никогда не было, клянусь глазом крысы. Харон давно живет, Харон точно знает.

– Ну, о Белорусской ты ведь слышал?! – закричал Краб. – Не прикидывайся полным идиотом!

– Белорусская. Гм… Да, была когда-то такая станция, но очень давно. Теперь ее нет.

Анатолия поразило ощущение ирреальности происходящего. Черви, которые взялись неизвестно откуда и загнали их неизвестно куда, старик, утверждающий, что Динамо никогда не существовало, а Белорусская – дело давно минувших дней. Может, шахта воздуховода была порталом, выходящим в параллельное измерение, коридором, ведущим из настоящего в будущее?

– Ну хоть куда-то отсюда можно выйти?

– Куда-то, конечно, можно, – прошамкал старик. – Вопрос в том, куда вам надо.

– Да хоть в пасть к дьяволу! – рявкнул Краб. – Лишь бы не слушать твою дурацкую болтовню.

Слепец встал и, шлепая босыми ногами по растрескавшейся бетонной дорожке, двинулся в глубь коридора. Анатолию и Крабу оставалось только следовать за ним. Не пытаясь больше добиться от полоумного старика внятных ответов, Толя водил лучом фонарика по полу, потолку и стенам нового коридора. Он разительно отличался от основного туннеля. Из углублений квадратных секций сводчатого потолка торчала ржавая проволочная решетка, на стенах напрочь отсутствовали привычные атрибуты Метро – кронштейны, кабели и трубы. Повсюду валялись прямоугольники гофрированной жести. Смятые и местами лопнувшие, они были явно сорваны со стен.

Пол туннеля устилал песок, на котором в живописном беспорядке располагались груды кирпича и щебенки. Бетонная дорожка вскоре закончилась, и босому Анатолию приходилось подпрыгивать, когда в ступни впивались острые края камней. Несколько раз попадались небрежно сваленные у стен шпалы. Связав воедино все увиденное, Анатолий понял, что находится в недостроенном туннеле. Возможно, в одном из тех, которые отмечались на старых картах Метрополитена бледными линиями или пунктиром. Странно, что никто не знал о существовании такого туннеля в районе Белорусской и Динамо.

В отличие от Анатолия и Краба, спотыкавшихся на каждом шагу, старик чувствовал себя очень уверенно. Он ловко втыкал свой посох-трубу в песок и не чувствовал особого дискомфорта, ступая по битому кирпичу. По всей видимости, старик проделывал этот путь не один раз.

Время от времени слепец засовывал руку в небольшой мешочек на поясе, доставал оттуда что-то коричневое и сморщенное, совал в рот и принимался жевать. Анатолий решил, что сумасшедший питается вяленым мясом крыс, о которых так часто упоминал, но ошибался. Когда старик в очередной раз полез в свой мешочек, Краб спросил:

– Чего жуешь, старче? Угостил бы…

Старик рассмеялся своим дребезжащим смехом и вручил вору скрюченный коричневый отросток. Краб повертел угощение в руках, придирчиво осмотрел, сунул в рот, пожевал, сморщился, выплюнул коричневую кашицу и вытер губы рукавом:

– Что за гадость?

– Разновидность псилоцибе полуланцетовидной, которая прекрасно приспособилась к здешнему микроклимату. Раздвигает границы сознания. Благодаря ей я вижу гораздо дальше, чем вы.

– Чего?

Краб еще пытался понять, о чем говорит слепец, а Анатолию все стало ясно. Старик расширял сознание с помощью волшебных грибов. Теперь все встало на свои места. Никаких порталов и коридоров времени. Слепой наркоман жил в своем мире, и спрашивать его о таких прозаических вещах, как станции Метро, было бесполезным занятием. Получили объяснение и стихи о крысе ростом с человека. Старик поскромничал: накушавшись своей псилоцибе, он мог увидеть крысу размером со слона.

Куда же он их вел так долго?

Толя прикинул, сколько времени было потрачено на дорогу, и сообразил, что они оказались на весьма приличном расстоянии от знакомых станций. Он схватил старика за рукав и заставил остановиться:

– Куда ты нас ведешь?

– Вы же сказали, что вам все равно, куда идти, а значит, и мне все равно, куда вас вести.

– Довольно наркофилософии и наркопоэзии! Когда мы придем?

– Скоро. Даже раньше, чем ты думаешь. Между прочим, ваши железки лучше оставить здесь.

Анатолий и Краб отчего-то послушно положили ключи на песок. Вдруг и вправду раздвигает? Шут его знает…

Через сотню метров луч фонаря уперся в кирпичную кладку. Сырые, покрытые плесенью кирпичи украшал рисунок все того же человека с головой крысы. Рисунок, впервые появившийся в кошмарах и постоянно напоминавший о себе наяву. Этой жуткой картинкой закончился загадочный туннель. Однако старик продолжал идти вперед, и вскоре Анатолий заметил прямоугольник дверного проема. Он вел в пустую подсобку. Старик пересек ее, распахнул следующую дверь, и Анатолий увидел рельсы.

Настоящие рельсы, из тех, что лежат в нормальных туннелях. Конец блужданиям по странным коридорам в обществе слепого поедателя галлюциногенных грибов.

Рельсы – это определенность. В любом случае они ведут на какую-то станцию. Анатолий поспешил за стариком, и совсем скоро впереди показался прямоугольник света. Самого костра не было видно, но его багровые отсветы плясали на стенах. Анатолий различил силуэты нескольких человек, сидевших на мешках с песком. Один из них заметил приближение Харона со спутниками и вышел на пути.

– Это ты, слепой чертяка?

– Я! – воскликнул старик, ударяя своей трубой о рельс. – Причем не один, а с гостями, клянусь рогами Бафомета! Коготь будет доволен.

Еще не произошло ничего особенного, но Анатолий понял, что они с Крабом попали в большую беду. Часовой снял с плеча автомат и медленно приблизился. Гостей внимательно рассматривал верзила двухметрового роста, с наголо бритой головой и обнаженным торсом. Висевшее на могучей шее ожерелье было значительно длиннее, чем у Харона, и состояло явно не из крысиных зубов. За пояс, сшитый из серых шкурок, был заткнут кнут. Верзила бесцеремонно ткнул Анатолия кулаком в грудь:

– Шпион? Пришел выведать наши секреты?

– Вовсе нет. Мы заблудились и будем благодарны…

– Плевал я на твою благодарность. Ты на Тимирязевской, на территории Когтя! Хорошие манеры тут не в цене.

На Тимирязевской? От удивления Анатолий не мог произнести ни слова. Его сон оказался вещим. Стрелка, указывающая направление, в конечном счете привела его на станцию, над которой стоял его дом. Только теперь здесь хозяйничали другие люди. Весьма странные, если не сказать больше.

Краб уже успел понять, что они вляпались, резко попятился и собирался броситься наутек. Харон резким движением выставил свой посох. Споткнувшись о него, вор со всего размаха рухнул на рельсы. Старик захихикал:

– Вставай, дружок, и больше не пытайся убежать от слепого Харона. Еще одна попытка смыться, и я проткну тебя этой палкой.

Харон отступил в сторону. За дело взялся здоровяк. Он направил ствол автомата Анатолию в грудь, схватил Краба за шиворот, рывком поставил на ноги и толкнул в спину:

– Вперед!

Толя сделал шаг, другой… В ноздри стал заползать омерзительный запах, и он понял: видеть то, что происходит на станции, ему совсем не хочется.

Глава 13

Театр сатаны

Тимирязевская была для Анатолия чем-то вроде музея его собственного детства, заповедного места. И отчего-то он думал, что, когда вернется сюда, все тут будет так же, как и в тот день, когда он навсегда Тимирязевскую покинул. Думал, что здешним жителям станция до священного трепета дорога в том же первозданном виде.

Поэтому то страшное место, куда он сейчас попал, Тимирязевской быть никак не могло.

Однако надпись на путевой стене не могла обманывать. Рельефные, подчеркнутые дорожкой черной плитки буквы навсегда врезались в память. Правда, теперь обращало на себя внимание не столько название станции, сколько надпись, сделанная корявыми черными буквами сверху, вначале изгиба сводчатого потолка: «In nomine Dei nostri Satanas Luciferi excelsi!»

Заграничные буквы Толя читать умел – еще с детства в голове осталось; по кускам же из Гумилева, да и из других читанных им книг можно было догадаться, что текст является латинским. В глаза бросались слова «Satanas» и «Luciferi».

По Метро ходили тревожные сплетни о том, что на одной из станций обосновались сатанисты, роющие уходящую бесконечно далеко вниз шахту; и что вроде бы сатанисты эти надеялись докопаться до самой Преисподней.

Но Толе показалось, что он уже сейчас в аду.

На платформе, среди гор вывороченных из пола мраморных плит пылал десяток костров. Вокруг них сидели мужчины и женщины с одинаковыми, такими же, как у Харона, татуировками на предплечьях. Главным украшением каждого было ожерелье из крысиных зубов. Грязные лица и слипшиеся от жира волосы…

В центре платформы высилась гора земли, на которой восседали грозного вида люди, очень похожие на того, кто конвоировал Анатолия и Краба. Горемыки попали на станцию в разгар пиршества: головорезы жрали сочное мясо, отхватывая внушительные куски с проволочных вертелов. Огрызки падали под ноги, где их тут же подъедала челядь.

В торце зала были заметны остатки мозаики и три толстые трубы, вбитые в пол. К центральной трубе было прикреплено большое деревянное распятие. Резец неизвестного скульптора довольно грубо передал канонические черты Христа, однако сумел выразить печаль в его полузакрытых глазах. Деревянный Иисус с грустью смотрел на станционный зал с этой издевательской Голгофы и, казалось, хотел спросить: «Да что же вы, люди добрые?» Два других столба имели поперечные перекладины и были покрыты толстым слоем копоти. У их оснований поблескивали лужи черной жижи – скорее всего, машинного масла.

Стены были испещрены пентаграммами и заклинаниями на латыни. Сомнений в том, кто обосновался на несчастной станции, кто осквернил Тимирязевскую, не оставалось. Но самое ужасное Анатолий, оказывается, просто не успел еще разглядеть сквозь смрадный дым и испарения.

В центре зала потолок подпирали огромные кованые цветы. Каждый цветок окружали вбитые в пол трубы. Расстояние между ними не превышало пяти сантиметров. Только в одном месте между трубами имелся зазор, в который мог протиснуться человек. Проход перекрывала проволочная решетка, подвешенная на приваренных к трубам петлях. Она запиралась замком странной формы.

Большинство клеток было занято. В них сидели на полу и стояли, обхватив руками прутья, изможденные, оборванные люди с потухшими взглядами. Они были настолько грязными, что Толе стало ясно: только лишь сидением в клетках дело не ограничивается. Пленников явно использовали на каких-то работах.

Когда Анатолий и Краб проходили мимо груды земли, наваленной в центре зала, они увидели, чем занимаются несчастные. Над ямой глубиной метров в десять возвышался треножник с прикрепленным на верхушке блоком. Через него была переброшена веревка с привязанной к ней ржавой бадьей.

Группа людей на дне ямы голыми руками наполняла бадью землей. Затем, вцепившись в свободный конец веревки, пленники поднимали емкость наверх. Здесь ее ожидали три раба, которые опорожняли бадью и опускали в яму. Охранники, сидевшие наверху, хлестали рабов кнутами по обнаженным спинам и орали на них, требуя работать быстрее.

Один из надзирателей обглодал жареную крысу и швырнул скелет в яму. Внизу тут же вспыхнула драка. Рабы молотили друг друга кулаками, царапались и кусались до тех пор, пока останками крысы не завладел самый сильный. Забившись в угол ямы, он принялся с яростным чавканьем глодать добычу. «Щедрый» надзиратель с хохотом приблизился к краю ямы и приспустил штаны. На головы рабов полилась пенная струя.

Такого Толя не встречал ни у фашистов, ни у коммунистов. Даже на одичавшей Маяковской бродяги такого себе не позволяли. Как там говорил князь Кропоткин? Эволюция приведет к тому, что станут выживать не сильнейшие, а лучшие в нравственном отношении? Сюда бы вас, Петр Алексеевич!

Как же можно так унижать живых людей?! От ярости у Толи потемнело в глазах. Не отдавая себе толком отчет в том, что делает, он прыгнул на гогочущего идиота и что было сил толкнул его. Надзиратель с воплем полетел в яму и глухо хряпнул позвоночником где-то на дне.

Толя еле успел увернуться от автоматного приклада. Пригнулся, ударил… На него навалились еще двое охранников, и к месту схватки со всех концов зала бежали все новые. Он сопротивлялся сколько мог. Надсмотрщики, имея дело с измученными рабами, явно не привыкли к такому яростному сопротивлению.

Десятки пленников в клетках, казавшиеся Толе выпотрошенными куклами, увидев, как он дерется, вдруг ожили. Он будто дал им надежду на спасение – хотя у него самого никакой надежды не было. Рабы прижимались к железным прутьям своих клеток, многоголосо ревели, требуя крови и справедливости. Но что мог сделать одиночка против целой станции?

Он продержался несколько минут, потом его повалили наземь, и он мог уже только прятать лицо и стараться уберечь живот и пах. Наконец, по чьему-то зычному крику, избиение прекратилось. Анатолия поставили на ноги. Лицо его раздулось, превратившись в один сплошной синяк; глаза стали похожи на две узкие щелки, губы распухли на пол-лица. Сам стоять он не мог. Ему заломили руки за спину, перетянув запястья веревкой, и на этой веревке удерживали его на ногах, как марионетку.

Крабу тоже досталось порядком – просто за компанию, потому что он-то и не думал оказывать сопротивление. Руки у него тоже были связаны, кровь из ссадин на лице собиралась на подбородке и капала на пиджак.

Прямо за «Голгофой» в торце станционного зала находилась стальная дверь. Конвоир распахнул ее и втолкнул пленников внутрь. Судя по массивным бетонным постаментам с торчавшими из них обрезками болтов и остатками направляющих для тельферов с механическим приводом, закрепленных под потолком, они находились в машинном зале. В отличие от платформы здесь было чисто и сухо. Помещение освещалось электрическими лампочками, в свете которых поблескивали свежевыкрашенные ступеньки металлических лестниц.

Конвоир повел пленников к узкой металлической лестнице, ведущей на нижний уровень машинного зала. Спускавшийся вслед за Анатолием Краб неожиданно повернулся к охраннику и обеими рукам вцепился ему в глотку. Надзиратель пресек попытку нападения, ударив вора в лоб своей железобетонной головой. Цепляясь за штаны конвоира, Краб сполз на ступеньки.

Что за ерунда? С какой стати махать кулаками теперь?! Еще больше Толя поразился тому, что вор, с большим трудом вставший на ноги, весело ему подмигнул. У хитреца явно имелся какой-то план.

Их ввели в просторную комнату. Среди рядов стеллажей, уставленных деревянными и металлическими ящиками, стоял стол и несколько табуретов. За столом сидел мужчина среднего роста с крючковатым носом, уткнувшийся в одну из лежащих на столе книг.

– Узрите величие Когтя, нашего отца и наместника Сатаны в предместиях ада! – торжественно провозгласил охранник.

Поначалу Толя даже не понял, что эти титулы касаются сидящего за столом человека.

Сосредоточенное выражение лица Когтя больше подходило бухгалтеру, чем главе дьяволопоклонников. О принадлежности к секте говорил только просторный черный плащ с капюшоном. Удивительное дело: помыкать своими последователями в Метро Сатана назначил бюрократа.

Коготь принимал посетителей. Двое хорошо одетых мужчин наперебой доказывали Когтю, что в прошлый раз доставили ему отличные автоматы. Коготь утверждал обратное и грозил, что прекратит всякие отношения с партнерами и они никогда не получат от него ни литра топлива. Это был разговор деловых людей, и речь в нем шла не о ритуалах с черными свечами и целовании изваяния врага рода человеческого в задницу. Гости Когтя предлагали ему пищу, патроны и оружие в обмен на дизельное топливо.

Анатолий присмотрелся к послам. Он не один раз встречал в Метро такую одежду и такие глаза. Глаза деловых, знающих цену всему на свете торговцев Содружества Станций Кольцевой линии. Бизнес есть бизнес, любили говорить на Кольце. Если выгода очевидна, торговать можно хоть с чертом.

Итак, наместник Люцифера приторговывает дизельным топливом. Вряд ли он его производит, скорее нашел запасы в запечатанных туннелях и открыл лавочку. Соляра – дорогой товар, на вес свинца. Нефть прекратили добывать одновременно с концом света, нефтеперегонные заводы погибли, и вот уж больше двадцати лет люди жили на остатках былых запасов, кое-как освежая выдыхающееся топливо.

Закончились переговоры взаимными заверениями в дружбе и выражением надежд на плодотворное сотрудничество. Коготь пожал ганзейцам руки и пообещал, что загрузит мотодрезину бочками к середине завтрашнего дня. Купцы прошли мимо Анатолия и Краба, не удостоив их даже взглядом.

Охранник, согнувшись, доложил Когтю о пленниках и их скверном поведении. Коготь жестом отпустил здоровяка и откинулся на спинку стула.

– Доброй ночи, – невыразительно произнес он. – Вы откуда?

– С Маяковской, – на всякий случай соврал Анатолий.

– Очень милая станция, – вяло откликнулся Коготь. – Совершенная анархия, крайне удобно набирать новых сотрудников.

– То есть, воровать людей и превращать их в рабов? – с вызовом спросил он.

– Какая-то у вас варварская терминология. – Коготь побарабанил пальцами по столу. – Да и ведете вы себя довольно неотесанно. Заявляетесь в чужой монастырь, – он ухмыльнулся, – со своим уставом. Деретесь со службой безопасности, подаете плохой пример сотрудникам…

– Как вы можете так говорить?! – вскипел Анатолий. – Да посмотрите, как вы мучите этих несчастных! Ради чего?!

– Что значит – ради чего? Люди копают врата в Преисподнюю.

– О господи боже! Но зачем?!

– Давайте сейчас не будем произносить здесь политически некорректные причитания, – строго попросил Коготь. – Что касается раскопок, ответ простой. Этот процесс наполняет смыслом их существование и создает видимость какого-то прогресса. Знаете, как строительство коммунизма.

– Но вы же сами не верите в то, что сможете докопаться до ада! – понял Анатолий.

– Разумеется, верю, – холодно возразил Коготь. – Более того, я уверен, что все Метро и есть Адовы Врата.

– Это все мало похоже на Преисподнюю. – Толя обвел своим распухшим подбородком уютную канцелярию сатаниста.

– Мне не нужна вся эта подростковая бутафория, чтобы верить в Темного Повелителя, – пожал плечами Коготь. – Дьявол в наших сердцах и может общаться с нами напрямую. А что касается жизненных условий в Преисподней, думаю, для меня они будут мало отличаться от нынешних. Знаете, у топ-менеджеров всегда особый контракт. Сатана всемогущ и вполне сможет выделить мне просторный кабинет с кондиционером и панорамным видом.

Толя не нашелся, как ответить этому удивительному человеку. Коготь вздохнул, поднялся со своего места, стянул с полки увесистую амбарную книгу и раскрыл ее на столе.

– У меня для вас, в общем, две опции, – перелистывая страницы, задумчиво промолвил сатанист. – Одна – это общественно-полезные работы в котловане. Другая – жертвоприношение. Работы вам не подходят, потому что, как вы сами говорите, вы не видите в них особого смысла. Тогда удачным выходом из ситуации могло бы стать жертвоприношение. С одной стороны, у него отличный педагогический эффект – другим сотрудникам будет неповадно так относиться к корпоративной этике. С другой, опять же зрелище для граждан.

– Вы нас не запугаете! – неуверенно сказал Анатолий, оглядываясь на Краба.

– Я и не собираюсь. Для этого есть специально обученные люди, – улыбнулся Коготь. – Давайте-ка проверим, когда у нас было последнее заклание жертв во славу Бафомета…

Послюнявив палец, он перевернул еще несколько страниц в своем бортовом журнале, пока наконец не нашел нужный раздел.

– Так-так… В нынешней лунной фазе рекомендуется… А у нас тут что по ведомости получается… Ага. Да, превосходно.

– Что превосходно?! – не выдержал Анатолий.

– Будем вас приносить в жертву, – довольно кивнул сам себе Коготь. – Охрана!

Краб, сосредоточенно промолчавший весь разговор, вдруг сморкнулся и метко харкнул с двух метров точно в лицо Когтю. Тот, как ни в чем не бывало, утерся, подошел к Крабу, улыбаясь, и вдруг одним коротким движением отрезал ему ухо выскочившим из рукава хирургическим скальпелем.

– На память о нашем знакомстве, – прибирая ухо в карман, вежливо улыбнулся он.

Краб завопил что было мочи, подпрыгнул на месте и рванулся к Когтю, но тут уже подоспела охрана. Пленников вывели в станционный зал и остановили в десяти метрах от распятия. Вокруг моментально собралась толпа. Коготь, успевший набросить капюшон, приветствовал сектантов церемонными поклонами и кивками головы. Анатолию развязали руки.

Лица сатанистов с блуждающими улыбками, их мутные от галлюциногенов глаза вызывали у Анатолия омерзение. Похожие на чертей из преисподней оборванцы с радостными криками подливали в ямы у подножия крестов свежую порцию машинного масла. Скорее всего, плевок заставил Когтя не размениваться на испытания, а просто порадовать дьяволопоклонников зрелищем сожжения двух еретиков. Однако, вопреки ожиданиям, сжигать их пока не собирались. Анатолию вручили заостренный обрезок арматуры. Коготь указал на распятие.

– У тебя есть последний шанс. Отрекись от Христа, трижды пронзив его плоть копьем. Только так вы можете заслужить прощение истинного бога – нашего повелителя, всемогущего Сатаны!

Анатолий осмотрелся, пытаясь понять, как использовать копье. Лучшим из вариантов было бы метнуть его Когтю в грудь. Однако стволы автоматов, направленные на пленников со всех сторон, не оставляли Анатолию ни малейшего шанса. Он понимал, что не успеет направить копье на Когтя, как тут же будет изрешечен очередями. Неожиданно в круг выбежал Харон и забормотал какое-то заклинание. Толпа сатанистов поддержала его дружным ревом. Пританцовывая, Харон приблизился к распятию и плюнул в него. Анатолий тоже решил завершить свой номер и швырнул копье на землю:

– Не собираюсь тратить время на эту клоунаду!

На наглеца тут же уставились десятки пылающих яростью глаз. Раздались гневные выкрики. Анатолий было решил, что через мгновение его разорвут на куски, однако Коготь поднял руку, призывая сатанистов к спокойствию.

– Завтра утром состоится праздник жертвоприношения. – Коготь указал на Анатолия. – Напоить этого буяна самым крепким из наших отваров. Перед тем как очистительный огонь запылает, презренный еретик должен будет произнести речь и раскаяться в своих мерзких помыслах.

– Слава Сатане! – разразилась криками толпа. – Слава справедливому Когтю, да живет он вечно!

Разочарованно поглядывая на пленников, сатанисты разошлись к своим кострам. Рядом с Анатолием и Крабом остались только трое охранников. Через минуту к ним присоединился Харон, державший в руке закопченный чайник.

Вот и отвар, понял Анатолий. Нет, жрать эту дрянь он не будет! Рванувшись вперед, Толя попытался выбить чайник из рук безумного старика.

Нападения ожидали. Один из охранников взмахнул кнутом, точно захлестнув лодыжку пленника. Последовал резкий рывок, и Анатолий упал на спину. Его руки были тут же прижаты к земле, а в рот ткнулся носик чайника. Харон двумя пальцами зажал пленнику нос.

Чтобы не задохнуться, Анатолий был вынужден глотнуть мерзкого пойла. Под бормотание о расширении границ сознания слепец продолжал вливать в рот пленнику новые порции отвара. Когда Анатолия наконец отпустили и он попытался подняться, земля под ногами покачнулась, а лица окружающих людей вытянулись, превратившись в уродливые хари.

Что-то говорил Харон, но его привычная скороговорка замедлилась до такой степени, что каждое слово звучало не меньше минуты, и понять, где его начало, а где окончание стало невозможно. Земляная гора с восседавшими на ней надзирателями уплыла в глубину станционного зала, который превратился в бесконечный туннель. Анатолия подхватили под руки и поволокли к ближайшей из клеток. Последним звуком, имевшим хоть какое-то отношение к реальности, был лязг решетки.

Мир погрузился в серый туман, из которого выплыло лицо. Бледная, мелово-белая кожа, почти прозрачные веки без ресниц, непомерно большой, пересеченный глубокими морщинами лоб и пронзительные, будто светящиеся изнутри зеленые глаза.

Узкие фиолетовые губы зашевелились. Существо что-то говорило Анатолию, но он не мог различить ни единого слова. Послышался низкий вибрирующий звук. Оживший червь продолжал колотить хвостом о бетон. Шум нарастал до тех пор, пока не вытеснил все остальные звуки. Анатолий вдруг понял, что слышит не удары хвоста, а свист воздуха, рассекаемого летящим предметом.

Над опустевшей платформой Тимирязевской кружила огромная черная птица. Присмотревшись, Анатолий сообразил: то, что он принимал за крылья, было широкими рукавами черного плаща. Свои владения облетал Коготь. Покружив под потолком станции, он опустился возле ямы, из глубин которой вырывались сполохи темно-багрового света. Заветная мечта сатанистов осуществилась – они пробились к пеклу и теперь выстроились на краю ямы в длинную очередь. Коготь со счастливой улыбкой заботливого отца, который наблюдает за своим сделавшим первый шаг ребенком, смотрел, как его сектанты, взмахивая руками, прыгают в котлован. Вскоре в станционном зале остались только Анатолий и Коготь. Предводитель сатанистов учтивым жестом пригласил Анатолия тоже пройти в ад. Как ни старался Толя оставаться на месте, невидимая сила толкала его к яме. Когда он оказался рядом с Когтем, тот отбросил капюшон и повернулся спиной. У Когтя оказалось два лица, и вторым было лицо Корбута. Профессор знакомым жестом отбросил со лба прядь седых волос.

– Не пытайтесь скрыться от меня, юноша. Я найду вас в самом дальнем уголке Метро. Вы недооцениваете старика-профессора. У меня много тел и обличий. Все это время вас вел и направлял я и только я. Крест, Коготь и Червь – всего три из великого множества моих ипостасей. Я есмь альфа и омега Метро. Его начало и конец. Раб, червь и Бог! Прыгайте в котлован, юноша, ибо адское пламя – самый надежный вариант генетического модификатора.

Позади, в глубине станционного зала, послышались шаги. Прежде чем Анатолий успел обернуться, в лицо Корбуту ударила яркая вспышка света. Двуликий монстр завопил от боли, закрыл глаза руками и шагнул в яму. Груда земли пришла в движение и стала осыпаться вниз. Вскоре от входа в ад не осталось и следа. Вместе с ямой пропали пепелища костров, клетки и пентаграммы. Тимирязевская стала такой, какой Анатолий помнил ее с детства. По выложенным черным гранитом и светлым мрамором плитам пола к Анатолию приближался Путевой Обходчик.

– Почему ты видишь все только в черных тонах? – загремел под сводами станции уверенный голос. – То, что в темных туннелях нет ярких красок, еще не означает, что их не существует вообще. Учись смотреть на ситуацию под разными углами, с разных точек зрения.

– О чем вы?!

– Двуликий Янус, помимо всего прочего, во все времена считался богом входов и выходов. Если тебе удалось отыскать вход на Тимирязевскую, значит, отыщешь и выход.

Обходчик выключил свой фонарик. Станционный зал погрузился во тьму, а из нее вновь выплыло бледное лицо без ресниц и бровей.

– Он возвращается, – произнесло существо. – Мне удалось нейтрализовать зелье и сейчас он полностью придет в себя.

Анатолий увидел бледную руку, пальцы которой были соединены прозрачными перепонками. Понял, что сейчас она коснется его лба, дернул головой, пытаясь избежать прикосновения, и ударился о трубу клетки.

– Смотри-ка, и правда, очухался! – радостно воскликнул Краб. – С возвращением, Том!

Анатолий выпрямился и коснулся пальцами шишки на голове. Он сидел на полу клетки в обществе Краба и мужчины крайне странного вида. Сосед был похож на великана, которого загнали в слишком маленькую для него клетку. Он производил впечатление существа, наделенного огромной силой. У него была непропорционально большая голова с покатым лбом и далеко выступающими вперед гипертрофированными надбровными дугами. Из-под них посверкивали маленькие, черные глазки в обрамлении набухших век. Ресниц не было вообще, как и растительности на бледном лице и темени, а губы были фиолетового цвета.

– Его зовут Мобат. С Филевской линии, – пояснил Краб.

Филевская линия, почти целиком лежащая у самой поверхности или вообще на земле, по слухам, была населена мутантами. Толща земли защищала от радиации жителей центральных станций, но на Филевской был слишком высокий фон. В первом поколении большинство выживших перемерло от лучевой болезни и рака, а детишки у них родились странные. И Мобат, судя по слухам, был еще не самым удивительным уродом.

Новый знакомец отличался двухметровым ростом, плечами неимоверной ширины и лопатообразными ладонями с перепонками между пальцами. Они-то и поразили Анатолия больше всего.

Краб поправил грязную повязку, прикрывавшую безухую голову. Несмотря на потерю уха, присутствия духа он ничуть не терял.

– А правда, что вы у себя на Филевской людей жрете только так? – поинтересовался вор, продолжая прерванную светскую беседу.

– Едим, конечно, но не всяких, – снисходительно улыбнулся Мобат. – Тебя, к примеру, никто жрать не станет.

– Это еще почему?

– От одного вида тошнит!

– Тогда я к вам в отпуск приеду! – хихикнул Краб. И тут же затараторил: – Мобат – настоящий экстрасенс. Это он тебя откачал. Любого может загипнотизировать, поэтому здешние громилы в одиночку к его клетке не подходят и на работу не выпускают.

– Это правда, – кивнул мутант. – Если бы мог выбраться из этой чертовой клетки, они бы тут живо заплясали под мою дудку. Но замок…

– Самый обычный замок, винтовой, – сообщил Краб. – Прост, как кремневое ружье, и поэтому его можно открыть только родным ключом. Эх, что бы вы без Краба делали!

Вор сунул руку в карман и вытащил оттуда ключ. Анатолий вспомнил, как Краб ни с того ни с сего бросился на конвоира и, цепляясь за его одежду, сполз на пол.

– Красиво, – оценил Толя.

– Мастерство не пропьешь, – скромно улыбнулся Краб.

Глава 14

Жабдар

Однако сам по себе ключ еще ничего не решал. Они могли отпереть клетку, но пройти по платформе через толпу вооруженных, жаждущих крови отморозков казалось делом немыслимым.

Мобат придерживался иного мнения. Он пробыл на Тимирязевской достаточно долго, поэтому был хорошо знаком со здешними порядками. Без лишних слов он обрисовал ситуацию.

Когтю не удалось наладить дисциплину. Подавляющее большинство сектантов не подчинялось никаким приказам и выполняло все поручения из-под палки. Самым действенным способом влияния на склочных и драчливых поклонников Люцифера были галлюциногенные грибы, которые выращивал в укромных, никому не известных местах лично Харон. Грибы высушивали, чтобы есть просто так или готовить отвары. Под грибами выступления Когтя проходили на «ура», однако палка имела два конца: вечером сатанисты самостоятельно готовили галлюциногенный напиток в большем котле и напивались так, что не могли шевелить языками.

И точно! Сатанисты сейчас лежали вповалку у потухших костров и храпели так, что потолок осыпался. Бодрствовал только часовой. Анатолий видел, как тот сидит на мешке с песком и, опершись на свой автомат, клюет носом. Краб просто сгорал от желания открыть замок, но Мобат не торопился покидать клетку.

– Мне надо несколько минут на то, чтобы подготовиться. Истратил слишком много сил, когда очищал твой мозг от дурмана. Если не восстановиться прямо сейчас, буду ни на что не годен. В последнее время от этой работы сильно болит моя голова.

Мобат сел, опершись спиной на прутья клетки, широко расставил могучие ноги и приложил ладони к своему громадному лбу. В полной тишине прошло десять, пятнадцать, двадцать минут… Наконец мутант встал и кивнул Крабу. Тот ловко просунул руки между прутьями решетки, повозился с замком и осторожно отодвинул в сторону проволочную сетку двери. Анатолий и Краб протиснулись в образовавшийся проем без особых хлопот, а вот Мобату пришлось помучиться. Только теперь Анатолий увидел, насколько огромен мутант. Он выглядел достаточно грозно и без сверхспособностей, о которых говорил Краб.

Троица двинулась через станционный зал, стараясь не наступить на спящих тут и там дьяволопоклонников. При этом Краб, как обычно, не терял времени даром. Когда они добрались до края платформы, в руках у вора были фонарик, веревка и чей-то рюкзак.

– Умоляю тебя, только не надо выкрадывать обратно свое ухо, – зашептал ему Толя.

– Зачем? Чтобы похоронить его в коробочке? – прыснул вор. – Нет, брат, я адрес запомнил, в следующий раз вернусь сюда за ухом этого бюрократа!

Теперь предстояло миновать блокпост. Часовой клевал носом, но пройти мимо, не разбудив его, у них не получилось бы.

Мобат поднял руку, призывая спутников оставаться на месте, спрыгнул на пути и быстро подошел к часовому. Тот услышал шаги, вскинул голову и поднял автомат, направив ствол в грудь мутанту. Мобат, не обращая внимания на оружие, что-то тихо сказал часовому, а затем поводил своей перепончатой ладонью в нескольких сантиметрах от его лица.

Охранник тут же вытянулся по стойке «смирно», вскинул автомат на плечо и уставился в стену. Когда Анатолий проходил мимо, не удержался и взглянул часовому в лицо. Тот, погруженный в транс, пялился в стену, словно кроме нее не существовало ничего на свете. Мобат знал свое дело. Но чудеса не давались ему даром. Мутант сжимал виски ладонями и морщился от боли. По всей видимости, гипноз истощал его и причинял ему страдания.

Но, как бы он себя ни чувствовал, нельзя останавливаться ни на секунду, пока они не уберутся от станции на безопасное расстояние.

Но тут через пути метнулась серая тень, звякнула, ударившись о рельсу, металлическая труба-посох. В отличие от своих собратьев, Харон не спал. Прижавшись к стене, он втягивал ноздрями воздух, пытаясь определить, кто шляется по туннелю ночью. Мобат оказался к слепцу ближе всех и сразу попытался применить гипноз, но ни пассы, ни слова на Харона не действовали.

– Ага! Я чую вас, – пропел старик. – Собираетесь улизнуть? Не получится. Харон не дремлет.

Слепец раскрыл рот, чтобы криком поднять тревогу, но тут в дело вступил диверсант. Толя метнулся к старику, с лёту врезал ему в солнечное сплетение, перебивая дыхание, и зажал рот рукой. Харон оказался не таким слабым, каким выглядел на первый взгляд. Извиваясь всем телом, он пытался освободить рот и нанес Анатолию весьма чувствительный удар по ноге своей палкой. Повалить Харона на землю удалось только общими усилиями. В рот старику затолкнули его собственный мешочек с грибами, стянули руки и ноги лоскутами одежды и бережно уложили вдоль стены.

Новый сюрприз ждал беглецов уже через пятьдесят метров. Свет фонарика выхватил из темноты стоящую на путях мотодрезину. На ней, укрывшись одеялом, спал человек. На этот раз Мобат действовал один. Он на цыпочках подкрался к спящему, положил ему руку на лоб и что-то прошептал. Человек отбросил одеяло, сел, удивленно посмотрел на мутанта, а затем отдал ему свой автомат.

Анатолий узнал одного из ганзейских купцов, успешно проведших с Когтем переговоры о поставках оружия. Чистюля брезговал ночевать на станции, где пахло как в выгребной яме.

Граждане Содружества Станций Кольцевой линии пользовались в Метро большим влиянием, и Толя рассудил, что торгаш очень им пригодится – и как живой щит, и как пропуск, и как гарантия неприкосновенности. В конце концов, купец и сам вполне мог стать товаром, который можно было выгодно продать. Вопросов морали тут не было: человек, решивший продать свою душу, должен быть готов и к тому, чтобы выкупать свое тело.

Правда, после знакомства с Мобатом торговец больше походил на живого мертвеца, чем на человека. Однако Анатолий рассчитывал, что действие гипноза скоро закончится и ганзеец будет достаточно вменяемым, чтобы осознать сложность своего положения и стать покладистым.

Крабу очень хотелось позаимствовать мотодрезину, однако Мобат охладил его пыл.

– Там, куда мы сейчас пойдем, нет рельсов.

Непререкаемый тон мутанта говорил о том, что он знает путь.

– Так не достанься ж ты никому, – сказал вор дрезине.

Он полез в двигатель и назло врагам выкрутил оттуда какую-то деталь.

Мобат, на самом деле, оказался хорошим проводником. Когда путешественники добрались до места, где повстречали Харона, и свернули в бетонированный туннель, мутант распахнул дверь одной из подсобок. Краб и Анатолий уже побывали внутри, обследовали помещение и не нашли там ничего необычного.

Мобат схватился руками за пустой железный шкаф, закрывавший противоположную стену, с легкостью оторвал его от пола и отодвинул в сторону. За шкафом в стене обнаружился тесноватый лаз, войти в который Мобат мог только согнувшись в три погибели.

– Этот ход ведет к нам, на Молодежную, – оглянулся на своих спутников мутант. – Мы рыли его почти пятнадцать лет…

Краб, услышав о Молодежной, впал в уныние.

– Погоди-ка, фиолетовый! Нам на Замоскворецкую линию надо. При чем здесь Филевская?

– Я не знаю, как выбраться на Замоскворецкую, но отведу вас к Жабдару, который обязательно укажет путь.

Вор с самым упрямым видом скрестил было руки на груди, собираясь спорить, но из глубин туннеля, по которому они сюда пришли, послышались крики. Кажется, погоня! Махнув рукой, Краб нырнул в проход. Анатолий последовал за ним. Очумелый ганзеец послушно двинулся за ними, влетев лбом в низкую притолоку. Последним в лаз втиснулся Мобат, придвинув на место шкаф. Краб включил уворованный фонарик.

– Черт подери! – восхитился он, оглядывая бесконечную кишку прохода. – И зачем вам потребовалось выкапывать его? В Метро не ездилось?

Мобат, опустившись на колени, полз вперед на четвереньках. Рассказывать ему было не слишком удобно, и он частенько прерывался, чтобы отдышаться.

– Думали, что сможем сбежать из этого проклятого места. Среди нас, знаете, были раньше метростроевцы… Они все рассказывали о запечатанных туннелях. И мы решили отыскать их. Хотели уйти как можно дальше от Метро. От людей. От сталкеров, которые отстреливают нас как экзотическую добычу. От ганзейских торгашей, которые торгуют нашими детьми, чтобы выставлять их в передвижных цирках уродов. Думали, в этом новом месте будут жить только те, кого радиация сделала изгоем. Хотели прекратить всякие контакты с обычными людьми.

– Слушай, брат, – встрял Краб. – Мы только «за»! Если вы нас, людей, там на завтрак и ужин хомячите…

– Господи, какая ересь! – вздохнул Мобат. – Я сам человек! Обычный человек! Разве есть моя вина в том, что меня упрятали в это тело?! Да, на Филевской мы пьем грязную воду, дышим отравленным воздухом, болеем, гибнем, рождаемся уродами… Мы хотели уйти на станции глубокого залегания. Но нас туда не пускали! Кому нужны такие соседи… С лишними пальцами, с зобом, двухголовые…

– Ух ты! – не выдержал Краб.

– Делиться с монстрами водой, пищей, жизненным пространством? Нет, нормальные люди к этому не готовы. Нормальные люди готовы перерезать нам глотки и продавать наши головы в сувенирных лавках.

– Я думал, мутанты приспособлены к жизни на поверхности, – осторожно сказал Анатолий.

– Радиация смертельна для большинства из нас точно так же, как и для вас, – покачал тяжелой головой Мобат. – Многих гноит и убивает рак. У меня опухоль в мозгу. Ей я обязан своими необычными способностями, но она же меня и прикончит. И уже допивает мои силы…

– Может, в следующих поколениях вы сможете…

– Наши потомки, возможно, выживут. Большинство из них уже не похоже на людей. Жаль, дети у нас почти не рождаются. Хочу верить, что те, кто родится и выживет, когда-нибудь все же станут хоть немного счастливыми. Иначе выйдет, что мои братья зря погибали во время жестоких погромов, даром развлекали своим уродством жителей богатых станций и совершенно напрасно годами рыли этот туннель. А может, мутанты и правда собраны вместе и наказаны Богом за какие-то прегрешения? Иначе с чего бы подземному ходу вывести нас не куда-нибудь, а к этим…

– Знаешь… – Анатолий помолчал, колеблясь. – Я оказался тут из-за человека… Ученого, который надеется управлять мутациями. Говорит, что хочет создать новую расу. Что сделает людей нечувствительными к радиации, поможет им вернуть власть над миром. Вот только беда… Выглядит этот ученый как человек, а ведет себя как нелюдь. И создания его своему творцу под стать. Они, может, и сумеют жить наверху… Только больше никто другой там жить уже никогда не будет.

– Я слышу тебя, – произнес Мобат. – И вижу. Ты ждешь от меня совета?

Толя обернулся к нему и кивнул.

– Чтобы создать прекрасную новую жизнь, нужно быть светлым и безгрешным, как Бог. Человек же темен и грешен. Он думает о власти и о выгоде. Поэтому он умеет порождать только монстров. Уж мне, монстру, ты можешь поверить, – грустно усмехнулся великан.

– Я должен его убить, – сказал Анатолий и Мобату, и себе.

– Делай, что должен, – произнес тот.

Самодельный ход хоть и не впечатлял своими размерами, зато был прорыт по всем правилам землеустроительного искусства. Через каждые пять метров земляной потолок подпирали металлические трубы с фланцами на обоих концах. В наиболее опасных местах стены укреплялись проволочной сеткой. Единственным неудобством была низкая высота туннеля, пришлось идти согнувшись, и Анатолий хотел сделать привал, чтобы дать отдых затекшей шее.

Однако в этот момент в горло ему уперлось холодное железо, а чьи-то пальцы впились в его волосы.

– Как вы меня сюда притащили?! – вопил вышедший из гипнотического транса купец. – Ведите назад, или я перережу ему глотку!

Краб подобрал оброненный Толей автомат и попытался наставить его на очнувшегося ганзейца.

– Ну-ка опустил нож, падла! – заорал он что было сил. – Стрелять буду!

– Не вздумай! – закричал Толя, увидев в глазах вора безумную искру и испугавшись ее.

– Отойди, бомжара, а то кровью забрызгает! – орал торговец, слишком сильно вжимая нож в Толину шею.

– Ты кого бомжарой назвал, фраер?! – крикнул Краб, щелкая предохранителем.

Если бы не Мобат, через несколько секунд случилась бы кровавая баня.

Мутант оставался спокойным. Он просто сказал ганзейскому купцу:

– Зачем ты взял в руку раскаленный прут? Брось, а то обожжешься…

Ганзеец отпустил Толю, отшвырнул нож и замахал рукой так, будто на самом деле получил ожог.

– Сейчас ты успокоишься и пойдешь с нами, – продолжал Мобат, пристально глядя в глаза купцу. – Ты не станешь больше кричать и драться.

Купец кивнул в ответ. Его руки повисли, как плети, а голова поникла. Новая гипнотическая атака лишила мутанта последних сил. Опираясь рукой на стену, он с трудом сел, прижал руки к вискам и застонал. Анатолий хотел помочь Мобату подняться, но тот отстранился.

– Дальше пойдете одни.

– Мы тебя не бросим. Если надо будет, на плечах дотащим! – мотнул головой Толя.

– Пришлете помощь, – отмахнулся мутант. – На Молодежной попросишь, чтобы тебя провели к Жабдару. Только к нему самому. Все, уходите. Мне тяжело говорить.

Мобат уронил голову на колени и больше не произнес ни слова. Остаток пути пришлось проделать втроем. Ганзеец больше не приходил в себя, шагал неутомимо и механически, как игрушечный солдатик с пружинным ключом в спине. Через некоторое время Анатолий перестал опасливо оглядываться на пленника, свыкнувшись с ним как с прибившейся к отряду дворнягой.

На Молодежной они оказались неожиданно для самих себя. Лаз, казавшийся бесконечным, тянувшийся километр за километром, вдруг сделал последний поворот и закончился прямым выходом на пути. Тут же стояли груженные грунтом вагонетки, на которых строители увозили из лаза породу.

Чужаков тут же обнаружили.

Два молодых человека с бледными лицами, одетые в длинные плащи цвета хаки, спрыгнули с платформы на пути.

– Отдайте оружие, – спокойно, с достоинством попросил один. – На Молодежной с автоматами разрешается ходить только часовым.

Анатолий без препирательств сдал автомат. Он внимательно смотрел на часовых, пытаясь отыскать у них признаки мутаций, но не увидел ровным счетом ничего. Может быть, они скрыты под плащами?

На платформе Молодежной царил образцовый порядок. Выложенный серым и розовым гранитом пол был чистым, а места для костров огорожены кирпичными бордюрами. Между двумя рядами колонн располагались палатки – заплатанные, износившиеся.

На многих из здешних жителей трудно было смотреть без содрогания. Те, что внешне казались настоящими, «неизмененными» людьми, выглядели чрезвычайно болезненно; у многих на шее висел огромный зоб – распухшая щитовидная железа, верный признак лучевой болезни. Двухголовых на платформе видно не было, но и без них станция напоминала настоящий паноптикум. Пару раз Анатолию еле удавалось подавить желание перекреститься.

Гостей провели в большую палатку, где изуродованный радиацией мужчина средних лет подробно расспросил их о побеге с Тимирязевской. Услышав об оставшемся в туннеле Мобате, он немедленно приказал снарядить спасательный отряд.

– Хотите видеть самого Жабдара?

Мужчина вывел Анатолия из палатки и проводил к стальной двери, расположенной в конце зала. Анатолий ожидал, что подчиненный отправится к начальнику с докладом, но тот просто кивнул и отступил в сторону.

Прежде чем толкнуть дверь, Толя вдохнул поглубже. На платформе ему пришлось насмотреться такого… Каким же чудовищем должен быть предводитель мутантов?

В помещении царил полумрак. Зеленоватый свет, исходивший от флюоресцирующей плесени на стенах, почти не рассеивал темноту, поэтому того, кто сидел в дальнем углу комнаты, различить было невозможно.

– Я не переношу света, – произнесло существо хрипловатым магнетическим голосом. – Много лет назад моя кожа стала прозрачной… Я закрываю веки, но темнота не приходит. Чтобы заснуть, мне приходилось завязывать глаза. Ноги отсохли… И вот уже полжизни я ползаю. Как червь…

Толя вздрогнул. Жабдар испустил тихое свистящее сипение. Смех?

– …или как змея. Раньше, когда в этом мире были еще стороны света, на Севере жили люди, которые верили в Жабдара. Великого змея, который охраняет вход в запретное царство духов. Я взял себе его имя. Когда живешь столько лет в полной тьме, начинаешь видеть в ней вещи, недоступные обычным людям.

– Духов? – тихо спросил Анатолий.

– Зачем тебе знать… – засвистел снова Жабдар. – Когда столько времени живешь в темноте, начинаешь видеть себя изнутри. Я вижу свое сердце и могу остановить его в любую секунду. Я бы избавил от мучений себя, но обрек бы на муки свой народ… – Он замолчал.

– Меня зовут… – не выдержав тишины, начал Анатолий.

– Странник Том. Я слышал о тебе, – кашлянул из темноты Жабдар.

– От кого? – нахмурился Анатолий.

– От Метро, – засвистел человек-змей. – Я знаю, что ты хороший человек. Знаю, что веришь в простые истины, что хочешь спасти мир. Мир жесток. Но ты хочешь спасти всех, чтобы уцелели те немногие, кто тебе дорог. Ты – хороший человек. Думаешь, старик-философ, книги которого ты так любишь, предвидел прекрасный новый мир, справедливое чудесное общество… Не предвидел. Придумал. Он сам был хороший человек. А его использовали головорезы. Ты думаешь, когда-нибудь его учение сможет изменить людей. Но тут одна беда: не все желают верить в то же, во что веришь ты. Бывает, приходится заставлять. Бывает, приходится убивать. Случается, вырезать вместе с семьями. За идею. Идеалисты беспощаднее бандитов. Будь осторожен на этом пути. – Жабдар снова умолк.

– Мне нужно в большое Метро, – произнес Анатолий. – Надо найти человека, который сделал чудовищ из моих товарищей, который пытался убить меня… Который хочет переделать людей. Надо найти Корбута.

– Корбута?.. Я слышал о нем. Ты хочешь смерти этому человеку?

– Я должен убить его. Должен отомстить за своих. Должен помешать ему выковывать монстров! Прикончить его, взорвать лабораторию. Сделать то, ради чего я отправился в этот поход.

– Я вижу настоящее, но мне недоступно будущее. Тебе окажут всю необходимую помощь. Но не думай, что, умертвив этого человека, ты изменишь мир к лучшему. У гидры много голов. Вырастут новые.

Жабдар утих, словно давая Толе возможность возразить. Но тот ничего не хотел говорить, он только сопел упрямо и сжимал кулаки. Тогда человек-змей продолжил:

– Неподалеку от этой станции есть один забавный туннель – автомобильный, без рельсов. Его строили как один из отходных путей для советских вождей. Туннель небезопасный, и радиация там высокая, но все же в нем не так опасно, как на поверхности. Выводит он к Кольцу. Я слышал, с вами идет человек из Ганзы?

Толя кивнул, спрашивая себя, говорил ли он об этом кому-либо на Молодежной. Кажется, не говорил. Что же выходит, духи нашептали?

– Пришли ко мне этого человека сейчас. Я попрошу его помочь вам. Какое-то время он будет считать вас своими друзьями, но помни – мои возможности не беспредельны, поэтому расстаться с ним следует при первой возможности. И последнее, Странник Том. В туннеле, который выведет вас на Кольцевую, вы повстречаете мутантов, окончательно потерявших человеческий облик. Не применяйте оружие против них. Пугает только внешний вид. В остальном это самые безобидные из существ, которых я знаю. Почти животные, уже утратившие всякую связь с цивилизацией. Прощай, Том. Подойди ближе и дай мне пожать твою руку.

Анатолий, переступив через себя, выполнил просьбу Жабдара. Выползшая из темноты бледная, исхудавшая рука была единственным, что он увидел.

Пока ганзеец находился у Жабдара, Анатолий присоединился к Крабу, уплетавшему за обе щеки какое-то варево из шампиньонов. Краб со свойственным ему непостоянством объявил, что ему очень нравится на Молодежной. Анатолий, думая о здешнем радиационном фоне, ел без особого аппетита и, не поддерживая болтовни спутника, молча наблюдал за тем, что происходит на станции. Обитатели Молодежной выходили из своих палаток и направлялись к краю платформы. На путях что-то происходило. Анатолий встал и, пройдя сквозь толпу, увидел то, что заставило мутантов покинуть свои жилища. Парни, первыми встретившие Анатолия и спутников, несли Мобата. Могучие руки великана бессильно болтались, глаза были закрыты, а фиолетовые губы почернели. Мутант отдал последние силы для того, чтобы вырваться из плена и умереть среди своих собратьев. Прощаясь с Мобатом, мужчины Молодежной откинули капюшоны, обнажив лысые головы.

Анатолия кто-то тронул за плечо. Рядом с человеком, проводившим Анатолия к Жабдару, стоял улыбающийся во весь рот ганзеец. Он протянул руку:

– Михаил. А ты, кажется, Анатолий?

В такой момент улыбка купца выглядела неуместной, но что взять с загипнотизированного? Анатолий пожал протянутую руку. Троицу отвели в одну из палаток, где, как обещал Жабдар, их ждали автоматы, фонарики, рюкзаки с едой и, что самое главное, – пара отличных ботинок.

Часть третья

Стрелки судьбы

Глава 15

Шерстуны

На этот раз вход в туннель не был замаскирован. В полусотне метров от станции идущие по стенам коммуникации поднимались на потолок, освобождая место для массивных раздвижных ворот. Множество засовов и запорных механизмов составляло сложную систему. Анатолию пришло в голову, что мутанты нечасто пользуются этим туннелем и совсем не рады гостям с той стороны. Наконец ворота с лязгом отъехали в сторону, открывая взору новые территории.

Никаких рельсов тут действительно не было, а пол покрывало дорожное полотно – растрескавшийся серый асфальт. Вдоль стен бежал мутный ручеек, стены влажно блестели. Ко всему прочему, туннель явно пострадал от набегов охотников за металлом и проводами. Двери большинства подсобок были не просто сорваны с петель, а куда-то унесены. Из стен под разными углами торчали погнутые трубы и болтавшиеся на остатках креплений кронштейны.

Поражала бессистемность разрушений. Тот, кто крушил этот туннель, явно не хотел оставлять после себя ничего мало-мальски ценного. Анатолию встречались туннели, которые пострадали гораздо больше. Однако из них просто забирали все, что могло пригодиться, и оставляли лишнее, не прикасаясь к нему. Здесь все было по-другому.

Позади раздался скрежет задвигаемых ворот. Путники включили фонари, и лучи света сразу сделали туннель менее враждебным, чем минуту назад. Анатолий продолжал копаться в себе и своих ощущениях, пытаясь понять, что здесь произошло, но ответ, который, казалось, уже болтался на кончике языка, в последний момент ускользал.

Шорох, донесшийся из темноты, услышали все. Анатолий поводил лучом, пытаясь отыскать источник шума, но не увидел ничего, кроме свисающих с потолка обрывков кабелей и проема очередной, лишенной двери подсобки. Надпись над дверью не сразу бросилась в глаза, поскольку почти сливалась с серым фоном стены, но когда Толя ее заметил, то застыл на месте. «Смейся вместе с шерстунами!» – приглашал неизвестный автор выцарапанного на стене текста.

Хотелось бы увидеть для начала, как они выглядят, сказал себе Толя.

Оставаться на месте не имело смысла, но, как только путники сдвинулись с места, шорох повторился. На этот раз он сопровождался звуком, очень похожим на тихий смех. Анатолий выключил фонарик. Туннель погрузился в темноту, а шорохи донеслись сразу из нескольких мест. Мутанты, о которых предупреждал Жабдар? Резкое включение света ничего не дало. Смешок послышался из темноты, куда луч фонарика не доставал.

Побледневший от страха Краб сорвал с плеча автомат, но Анатолий погрозил ему кулаком. Не использовать оружия. Безобидные существа. Почти животные. Анатолий был согласен не открывать огонь по мутантам, но при одном условии: он хотел видеть существ, игравших с ним в прятки. Но у тех, кажется, были свои правила.

Они двигались впереди группы, иногда хихикали и держались вне досягаемости света фонарика. Эта игра выглядела невинной только на первый взгляд. Анатолий чувствовал, что еще немного, и он не сможет держать себя в узде. Нервы были напряжены до предела. Вот-вот он начнет палить из автомата в темноту, а безобидные мутанты будут сами виноваты в том, что спровоцировали его на резню.

И вдруг случилось странное. Невероятное.

Туннель впереди закончился глухой стеной. Кажется, тут когда-то случился обвал, и асфальтовая дорога упиралась теперь в каменные глыбы. Но, черт побери, кто же смеялся?! Толя сглотнул набежавшую слюну. В голову ему полезли мысли о тех самых духах, которых видел – и слышал – человек-змей.

Не веря своим глазам, он побежал вперед, к завалу. И только в самый последний момент увидел боковой ходок в правой стене. Ходок уводил в темноту, но недалеко. Анатолий оглянулся на своих спутников. Краб хмурился, Михаил радостно улыбался.

Толя решился и шагнул внутрь. Через пару десятков метров ходок вывел их в новый туннель – обычный туннель Метро, с обычными рельсами. Туннель шел параллельно автомобильному, по которому они добрались сюда. Отряд мог продолжать двигаться в том же направлении.

В очередной раз направив луч фонарика вперед, Анатолий увидел нечто, заставившее его забыть о хихикающих мутантах. На путях стоял состав. Анатолий не раз слышал рассказы о том, что в разных уголках Метро сохранились почти целые поезда, остановившиеся в день начала Катаклизма и с тех пор не тронутые человеком. Ходили слухи и о поездах-призраках, бесшумно летящих по Метро с включенными фарами. Этот поезд не имел отношения ни к первым, ни ко вторым. Люди поработали над ним основательно. Фары переднего вагона не просто разбили, а даже унесли светоотражатели, оставив на их месте дыры. Из вагонов исчезли не только сиденья, но и поручни. Окна ощерились осколками выбитых стекол, а двери были заклинены в полуоткрытом положении.

Анатолий еще решал, входить внутрь поезда или нет, когда Краб направил луч своего фонарика вдоль вагонов. Анатолий вздрогнул. Стальные двери подсобок никуда не исчезали, так же как и ящики рубильников. Их небрежно свалили в груду вдоль стены туннеля, загородив узкий проход. Анатолий вернулся к первому вагону и убедился: та же картина наблюдается и с другой стороны. Кто-то предлагал им одно из двух: либо перебираться через баррикады, либо пройти через вагоны поезда. Последний вариант попахивал ловушкой, но ползти по горам ржавого железа тоже не хотелось.

Анатолий предпринял все меры предосторожности. Чтобы освободить руки, фонарики прикрутили проволокой к стволам автоматов. Войдя в вагон, Анатолий поставил Михаила рядом, а Краба – сзади. Смешки и шорохи к этому времени стали чуть ли не привычным явлением. Анатолий уже не пытался поймать в круг света существ, издававших эти звуки. Они были достаточно хитрыми и подвижными для того, чтобы не попадаться людям на глаза. Главное сейчас было – пройти поезд насквозь, и Анатолий сосредоточился на том, чтобы не споткнуться о вздыбившиеся куски рваного линолеума на полу. Первый вагон остался позади. Без приключений удалось миновать второй и третий. Как только Анатолий протиснулся в четвертый, на крыше вагона послышались чьи-то шаги. Слишком легкие и быстрые для человека.

Анатолий рванулся к ближайшему окну и по пояс высунулся наружу. На этот раз мутант не успел скрыться раньше, чем на него упал свет. Шарообразное существо, покрытое серой шерстью, завизжало, прикрывая лохматыми лапами глаза, затем подпрыгнуло, повисло под потолком туннеля, вцепившись в ржавые трубы сразу четырьмя конечностями, и, захихикав, стремительно рванулось в темноту. Это и есть «шерстуны»?

Мутанты пока не собирались нападать на людей, но как долго продлится перемирие? Возможно, они просто изучали незваных гостей, однако Анатолию не давала покоя мысль о заваленных боковых проходах. С какой целью их заставляли пройти через вагоны?

С проходом через поезд все тоже обстояло не очень-то гладко. Последний вагон оказался заваленным всевозможным хламом чуть не до потолка. На то, чтобы преодолеть баррикаду из ржавых труб, остатков сидений и поручней, ушло не меньше получаса. В таком положении члены отряда становились очень легкой добычей.

Когда впереди наконец замаячила дверь последнего вагона и пути за ней, Толя вздохнул с неподдельным облегчением. Несмотря на то что стекло в двери было выбито, ее ручка была старательно обвита толстой проволокой.

Если раньше Анатолий не видел логики в действиях тех, кто завалил боковые проходы, то теперь стало очевидно: им хотели помешать пройти дальше. Очень неуклюже, неумело, но весьма настойчиво. Шерстуны, если это были они, пытались сделать из поезда пробку и заткнуть ею горловину туннеля. Их потуги казались смешными, но непонимание конечной цели тревожило.

Когда Краб распутывал проволоку, шорохи и смешки усилились. Дверь распахнулась, и Анатолий первым спрыгнул на пути. Луч фонаря вырвал из темноты не меньше десятка лохматых шерстунов, которые находились совсем близко. Несколько серых существ стояло на четвереньках и упершись передними конечностями в землю. Анатолий с трудом разглядел круглые, утопленные в шарообразном теле головы с большими, как у лемуров, глазами. Другие с поразительной ловкостью лазали по сводчатому потолку туннеля, спрыгивали на рельсы и опять взбирались по стенам на потолок. Все это происходило под аккомпанемент хихиканья – языка, на котором общались существа. Как только Анатолий сделал первый шаг, шерстуны бросились врассыпную и исчезли в темноте. Что они хотели сказать или показать людям? Почему изменили тактику и перестали прятаться?

Анатолий двинулся вперед и вскоре заметил на месте, где были существа, трещину в грунте. Шпала, когда-то находившаяся на этом месте, провалилась под землю и теперь висела на глубине трех метров, зацепившись за края разлома. Анатолий посветил вниз фонариком, но луч света не смог достичь дна. При всем этом трещина не представляла собой серьезной помехи. Ее с легкостью можно было перепрыгнуть. Анатолий поднялся и, пожав плечами, дал сигнал к продолжению путешествия.

В течение последующих десяти минут впереди никто не появился. Смолкли шорохи и хихиканье. Что произошло? Существа посчитали свою миссию законченной и поэтому убрались известными только им ходами на свои подземные или наземные станции?

Анатолий решил, что приключений больше не будет, и про себя занес туннель, по которому они прошли, в список уже изученных.

Через минуту стало ясно – слишком рано.

Михаил вдруг уронил автомат, рухнул на колени и прижал руки к животу. Его вытошнило. Попытка встать, опираясь на автомат, успехом не увенчалась – ганзеец вновь упал. Рвота продолжалась до тех пор, пока Михаил не освободил желудок от всего, что съел на Молодежной. Но и после этого он не встал. Анатолий переглянулся с Крабом. Они поняли друг друга без слов: если бы отравились похлебкой с грибами и свиным салом, плохо бы стало всем.

Михаил тяжело и часто дышал. На бледном лице его выступили капли пота. Анатолий хотел что-то сказать, но голова вдруг налилась свинцовой тяжестью, а к горлу подкатил ком, мешавший дышать. Он увидел, что и с Крабом происходит нечто подобное. Анатолий всеми силами старался удержаться на ногах, но они не держали. Фонарик выпал из рук и откатился к стене. Опираясь на руки, Анатолий смог немного привстать. Взгляд упал на огрызок фанеры, воткнутый в щель между трубами. На нем было что-то написано, но разобрать, что именно, Анатолий не мог.

Успел прочитать только слово «осторожно», а потом в глаза ударил яркий свет. Он исходил из дальнего конца туннеля. Таким освещением могли пользоваться только на очень богатой станции. Там, где не привыкли экономить на дизельном топливе. Это конечно же была станция Кольцевой линии. Цепляясь за стену, Анатолий наконец-то смог встать и пошел к выходу, опираясь на автомат, как на костыль. Стены туннеля словно расступились, и Анатолий с изумлением уставился на огромные хрустальные люстры, развешанные по всему потолку станционного зала. В каждой из люстр горело не меньше двух десятков лампочек. Такого расточительства Анатолию видеть не доводилось. Да и сама станция выглядела до того чистой, цивилизованной и ухоженной, что гостю невольно стало стыдно за свой вид.

– Торговля – двигатель прогресса, – сказал, улыбаясь, появившийся неизвестно откуда Михаил. – Сатанисты – славные ребята. Мы им оружие, они нам – горючее. Бывает, иногда бомжей им еще отправим, а то многовато их скапливается на наших станциях. Ганза – не резиновая. А на Тимирязевскую их сколько угодно влезает почему-то, хе-хе. Зато оглядись вокруг – электричество, свет, тепло. Ци-ви-ли-за-ция!

Толя изумленно смотрел на разговорившегося вдруг ганзейца. Услышать от него такую долгую тираду было совершенно неожиданно – как в анекдоте про собаку, которая вдруг ответила своему хозяину на риторический вопрос. Михаил тем временем продолжал:

– Мы очень дорожим нашими отношениями с Тимирязевской. Поэтому, по просьбе наших уважаемых партнеров, я должен вернуть тебя обратно на эту чудесную уютную станцию. Дружба дружбой, а бизнес бизнесом. Вас уже ждут!

Анатолий увидел стоявшую на путях мотодрезину. На ней со скучающим видом сидели Коготь и Харон. Слепец первым почувствовал приближение Анатолия и погрозил ему пальцем с длинным желтым ногтем:

– Забыл ты, бродяга, что слепые видят сквозь землю! Думал убежать от старика… Нет уж. Бафомету обещана жертва, и он ее ждет… Обманывать грешно!

Старик надтреснуто рассмеялся.

Коготь ничего не сказал, а просто подвинулся, освобождая Анатолию место рядом с собой. Следующим, кто спрыгнул с платформы на пути, был Мобат. Заметив удивленный взгляд Анатолия, он улыбнулся:

– Меня приняли за мертвого, но я вовремя очнулся и не позволил себя закопать.

Мобат уперся в дрезину руками и принялся ее толкать, а Коготь с мрачным видом пояснил:

– Кто просил портить двигатель? Сейчас бы прокатились с ветерком, а так… Можем, чего доброго, на торжество не успеть.

Анатолий тщетно силился понять, что происходит. События развивались так стремительно, что уследить за ними было невозможно. Как он попал на эту станцию? Куда подевался Краб и почему он возвращается на Тимирязевскую? Анатолий попытался отыскать хоть одно нормальное звено в этой цепочке дикостей и понял, что все пошло наперекосяк после фанерного прямоугольничка с надписью «Осторожно!». Он не соблюдал осторожность, о которой своим хихиканьем предупреждали шерстуны, и поэтому вновь оказался в плену.

Ритмично поскрипывая, дрезина катила к Тимирязевской. Анатолий чувствовал такое безразличие к происходящему, что решил не искать ответов на вопросы, а отдаться на волю течения и ждать, чем все кончится. Вотчина сатанистов встретила дрезину криками, от которых у Анатолия зазвенело в ушах. Он машинально забрался на платформу и поплелся в конец станционного зала – к трем крестам. Возле них возился со стальной бочкой человек в ядовито-зеленом костюме и широких красных штанах. Он старательно подливал топливо в пересохшие черные лужи. Краб, невесть как оказавшийся на станции, обернулся, вытер тыльной стороной ладони испачканный в солярке лоб и встал к одному из крестов. Анатолия заставили стать ко второму. Подпрыгивая так, что из-под балахона были видны желтые узловатые колени, примчался Харон с двумя веревками. Как всегда, что-то бормоча себе нос, он привязал пленников к столбам. Сбегал к костру и швырнул в лужи солярки по пылающей головне. Сквозь языки пламени Анатолий увидел лицо Когтя. Тот вытянул руку и, указывая на Анатолия, громко произнес:

– Гори! И пусть черти утащат тебя в ад!

Стало невыносимо жарко. Раскаленный воздух просачивался в легкие и обжигал их. От черного дыма запершило в горле. Анатолий закашлялся. Выступившие на глазах слезы мешали что-либо рассмотреть. Впрочем, особой нужды в этом не было. Вокруг плясала стена оранжевого пламени. Она медленно приближалась, с жадностью пожирая свободный пятачок земли у костра. Анатолий с сожалением смотрел на носки ботинок, выданных мутантами. Он так и не успел вдоволь ими попользоваться. Он вдруг почувствовал боль в спине и понял, что уже не стоит, а лежит на полу туннеля. Вскоре было сделано еще одно открытие: его куда-то тащили. Возможно, черти вняли просьбе Когтя. Анатолий открыл глаза. Повернув голову, увидел на своем плече руку, покрытую густой серой шерстью. Да и рука ли это? Скорее лапа. Три пальца, увенчанные плоскими, в зазубринах, когтями, вцепились в свитер.

Анатолий не пытался освободиться. Слишком много несуразностей, чтобы все происходящее с ним могло быть явью. Мертвые не могут оживать, когда им вздумается, а черти вряд ли покрыты серой шерстью и имеют на лапах по три пальца. Анатолий не знал ничего о физиологическом строении прислужников дьявола, орудующих у раскаленных сковородок, но был уверен – черти выглядят иначе.

Он опять в кошмаре, который вот-вот закончится. Все встанет на свои места. Отсчет времени пойдет от фанерной таблички с надписью. Что же все-таки на ней было написано? Анатолий закрыл глаза и на этот раз смог увидеть табличку очень отчетливо. «Осторожно! Выход подземного газа!» – вот о чем предупреждал фанерный огрызок. Шерстуны тоже пытались рассказать людям об опасности. Как могли, просили не задерживаться у трещины и не вдыхать выходивший из недр земли невидимый яд.

Анатолий понял, что уже не чувствует руку на своем плече. Тошнота прошла, но голова была пустой и тяжелой, как полое чугунное ядро.

– Ничего не понимаю!

Голос Краба с его вечно недовольными интонациями казался таким родным и близким, что Анатолий испытал сильное желание расплакаться от счастья. Краб тоже ничего не понимал, а значит, у них было много общего. Анатолий помотал головой, чтобы избавиться от липких остатков кошмара, сел и осмотрелся в поисках фонарика. Их вещи были аккуратно сложены у стены. Краб уже успел провести ревизию и, судя по довольному выражению лица, пропаж не обнаружил. Михаил задумчиво расхаживал вдоль путей. Анатолий на четвереньках добрался до фонарика и посветил в оба конца туннеля. Поезда не было видно, но это совсем не означало, что они убрались от опасной зоны на своих ногах. Сюда их притащили шерстуны.

Анатолий отругал себя за то, что не проявил достаточно настойчивости и не расспросил Жабдара о существах, живущих на станциях, где нет никакой защиты от радиоактивного излучения. Такие наземные павильоны, наверняка подвергшиеся сильному разрушению, открыты всем ветрам и напастям. Разбитые стекла, полопавшиеся бетонные стены, выщербленные ступени, среди которых, хихикая, прыгают шерстуны. Они изо дня в день видят перед собой панораму вымершего города, знают о поверхности все, но не имеют возможности поделиться этими знаниями.

Кем были шерстуны до Катаклизма? Людьми, которые деградировали до состояния животных, или обезьянами, в которых мутации пробудили зачатки разума? Чудо произошло в любом случае. Не важно, со знаком плюс или минус. Природе понадобилось всего два десятка лет, чтобы разрушить устоявшиеся представления о том, что есть цивилизация. Сатанистам Когтя, например, посчастливилось остаться людьми, но они не приняли этого дара и без помощи радиации быстро превращались в чудовищ. Почти то же самое происходило с фашистами. Вспомнился и Михаил, назидательно выговаривавший по слогам в только что привидевшемся кошмаре «Ци-ви-лизааа-ция». Мутанты же, несмотря на все выпавшие на их долю страдания, сохранили в себе человечность.

Когда все пришли в себя настолько, что могли продолжить путь, во главе отряда двинулся Михаил. Анатолий не стал оспаривать первенства. Ведь там, куда они должны были выйти, царили нравы, о которых он знал только понаслышке. Граждане Содружества Станций Кольцевой линии, по Толиным представлениям, считали себя элитой Метро. Торговали, выдумывали для себя развлечения и гнушались черной работой, для которой использовали бедняков с других, менее зажиточных станций.

Анатолий посмотрел на Михаила. Добротная одежда, гордая посадка головы говорили о принадлежности этого человека к касте хозяев. Сейчас он относится к спутникам вполне дружелюбно, но в кого превратится этот добряк, когда заговор Жабдара иссякнет или даст сбой?

Михаил, словно прочитав мысли Анатолия, обернулся:

– Я уже догадываюсь, где мы находимся. По всем признакам, туннель приведет на Киевскую… А вот дальше… Если это то, о чем я думаю, то с выходом на станцию у нас возникнут большие проблемы. Хорошо помню стальные щиты, закрывающие выход из этого туннеля, но ни разу не видел, чтобы кто-то оттуда выходил. Он находится в одном из двух тупиков, которые использовались для оборота составов, когда станция была конечной. Позже, перед самой войной, тупики приспособили для ночного отстоя поездов. Наши, кажется, не нашли применения тупикам. Всегда считал, что выход заварен намертво.

– Было бы хорошо, если бы ты ошибался, – сказал Краб. – Не думаю, что ради нас кто-то станет выпиливать дверь.

Анатолий не разделял пессимизма Михаила. Не такими простачками были ганзейцы, чтобы просто так отрезать один из запасных выходов в Метро. По логике, граждане Ганзы сначала бы исследовали туннель на предмет извлечения прибыли. И даже тогда не стали бы заваливать его.

Через сотню метров лучи фонариков уперлись в массивные двустворчатые ворота. Из-за больших размеров их укрепили приваренными крест-накрест металлическими уголками. Между створками отчетливо виднелся грубый сварочный шов. Однако и дверь имелась. Неприметная, в которую можно было войти только пригнувшись, дверь находилась в правом углу ворот.

Михаил пожал плечами, виновато улыбнулся и, подойдя к двери, ударил по ней кулаком с такой силой, что ворота откликнулись низким металлическим гулом. Такой шум мог бы разбудить и мертвого. Однако никакой реакции на него не последовало. Ганзеец еще несколько раз ударил кулаком, подул на него, повернулся и принялся молотить в дверь ногой. Прошло еще несколько минут. Михаил прикладывал к двери ухо, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук с той стороны, и растерянно качал головой.

Краб, нетерпеливо топтавшийся у ворот, сменил Михаила и внес свою лепту в тщетные попытки отыскать признаки жизни по другую сторону ворот. Вскоре и он устал махать кулаками. Анатолий, не ожидавший такого приема, растерянно теребил лямку своего рюкзака. Проделать такой долгий и опасный путь только ради того, чтобы биться лбом в запертую дверь? Оставалось одно: выждать пару часов, продолжая стучаться, а потом – возвращаться на Молодежную. И вот когда у Анатолия совсем опустились руки, раздался гулкий удар в ворота.

– Чего ломишься, урод? Хочешь, чтоб клешни оборвали? Так это мы мигом устроим. Уползай в свою нору и не вздумай больше сюда соваться!

Услышав голос, Михаил рванулся к воротам и принялся объяснять охраннику, что он не мутант, а уважаемый гражданин Ганзы, которого злая судьба забросила в забытый Богом и людьми туннель. Сначала охранник только хохотал в ответ, но затем начал расспрашивать Михаила об общих знакомых. Ганзеец без запинки отвечал на самые каверзные вопросы, и часовой в конце концов замолк. Меньше чем через минуту из-за ворот послышались сразу несколько голосов и лязг отодвигаемых засовов.

Киевская признала в Михаиле своего.

Глава 16

Петля Ганзы

За дверью располагался внушительного вида блокпост. Высота двух рядов набитых песком мешков значительно превышала человеческий рост. Между мешками был оставлен узкий проход, явно рассчитанный на то, чтобы даже один человек мог пройти в него только боком. Проход охранялся рослым детиной в комбинезоне с серыми камуфляжными разводами и лихо сдвинутом набок берете. В руках патрульный сжимал короткий автомат с откидным прикладом.

Дальше шла следующая линия обороны – три ряда мешков высотой в полтора метра. С вершины этого сооружения грозно высовывались стволы пулеметов. За мешками, на сдвинутых четырехугольником лавках, сидели трое часовых. Ганза не скупилась на охрану даже таких мало используемых туннелей и готова была отразить любые поползновения со стороны соседей-мутантов.

Четверо хорошо одетых мужчин обступили Михаила. Обнимали его, хлопали по плечу и засыпали вопросами. А вот на Анатолия и Краба никто, за исключением хмурых часовых, внимания не обратил. Да и те снизошли только для того, чтобы отобрать у пришельцев оружие. Когда Анатолий попытался двинуться вслед за Михаилом, парень в камуфляже молча встал у него на пути. Сделав вид, что обескуражен и возмущен таким приемом, Анатолий окликнул ганзейца. Михаил обернулся:

– Пропустите. Это со мной.

Часовой отступил в сторону, зато один из приятелей Михаила остановился и смерил гостей подозрительным взглядом.

– И где ты таких откопал, Миш? Этот в красных штанах, судя по роже, урка. А второй… Он, мне кажется, любого, кто поперек слово скажет, убить может.

– Они мне жизнь спасли. Попросили помочь…

– Спасли и слава богу. А все равно их проверить надо. Не можем же мы их без проверки на станцию пустить, сам понимаешь. Давай-ка их пока в комендатуру, а поблагодаришь ты их позже.

Толя ожидал, что заговоренный Михаил вступится за них, и едва не взвыл от досады, когда ганзеец кивнул в знак согласия. Анатолий, конечно, не ждал, что его возьмут под белы руки и отведут в мраморные палаты, но в глубине души надеялся, что Михаил хотя бы выведет их с Киевской. Теперь все надежды рухнули. Выбираться придется самим.

В станционный зал Анатолий и Краб вошли в сопровождении пары охранников. Краткая, но очень емкая характеристика, выданная Анатолию подозрительным ганзейцем, заставила автоматчиков вести себя настороженно. Они поглядывали на Анатолия так, словно в любой момент были готовы на всякий случай пристрелить его.

Но вскоре Толя перестал обращать на них внимание. Здесь и так было на что посмотреть! Он не мог оторвать глаз от разноцветных мозаичных панно, которые ганзейцам каким-то чудом удалось сохранить. Расположенные между арками, ведущими на пути, мозаики изображали строителей светлого будущего в разных позах и ситуациях. На панно часто встречался Вечно Живой Ленин, а в торце зала его портрет размещался отдельно. Как ни напрягал Анатолий зрение, рассмотреть всю надпись под портретом он не смог. Прочел только отдельные слова: нерушимая, вечная, украинского, русского. Речь, понятное дело, шла о дружбе. Интересно, какое место она занимала в списке вечных ценностей Ганзы?

Анатолий очень жалел, что не может остановиться и вдоволь налюбоваться архитектурными изысками. Сказать, что Киевская была великолепна, означало бы не сказать ничего. Общего впечатления не портили даже развешанные повсюду полотнища с изображением коричневого круга – герба Содружества.

Из довольно пестрой толпы выделялись рослые, похожие на братьев-близнецов парни в камуфляже. Их береты виднелись повсюду, как серые шляпки грибов. Судя по количеству патрулей, Ганза была помешана на безопасности. Они останавливали людей и проверяли документы с такой тщательностью, будто видели в каждом шпиона. Ганзейцев можно было с легкостью отличить от гостей по уверенному виду и неспешной походке. Здесь они были в своих правах… Впрочем, и на других станциях Метро они себя тоже чувствовали хозяевами.

Чтобы не вести пленников через толпу, охранники вывели Анатолия и Краба за колонны, к путям, где было относительно свободно. Анатолий увидел блокпосты в обоих концах туннеля и стал свидетелем сортировки, которой подвергался всякий, кто желал пройти на территорию Ганзы. Часовые уверенно делили пришельцев на три категории. Первую пропускали на станцию, второй давали от ворот поворот, а третью заставляли подняться на платформу и отводили в палатку с грозной надписью «Комендатура» над входом.

Анатолия и Краба тоже отнесли к третьей категории и втолкнули в палатку. Она разделялась на две половины составленными в ряд дощатыми щитами. В первой на деревянных скамейках и просто на полу сидели горемыки, вызвавшие у часовых подозрение. Во второй стоял стол, освещенный низко подвешенной лампой под абажуром, за которым расселась собственно комендатура. На краю стола стоял чайник, из носика которого поднималась струйка пара. Четверо раздухарившихся от чая мужчин с красными лицами блаженно пускали к потолку колечки дыма, стряхивая с самокруток пепел, и что-то оживленно обсуждали, то и дело наклоняясь к какой-то карте.

Когда конвоир доложил о задержании пары весьма подозрительных лиц, самый представительный и раскормленный из мужчин махнул рукой:

– Занят комендант. Разве не видишь, что я очень занят? Опаньки, шестерочка!

Анатолий, поначалу решивший, что комендатура обсуждает план намеченной на сегодня облавы, едва не рассмеялся. Мужчины за столом использовали карту Метро для игры. Каждый из них поочередно бросал кость и передвигал фишку на количество станций, соответствующее выпавшей цифре. Судя по цветам фишек, каждая из них передвигалась по своей линии, а значит, игра не была совсем уж примитивной и требовала от участников внимания и сосредоточенности.

Комендант выигрывал и пребывал в прекрасном настроении, пока его взгляд случайно не упал на Анатолия. Тот уже был готов к тому, что выражение его лица вызывает определенные ассоциации, поэтому, когда комендант поманил его пальцем, ничуть не удивился.

– Откуда будешь, сокол мой ясный?

– С Маяковской, – с наглым видом ответил Анатолий, рассчитывая, что именно эта станция лучше всего подходит к его убогому наряду.

– А документов конечно же нет. Правильно?

Анатолий кивнул, вызывающе глядя на коменданта. Это была ошибка, так как от него здесь явно ожидали покорности и подобострастия. Комендант встал из-за стола, приблизился к Анатолию и, втянув носом воздух, поморщился.

– А воняет-то как, мать честная! Теперь знаю, куда тебя определить. Сегодня в холодной переночуешь, а завтра вольешься в славную когорту чистильщиков наших уборных. Я тебя сломаю, боец. Будь уверен, через неделю перестанешь испепелять всех своим взглядом и будешь ходить по моей команде на задних лапках. Нам на Киевской задиры без надобности. Мы тут кого хошь задерем! Ясно?!

Толя смотрел на его наглую лоснящуюся морду, на белый офицерский воротничок, врезающийся в малиновую шею, на пухлые пальцы, смотрел в желтоватые заплывшие глаза… С какой стати эта сытая сволочь на него орет? Почему эта тварь должна определять, чего он, Толя, достоин и чего не достоин? Какого черта он собирается его тут воспитывать и, тем более, «ломать»?

В висках у Толи застучало. Жируют за счет чужих бед. Вооружают людоедов. Душат несчастных уродцев с Молодежной…

– Пошел. В. Задницу, – раздельно произнес Толя и добавил: – Буржуй.

Лицо коменданта сделалось пунцовым, затем побагровело.

– Что встали, остолопы?! – заорал он на конвоиров. – Бросить обоих в холодную до выяснения! А мы еще проверим, не красные ли вы шпики! Буржуем меня назвал, а? Какова сволочь?!

Анатолия и Краба вышвырнули из палатки. После вынесенного комендантом вердикта отношение конвоиров к пленникам резко изменилось. С ними уже не церемонились. Уборщики туалетов и сочувствующие коммунистам заслуживают соответствующего обращения. Толчками автоматных стволов их прогнали через весь станционный зал и втолкнули в подсобку микроскопических размеров. Сидеть там пришлось, тесно прижавшись друг к другу. В холодной совсем не было холодно. Даже наоборот. Полное отсутствие вентиляции и углекислый газ, выдыхаемый двумя постояльцами, привели к тому, что через полчаса оба начали изнывать от жары и духоты. Анатолий вытер рукавом струившийся по лицу пот.

В полном молчании прошло около двух часов. Духота стала совершенно невыносимой, и Анатолий поймал себя на мысли, что готов хоть сейчас приступить к чистке уборных, лишь бы не жариться заживо в тесной душегубке. Он мысленно призывал ганзейцев вывести его на работы, но, когда раздался лязг дверного засова, не поверил своим ушам. До утра еще было далеко. Неужели хозяевам Киевской взбрело в голову вычистить все уборные до наступления дня? Дверь распахнулась. В лицо ударил поток свежего воздуха, а по глазам резанул яркий свет фонарика.

– Вот вы где! – Вошедший в подсобку Михаил оглянулся и прикрыл за собой дверь. – Насилу отыскал. Это комендант придумал вас сюда законопатить?

Анатолий кивнул. Михаил был последним, кого он ожидал увидеть в числе посетителей. По всей видимости, мозг купца все еще находился под воздействием гипноза Жабдара. Михаил вытащил из кармана два картонных прямоугольника, украшенных гербами Ганзы, и протянул их Анатолию:

– Это – пропуска. С ними вам любой блокпост нипочем. Не только на территории Ганзы, но и в других местах пригодится. Содружество Станций Кольцевой линии пока еще имеет авторитет в Метро.

Анатолию уже поднадоели рассказы о непререкаемом авторитете Ганзы. Благодарность благодарностью, а все остальное – позже. Он сунул пропуска в карман брюк:

– Идти можно сейчас?

– Самое время. Все спят, а часовые на блокпосту сменились. Улепетывайте отсюда побыстрее. Боюсь, мне из-за вас достанется. Сам не понимаю, зачем вам помогаю, но имейте в виду: передумать могу в любой момент. Топайте на Краснопресненскую, и чтобы глаза мои больше вас не видели!

Краб неожиданно бросился обнимать Михаила, крича при этом, что век будет помнить его доброту и детям закажет, хотя таковых у него не имелось. На этот раз Анатолию удалось заметить, как еще один пропуск перекочевал из кармана бизнесмена в рукав пиджака Краба. «Горбатого могила исправит!» – подумал он, схватил Краба за шиворот и вытолкнул в открытую Михаилом дверь: оба оказались на перроне Киевской-Кольцевой. Спали на станции далеко не все, но столпотворения, которое наблюдалось днем, уже не было. Стараясь не обращать на себя внимания, Анатолий и Краб добрались до ближайшей арки, свернули за угол и спрыгнули на пути.

Заметив их, сонные часовые на блокпосту оживились. Один выступил вперед и сдвинул брови так, что стало понятно: о том, чтобы двум оборванцам покинуть станцию, не могло быть и речи. Остановившись в метре от охранника, Анатолий и Краб вытащили из кармана пропуска. Часовой не поверил своим глазам. Пропуска, кажется, были чем-то большим, чем обычные паспорта с вклейкой о ганзейском гражданстве. Может быть, документы сотрудников какой-нибудь тайной службы? Написано ничего такого на них не было, но кто знает? Часовой вертел картонки в руках и так, и этак, светил на них фонариком и явно готов был откусить от пропусков по кусочку на пробу, чтобы определить подделку на вкус. Убедившись в том, что документы подлинные, грозный страж отступил в сторону и махнул рукой своим коллегам:

– Пропустите. С ними все в порядке.

Краб, только оказавшись за блокпостом, рванул с места в карьер. Толе, который вполне понимал его желание оказаться как можно дальше от этого жирного царства, пришлось ухватить Краба за фалду пиджака и придержать. Они прошли степенным шагом не меньше пятидесяти метров. Как только силуэты охранников поглотила тьма, оба, не сговариваясь, перешли на бег.

Бежать по туннелю оказалось неожиданно здорово. Толя вспомнил, как мальчиком он любил, встав коленями на сиденье вагона, смотреть в окно на извивающиеся на кронштейнах черные силовые кабели. Движение поезда оживляло их, словно в анимационном фильме, превращая в нескончаемую змею с изогнутым телом. Сейчас, разогнавшись, можно было снова увидеть эту змею… Как в детстве.

Анатолий перешел на шаг только после того, как легкие начали разрываться от напряжения, а в боку закололо с непривычки. Тяжело дышавший рядом Краб показал рукой на тусклое пятно света вперед:

– Краснопресненская.

Блокпост встретил путников стандартной процедурой выхода постового на пути, лязгом автоматного затвора и грозным окриком. Однако пропуска с эмблемой Ганзы и здесь сработали безотказно. Увидев заветное коричневое кольцо, часовой стал настолько любезен, что пожелал обоим хорошего дня и улыбнулся им на дорожку.

Краснопресненская была своей сытостью и лоском похожа на Киевскую, но Толю не оставляло ощущение, что он находится на военной базе. Патрулей здесь было вдвое больше, а кроме них часто встречались и бойцы в совершенно другой форме.

– Регулярная армия, – шепнул Толе Краб, уважительно кивая на рослых солдат в зеленом камуфляже.

Все они были в длинных тяжелых бронежилетах, на боку болтались стальные шлемы и свисали новенькие автоматы с подствольниками. Посреди зала стояла предлинная брезентовая палатка с надписью «Казарма».

Переходы на другую линию были превращены в настоящие крепости, и пограничные дозоры на них были усилены армейскими отрядами. Гражданских на станции вообще было маловато.

– А что тут… – начал было Толя и осекся.

Сам все понял.

Переходы с Краснопресненской были не просто на другую ветку – а на Красную линию. Пусть сейчас между давними врагами установился хрупкий мир, Ганза явно постоянно ждала от коммунистов подвоха.

Станция была на военном положении. Анатолия и Краба остановили для проверки документов не один и не два раза. Задерживаться здесь было точно нельзя. И выпускать Краба из поля зрения тоже. Боясь, что воришка сорвется и что-нибудь непременно стырит, а закончится все новым арестом, Толя буквально держал Краба за руку.

Но к тому моменту, когда они уходили с Краснопресненской, Краб с хитрым видом извлек из рукава фонарик, которого всего несколько минут назад у него не было и быть не могло.

– Мастерство не пропьешь, – щербато улыбнулся он.

Путники благополучно миновали следующий блокпост и вышли в туннель, ведущий на Белорусскую. Анатолий еще ни разу не путешествовал по Кольцевой, и все здесь ему было страшно любопытно. Первым, что бросалось в глаза, были надписи. Они размещались повсюду, где имелось свободное место, носили предупреждающий и просто информационный характер. Требования приготовить паспорт с визой, оповещения о вступлении на территорию Ганзы чередовались с предупреждениями о возможном нападении мутантов. Особенно тягостное впечатление вызвала надпись, сделанная у входа в боковой коридор: «Будь внимателен! Здесь пропали без вести 24 человека». Вся надпись была выполнена белой краской, а цифра «24» – мелом; видно, приходилось менять ее слишком часто. Толя посветил фонариком в коридор. Не увидел там ничего особенного, но ускорил шаг – очень не хотелось стать двадцать пятым.

Оказывается, туннели Кольцевой, несмотря на свою относительную чистоту и сухость, тоже не были столбовыми дорогами. А может быть, подумал Толя, все эти люди пропали тут еще во время войны Ганзы с красными. Может, тут действовали партизаны. Похищали ганзейских языков и уводили в плен. А может, просто расстреливали где-нибудь в безлюдных уголках Метро.

По мере приближения к Белорусской размышления о надписях, взаимоотношениях левых и правых отошли на второй план. Сейчас Анатолия тревожили две проблемы. Он опасался того, что их могут узнать на блокпосту, где Краб так необдуманно полез в чужой рюкзак. Тут следовало молиться, чтобы часовые сменились. Другая проблема не могла разрешиться так просто. На пути к коридору Аршинова им придется пройти мимо места нападения червей.

В прошлый раз до цели тоже было рукой подать, а из-за безглазых монстров пришлось сделать такой внушительный крюк, что и сейчас дух захватывало. Вот если бы раздобыть автомат! Анатолий чуть было не обратился к Крабу с этой просьбой, но вовремя опомнился. Последствия кражи оружия могли оказаться гораздо хуже, чем новая встреча с червями.

Выбравшись из туннеля на Белорусской-Кольцевой, Толя и Краб поднялись в переход на родную Замоскворецкую линию, прошли мимо статуй каких-то древних богов с автоматами и венками, пьедестал которых был обложен грибами, дохлыми крысами и другими подношениями, преодолели ганзейские пограничные пункты и оказались на второй Белорусской, бледном и чахлом двойнике кольцевой станции. Сейчас времени задерживаться тут не было. Главное, чтобы их не узнали…

Ни одного часового, дежурившего на блокпосту в прошлый раз, на месте не оказалось. Новый патруль проверял документы без особой тщательности. Причина столь наплевательского отношения к служебным обязанностям стала очевидна после того, как Анатолий перехватил встревоженный взгляд патрульного. Тот смотрел в туннель так, словно пытался различить во мраке цель, в которую следует разрядить всю обойму. Неужели все-таки черви?

Когда последний блокпост остался позади, Толя остановился, чтобы отыскать хоть какое-то оружие и не идти на червей с голыми руками. Нож… Кусок арматуры… Как на грех, ничего подходящего не попадалось. Когда попытка выкорчевать из цемента остатки какого-то рычага не принесла успеха, пришлось удовлетвориться единственным, что попалось под руку, – ржавым болтом.

Приближаясь к месту, где произошла памятная стычка с червями, Анатолий и Краб сбавили темп. Хотелось проскочить опасный участок как можно скорее, но воспоминание о том, что подземные твари чувствительны к вибрации, отбивало охоту побежать. Анатолий осветил вход в знакомую подсобку. Баррикада, наспех сооруженная из двери, осталась на прежнем месте.

О червях напоминали только многочисленные вмятины на поверхности двери и изрытая земля. Анатолий встал на рельс и осторожно приблизился к норе между шпалами – месту, где черви утащили под землю собаку. Остановился и швырнул болт на несколько метров вперед. Болт со звоном ударился о рельс. Толя затаил дыхание. Проползла невыносимо длинная минута, но черви так и не объявились. Тогда он подошел к болту, поднял и швырнул вновь. И еще. И еще.

– Знаешь, а я уже такое видел, – сообщил повеселевший вор. – В кинотеатре тогда работал. Как кино называлось, не помню. Сам понимаешь, не на экран я смотрел. Но лысого мужика, который тряпку к гайке привязывал и швырял ее, совсем как ты сейчас, хорошо помню.

Анатолий ничего не ответил. Он увидел знакомый боковой коридор и позавидовал памяти Краба. Сам-то он никак не мог припомнить, в какой последовательности и через какие промежутки времени следовало подавать сигнал фонариком. Азбука Морзе, черт бы ее побрал! Кажется, три короткие вспышки, три длинные и опять три короткие. Вроде так говорил Аршинов. Анатолий включил и выключил фонарик нужное число раз. Затаив дыхание, стал ждать ответного сигнала.

Прошла минута, две. Анатолий подал сигнал еще раз.

Никакого эффекта.

Почему он решил, что Аршинов должен находиться в своем тайном логове? Возможно, как раз в этот момент он пирует на Войковской в компании дружков-анархистов.

Когда Анатолий уже совсем отчаялся, в глубине туннеля вспыхнул фонарик. Толя не стал считать, сколько раз он мигнет, а просто бросился навстречу Аршинову.

– Ты? Почему здесь? Почему один? – изумился прапорщик.

– Западня. Предал нас энкавэдэшник. Я один остался. Ребята… Нет их больше.

Аршинов некоторое время удивленно смотрел на Анатолия. Затем подошел и крепко обнял:

– Совсем поседел, брат. Но это ничего. Главное, что живой.

Толя развел руками, набрал полную грудь воздуха, собираясь рассказать прапорщику все, что с ним приключилось, да так и не решил, с чего начать. Стоял, вспоминал все и чувствовал, как набухают глаза, как по корке из крови, грязи, машинного масла ползет предательская слеза.

– Так что же, задание провалено? – спросил у него Аршинов.

– Еще нет, – потряс головой Толя.

– Помощь не требуется? – подмигнул ему прапорщик.

Глава 17

Возвращение на Тверскую

Аршинов уверенно шел по знакомому туннелю, не включая фонарика, и рассказывал о последних новостях.

– Помнишь, Толян, я у тебя щупальцами интересовался? Так вот, никакие это не щупальца, а змеи. Подземные, понимаешь? Они сквозь грунт с такой скоростью чешут, что теперь ухо востро держать надо. Одну атаку мы отбили, но думаю, эта мерзость теперь с силами соберется и на нас опять попрет. Если автомат в руках и патронов достаточно – бояться особо нечего, но если ты один, да еще безоружный, в туннеле окажешься – пиши пропало. Из наших одного утащили так быстро, что и глазом никто моргнуть не успел. Непонятно только, откуда взялись вдруг. Один умник сказал, что, может, они это… мигрируют. Дай бог, чтобы он прав был. Потому что, если они сами не уйдут, мы с ними точно ничего не сделаем… Мда. Его-то они и схавали.

А Толе было достаточно просто слышать голос прапорщика, такой уверенный, такой домашний. Голос человека, который был надежным якорем, связывающим его с Гуляй Полем, с прежней понятной жизнью, который мог бы быть его другом и который все еще может-таки другом стать. Толя был уверен: отыскав Аршинова, он сделал даже не половину, а большую часть дела. Сознание того, что долю забот можно теперь переложить на надежные плечи, позволяло расслабиться от многодневного напряжения.

Он улыбнулся в темноту. Аршинов – настоящий, крепкий мужик. Он никогда не покажет удивления, а уж тем более страха. Даже о червях прапорщик говорит таким будничным тоном, словно служил с ними в одной части. Лучшей кандидатуры для похода на Корбута и его подопечных нечего и желать.

Аршинов отвел Анатолия и Краба метров на двести от развилки. Прозвучал негромкий щелчок, скрипнула дверь. В темноте раздались удаляющиеся шаги прапорщика. Вспыхнул огонек керосиновой лампы, и Анатолий увидел, что они не в какой-то подсобке, а в очень большом помещении, дальняя часть которого терялась во мраке. Можно было лишь различить очертания огромных шкафов, выкрашенных в темно-зеленый цвет и снабженных написанными через трафарет буквенно-цифровыми обозначениями. Именно таким и представлял себе Толя военный склад.

Аршинов поставил керосинку на стол, заваленный проводами, трубками и кусками проволоки.

– Мой секретный ангар. – Прапорщик с гордостью обвел склад рукой. – Здесь можно найти все, чего душа пожелает: от мелкокалиберной винтовки до гранатомета «Муха». Там в углу бочонок с краном. Можете умыться, а заодно и сбросить свое тряпье. Особенно это касается тебя, нарядный дружок. Я понимаю, ты играешь в семафор, но хотелось бы привлекать поменьше внимания.

Анатолий ожидал, что Краб сорвется и пошлет прапора в дальние дали, но тот избавился от своей одежды молча и с видимой охотой. Они с наслаждением умылись чистой, холодной водой, и Анатолий пожалел лишь о том, что бочонок оказался слишком мал. Наметанным глазом бывалого старшины Аршинов определил размеры одежды и обуви. Когда умывание закончилось, Анатолия и Краба уже ждали комплекты формы.

На очищенном от инструментов и деталей столе стоял чайник, кружки и глубокие алюминиевые тарелки, доверху наполненные холодной свиной колбасой.

Во время еды Аршинов не докучал расспросами. Он просто посасывал свою самокрутку и смотрел на то, как работают челюсти и исчезает с тарелок колбаса. Утолив голод, Анатолий заговорил. Уже после первых слов лицо Аршинова помрачнело. На протяжении рассказа он несколько раз вскакивал с табурета и мерил шагами склад.

Когда Толя договорил, Аршинов закурил, качая головой:

– А на Войковской все еще ждут возвращения вашей группы.

– Группа еще действует, – серьезно ответил Анатолий. – Пока я жив, группа действует.

– Что будем делать? – Аршинов уселся напротив него.

– Для начала надо отпустить этого парня, – кивнул Толя на Краба. – Это мой проводник. Я ему патронов должен… Десять рожков.

Аршинов присвистнул, но не отказал. Сходил за патронами, принес набитые магазинами подсумки, положил перед Крабом. Однако тот награду не принял.

– Не надо мне этого. Лучше рассчитайся со мной по-другому, Том.

Толя внимательно посмотрел на него:

– Это как?

– Знаешь… Мне с тобой понравилось. Звучит, может, туповато… Но вроде как смысл какой-то у жизни появился. Чувство, что не зря все. Что для истории. – Он улыбнулся.

– Уверен? – немного оторопев, спросил Толя. – Мы, может, на смерть идем.

– Господи, – притворно испугался вор. – Это же у нас обычное дело, заместо ужина.

– А Крест?

– А что Крест? Он мне не папа и не мама. Такой же бизнесмен, как и все остальные. Только у него теперь свое дело, а у меня свое.

– Мир спасать? – усмехнулся Толя.

– Тебя из дерьма вытаскивать, – нагло подмигнул Краб.

– Да пусть идет, раз сам хочет, – высказался прапорщик.

– Он вообще-то вор, – предупредил Аршинова Анатолий.

– И что? А я – убийца, ёлы-палы.

Прапор прикурил одну самокрутку от другой, пустил едкий дым и оскалился.

– Ну и слава Кропоткину, – подытожил Толя. – Теперь к делу. Цель у нас та же – станция Дзержинская. На сей раз нас никто не проведет через границу… Штурмом, понятное дело, мы ее никогда не возьмем. Я оттуда выбрался через Лубянское кладбище. Но обратного пути найти не смогу. Остается только проникнуть с поверхности. Найти будки вентиляционных шахт, вскрыть и спуститься вниз. Надеюсь, сверху красные никого не ждут. Прапор?

– Будки действительно есть, и над станцией Лубянка – ты извини, я уж ее по старинке – их в изобилии, – откликнулся Аршинов. – Оружие, снаряжение, тротил у меня есть. С дверью проблем не возникнет. Пусть хоть на сто засовов запирают, у меня взрывчатки хватит. Только одна проблема: кто-нибудь из вас бывал наверху?

– С детства не выходил, – признался Толя. – И очень соскучился.

Аршинов одобрительно ухмыльнулся:

– Это, поверь мне, не так весело, как ты думаешь. Но увлекательно. Потянуло меня на приключения на старости лет… Придется, видно, по полной программе.

Прапорщик скрылся между шкафами и вскоре вернулся с картой, на тыльной стороне которой виднелись бумажные полоски, скрепляющие истертые места. Со стола убрали посуду и расстелили план.

Карта была особенная, не чета тем, что Толя встречал раньше, где станции располагались по определенным геометрическим правилам: окружность, прямые линии. На этой карте станции Метро были не главными. Заключенные в кружки, красные буквы «М» рассыпались по улицам, проспектам и площадям в полном беспорядке.

– До Лубянской площади дойдем по Тверской. – Аршинов провел пальцем по улице, отмеченной на карте жирной зеленой линией. – Знакомый бродяга-сталкер говорил, что там пока безопасно и ночью можно пройти, не встретив ни одного чудища. На звезды кремлевские только смотреть нельзя… О Театральном проезде ничего не слыхал, но если не ловить ворон, то проскочить его можно минут за десять. А начать, друзья мои, придется со станции Тверская. В общем, к старым приятелям, Толян, хочешь не хочешь, надо идти. Разговаривать с этими отморозками – не самое приятное из занятий, но я надеюсь, что, если им дать на лапу, проявят человечность.

Анатолий подошел к брошенным на пол лохмотьям, вынул из кармана брюк картонные прямоугольники, полученные от Михаила, и показал Аршинову:

– Здесь два пропуска. У Краба есть свой.

Прапорщик взял протянутую карточку и присвистнул:

– А вы даром времени не теряли. Черт меня возьми, если это не пропуска ганзейских дипломатов. Ловко! С такими ксивами жизнь становится милее.

В прошлый раз Толя рассчитывал, что в контакт с подданными Рейха вступать больше не придется. Тогда он еле удержался от того, чтобы полезть в драку. Сможет ли он вытерпеть вновь и не сорваться? Оставалось надеяться лишь, что на Тверской они не задержатся. Да что там делать? Нашли нужного человечка, всучили ему взятку, выбрались на поверхность. Ничего, как-нибудь выдержит. Соберет в кулак всю волю и постарается меньше смотреть на мерзкие рожи.

– Хороший план. Когда выходим?

– Собираемся, поспим пару часов, и в путь.

Аршинов уложил гостей на длинных ящиках, а сам, прихватив керосинку, исчез среди шкафов и стеллажей. Подложив руки под голову, Анатолий смотрел в потолок. Он думал, что не сможет уснуть, но довольно скоро обернулся в мягкий кокон сна. Ему приснился город…

Он увидел Москву с высоты птичьего полета. Дома, улицы, проспекты и скверы выглядели как разноцветные кубики, параллелепипеды, квадраты, круги и линии. Среди игрушечных на вид жилых массивов то тут, то там мелькали обозначения станций Метрополитена. Анатолий понял, что видит не сам город, а во много раз увеличенную, объемную карту Аршинова.

Карта была живой. По улицам двигались машины, а во дворах домов и на тротуарах можно было рассмотреть фигурки людей. Они спешили по своим делам, спускались по игрушечным лестницам под землю, выходили наверх, соединялись в группы, вновь разделялись, чтобы растекаться по улицам людскими реками и маленькими ручейками. Обитатели гигантского муравейника влюблялись, женились, рожали детей, дрались и убивали друг друга, не подозревая о том, что их расписанной по минутам жизни вот-вот придет конец. Анатолий это предвидел, поскольку сейчас был Богом, бестелесным существом, парившим над Москвой.

И вдруг воздух сгустился настолько, что стал похожим на стекло. Вслед за этим невидимая, гигантских размеров воздушная волна прокатилась по городу, сметая все на своем пути, ломая деревья, как спички, оставляя после себя остовы строений с пустыми глазницами окон. Менее устойчивые домики сминались и рушились, словно карточные, погребая под обломками оказавшихся вблизи человечков. Машины взмывали в воздух, как игрушечные, сталкивались, отлетали к тротуарам, прямо под падавшие фонарные столбы. Какое-то время взрывались фонтанами голубых искр поврежденные линии электропередачи. Яркие краски стремительно тускнели.

Теперь Анатолий видел Метро. Оно тоже изменялось. Сначала остановились поезда, затем на станциях и в туннелях погас свет. Когда он загорелся вновь, то был уже не электрическим. Тусклые оранжевые огоньки осветили остовы составов. Вновь появились люди. Совсем непохожие на тех, кто ходил по поверхности. Вездесущая, проникающая во все щели серая пыль обесцветила одежду и лица. Обитатели Метро брели от станции к станции в поисках лучшей жизни. Многих поглощали темные туннели, а те, кто добирался до цели, разочаровывались в ней и продолжали бесконечное путешествие под землей.

Изменились обозначения станций. Теперь вместо красных букв «М» в кружки были заключены другие знаки: коричневый круг Ганзы, красный флаг коммунистов, трехногая свастика Рейха, пентаграмма сатанистов. Анатолий отыскал Дзержинскую-Лубянку. Она обозначалась глазом. Черным, окруженным серебряным нимбом зрачком. В отличие от других символов око профессора Корбута пульсировало, втягивая в себя энергетические потоки соседних станций. Оно пожирало жизненные силы Метро, чтобы смешать их в жуткий коктейль и выплеснуть его обратно в туннели.

Последними, кого увидел Анатолий перед тем, как вырваться из пучины кошмара, были существа, оккупировавшие поверхность. По завалам битого кирпича, потрескавшихся бетонных блоков и ржавых металлических конструкций хаотично метались черные и серые тени…

Анатолий почувствовал сквозь сон, как кто-то трясет его за плечо.

– Томский, кончай дрыхнуть. Пять часов спишь, – раздался над ухом голос Аршинова. – Я здесь не для того, чтобы тебя сторожить!

Анатолий сел, потер глаза и зевнул. Прапорщик с помощью Краба уже собрал все необходимое для путешествия. Снаряжение упаковали в большие рюкзаки на алюминиевых рамах. Пока Анатолий споласкивал лицо остатками воды из чайника, прапорщик еще раз изучил карту и спрятал ее в рюкзак.

Обратный путь до Белорусской показался Толе коротким.

Он больше молчал, думая о том, что увидит, когда выйдет на поверхность, и что ожидает его в лаборатории Корбута. Ему вспомнилась Елена. Там ли она еще? Надеется ли, глупенькая, повести в последний бросок удивительный метропаровоз? Или смирилась уже с тем, что ей уготована роль безгласной подстилки для мерзкого толстяка? Нет, такая девушка ни за что не смогла бы жить обманутой и использованной! Тогда что же – сбежала? Брошена в тюрьму? Изнасилована и покончила с собой? Убила Никиту? Чем больше Толя думал о ней, тем больше распалял свое воображение.

Ведь он действительно влюбился.

Конечно, на Гуляй Поле у него бывали женщины – посвящение в боевики по-анархистски без этого не обходилось. Женщины бывали, а любви не было. Так просто, остудить пыл, позабавиться.

А тут… Но что, если она уступила Никите? Нет, добровольно она с ним никогда не станет… С этим мерзавцем… Хоть он для нее и начальник, и благодетель… Или станет?!

Одно было точно: Никиту Толя хотел задушить голыми руками. Даже к Корбуту он такой зверской злости не чувствовал. Одно дело – злой гений, другое – элементарный ублюдок и подлец.

А если она там? Если сидит в тюрьме, отказав сластолюбцу? Тогда, конечно, Толя освободит ее! Но сможет ли забрать с собой? Пойдет ли она, комсомолка, с ним – анархистом?

Толя улыбнулся. Он вдруг понял, что его Елена Прекрасная тянула его на Дзержинскую ничуть не меньше Корбута, и желание увидеть чудесную девушку вновь вело его на проклятую станцию ровно настолько же, как и намерение спасти мир. И не факт, признался себе на миг Толя, что целый мир был важнее.

Тем временем Аршинов и Краб в очередной раз полаялись и в очередной раз помирились.

Люди в форме, с автоматами на плечах и диппропусками Ганзы в карманах вызывали у дозорных центральных станций недоуменные взгляды. Но задерживать их никто не решался. Оставив позади Белорусскую, группа приближалась к Маяковской, когда произошла небольшая заминка. Фонарик выхватил из темноты странную груду, лежавшую прямо поперек путей. Свет заставил груду ожить и зашевелиться. Прикрывая глаза рукой, с земли поднялся явно не успевший протрезветь мужичок. Он долго смотрел на троих парней в камуфляже, а потом рванулся к Крабу:

– Здоро́во! Ты чего так вырядился?! Ссучился, падла? К вохрам подался?

– Отвали!

Краб оттолкнул кореша, достал из рюкзака подсумок с рожками и швырнул его к ногам пьянчуги.

– Кресту отнесешь. Передашь, чтобы обо мне больше не вспоминал. Скажешь, мол, помер Краб.

– Так ты мертвый? – разинул рот мужичонка и протер пьяные глаза.

– Труп-трупом! – кивнул Краб и отвернулся от старого знакомого.

Подниматься на платформу станции не стали. Держась у путевой стены, быстро проскочили эту клоаку и двинули дальше.

Уже в туннеле, ведущем к фашистскому треугольнику, чувствовалась напряженность.

Что-то, что не позволяло расслабиться. Аура страха. Нервы пошаливают, сказал себе Толя, но автомат сжал покрепче. Вскоре появился и первый признак приближения Рейха.

У стены лежал человек. Одежда, давно превратившаяся в лохмотья, едва прикрывала почерневшее от побоев тело. Он был мертв. Покойник прикрывал голову руками, но Анатолий заметил лысину, окруженную венчиком седых волос, багровый след от кольца на шее и горб. Цербер. Несчастный старик вырвался наконец на свободу. Ему больше не надо лаять, развлекая скучающих фашистов. Анатолий снял с себя куртку и накрыл горемыку. Больше ничего сделать было нельзя.

На блокпосту их встретил знакомый офицер. Он узнал Анатолия и развел руками:

– Опять ты, шутник. И снова к Малюте?

– К нему.

– Прокол. Нет Малюты.

– В отлучке?

– В отключке. Похоронили мы его вчера. Он хватил лишнего и решил с Цербером побаловаться, а старикан совсем взбесился. Ну и перегрыз рыжему горло. Собака загрызла хозяина. Такие вот дела. Теперь у нас ни Малюты, ни Цербера. Так что ты вовремя, цепь свободна.

Толю передернуло. Однако пришлось сдержаться.

– Не спеши. – Краб предъявил веселому офицеру пропуск Ганзы. – Мы здесь по дипломатической части.

– Ага. Дипломаты, – скептически оглядел Краба фашист. – Ты вообще на цыгана смахиваешь. А с цыганами у нас переговоры короткие.

Вперед выступил Аршинов, выразительно позвякивая патронами.

– У нас, партайгеноссе, дипломатическая неприкосновенность. Отойдем?

– А может, и не цыган. Темень такая, попробуй разгляди, – задумчиво произнес офицер, вернувшись через три минуты с оттянутыми карманами.

– Бизнес есть бизнес, как говорят у нас в Ганзе, – довольно улыбнулся Аршинов.

– Пропустить этих! – крикнул офицер своим подчиненным и опять обернулся к Аршинову: – Часика два придется подождать. Гермоворота за здорово живешь открыть не получится. Придется к начальству идти, своей головой ручаться. А там гестапо, проверки… – Он вздохнул.

– Зачем гермоворота? Зачем гестапо? К чему весь этот шум? – Аршинов протянул взяточнику очередную пригоршню патронов. – Может быть, есть путь поскромнее? Дыра, через которую можно без лишнего шума наверх вынырнуть?

– А, черт с вами! – Офицер снял фуражку и принялся обмахивать ею раскрасневшееся лицо. – Есть выход в будку вентиляционной шахты. Дверь в конце вестибюля Тверской. По-моему, не заварена…

– Так веди же нас, фюрер! – с плохо скрытой издевкой произнес Толя.

Офицер перевел на него остывший взгляд:

– Нет, все-таки через гестапо.

Из-за этой милой шутки Аршинову пришлось расстаться еще с дюжиной патронов. Фашист приказал им молчать, чего бы ни случилось, и почти бегом повел к переходу на Тверскую. Встречные солдаты Рейха с удивлением рассматривали торопливую четверку, но при виде офицера отступали в сторону и вскидывали руки в приветствии. К счастью, неприметную дверь в торце вестибюля, прямо под свисавшим с потолка флагом со свастикой, заварить не успели. Офицер повернул баранку запорного механизма, отодвинул засовы.

– Ауфидерзейн. А ты, юморист, – сказал он, презрительно глядя Толе в глаза, – учти, что это был последний раз. Увижу еще – покажу тебе, что значит русский порядок. Будешь болтаться.

Толино терпение лопнуло. Он шагнул к фашисту, враз оказавшись с ним лицом к лицу, и от всей души врезал ему коленом в пах. От боли офицер даже не смог закричать, а просто хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Анатолий сделал шаг назад, размахнулся и красивым прямым в челюсть довершил картину разгрома: фашист опрокинулся на спину, его фуражка, подскакивая, покатилась по гранитному полу. Анатолий поднял ее и нахлобучил офицеру на голову козырьком назад.

– Но-но, кокетка, – сказал он. – Анархия – мать порядка.

Полегчало!

Глава 18

Идеальное оружие

Дверь захлопнулась, лязгнули засовы.

Фашист предпочел замять историю: вызови он подкрепление, пришлось бы объяснять, что все эти люди делают у Рейха под сердцем. Пусть опасные гости проваливают к чертям, и пусть сдохнут на поверхности.

Аршинов показал Толе кулак, расстегнул свой рюкзак и принялся натягивать защитный комбинезон. Анатолий и Краб последовали его примеру и тоже переоделись.

Прапорщик не спешил подниматься по винтовой лестнице. Он оперся спиной о перила, сдвинул защитный шлем на затылок и свернул самокрутку. Краб тоже собрался закурить – а вдруг, мол, это ритуал? Многое изменилось в нем со времени его первой встречи с Анатолием. Поубавилось суетливости в движениях, тверже стал взгляд и глубже косые морщинки по углам рта. Теперь можно было определить его возраст. Что-то около сороковника. Серьезнее он стал. И надежнее. Теперь с этим человеком не страшно было пойти в разведку.

Аршинов мучил самокрутку до тех пор, пока та не стала обжигать ему пальцы. Затем он достал из рюкзака карту Москвы, развернул и еще раз прикинул маршрут. На душе у него кошки скребли, но прапор сделал каменное лицо. Сложив карту, сунул ее в рюкзак и, достав из него противогаз, приказал остальным тоже экипироваться.

– Ну, мужики, всплываем на поверхность, – сказал он. – Еще раз напоминаю: вытянутая вверх рука с раскрытой ладонью – остановка, сжатая в кулак – вперед и с песней, один короткий взмах – огонь на поражение, два взмаха – отбой. Идти за мной след в след и держаться середины улицы.

Закончив инструктаж, Аршинов натянул противогаз, завязал лямки защитного шлема и надел перчатки. Анатолий и Краб последовали его примеру. Круг света запрыгал по ступеням винтовой лестницы. Желтое на черном. Анатолий вспомнил, что уже видел похожую картинку. В таких же тонах был выполнен конверт диска из отцовской коллекции виниловых пластинок. И название у этой пластинки было подходящим – «Лестница на небеса». Его разлука с небесами растянулась почти на двадцать лет. И вот сейчас, спустя всего несколько минут, состоится встреча с наземным миром. Анатолий ждал и боялся ее. В детских воспоминаниях небеса были голубыми и очень дружелюбными. На их фоне замечательно смотрелись черные галочки птиц. А еще выше величаво плыл ослепительно яркий шар солнца.

Каким будет небо сегодня? Синим? Черным? Грязно-серым? Слепым? Зрячим? Добрым? Жестоким? Узнает ли он это небо, узнает ли сам мир, в котором родился?

Аршинов уже преодолел последний виток лестницы. Помедлив несколько секунд, повернул рычаг запорного механизма и толкнул дверь. Анатолий увидел в прямоугольном проеме черный силуэт прапорщика на фоне слабого серебристого сияния. Ему даже показалось, что вокруг головы прапора возник золотистый нимб. Смешно, ей-богу.

Аршинов, не оборачиваясь, поднял руку со сжатым кулаком и вышел из будки. Анатолий шагнул вслед за ним. И сразу оказался лицом к лицу с огромной луной. Не с выщербленным рожком месяца, а с полной луной во всем ее ночном великолепии. Ее покрытый серыми пятнами диск напоминал советский металлический рубль с Вечно Живым Лениным. Плотный на вид в центре, по мере удаления к краям он становился все прозрачнее и плавно перетекал в ночное небо. Оно было черным, но не траурным. И таким бездонным, бесконечным, что стоявший на земле человек казался себе даже не песчинкой, а молекулой.

Луна светила очень ярко, но Анатолий легко различил вокруг нее множество звезд, маленьких дырочек на бархатном платье вселенской тьмы.

И вдруг Толя понял, почему те жители Метро, что спустились в него в сознательном возрасте, говорили о солнце, луне и звездном небе над головами с придыханием и дрожью в голосе. Только теперь он почувствовал, отчего и зачем небесным светилам и облакам посвящалось столько чудных стихов.

Анатолий перевел взгляд на темные силуэты полуразрушенных домов. Словно призраки, они обступили горстку людей со всех сторон. Несмотря на выбитые стекла, обрушившиеся перекрытия и сорванные с петель двери, выглядели они грозно.

Мертвый город застыл в пугающем безмолвии. Но плывущие по небу облака как-то нехорошо, неестественно оживляли его. Будто у безголового трупа нога подергивалась.

Анатолий почему-то представил себе ангела Апокалипсиса на фоне этих руин: ему, наверное, не страшна была бы никакая радиация. Ведь это временное, не имеющее для вечности никакого значения, явление. Мир, созданный для того, чтобы им любоваться, был погублен гордыней человеческой, когда кто-то из жалких людишек вообразил себя всемогущим Господом Богом.

Наверное, сказал себе Толя, жизнь на поверхности обязательно возродится, и главным в ней снова станут живые существа, у которых будет достаточно мудрости, чтобы собирать и накапливать, а не тратить и уничтожать.

Аршинов вел группу мимо здания, на котором Анатолий прочел надпись «Известия». Даже не прочел, а расшифровал по остаткам текста на фоне частично осыпавшейся стены. Лунный свет беспрепятственно проникал в здание через выбитые окна. Перед внутренним взором Анатолия вдруг предстали перевернутые столы в комнатах, перекошенные параллелепипеды книжных шкафов, пустые коридоры. По странной прихоти ветров и дождей в доме уцелели два из четырех круглых окон-иллюминаторов. Они напоминали глаза каменного исполина, который пришел на кладбище таких же гигантов, сел и глядит на них. И просидит так целую вечность, потому что спешить некуда.

Толя не сразу заметил, что с Крабом происходит что-то неладное. Он отстал от товарищей на несколько десятков метров, а затем и вовсе остановился на середине улицы. Анатолий помахал ему рукой. Никакого эффекта. Краб стоял, широко расставив ноги, и вертел головой во все стороны, словно отмахивался от невидимого насекомого. Анатолий жестом попросил Аршинова остановиться и бросился к Крабу:

– Ты чего?

– Город… Страшный… Пусто… Сил нет терпеть, – глухо произнес Краб, обхватив себя руками. – Не ожидал, что все здесь будет таким… открытым. Глазу не за что зацепиться. Я не могу идти по центру улицы. Можно, там пойду, вдоль домов?

– Ни в коем случае! – отрезал подоспевший Аршинов. – Кончай трясти хоботом, возьми себя в руки. Эта фигня называется боязнь открытого пространства. Агорафобия, слышал такое слово? Ты справишься, Краб.

Легче сказать, чем сделать: Краб дышал так часто, будто у него фильтры противогаза забились и воздуха не хватало.

– Вы чувствуете, как пустота давит? – оттянув резину, крикнул он. – Негде спрятаться! Не могу больше, пристрелите меня.

Неожиданно сорвавшись с места, Краб помчался к ближайшему дому, прикрывая голову руками. Такой прыти от него никто не ожидал. Аршинов растерялся, зато Анатолий решил действовать без промедления. Через некоторое время он таки нагнал Краба, повалил его и прижал к асфальту всем своим весом. Сначала Краб отчаянно сопротивлялся, но вскоре затих. Прошло долгих десять минут, прежде чем Анатолию удалось успокоить его и помочь ему встать. Аршинов все это время прочесывал взглядом темные руины города, держа автомат наизготовку.

– Все, можно идти. Приступ обычно длится минут пятнадцать, не больше, – сообщил прапорщик, похлопывая Краба по плечу. – Ты как себя имеешь?

– Нормально. Не знаю, что это на меня нашло, но сейчас все в ажуре. Потопали, дождь начинается.

Краб был прав. Начинался дождь. Луна почти скрылась в пелене окутавших ее облаков. Стало значительно темнее, и контуры домов стремительно теряли свою четкость.

На асфальт упали первые капли. Поначалу они были мелкими и почти сразу же бесследно исчезали. Однако дождь быстро усиливался. На мостовой начали появляться первые лужи. Они росли на глазах, сливались в одно целое, а местами превращались в бурные потоки, вскоре затопившие всю улицу.

Лужи пузырились, на глазах превращаясь в бурлящие потоки. Аршинов включил фонарь: синеватый луч заплясал по косым струям. Отряд двинулся через площадь. Приходилось постоянно протирать стекла противогазов. За стеной дождя с трудом можно было различить развороченные внутренности автомобилей, брошенных на середине дороги или припаркованных у тротуара. Вскоре Анатолий разглядел во тьме памятник мужчине с круглым брюшком. Судя по шевелюре и бакенбардам, это был Пушкин. Он застыл на пьедестале в позе Наполеона, заложив руку за борт сюртука и зачем-то прикрывая низ спины шляпой.

Толя вдруг вспомнил примету, о которой рассказала когда-то мать: если на лужах появляются пузыри, то дождь должен скоро закончиться. Где это все было, где осталось? Мама, папа, пузыри на лужах, странные приметы сгинувшего мира, скрипка…

Все он правильно запомнил.

Все трое, задрав головы, остановились под разбитым плафоном с остатками надписи «Твер…..лица». Пока брели по выщербленной, перепаханной и поглоданной временем Тверской, дождь и вправду кончился.

– Там Кремль впереди! – загудел Аршинов. – На него смотреть ни в коем случае нельзя! Тут переулками пробежим, иначе пропадем!

Они нырнули в темную арку. Аршинов проверил подствольник.

– А тут раньше Государственная Дума была. Днем тут не погуляешь… Депутанты просыпаются… Да и сейчас лучше бы проскочить побыстрее!

Хоть Толе и было страшно интересно, кто такие депутанты (во второй половине слышался отголосок безобидного слова «мутанты», но Аршинов, похоже, знал, что говорил), расспрашивать времени не оставалось.

Пройдя мимо безликого серого здания, гнезда депутантов, товарищи свернули на следующую улицу. Никаких указателей на ней Толя не увидел, но, припомнив карту Аршинова, понял, что находится на Театральном проезде. Дома здесь пострадали значительно больше, чем предыдущие. Их разрушили не время и непогода. Анатолий увидел оплавившиеся края кирпичной кладки, вывороченные фонарные столбы.

Они миновали три или четыре боковых переулка, как вдруг Аршинов резко вскинул руку с раскрытой ладонью. Он что-то увидел в глубине очередного переулка. Быстро отступил назад, перебежал на тротуар и, высунув голову из-за угла дома, принялся всматриваться в темноту. Анатолий и Краб присоединились к прапорщику, который потушил фонарик и передернул затвор автомата. Вот оно! Город вовсе не так мертв, как кажется, а три человека не были единственными живыми существами в нем.

Анатолий проследил за взглядом Аршинова. В темном переулке кроме обычных кустов густо разрослись кусты невиданной породы. Толстые, лоснящиеся в лунном свете стебли толщиной в человеческую руку выползали из трещин в асфальте, вились вдоль бордюров, сворачиваясь кое-где в огромные клубки. Их мясистые остроконечные листья тянулись к выступившей из-за туч луне и раскачивались, будто пытались стряхнуть с себя капли дождя. На фоне безлюдного разрушенного города они выглядели страшновато. Но никакого другого движения в переулке не наблюдалось, и Анатолий не видел ничего, что могло бы насторожить Аршинова.

Внезапно то, Анатолий принял за клубок, пошевелилось и одним прыжком перемахнуло с одной стороны переулка на противоположную. Как ни напрягал Толя зрение, рассмотреть детали строения тела монстра ему не удалось. Вроде, похоже на жабу из книжек… Раздалось чмоканье – огромное существо пило воду из лужи. Чавканье стихло. Тварь утолила жажду и приподнялась над землей на задних лапах, осматриваясь. В свете фонарей зажглись два зеленых глаза с узкими черными вертикалями зрачков. Люди замерли в напряженном ожидании. Спустя несколько секунд, показавшихся вечностью, «жаба» оттолкнулась от земли и, прыгнув на стену дома, с поразительной ловкостью вскарабкалась к ощерившемуся выломанными кирпичами отверстию в стене, перевалилась через край дыры и исчезла из поля зрения. Послышался тяжелый шлепок.

Аршинов жестом показал, что можно продолжать движение. Вскоре пришлось остановиться еще раз. В конце Театрального проезда дорогу перебегала стая существ, на первый взгляд похожих на собак. Однако впечатление оказалось обманчивым. Выглянувшая из-за облаков луна осветила развороченный автомобиль. Чтобы сократить путь, одна из собак прыгнула в салон, выбралась из него с другой стороны и скрылась за следующей машиной. Анатолий видел существо всего несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы понять: к собакам этих тварей можно было отнести только с большой натяжкой. Массивная голова, чрезмерно развитые челюсти и раскачивающийся при каждом движении мясистый гребень на спине делали чудище не похожим ни на одно знакомое Толе животное. Отвращение, которое вызывала эта «собака», усиливалось полным отсутствием шерсти на бело-розовом теле и странными, вихляющими движениями. Казалось, что тварь теряет равновесие и при следующем прыжке может рухнуть на асфальт.

Стая скрылась из виду, но через минуту напомнила о себе мерзким лаем. Звуки, издаваемые псами-мутантами, были чем-то средним между кряхтением человека, передвигавшего тяжелый предмет, и плачем ребенка.

У этого города новые жители, подумал Толя. У пустых домов новые хозяева.

А люди теперь здесь, наверху, только гости. Незваные и нежеланные.

Город не был рад тем, кто создал его. Он переродился и хотел забыть о своих творцах. Он был готов пожрать их и переварить.

Не случайно паниковал Краб. Аршинов, определив неожиданную вспышку ужаса научным термином «агорафобия», утверждал, что приступ длится не больше пятнадцати минут. Нет, не пятнадцать. Это на всю жизнь… Если люди дошли до того, что не могут обходиться без сводчатого потолка над головой и стен вокруг, а простор вызывает у них ощущение беззащитности, то как они смогут доказать свое право на место под луной?

Группа миновала зону исковерканных взрывом домов и оказалась среди почти целых строений. Одно из них Толю буквально зачаровало. Оно состояло из трех частей. Центральную, самую высокую, украшала большая арка, ведущая во внутренний двор. Крышу этой части здания венчала башня с остроконечным шпилем. По периметру крыши шли перила причудливой формы. Штукатурка с них давно осыпалась, но пузатые столбики не утратили изящества очертаний. На боковых пристройках тоже были башенки, но уже с обломанными шпилями. Каждое из стрельчатых окон украшали выступы с чудом сохранившейся затейливой резьбой. Настоящий дворец. Архитектурное совершенство, созданное забытым гением. Аршинов дал сигнал остановиться, жестом подозвал спутников к себе и показал рукой на здание с циферблатом на фронтоне.

– Лубянская площадь.

У Анатолия камень упал с сердца. Им удалось добраться до нужного места без единого выстрела, без потерь! Оставалось только отыскать будку вентиляционной шахты и предоставить взрывнику Аршинову полную свободу действий. Толе захотелось ускорить шаг, даже побежать, чтобы приблизить развязку, но Аршинов вдруг пригнулся, подскочил к застывшему у тротуара разбитому микроавтобусу и спрятался за ним. Еще не понимая, чем вызвано странное поведение прапорщика, Анатолий и Краб повторили его маневр.

Откуда-то спереди донесся металлический скрежет. Толя осторожно выглянул из-за микроавтобуса. Впереди, примерно в пятидесяти метрах, стоявшие посреди улицы машины сдвинулись от мощного толчка.

Один из навеки застывших джипов вдруг накренился, упал набок и с грохотом перевернулся на крышу. Гигантский слизень, одновременно напоминавший формой гусеницу и улитку, двинулся вперед, отодвигая студенистой тушей машину в сторону. Сплошь покрытое коричневыми обрубками тело то сжималось, то вытягивалось. Головы у слизня не было, но на том месте, где ей полагалось быть в теории, подрагивали на щупальцах два студенистых глаза. Гигантский слизень оставлял после себя на асфальте светящуюся фиолетовую дорожку. Раздвинув два последних преграждавших путь автомобиля, чудовище уползло в боковой переулок. Аршинов выждал несколько минут, прежде чем дать команду продолжить движение, и не ошибся. Новый слизень последовал за собратом по уже расчищенному пути. Из-за небольшой скорости передвижения слизней можно было не опасаться, зато их выделения явно были ядовиты. Анатолий заметил, как пузырится дымящийся след твари.

Они с великой осторожностью перепрыгнули через широкую фиолетовую полосу. Не напрасно: выделения гиганта разъедали асфальт, как кислота.

Вскоре Театральный проезд остался позади.

Отряд вышел на Лубянскую площадь. Здесь властвовал семиэтажный дворец Комитета.

Анатолий рассматривал ряды почерневших от огня колонн, портал посредине фасада, окна, имевшие на каждом этаже свою, отличную от других окон форму, и вспоминал слова Корбута о том, что Лубянка не желает умирать и постепенно просачивается в Метро. Теперь Анатолий и сам мог бы добавить к рассказу профессора много красочных подробностей.

И скоро состоится встреча, на которой он передаст Корбуту привет от его альма-матер.

Взгляд Анатолия скользнул по нижней, отделанной серым камнем части здания. Вдоль фасада вымахали гигантские деревья с буйно разросшимися кронами, напоминающие баобабы. Чудовищные растения были агрессивнее иных животных и жизненное пространство для себя отвоевывали не хуже: некоторые деревья вросли в стену и теперь уверенно карабкались вверх, разрушая фасад бывшей резиденции ФСБ. В просвете между непомерной ширины стволами удалось рассмотреть герб чекистов – щит и меч и какую-то памятную таблицу.

Аршинов, все это время сверявшийся с картой и изучавший окрестности, наконец замигал фонарем, привлекая внимание остальных. Вентиляционная будка, незаметная и почти невидимая, была обнаружена.

Площадь представляла собой по-настоящему открытое, поросшее низким кустарником и травой пространство, которое следовало пересечь как можно быстрее. Группа уже добралась до середины площади, когда Анатолий заметил движение над фронтоном, украшенным часами без стрелок.

Неведомое существо, долго наблюдавшее за людьми из кроны дерева-исполина, решилось.

С громким хлопком летающая тварь расправила черные перепончатые крылья и одним мощным взмахом взвилась в воздух. На фоне лунного диска Анатолий отчетливо увидел маленькую голову с волнообразным гребнем и длинный остроконечный клюв. Размах кожистых крыльев монстра был точно не меньше шести метров.

С шумом рассекая воздух, птеродактиль сделал над площадью два круга, а на третьем стал резко снижаться. Люди бросились врассыпную. Анатолий увидел, что его накрывает огромная тень. Сердце сжалось от страха. Перед глазами мелькнули лапы с острыми изогнутыми когтями. Раздался щелчок клюва. В предчувствии неминуемой гибели Толя зажмурился…

Однако ничего не произошло. Подняв голову, Анатолий понял, что крылатое чудовище промахнулось.

Теперь оно готовилось к новому нападению. Описав два сужающихся круга, летающий урод – помесь яшера и птицы – сложил крылья и спикировал вниз. Своей жертвой птеродактиль снова выбрал Анатолия, но на этот раз тот был готов к атаке. Когда крылатый ящер был всего в десятке метров, Анатолий упал на спину и вскинул автомат. Громадные крылья со свистом рассекали воздух, заглушая все остальные звуки. Толя не услышал грохота очереди, а лишь почувствовал, как задрожал от выстрелов автомат, отдаваясь болью в плече. Обзор заслонил килеобразный нарост на брюхе монстра. Пули вонзались в плоть и вырывали из нее куски мяса. Анатолий инстинктивно откатился в сторону и вскочил на ноги. Ящер ткнулся носом в то место, где он лежал секунду назад.

Птеродактиль заклекотал от боли, оттолкнулся лапами от асфальта, как ворона, взмахнул крыльями и с трудом поднялся в воздух. Анатолий послал вдогонку монстру гранату из подствольника.

В первые же секунды полета стало очевидным, что выстрелы нанесли чудовищу серьезный урон. От мощной, торжественной грации, с которой тот летел до стычки с человеком, не осталось и следа. Раненый птеродактиль начал заваливаться набок. И вдруг накренился так сильно, что его бросило на стену. В последний момент чудовищу удалось выровнять полет, и оно растворилось в ночном небе.

Отстрелялся! Почему же тогда Аршинов и Краб продолжают палить из всех орудий?

Нет, они целились вовсе не в небо…

В дальнем конце площади мелькали вспышки… Кто-то вел по ним огонь! Какого черта?!

Рассмотреть неожиданно возникшего противника Толя не успел. Он последовал примеру Аршинова и бросился к ближайшему укрытию: деревьям-мутантам, на которые сразу обратил внимание.

Пули выбили куски асфальта почти у самых его ног, но он достиг цели и юркнул за ближайший ствол. Прапорщик и Краб укрылись за соседними деревьями.

– Пропади все пропадом! – вопил Аршинов, выпуская пулю за пулей. – Откуда взялись, и какого дьявола им надо?!

Толя протер запотевшие стекла противогаза. Обзор улучшился.

Можно было рассмотреть людей, с которыми его группа ухитрилась столкнуться в самом неподходящем для этого месте. Что за ерунда… Они были без противогазов!

Однако, приглядевшись, Анатолий заметил, что один все-таки был в таком же противогазе без гофрированного хобота, как раз таком, как у его бойцов, и в прорезиненном защитном костюме. Двое из них в перестрелке не участвовали, поскольку несли на плечах широкие носилки. Груз, обернутый в ткань, явно не был тяжелым, но носильщики ступали так осторожно, словно несли что-то очень и очень хрупкое. Полностью сосредоточившись на своей ноше, они даже не обращали внимания на огонь!

Анатолий готов был поклясться, что очередь, выпущенная Аршиновым, зацепила одного из носильщиков. Тот сбился с шага, качнулся, но тут же восстановил равновесие и продолжил путь.

Зато группа прикрытия, сопровождавшая носильщиков, не собиралась оставлять Толиных бойцов в покое. Трое автоматчиков, выстроившись в одну линию, с колена, словно в тире, принялись поливать свинцом «баобабы».

Стрелки даже не пытались залечь или использовать в качестве прикрытия рельеф местности, как это сделал бы на их месте любой мало-мальски подготовленный солдат. Почему они не пытаются добраться до укрытия?

Что-то в осанке этих людей, механически выверенных движениях и явном, но не показном презрении к опасности напоминало героев комикса, который Анатолий листал когда-то в детстве. Они были похожи на манекены или античные статуи, наряженные в камуфляж. И только человек в противогазе с надетой набекрень фуражкой, который руководил автоматчиками, вел себя совершенно иначе. Он прятался за спинами подчиненных и, размахивая руками, давал указания. Было что-то очень знакомое в порывистых жестах и приземистой, полной фигуре командира.

Анатолий прицелился в него, чуть было не надавил на спуск и вдруг узнал фуражку: точно такая же была на Никите в день его появления на Войковской.

Никита?!

Значит, остальные – это… Это его бойцы? Толина диверсионная группа? Артур… Серега?!

Значит, эксперимент удался. Значит, ему придется сейчас воевать со своими пацанами. И либо он их, либо они его.

Серега и Макс тащили носилки, а Гришка, Артур и Дима обрушили на бывшего командира такой шквал огня, что от деревьев, за которыми прятался Анатолий, буквально летели щепки. Никита, разумеется, никак не ожидал этой стычки у входа в Метро и теперь во что бы то ни стало хотел уничтожить непрошеных гостей.

Его ребята… Они даже не думали защищаться, прятаться. Они были простыми мишенями. Толя поймал на мушку прицела Гришину массивную башку. Какими бы живучими ни делала людей генетическая перестройка, против пули калибра 7.62 в лоб она не спасет. Толя выдохнул… Мушка перестала прыгать…

Нет!

Не может Толя себя заставить стрелять в него. Пусть сначала Никита… Может, они очнутся сами, если Толя снимет командира… Но энкавэдэшник прикрывался живым щитом из гэмэчелов и постоянно менял позицию. Попасть в него было почти невозможно.

А вот Аршинов, похоже, не сентиментальничал. Снял точным выстрелом толстяка Димку… Тот завалился набок, перекатился на спину и развернулся ногами в сторону противника, пытаясь вести стрельбу из положения лежа, но прапор добил его новой очередью.

Следом ухватился за живот и медленно лег на асфальт изрешеченный пулями Гриша.

Прощай, Гриша. Вот и отшумели птицы Охотного ряда над твоей головой…

Крабу удалось пулей достать одного из носильщиков. Автоматная очередь хлестнула Макса по ногам и, очевидно, повредила сухожилия. Он рухнул на колени, а носилки накренились так, что обмотанный красной материей груз начал с них сползать.

На глазах у Толи погибал его отряд. И ничего нельзя сделать.

Никита же оставался невредим. Он-то знал, что не бессмертен…

Толя переключил автомат на одиночные выстрелы, затаил дыхание и тщательно прицелился. Однако толстяк вновь скрылся за спинами своих креатур.

– Отступаем! В Метро! Нас прикроют! – закричал толстяк так громко, что даже Толе было слышно.

Если они доберутся до входа на станцию, Толе и его двум товарищам конец. Группу гэмэчелов встретят части Красной армии, и трем диверсантам уже ничего не светит. Их миссия будет окончательно провалена, а тела их сожрут огромные слизни…

Отряд Никиты перестроил порядки. У носилок раненого Макса сменил Артур. Сам Максим подполз, волоча ноги по асфальту, к группе гэмэчелов. Они повели огонь так слаженно, что Аршинов, Краб и Толик не могли высунуться из-за деревьев. Однако Анатолия волновал не столько обстрел, сколько стремление Никиты унести носилки с поля сражения. Что же в них такое?

Выпустив вслепую длинную очередь в сторону своих бывших бойцов, Анатолий спрятался за ствол. И вдруг сообразил, что по ветвям можно забраться вверх, проникнуть внутрь здания! Сверху наверняка лучше обзор… Противник будет как на ладони.

Нижние ветви огромного «баобаба» начинались почти на высоте человеческого роста, а на уровне второго этажа и выше уходили в окна, переплетаясь с ветвями других деревьев. Анатолий забросил автомат за спину, повис на ветке, подтянулся и оседлал ее, а затем начал подниматься по перекрученным ветвям, как по ступеням винтовой лестницы.

Пули свистели над самой головой, несколько впилось в шершавый ствол совсем рядом, а одна обожгла плечо.

Но Толе все же удалось проползти по ветке в оконный проем. Перемахнув через подоконник, он свалился на усыпанный кирпичными обломками пол кабинета на втором этаже здания.

Глава 19

Перестройка отменяется

Невиданной толщины стены слегка приглушили грохот выстрелов.

На первый план выступили другие, полупризрачные звуки.

Анатолию показалось, что он слышит голоса местных духов, а может, это был шум ветра, гулявшего по закоулкам полуразрушенного здания. В любом случае дальше хотелось идти на цыпочках, ступая как можно тише, чтобы не потревожить подопечных дяди Феди. Из этого странного состояния Толика вырвал пронзительный клекот, донесшийся с площади.

Забыв о духах Лубянки, он бросился к выходу из кабинета, с разбега перепрыгнув через груду сгнивших дверей. Коридор второго этажа был очень узким, отчего казался длиннее, чем был на самом деле. Анатолий миновал два кабинета-близнеца, свернул в третий и бросился к оконному проему.

Ситуация на площади кардинально изменилась. В бой вмешалась третья сторона. В небе над Лубянкой, заслоняя лунный диск кожистыми крыльями, парили сразу пять птеродактилей.

Краб и Аршинов оказались в выгодном положении, поскольку были прикрыты деревьями. Крылатые ящеры атаковали гэмэчелов, находившихся на открытой местности. В смертельном поединке столкнулись две равные по мощи, ненависти и жизненной энергии силы. Толя увидел, как поднимается Гриша и начинает шевелиться Димка. Гэмэчелы обрушили на птеродактилей ураган огня, но те не собирались отступать. Один крылатый ящер метнулся к стоявшему на коленях Димке, вцепился острыми когтями в плечи. И медленно, отягощенный грузом, поднялся в небо. Дима, как десантник на парашюте, продолжал палить из автомата.

Ящер отпустил добычу, швырнув гэмэчела на асфальт, но тут же подхватил его вновь. Оглушенный падением и выронивший оружие Димка безвольно повис в лапах чудовища. Несколько мощных взмахов крыльев – и ящер скрылся за остовами домов Театрального проезда.

Птеродактили продолжали атаковать. Один из них схватил Гришу, второй с лёту мощным ударом клюва снес Артуру половину черепа. Тот рухнул на землю, а носилки пришлось подхватить Никите.

Анатолий выстрелил в толстяка и чуть не попал: пуля сбила фуражку с его головы. Никита с Серегой, волоча носилки, скрылись в проходе между разросшимся сквером и зданием, фасад которого украшала громадная, насквозь проржавевшая буква «Я».

Да ведь Никита рвется к той же вентиляционной шахте! Быстрее, к другому окну… Может, Толя еще успеет перехватить их… Но вместо этого Толя смотрел, как его отряд… Как его бывший отряд дает свой последний бой. Как сражается с летучими чудищами. И как проигрывает.

На площади разыгрывался завершающий акт трагедии, и Анатолий просто не мог, не имел права не принять в нем участия. Он опер локоть о подоконник, перехватил поудобнее автомат и поймал в прицел ближайшего ящера. Тот как раз кружил над площадью, выбирая добычу. Впервые появилась возможность вести прицельный огонь с удобной позиции.

Тут уж ты не должен промахнуться…

После нескольких точных попаданий ящер резко завалился на левое крыло, перевернулся в воздухе и врезался в здание Политехнического музея. Цепляясь когтями за стену, он рухнул на землю и забился в судорогах.

Одержанная Анатолием маленькая победа не могла повлиять на исход основной битвы. Птеродактилю удалось повалить на асфальт Макса. Усевшись на нем, монстр яростно молотил гэмэчела крыльями и орудовал клювом, терзая добычу. В стороны разлетались куски окровавленной плоти. Наконец ящер уверился в окончательной победе и взлетел над площадью. На землю с грохотом упал Максов автомат.

Между тем Гриша не собирался сдаваться и продолжал бороться за свою жизнь в двадцати метрах над землей. Кажется, он сумел достать нож и теперь кромсал чувствительное брюхо чудища. В конце концов оно сдалось. Издав рассерженное шипение, монстр выпустил добычу. Гриша несколько раз перевернулся в воздухе. Падая со страшной высоты, он сумел пружинисто, с кошачьей грацией, приземлиться на ноги. Через несколько долгих секунд он медленно поднялся и упрямо двинулся к оброненному Максом автомату.

Над Лубянской площадью вновь раздался треск автоматных очередей. Гриша попеременно поливал огнем то терзавшего Диму птеродактиля, то носившихся в небе его собратьев.

Толя наконец сбросил оцепенение и кинулся в коридор. Хруст битого кирпича под ногами, грохот выстрелов и неистовый клекот птицеящеров… В голове крутилась одна навязчивая мысль: остановить Никиту, не позволить спуститься под землю, не дать ни ему, ни гэмэчелу с таинственным грузом попасть в Метро. Вся зараза должна остаться здесь – на прокаженной поверхности.

Анатолий вихрем пронесся по длинному коридору в торец здания, выглянул в окно и спрыгнул вниз. Приземление не прошло бесследно: он отшиб стопы, замешкался на пару мгновений и, возможно, поэтому остался жив. Никита стоял у будки вентиляционной шахты, стальная дверь ее была немного приоткрыта. У ног толстяка валялся ненужный противогаз. В одной руке он держал пистолет, а в другой сжимал рычаг запорного механизма. Услышав шум, Никита поднял глаза.

Взгляды врагов скрестились. Секунду-другую Никита раздумывал над тем, стрелять или нет, а затем рванул дверь на себя и нырнул в образовавшуюся щель. Дверь тут же захлопнулась. Пули из Толиного автомата лишь оставили глубокие вмятины на ржавом металле.

Приблизившись к двери, Анатолий подергал за ручку. Без шансов.

Теперь помочь мог только Аршинов с его запасами взрывчатки. В поисках прапорщика Толя шагнул в сторону площади и вдруг понял, что не слышит ни выстрелов, ни клекота птеродактилей. Какофония звуков сменилась полнейшей тишиной, от которой Толе стало не по себе. Что, если в побоище с крылатыми ящерами погибли не только гэмэчелы, но и Краб с Аршиновым?

Стараясь ступать бесшумно, он направился к скверу. Вскоре нашлось идеальное укрытие: на гранитном постаменте лежал валун, достаточно большой, чтобы за ним можно было укрыться. Подбежав к нему, Толя рассмотрел часть надписи, сохранившейся на подножии: «Этот камень доставлен обществом…»

За этим укрытием он и залег.

Над головой раздался знакомый свист рассекающих воздух крыльев. Вскинув автомат, Анатолий поймал в прицел пикирующего на него птеродактиля и нажал на спуск. Ничего. Клац. Когда он понял, что без толку израсходовал последние патроны на стрельбу по стальной двери будки, вместо того чтобы перезарядить оружие, времени уже не осталось. Крылатое чудовище было всего в нескольких метрах…

Но тут из дальнего конца сквера донесся треск автоматной очереди. Свои прикрывают! Птеродактиль взмыл в небо и, не собираясь отказываться от добычи, принялся кружить над сквером.

Анатолий судорожно пытался вставить новый рожок, когда услышал чьи-то осторожные шаги. Спасителем, стрелявшим в крылатое чудовище, оказался вовсе не Краб и не Аршинов.

В нескольких шагах от Анатолия, целясь в него из автомата, стоял Гриша.

Лицо его, покрытое коркой грязи и подсохшей крови, напоминало маску. Одежда, располосованная птеродактилем и прошитая множеством пуль, превратилась в лохмотья.

Но он не чувствовал боли и не боялся терять кровь. Это был стальной человек, оживший памятник, безжалостный голем. Воин, о каком мечтали все диктаторы во все времена, но созданный отставным палачом после заката человечества.

Анатолий не пытался пустить в ход оружие.

Гэмэчел все равно выстрелит раньше.

Может быть, снять противогаз, чтобы Гриша увидел его лицо и услышал не искаженный резиной голос? Впервые он оказался с этим монстрочеловеком лицом к лицу… С таким родным – сколько боев, сколько дорог вместе пройдено – и совершенно чужим. Нездешним. Неподземным.

Толя опустил ствол. И вдруг вслед за ним то же самое сделал и Гриша. Почему? Узнал в Толе бывшего командира? Узнал собрата по эксперименту? Или просто как бездушный механизм перестал идентифицировать Анатолия как врага, как цель?

Толе показалось, что между ними образовалась какая-то незримая, тонкая связь. Поэтому гэмэчел и не…

И тут из кустов выпрыгнул Краб, как чертик из табакерки.

– Не стрелять! – отчаянно крикнул Анатолий, но опоздал.

Увидев Толю и гэмэчела, Краб без всяких предисловий выпустил очередь точно в спину Грише. Тот сделал шаг вперед, зашатался, но удержался на ногах.

Ситуация вышла из-под контроля. Гэмэчел развернулся на пятке и в движении, не целясь, ответил Крабу короткой, точной очередью. Все пули достигли цели: вор выронил автомат, взмахнул руками и упал на спину.

В пылу схватки все забыли о птеродактиле, который воспользовался царившей внизу неразберихой, чтобы выбрать наиболее легкую и доступную добычу. Середину сквера накрыла огромная тень. Летающий ящер в полете сбил Гришу на землю, вцепился когтями в неподвижно лежавшего Краба и оторвал его от земли. Толя, боясь задеть Краба, с опозданием начал прицельно бить по крылатому монстру. Птеродактиль уже успел набрать приличную высоту. Ранить чудовище удалось лишь тогда, когда оно отлетело на достаточно большое расстояние. Однако крылатый ящер все же выронил свою добычу. Тело Краба, выглядевшее издали как темная точка, стремительно приблизилось к земле и пропало в руинах полуразрушенных сталинских многоэтажек.

Сердце Анатолия болезненно сжалось. Ощущение было такое, будто это он сам рухнул на землю вместо своего товарища. Он повернулся к Грише, и вдруг хлопнули выстрелы. У него на глазах череп гэмэчела разлетелся на куски, а обезглавленное тело, сделав несколько шагов назад и вперед, рухнуло на землю, заливаясь кровью. Ошарашенный стремительным развитием событий Анатолий с ужасом понял, что череда кошмаров продолжается. Он без сил опустился перед Гришей на колени.

– Стрелять точно в башку – самый надежный способ прикончить этих суперменов, – самодовольно заявил Аршинов, выходя из-за мемориального камня. – А куда подевался Краб? Мы разделились, чтобы быстрее найти тебя, а теперь его ищи-свищи…

Анатолий молча смотрел на прапора: тот блаженно улыбался, гордый своей победой. Воистину, не ведает, что творит. Анатолий устало махнул рукой:

– Никого искать не надо. Краба больше нет, его унес ящер. Здесь никого больше нет. Двое ушли под землю и заперли дверь изнутри.

– А я тут зачем? – Аршинов снял с плеча рюкзак и тряхнул им. – Взрывчатки столько, что через пять минут я эту будку к едреной фене разнесу! Потопали, нечего тут рассиживаться. У нас еще дел по горло. Эх, давненько же я не брал в руки тротиловых шашек.

Слова Аршинова, его бодрый голос заставили Толю сдвинуться с места.

Всего несколько минут назад он потерял сразу двоих друзей.

Корбут и Никита должны ответить за гибель его ребят.

Аршинов знал свое дело. Анатолий едва успевал следить за ловкими движениями профессионала. Заряд был заложен по всем правилам подрывного искусства. Прапорщик велел Анатолию отойти за угол ближайшего здания, забросил рюкзак за спину, чиркнул самодельной зажигалкой и присоединился к товарищу.

В последнее время было слишком много треска и грохота, поэтому взрыв показался Анатолию не слишком громким. Тем не менее свою задачу взрыв выполнил: металлическая дверь с грохотом упала на землю. Толя собирался сразу рвануть вниз по лестнице, но ему пришлось убавить прыть – мешала поднятая взрывом туча пыли. Как только она рассеялась настолько, что стала видна стальная лестница, Толя первым начал спуск в подземелье.

На восьмом, последнем пролете диверсанты сняли противогазы, перчатки и остановились перед знаменитой второй дверью. Анатолий надавил на рычаг, чтобы узнать, понадобится ли взрывчатка. Дверь послушно приоткрылась. Подоспевший прапорщик распахнул ее ударом ноги и в воздухе очертил полукруг стволом автомата. Никого. Анатолий остановился на середине бетонного куба. С ненавистью посмотрел на дверь, которая вела к подземному Лубянскому кладбищу.

Ворвался в коридор…

Корбут стоял у двери лаборатории, прижимая к груди стопку папок и бумаг. При виде бывшего подопечного профессор переменился в лице, охнул и уронил свою ношу. Листки с чертежами и формулами разлетелись по полу, и Толя пошел к профессору прямо по ним.

– Эвакуируетесь, Михаил Андреевич? – спросил он. – Задержитесь на минуточку, сделайте милость. Как-никак бывший пациент в гости зашел!

Корбут был явно перепуган до смерти. Он пытался что-то ответить, но издавал только невнятное мычание. Совсем недавно Толя мечтал о том, как переломает экспериментатору ребра прикладом, но теперь боялся пришибить его одним ударом и тем самым лишить себя удовольствия поговорить по душам.

Наспех обыскав ученого, Анатолий схватил его как нашкодившего мальчишку за ухо и вздернул вверх. Профессор встал на цыпочки, как дрессированный пудель. Заведя профессора в лабораторию, Толя толчком усадил его на ближайшую кровать и придвинул штатив с капельницей.

– Ну, профессор… Вы столько рассказывали мне о пользе превращения… Неужели самому неинтересно попробовать?

Глаза Корбута округлились от ужаса.

– Р-р-ради всего с-с-вятого… – Профессора начала бить дрожь. – Только не это…

– Да бросьте! Вы же станете генетически совершенным существом. Сможете покорять просторы, лежащие на поверхности! Будете неуязвимы для моих пуль. Может статься, вообще никогда не умрете…

– Не надо… Зачем вам это?..

– Зачем это вам, профессор? Зачем вам было лишать меня моей жизни, моих верных товарищей? Зачем было превращать живых людей в механизмы? Зачем вам переделывать человека?

– Вы не имеете права!

– А какое право у вас было?

– Право ученого! Право гения! Я изменю мир!

– Увы. – Анатолий покачал головой. – Увы.

Он поднял Корбута за шкирку с кровати и силой впихнул его в распахнутую барокамеру.

– Вам не доведется изменить мир. Но мир сейчас изменит вас.

Он захлопнул дверцу барокамеры, крутанул вентили запоров…

– Не напрягаемся, – подмигнул он профессору.

Стены аппарата заглушали истерические вопли Корбута. Но за толстым стеклом иллюминатора было видно лицо безумца с распахнутым ртом и вздувшимися жилами.

В коридоре послышались выстрелы.

Аршинов! Толя оставил Аршинова наедине с двумя самыми опасными головорезами!

Прапор был опытным бойцом, однако устоять против гэмэчела и энкавэдэшника в узком коридоре не смог бы. Черт побери! Толя бросился к двери.

Никита, отстреливаясь из пистолета, пятился к лаборатории. Чтобы не получить пулю от Аршинова, Толя дождался, пока толстяк поравняется с дверью, и втащил его за шиворот внутрь, сделав ему подножку.

Тот быстро оправился от неожиданности, через миг уже поднявшись на ноги. Отточенным движением провел бросок через бедро. Анатолий кубарем покатился по полу. Когда он встал, Никита уже держал его на мушке. Ситуация повторилась до мельчайших деталей. Черный зрачок пистолета завораживал и лишал воли. Сердце у Анатолия готово было вырваться из груди, в голове бухали молоты. Аршинов, кроя матом, спешил на помощь, но опаздывал в любом случае. Автоматом Толя тоже не успел бы воспользоваться.

– Вот и все, – сказал Никита.

И выстрелил.

Целился он ровно в середину лба. Шансов выжить – ноль.

Толя видел, как сгибается пухлый указательный палец, как уходит немного вниз ствол…

Конец.

Но в самый последний миг рука Никиты вдруг отскочила в сторону, и это дало Толе самую последнюю крошечную спасительную возможность. Толику показалось, что он видит закругленную головку покидавшей ствол пули. По крайней мере, он точно знал направление полета свинцовой пчелы и, отклонившись на несколько миллиметров в сторону, почувствовал колебание воздушного потока у своего виска.

Рядом с Никитой, словно материализовавшись из разреженного звенящего воздуха, стояла Лена, Толин ангел. Ангел-спаситель. Это она сбила прицел.

Никита метнул на нее бешеный взгляд и наотмашь тыльной стороной ладони хлестнул по челюсти. Голова девушки мотнулась, и она рухнула на пол.

Анатолий ударил мыском ботинка по запястью инструктора, и пистолет вылетел из руки Никиты, словно камень из пращи. Толя вцепился в китель толстяка, резко опустился на одно колено и швырнул противника через себя прямо на столы, уставленные приборами и колбами. Грохот падающих инструментов и звон стекла распался в голове Анатолия на составляющие и синтезировался в подобие победного марша.

Он вскочил на ноги, повернулся к Никите, замахнулся…

Тот все еще барахтался на столе, а когда наконец встал, стало ясно, что жить ему осталось меньше минуты: из раны в шее торчал длинный осколок стекла. Никита выдернул его, но остановить фонтан крови, бивший из перерезанной сонной артерии, было невозможно. Еще не осознав, что это конец, толстяк снова двинулся на противника, держа осколок, как нож, обратным хватом.

Потом вдруг понял, что не дойдет. Сел грузно на пол…

И прежде чем Толя успел понять, что происходит, вонзил осколок в спину несчастной девушки. Улыбнулся и умер.

Лицо Корбута, наблюдавшего за расправой над Никитой через иллюминатор барокамеры, посерело от ужаса. Толя метнулся к распростертому на полу телу своей любимой. Потянул осторожно из раны стеклянный кинжал… Вслед за ним плеснула кровь.

Елена застонала.

Правая сторона… Он ударил ее в правую сторону. Сердце не задето… Но она может умереть от кровопотери! Толин взгляд упал на барокамеру. Он рванул запоры, откинул крышку. Корбут от ужаса трясся.

– П-прошу… П-прошу…

– Умеешь оперировать?!

– П-прошу…

– Останови кровь! Сука! Спаси ее! Спаси ее, и я сохраню тебе жизнь!

Корбут, сломленный, обмочившийся, не веря своим ушам, выполз наружу. Как битая собака озираясь на Толю, подобрался к девушке и ощупал рану.

– П-положи ее на стол… Я сделаю. Сделаю. В ране осколки… Я сделаю.

Анатолий поднял своего ангела на руки и перенес на кушетку. Корбут поплелся к шкафам, извлек из них скальпель, спирт, бинты. Толя навел на него ствол: кто знает, на что способно сейчас это чудовище?

Корбут сделал надрез, установил зажимы…

И тут у Толи над ухом щелкнуло. Он поднял глаза.

Прямо перед ним стоял Серега. Его Серега. Друг с восьми лет. Спортсмен и инженер тренажеров из качалки на Гуляй Поле. Серега, которому Толя цитировал Кропоткина и рассказывал о мистике в «Мастере и Маргарите». Серега, мать которого приютила Толика-сироту, только-только потерявшего Иннокентия Вениаминовича. Белый кафель путевой стены Войковской, брезентовые стены «качалки», портрет Че Гевары и бесконечные туннели, пройденные рука об руку.

Серега держал у Толиного виска ствол автомата. Глаза у него были пустые. Смотрел он на Корбута. На своего создателя и мучителя. На своего хозяина.

А Корбут теперь глядел на него.

– Ну, кажется, ветер переменился, – совсем другим голосом сказал профессор.

– Серый, – позвал своего друга детства Толя. – Сереж… Это ведь я…

Тот немигающим змеиным взглядом прополз по Толиному лицу и ничего не ответил.

– Убей его, – приказал Корбут.

Серега кивнул.

В коридоре громыхнуло, повалил едкий дым, и на пороге возник Аршинов.

– Ёлы-палы, – ошалело выговорил он. – Фигасе сцена.

Серега с сумасшедшей скоростью крутанулся назад и прикладом въехал прапорщику в челюсть. Аршинов отшатнулся к стене и съехал на пол.

Анатолий машинально поднял руку с пистолетом и нажал на спуск – хлопнул выстрел. Пуля вошла Сергею в основание шеи, он рухнул, как подкошенный.

– Прости, Сереж, – сказал Анатолий с болью в голосе. – Я не хотел так.

– Это грех, батенька, – издевательски продребезжал Корбут со своего места. – Чудовище-то он, он франкенштейн, а прикончил-то его ты…

Девушка застонала и заерзала на койке. Простыня, на которой она лежала, вся намокла от крови.

– Продолжай операцию, тварь! – приказал Анатолий.

Аршинов, матерясь на чем свет стоит, приподнялся на разъезжающихся ногах.

– Как у вас тут интересно, – нечленораздельно пробормотал он.

– Посмотри за ним, – попросил Толя у прапора.

Аршинов взял профессора на мушку, а Толя опустился на колени перед Серегой. Тот лежал лицом вниз, и вокруг расплывалось целое море красной-красной крови. Обычной человеческой крови. Пуля вошла в затылок, а значит, выходя, снесла пол-лица. Переворачивать Серегу на спину Толя просто побоялся.

– Грех, – повторил он. – Грех.

В коридоре загрохотали сапоги. Корбут зашивал рану.

– Она будет жить, – недовольно сказал профессор, глядя Толе в переносицу.

Анатолий поднял девушку на руки. Посмотрел на Михаила Андреевича.

– Держи эту сволочь на мушке, – приказал он Аршинову.

– Вы же мне гарантировали жизнь, – откашлялся Корбут.

– Но я не обещал вам свободу. Вы идете с нами.

Покидая проклятую лабораторию, Аршинов швырнул себе за спину брикет взрывчатки и плотно притворил за собой несгораемую дверь.

Глава 20

Судьба фараона

Оказавшись в коридоре, Анатолий и прапорщик бросились к входу в туннель. Оттуда клубами валил дым и доносилось переходившее в свист шипение. Что-то большое и тяжелое ворочалось в бело-сером облаке совсем рядом с ними.

– Что за фигня? – растерянно спросил Аршинов, останавливаясь.

– Кажется, это не дым, а пар, – сообразил Толя.

Елена кашлянула, силясь что-то сказать. Медленно и трудно она подняла веки. Глаза у нее были мутными от боли. Толя затаил дыхание, прислушался к ее шепоту.

– Это же паровоз! – крикнул он.

– Какой, к черту, паровоз?! Ты с ума сошел?! – выпучился на него Аршинов.

– Слышишь пыхтение? Это паровоз! Все складывается! Понимаешь? Все складывается! То, что тащили гэмэчелы на Лубянке! И то, что говорила Лена о Мавзолее-2!

Прапорщик глядел на него, как на окончательного, пускающего слюну идиота. Корбут крутил головой, надеясь еще сбежать.

– Делай, что я говорю! Мы спасемся! – надрывался Анатолий.

Аршинов наконец поверил ему, и они нырнули в туннель.

Он был там! Настоящий!

Окутанный клубами дыма и пара, траурный поезд медленно полз мимо них, скрипя стальными суставами шатунов паровоза, похожего на огромную зеленую саранчу, заблудившуюся в подземельях метро.

Основные части приземистого метропаровоза – длинный цилиндрический паровой котел, будка машиниста и тендер, на котором высилась гора угля, были выкрашены в ярко-зеленый цвет. Низкая конусовидная труба, плюющая в потолок клубами серого дыма, корпус большого прожектора, буферные фонари и паровой колпак были черными. Ободья колес сверкали молочной белизной, зато соединявшие их кривошипы, шатуны и кулисы радовали глаз ярко-красной поверхностью. Поручни, судя по желтоватому блеску, были изготовлены из полированной латуни. На будке машиниста были выведены надписи «ИС 293» и «1937», а на щитообразном торце парового котла красовался хорошо узнаваемый профиль кремлевского горца, который оказался настолько дальновидным, что предусмотрел даже необходимость метропаровоза.

Прикрываясь Корбутом как живым щитом, Аршинов подобрался к самой будке, подскочил, ухватил за ногу машиниста и рванул его вниз. Ребром ладони по горлу – и под колеса. Хрясь.

– Давай свою девчонку!

Толя на ходу бережно поднял Лену, прапор принял раненую, потом втащил за шиворот профессора. Последним подтянулся Анатолий. Оказавшись на паровозе, они осмотрелись.

Вслед за локомотивом шла прицепная платформа. Ее борта были затянуты красным кумачом с черной окантовкой. В центре платформы возвышался стеклянный параллелепипед саркофага. Внутри лежал до половины укрытый чем-то черным Ленин, почти непопорченный. Аршинов с удивлением заметил, что линия волос на бритой голове вождя пролетариата нарисована темными точками. Одна рука была сложена в кулак, пальцы другой приоткрыты. В черном костюме и черном галстуке в белый горошек он выглядел как человек, заснувший в своем кабинете на диване после напряженного трудового дня.

На платформе станции, весело смеясь, болтали о чем-то четверо солдат почетного караула в красноармейской форме двадцатых годов с синими стрелецкими нашивками на гимнастерках и в буденовках с красной звездой. Аршинов довольно ухмыльнулся, увидев, что они вооружены трехлинейками с примкнутыми штыками, и поудобнее перехватил родной автомат Калашникова. Красноармейцы были скорее нацелены на участие в театральной постановке, чем на боестолкновение.

Машина тем временем была совершенно готова к скачку. Положив пришедшую в сознание Елену в будке паровоза, Анатолий в панике огляделся по сторонам. Он никак не ожидал увидеть такого количества механизмов управления и приборов контроля у допотопной машины. Масса вентилей, рычагов, манометров и водомерных стекол… Как со всем этим управляться?!

Без Лены ему бы ни за что не справиться, и поездка завершилась бы тут же, прямо на Дзержинской. Но она, раненная, кашляющая кровью, с трудом встала и нетвердой рукой потянулась к приборам. Отвела на всю дугу регулятор пара, дернула за подвешенную на цепочке ручку. Раздался пронзительный свист.

– А посекретней нельзя? – закричал Аршинов, перекрывая голосом рассерженное шипение пара. – Нас же заметут в два счета!

– Иначе котел взорвется, – мотнула головой девушка. – А теперь – вперед…

Паровоз яростно зашипел. Дрогнули шатуны, со скрежетом и визгом прокрутились на месте колеса, сцепились с рельсами, и состав величаво поплыл по туннелю, медленно набирая ход. Солдаты в буденовках ошарашенно смотрели вслед отходящему поезду. Наконец они сообразили, что к чему, и принялись палить из винтовок, целясь в будку машиниста. Треснуло и рассыпалось стекло кабины. Аршинов, высунувшись наполовину из будки, для острастки с одной руки выпустил в стрелявших длинную автоматную очередь.

Анатолий прикрыл Елену собой. Солдаты почетного караула бросились вслед за паровозом, стреляя на бегу. К счастью, у трехлинеек слабая скорострельность. Красноармецы часто останавливались, чтобы перезарядить винтовки. При такой стрельбе о меткости говорить не приходилось. Несколько шальных пуль угодило в саркофаг, но тот был сделан из непробиваемого стекла, и свинец старинных трехлинеек ему был нипочем.

– Не стреляйте в дедушку! Дедушку пожалейте! – загоготал Аршинов.

Елена до упора открыла вентиль подачи пара. Паровоз с ревом нырнул в черный зев туннеля. Аршинов нашел на полу плотные кочегарские рукавицы и лопату, взялся за черенок обеими руками и принялся бросать уголь в шуровочное отверстие топки. Огонь весело плясал на раскаленных добела углях. Дзержинская осталась позади. Стрелка тахометра уползла за отметку «десять». Набирая скорость, поезд мчался к Проспекту Маркса.

Корбут, бледный и перепуганный, сидел на полу кабины. Анатолий, блаженствуя, высунулся из будки. Разгоряченное лицо обдувал сильный поток воздуха. Не обычный вялый сквозняк метро, а настоящий, злой и бодрый ветер. С увеличением скорости стало трудно дышать от топочных газов, от горячего вихря, врывавшегося в кабину с удвоенной силой благодаря встречному движению машины. Но все это было сущей безделицей в сравнении со зрелищем, ожидавшим угонщиков на Проспекте Маркса.

Паровоз ворвался на станцию, разорвав натянутую поперек путей красную ленточку. Встречающие счастливо улыбались и размахивали бумажными цветами.

Но траурный состав не замедлил хода! Начался переполох. Представительный мужчина, одетый почти так же, как и сам покойный вождь, но с алым бантом на лацкане, бросился за паровозом, что-то крича.

– Оставь им Владимира Ильича! – попросила Елена. – Прошу тебя.

– Дедушка у нас в заложниках! – заорал Аршинов. – Он поедет с нами до конца!

– Мне очень важно, правда, – сказала Лена. – Я в него верю, понимаешь?

– Они нас в порошок сотрут, если мы его отдадим! – кричал Аршинов. – Они только поэтому тяжелую артиллерию не задействуют!

– Я с тобой готова уехать. Куда скажешь. – Лена теряла силы, и голос ее становился все тише. – Мы все заслужили покой. И он… Он тоже.

Глаза у нее закрылись, она пошатнулась.

Толя набрал полную грудь воздуха и метнулся в другой конец локомотива. Под пулями, пригибаясь, начал отцеплять платформу с телом вождя. Получилось! Вагон отстал от паровоза, постепенно замедляя ход. Анатолий бросил последний взгляд на его единственного пассажира. В какой-то миг ему показалось, что Вечно Живой Ленин подсматривает за ним с хитроватым прищуром из-под неплотно прикрытых век.

Раздались первые выстрелы, вскоре огонь стал более ожесточенным.

Пуля чиркнула Толю по щеке, другая впилась в бедро. Он взмахнул руками и упал. Теперь, когда прицепная платформа с вождем больше не прикрывала паровоз, он стал совсем легкой мишенью.

Ситуацию спас Аршинов. Он подскочил с брикетом взрывчатки, запалил фитиль и швырнул шашки вслед платформе с Лениным, которая уже успела въехать в туннель. Громыхнул взрыв, и своды туннеля рухнули, погребая под тысячами тонн земли вождя в его стеклянном гробу и отрезая преследователям дорогу.

– Говорят, с того, кто прибрал покойника, Бог три греха снимает, – сказал Толя.

– Что ж ты раньше не рассказывал?! – обрадованно крикнул ему Аршинов. – Я теперь себе карму чистить буду! А если я сам этих покойников укатал – считается?

Паровоз на полной скорости несся на блокпосты, приближаясь к границам владений красных. Следующей станцией была Библиотека имени Ленина, территория Полиса.

Толя встал, подволакивая ногу, двинулся к кабине.

У приборной доски машиниста стоял Корбут. Стоял, нежно обнимая Елену… Нет, не обнимая, а прижимая ее к себе. В одной руке у него был револьвер – видимо, один из бесчисленного аршиновского арсенала. И ствол смотрел прямо в подбородок несчастной девушке.

Впереди послышались испуганные крики: на блокпостах началась настоящая паника.

Многотонная железная махина, набрав обороты, всесокрушающим молотом древних богов летела вперед. Никто не сможет остановить ее… Аршинов, схватив лопату, подбросил угля.

И тут Корбут сорвал стоп-кран.

– Вы злоупотребляете, – процедил Анатолий.

Забыв о боли, он одним махом оказался в будке паровоза и точным ударом отвел выпаливший револьвер от своей любимой.

– Конец экспериментам! – Анатолий вышвырнул профессора из кабины.

– Мракобесы! Вам не остановить прогресс! – прокричал тот, забираясь на кожух парового котла.

Балансируя, как эквилибрист, профессор двинулся вперед, к носовой части паровоза, к трубе. Он сейчас был окутан клубами пара, и попасть в него было непросто.

– Давайте-ка доедем до Полиса! – прокричал издевательски Корбут оттуда. – Там ценят науку! Там у меня начнется новая жизнь!

И тут паровоз ударил буфером в заслон блокпоста.

Поезд резко качнулся в сторону, и дернуло так, что Анатолию пришлось вцепиться в поручень обеими руками. Раздались скрежет и лязг. Анатолий уже думал, что паровоз сошел с рельсов и сейчас начнет срезать тюбинг со стены туннеля.

Корбут, вцепившись в трубу паровоза, выстоял.

Машина выровнялась и снова набрала скорость. Впереди показался второй блокпост. Побросав автоматы, испуганные солдаты метнулись в сторону от мешков с песком. Анатолий не слышал их криков, но видел разинутые рты и искаженные ужасом лица. Мощный удар буферного бруса разметал мешки с песком в разные стороны.

Профессор махнул руками, ухватился было за трубу, но не удержался и полетел вниз – ровно под колеса механического монстра.

Хряп, хряп, хряп, хряп.

Полное торжество научно-технического прогресса.

Эпилог

Паровоз застыл у перрона станции Библиотека имени Ленина, немного не доезжая до середины, как раз под нарядным транспарантом «Добро пожаловать в Полис», натянутым над путями.

Из кабины выбрался, подволакивая ногу, статный мужчина. Чумазый, с рассеченным лицом и почти совершенно седой. На руках он нес девушку, ее руки свисали плетьми, а голова была запрокинута назад. Следом показался мощного сложения солдафон с помятым лицом.

Толпа забурлила.

– Доктора! – выдохнул первый мужчина. – Доктора!

Толя не находил себе места. Из операционной выносили окровавленные простыни, внутрь прошмыгнула медсестра с тазом горячей воды. Анатолий пытался встретиться с ней взглядом, но та прятала глаза.

Кажется, дело было совсем худо.

В комнате ожидания царил полумрак: под потолком тлела единственная лампочка. Поэтому, наверное, Толя и не заметил сразу сидевшего в дальнем углу помещения высокого мужчину в плаще с капюшоном и выключенным фонариком в руке.

Узнав давнего знакомца, Толя вскочил на ноги.

– Она выкарабкается?

– Поможем уж, – пробурчал Путевой Обходчик. – Жалко девчонку.

– А я? – спросил Анатолий. – Мне куда?

– Куда хочешь, – пожал плечами Обходчик. – Твое задание выполнено. Ты свободный человек. Все Метро твое.

– Я тогда, наверное, тут останусь, в Полисе, – сказал Толя. – С Леной. Попробую новую жизнь начать. Как будто я другой человек.

– Не хочешь назад, на Гуляй Поле?

– У меня там никого не осталось. И там верить нужно. В простые истины. А мне теперь трудно… верить.

– Это пройдет, – сказал Обходчик. – Зарубцуется.

Он поднялся со своего места. Приблизился к Толе. Поднял руку и отбросил капюшон. И Анатолий увидел человека с суровым лицом и поседевшей головой. Свое зеркальное отражение.

Толя улыбнулся.

– Мы ведь встретимся еще?

– Конечно. Мы ведь с тобой еще должны найти те самые рельсы… Которые блестят даже в самых темных туннелях. Пока у тебя просто привал, солдат.

На пороге показался Аршинов – чисто выбритый, свежий и совершенно не пахнущий алкоголем.

– Толян! С кем это ты тут разговариваешь? – озадаченно вглядываясь в полумрак, спросил он.

– С судьбой, – негромко отозвался тот.

Дверь операционной приотворилась. Наружу выглянул усталый хирург в зеленом халате. Толя бросился к нему, схватил за руку. Врач улыбнулся и хлопнул парня по плечу.

– Все будет хорошо.

В интересах революции

Часть первая

Явление мстителя

«Мы не можем быть уверены в том, что нам есть ради чего жить, пока мы не будем готовы отдать за это свою жизнь…»

Эрнесто Рафаэль Гевара Линч де ла Серна

Глава 1

Счастливый отец

Станция Полянка была ярко освещена.

Непривычно ярко… Светильники, спрятанные за карнизами стен основного зала, беспощадно вытравливали со сводчатого потолка любой намек на тень. Белый мрамор колонн и путевых стен контрастировал с черным гранитным полом, таким чистым, словно его только что тщательно вымыли. Нигде ни трещины, ни царапины. Станцию будто час назад сдали в эксплуатацию. Казалось, если прислушаться, то в глубине туннелей можно еще различить голоса людей в синих комбинезонах, которые навели лоск перед торжественным открытием и теперь уходили наверх с чувством выполненного долга. К своим купающимся в солнечном свете домам и семьям, которые ждали их к ужину.

Толя остановился и подождал, пока не умолкло эхо его шагов. Ни звука. Полянка словно замерла в ожидании. В течение нескольких месяцев, проведенных в Полисе, Толя бывал здесь не раз. И вместе с Леной, и в одиночку. Самая загадочная станция Метро притягивала его, как магнит. Нельзя сказать, что он полюбил Полянку. Любовь, как и ненависть, были чужды этой станции. Нравиться могла Войковская, где он вырос, вызывать восхищение – станции Полиса, а отвращение – Лубянка. Но Полянка – станция особенная. Вызываемые ею чувства были сродни навязчивой идее. Однажды посетив эту станцию, ты подпадал под ее мистическое влияние навсегда.

О Полянке ходило много слухов. В зависимости от авторства – самых фантастических или вполне объяснимых с точки зрения здравого смысла.

Военные-кшатрии были твердо убеждены в том, что чудеса Полянки вызваны утечкой галлюциногенных газов. Брамины Полиса были менее категоричны в своих суждениях и считали, что загадка Полянки с точки зрения науки неразрешима.

Простые путешественники, которые по разным причинам задерживались на станции, вообще не пытались что-то объяснить. Просто рассказывали о встречах с давно умершими родственниками. О существах, маскирующихся под обычных людей, но знающих все о прошлом и будущем человечества. О наблюдателях, для которых не существовало тайн. О могущественных соседях, способных изменить мир по своему желанию, но всегда занимающих нейтральную позицию и предпочитающих просто следить за мышиной возней, которую жители Метро называли своей жизнью.

Томскому не посчастливилось встретить на Полянке родных. Наблюдатели тоже не пожелали приоткрывать перед ним завесу грядущего. Единственная польза, извлеченная из загадочной станции, – возможность поразмышлять в одиночестве. Да еще без помех, не опасаясь чужих глаз и доносительства, перечитывать «Записки революционера» Кропоткина.

Сын и воспитанник станции Войковской, давней анархистской вольницы, Анатолий Томский почитал патриарха идейного анархизма князя Петра Кропоткина чуть ли не своим духовным отцом, и «Записки» для него были как для иных сектантов – Библия.

Хотя князь Петр Алексеевич уже сто с лишним лет как усоп, для Толи он был вечно живой: он ни предложения не мог прочесть из «Записок революционера», чтобы не заспорить с патриархом или, наоборот, согласно не буркнуть что-то вслух. Поговорив так с Кропоткиным часок-другой, Толя возвращался в Полис духовно обновленным, уверенным в своей идеологической правоте. Этой уверенности ему хватало на день-другой, самое большее – на неделю бесед с кшатриями и браминами – воинами и хранителями знаний Полиса.

В Полисе к анархизму относились высокомерно, словно эта модель устройства общества была придумана шаловливым ребенком и кроме снисходительной усмешки заслуживала разве что подозрительного взгляда. Вообще-то в Толином положении ему было бы лучше не высовываться и свои убеждения так яро не проповедовать: Полис, как известно, граничит и с Красной линией, и с Четвертым Рейхом, так что к идейным там относятся настороженно.

Но Томский сдержаться не мог. За прошлое свое приключение почти утратив веру в анархизм, а заодно в человеческую совесть и доброту, Толя все же смог себя пересилить и оправдать старика Кропоткина. И теперь отказаться от родной идеологии казалось ему предательством самого себя, не говоря уже о Петре Алексеевиче. Поэтому терпеть и молчать у него никак не получалось.

И Томский искренне радовался, если в споре на Боровицкой или Арбатской ему удавалось разбить оппонента, переубедить того. Полис был хорош во многих отношениях. Недоставало ему, то есть его руководству, самой малости – смелости в принятии решений и отваги при выполнении намеченных планов. Словом, той самой бесшабашной анархистской удали, которой с избытком хватало на Войковской.

Холодная рассудительность членов Совета Полиса душила в Толе его природу – природу искателя приключений. Проснувшись иногда ночью, он все вспоминал лихой угон метропаровоза. Скучал по мрачным шуткам Аршинова и по дурацким выходкам изворотливого Краба. Что сказали бы его друзья, увидев диверсанта Томского, превратившегося в книжного червя и благонамеренного гражданина Полиса?

Да и «книжный червь»-то – слишком громко сказано. Толя работал на дезактивации книг, доставленных из Великой Библиотеки, и с трудом успевал даже прочитывать названия на обложках. Лене удалось устроиться лучше. Когда в Полисе узнали, что раньше девушка работала с книгами, ей сразу предоставили место за одним из столов, расставленных по платформе Боровицкой, и разъяснили обязанности: сортировать книги и газеты, которыми были забиты хранилища Полиса.

Всевозможные виды печатной продукции стекались в Город отовсюду. Их покупали в Ганзе, на Красной линии, обменивали на еду и патроны там, где людям было не до книг. Особую ценность представляли тома, доставленные бесстрашными сталкерами из Великой Библиотеки и вообще с поверхности. Как раз они и проходили через Толины руки. Дезактивация фолиантов помогала избавиться от радиации, но не могла вытравить с обложек бурые пятна – иногда за знания приходилось платить кровью. С такими книгами Толя и Лена работали с особым благоговением, думая о том, удалось ли выжить человеку, добывшему бесценное вместилище знаний.

Размеренная жизнь только-только сросшейся семьи Томских почти вся состояла из работы. Анатолий давал книгам вторую жизнь, делал пригодными для дальнейшего использования, а Елена их сортировала, отделяла научную литературу от художественной, иностранную – от русской, испорченные плесенью и погрызенные крысами тома – от хорошо сохранившихся. Затем книги и газеты попадали в руки браминов, и те продолжали сортировку по своему усмотрению, то есть по степени значимости для Полиса, для всего Метро. Конвейер по отделению зерен от плевел заканчивался в хранилище на станции Библиотека имени Ленина. Там фолианты ставились на соответствующие, пронумерованные полки, и при первой необходимости нужная книга отыскивалась очень быстро.

Полезное занятие, но в то же время такое нудное! Лучше уж Полянка и милый сердцу, потрепанный томик, который можно не обрабатывать для других, а читать самому.

Томский ощупал вместительные карманы своего плаща. Почему-то сегодня он не прихватил сюда ни одной из любимых книг. Спичек тоже не было. Впрочем, разжигать костер на вычищенной до блеска станции он не стал, да и не смог бы из-за отсутствия топлива. Зачем же понадобилось приходить сюда? Что его привело? Толя прошел к торцу платформы и остановился у панно, изображающего счастливую молодую пару с ребенком. Все здесь имело философский подтекст. Пальмовая ветка в руке женщины символизировала мир на земле, малыш на плече отца – продолжение каждого человека в его потомках, а все они вместе – бессмертие человечества и радости семейной жизни. Создать такое панно мог только счастливый художник, думал Толя. Счастливый и наивный художник, не подозревающий о том, что очень скоро человечество лишится будущего, которое он так талантливо воспел.

Во время предыдущих посещений Анатолий не раз задерживался перед этим панно, изучая его в мельчайших деталях. Однако сегодня молодая семья, как и вся Полянка, выглядела немного иначе, как-то более торжественно, чем обычно. Золоченые фигуры празднично поблескивали на фоне ярко-красного флага. Ему вдруг показалось, что женщина махнула пальмовой веткой, словно подзывая к себе.

Сколько он слышал о том, что станция эта – Станция судьбы – говорит с иными своими посетителями. Слышал и не верил. Или верил? Мечтал верить, поэтому сбегал из Полиса с книжкой именно сюда, несмотря на все опасности. Томский хотел встретиться со своей судьбой и узнать ее ближе.

Снова качнулась ветка в руке молодой девушки. Затрепетал под порывами ветра флажок в руках у ребенка.

– Ты меня слышишь? – прошелестел чужой голос.

Началось…

Ему вдруг стало невыразимо страшно.

Томский почувствовал, что тело одеревенело и он не может сдвинуться с места. Яркие лампы в другом конце платформы начали гаснуть одна за другой. Станция стремительно погружалась во тьму. Ничего… Большинство из бывавших на станции говорили, что тут и нет никакого света.

Надо было собрать в кулак всю волю и не поддаваться панике. Уже в полной темноте Толик вновь услышал голос и понял, что его зовет Лена. Вспыхнул огонек мазутной лампы, и Томский увидел лицо склонившейся над ним жены.

– Да просыпайся же! – воскликнула она.

Сон… Приключение на Полянке оказалось сном! Как же он сразу-то не сообразил?!

Никто не стал бы драить нежилую станцию до зеркального блеска. Он был у себя дома, на Боровицкой, рядом с Еленой.

– Что случилось?

– Тебе не кажется, что тесновато?

– Тебе не кажется, что можно было подобрать момент и получше для этого разговора? – Толя сел в постели и потер глаза. – Что за срочность? – Но вся его сердитость сошла на нет, когда он увидел мерцающую, летучую улыбку на Лениных губах.

– Как думаешь, у нас хороший дом? – спросила она каким-то мягким, округлым голосом.

Дом был хорош, но подтвердить это он мог бы и утром. Под жилье им выделили одну из комнатушек на Боровицкой, в заложенной красным кирпичом арке с деревянной дверью. Места не хватало, передвигаться по комнате одновременно было невозможно, но Лена не придавала значения мелким неудобствам. Это ничего: говорят, на Красной линии все, кроме партийного руководства, спят в общих бараках.

Оказавшись счастливой – пусть и временной – обладательницей отдельного жилья, Лена принялась вить гнездо. Она обустраивала их быт старательно, не обращая внимания на возражения привыкшего к спартанской обстановке Толика. Торговалась с продавцами тканей неизвестного происхождения и назначения, которые теперь использовались жителями Метро в качестве постельного белья. Получала несказанное удовольствие, когда удавалось добыть не простую алюминиевую посуду с неизменными вмятинами на боках, а настоящие фарфоровые тарелки и кружки. Ругала Томского, если тот забывал вытереть сапоги о коврик у входа. С упоением занималась уборкой.

Толик тоже принял посильное участие в обустройстве жилища. Дом есть дом, и ему не пристало быть безликим. Он не может быть похожим на другие комнатушки, устроенные в арках Боровицкой.

Задача казалась простой только на первый взгляд. На деле молодым супругам приходилось прикладывать уйму усилий, чтобы сделать из квартирки что-то большее, чем просто место для еды и сна. И им это с грехом пополам удалось. Толик мог с полным основанием гордиться и собственным семейным очагом, и его хозяйкой. Он даже согласился терпеть фаянсовый бюстик Ленина на прикроватной тумбочке. Время от времени Томский демонстративно поглаживал Ильича по лампообразной голове и ласково называл «вождищем», вообще обращаясь с ним как с безгласным и безвредным домашним животным. Типа аквариумной рыбки.

Впрочем, Елена догадывалась, что упрямый Томский поступился принципами не только ради нее, хотя тот ни словом об этом не обмолвился. Если для бывшей комсомолки Ильич был напоминанием о счастливой жизни на красной ветке, то Толик испытывал чувство вины за то, что так поступил с настоящим телом покойного вождя пролетариата при угоне траурного поезда с Лубянки.

Глядя сонными глазами на поблескивающую в мазутном свете ленинскую лысину, Толик силился понять, к чему клонит Елена.

Отчаявшись дождаться, пока тот додумается наконец сам, Лена покачала головой и рассмеялась Толиной недогадливости.

– Думаю, что это будет мальчик… – сказала она.

Толик вскочил с кровати так порывисто, что лишь чудом не опрокинул жестянку с маслом и горящим фитилем.

– Ты…

Он хотел еще что-то сказать, но все слова разом вылетели из головы.

Вот о чем хотела сообщить ему Полянка, ниспославшая странный сон! Поток счастья вынес Толика и Лену на платформу, где он закружил возлюбленную в танце. Елена поняла: еще чуть-чуть – и будущий отец завопит так, что разбудит всю станцию, и зажала рот мужа ладонью.

Томский подхватил Лену на руки, отнес в комнату, уложил на кровать и прижался ухом к животу жены.

Толя своих родителей потерял в Катаклизм, и те немногие обрывки воспоминаний о семейной жизни, которые оставались в его душе, означали для него совершенное счастье, безмятежность, тепло. Он никогда не мог понять своих сверстников, которые обозленно или озабоченно бухтели, что их «баба залетела». Случилось бы такое с ним самим, думал Толя, вот было бы счастье! А тут еще от девушки, которую он так ярко любил, по-настоящему, впервые в своей жизни…

Доказывать будущему отцу, что месяц – слишком малый срок для того, чтобы услышать ребенка, было бесполезно. Он утверждал, что малыш уже шевелится, и до самого утра не отпускал Лену от себя, покрывая ее лоб и щеки восторженными поцелуями.

Когда Боровицкая начала просыпаться, Елена не выдержала и прогнала обалдевшего от счастья Толика на работу, пообещав родить к его приходу. Шагая по еще безлюдной платформе, Томский улыбался. Он испытывал непреодолимое желание рассказать о том, что произошло, первому встречному. Однако редкие, пока еще сонные обитатели Боровицкой явно были не готовы к тому, чтобы разделить его счастье.

До своего трудового места, расположенного в западном вестибюле Арбатской, Томский летел как на крыльях. Работа, которую он еще вчера считал монотонной и нудной, сейчас казалась благословением.

Пункт дезактивации, или «ПД», как называли его профессионалы, представлял собой сложенное из бетонных блоков и разделенное на три части помещение с трехлепестковой эмблемой радиации на входной двери. По разным сторонам первой комнаты располагались вешалки с чистой и рабочей одеждой, полки с респираторами и резиновыми перчатками, а также ведра с моющими растворами. Здесь же стоял небольшой, но довольно мощный дизельный генератор, питавший пылесос для обдувания книг. Обитая свинцовыми полосами дверь вела во вторую комнату. Тут высились стопки фолиантов, доставленных из Великой Библиотеки, и стол, на котором проходил первый этап дезактивации: один работник ПД подносил книгу, второй – переворачивал страницы, а Томский, вооружившись шлангом, сдувал радиоактивную пыль.

Проверка счетчиком Гейгера показывала, какие тома становились безопасными уже на первой стадии обработки, а какие нуждались в дальнейшей очистке. В третьей и последней комнате особо грязные фолианты подвергались обработке сухими гигроскопическими смесями солей и щелочей. Затем книги возвращались к Толику, под струю сжатого воздуха. Рабочий день заканчивался выносом чистых книг на платформу и тщательной уборкой помещения.

Профессия дезактиватора считалась опасной и оттого престижной. Томский и его товарищи получали все блага, которые мог предоставить им благодарный Полис: усиленный паек, лучшую одежду и обувь. До известия о беременности Елены Толик считал льготы неоправданно большими. Он с удовольствием променял бы их на право голоса в Совете Полиса. Но поскольку у него не было ни ученой степени, ни высокого воинского звания, ни длительного стажа беспорочной службы в Полисе, о такой привилегии Томскому оставалось только мечтать.

Толик быстро переоделся, натянул респиратор и включил рубильник генератора. К черту льготы! Они гроша ломаного не стоят в сравнении с самим фактом отцовства. Пусть его считают эгоистом, но отныне главной целью в жизни станет борьба за создание нормальных условий жизни драгоценному существу, которое Елена вынашивала под сердцем. Черт возьми… Идеи и идеологии вдруг начали казаться трепотней и мишурой в сравнении с чудом того, что в его любимой жене сейчас растет существо, наполовину сложенное из Толика, а наполовину из Лены, что это существо будет его настоящим продолжением… Вдруг начало казаться, что куда важнее устроить счастливую и безбедную жизнь этому крохотному существу, чем перекроить и облагодетельствовать весь мир.

Подтянулись товарищи, но Толя уже так погрузился в свои планы, что забыл с ними поговорить: работал он быстро, как мог, молчал и улыбался счастливо, как идиот. С дневной нормой расправились куда раньше обычного. Какое-то время он ерзал на месте, потом запросился домой, делая жалостливые глаза и объясняя, что есть неотложное дело. Товарищи смилостивились, отпустили. Толя так спешил, что никак не мог попасть ногой в штанину.

Он станет отцом! А значит, должен как можно больше времени проводить с матерью своего ребенка. Если понадобится, сдувать с нее пылинки. Ну а в этом-то деле он профессионал!

Возвращаясь на Боровицкую, Толик всматривался в осунувшиеся лица встречных людей. Кто-то был просто сосредоточен, кто-то – откровенно хмур. А ему почему-то казалось, что все должны улыбаться. У многих из этих мужчин были дети, и они, черт возьми, были просто обязаны радоваться своему счастью! Что еще за скукотища и уныние? Откуда эти упаднические настроения? Жизнь продолжается!

Томский увидел художника, сидевшего у обшарпанного мольберта, и не смог удержаться от желания зайти ему за спину, подглядеть за тем, как тот рисует. Просто так, из озорства. А вдруг там что-то такое же прекрасное, как его сегодняшний день? Тогда он мог бы купить этот рисунок и подарить его Лене!

На листе с пожелтевшими краями был изображен мутант с узким и уродливо вытянутым, лишенным растительности черепом. Глубоко запавшие глаза, тонкий нос, плотно сжатые, едва намеченные двумя вертикальными черточками губы и остроконечные уши. Тонкие пальцы сомкнулись на круглых прутьях стальной решетки. В глазах узника застыла бесконечная печаль.

Толик покачал головой и продолжил путь.

Вот она, творческая интеллигенция со своим виртуозным умением испортить человеку настроение! Каким же пессимистом, каким нытиком надо быть, чтобы сидя в гуще толпы, на самой безопасной станции Метро, изображать одиночество и отчаяние посаженного в клетку мутанта?

Но мрачные мысли рассеялись уже через минуту.

Рослый торговец с поразительно тупым лицом, обвешанный связками сушеных грибов, обозвал недомерком человечка в черной бейсболке, который едва доходил ему до пояса. Колоритный вид коротышки не мог не привлечь внимания скучающего торгаша, а сам человечек с его скромной комплекцией производил впечатление беззащитного слабака. Казалось, каждый может обидеть его безнаказанно.

Однако недомерок оказался не по росту прытким. Не успел мордастый верзила как следует посмеяться над своей шуткой, как карлик, словно подброшенный невидимой пружиной, подпрыгнул и повис на нем, ловко обхватив кривыми ногами торс обидчика. Руки человечка остались свободными, и он тут же ими воспользовался: пальцами одной руки сжал, словно тисками, нос торговца, а другой влепил ему звонкую пощечину. Поглазеть на поединок Давида и Голиафа собралась целая толпа зевак. Они с удовольствием наблюдали, как карлик с удивительной сноровкой хлещет противника по щекам свободной рукой, приговаривая:

– Чтобы я тебя здесь больше не видел, урод. Встречу – яйца оборву, понял?

Симпатии собравшихся зевак явно были на стороне ловкого и смелого лилипута. Его подбадривали и советовали не тянуть и незамедлительно проделать с торговцем обещанное.

– М-м-м! М-м-м! Пу-у-усти! – заныл обескураженный здоровяк.

Лицо его побагровело, глаза выпучились. Он запрокинул голову, пытаясь освободиться. И, наконец, сообразил что делать. Схватив обидчика за шкирку, он оторвал его от себя, поднял над головой и встряхнул, как щенка или котенка. Но тут из носа торговца хлынули потоки крови, и он был вынужден зажать его ладонью. Вид здоровяка, которого трясло от гнева, обиды и унижения, был страшен. Коротышка же, воспользовавшись удобной позицией, внешней стороной стопы ловко хлопнул его по уху сначала с одной ноги, потом с другой. Толпа бурно реагировала на происшествие. Торгаш взревел, как раненый зверь, и Томский понял, что должен вмешаться, иначе карлику придет конец.

– Ладно, Вездеход, хватит с него! – сказал он и решительно шагнул вперед.

Перехватив руку верзилы в запястье, Толик начал поджимать ее в локте открытой ладонью вперед до тех пор, пока боль не вынудила торговца разжать пальцы. Коротышка ловко приземлился на обе ноги и, потирая руки с видом проделавшего хорошую работу человека, недовольно кивнул Томскому:

– Спасибо, Толян. Я бы и сам справился.

Не обращая внимания на торгаша, зажавшего обеими руками покрасневший нос, человечек посмотрел на Томского снизу вверх и протянул ему руку для пожатия. Толик крепко стиснул маленькую ладонь, с удовольствием заметив, что карлик ответил ему тем же: хватка у него была сильная, мужская.

Довольные представлением зрители начали расходиться: всем было ясно, что торговец не станет связываться с Томским, за которым закрепилась репутация человека решительного и опасного.

– На ловца и зверь бежит, – несколько раз с довольным видом покивал лобастой башкой коротышка. – Я как раз к тебе шел. Дело есть на сто патронов.

– Давай, выкладывай.

Вездеход засеменил рядом с Томским, ничуть не отставая. Короткие и кривые ножки не мешали ему передвигаться с поразительной быстротой. В отличие от ног торс коротышки был развит пропорционально – просто уменьшенная копия туловища взрослого человека. Лицо человечка выглядело бы почти мальчишеским, если бы не глаза. В них видны были и опыт, и бесстрашие. Бледная кожа резко контрастировала со спадавшей на гладкий лоб иссиня-черной прядью волос.

На Вездеходе была удачно перешитая, облегающая мускулистую фигурку камуфляжная форма, к которой очень подошли бы сапоги на шнуровке. Однако отыскать обувь такого размера было немыслимо, и карлику пришлось довольствоваться добротными детскими ботинками. Наряд дополняли брезентовая, перешитая из плаща куртка и черная бейсболка, а скарб умещался в рюкзачке, висевшем на спине.

Так выглядел Николай Носов, прозванный Вездеходом за умение пролезть в любую дыру и доставить послание в любую точку Метро. Вездеход без преувеличения являлся одной из легенд подземного мира, чья удачливость вошла в поговорку.

Уродом Носов стал в утробе матери, которая в период беременности получила внушительную дозу облучения. Стоит ли говорить о том, что за выживание и право занять в Метро свое место ему приходилось бороться с удесятеренной энергией. Перенесенные в детстве испытания закалили этого человечка, сделав его настоящим мужчиной. Вездеход научился компенсировать маленький рост ловкостью, которой позавидовали бы многие обладатели нормального телосложения.

Он пользовался уважением на любой станции, а один факт бывало и вовсе приводил незнакомых с Носовым людей в священный ужас: когда Вездеход расстегивал верхнюю пуговицу своего кителя, становились видны круглые, диаметром в полсантиметра, шрамы, по всем прикидкам означающие раны, с жизнью несовместимые.

Сам карлик не распространялся о том, кто оставил на нем эти следы, однако знающие люди говорили, что во время одного из многочисленных странствий Николай угодил в страшную ловушку, которые устраивала по всему Метро некая загадочная секта. Ловушка эта представляла собой хорошо замаскированную яму с рядами острых деревянных кольев на дне, не оставлявшими свалившемуся вниз бедолаге ни малейшего шанса на выживание. И лишь один Вездеход сумел вырваться из цепких лап смерти, выжить и без всяких там последующих фобий продолжить свои странствия по самым диким уголкам подземного мира…

– Короче, нужна твоя помощь, Толян, – заговорщическим тоном сказал Вездеход, отойдя с Томским подальше от толпы. – Я ведь не просто в Полис пришел, а именно к тебе.

– Чем могу, помогу, Вездеходик. Чем могу… – без видимого энтузиазма кивнул Томский.

Он еще не знал, о чем попросит его Носов, а в душе уже зародились недобрые предчувствия. Вездеход достаточно самостоятелен для того, чтобы самому разобраться со своими проблемами, и все же просит о помощи. Значит, дело серьезное и наверняка опасное…

Еще вчера Томский, страстно мечтавший о новых приключениях, охотно пошел бы за Вездеходом в огонь и воду.

Вчера. Но сегодня он отвечает не только за себя, не только за жену. Маленькое существо, живущее в чреве Елены, не дает ему права принимать решения, которые могут стоить Анатолию жизни.

– Ты слышал о Берилаге, Толь?

– Берилаге? Нет, не слышал. Кто это?

– Не кто, что. Исправительно-трудовой лагерь имени товарища Берия. Место, где красные содержат инакомыслящих, предателей и нищебродов – всех тех, кто мешает строить в Метро коммунизм.

– У красных есть свой концлагерь? Я никогда не слышал о таком… У Рейха, я знаю…

– Красные более практичны, чем фашисты, и стараются придать своим станциям праздничный вид. Поэтому весь человеческий мусор у них хранится отдельно, на конечной станции Линии. Там же и утилизируется…

Толя не мог поверить своим ушам. К красным он относился неоднозначно, но допустить, что те уподобились Рейху и сгоняют нищих и несогласных в лагеря…

Но что Томский тут может поделать? В такой истории не обойтись дерзким налетом, ничего не решить удачно спланированной диверсией. Этим делом должны заниматься политики. Дипломаты. Те, кто за права человека борются, как там их зовут… В общем, выход один.

– Я сегодня же переговорю кое с кем из Совета Полиса… – решительно начал Томский.

Вездеход отмахнулся от него рукой и посмотрел Анатолию в глаза молча, разочарованно.

– Полис не станет вмешиваться. Они еще помнят войну с красными. Ты что, думаешь, они вот так за здорово живешь полезут ворошить осиное гнездо? – горько усмехнулся он.

– А тебе-то что в этом гнезде искать? – спросил Толя.

– Брата.

– Какого еще брата, Вездеход? – удивился Томский. – Ты это образно или развести меня на слезу хочешь?

– У меня есть брат, – глухо и твердо произнес Носов. – Близнец мой. Гриша. Он уже в Берилаге черт знает сколько времени гниет. За то, что карлик. По справедливости. Я сколько лет бился, чтобы его оттуда достать, – не выходило. Только хуже стало. В последнее время он попал на прицел к головорезу, который лагерем командует. Зовут Чека этого коменданта. Через него уже много народу погибло… Теперь вот, значит, моего брата очередь подходит. Не знаю, за что Чека на Гришу моего взъелся… В общем, если его оттуда не вытащить сейчас, хана ему. Знаю, задача тяжелая, невыполнимая. Поэтому я к тебе и шел. Если не ты, то кто? Все остальные против тебя – трусливая мелюзга…

Вездеход сделал паузу и застыл в ожидании ответа.

– Понимаешь, Вездеходик, – вздохнул Томский, – ситуация маленько изменилась. У меня жена ждет ребенка… Поэтому, извини… Как-то так…

Коротышка с ироничной улыбкой посмотрел в глаза Томскому, сдвинул бейсболку на затылок и с видом полного понимания покивал лобастой головой:

– Поздравляю, Толян. – Носов крепко пожал Томскому руку. – Рад за тебя. Считай, что предложения не было… Ладно, пора мне. Еще встретимся и поболтаем.

Толя хотел остановить Вездехода, но тот уже успел скрыться в толпе. Оно и к лучшему: выдержать насмешливый взгляд маленького человечка было нелегко.

Что же происходит в этом Метро, будь оно трижды проклято?

Почему благополучие одних не может дать покоя другим? И отчего он, Томский, получив от судьбы свою дольку счастья, должен думать о несчастии других и чувствовать себя предателем?

Глава 2

Комендант Берилага

Товарищ Москвин работал над очередным воззванием к общественности в оборудованном под личный кабинет отдельном вагоне. Так думали секретари и адъютанты, и так сообщалось всему окружению.

На самом же деле Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Московского Метрополитена имени В. И. Ленина просто сидел на неудобном стуле для посетителей напротив своего обычного места, вперив тяжелый взгляд в портрет Ильича, который висел над его массивным столом. Смотрел и думал, насколько же счастливей его, Москвина, был его учитель.

Ведь Ленин поймал революционную волну на самом ее подъеме, встал во главе первого советского правительства и руководил партией в непредсказуемых обстоятельствах гражданской войны, интервенции и послевоенного хозяйственного строительства. Теория классовой борьбы находила тогда блестящее подтверждение: коммунисты побеждали на всех фронтах! Учение Маркса всесильно, потому что оно верно! Это его слова, Ленина! Какое это счастье – искренне верить во что-то и находить подтверждение этой веры в жизни.

А вот Москвина этой веры лишили.

Хуже того, пошатнули веру в самого Москвина.

Сколько бессонных ночей провел он, работая над своими воззваниями в те времена, когда в Метро царил хаос… Сколько сил было потрачено для того, чтобы склеить из обломков КПРФ жизнеспособную даже в новых условиях, готовую сражаться до победы партию. И как же быстро все забывают, что именно он, товарищ Москвин, выиграл войну с Ганзой! Выиграл не бессмысленной автоматной пальбой, а хитростью, расчетом, дипломатией.

И вот теперь его государство – самое большое, самое справедливое, самое организованное в Метро – могло запросто рухнуть, будто свод того туннеля, взорванного подонками-анархистами. Справки с именами этих тварей, подготовленные Комитетом, лежали у Москвина на столе. Аршинов и Томский.

На следующее утро после гнусного теракта, совершенного анархистами, Москвину доложили о ходе работ по расчистке участка перегона Проспект Маркса – Библиотека имени Ленина. Двигалось дело медленно. Генсек опять услышал жалобы на нехватку рабочих рук, но понимал, что проблема заключается совсем не в этом. Не хватало главного – энтузиазма. Того самого огонька, с которым строил свою узкоколейку Павка Корчагин. Революционного пламени в сердцах. Самоотречения, аскетизма, жертвования собой во имя идеи и азарта, с которым рубали беляков полураздетые и голодные красноармейцы. Да и как зажечь это же пламя в человеческих сердцах в наши дни?

В душе товарища Москвина бушевала буря, но лицо его оставалось спокойным, бесстрастным. Сейчас он выглядел именно так, как его изображали на многочисленных плакатах, украшавших станции Красной линии. Ширококостный и крепкий, будто отлитый из чугуна, кряжистый мужичина. Обширный лоб украшает рельефная вмятина, траншеями бегут глубокие морщины, образовавшиеся от напряженных раздумий о народном счастье. Узкие, чуть рыжеватые брови, серые глаза, которые в зависимости от ситуации могли и наполняться мудрой лукавинкой доброго дедушки, и зажигаться неугасимым огнем фанатичного борца за светлое будущее всего прогрессивного человечества. Крупный, напоминающий перевернутый кверху ножкой шампиньон, нос, мясистые губы и массивный, словно в спешке вырубленный каменным топором подбородок вполне соответствуют короткой шее генсека, надежно насаженной на могучий торс. На неудобном стуле сидел не человек, а памятник, от которого веяло спокойной силой и непоколебимой уверенностью в себе. Это были качества, за которые так ценили Москвина его соратники.

Однако стоило человеку-монументу пошевелиться, как наваждение исчезло. Москвин нахмурился, подошел к столу, выключил и включил настольную лампу под зеленым абажуром. Взъерошил непослушные волосы, обрамлявшие круглую лысеющую голову. Они почему-то не желали слушаться расчески и после каждой встречи с ней возвращались в прежнее положение.

Генсек взял со стола очки, протер стекла. Опущенные уголки его губ выдавали накопленную за последнее время усталость. Усталость, прорывавшуюся в раздражение всем и вся.

Москвин приблизился к портрету Вождя. Ленин, словно прослышав о плачевном положении дел метрокоммунистов, с ласковым задором во взгляде смотрел на своего верного ученика, как бы спрашивая: «А чего это вы, батенька, раскисли? Забыли разве, что революцию не делают в белых перчатках?»

Не выдержав взгляда Вождя, Москвин виновато опустил голову и перевел глаза на свой портрет маслом, висевший по соседству. Старенький художник изобразил лидера Коммунистической партии Метрополитена в лучших традициях соцреализма – на фоне первой арки станции Площадь Революции. Он постарался придать чертам Москвина сходство с лицами парочки бронзовых красногвардейцев, присевших в неудобной позе под гранитным сводом согнувшей их красной дуги. Получилось очень даже неплохо: в такой компании генсек смотрелся убедительно.

Обычно Москвин подолгу мог разглядывать свое изображение – полуснисходительно, но и с некоторым самолюбованием. Но тут в животе заурчало: за думами о былом и грядущем Вождь опоздал пообедать. Кинув на портрет критический взгляд, Москвин направился в специально отгороженный под персональную столовую отсек вагона. С удовольствием обглодал приготовленные для него поросячьи ребрышки и опорожнил тарелку грибного салата, залив все поверху двумя рюмками отличного самогона тройной очистки.

Рядовые члены партии, не говоря уж об обыкновенных жителях Метро, о таких деликатесах могли лишь мечтать. Но Генсек ЦК КПММ, конечно уж, был необыкновенным человеком.

Москвин следил за своей фигурой, поэтому завел традицию прогуливаться после еды. Перед тем как покинуть помещение, он выглянул в окно. Часовой, дежуривший у правительственного вагона, заметив, как дернулась красная шторка, вытянулся в струнку и пружинистым взмахом руки отдал честь. Когда Москвин, открыв дверь, спустился на пути, страж с собачьей преданностью уставился на генсека в ожидании приказаний. Не обращая внимания на готового лопнуть от перенапряжения солдата, Генсек, ссутулившись, прошелся вдоль поблескивавшего в тусклом свете фонарей красного бока вагона.

Сейчас, в мирное время, вагон вождя Коммунистической партии Метро размещался на ветке из двух путей, у развилки неподалеку от станций Площадь Революции и Александровский сад. Ничего, что обе станции находились формально за пределами Красной линии: Ленин тоже больше любил Женеву. А Площадь Революции имела для Москвина огромное значение. Эта станция, расположенная вблизи Мавзолея, была его главным личным трофеем в войне между коммунистами и Ганзой.

Именно здесь Москвин принимал подъезжавших с самой Красной линии на дрезинах членов Политбюро, тут оглашались решения, которые служили руководством к действию на всех станциях Линии. Жизнь в этом уголке Метро, где даже своды туннелей имели не полукруглое, а ромбовидное сечение, была особенной. И конечно же бурлила. В обычные дни высокопоставленных посетителей было так много, что у охранников руки отваливались от постоянного отдавания чести.

Сегодня в туннеле царила мертвая тишина. На всем его протяжении, насколько хватало глаз, через каждые пятьдесят метров стояли молчаливые часовые, а лозунг, написанный на длинном отрезке кумача и натянутый на стене напротив вагона, был как никогда актуален. Товарищ Москвин призывает к бдительности! Вот уже две недели охранники на постах в туннелях, ведущих к штаб-квартире генсека, несли службу в усиленном режиме. Причиной тому была очередная провокация отщепенцев-троцкистов… Не троцкистов даже, а чегеваровцев!

Да, самое возмутительное, что эти отщепенцы имели наглость называть себя Первой Интернациональной Красной Боевой имени товарища Эрнесто Че Гевары бригадой! Москвин именовал их Бригаду иначе, и куда короче – банда! И банда эта, используя марксистскую терминологию, совершенно распоясалась!

Когда-то Бригада была летучим партизанским отрядом, который на стороне Красной линии сражался с фашистами Рейха и иногда трепал Ганзу. Беда была в независимости Бригады: к Красной армии она прямого отношения не имела, и когда Москвин официально заявил о примирении с Рейхом, чегеваровцы не подумали слушаться. У них с фашистами шла своя война, личная. Помозговав, генсек решил бунтарей не вешать, а прикармливать. Он публично отрекся от Бригады, заявив, что та ему больше не подчиняется, но втихую продолжал снабжать партизан горючим и боеприпасами. Пусть лучше кусают фашистов, чем сеют смуту дома. Политика.

Но в последнее время Бригада стала совсем уж отбиваться от рук. Несколько раз Москвин через своих людей открытым текстом запрещал ей те или иные диверсии – больно уж были неподходящие моменты. Чегеваровцы будто ничего не слышали. И прокол коммунистов с траурным поездом Ленина довершил полное разложение Первой Интернациональной. Эта веселая компания, разъезжавшая по Метро на мотодрезине, объявила об окончательном разрыве с партийцами ввиду явных идеологических расхождений.

После того как Москвин попытался завернуть чегеваровцам кран снабжения, отказав в дозаправках и продовольствии, те оборзели вконец. Они стали врываться на отдаленные от центра станции Красной линии, «экспроприируя» все, что заблагорассудится.

Русаков, командир группы, уже не делал различия между коммунистами и фашистами, а его база на Автозаводской стала подобием анархистской Войковской. Правда, от Нестора и его вольницы Русаков тоже держался особняком, считая себя и своих бойцов, ни много ни мало, последними настоящими революционерами.

Крысы побежали с корабля. Белорусская-радиальная, которая раньше вроде бы сочувствовала коммунистам, лишь зачуяв, что власть коммунистов поослабла, тут же стала назойливо оказывать любезности Ганзе, а документы эмиссаров Красной линии проверять с оскорбительной тщательностью. По Метро поползли слухи о крупном займе, который руководство Белорусской получит от Содружества Станций Кольцевой линии в качестве награды за дальнейшее охлаждение отношений с коммунистами.

И только-только наметившееся сотрудничество с Рейхом из-за Первой Интернациональной застопорилось. Фашисты не хотели больше верить, что Москвин со товарищи не могут приструнить распоясавшихся чегеваровцев, решив, что красные ведут двойную игру. А уж после истории с метропаровозом и вовсе задрали свои арийские носы, поняв, что коммунисты даже на территории Красной линии не могут навести порядок. Какие из них союзники? Больше похоже на лакомый кусок для стервятников.

Москвин продолжал размышлять, вглядываясь в глубь туннеля. Да, охранники все так же тянулись во фрунт, партийное окружение все так же подобострастно лизоблюдствовало, а народ синхронно рукоплескал на демонстрациях, но…

Проницательного политика было непросто обмануть.

Все это делалось по инерции, в счет его прошлых заслуг, и кредит доверия быстро иссякал. Пьедестал, занятый Москвиным сразу после исхода человечества под землю, еще не шатался, но уже дал первые заметные трещины.

Внешние угрозы были только частью общего кризиса. С этой стороны баррикады враги были известны, так же, как и меры, которые следовало применять по отношению к ним. А вот с внутренним врагом разобраться было куда как сложнее. Система, выстроенная по образу и подобию КПСС, не оставляла шансов споткнувшемуся лидеру: ближайший из тех, кто оказывался рядом, тут же втыкал нож в спину дорогому и горячо любимому «хозяину».

Генсек не без оснований подозревал, что первое же неудачное публичное выступление даст противникам его политики, толстобрюхим лишенцам, засевшим в Интерстанционале, отличный повод обрушить на руководство компартии шквал критики. Поэтому последнее время он старался не появляться на людях без необходимости. Однако дальше так продолжаться не могло. Товарищ Москвин решил действовать. Возвращать, понемногу отвоевывать былой авторитет, а для этого – прижимать к ногтю моральных уродов, твердивших на каждом углу о том, что стальная москвинская хватка ослабла.

И подготавливая свое наступление на оппозиционеров, Москвин решил встретиться с человеком, которого раньше не подпустил бы к себе и на пушечный выстрел.

С Чекой, комендантом Берилага.

Этого человека побаивались самые отчаянные головорезы, хотя ничего особенного для этого он вроде бы не делал. Правда, ходили слухи о каких-то подозрительных медицинских опытах на территории вверенного ему объекта. Однако слухи это были непроверенные и ничем не подтвержденные.

Когда Чека предложил генсеку свою помощь, тот поначалу просто отмахнулся. Но те немногие из соратников, которым Москвин безоговорочно доверял, настоятельно рекомендовали ему встретиться со зловещим комендантом лично. И Москвин согласился. Чем черт не шутит? Как-никак покойный папаша Чеки умел не только строить планы, но и воплощать их в жизнь. Если уж тот за что-то брался, то вцеплялся в дело намертво, как лагерная овчарка. Говорят, яблоко от яблони недалеко падает. А если сынок и впрямь пошел в отца… Кто знает? Товарищу Москвину сейчас нужны союзники.

Из дальнего, темного конца туннеля донеслось характерное покряхтывание моториссы. Москвин поспешил вернуться в вагон и занять место за своим столом. Дрезина со скрежетом остановилась на соседнем с вагоном пути. Разговор с охранником, проверявшим у посетителей документы, закончился на удивление быстро. Генсек намеревался раскрыть наугад одну из папок и подпереть лоб ладонью, чтобы встретить гостя в позе величавой задумчивости, но не успел сделать и этого. По ступеням стальной лестницы застучали каблуки. В вагон не вошел, а скорее влетел молодой человек в прорезиненном плаще с капюшоном – темно-сером и наглухо застегнутом.

– Вызывали, товарищ Москвин? – произнес он таким хриплым голосом, словно был простужен.

Генсек выдержал паузу, исподтишка рассматривая посетителя. На первый взгляд, тот не представлял собой ничего особенного. Но только на первый.

Выше среднего роста. Рыжие волосы до плеч, не по уставу. Высокий лоб, узкое и продолговатое лицо – бледное, как у всех, кто вырос под землей. Это лицо выглядело бы несколько женственным, если бы не жесткие складки у губ и глубоко запавшие льдистые голубые глаза.

У молодого человека была неприятная привычка – не мигая, смотреть прямо в лицо собеседнику, словно гипнотизируя взглядом. Это неожиданно выбило у генсека почву из-под ног. А тут визитер еще взял и присел на край москвинского стола. Более того, запустил руку в коробку с его папиросами, выудил одну, прикурил, блаженно затянулся и выпустил дым к потолку вагона.

– Сядь сюда, – как можно суровее произнес генсек, указывая рукой на стул для посетителей. – Ты не у себя на объекте.

Посетитель пересел так стремительно и бесшумно, словно двигался не человек, а привидение.

– Я слышал, что у тебя, комендант, есть план, способный окончательно и бесповоротно склонить чашу весов на нашу сторону. Идея, которая позволит Партии поставить на колени все Метро.

Эту фразу Москвин произнес со слышимой насмешкой: если уж мне, отцу народов, не удалось придумать ничего путного, то куда уж тебе, сосунок? Генсек ожидал увидеть на лице коменданта лагеря обиду, но тот вдруг нагло улыбнулся, демонстрируя ряд поразительно мелких и острых зубов.

– Начнем с того, товарищ Москвин, что вы палец о палец не ударили, чтобы изменить общую ситуацию в нашу пользу, – тоном обвинителя произнес он. – Прячетесь от жизни здесь, в уютном вагоне, сочиняете меморандумы и делаете вид, что все еще способны управлять компартией.

Москвин вскочил, как ошпаренный, лишь чудом не пробив головой потолок вагона.

– Да как ты смеешь, сопляк? Вон!

Чека пренебрежительно улыбнулся:

– Оставьте эти театральные жесты для безмозглой толпы, Москвин. Меня вскакиваниями да подпрыгиваниями не проймешь. Лучше уж выслушайте правду, какой бы горькой она ни была. Кроме меня вам ее все равно никто не скажет… Так будете слушать или мне уйти?

Неожиданно для себя гранитный генсек сдался и опустил глаза, чтобы не встречаться взглядом с визави, но легче от этого не стало. Теперь он видел тонкие, нервно скребущие зеленое сукно скатерти пальцы, похожие на лапы паука, добравшегося до застрявшей в тенетах мухи. К тому же в пепельнице дымилась брошенная гостем папироса, придавая ей сходство с пробудившимся от спячки вулканом.

Чека заговорил.

Рассказал, какая обстановочка на периферийных станциях: моральное разложение, буйство спекулянтов, расцвет черного рынка, диссидентство и самиздат, разгул ганзейских спецслужб и внедрение агентов Рейха. В двух словах обрисовал брожение в ближнем круге генсека – назвал пофамильно несколько человечков, которых Москвин считал старыми друзьями, которые возглавляли важнейшие направления в партдеятельности и которым следовало бы возглавить расстрельные списки, если Чека говорил о них правду. Картина выходила удручающая: Красная линия, того и гляди, могла распасться на куски, покатиться отдельными станциями, как за полвека до нее – СССР. Красная линия – тень глиняного колосса, сказал Чека.

Он обвинял, убеждал, призывал к активным действиям, а генсек не находил ни сил, ни слов, чтобы возразить. Он мрачнел все больше: парень говорил правду, и был, похоже, действительно единственным человеком в окружении генсека, который не боялся эту правду ему сказать. Что теперь с ним сделать? Схватить и бросить в тот самый лагерь, который минуту назад находился в его подчинении? Или…

– Баста! – хлопнув по столу ладонью, но при этом опять-таки не глядя собеседнику в глаза, рявкнул Москвин. – Я и сам все это знаю! Что дальше?

– Пусть все сдохнут, – улыбнулся Чека.

– Что ты… – вскинул брови Москвин.

– Мне известно место, где хранится вирус, вызывающий одно презабавное заболевание. Смертность – без лекарства – приближается к ста процентам. А лекарство от него будут иметь только верные нам люди. Компартия получит в руки оружие, с помощью которого сможет диктовать свою волю всему Метро. Два-три очага инфекции, и заткнутся все крикуны, а те, кто продолжат вопить, захлебнутся своей кровью. Если понадобится, мы отправим контейнеры с вирусом на каждую станцию, очистим Метро от всей мрази и построим на обломках этого дрянного мирка новое светлое будущее!

Выслушав предложение Чеки, Москвин воспрянул духом. Молодой человек теперь показался ему похожим на самого Павку Корчагина – своей целеустремленностью, фонтанирующей энергией и полным отсутствием внутренних противоречий. Что ж, пришли тяжелые времена, пора опираться именно на таких фанатиков. Фанатизм – движущая сила истории! Кто-то называет подобных людей пассионариями, кто-то сумасшедшими. Какая разница? Главное, они отличаются от смирившихся с действительностью обывателей уверенностью в собственной правоте и желанием действовать. План Чеки – или как его звать, ЧК? – неплох.

Но вот только этот молодой человек сам не остановится. Для Москвина таинственный вирус – подарок судьбы, но лишь как инструмент давления. Конечно, старик не станет истреблять весь народ Метро… Вирус нужен, только чтобы приструнить непокорных… А вот этот паренек и на самом деле заразит все станции подряд, методично, одну за другой, и не станет при этом мучиться угрызениями совести.

Москвин ободряюще оскалился коменданту, а сам при этом вспомнил слова Ленина после встречи с Махно: «Хороший попутчик, но только до первого поворота».

Владимир Ильич знал, что говорил, и понимал, что делал. Так будет правильно поступить и с Чекой. Использовать на определенном этапе, а использовав, аккуратно устранить. Проверенных способов хоть отбавляй: можно судить за предательство, организовать несчастный случай или просто пристрелить в темном туннеле без суда и следствия.

Товарищ Москвин торжественно поднялся со своего места и крепко пожал Чеке руку.

– Мне нравится твой план, товарищ комендант, – произнес с расстановкой генсек. – Считай, что коммунисты Красной линии всецело с нами. Соответствующее решение проведем через ЦК, но это формальность. Что потребуется для выполнения задания партии?

– Вирус хранится на поверхности. Тот, кто вскроет хранилище, неминуемо заразится и станет носителем.

У Москвина по спине пробежали мурашки, и он поежился.

– Ты собираешься пожертвовать нашими людьми? Или кем-то из своих подопечных?

– Ни то, ни другое. Мне, так же как и вам, дорог каждый член партии. А мои, как вы изволили выразиться, подопечные слишком слабы, чтобы проделать такой трюк. Заразу с поверхности доставит преступник, заочно приговоренный партией к смерти и прячущийся от нашей мести в Полисе.

– Ты кого имеешь в виду? – Генсек прощупал цепким взглядом нервное лицо коменданта, и его вдруг осенило: – Томский?

– Так точно. Этот отморозок безропотно пойдет туда, куда я прикажу ему.

– Но почему ты раньше не…

– Мне нужен ученый, – не обращая внимания на удивление Москвина, продолжал Чека, – ученый, который участвовал в разработке вируса и знает, как с ним обращаться. Но все это – мои заботы. От вас мне потребуется только разрешение на полную свободу действий. И ведь я его уже получил, не так ли? – Он обнажил свои мелкие зубы в хищной улыбке.

Дежуривший у вагона охранник никак не мог отделаться от чувства смертельной опасности, которое будили в нем прибывшие с посетителем сопровождающие: двое парней лет тридцати на вид, о «подвигах» которых он был наслышан. Эти двое на первый взгляд разительно отличались друг от друга. Первый был розоволицым, двухметрового роста альбиносом с красными глазами и подбородком, напоминающим формой острие штыковой лопаты. Картину довершали легкие, как пух, и почти прозрачные волосы, а также едва заметные серебристые ресницы и брови. Второй – смуглый, выбритый до синевы и стриженный «под ежик» жгучий брюнет из племени квадратнолицых. Его густые, черные брови, наоборот, соединялись над переносицей в одну линию, а волосы казались жесткими, как стальная проволока.

Оба молодчика вели себя спокойно, иногда даже одаривали охранника вежливыми, но словно натянутыми на лицо резиновыми улыбками. И все же тому было не по себе. Он пару раз откашливался, собираясь обратиться к спутникам коменданта, но что-то внутри мешало ему заговорить первым, а эти двое явно предпочитали помалкивать. Да и вообще, оба выглядели как наемные убийцы. Хорошо, при входе на станцию у всех посетителей оружие изымалось… Хотя эти мордовороты в оружии вряд ли нуждались. Судя по виду, они способны были разорвать человека на части голыми руками.

Полчаса прошло в напряженном молчании, и когда, наконец, из правительственного вагона вышел сияющий и несказанно довольный собой комендант Берилага, охранник с облегчением вздохнул: слава богу, все кончилось мирно. Он и не подозревал, что товарищ Москвин только что дал приказ о подготовке военных действий в масштабах всего Метро.

Оставшись один, генсек протянул руку к телефону и набрал короткий внутренний номер.

– Берзина ко мне! – командным тоном произнес он в трубку. – Как нигде нет? Разыскать!

Глава 3

Семя профессора Корбута

Как ни спешил Толя увидеть Елену, он все-таки развернулся и двинулся в торец станционного зала, к переходу на Арбатскую. Совет Полиса должен знать о том, что творится на Красной линии. Концлагерь – это уж слишком. В Метро! В тесном мирке, где каждому человеку каждую секунду грозит опасность! Разве мало того, что врагами жалкой горстки людей становятся голод и жажда? Разве недостаточно атак чудовищ с поверхности и подземных монстров? Разве не хватает угроз со стороны полоумных сектантов, готовых разорвать на куски любого чужака просто ради развлечения? Все Метро, рукотворная преисподняя, и есть сплошной концлагерь… Как можно устраивать новый кошмарный круг в этом аду? Когда такое вытворяли фашисты, занимавшие всего-то три станции, это было постыдно, омерзительно, но вообразимо. Когда концлагеря начинали создавать коммунисты, полноправные хозяева целой ветки, это становилось нестерпимо.

Шагая по межлинейнику, Томский уже точно знал, кому сообщит о концлагере. Полковник Сычев был одним из членов Совета, уважаемым кшатрием, к голосу которого прислушивались. А еще – одним из немногих руководителей Полиса, считавших Толика своим другом. Бывший десантник, Сычев руководил секцией рукопашного боя. Он являлся автором оригинальной концепции самообороны без оружия и считал Томского одним из самых талантливых учеников.

Отыскать Сычева было делом непростым – тот был вечно занят то на тренировках, то на бесконечных совещаниях. Однако сегодня Толе повезло. Он застал полковника в окружении группы старых вояк. Поседевшие в многочисленных передрягах псы войны просто болтали, вспоминая былые дела и погибших товарищей. Похожие друг на друга, кряжистые, с обветренными и грубоватыми лицами, они и говорили одинаково – короткими, рублеными фразами.

Томский не стал вмешиваться в разговор, а просто остановился в сторонке, дожидаясь, пока Сычев заметит его сам. Через несколько минут полковник встал и направился к гостю с широкой улыбкой на хитроватом лице.

– А-а-а, мама анархия, папа стакан портвейна? Здорово-здорово. Что, давненько не попадал под прессинг? Поразмяться пришел?

Увидев сосредоточенное выражение на лице Толика, полковник перестал улыбаться.

– Случилось чего?

Томский в двух словах изложил суть проблемы и уже в середине своего короткого рассказа по недовольному виду кшатрия понял, что сам факт существования Берилага для того не новость и не тайна. Выслушав сообщение Томского, Сычев хмыкнул, достал из кармана потертый кисет, обрывок бумаги и принялся сворачивать самокрутку.

– Что ж, это в их стиле… Берилаги, Гулаги… Аврал, Беломорканал, – произнес он, всецело сосредоточившись на своем важном занятии. – Сталинские штучки. А тебя, я вижу, всерьез зацепило?

– А тебя нет? – возмутился Томский.

– Остынь! – буркнул Сычев и, прикурив, разогнал ладонью клубы махорочного дыма. – В это дело Полис вмешиваться не станет. Может, со стороны мы и кажемся мечтателями, но на самом деле здесь живут прагматики, парень. Прежде чем предпринять что-либо, Совет просчитывает каждый шаг и лишь после этого действует. В Метро полно неотложных дел, в которые действительно следует вмешаться. Никаких Полисов на это не хватит. Предлагаешь объявить войну Красной линии? Лично я – «за»! Полковник Сычев хоть сейчас готов ввязаться в эту заваруху. А вот член Совета Полиса Сычев – категорически «против». Никаких войн! Если идти на конфронтацию по любому поводу, скоро довоюемся до того, что всех нас по пальцам можно будет пересчитать. Здравомыслие, Томский, обязывает! Не забывай, ты теперь живешь в Полисе – священном сердце этого треклятого подземелья. И этого сердца за всех болеть не хватит. Тут тебе не Войковская. Так что давай без эмоций и самодеятельности.

– Ну-ну, все ясно… Трезвый расчет и никаких лишних телодвижений, – с горечью констатировал Томский. – О своем контингенте печетесь…

– Точно, забота об людях… – с ударением на последнем слоге в слове «люди» произнес Сычев. – Да не убивайся так. Ну, чего ты с лица-то сбледнул? Доложил и спасибо. Считай, что принято к сведению. Как там твоя Ленка?

– Спасибо, хорошо.

Томский понял, что последний вопрос задан для формы и означает окончание разговора. Пожал полковнику руку и отправился восвояси.

Доложил и ладно. Свою миссию он выполнил и может с чистой совестью вернуться к беременной жене и тихо-мирно дожидаться рождения своего сорванца. Войны и стычки теперь не для него. Да здравствует мир! Пусть себе брат Вездехода томится в заключении, пусть художник рисует грустных мутантов за решеткой. Отныне дело анархиста Томского – сторона. У него есть семья, работа, усиленный паек и все необходимое для того, чтобы лет этак через десять получить место в Совете, состариться в Полисе и начать призывать будущих сорвиголов к рассудительности и здравомыслию.

Занятый своими грустными размышлениями, Толик и сам не заметил, как добрался до Боровицкой. Теперь настроение ему могла поднять только Елена.

Он попытался отыскать жену взглядом, но увидел, что ее место за рабочим столом пустует. Стопки книг, развернутая подшивка старых газет да парочка браминов в серых балахонах, ожесточенно спорящих об относительности времени и пространства. Скорее всего, Лена уже дома. Ведь сейчас у нее появилась масса чисто женских, связанных с беременностью проблем. Заглянув к себе в закуток и не найдя там жены, Томский вновь вернулся к ее рабочему столу. Елена там так и не появилась, и Толик решил дождаться ее, машинально перелистывая подшивку пожелтевших газет и прислушиваясь к научному бреду хранителей.

Прошло полчаса. Под ложечкой у Томского ныло все сильней, все тревожней.

Встав из-за стола, он вдруг заметил сложенный пополам листок бумаги. Возможно, это была просто закладка, но сердце у Толи сжалось, а по спине побежала волна холода. Он развернул листок. Буквы прыгали перед глазами, и прочесть написанное удалось не сразу. Когда же до Томского, наконец, дошел смысл записки, он вынужден был опереться руками о стол, чтобы не упасть.

«Любимая! Нам нужно срочно встретиться. У меня беда. Сам прийти не могу, жду тебя на Полянке. Т.».

Считаные секунды потребовались Толику на то, чтобы понять: его почерк подделан, записка подброшена, а Елена, толком не разобравшись в ее содержании, испугалась за Толю и убежала на Полянку. Ловушка!

Томский развернулся на месте и бросился к выходу.

* * *

Расталкивая толпу, он бежал по платформе в конец перрона, туда, где зияло отверстие туннеля. Даже не заметив приставной металлической лестницы, он спрыгнул на рельсы и помчался вдоль сложенных у путевой стены коротких шпал и груд битого кирпича.

Дежуривший на сотом метре пограничник в зеленой фуражке успел лишь удивленно взглянуть на Толика, когда тот вихрем пронесся мимо цементных блоков КПП. Томский даже не стал расспрашивать, проходила ли здесь Елена: разговор отнял бы драгоценное время, которого и без того осталось очень мало. Если произошло чудо и жена осталась на Боровицкой, он просто заглянет на Полянку и вернется обратно.

Освещенный участок туннеля закончился. Лишь теперь Томский понял, что в спешке забыл о фонарике, но без колебаний продолжал бежать наугад. Ему хватало чувства туннеля и шпал под ногами. Вскоре глаза привыкли к темноте, и Томский смог различить впереди будку путевого обходчика, остатки побелки на ее кирпичных стенах и стальную дверь с едва заметной светящейся надписью «ПД-43».

Он собирался проскочить мимо очередной будки, не снижая скорости, но неожиданно налетел на неизвестно откуда взявшееся препятствие. Падение, удар лицом о шпалу. Ослепительная, как молния, вспышка, разноцветные круги перед глазами. Соленый привкус крови во рту. Несмотря на сильное головокружение, Томский попытался подняться, но удар по спине вернул его в горизонтальное положение. Новый удар – такой силы, что перехватило дыхание, – пришелся под ребра. И все это – в полной тишине. Потом вспыхнул свет фонарика, и когда Томский смог приподнять голову, он увидел великана в сером прорезиненном плаще. Тень от надвинутого на лоб капюшона скрывала глаза, а вместо рта и носа у создания была чернота.

Толик изо всех сил старался не поддаваться панике, однако в голову полезли дурацкие байки о разгуливающих по Метро безликих чудовищах-големах. «Спокойно! – приказал себе Томский. – Возьми себя в руки! Демоны не владеют приемами рукопашного боя. Маскарад и дешевые трюки!»

В темноте позади кто-то произнес:

– Отбегался парень. Гиви, свяжи этому спортсмену руки.

Нет, не демоны – люди. Но облегчения от этого мало. Если Толик позволит связать себе руки, тут ему и крышка. Следовало действовать без промедления. Надо сконцентрироваться только на одном – встать на ноги. Причем – проделать это так быстро, чтобы не оставить человеку по имени Гиви ни секунды на раздумья. Он ведь обязательно наклонится, чтобы выполнить приказ. И тогда…

Как только Томский понял, что это произошло, он резко перевернулся на спину. Черная повязка, скрывающая рот и нос, стала мишенью для удара, в который Толик вложил все силы. Н-на!

Гиви, охнув, отшатнулся.

Когда Толя вскакивал на ноги, прямо перед его лицом, со свистом разрезая воздух, мелькнуло что-то тонкое и блестящее. Он даже не успел понять, что струна-удавка только чудом не обвила его шею – настолько сосредоточился на Гиви. Точный удар пяткой в голову опрокинул верзилу на спину, его серый плащ распахнулся. Ага! Заткнутая за брючный ремень заточка с длинным трехгранным лезвием и рукояткой из обрезка гофрированной резины была как раз тем, что требовалось. Томский резким движением выдернул оружие и, не разворачиваясь, наобум ткнул назад. Раздался вопль: стальное жало вонзилось в ляжку второго нападавшего. Яростно шипя, тот попятился, вырвав заточку из раны. Почувствовав движение за спиной, Толик, не оборачиваясь, ударил локтем в голову успевшего оклематься Гиви и выпрыгнул на середину туннеля, чтобы видеть обоих противников. Он ожидал продолжения драки, но ошибся. Гиви растерянно мотал головой, а его товарищ зажимал пальцами рану на ноге.

– Мы еще встретимся, Томский, – прошипел он. – Сам приползешь к нам, тварь! На карачках!

Преследовать покидавшую поле боя парочку у Толика не было сил. Когда тьма поглотила две фигуры в серых плащах, он привалился спиной к стене и медленно сполз по ней на пол туннеля. Кто эти люди? Откуда они знают его? И куда он должен приползти?

Куски мозаики складывались в картину: кто-то обманом вызвал его жену на Полянку, похитил ее и выманил вслед за ней самого Томского – чтобы совершить на него покушение. Надо идти вперед! Шатаясь, он с трудом поднялся на ноги и двинулся к Полянке. Чтобы добраться до станции, ему потребовалось не меньше получаса. Слишком долго для того, чтобы кого-то там найти. И все же кое-что Толик обнаружил: в самом начале платформы белел обрывок бумаги, придавленный кирпичом.

Томский отыскал в кармане спички. Судя по свежим пятнам на листке – следам крови из раны на ноге дружка Гиви, – послание предназначалось именно ему. Когда Томский развернул записку, то первое, что бросилось в глаза, была монограмма в виде букв «Ч» и «К», обвитых куском колючей проволоки. Лаконичный текст раскрывал секрет клички коменданта Берилага. Две таинственных буквы оказались аббревиатурой, сокращением имени и фамилии.

Спичка погасла, но Томский даже не заметил этого. Итак, враг не истреблен. Он просто переродился и ждал своего часа, чтобы ударить в тот момент, когда Томский станет наиболее уязвимым.

Зарычав, молодой человек ударил кулаком в стену туннеля с такой силой, что в кровь разбил костяшки пальцев. Несмотря на темноту, семь слов записки словно полыхали у него перед глазами: «Встретимся на Лубянке. Искренне расположенный, Чеслав Корбут». Это было приглашение, от которого нельзя отказаться…

* * *

В тот момент, когда Томский обдирал в кровь кулаки в ярости от собственного бессилия, виновник его бед блаженствовал в своем кабинете на станции Улица Подбельского. В помещении царил полумрак. Огонек керосиновой лампы едва пробивался сквозь закопченное стекло, освещая безмятежное лицо сына профессора Корбута. В нем не было ни намека на фанатизм и наглость, так поразивших недавно не склонного к сантиментам товарища Москвина.

Чеслав Корбут сидел в кресле с вытертой на подлокотниках обивкой и поглаживал спину белого пушистого зверька, свернувшегося калачиком у него на коленях. Существо длиной сантиметров в сорок имело пушистый хвост, короткие полукруглые уши и умильную мордочку с розовым носом и черными глазенками. Животное это выглядело бы как обыкновенная ласка, если бы не одно обстоятельство: воздействие радиации наградило его двумя лишними лапками.

– Шестера, девочка моя, – ворковал Корбут. – Только ты одна у меня и осталась. Вокруг одни дураки и сволочи. Ну ничего, подружка, прорвемся. Мы им еще покажем, кто здесь хозяин.

Грозный комендант Берилага находился в прекрасном расположении духа, и главной тому причиной была его любимица. Когда шестилапая ласка была рядом, страсти, бурлившие в груди у Чеслава, затихали, и клокочущий котел эмоций на время остывал. В такие минуты Корбуту хотелось только одного: не видеть людей, смотреть на тлеющий огонек керосинки и чувствовать ласковое тепло Шестеры у себя на коленях как можно дольше.

Под потолком комендантского кабинета висели две мощные люминесцентные лампы, но комендант пользовался ими только во время работы. С раннего детства яркий свет вызывал у него острые приступы головной боли и непреодолимое желание крушить все, что попадалось под руку. От этого недуга Чеслава не смог вылечить даже отец – ныне покойный профессор Михаил Корбут, поэтому размышлять и строить планы начальник Берилага предпочитал в полутьме.

В последнее время все его мысли занимал именно погибший отец. Довольно сложные, если не сказать напряженные отношения между гениальным ученым и просто талантливым сыном-хирургом остались в прошлом. Когда-то Чеслав не мог простить отцу своего вынужденного прозябания в тени гения. Теперь эта обида казалась мелкой и несущественной. Трагическая гибель профессора под колесами угнанного анархистами метропаровоза все расставила по своим местам. Позволила сыну понять, насколько сильна была его любовь к отцу. Боль утраты засела в сердце острой занозой, не давая забыть о себе ни на секунду.

Чеслав никогда не испытывал привязанности к себе подобным и никому, даже отцу, не поверял своих сокровенных мыслей. Теперь, после смерти единственного близкого существа окончательно отделив себя от человечества, он стал ненавидеть всех и вся. Темная пропасть, в которую превратилась душа Корбута-младшего, надежно скрывала от посторонних все его тайные замыслы. Они копошились в его мозгу, как змеи. Сворачивались в клубки и распрямлялись, чтобы жалить врагов.

Коменданта Берилага не смог раскусить даже удивительно проницательный Москвин. За привычной трескотней о благе компартии он не разглядел главной цели, которую преследовал молодой Корбут. Единственной настоящей целью замысла Корбута-сына была месть убийцам Корбута-отца. Мысленно Чеслав не раз подвергал тех, кто погубил отца, самым изощренным пыткам, заставлял их умирать в страшных конвульсиях. Карандашные портреты угонщиков метропаровоза, развешенные по всей Красной линии и на дружественных красным станциях, ежедневно напоминали ему о кровных врагах: Томском, бывшей лубянской комсомолке Елене и прапорщике Аршинове. Однако, несмотря на солидное вознаграждение, обещанное за поимку преступников, арестовать их и доставить на Лубянку так никому и не удалось. Чеслав сходил с ума от ненависти, сознавая, что Томский со своей подругой счастливы и находятся под защитой Полиса, а кризис красной идеологии и снижение авторитета Москвина не оставляли ни малейшей надежды на то, что врагов выдадут благодаря дипломатическим переговорам. По этой же причине Чеслав не мог действовать самостоятельно. Похитив граждан Полиса, он неминуемо навлек бы на себя гнев руководства компартии и, возможно, лишился бы своего поста и безграничной власти над заключенными. Власти, которой очень дорожил.

Выход подсказал покойный отец. Он, пусть и мертвым перстом, указал сыну верный путь. Разбирая бумаги профессора в разгромленной анархистами лаборатории на Лубянке, Чеслав наткнулся на потрепанную папку с грифом «Секретно». В ней хранились материалы о вирусе, который когда-то был разработан группой ученых в секретных лабораториях КГБ. В свое время работы над проектом «Немезида» были приостановлены лично генеральным секретарем КПСС Андроповым. Испытания в Средней Азии так напугали разработчиков, что проект был свернут навсегда. Однако через некоторое время на архивные записи напал Корбут-старший, в то время еще непомерно амбициозный безусый лаборант. Втайне от начальства оживил замороженные разработки, был застигнут за запрещенным занятием и вынужден вновь все свернуть. Собрал все в папку и отложил до лучших времен. И вот эти времена наступили – для его сына. Чеслав раскрыл заветную папку, и с ее страниц тень отца подсказала ему путь мести.

Ящик Пандоры, запечатанный личным приказом генсека ЦК КПСС, будет открыт по велению его наследника. Красной линии требовалось сверхоружие – и она его получит. Последствия доставки в Метро вируса мало волновали коменданта Берилага. Пусть умрут сотни и тысячи никчемных людишек. Чеславу было важно только одно: среди этих тысяч должны быть несколько человек, повинных в гибели профессора Корбута. Они – главное. Смерть остальных – побочное явление. И только отомстив, Чеслав сможет обрести покой и вернуться к своим неспешным научным исследованиям в области тератологии[1].

Размышления ЧК были прерваны самым неожиданным образом: вскрикнув от неожиданной боли, он вскочил с кресла. Ловко вывернувшись из рук Чеслава, Шестера шлепнулась на пол и юркнула под металлические стеллажи, стоявшие вдоль стены кабинета. По своему опыту Корбут знал: искать зверька теперь бесполезно. Шестера отыскивала в стене какую-то дыру и убегала от хозяина всякий раз, когда ей вздумается.

Ласка не в первый раз кусала коменданта за пальцы, и эти маленькие шалости ей прощались. Однако Чеслав никак не мог избавиться от ощущения, что настроение капризной любимицы меняется не просто так. Очень часто коменданту казалось, что приступами агрессивности у Шестеры руководит некий невидимый, скрытый во тьме наблюдатель. Что он не перестает следить за ним ни в первую половину суток, ни во вторую и только и ждет, чтобы напасть и перерезать ему горло столовым ножом или его же любимым скальпелем. И только с большим трудом Чеславу удавалось отогнать от себя эту мысль, да и то не всегда.

Побег Шестеры означал, что время отдыха закончилось. ЧК включил верхний свет, погасил керосиновую лампу и, усевшись за рабочий стол, обработал пропитанной самогоном ваткой кровоточивший палец.

Теперь стали видны детали интерьера рабочего кабинета коменданта. На стеллажах не было книг. На полках поблескивали большие и маленькие стеклянные банки. Часть из них была накрыта тряпками, а в остальных…

От содержимого этих банок бросало в дрожь даже двух безбашенных садистов-помощников. А уж сам владелец сосудов снискал славу если не воплощенного дьявола, то уж точно ближайшего из его подручных. В стеклянных банках с формалином хранились части тел людей и животных, изуродованных радиацией. Руки и ноги с лишними и недостающими пальцами. Сплюснутые и чрезмерно вытянутые головы. Искривленные дугой позвоночники горбунов. Подернутые пленкой катаракты глаза. Зародыши с различными степенями отклонений от нормы.

Чеслав приходил в ярость, если кто-то из его приближенных осмеливался называть эту коллекцию музеем уродов. Сам он предпочитал использовать куда более нейтральное название – Кунсткамера. Комендант Берилага не считал себя садистом, напротив, был глубоко убежден: его научный подвиг будет по достоинству оценен потомками, если таковые появятся. Даже в том случае, если люди когда-то выйдут на поверхность, чтобы остаться на ней навсегда, его открытия будут им полезны и, возможно, помогут ликвидировать последствия длительного пребывания в аномальной среде Метрополитена.

Дождавшись, пока пораненный палец перестанет кровоточить, Корбут выдвинул ящик письменного стола и достал из-под кипы бумаг фотографию улыбчивого офицера в эсэсовской форме. Узнай кто-нибудь о том, что тайным кумиром коменданта Берилага был сам Йозеф Менгеле, главный врач немецкого концлагеря Освенцим, Чеславу не поздоровилось бы. Да, втайне с новым, нынешним Рейхом сотрудничать было можно, но признаться в преклонении перед древним архиврагом советского коммунизма… За такое в лучшем случае – лубянские казематы. В лучшем.

Чеслав нежно провел пальцами по фотографии. Менгеле – всего лишь банальный преступник, убийца по призванию? Глупости! Ложный посыл! То был истинный сверхчеловек среди тварей дрожащих! Просто иногда научный поиск, как и религия, требует жертв, и доктор принес их, не дрогнув, на алтарь знаний. Нет, не садист он был, но Великий Любопытствующий! А это – первый признак настоящего ученого. Не каждому исследователю предоставляется такая возможность расширить границы познания, и грех было ею не воспользоваться. Просто приходит время, когда титанам мысли нужно плюнуть на условности и выйти за периметр общепринятых взглядов. А изуверскими его опыты могут считать лишь дилетанты.

Истинное значение научного подвига Менгеле Корбут-младший осознал, лишь прочитав одну из книг в обширной библиотеке отца. Он хорошо запомнил аргументацию автора. Выступая в защиту Менгеле, тот в качестве примера привел изобретателей аспирина – ученых знаменитой немецкой фирмы «Байер». Она тоже, наряду с другими германскими предприятиями, использовала для проверки своей продукции узников Освенцима. Однажды, работая над новым снотворным, фармацевты «Байера» запросили у руководства концлагеря для своих научных опытов сто пятьдесят человек. Уже через неделю им потребовалось еще сто пятьдесят узников. Спрашивается, что сталось с первой партией? И кто помнит сегодня об этих невольных первопроходцах медицины? Смерть всегда подпитывает жизнь, и наоборот. Страдания одних приносят облегчение другим. Любой, кто думает иначе, – лицемер и ханжа.

Раздался стук в дверь. Чеслав быстро спрятал фотографию под стопку бумаг и с шумом задвинул ящик.

– Войдите!

Дощатая дверь распахнулась. На пороге стояли подручные коменданта Берилага и одновременно сотрудники его собственной тайной полиции – Гиви Габуния и Мартин Лацис. Для них не существовало невыполнимых заданий. В свое время эти бывшие контрразведчики Красной линии слишком часто нарушали дисциплину и субординацию, за что и были с позором изгнаны из рядов партии. Их не единожды могли расстрелять за наплевательское отношение к обязанностям и превышение полномочий (а если называть вещи своими именами, откровенный садизм). Их искренне ненавидела вся красная ветка. И только коменданту Берилага удавалось их контролировать. Гиви и Мартин не боялись ни Бога, ни черта, но готовы были беспрекословно исполнить любой приказ Корбута-младшего, под крылышком которого чувствовали себя в безопасности. А он иногда в шутку называл их именами спутников Марса – Фобос и Деймос, то есть Страх и Ужас.

Приближенными коменданта они стали, возможно, еще и потому, что природа сыграла с Габунией и Лацисом странную шутку. Смуглому и черноволосому латышу Мартину больше подошла бы роль южанина, и наоборот, красноглазый альбинос Гиви никак не тянул на грузина. Несмотря на разность типов и мастей, оба порученца выглядели как сказочные двое из ларца, одинаковые с лица. Наверное, их роднило зверское выражение физиономий.

Сейчас Мартин стоял впереди, в смущении пряча глаза и поеживаясь под пристальным, тяжелым взглядом Корбута. Правая нога брюнета была выше колена обвязана пропитанным кровью обрывком тряпки.

– Проходите-проходите, – Чеслав с многообещающим видом поманил подручных указательным пальцем правой руки. – И рассказывайте, голуби мои, где были, что делали.

– Девчонка доставлена, – с напускной бодростью отрапортовал Лацис.

– Мы хотели сделать сюрприз, – подхватил Габуния, – и заодно притащить сюда самого Томского, но…

– А этот орешек оказался вам не по зубам, так? – Комендант грохнул кулаком по столу. – Было приказано только передать ему записку! Сколько раз повторять: я ненавижу сюрпризы!

Как видно, опасаясь перспективы оказаться в числе экспонатов Кунсткамеры, парочка попятилась к двери, но Корбут неожиданно успокоился.

– Ладно, так и быть, прощаю. Томский придет к нам по собственной воле, – заявил он уверенно. – Сам приползет. Теперь наша главная цель – Владимир Дарвинович Кольцов. Этого ученого-расстригу надо доставить на Лубянку. Буду счастлив поговорить с ним в отцовской лаборатории. Все поняли? – Габуния и Лацис одновременно кивнули и глупо заулыбались. – Выполнять!

Громилы, не смея повернуться к боссу спиной, попятились и растворились в темноте за дверью. Чеслав же, оставшись один, подошел к стеллажу и снял покрывало с самой большой банки.

В ней хранилась залитая формалином голова его отца – покойного профессора Корбута. Бледная кожа обтягивала череп процентов на девяносто. В полураскрытом рту виднелись остатки выбитых зубов. Седая шевелюра окаймляла голову серебристым нимбом, а широко раскрытые глаза смотрели на мир с болью и осуждением.

– Уже скоро, – прошептал комендант Берилага. – Очень скоро, папа.

Глава 4

ЧК собирает гостей

Лена Томская вышла на пути, попыталась приноровиться к ходьбе по шпалам. Получилось не сразу, но потом она зашагала довольно быстро. Не так страшен черт, как его малюют, и не так страшны туннели, как о них болтают. Метро просто проверяет тебя на прочность. Стоит поддаться страху, и ты уже никогда не вылезешь за пределы станции. А если с первых минут докажешь, что ты не из робкого десятка, то подземка принимает тебя и перестает пугать.

Девушка ускорила шаг. Если чудовища и существуют, то живут они не здесь. Блуждающие зеленые огоньки, о которых рассказывают пришедшие в Полис купцы, или бродячие мертвецы, пустые, как барабан, потому, что их внутренности сожрали то ли неведомые твари, то ли туннельные крысы, существуют лишь в больном воображении тех, кто не стал для Метро своим, кто не выдержал первого испытания. А она выдержала!

Совершенно успокоившись, Лена продолжила путь, но очень скоро ей начало казаться, что позади кто-то есть. Существо, которое приноравливается к ее шагам, стараясь не быть услышанным. Несколько раз девушка оборачивалась назад и старательно ощупывала темноту лучом фонарика. Мертвецы все-таки существуют? Вскоре Лена запугала себя окончательно. Как ни гнала она от себя мысль о преследователе, шорох чужих шагов слышался все явственнее. Его уже нельзя было ни игнорировать, ни списать на галлюцинацию. Вывод: позади шел тот, кто не хотел быть замеченным.

С каждым шагом Елена все меньше верила, что встретит на Полянке своего мужа. Обычно тот подписывал послания к ней формально – «Томский», а она свои к нему – «Томская», такая у них была игра меж собой. Почему она не насторожилась, увидев монограмму «Т.»? Решила, что Толя просто слишком спешил… Почерк был его… Кажется, его…

За спиной раздался хруст щебня. Стиснув зубы, чтобы не закричать, девушка резко обернулась, направив фонарь на источник шума. На этот раз преследователь не успел спрятаться или уже не считал нужным сохранять инкогнито.

На рельсах позади нее стоял высокий человек в длинном прорезиненном плаще темно-серого цвета. Надвинутый на лоб капюшон затенял лицо, превращая его в черную дыру. А может, дело вовсе не в капюшоне? Может, существо это вовсе не имело лица? Может, оно явилось из параллельного мира, обители призраков, блуждающих зеленых огоньков и мертвецов, тщетно разыскивающих свои внутренности?

Лена даже не пыталась заговорить с безликим монстром. Она сразу решила прорываться на Полянку, повернулась и ринулась к спасительной станции. Однако впереди ее ждали еще двое в сером, в таких же длинных плащах с надвинутыми на лицо капюшонами. Они одновременно шагнули к девушке, протягивая к ней руки. Елена чудом вывернулась и бросилась бежать по туннелю к Полянке.

Вскоре волнистые ряды кабелей на стене слегка изменили положение. Теперь они плавно пошли вверх, а это означало, что станция совсем близко. Еще через миг Лена увидела путевые стены, облицованные светло-серым потрескавшимся мрамором, и край платформы. Когда она карабкалась наверх, из темного туннеля донесся жуткий звук, хриплый и отрывистый, как собачий лай.

Толи на Полянке не оказалось. Там вообще никого не было. Чудовища могли делать с ней все, что им вздумается. В отчаянии Лена метнулась в самый конец станционного зала, чтобы прижаться спиной к стене и встретить опасность защищенной хотя бы с тыла.

Она рванулась к знакомому панно, но замерла, парализованная ужасом. Вместо лиц у трех членов молодой семьи были черепа, в пустых глазницах которых торжествующе вспыхивали зеленые огоньки. За спиной раздались шаги. Лена обернулась. Безликих монстров было уже не трое… К ней приближалась целая толпа чудищ. Они завывали на разные голоса и вытягивали вперед руки в черных перчатках…

* * *

– Эй, ты, вставай!

Елена вздрогнула от громкого лязга, медленно выбираясь из кошмарного, тревожного сна.

– Ишь, разлеглась, сучка! – буркнул охранник. – Встала и пошла! Комендант ждет.

Нет, не сон. В туннеле на нее действительно напали люди в серых плащах. Только вот до Полянки Лена на самом деле так и не добралась…

На этой платформе Лена оказалась не впервые, но в прошлый раз она почти ничего не разглядела: похитители вкололи ей какую-то дрянь, и всю дорогу до Берилага девушка провела в дурмане. Теперь концентрационный лагерь Красной линии предстал перед ней во всей красе. Сваренные из толстых стальных прутьев клетки были втиснуты между белыми колоннами и занимали почти всю платформу, оставляя узкий полутораметровый проход.

В каждой клетке имелась небольшая решетчатая дверца, снабженная хитрым винтовым замком. Освещалась станция электричеством, но на нем здесь явно экономили. Подвешенные на кабеле под потолком лампочки-груши светились едва ли в четверть накала. Лене с трудом удалось рассмотреть узников. Изможденные люди сидели и лежали на полу. Почти никто не разговаривал, изредка из дальних углов клеток доносилось тихое перешептывание. Появление на платформе девушки не вызвало у несчастных никаких эмоций. В основном в Берилаге томились обычные люди, но в одной из клеток Лена заметила пару горбунов, в другой – нескольких карликов, которых поначалу приняла за детей.

Оказавшись на середине платформы, Томская поняла, что большинство клеток сообщалось между собой посредством коридоров, образуя большие камеры. В каждой из таких общих камер сидели по нескольку десятков человек. Надписей было мало. Кроме названия самого лагеря на путевой стене имелся только столб с указателями, из которых следовало, что Берилаг разбит на две части – лагерь строгого режима и зону для спецпоселенцев.

Елена так и не смогла понять, чем именно отличаются зоны. Те же винтовые замки на низких решетчатых дверцах, те же изможденные лица и никакого намека на различие режимов.

Еще одну интересную подробность девушка отметила, поднимаясь в вестибюль станции. Пути по обе стороны платформы были завалены вровень с полом станционного зала, плотно утрамбованным строительным мусором, а выходы в туннели защищены стальными воротами. Тут же были огневые точки, устроенные из мешков с песком. Высовывавшиеся из них стволы пулеметов смотрели в разные стороны. Таким образом, охранники в камуфляжной форме с красными нарукавными повязками имели возможность простреливать всю территорию концлагеря, оставаясь недосягаемыми для пуль неприятеля. Берилаг казался неприступным.

– Руки назад! За спину!

Приказ охранника напомнил Елене о том, куда она идет. Девушка ослушалась. Обернувшись, она презрительно взглянула на конвоира и принялась поправлять растрепанные волосы.

Охранник подтолкнул непокорную пленницу к двери в стене из красного кирпича.

– С ЧК разговаривать вежливо. Обращаться «товарищ комендант». На вопросы отвечать «да» или «нет»!

«Чека? Что это такое? Чрезвычайная комиссия?» – успела подумать Лена прежде, чем конвоир распахнул перед ней дощатую дверь. Сделав два шага вперед, Томская очутилась в помещении, освещенном только тусклым огоньком керосинки. Стеллажи с рядами каких-то банок, кресло, посредине письменный стол. Пленница решила, что хозяин кабинета еще не пришел, но в эту секунду за спиной щелкнул выключатель, и она зажмурилась от яркого электрического света.

– Ага, вот, значит, как выглядит комсомолка, предавшая Партию, – произнес кто-то хриплым голосом. – Мила, очень мила, ничего не скажешь. Разрешите представиться: Чеслав Корбут, здешний комендант и ваш покорный слуга.

Услышав фамилию Корбут, Лена непроизвольно вздрогнула. Когда глаза привыкли к свету, она внимательно рассмотрела начальника Берилага. На плече у высокого худощавого мужчины с длинными рыжеватыми волосами удобно устроился пушистый зверек с шестью лапами. ЧК бережно опустил его на пол.

– Погуляй, Шестера. Мне нужно поболтать с нашей гостьей.

Комендант занял свое место за письменным столом, и Елена вдруг поняла, что лицо этого человека ей смутно знакомо. Где-то она его видела, но где? Бо́льшую часть своей жизни девушка провела на центральных станциях Красной линии, где Берилаг казался просто страшной сказкой. Повстречать ЧК она могла разве только на митингах.

Впрочем, вскоре внимание девушки тут же переключилось с коменданта на стеллажи за его спиной. Рассмотрев содержимое банок, она вздрогнула, и тут же к горлу подступила тошнота, а голова закружилась. Из нескольких банок на нее глядели сквозь пленку век мертвыми глазами заформалиненные человеческие зародыши.

– Что, страшно? – насмешливо спросил ЧК, пристально глядя в глаза пленнице.

Мало кому удавалось выдержать его тяжелый взгляд, но у Елены получилось. Первым отвернулся Корбут.

– Вы изменили делу партии, перешли на сторону идеологического противника, – заговорил он. – И будете наказаны. Жестоко наказаны – по заслугам. Однако я не зверь, поэтому изыскал возможность выделить вам отдельную камеру. По здешним меркам – номер люкс. Вы не против, если иногда вас будут посещать с ночными визитами наши лучшие охранники?

– Да пошел ты! – Елена справилась с приступом тошноты и обрадовалась тому, что может говорить четко и внятно. – Когда сюда придет Томский, в бордель запрут тебя самого. Ты уже покойник, понял?!

– Что ты знаешь о покойниках, дура? – зашипел комендант. – И что ты знаешь обо мне?

Дрожа от возбуждения, он встал и приблизился к стеллажу.

– После устроенной тобой заварухи тело моего отца так и не нашли. Его гробом стала эта банка! Смотри сюда!

Чеслав сорвал покрывало с самой большой емкости. Увидев обезображенную голову профессора Корбута, Елена машинально схватилась руками за живот, глаза у нее закатились, и она рухнула на пол. Из-под стеллажа вынырнула Шестера. Она обнюхала девушку, а потом лизнула ее в бледную щеку, чем несказанно удивила хозяина. Почувствовав укол ревности, Чеслав бережно накрыл банку тканью. Реакция Елены доставила ему удовольствие. Он наклонился, поднял с пола Шестеру и сказал ей на ухо:

– Это просто обморок. Скоро пройдет…

* * *

Худой седовласый старик с длинной бородой патриарха и собранными на затылке в хвост волосами стоял на коленях перед маленькой картонной иконой, освещенной трепещущим светом горящего фитиля, вставленного в жестяную плошку с машинным маслом. Тонкая ткань долгополого, похожего на рясу балахона не защищала от маленьких камней, устилавших пол комнатушки. Они впивались Владару в колени, но за долгие часы, проведенные в молитвах, кожа на них загрубела настолько, что старик почти не ощущал боли. Только легкое покалывание, помогавшее не отвлекаться от занятия, которому Владар посвятил последние тридцать лет.

Годы, избороздившие лоб глубокими морщинами, обесцветившие некогда голубые глаза и выбелившие голову, сделали Владара умудренным опытом человеком, но не приблизили к цели. Порой ему казалось, что Бог совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но стоило только обратиться к нему с мучительно-сложными, наболевшими вопросами, как Создатель снова становился недосягаемым. И опять приходилось брести на свет очередной призрачной надежды.

Первое и последнее послание, заставившее пуститься в полный лишений и разочарований путь, Владар получил в Средней Азии. Там, где беспощадно палило солнце, добела выжигая горные вершины. Место, где это случилось, кто-то из коллег-ученых окрестил Периметром. Название прижилось, как и фраза «выйти за Периметр». Сотрудники секретного НИИ, проводившие эксперимент, иногда выбирались за Периметр. Жители затерянного в горах кишлака, попавшего в Периметр, такого права не имели. Их вообще никто ни о чем не спрашивал и с Декларацией прав человека не знакомил. Просто в один прекрасный день территорию в пять квадратных километров оцепили войска, и выйти за Периметр стало возможным только по спецпропуску.

Местные жители почти не говорили по-русски и редко покидали свой кишлак, поэтому не слишком обеспокоились неожиданной изоляцией от внешнего мира. Да и вряд ли кто-то из этих смуглых людей в цветастых халатах и украшенных затейливым орнаментом тюбетейках вообще понял, что произошло. Если в первые дни аборигены еще наблюдали за суетой людей из Большого Города у палаток, то потом утратили к приезжим всякий интерес.

Эксперимент начался, и местные жители исчезли. Стихли крики пастухов, гнавших баранов на высокогорные пастбища, перестали дымиться печи-тандыры, в которых аборигены выпекали свои пресные лепешки. Это обстоятельство никого не удивило – поставленный опыт давал прогнозируемые результаты. Требовалось их проанализировать и занести в отчеты. Доказать партии и правительству, что затраченные усилия и вложенные средства не пропали даром. Все шло по плану, и повисшую в Периметре тишину нарушало только рычание двигателей военных грузовиков.

Пребывая в твердой уверенности, что приносит Родине пользу, Владар, а тогда еще Владимир Кольцов, работал как одержимый. Наиболее оригинальные решения приходили к нему во сне. Возникшие идеи требовалось срочно занести на бумагу, и самым удобным временем для этого было раннее утро. Сидя на складном стульчике у палатки, он увлеченно рисовал в ежедневнике многоугольники бензольных колец. Однажды Владар так углубился в расчеты, что не сразу заметил, как к нему кто-то подошел. Он поднял голову, только когда услышал лепет ребенка. Черноглазое, похожее на смуглого ангелочка существо с забавными, спадавшими на лоб черными прядками волосами пыталось привлечь внимание бородатого дядьки с блокнотом в руке.

Босоногая казашка лет пяти пришла с матерью, ведя ее за руку. И Кольцов сразу понял, почему заговорить с ним пытается не сама женщина. Блокнот и ручка упали на песок. Девочка привела мать потому, что та была не в состоянии идти куда-либо самостоятельно. Вирус действовал, как и полагается, – безжалостно и безупречно. Ноги и руки женщины распухли, как колоды. Казалось, еще чуть-чуть, и покрасневшая кожа не выдержит, лопнет, забрызгав все вокруг зараженной кровью. Глаза у женщины превратились в узкие щелки, а из уголка рта на подбородок стекал тонкий ручеек слюны.

Кольцов, хоть и был защищен от заражения антидотом, вынести этого зрелища не мог. Он собирался броситься к женщине, но вместо этого рухнул на колени. На четвереньках вполз в палатку, отыскал респиратор, потом вернулся к девочке и нацепил маску ей на лицо. Однако та сорвала респиратор и заговорила на родном языке, показывая на мать и протягивая к ученому грязные ручонки. Кажется, просила помочь. Владар же, не отрываясь, смотрел на кулачок малышки. В нем что-то было зажато. Девочка что-то принесла.

Кольцов присел на корточки, погладил девочку по прямым смоляным волосенкам и, завладев ее рукой, разжал пальцы. Потом мать с дочерью ушли. Медленно двинулись по узкой, поднимающейся к вымершему кишлаку дороге навстречу выползающему из-за горных вершин солнцу. Босоногая малышка увела умирающую мать домой. Когда они скрылись за поворотом дороги, Владар зашелся рыданиями и принялся топтать свой блокнот. От сознания собственного бессилия, от невозможности исправить то, к чему приложил руку. От того, что до конца своих дней обречен вымаливать прощение у Бога и людей.

Давая согласие на участие в эксперименте, Кольцов убеждал себя в том, что он – теоретик. Даже когда выяснилось, что массовое производство антидота требует огромных затрат и было приостановлено, он продолжал упрямо твердить себе: все обойдется. Встреча с жертвами проекта «Немезида» опустила молодого ученого с небес на грешную землю. Владимир Дарвинович осознал, что никакой он не теоретик, а самый что ни на есть практик. Практик-убийца.

Когда слезы высохли, ученый разбудил руководителя проекта и сказался больным. Вид у него был и впрямь неважнецкий. Ему поверили, и в полдень Кольцов уже трясся в кузове военного грузовика, а вечером вылетел из Алма-Аты в Москву.

В институте он побывал только два раза: когда принес заявление об увольнении по собственному желанию и когда обходил с «бегунком» многочисленные инстанции родной конторы. Под пристальными взглядами руководителя института и людей с каменными лицами дал повторную подписку о неразглашении государственной тайны – как будто первой, накарябанной им при приеме на эту инфернальную работу, было недостаточно.

Потом были духовная семинария и маленький приход в Подмосковье. Бывший ученый стал священником, посредником между Богом и людьми. Прихожане были им довольны. Он и сам ощущал, что помогает им. Однако себе помочь так и не смог. Бог принимал от Владара молитвы за других, но никак не отвечал на мольбы самого священника.

Когда мир разлетелся на мелкие куски и люди ушли в метро, Кольцов посчитал это очередным испытанием неба лично для себя. Он продолжал искать Бога, блуждая по туннелям и станциям подземного лабиринта. Прошел через все ужасы Метро, огромной клетки с запертыми в ней остатками человечества.

В конце концов он попал за решетку на Чеховской. Наблюдал за тем, как нелюди, украсившие себя трехконечной свастикой, уводили на казнь тех, кто, по их мнению, засорял Метро, прислушивался к грохоту автоматов расстрельной команды, доносившемуся из туннеля, и ждал своей очереди. Но его неожиданно отпустили: даже бесы Рейха не смогли поднять руку на того, чьей судьбой лично распоряжался Всевышний.

Владар жил на Полежаевской в то самое время, когда там начали пропадать отдельные путешественники и даже вооруженные до зубов отряды. Отмеченный печатью проклятия, он был лишен права погибнуть, не заплатив по счетам: священник ушел со станции за день до того, как все население Полежаевской сгинуло в одночасье. С тех пор Кольцов не раз и не два убеждался: и маленькие, и большие проблемы Метро обходили его стороной. Он без опаски бродил там, где обыкновенный человек мог погибнуть в два счета. Пули пролетали мимо, и даже отравленные иглы людей Червя причиняли вреда не больше, чем комариные укусы.

Поползли слухи о том, что он неуязвим и живет не первую сотню лет. Владар не отрицал и не подтверждал их. Он продолжал искать уединения и, наконец, нашел его подобие в боковом туннеле перегона Савеловская – Дмитровская. Очистил от залежей мусора подсобку, напоминавшую скромными размерами келью, разложил там свои нехитрые пожитки. Ниша в стене, оставшаяся после выдранного оттуда рубильника, прекрасно подошла для картонной иконки и заправленной машинным маслом плошки с фитилем, служившей лампадкой.

Когда заканчивались сушеные грибы, старик уходил в заброшенные туннели и возвращался с карманами, набитыми патронами. Их он находил в тех уголках Метро, которые давно стали для обыкновенных людей запретной зоной. Мертвецы, ставшие жертвами «плохих туннелей», открывали Владару тайны своей гибели и отдавали то, что им больше не требовалось.

Редкие появления Владара на Савеловской производили там настоящий фурор. Жители станции смотрели на отшельника со смесью интереса и ужаса, а когда старик, нагруженный пластмассовой канистрой и мешком грибов, уходил к себе, начинались перешептывания и рождались легенды, одна невероятнее другой. В этих историях монах выступал в роли праведного старца, раскаявшегося разбойника, ставшего на путь святости.

С действительностью они не имели ничего общего, а самым невероятным в жизни Владара было только одно – предмет, принесенный ему маленькой казахской девочкой: православный крестик, непостижимым образом оказавшийся там, где его просто не могло быть. Разгадку этой тайны Владар искал, бодрствуя в молитве и забываясь коротким сном на голом цементном полу. Именно тогда к нему приходил смуглый ангелочек из далекого горного кишлака, прекратившего существование задолго до Катаклизма.

Девчонка уже не просила у отшельника помощи. Она выжидательно смотрела на него и молчала. Всегда молчала. Владар просыпался в холодном поту, бросался к иконе и принимался молиться, сотни, тысячи раз повторяя слова, выгравированные на тыльной стороне крестика, который прятал на груди. Спаси и сохрани. От себя добавлял «И прости…».

Бог милосерден. Старик чувствовал, что Господь простил его. А вот девочка… В ее черных глазенках, в осуждающем взгляде, неотступно следовавшем за ним все эти годы, не было прощения – только боль потери и вечный укор. И тут не помогали ни плач, ни раскаяние, ни ночные молитвы.

Тишина в туннеле, прилегающем к жилищу Владара, была настолько полной, что любой звук был здесь событием. Отшельник легко распознавал цокот крысиных лапок по щебню, шуршание хвостов и потрескивание проседавшего бетона. Но то, что он слышал сейчас, не имело ничего общего ни с крысами, ни с привычными звуками потрескивания фитиля в лампаде. Это были шаги.

Старик прислушался. По туннелю шли два человека. Люди бывали здесь и раньше, но нарушать покой отшельника, пользующегося, к тому же, славой колдуна, могли только те, кто сворачивал в тупиковый туннель по ошибке. На этот раз все было иначе. Шаги были уверенными. Люди в туннеле шли к нему и не скрывали этого.

Не вставая с колен, Владар обернулся к двери. Стоявший там здоровяк в длинном сером плаще смотрел на него, кривя пухлые губы в презрительной улыбке. Крупный, изогнутый дугой нос нависал у него над губами, что придавало гостю сходство с карикатурной бабой-ягой. Сложенные на груди руки покрывали по-обезьяньи густые черные волосы.

– Здорово, дед, – пророкотал носатый. – Ты что, молишься? Дохлый номер.

Владар не отвечал, наблюдая за вторым гостем, который толкнул первого в спину и вошел в подсобку вслед за ним. Это был высокий блондин в таком же сером плаще, что и у первого гостя. Плащ был расстегнут, из-под мышки торчала рукоять пистолета, заткнутого в потертую наплечную кобуру. Здороваться белобрысый не стал, а сразу перешел к делу:

– Мы за тобой, старик. Собирайся.

Говорил блондин с чуть слышным акцентом.

– Не торопись, Гиви. – Второй пришелец, прихрамывая, обошел Владара и принялся рассматривать иконку в нише. – Может, это и не он вовсе? Эй, дед! Ты кто? Владар?

Старик не ответил.

– Слышь, ты, божий одуван, не зли товарища Габуния, – вступил в разговор брюнет с похожим на булыжник подбородком. – Он – парень нервный, чуть что, сразу в лоб.

Гиви подтвердил эту характеристику, ударом ноги перевернув канистру. Вода с бульканьем потекла на пол. Молчать и упорствовать дальше не имело смысла. Старик встал с колен…

– Я – Владар. Что дальше?

– Дальше – марш вперед, труба зовет! – хохотнул белобрысый, взмахом ладони погасив подрагивающий в жестяной плошке огонек. – Пойдешь с нами на Красную линию, да? У товарища Москвина дело к тебе есть. Не время прохлаждаться.

– А если мне нет никакого дела до товарища Москвина?

Не успел Владар закончить фразу, как Габуния с разворота впечатал кулак ему в челюсть. Старик растянулся во весь рост в луже воды. Нервный блондин поставил ногу на грудь отшельника и резким движением вырвал пистолет из кобуры.

– Будешь выделываться, выпущу из тебя кишки, старый козел. Ты пойдешь с нами и будешь делать вид, что топаешь в компании своих лучших друзей. И благодари своего Бога за то, что товарищ Корбут не разрешил тебя калечить.

Как только Гиви убрал ногу, старик встал, кивнул и двинулся к выходу. Произошло то, чего он ждал долгие тридцать лет. Корбут, раскопавший секретный проект «Немезида», прислал за ним. Корбут уже посещал его в подмосковном приходе, сопровождаемый людьми из госбезопасности. Уговаривал вернуться в проект. Старику пришлось тогда сорваться с насиженного места, переехать, спрятаться на несколько долгих лет, прежде чем вновь решился вернуться в Москву. Владар надеялся, что ему удастся спрятаться от прошлого, но власть прошлого была в этом мире куда сильнее настоящего и будущего. Время творить молитвы истекло. Пробил час платить по счетам. И приглашал его к себе вовсе не Корбут, а сам Господь. В этом Владар был уверен.

Неожиданная покорность старика удивила и развеселила белобрысого головореза.

– А ты, дед, молоток! – покровительственно объявил он, подкрепляя похвалу ударом по плечу. – Так держать! Не рыпайся, и мы станем друзьями. Скажу больше: ты еще будешь гордиться знакомством со мной.

– Заткни пасть, генацвале, – недовольно пробурчал Лацис. – Сначала выполни приказ, а памятники себе любимому будешь ставить потом. Помнишь, как тебя отделали возле Полянки?

Не обращая внимания на толчки в спину, Владар остановился, чтобы последний раз взглянуть на свое жилище. В это мгновение он понял, что больше никогда сюда не вернется.

* * *

В это время в шести перегонах от Савеловской собирался в дорогу и Анатолий Томский. Машинально засовывая в рюкзак свои пожитки, он размышлял о природе отчаяния. Все то, что в обычной ситуации ты считаешь бесплотным и неосязаемым, обретает конкретные формы, когда приходит беда. Когда враг сжимает кольцо, а глаза застилает пелена страха и безысходности. Когда ночь не заканчивается, а день не наступает.

Какой дурак сказал, что отчаяние нельзя измерить и взвесить? Отчаяние схоже с ветром, который гуляет по земле между остовами разрушенных городов, впитывая запах смерти. Его вкус – это вкус воды, которая не прошла через фильтры очистителей, той самой, что оставляет во рту привкус железа и резины. Воды, которую пьют бедняки на самых нищих станциях. Отчаяние, если это настоящее отчаяние, заканчивается там, где заканчивается жизнь. Вес отчаяния хорошо знаком тому, у кого на груди лежит пудовая гиря бессмысленного существования. А цвет… Его можно увидеть, углубившись в любой туннель с выключенным фонариком.

Впрочем, считать черный цветом отчаяния – значит судить о нем слишком просто. Он необходим, потому что только на черном фоне можно увидеть свет в конце туннеля.

* * *

Толик уже просчитал маршрут, по которому двинется на рандеву с Корбутом. Идти придется через Чеховскую и Пушкинскую. Дальше – Кузнецкий Мост. Миновать фашистский треугольник никак не получится. Записка ЧК – еще не пропуск через Рейх, а документы гражданина Полиса – не защита для угонщика метропаровоза. Сам виноват. Надо было дать по рукам Аршинову, а не позволять ему кидать тротиловые шашки куда попало! Вспомнив о прапорщике, Толик чуть было не изменил первоначальный план – слишком уж был велик соблазн подключить к делу старого товарища. Однако Томский тут же одернул себя: появление в Рейхе на пару с этим славным авантюристом увеличило бы риск разоблачения по крайней мере вдвое.

Сборы закончены. Толик сменил сапоги на пару стоптанных, но еще крепких ботинок, а подаренный кшатриями бушлат – на потрепанную куртку и плащ-накидку. Из оружия – самый безобидный на вид нож, в карман – фонарик, а в вещмешок – связку сушеных грибов и фляжку с водой. Нищему собраться – только подпоясаться, а ему и надо выглядеть почти нищим. Не переиграть бы только…

Теперь оставалось разве что присесть на дорожку. Томский опустился на кровать и погладил подушку, на которой еще оставалась милая вмятинка – след от головы Елены. Подумать только: прошлой ночью он был самым счастливым человеком на свете! И вот какой-то безумец лишает его всего – жены, будущего ребенка, теперь надеясь отобрать у Томского еще и жизнь.

Томский с решительным видом встал, закинул за плечи рюкзак и вышел за дверь. На гулкой станции было пусто, как всегда в ночное время. Впрочем, не совсем. На скрип петель обернулся какой-то ребенок в камуфляжной куртке и черной бейсболке, которому давно полагалось сопеть на своей лежанке под присмотром мамы и папы. Приглядевшись, Томский понял, что ошибся. Этот малыш не нуждался в опеке старших. Это был Вездеход.

– Я сплю иль брежу? – насмешливо воскликнул Носов, увидев Толика в полной походной экипировке. – Граф Томский собственной персоной. Куда направляем стопы в столь поздний час, когда силы зла властвуют в темных туннелях безраздельно? И зачем герою этот тощий рюкзак? – Он посмотрел в глаза Томскому и догадался, что дела его плохи. – Все ясно… – с видом полного понимания мотнул головой коротышка. – Сваливаем из Полиса? А как же жена и дети?

Хотя настроение было паскуднее некуда, Томский не удержался от радостной улыбки. На ловца и зверь бежит! О лучшем спутнике нельзя было и мечтать. Он вытащил из кармана скомканную записку Корбута.

– Полюбуйся… Лена пропала… Мне теперь на Лубянку.

Не сговариваясь, они направились к выходу со станции. Толик в двух словах рассказал о похищении супруги и нападении на него самого в районе Полянки.

– Лубянка это только промежуточный пункт, – скептически хмыкнул Носов, удивительно быстро переварив полученную информацию. – Даю патрон за сто, что твоя подруга находится гораздо дальше – в логове самого ЧК. Там же, где и мой брат, – в Берилаге.

– Где бы она ни была, похитил ее именно твой комендант, – кивнул Томский. – Короче, этот ЧК мне нужен – живым или мертвым. Лучше мертвым. Если сын пошел в батю, то вступать с ним в переговоры нет никакого смысла.

– Сыночка я не понаслышке знаю… – задумчиво произнес Вездеход и замолчал, собираясь с мыслями. Воспоминания о Корбуте-младшем, судя по выражению лица карлика, были весьма болезненными. – Вертухаи Берилага схватили меня при попытке освободить Гришку. Я тогда отыскал на поверхности вентиляционную шахту и пролез на Улицу Подбельского по воздуховоду. А там клетки, длинные такие, с перегородками. В каждой из них по нескольку зэков. Наконец нашел брата. Даже успел с ним обменяться парой слов. Но у них там безопасность толково организована. Один цепной хрен из охраны лагеря, мать его, услышал, как я перепиливаю решетку. Пару зубов этому уроду я, конечно, удалил, но в итоге меня все равно повязали. Допрашивал сам комендант. В таких случаях он предпочитает пользоваться паяльной лампой. Иногда просто так, иногда – раскаляя на огне стальной прут…

Вездеход расстегнул верхние пуговицы куртки и показал круглые шрамы на груди.

– Смотри, Томский. Сектантская яма, о которой болтают все, кому не лень, тут ни при чем. Эти шрамы – автограф Чеслава Корбута. Все пытался дознаться, как я попал в Берилаг. Когда я вырубился, ЧК решил, что имеет дело с трупом, и оставил дверь своей берлоги открытой. Брата я не спас, но сумел выбраться из Берилага тем же путем, каким туда попал.

Томский машинально потрогал пальцем круглый бугорок на теле Носова и вдруг осознал, поверил, что Елена находится в страшной опасности. Как всегда в экстремальной ситуации, его охватила лихорадка: бежать, спасать! Не время распускать нюни, надо действовать быстро и решительно. Но идти на Лубянку нет смысла, это все равно что самому сунуть голову в петлю.

Нет, он не полезет в западню, а отправится прямиком в Образцово-показательный лагерь имени товарища Берия. Чеслав Корбут ищет встречи? Он ее получит! Только не там, где запланировал. Свои проблемы они решат прямо в Берилаге, и совсем не так, как рассчитывает дорогой товарищ ЧК. Это будет игра без правил. Тотальная война! Надо будет, он сам поджарит этого урода на его же паяльной лампе… Никаких правил, абсолютно никаких!

Анатолий аккуратно застегнул на Вездеходе куртку и похлопал его по плечу.

– Шпаги наголо, маркиз Носов, – сказал он решительным тоном. – Готовьтесь к бою. Вас ждут великие дела.

Глава 5

Завещание профессора Корбута

Станция Лубянка с момента ее переименования обратно в Дзержинскую превратилась в самый труднодоступный и засекреченный объект Красной линии. Дзержинская была кривой коммунистической пародией на Полис. Здесь тоже творили талантливые ученые, разрабатывались дерзкие проекты, делались важные открытия, изучались научные труды прошлого и писались новые.

Только вот Полис добивался улучшения жизни всех, кто жил в Метро, а задача созидателей с Дзержинской была значительно у́же. Эти гении, вышедшие из шинели Железного Феликса, работали на спецслужбы и действовали исключительно для блага Красной линии. Разговоры о том, как осчастливить все Метро, велись только в одном контексте и на одном условии – объединения всех станций на основе марксистско-ленинского учения. Само собой, под эгидой Красной линии.

Дерзкий угон метропаровоза красноречиво продемонстрировал несостоятельность системы охраны Дзержинской. Раздувшихся от сознания собственной значимости красных генералов поснимали с должностей, а их место заняли молодые карьеристы, готовые ради продвижения по службе рыть копытом грунт в туннелях.

Новая метла вычистила с Дзержинской все проявления разгильдяйства. Двери, ведущие на поверхность, заварили до лучших времен. Кордоны в туннелях усилили людьми и укрепили технически – новыми рядами мешков с песком, из которых торчали стволы дополнительных пулеметов. Модернизировали и камеры для заключенных. Новое начальство тщательно обследовало подсобки на предмет лазеек. Старые двери заменили прочными решетками. Установили мощные лампы, освещавшие все уголки темниц снаружи и изнутри, а часовым строго-настрого приказали приближаться к решеткам только по трое.

Большинство камер пока пустовало, но темпы начавшейся чистки рядов не оставляли сомнений в том, что очень скоро усовершенствованные узилища переполнятся постояльцами, ждущими отправки в Берилаг. В беспощадном свете ламп, под пристальными взглядами охранников в камерах будут сидеть просто колеблющиеся, явные оппортунисты и те, кто был занесен в черный список врагов Коммунистической партии Метрополитена.

Комендант Берилага шагал по переходам мимо застывших в молчании охранников с автоматами, пока не остановился у стальной двери, ведущей в лабораторию.

– Чеслав Михайлович, а мы вас заждались… – Приседая от угодливости, охранник распахнул дверь. – Мартин и Гиви привели какого-то деда…

Корбут ничего не ответил, лишь смерил охранника презрительным взглядом и вошел в лабораторию. Лацис и Габуния, посчитавшие себя полностью реабилитированными в глазах шефа, развлекались игрой в «очко». Одного взгляда ЧК оказалось достаточно, чтобы дружки тут же собрали разбросанные по столу карты и застыли, вытянувшись по струнке.

– Так, так. Вот вы, значит, какой, Владимир Дарвинович. – Корбут сел на кровать напротив седого старика. – А я представлял вас моложе. Воображал вас себе по отцовским заметкам, совсем запамятовал, сколько лет назад они делались. Вам ведь, если посчитать, уже к восьмидесяти сейчас, не так ли? В наши дни редко кто столько живет. Отец вот мой не дожил до второй встречи с вами, – вздохнул он.

– Корбут – ваш отец? – нахмурился старец.

– Да, – подтвердил ЧК. – Что ж, придется нам поспешать, пока и вы не окочурились. Придется ободриться: работы у нас будет много. Очень много.

– Меня зовут Владар, – глухо ответил старик. – Я не знаю, о какой работе вы говорите. Что касается Корбута, такие люди, как он, позорят науку! Я не собираюсь сотрудничать…

– О каком сотрудничестве ты болтаешь?! – Лицо Чеслава сделалось пунцовым, а глаза налились кровью. – И как смеешь ты, раб, в таком тоне говорить о моем отце?!

– Хм… Яблочко от яблони… – усмехнулся Владар. – Те же глаза. Тот же фанатизм во взгляде. Уж не вселился ли в тебя дух покойного Миши Корбута, который приходил за моей душой, а, сынок? Вернее, не дух, а бес. Глядя на тебя, я начинаю верить в реинкарнацию. Прости, Господи, грехи мои тяжкие. – Старик размашисто перекрестился.

Чеслав вздрогнул, словно его хлестнули плетью, и замахнулся на Владара, но вместо того, чтобы ударить, до крови прикусил губу.

– Гиви, Мартин, привяжите моего остроумного друга к стулу! Быстро!

Подручные Корбута бросились на старика. Владар не сопротивлялся. Корбут, дрожа от нетерпения, вытащил из кармана зажигалку.

– Теперь – оба вон отсюда, – прорычал он. – Проваливайте к чертовой матери. Я буду говорить с многоуважаемым Владаром наедине.

Раздался щелчок кресала: острый язычок пламени лизнул кожу на лице старика. Запахло паленым.

– Очистительный огонь! Из него ты выйдешь преображенным, – произнес Корбут голосом, полным плотского наслаждения. – Когда я подпалю тебе бороду, ты начнешь вопить. Потом ответишь на все вопросы. И будешь молить меня, чтобы я погасил свою зажигалку.

Чеслав ошибся. Упрямый старик молчал. На морщинистом лбу выступили крупные капли пота, лицо посерело, но из груди не вырвалось ни единого звука.

Корбуту пришлось взять с полки паяльную лампу. Подергав ручной насос, он открыл вентиль и поднес к форсунке зажигалку. Пламя, поначалу ленивое и желтое, вскоре сменило цвет на голубой. Раздалось шипение. Чеслав продолжил регулировку до тех пор, пока не придал языку огня нужную форму – заточенного острия.

Он поставил лампу на пол, у ног Владара, а сам уселся на стуле напротив.

– Может, хватит нам играть в молчанку, Владимир Дарвинович? Сколько можно корчить благородство и неподкупность? Хочешь начистоту? Сейчас, старик, я раскрою тебе все свои карты и дам минуту на то, чтобы решить: займешься, как в старые добрые времена, наукой или будешь подыхать долго и мучительно.

– Что тебе надо?

– Вот это другой разговор. – Корбут встал, подошел к Кольцову и наклонился над стариком так, что тот чувствовал на щеке горячее дыхание. – Мне нужна твоя помощь в доставке сюда вируса, разработанного вашей конторой в ходе проекта «Немезида», – четко разделяя слова, произнес Корбут. – Я отправлю за ним своих олухов, которые ни шиша не смыслят в том, что надо взять из лаборатории. Им нужен толковый руководитель. Справишься – продлишь себе жизнь и займешься изготовлением антидота. Я не просил бы тебя об участии, если бы не масса других важных дел. Будешь работать на Красную линию, хорошо питаться и молиться сколько влезет. Ну, так как, отче?

– Тот, кто коснется контейнеров, будет заражен мерзостью, которую собирался продолжать разрабатывать твой папаша, – покачал головой Владар. – Он станет инкубатором заразы. Не жалко своих людей?

– Тебе-то какое дело? Радуйся тому, что не заразишься сам. А контейнер вскроет тот, кому положено. Скоро я вас познакомлю. Уверен, парень тебе понравится. Все под контролем, старый пень. Я не собираюсь полагаться на случайности. Считай это завещанием профессора Корбута!

– Примеряешь отцовские лавры? Вижу тебя насквозь, мальчик. На мою помощь не рассчитывай, лучше убей сразу, но запомни: даже завладев вирусом, ты не сможешь им воспользоваться. Без меня, малыш, тебе и спирт с водой в нужных пропорциях не смешать, а «Немезида» – это тебе не водка.

Чеслав обеими руками вцепился в балахон Владара и разорвал его на плече. Оторванный рукав повис, оголив верхнюю половину руки. Огонь паяльной лампы коснулся предплечья старика. В помещении воцарилась тишина. Запахло паленым мясом. Чеслав, не отрываясь, следил за каплями пота, стекавшими по глубоким морщинам на лице Владара. Палача бесило молчание отшельника, а тот, чувствуя это, нашел в себе силы скривить губы в улыбке.

Боль от обожженной руки растекалась по телу, как жидкость в сообщающихся сосудах. В глазах у Владара потемнело, тонкие черты лица коменданта Берилага расплывались, подобно воску оплывающей свечи, пока не исчезли совсем…

Стены лаборатории расступились. Владар понял, что стоит у своей палатки в Периметре. Все было почти как полвека назад. Все, да не все. Вместо гор Периметр окружали серые остовы разрушенных многоэтажек и вздыбленные, ощетинившиеся ржавой арматурой плиты. Владар осмотрелся, в надежде чудом отыскать здесь девочку-казашку. Не нашел. Зато увидел знакомые очертания здания, под которым располагалась секретная лаборатория НИИ эпидемиологии.

Когда-то в нее складировали все, что имело отношение к проекту «Немезида» после его закрытия. Мгновение – и неведомая сила перенесла Кольцова прямо в лабораторию. Она осталась такой же, какой Владар видел ее в последний раз. Разве что кафельные полы, стеклянные шкафы и груды картонных папок на стеллажах теперь покрывал толстый слой пыли.

Владар подошел к ряду алюминиевых контейнеров и открыл один. Он предполагал, что увидит шеренги ампул, уютно расположившихся в ячейках, но контейнер оказался наполненным гниющей травой, в которой лежали продолговатые, усеянные черными пятнами кожистые яйца. Одно из них покачнулось и лопнуло. Из раскола брызнула мерзкая желто-зеленая слизь. Скорлупа развалилась на две части, выпуская на свет извивающуюся черную змейку. Яйца с чавканьем лопались одно за другим, а первый из вылупившихся змеенышей перевалился через край контейнера и упал на пол.

Владар попятился. Змея, извивающееся тело которой разбухало как на дрожжах, поползла к человеку и в стремительном броске обвила его ногу. Старик лихорадочно тряс ногой, пытаясь избавиться от гада, но этим только разозлил его. Змея зашипела и отвела в сторону треугольную голову, готовясь ужалить…

– Ты у меня в черта уверуешь, проклятый поп! – Истошный крик Корбута вырвал Кольцова из кошмарного небытия. Всего на мгновение. Отшельник понял, что шипела не змея, а паяльная лампа, и провалился в черную трясину беспамятства.

Чеслав погасил орудие пытки и принялся мерить шагами лабораторию. Он начинал нервничать. Не столько из-за упорства Владара, сколько из-за отсутствия Томского. Парень заставлял себя ждать, а ведь должен был броситься за своей подругой сломя голову. Сколько еще придется торчать здесь?

Корбуту не терпелось вернуться в Берилаг, где его ждали любимая Шестера и Кунсткамера, его славная лаборатория, так нуждавшаяся в новых образцах. Да, и конечно же девушка Томского, которой он еще не успел заняться вплотную. А руки так и чешутся. Комендант посмотрел на бессильно повисшую голову старика, кожу на его руке, успевшую вспучиться волдырями. Вид ожога вызвал у него не сострадание, а чисто медицинские ассоциации. Он словно изучал анатомический плакат.

И вдруг очень ярко представил себе голову Томского в банке с формалином на полке своей Кунсткамеры.

* * *

На самом деле Толя как мог старался оправдать надежды Чеслава. Он спешил, попутно позабыв о семенящем рядом Вездеходе, размышляя о том, как пройти Чеховскую. На этой станции он уже бывал и до сих пор морщился от воспоминаний, до одури насмотревшись на лозунги, свастики и всяческий нацистский агитпроп. Так что изучать Чеховскую ему ни к чему. Просто подняться на платформу, и баста. За документы опасаться нечего – он подданный Полиса. Правда, бравировать этим не стоит. Полис кончается там, где начинается Рейх. Значит, надо будет потихоньку-полегоньку топать к переходу на Театральную.

Вот только лицо… Как быть с тем, что его физиономия стала слишком популярной благодаря портретам в стиле «Их разыскивает милиция»? Капюшон! Самый надежный способ не засветиться. Хотя тут важно не переборщить. Надвигать его на самые глаза ни к чему – подозрительно. Он просто будет идти, не опуская глаз, но и не задирая головы. Походка должна быть усталой, а выражение лица – покорным и благожелательным. Не высовываться. Схлестнуться с фашистами он всегда успеет, но сейчас не они главная цель. Стоп! А как быть с Носовым? В рюкзак его не засунешь, а появление карлика в Рейхе может кончиться плохо как для Вездехода, так и для его спутника.

– Слышь, Вездеход, а у тебя нет лазейки, через которую можно обойти Рейх?

– За меня не волнуйся, – хмыкнул Носов. – Не впервой. Метров через пятьдесят разделимся. Есть один отличный лючок. Эх, жаль тебе в него не протиснуться! Встретимся в перегоне за Пушкинской. Сам постарайся в передрягу не угодить.

Как и обещал Носов, через полсотни метров Толя увидел черный проем подсобки. Вездеход уверенно вошел внутрь, отодвинул в сторону ржавый лист жести, который валялся на полу, и ловко подцепил ножом почти незаметную квадратную крышку люка. Открылась дыра, и Томский поразился ловкости, с которой Вездеход юркнул вниз. Во тьме подземелья вспыхнул фонарик.

– Эй, Толян, прикрой крышку! – донеслось из глубины. – До встречи!

Томский продолжил путь в одиночестве. Теперь, когда все было просчитано, в голову полезли мысли о Елене. Как отразится на ребенке пребывание матери в таком жутком месте, как Берилаг? Не начнет ли Корбут действовать, не дожидаясь его появления?

Томский сжал пальцы в кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони. К черту шахты и планы нападения на концлагерь! Главное – поскорее оказаться рядом с женой. Пусть в плену. Пусть в клетке. Присутствие любимой придаст ему сил, и он найдет сто способов вырваться из лап товарища ЧК.

Углубившись в размышления, Толик не забывал о том, где находится. Слух продолжал фиксировать каждый звук, и когда за спиной раздался шорох, Томский отреагировал молниеносно. На то, чтобы развернуться лицом к опасности, потребовались доли секунды. Однако когда луч фонарика осветил место, где должен был находиться источник звука, он не увидел ничего, кроме рельсов и шпал. Крыса? Нет. Цокот коготков этих грызунов он ни с чем бы не спутал. Передвигаясь, крысы издают совсем другие звуки.

Толик присел на корточки и внимательно осмотрел почерневшую шпалу. На деревянной поверхности влажно поблескивала полоска шириной в сантиметр. Она шла наискосок и указывала на квадратное отверстие внизу стены. Предназначенное для каких-то технических нужд, оно когда-то закрывалось чугунной крышкой. Теперь крышка валялась рядом, а дыра в стене будто говорила: «Милости просим!»

В молодом человеке проснулся исследователь. К тому же размеры норы свидетельствовали, что поселившееся там существо не может быть слишком большим. Томский наклонился над отверстием и тут же отшатнулся. Всего в полуметре он увидел два неподвижных зеленых огонька. Замешательство длилось недолго. Толик направил в нору луч фонаря. Огоньки исчезли, а луч уперся в изгиб туннеля. Если там что-то и было, то убежало. Бесшумно, но не бесследно, оставив после себя такую же влажную полоску, как на шпале.

На дальнейшие исследования времени не было, и Томский продолжил путь. Впрочем, маленькое происшествие заставило его переключиться с фашистов и коммунистов на других обитателей Метро. Так сказать, соседей по общей квартире. Тех, кого не волновали политические и этнические вопросы. Тех, кто предпочитает нападать из темноты и до поры до времени никак не проявлять свое существование, создавая благодатную почву для рождения легенд. По Метро о них ходили байки одна причудливее другой. Они стали частью нового подземного эпоса…

К легендам Толик относился скептически. Имея какой-никакой опыт странствий по темным туннелям, он довольно уверенно сортировал рассказы очевидцев по степени их правдоподобия. В мертвецов без кишок, к примеру, не верил. Логика простая: почему это крысы внутренности у них выжрали, а кожу нетронутой оставили? Нет, брат, крысы все подряд жрут.

Хотя в Метро и самые причудливые байки иногда оказывались правдой. В червей Томский тоже когда-то не верил. Как бы сейчас вот не пришлось пересмотреть свое отношение к зеленым огонькам… Они, конечно, не пытались заманить его в ловушку, как об этом рассказывали, но вполне себе существовали. Так что и с ходячими выпотрошенными трупами, пожалуй, вопрос остается открытым.

«Как и с Корбутом, товарищ Выдающийся Аналитик, – заметил проснувшийся внутренний голос. – Анархизм еще не означает бестолковости действий и отсутствия четкого плана. А у тебя ведь его нет».

Томский поморщился. Плохой знак. Наученный горьким опытом, он знал – дискуссии с самим собой обычно предшествовали разного рода бедам. Профессор Корбут вернулся в новом обличье, а верные друзья на сей раз где-то далеко. Нет рядом Аршинова с его замогильными шуточками. Сгинул в лабиринтах разрушенных домов смешной и преданный Краб. Черт побери, что же это получается: зло возвращается, а добро – нет? Волки сыты, овцы съедены?

Помяни черта, и он тут как тут.

Нацисты, самые зубастые волки Метро, судя по мелькнувшему впереди свету, были совсем рядом.

Миновав легкий изгиб туннеля, Томский увидел груды мешков. Толя вышел на середину путей и заблаговременно сделал «хенде хох». Меньше будут привязываться. Уткнувшийся в рельсы луч прожектора дернулся. В лицо ударил сноп яркого света. Рыкнула и залилась лаем собака.

– Стоять! – простуженно каркнул громкоговоритель. – Стреляем без предупреждения!

Не опуская рук, Томский кивнул. На фоне прожектора появился черный силуэт.

– Медленно, очень медленно идешь ко мне. – Фашист-пограничник передернул затвор автомата и шагнул навстречу Толику. – Оружие можешь сразу бросить на землю.

– Нет никакого оружия, – проговорил Толик таким тоном, словно был в чем-то виноват.

– Это хорошо. Для тебя. Теперь бросай мешок, а сам на колени и руки за голову.

Томский прикусил губу. Пограничник не отличался большим ростом. Узкоплечий, со впалой грудью, он попытался компенсировать неброскую внешность, взрастив под носом пышные усы. Рыжие и неухоженные, они казались наклеенными на изрытое оспинами лицо. Стоять на коленях перед этой сволочью? А ведь придется, если он не хочет завалить дело, так его и не начав.

Появился второй погранец. Полная противоположность первого – грузный и бесформенный здоровяк. Этот, наоборот, старался изжить все признаки растительности на голове и лице, в итоге добившись сходства рожи с гладким пузырем. Он держал Томского на мушке, пока первый потрошил вещмешок. Вскоре Толику милостиво позволили опустить руки, а затем и встать. Документы проверялись уже на блокпосту. Столь тщательная процедура пропуска на территорию Рейха красноречиво свидетельствовала, что желающих заглянуть на огонек к фашистам было немного, и пограничники откровенно скучали.

– Из Полиса, значит, приперся? – Не дожидаясь ответа, пограничник поводил пальцем по страничке паспорта, шевеля губами, а закончив чтение, в упор уставился на Томского. – Ну и на кой ляд тебе было сюда соваться? Не знаешь разве, что мы гостей не любим и многих ставим к стенке?

«Очень надо было, вот и сунулся, – мысленно возразил Анатолий. – А к стенке ты меня не поставишь – кишка тонка. Проблемы с Полисом вашей банде не нужны. Возвращай документы. Если бы мог к чему-то придраться, ты ведь говорил бы со мной по-другому, ублюдок. Так не играй с огнем. Ну же!..»

Но вслух Томский сказал совсем другое:

– На Кузнецкий Мост иду, транзитом. Задерживаться тут не стану.

– Кто ж тебе даст задержаться, милый? – Фашист заржал, заражая весельем дружка, который во время проверки занимался тем, что разглаживал пальцами усики-кляксу под носом. – У нас если задерживаются, то навсегда. Ладно, собирай вещички, и чтоб через минуту духа твоего здесь не было. Пшел!

Запихивая в мешок разбросанные на рельсах вещи, Томский чувствовал, что внутри у него все клокочет от бешенства. Только бы не сорваться. Не поддаться соблазну воспользоваться ножом, который у него так и не нашли.

Обошлось.

Не глядя на пограничников, Толик прошел мимо защищенного мешками с песком пулеметного гнезда и вызвал новый приступ бешенства у овчарки. Он слышал, что животные от долгого общения с хозяевами становятся похожими на них, а сейчас и сам увидел подтверждение этой теории: казалось, в лае этой немецко-фашистской овчарки явственно слышалось «Хайль!».

Вот и платформа. Толик поднялся в станционный зал по деревянным сходням. В ноздри ударил запах сальных свечей, кое-как воткнутых между закопченными металлическими букетами, некогда украшавшими люстры. Томский так успел привыкнуть к ярко освещенным станциям Полиса, что наполненный подергивающимися тенями полумрак бывшей Чеховской мешал рассмотреть подробности убранства станции.

В глазах роились свастики, остроклювые орлы и плакаты с призывами положить жизнь на алтарь великой миссии фильтрации населения Метро. Толик заметил лишь несколько свидетельств того, что когда-то Чеховская была совсем другой: жалкие остатки панно на путевых стенах, изящный полукруг изгиба ободранных пилонов…

Фашистам было не просто плевать на то, что осталось от станции. Они целенаправленно уничтожали следы прошлого, выдержавшие испытание временем. Если, например, содрать с пилонов мраморную облицовку было проблематично, то ее старательно исписывали угрозами, адресованными «расово неполноценным».

Варварство здесь культивировалось и поощрялось. В глубине души Томский надеялся, что со времени его последнего визита обитатели Рейха хоть немного образумились. Наивные мечты! Лучше всего ситуацию в Рейхе иллюстрировала мохнатая веревочная петля, болтавшаяся на одной из люстр.

Стараясь не задеть плечом кого-нибудь из обитателей Чеховской, Толик добрался до лестницы бокового перехода в центре зала. Протиснулся между стеной и троицей фашистов, обсуждавших последние новости. Мельком успел рассмотреть довольно колоритную компанию. Толстому, отрастившему тройной подбородок офицеру было явно жарко в черном кителе из плотной материи. Две верхние пуговицы он расстегнул так, что стала видна волосатая грудь и край грязной, некогда белой майки. Обмахивая потное лицо фуражкой, он поучал подчиненных. Два молодца в черных беретах вытянули тонкие жилистые шеи и ловили каждое слово наставника.

Уже в переходе Толик замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Сделав вид, что роется в вещмешке, он ловил обрывки долетавших фраз.

– Что ты знаешь о черножопых, дурья твоя башка? Узбеки и прочая азиатская сволочь нынче не в моде. Мы недавно настоящих черных гоняли. Вот это было веселье!

– А настоящие, это какие, герр гауптман?

– Негры, мой мальчик. Таких и проверять на расовую принадлежность не надо. Рожи – почти фиолетовые. Губищи вывернуты, патлы – курчавые. Я одному пулю в лоб всадил и специально проверил, какого цвета кровь у негритосов. Думал, черная, как морды. Не-а – самая обычная…

Томского буквально затрясло от ненависти, и он дернул на себя веревку вещмешка с такой силой, что та лопнула.

Глава 6

Корбут во сне и наяву

В эту минуту Томский был озабочен только одним – поскорее выбраться за пределы Рейха. Какое счастье, что в свое время он сподобился изучить чертежи станций Рейха, хранившиеся у полковника Сычева на Арбатской! Думал, для общего развития, а оказалось – с большой для себя пользой. Если бы сейчас он начал метаться в поисках дороги, то обязательно услышал бы еще что-нибудь подобное и вряд ли смог бы сдержаться.

Толик быстро прошел по безлюдному переходу, прыгая сразу через несколько ступенек, пробежал по обездвиженному эскалатору. Вот и поворот, за которым должна быть лестница, ведущая к Пушкинской. На выходе документы, скорее всего, проверять не станут, и он окажется в туннеле. Оставит позади садистов, проверяющих цвет крови негров самым надежным из всех способов – выстрелом в лоб. Интересно, а какая кровь у распухшего от жира борова, которому самое место на свиноферме, среди своих братьев по разуму? Наверняка черная, как и его вывернутые наизнанку гнилые мозги.

Толик так спешил покинуть территорию Рейха, что, выйдя на Пушкинскую, лишь скользнул по ней взглядом и, не останавливаясь, свернул в ближайшую арку и спрыгнул на пути. Скоро станет легче, уже за блокпостом, а миновав трехсотый метр, он окончательно выбросит фашистов из головы.

Томский слышал за спиной стук сапог по плитам платформы и гул голосов, в котором различил несколько женских, но намеренно смотрел только на путевые стены. Фашистская традиция при любом удобном случае напоминать поданным Рейха об их первостепенных задачах и высокой миссии проявилась здесь во всем великолепии. Под лозунгами и воззваниями, написанными на сером картоне и просто на мраморной облицовке, с трудом различались следы старого названия станции и контуры мозаик, некогда радовавших взгляды пассажиров.

Лозунгов было много, но внимание Толика привлек один: «Мы – лишь оружие в руках высшей необходимости. Адольф Гитлер». Это походило на оправдание: во всем виновата необходимость, а мы – белые и пушистые. Фашисты ссылались на изверга из прошлого, чтобы подвести идеологическую базу под свои нынешние зверства. Дикая, понятная только самим обитателям Рейха логика.

Ряды мешков с песком были совсем близко, когда Томский почувствовал неладное и напрягся, пытаясь понять, откуда взялось предчувствие опасности. На первый взгляд поводов для беспокойства не было. В проход между мешками только что пропустили двух человек. Насколько успел заметить Толик – без проверки документов. Солдат в камуфляже и офицер в черном кителе болтали о чем-то своем. Они даже взглядом не удостоили уходивших в туннель транзитников. Так что же было не так?

Томский еще раз проанализировал свои ощущения и понял – все дело в толстомордом офицере, которого он нокаутировал во время их последней встречи. Этот старый знакомый хоть и стоял в пол-оборота, но спутать его с кем-то другим было невозможно. Судьба, а точнее злой рок, послала его в самый последний момент, когда Толик уже считал, что первый этап пути пройден.

«Не паниковать! Проскользнуть так, чтобы не привлечь к себе внимания».

До прохода между рядами мешков оставалась пара метров, когда офицер обернулся. Судя по улыбке, он болтал с солдатом о чем-то веселом, однако при виде Томского улыбка медленно сползла с его лица, сменившись недоумением. Толик ускорил шаг и сунул руку в карман. Ничего, что там всего лишь безобидный нож. Фашист ведь этого не знает.

Рука офицера поползла к кобуре, а пальцы нервно задергались, нащупывая застежку клапана. Еще шаг – и Томский приблизился к фашисту вплотную. В упор посмотрел на него и чуть слышно, одними губами прошептал: «Сейчас убью».

Офицер поверил. Лицо его посерело, рука вернулась в прежнее положение, и он отступил в сторону, пропуская Толика. Первый раунд психологического поединка остался за Томским. Теперь следовало закрепить это достижение: ни в коем случае не ускорять шаг. Ни малейшим жестом не выдавать своего беспокойства. По крайней мере, первые два десятка метров. Чтобы принудить вести себя как ни в чем не бывало, Толик шепотом начал считать шаги. Произнести слово «пятнадцать» до конца он не успел.

– Стоять, су-у-ука!!! – К загипнотизированному фашисту вернулась не только смелость, но и способность визжать.

Толик побежал, по пути оттолкнув пару опередивших его путников. Позади зашлись воплями уже несколько человек.

Одиночный выстрел. Автоматная очередь. Топот сапог по шпалам. Прыгающие огни фонарей. На бегу погранцы вряд ли смогут хорошо прицелиться. Для этого им потребуется остановиться, а значит, дать ему фору. Новая стайка пуль вспорола воздух над самой головой, зазвенела, заискрила о тюбинги. Лишь бы рикошетом не задело! Некоторое время Томский, качая маятник, метался от стены к стене, затем помчался по прямой. Если не снижать темпа, то до Кузнецкого Моста он доберется быстро.

Прикинув запас своей прочности, Толик решил поднажать, но в эту секунду что-то липкое и холодное хлестнуло беглеца по лицу. Толик машинально смахнул это «нечто», но новая порция вонючей дряни тут же залепила ноздри. Отплевываясь и тряся головой, Томский остановился. Теперь он мог определить место, где пряталось существо, не пускавшее его вперед, и поднял глаза. Темный шар покачивался прямо над головой, прилепившись к ребрам жесткости тюбинга. Целых четыре темно-зеленых и одинаково выпученных глаза – два маленьких, два больших, изучали человека. Такой же четырехглазый комок болтался на своде туннеля метрах в пяти от первого.

Томский попятился и рухнул ничком от жестокого удара автоматным прикладом в спину. Фашисты не смотрели вверх. Их внимание было всецело поглощено беглецом. Под градом ударов, прикрывая голову руками, Томский перевернулся на спину. Сейчас фашисты интересовали его меньше, чем твари на своде туннеля. Уже теряя сознание, Томский отметил, что точек стало восемь, а затем их число неожиданно убавилось до двух. Теперь это были человеческие глаза. Секции тюбингов извивались и дрожали, пока не вспучились, трансформируясь в чугунное лицо профессора Корбута. Он злорадно смотрел на поверженного врага сверху.

– Я нашел тебя. – Корбут осклабился. Из черной щели между губами потекла слюна. Она стекла по подбородку, загустела и вытянулась, превратившись в липкую, полупрозрачную бечеву толщиной с палец, свисавшую со свода туннеля. – Скоро ты встретишься с моим сыном, и вы обсудите накопившиеся противоречия…

Толик увидел, что туннель напрямую сообщается с поверхностью. Он и туннелем-то уже не был. Чугунные секции тюбинга, образующие свод, отсутствовали. Толик видел свинцово-серые облака, с величавой медлительностью плывущие по небу. Слышал завывание ветра, который то наталкивался на бетонные обломки, то отступал, чтобы в следующую секунду обрушиться на эти останки цивилизации с новой силой. Поскольку оба выхода из расколотого туннеля были перекрыты кирпичными стенами, оставался только один путь – наверх. Ребра жесткости тюбинга могли служить ступенями. Томский попытался встать, но почему-то каждое движение сейчас давалось ему с трудом. Он с головы до ног был покрыт какой-то липкой мерзостью, состоявшей из толстых полупрозрачных нитей, свисавших со стен и исчезавших наверху. Толик напрягся, пытаясь разорвать путы, но, как только пошевелился, нити резко натянулись.

Сопротивляться этому натяжению Томский не мог. Невидимая и непреодолимая сила заставила его встать и сделать несколько шагов. В одну сторону, затем – в противоположную. Вой ветра сменился злобным хохотом. Толик поднял голову. Небо заслонила гигантская, слепленная из бетона и чугуна рука. Нити, опутавшие Томского, были привязаны к огромным пальцам. Когда те шевелились, движение передавалось конечностям Толика. Он почувствовал себя марионеткой в руках кукловода.

– Танцуй, дружок! – гремело сверху. – Развлекай меня! Иди туда, куда прикажут! Другого выхода у тебя нет!

Толик извивался, рвал нити зубами, потом руками и, в конце концов, рухнул на рельсы.

– Видишь ли, дружище, развлечений в Рейхе немного, а тех, кто способен развлекаться нормальными способами, – еще меньше, – вещал кто-то тягучим и монотонным голосом с убаюкивающими интонациями. – Это другой мир. Он отличается от подземелий Метро так, как метро отличается от верхнего мира. Здесь собралось все отребье. Изгои, которых отвергли на других станциях, сволочи от рождения и те, кто из страха перед будущим живет только настоящим. Но… Те, кто думают, что белая повязка со свастикой делает существование простым и беззаботным, сильно ошибаются. Ты попал в заколдованный треугольник Рейха. Приняв однажды правила игры, ты из нее уже не выйдешь. Здесь все заражают друг друга ненавистью и страхом. Прокаженная территория… Она капля за каплей выдавливает из людей все человеческое, а пустоту заполняет такое, чему и названия нет. Что-то похожее на ржавчину, разъедающую изнутри. Это невыносимо больно. Требуется лекарство, наркотик, притупляющий остроту страданий. Рейх изобрел его. Когда становится совсем невмоготу, фашисты организуют карательные экспедиции. На каждой станции найдется свой подонок, который за три десятка патронов и пару бутылок самогона оповестит Рейх: там-то и там-то кучкуются недочеловеки. Получив благую весть, фашисты тщательно разрабатывают операцию. С картами и прочей дребеденью. Наверное, чувствуют себя диверсантами, готовыми к заброске за линию фронта. Желающих попасть на охоту так много, что приходится становиться в очередь. Ха! Они напоминают молодых японцев, которые в конце Второй мировой мечтали получить белый шарф камикадзе. Только там отбирали самых достойных, а здесь – ублюдков высшей пробы…

Томский наконец понял, что человеческий голос, рассказывающий о подноготной Рейха, ему не чудится.

– Эй ты, философ, заткнись! Дай парню очухаться!

Второй голос был хорошо знаком Толику. Настолько хорошо, что сознание вернулось поразительно быстро. Томский открыл глаза. Лицо склонившегося над ним человека распухло от побоев, но показалось ему знакомым. Хотя под глазами лиловели огромные, во всю щеку, кровоподтеки, губы кривились в знакомой ехидной улыбочке.

– Аршинов, черт бы тебя подрал! – прохрипел Томский. – А я о тебе все время вспоминал.

– Рад, что хоть кто-то помнит. Давай-ка, помогу подняться!

Глава 7

Ich sterbe!

Ночь в Берилаге тянулась дольше, чем в других местах. Она была бесконечна. Тусклые лампочки гасли, и источником света становились только всполохи костров, разожженных часовыми на огневых точках, да свет фонарей охранников, обходящих клетки на платформе. Не слишком-то шумный и днем, концлагерь погружался в тишину. Поначалу она казалась Елене абсолютной, но постепенно девушка смогла различить множество звуков, которые в обычной ситуации человеческое ухо могло и не уловить.

Конечно, гигантское чудовище по имени Берилаг до конца уснуть не могло. Оно только забывалось в тягостной полудреме. Его дыхание было дыханием спящих узников. Его движения – движениями людей, которые ворочались на своем жестком ложе. Иногда постанывали, чаще – спали беззвучно. Настолько, что сон этот мало чем отличался от смерти. А еще Берилаг имел свой, особый запах: пахло мерзким варевом, которым кормили заключенных. Пахло потом, мочой, испражнениями. Это был запах отчаяния и обреченности.

Елена сидела в углу клетки. Обхватив руками колени и положив на них подбородок, девушка думала о своем ребенке и его отце. В том, что Толя придет на помощь, она не сомневалась. Просто прошло слишком мало времени, и он не успел добраться до конечной станции Красной линии. Возможно, он появится здесь уже через несколько часов, возможно – завтра. Никак не позже. Он избавит ее от кошмара, разобьет банки сына профессора Корбута о его голову, освободит узников и обнимет ее так, как только он один умеет делать, крепко и нежно. Иначе и быть не может. Чуточку терпения.

Девушка вытерла выступившие на глазах слезы. Мелькнул луч фонарика, послышались шаги охранника. Он остановился у темницы, посветил внутрь. Елена прикрыла глаза рукой. Что ему нужно? К чему такая бдительность? Неужели этот урод думает, что она станет тратить силы на то, чтобы перепилить решетку? Идиот! Ей это не потребуется. Когда придет время, эта чертова решетка…

Охранник наклонился в замочной скважине, воткнул в нее ключ и с трудом повернул. Елена разглядела его нарукавную повязку: на красном фоне через трафарет были отпечатаны белые буквы «ОИТЛаг им. тов. Берия». Сокращенное название лагеря. Замок открылся, и охранник, оставив свой автомат и фонарик снаружи, вошел в клетку. Никаких приказов и сопутствующих им оскорблений. Человек в камуфляже и сером берете улыбался Елене, демонстрируя гнилые черенки зубов во рту. Выражение маленьких поросячьих глаз было красноречивее любых слов. Она встала и сжала кулаки, готовясь защищаться.

– А ты ничего, – охранник сделал шаг вперед. – Совсем не похожа на худосочных стерв, что сидят в соседних клетках. Они тоже предательницы, и любой из нас может делать с ними все, что захочет. Но что толку? Берилаг успел выжать из этих баб все соки. Иметь с ними дело не интересно. Это то же самое, что ощупывать полено. А вот ты – другая. Свеженькая. Все равно скоро сдохнешь, так почему бы не побаловаться напоследок? Хочешь попробовать настоящего мужика? Обещаю, что буду ласковым. Очень ласковым.

– А что скажет Чека, если узнает о твоем предложении? – В ожидании нападения Елена выставила ногу вперед, для большей устойчивости. – Он ведь порвет тебя на куски и разложит по своим банкам!

Да и что оставалось в ее арсенале, кроме блефа?

– Ничего он не скажет и не порвет. Ты, девочка, преувеличиваешь свою значимость. Вечером комендант уехал на Лубянку. Возможно, останется там на пару дней, а когда вернется, ты успеешь стать покладистой и будешь молчать. Молчать и дожидаться ночи, когда я снова к тебе приду.

Он бросился на Елену, но та мигом доказала, что не имеет ничего общего с поленом. Удар – и кулак девушки расплющил подонку губы. Голова у него запрокинулась, серый берет упал на пол. Елена хорошо помнила уроки мужа. «Если уж начала бить, то не останавливайся», – говорил Толик.

Значит, теперь ногой в пах. Еще не успевший очухаться от первого удара насильник заскулил, зажал промежность руками и завертелся волчком. Он был выведен из строя по крайней мере секунд на двадцать. Этого вполне хватит на то, чтобы добраться до автомата. У Елены не было определенного плана. Она просто рванулась к выходу и уже протянула руку к оружию…

Охранник пришел в себя мигом раньше, чем ей было нужно для спасения. Схватив девушку за плечо, он рывком отшвырнул ее в глубь клетки. Удар о стальные прутья был таким сильным, что у Елены перехватило дыхание. Теперь она не могла сопротивляться и с ужасом ждала нового нападения. К счастью, его не последовало. Охранник лишь вытер разбитые губы рукавом, вышел из клетки и запер замок, а ключи прицепил к кольцу на поясе.

– Ты пожалеешь о том, что сделала. Я вернусь следующей ночью и уже не буду таким нежным, как собирался. Для начала выбью твои хорошенькие зубки, а потом мы все-таки займемся любовью. Обеща…

Елена увидела, как выражение ярости на лице насильника сменилось удивлением. Охранник поморщился, прижал руку к шее, вцепился в решетку и грузно осел на пол. Выпавший из его руки фонарик не успел удариться о гранит пола: его ловко подхватила маленькая рука. Из темноты вынырнул карлик в черной бейсболке, улыбнулся и прижал палец к губам.

Елена улыбнулась в ответ. Вот оно! А она, глупая, собиралась ждать часы и дни. Карлик бесцеремонно уселся на охранника и сунул в карман обрезок пластиковой трубки, сделанной из изоляции толстого кабеля.

– Молодчина! Так его… – Карлик одобрительно мотнул головой. – Школа Томского в действии. Кстати, он передавал тебе привет.

– Толик здесь?

– Пока нет. Просил передать, чтоб набралась терпения. – Вездеход просунул сквозь прутья решетки обрывок бумажки и карандаш. – Можешь черкнуть Толяну пару слов. Думаю, он будет рад.

Пока Елена собиралась с мыслями и пыталась унять дрожь в руках, Носов не терял времени даром. На другом листке бумаги он старательно вычертил план Берилага и отметил на нем расположение огневых точек.

Девушка, наконец, закончила писать и передала записку Вездеходу. Тот сунул обе бумажки в карман куртки, выдернул из шеи охранника иглу и встал.

– Исчезаю. Взял бы тебя с собой, да тебе там не пройти – шахта слишком узкая.

Носов наклонился, снял с пояса охранника ключи и указал подбородком на неподвижное тело:

– Этот скоро очухается. Давай-ка его в клетку посадим, а то опять возбудится.

В четыре руки они затащили охранника внутрь и закрыли сваренную из стальных прутьев дверь на замок. Елена облегченно рассмеялась, и вдруг у нее подкосились ноги. Девушка без сил опустилась на холодный гранитный пол.

Карлик помахал ей на прощанье рукой и юркнул в щель между клетками.

– Скоро увидимся! – донеслось из темноты.

* * *

В тот миг, когда Вездеход выбирался из Берилага, Томский рассматривал своего третьего сокамерника. Безногий оборванец, вещавший о подноготной Рейха, был похож на призрака. Свалявшиеся в грязные сосульки волосы, всклокоченная борода, темные круги под горящими, с сумасшедшинкой, глазами, растрескавшиеся, усыпанные ярко-красными язвочками губы. И главное – ампутированные ниже колен ноги. Серые, лоснящиеся от грязи галифе калека для удобства завязал внизу узлом.

– Кто это? – тихо спросил Томский у Аршинова.

– А ты послушай, – ответил прапор, приваливаясь спиной к стене. – Разговоры будем после разговаривать. Вникнешь в байду, которую безногий несет уже вторые сутки, сразу поймешь: как ни крутись, а жопа всегда сзади…

– Самое интересное, что и я был когда-то одним из них, – продолжал польщенный вниманием рассказчик. – Вообразите: я, бывший учитель русского языка и литературы, как одержимый вопил «Хайль!» и считал факельные шествия лучшими из зрелищ. Так, наверное, попадаются на приманку обещаний сильной власти и повального порядка все развращенные демократией интеллигенты. Наркоз, под которым я находился несколько лет, закончился во время очередной охоты. В тот день мы загнали в тупиковый туннель компанию черных. Они пытались сбежать. Не знали, что у нас потрясающий нюх и все просчитано заранее. Вплоть до тупикового туннеля, который должен быть обрушен после того, как все закончится. Душегубы, независимо от масштаба своих зверств, всегда пытаются скрыть следы кровавых игрищ. Неожиданно эти узбеки… или таджики? Не столь важно. Безобидные и безоружные, они сбились в кучку, сняли обувку и начали молиться. Алла, бесмилла, ильрахман и все такое. А мы с хохотом палили в этих ребят из автоматов. Что за бойня была, господа, что за бойня! Шагу не сделаешь, чтобы сапоги не хлюпали по лужам крови. Можно было ее пить, умываться ею… Я считал себя достаточно стойким, чтобы все это выдержать, но крыша все-таки поехала. Подошел к оставшимся в живых узбекам и плюхнулся на колени рядом с ними. Дружки-фашисты, само собой, пытались оттащить меня, привести в чувство, и тогда я начал стрелять в них. Все плавало в красном тумане. Нажимал на курок и втыкал рожок за рожком до тех пор, пока не положил половину своей зондеркоманды, но и этого мне показалось мало. Чтобы покончить со всем разом, я выстрелил по ящикам с динамитными шашками. Туннель, как и предполагалось с самого начала, обрушился, погребая под обломками и охотников, и дичь. А я выжил. Правда, не без потерь. Заплатил за удовольствие ногами.

Калека смолк, растянулся на полу и закрыл глаза.

– С полчасика поспит, а потом за старое примется, – сообщил прапор. – Третьи сутки своими исповедями мне покоя не дает. Достал уже! Ну да черт с ним! Рассказывай, Странник Том, каким ветром тебя сюда занесло.

Толик рассказал о похищении Елены, о сыне Михаила Корбута, Чеславе, и его подручных, а также о своих планах вырвать жену из лап похитителей. Затем свою историю поведал Аршинов.

– Войковская нынче уже не та, что раньше. Нестор бухает с утра до ночи, а когда нажрется, только и вопит, что анархизм – дерьмо. Народцу нашему, сам знаешь, крепкая узда нужна. Раньше Нестор все в своих руках держал, а как у него крыша поехала, начались разброд и шатания. Шмар полна станция, самогон рекой льется. Ну, я и решил напомнить батьке о его обязанностях. Вякнул на свою голову пару ласковых. Что ты думаешь? Чуть было к стенке не поставили! Своей базы у Белорусской лишился. Еле ноги унес. Прихватил с собой противогаз, костюмчик защитный и решил податься в вольные сталкеры. Тут, как на грех, встречаю старого знакомого. Этот урод на Белорусской в больших чинах был. Потом вроде проворовался и к коммунякам сбежал. Поагитировал малость за светлую жизнь, в Рейх подался. Теперь за чистоту расы глотку дерет. Он-то мне заказец и подбросил. Сказал по большому секрету, что фашисты к войне с красными готовятся. Просил отыскать на поверхности бронемашину – танк или что-то в этом роде. Бред, понятное дело. Как в Метро танк затащишь и на кой хрен он здесь нужен? Ни развернуться, ни бабахнуть как следует. Ну, мне-то это все до лампочки. Жрать что-то надо, а заплатить хорошо обещали. Дай, думаю, приложу руку к этой войне. Пусть коммунисты и фашисты друг другу юшку пустят. Всем остальным только лучше будет. Нашел им технику – любо-дорого посмотреть. «Терминатор». Боевая машина поддержки танков. Мощное вооружение, топлива – под завязку. Спрятал свою самоходочку в Гольяново, и шасть в Рейх за вознаграждением. А тут мне – кулаком в рожу. Они с самого начала не собирались платить. Трое суток лупили, все пытались дознаться, где «Терминатор» спрятан. Когда поняли, что сдохну, а не расскажу, приговорили к расстрелу. Завтра поведут. Единственная радость, что напоследок с тобой встретился.

Томский собирался ободрить прапорщика, но передумал. Аршинов был человеком действия и не нуждался в утешениях. Его надо лишь повернуть в нужную сторону и задать начальное ускорение хорошим пинком, тогда прапора уже не остановишь. Рассудив так, молодой человек принялся изучать темницу, которая была устроена в одной из арок станционного зала. На платформе горело всего два факела. Из дощатых будок, беспорядочно разбросанных по станционному залу, доносился богатырский храп. Он почти заглушал стоны пленников, запертых в других камерах-арках.

Толик перебрался ближе к решетке, чтобы осмотреть замок, разобраться в местоположении часовых и решить, как им с Аршиновым убраться из Рейха. Тут зашевелился и поднял голову калека. Посмотрел на Томского, потерянно покачал головой:

– Облом. Отсюда черта с два убежишь. Я сижу здесь уже год, два месяца и четыре дня, и никто при мне не ушел. Фашисты знают толк в этом деле.

– Значит, мы будем первыми, – буркнул Томский. – А откуда ты знаешь время своей отсидки с такой точностью?

– Вот, календарь у меня на стене. – Калека поднял руку, указывая на испещренный линиями, кружками и буквами мрамор.

– А чем пишешь? – удивился Томский.

– Углем от костра, дружок мой мне приносит.

– Дружок, говоришь? – Толик вспомнил рассказ безногого и поморщился: этот человек вызывал у него отвращение. – А почему дружки тебя не прикончили?

– Не думаю, что из нежности к бывшему коллеге, – вздохнул калека. – Скорее в назидание другим предателям. Мне даже позволяют много лишнего. Могу орать песни, читать стихи и крыть матом всех, кого вздумается. Но очень скоро этому везению придет конец. Вчера ночью смерть предупредила меня о своем приходе.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Аршинов. – Это которая безносая старуха с косой на плече? Кончай базар, дураков в другом месте ищи.

– Не старуха, – сурово покачал головой безногий, и Толик увидел, как под слоем грязи белеет его лицо. – Не старуха. Мужчина в пенсне и с бокалом шампанского.

Томский и прапор с удивлением уставились на шутника, который вдруг стал таким серьезным, что даже перешел на трагический полушепот.

– Я узнал его, – продолжал вещать калека. – Ошибиться не мог. Антон Палыч Чехов собственной персоной. Станция Чеховская… Все, все сходится. Он ведь умер в Германии, сделав глоток шампанского, и последние слова произнес по-немецки. Ich sterbe… Я умираю! Ich sterbe! Понимаете? Ко мне, учителю русского языка, смерть могла явиться только в одном обличье… И этой ночью он придет опять. Но я хочу жить. Черт вас обоих подери, я хочу жить! Смотрите, вот погас один факел. Выходцы оттуда не переносят света. Слышишь? Шаги… Он здесь!

Опираясь на руки, калека подполз к Толику и прижался к нему:

– Дружище, ты – моя последняя надежда. Не впускай проклятое привидение сюда. Ich sterbe… Он приближается. Видишь, как поблескивает пенсне и бокал с шампанским в его руке?

Толик оттолкнул безногого, но не смог удержаться и посмотрел туда, куда указывала трясущаяся рука. По платформе, в направлении их клетки, действительно кто-то шел. Крадучись? Нет, скорее медленно. Привидениям ведь некуда спешить. Томский непроизвольно отодвинулся подальше от решетки. Шаги приближались. Вряд ли это будет Чехов. Доводы калеки весьма убедительны, но это будет не Антон Павлович. И пришли не за безногим, а за ним. Факел… А ведь безногий прав: факел погас в самый неподходящий момент. По заказу с того света.

Раздался скрип. Калека вооружился куском угля и лихорадочно выводил на стене немецкие буквы. Два слова. Снова и снова. Ich sterbe. Томский чувствовал, как паника передается ему. Шаги стихли. В метре от решетки кто-то стоял. Там, где темнота сгущалась, можно было различить силуэт. Калека выронил уголь, застыл как изваяние, выпучив глаза и вытянувшись в сторону решетки.

Из темноты вынырнула рука: кто-то обхватил пальцами прут решетки. Безногий завопил, а Томский и Аршинов одновременно расхохотались. Безудержно, от всей души. Чехов не стал бы наряжаться в черный офицерский китель с позолоченными пуговицами на обшлагах.

Вспыхнул фонарик. Фашист, опознавший Томского, провел лучом света по камере.

– Ржете, шутники? Я принес вам новость, которая поубавит веселости. Последнего допроса у коменданта не будет. Сделано исключение. Ваша вина перед Рейхом не требует доказательств. Так что – утром. Утром вас вздернут. Осталось всего пара часов. Подумайте об этом.

Толик рванулся к прутьям, чтобы вцепиться в руку на решетке, но фашист ожидал этого и успел отскочить на безопасное расстояние.

– До завтра! – донеслось из глубины станционного зала.

Толик в ярости пнул решетку ногой и присел рядом с прапором. Оставалось сидеть и ждать. Бездействовать в ожидании собственной казни. Безногий успел оправиться от испуга. Вместо того чтобы посочувствовать товарищам по несчастью, он вдруг спросил:

– Как думаете, мне зачтется то, что я отправил на тот свет не меньше двух десятков этих ублюдков? Там… Где кладут на чаши весов добро и зло, сотворенное человеком. А?

Какие весы? При чем тут добро и зло? Почему ему надо утешать других, когда утешение требуется ему самому? Томский не слушал новой исповеди калеки, не старался постигнуть природу отчаяния, а просто сидел, уронив голову на колени. С самого начала его попытка спасти Елену была обречена на провал! Чтобы понять это, вовсе не требовалось тащиться в Рейх. На этот раз удача ему изменила.

Внезапно из глубины станционного зала донесся знакомый голос. Офицер возвращался, причем не один. Он что-то кому-то доказывал. На платформе вспыхнул факел.

– Вы не имеете права! – надрывался фашист. – Какая, мать вашу, экстрадиция? Он приговорен к повешению Рейхом и покинет его пределы только в виде трупа!

– Хлебало заткни, да? Томского нам отдал лично господин комендант. Выполняй приказ, если не хочешь сам покинуть свой Рейх в виде трупа.

Толик понял все и приветствовал негодующего фашиста насмешливой улыбкой. Как любил говаривать полковник Сычев, если гора не идет к Магомету… Он увидел двух своих старых знакомых в серых плащах с капюшонами. На этот раз они решили не прятать лица. Хотя один был блондином, а второй брюнетом, определить, кто из них Гиви, было очень просто – его дружок заметно прихрамывал, что Томского весьма обрадовало. Чеслав прислал за ним своих подручных. Какой же молодец! Возможно, окажись сейчас комендант Берилага здесь, он бы его расцеловал. Прикончил бы, конечно, но потом. А сначала облобызал бы. Экстрадиция. Какое славное слово!

Офицер понял, что пререкания ни к чему не приведут, и, надувшись, возился с замком. Белобрысый Гиви, от нечего делать, смотрел на узников. Неожиданно он наморщил лоб и, порывшись в карманах, вытащил измятую бумажку, которую и предъявил товарищу.

– Глянь-ка, Мартин, а второй ведь тоже наш клиент.

– Калека, что ли? – пожал плечами Мартин.

– Это ты калека! – возмутился Гиви. – Смотри на того, с побитой рожей!

Мартин внимательно посмотрел на Аршинова, сверился с листком и хлопнул офицера по спине.

– Второго мы тоже забираем.

– Как? Почему? – Возмущенный тем, что Рейх лишают еще одного приговоренного, фашист замахал руками. – На второго не было приказа коменданта! Я сейчас позову охрану!

Фашист продолжал качать права и остановился лишь после того, как трехгранный клинок заточки уперся ему в живот.

– Кишки выпущу, – тихо сказал грузин. – Будет чем занять руки.

Офицеру пришлось замолчать. Мартин достал из наплечной кобуры пистолет и повел стволом, приказывая Томскому и Аршинову выходить.

– Грабли за спину. Гиви, вторые наручники есть?

– Нет, но можно использовать одни на двоих.

Единственные наручники защелкнулись на запястьях Томского и Аршинова. Ситуация выглядела не слишком оптимистично, но Томский заметил, что прапор словно очнулся от столбняка. В его глазах заплясали знакомые бесовские огоньки. Старый вояка молчал, но Толику казалось, что он читает мысли Аршинова: «Еще поживем, Толян! Нет задач невыполнимых. Выучка дисциплинирует воина. Война – академия солдата!»

Томский и Аршинов уходили под издевательский хохот калеки. Он кричал, показывая пальцем на одураченного офицера:

– Что, съел, урод? Руки у тебя коротки!

– Ма-а-алчать!!!

– И не подумаю! Хуже, чем сейчас, ты мне уже не сделаешь! Руки коротки! – надрывался калека. – Кайне криг! Гитлер капут! Безоговорочная капиту…

Грохнул выстрел. И вслед, сквозь многогранное эхо, долетел еле слышный шелест:

– Ich sterbe…

Глава 8

Встреча на Лубянке

Охранники Берилага били проштрафившегося коллегу с таким энтузиазмом, словно наиболее отличившийся должен был получить от Корбута орден Боевого Красного знамени. ЧК наблюдал за экзекуцией со скучающим видом. Сложив руки на груди, он смотрел не столько на дурака-вертухая, сколько на Елену, которую уже водворили на прежнее место. Она даже не пыталась покинуть территорию лагеря – это было невозможно.

Корбут возвратился с Лубянки рано утром и решил разобраться с чрезвычайным происшествием лично. Чеслав подозревал, что подчиненного потянуло на сладенькое и он попытался изнасиловать пленницу. Да на здоровье! Однако все дальнейшее не лезло ни в какие ворота. Как этой хрупкой девушке удалось справиться с крепким мужиком, да еще запереть его в клетке? Как ни печально, приходилось констатировать: в Берилаге побывал посторонний. Проник на отлично укрепленную территорию концлагеря и беспрепятственно вышел. Испарился. На памяти Чеслава был только один случай проникновения в Берилаг.

Проклятый карлик, которого он считал покойником, оказался всего лишь полудохлым, очухался и смотался через какую-то крысиную нору. После этого лагерь прошерстили на предмет потайных ходов, но так ничего и не нашли. Недомерок пытался освободить своего брата-близнеца. Чеслав даже помнил имя узника: Григорий Носов. Это вовсе не означало, что комендант знал заключенных поименно. Просто к мутантам он испытывал что-то вроде нежности. По распоряжению Чеслава уродцы получали усиленный паек, их не слишком напрягали работой.

Кумир молодого Корбута – доктор Менгеле – тоже любил горбунов, карликов и гидроцефалов. Настолько, что после их смерти прикалывал глаза несчастных к стене своего рабочего кабинета. Совсем как энтомолог – жуков и бабочек. Коменданта Берилага так и подмывало скопировать чудную привычку главврача Аушвица, но он опасался обвинений в симпатиях к нацизму.

Виновник ЧП перестал извиваться под ударами товарищей и затих. На него тут же выплеснули полведра воды, и избиение продолжилось. Чеслав же вошел в клетку к Елене. Смерил ее с головы до ног внимательным взглядом. Девушка не опустила глаз.

– Кто здесь был? – властно спросил Корбут.

Елена вместо ответа отвернулась. Вид у нее был неприступный и вызывающий.

– Нехорошо получается, – задумчиво произнес комендант лагеря. – Я к тебе со всей душой, а ты не хочешь сотрудничать… Отвратительное поведение, подстилка кропоткинская. Придется заняться тобой раньше, чем явится муженек. Для начала займемся твоей диетой. Будешь у меня жрать все, что светится от радиации.

И тут Лена сломалась.

– Ты не сделаешь этого! – с отчаянием воскликнула она.

– Разумеется, сделаю, – широко улыбнулся Корбут, почувствовав долгожданную слабину. – А почему мы так боимся радиации? – ласково спросил он, заглядывая Елене прямо в душу. – Почему такая молодая здоровая девушка у нас может бояться радиации?.. Уж не потому ли… – От восторга он даже немного осип. – Уж не потому ли…

Лена прикусила язык и молчала, кляня себя за глупость и безволие. Взгляд она уткнула в пол – лишь бы дьявол не разглядел в ее глазах страх, лишь бы не догадался, почему она так страшится облучения!

– Уж не потому ли, что ты у нас беременна? От Томского! – В голосе Корбута была слышна такая искренняя, такая настоящая радость, будто не родившийся еще младенец приходился родственником и ему самому.

– Нет! Нет! – Но сдержаться было невозможно, и в крик прорвался всхип; Лена разрыдалась.

– Поздравляю! – вдохновленно воскликнул Корбут. – А для беременных у нас особая диета! С ее помощью ты родишь Томскому чудного уродца!

– Что ты хочешь знать? – Она постаралась успокоиться.

– Только одно, с кем ты встречалась нынешней ночью?

– С мужем! – Лена снова взяла себя в руки.

– Лжешь, сучка. Твой Томский провел эту ночь в плену у фашистов. Мне пришлось приложить уйму усилий и задействовать все связи, чтобы вытащить этого недоумка из Рейха. Он не мог быть здесь! Думаю, что к тебе приходил карлик, больше некому. Я угадал?

К удивлению Чеслава, Елена вздохнула, потом насмешливо улыбнулась и заговорила стихами:

Но я приду с мечом своим.

Владеет им не гном!

Я буду вихрем грозовым,

И громом и огнем!

– Гм… Гумилев, кажется. Хочешь грома и огня? Получишь. У меня как раз появилась одна дельная мыслишка. Не стану возиться с инъекциями и зараженной пищей. Просто пропущу тебя через моих охранников. Настоящих коммунистов, которые с большим удовольствием оттянутся на предательнице.

Елена повернулась к Чеславу спиной, давая понять, что разговор закончен. Комендант вышел из клетки, переступив через ослушника, вновь потерявшего сознание.

– Хватит с него. Оттащите эту падаль в клетку. Недомерка Григория Носова ко мне в кабинет.

С охранника, теперь уже бывшего, сорвали нарукавную повязку и швырнули в ближайшую камеру. Толпа узников тут же обступила своего мучителя в надежде, что когда тот очнется, он будет готов к серьезному разговору и поймет, что означает поговорка «Отольются кошке мышкины слезки».

* * *

Когда конвоиры втолкнули Григория Носова в кабинет коменданта, Чеслав пытался выманить из-под стеллажа Шестеру. Ни уговоры, ни угрозы отшлепать на шестипалого зверька не действовали. Шестера высовывала из укрытия свою умильную мордочку, но как только хозяин наклонялся, зверек прятался. Комендант продолжал добиваться расположения капризной твари, не обращая внимания на карлика. И тут произошло то, чего Корбут никак не ожидал. Шестера шмыгнула к Григорию, потерлась о его ноги, вскочила на плечо и принялась обнюхивать лицо. Чеслав не мог перенести столь явной измены. Он прыгнул к Носову и попытался схватить ласку, но та, по традиции, хватанула хозяина за палец. Уставившись на Чеслава умными глазенками, Шестера оставалась сидеть на плече у карлика до тех пор, пока тот сам не опустил зверька на пол.

Корбуту с трудом удалось взять себя в руки.

– Как поживает твой братишка, Григорий?

– Откуда мне знать? – карлик развел руками. – Он на свободе, а я здесь.

– Какие у тебя симпатичные ручонки, – ласково произнес Корбут. – Так и просятся в одну из моих банок. Я знаю, что этот ушлый недомерок шлялся по лагерю сегодня ночью! Как пролез сюда, что вынюхивал?

– Брата я не видел больше года, – твердо ответил Носов. – А что касается банки, то меня ею не испугаешь. Лучше банка и формалин, чем такая жизнь.

Корбут пристально посмотрел на карлика. Тот не волновался и, судя по всему, не лгал.

– Банку я тебе гарантирую. А пока – пшел вон!

Оставшись один, комендант попытался отыскать Шестеру, но ее нигде не было. Дав себе слово задать зверьку хорошую трепку, чтобы раз и навсегда отучить его ластиться к посторонним, Чеслав снял с вешалки свой серый плащ. Пришло время отправляться на Дзержинскую. Чеслав не случайно решил встретиться с Томским именно там, на месте последней схватки отца с диверсантами Войковской. Там Томский встречался с профессором, оттуда сбежал. По замыслу Чеслава, проклятый анархист должен был пуститься в последнее путешествие именно с Лубянки и хорошенько прочувствовать, что в дорогу его отправляет покойный Михаил Андреевич.

Была и другая причина не пускать Томского в концентрационный лагерь. Комендант не кривил душой, когда называл Анатолия достойным противником. Он всерьез опасался, что если Томский окажется рядом с женой, силы его удесятерятся. Анархист выйдет из-под контроля и может наворотить таких дел, как это уже было с метропаровозом, что мало не покажется. Нет уж. Пусть узнает о страданиях жены по рассказам. Пусть воображение нарисует ему горькую участь Елены. Это превратит героя в тряпку. Это позволит вести его на коротком поводке. Он постарается выполнить задание, даже если к хранилищу вируса придется ползти на четвереньках. А потом умрет, осознавая, что никого не сможет спасти. Сдохнет в той самой лаборатории, которую разрушил, а умирая, будет смотреть на банку с головой своей безвинной жертвы.

* * *

Чеслав шагал по платформе станции Улица Подбельского мимо клеток с притихшими зэками. Завидев коменданта, охранники становились по стойке «смирно», выпячивали грудь, а заключенные забивались в дальние углы клеток. Они хорошо помнили случаи, когда ЧК, прохаживаясь вдоль темниц, указывал пальцем на кого-то из узников. Несчастного уводили, и больше его никто не видел. Страх стать экспонатом анатомического музея был значительно сильнее ненависти к коменданту лагеря. Корбут это знал и умело культивировал ужас, посеянный им в душах заключенных. Те из них, кому посчастливилось протянуть в Берилаге достаточно долго, хорошо помнили спектакль, устроенный Чеславом на заре его деятельности в роли начальника лагеря. Один из заключенных попытался сбежать, был задержан и уведен в рабочий кабинет Корбута. Утром следующего дня двое охранников торжественно пронесли по лагерю банку с ушами и носом ослушника. С тех пор побеги прекратились.

Рядом с указателем зон концлагеря ЧК свернул на засыпанные по самый край платформы пути. Дорожка из тщательно уложенного битого кирпича привела его к стальным воротам. Вооруженный «калашом» часовой отдал коменданту честь, отпер замок, отодвинул засов. Ворота распахнулись с душераздирающим скрипом. За ними открылись пути в сторону Черкизовской.

В паре десятков метров стояла личная моторисса Чеслава. Пожилой усатый машинист привычным жестом отдал честь и запустил заурчавший двигатель. Старая машина со скрипом тронулась с места. Вскоре моторисса на полном ходу миновала Преображенку, затем, не снижая скорости, въехала на обветшавший мост через Яузу, некогда открытый, а теперь забранный деревянными щитами.

По мере приближения к Дзержинской, настроение коменданта улучшалось. Он даже соизволил поговорить с водителем о каких-то пустяках. В предвкушении встречи с Томским грозный ЧК принялся напевать незамысловатый мотивчик песенки, слышанной в детстве:

Мы едем, едем, едем в далекие края,

Хорошие соседи, счастливые друзья!

Нам весело живется, мы песенку поем,

А в песенке поется о том, как мы живем…

В холодных глазах Чеслава появилось мечтательное выражение, жесткие складки в углах губ разгладились. Черный ангел Берилага не родился монстром. Не всегда целью его жизни была месть. Когда-то Чеслав был ребенком. Мать, образ которой почти стерся из памяти, убаюкивала его этой самой песенкой, а если мальчишка не засыпал, рассказывала сыну о гениальном отце. Человеке-легенде, посвятившем свою жизнь служению науке. До трагической гибели профессора мать несколько раз приходила к Чеславу во сне. Потом связь с безоблачным прошлым оборвалась. Восстановить ее могла только смерть врагов. Страдания одних приносят облегчение и радость другим. Это аксиома, стержень, ось, вокруг которой вертится мир. Закон жизни и смерти.

Мимо пролетали станции Красной линии. Чеслав перестал насвистывать и внимательно смотрел на обитателей Сокольников, Красносельской и Комсомольской. Слишком много людей, а значит, по статистике, среди них достаточно предателей, которые рано или поздно окажутся в Берилаге. Не время и не место для сантиментов. Враг не дремлет, а значит, и нам нельзя расслабляться.

На платформу Лубянки вышел обычный Корбут – человек-машина, нацеленный на очистку Красной линии и всего Метро от отбросов человечества…

* * *

Толик был удивлен той легкостью, с какой конвоиры провели его и Аршинова через весь Рейх. Часовые не спрашивали у Лациса и Габуния документов, не интересовались тем, куда ведут пленников. Красные и коричневые собирались воевать, но оставались солидарными в том, что касалось общих врагов. Война войной, а экстрадиция по расписанию. Заклятые друзья всегда найдут общий язык. Одной рукой станут подписывать акты о ненападении, а другой – готовить танки к бою. Вспомнив о танке, Толик взглянул на Аршинова. Как он назвал то, что отыскал на поверхности? Самоходочка! Боевая машина поддержки танков. Наверное, мощная штука. А что, если… Томский собрался было спросить прапора, где конкретно он спрятал свою новую игрушку, и даже успел раскрыть рот, как вдруг Лацис ударил его рукояткой пистолета по спине.

– Держи пасть на замке, сучара, – проворчал похожий на обезьяну прибалт.

– А как нога? Не болит? – огрызнулся Толик. – В следующий раз я тебе ее с корнем выдеру.

– Не будет у тебя следующего раза! – рявкнул Мартин, раз за разом пуская в ход рукоять пистолета.

На этот раз он постарался изо всех сил. Томский терпел удары, стиснув зубы, не давая выхода рвущемуся из груди стону. Избиение прервал Аршинов:

– Эй, садисты, вперед посмотрите. Что у вас там-то?

Габуния направил фонарик, куда указывал прапор, вздрогнул и строго посмотрел на Лациса, повелительным жестом призывая его к тишине. У стены туннеля, прямо под плакатом, оповещающим путников об особом статусе Лубянки, в расслабленной позе сидел человек. Казалось, он отдыхал. Добротная форма, до блеска начищенные сапоги. Насколько можно было судить с расстояния в пятьдесят метров – не спал. По крайней мере, глаза его были широко раскрыты и смотрели на противоположную стену туннеля. А если не спал, то почему ни единым движением не отреагировал на появление группы? Томский увидел, как Мартин и Гиви переглянулись. Наверняка решали, кому из них следует подойти к сидящему человеку первым. Смельчаки явно были обеспокоены. И было чем.

Толик разглядел в полутьме автомат с откидным прикладом и рюкзак, лежавшие на рельсах. Однако особое впечатление производила фуражка с красным околышем. Она лежала вниз донышком. И было в этом что-то очень символичное. Будто неодушевленный предмет сообщал о том, что его хозяин уже никогда не встанет и не нахлобучит ее на голову. Толик вновь посмотрел на конвоиров. Смуглое лицо Лациса побледнело, отчего стало выглядеть пепельно-серым. Что касается Габунии, то его лопато-образная физиономия покрылась крупными каплями пота. Губы дрожали. Стало очевидно: Гиви не подойдет к этому человеку ни за какие коврижки. Предпочтет обойти его стороной и продолжить путь, стараясь как можно скорее забыть обо всем увиденном.

Наконец Мартину удалось взять себя в руки. Он навел ствол пистолета на сидевшего человека и начал медленно приближаться. Гиви все еще пребывал в прострации. Даже когда Томский и Аршинов двинулись за Лацисом, продолжал стоять на месте. Теперь Толик видел разбросанные вокруг автоматные гильзы. Человек защищался. Принял бой и погиб. Вот только в кого он стрелял? Томский поднял голову. На плакате с надписью «Внимание! Вход на станцию Дзержинская только по спецпропускам» виднелись отчетливые следы пуль. Парень палил вверх. Толик вспомнил свой неудачный побег в перегоне у Пушкинской. Шары с зелеными глазами. Мерзкое ощущение липкой массы, забившей ноздри.

Мужчину убили существа, предпочитавшие подкарауливать свои жертвы на сводах туннелей. Новые обитатели Метро, не имевшие ни политических убеждений, ни жалости. Оставалось только понять, зачем они убивали. Почему не поедали своих жертв? Ответ на мучивший Томского вопрос дал Мартин. Он наклонился, помахал ладонью перед лицом мертвеца, а затем тронул его за плечо. Гиви завопил. Лацис отпрянул назад, зацепил ногой рельс и упал. Толик и прапор попятились. Одного прикосновения оказалось достаточно для того, чтобы мертвец развалился на части. Если точнее – рассыпался. Внутри он был пуст. О таком не скажешь: кожа да кости. Только кожа. Исчезли не только внутренности, но и скелет. Кому же под силу удалить все это, не оставив даже намека на внешние повреждения? Только туннельным трупоедам, в существовании которых Толик всегда сильно сомневался, считал байкой, выдуманной какими-то болтунами для красного словца. Вот тебе и байка!

Как только они уйдут, мертвец соберет все, что от него осталось, и отправится в бесконечное путешествие. На поиски своих внутренностей. Туннельные тролли их не вернут, и тогда их жертва начнет охотиться на живых. Станет пожирать их внутренности, в тщетной надежде заполнить пустоту у себя внутри. Корбут, Габуния и Лацис просто девочки на прогулке в сравнении с порожденными Метро призраками и чудовищами. Если их количество будет увеличиваться такими темпами, места для людей скоро не останется. Последнее убежище человечества опустеет, а существа, не имеющие названий, будут плодиться-множиться. Метро – их мир. Люди здесь просто гости, которых обманом заманили в пещеру людоеда. Глупцы, для которых лучший способ избежать мучительной смерти – самоубийство.

«И с такими мыслями ты собираешься кого-то спасать? – пронеслось у него в голове. – С таким отношением – не лучше ли сразу броситься на конвоиров, чтобы получить от них свинцовую пилюлю, лекарство от всех болезней, включая хандру?»

Толик вдруг улыбнулся сам себе. Нет, рано сдаваться. Надо пораскинуть мозгами… Что-то он упустил. Нечто очень важное, объясняющее загадку мертвеца без скелета и внутренностей.

Когда Гиви обрел способность соображать, а Лацис встал, они продолжили путь. Томский намеренно постарался оказаться как можно ближе к жалким останкам жертвы туннельных монстров. Напуганные конвоиры не стали ему мешать. Короткий осмотр дал свои результаты. Толик увидел вьющуюся среди горсток праха ленту. Некогда липкую, а теперь высохшую. Убийцы со свода туннеля сначала обездвижили свою жертву, а затем занялись ею вплотную. Следы на коже конечно же были, просто он не успел их рассмотреть…

Томский находился в шаге от раскрытия тайны, но ему помешало приближение Лубянки. Когда фонарики высветили блокпост, к конвоирам вернулась былая наглость. Пленникам посоветовали вести себя тише воды, ниже травы, чтобы не нарываться на неприятности.

Габуния и Лацис пользовались тут непререкаемым авторитетом. Вместо того чтобы проверить у них документы, часовой вытянулся в струнку и молодцевато козырнул. Томский не нуждался в предупреждениях и пока не собирался бузить. Он с большим интересом рассматривал станцию, которая когда-то принесла ему столько бед.

На отделанных белым мрамором пилонах были сделаны кронштейны, в которые вставлялись красные флаги. Одновременно пилоны использовались как доски объявлений: на них было наклеено множество листков с какими-то графиками, свежие номера газеты «Вестник Коммунистической партии Московского Метрополитена». Последнее название станции на путевой стене закрыли прямоугольным отрезом кумача с белой надписью «Дзержинская». Толик даже ухитрился рассмотреть бюст человека, давшего название станции. Худосочный, чахоточного вида мужчина с мефистофельской бородкой клинышком смотрел на платформу безжизненными мраморными глазами. У бюста Дзержинского застыл тоже очень похожий на изваяние часовой в древней парадной форме чекиста: яловых сапогах, синих бриджах и гимнастерке цвета хаки, перетянутой кожаным ремнем с портупеей. Довершала композицию фуражка с темно-синим околышем. Томский вздрогнул. В таком же наряде когда-то пришел на Войковскую провокатор Никита, с появления которого и началась вся заваруха. Где они, интересно, берут этакую форму? Сами шьют или музей ограбили?

Продолжая осматривать станцию, Толик понял, что их привели в центральный зал. К своему удивлению, он не увидел здесь железных клеток, о которых ходили слухи.

Да клетки и не могли вписаться в общий интерьер… До блеска надраенный красно-черный гранитный пол. Лампы под матовыми плафонами светили не так ярко, как в Полисе, и придавали Лубянке налет мрачной таинственности.

Во всем здесь чувствовалась дисциплина. Окажись они в таком виде на другой станции, обязательно бы собралась толпа зевак. Лубянка не поощряла праздное ротозейство, полностью соответствуя званию режимного объекта. Даже часовые смотрели на пленников без особого интереса. Что касается военных и людей в штатском, то вид у всех был такой серьезный, словно только от них зависело спасение человечества.

На другом конце платформы конвоиры и их подопечные вновь спустились на пути, и Толик, наконец, увидел темницы. Для них использовались специально пробитые в стенах туннелей ниши. Толстые стальные прутья, массивные винтовые замки и мощные прожекторы у каждой клетки оптимизма не внушали. Однако Томскому случалось видеть и кое-что похуже. Он еще не успел занять свое место в лубянской тюрьме, а уже начал изучать ее на предмет побега. По пути к Габунии и Лацису присоединились трое молчаливых охранников с карабинами Симонова. Подручные Корбута вполголоса отдали им какие-то приказания, и Аршинов воспользовался моментом, чтобы подмигнуть Томскому.

– Смотри, как нас встречают, Толян! Почетный караул из пяти долболобов! – заметил он вполголоса. – Я прямо воспернул духом!

Томский ухмыльнулся и покачал головой: все-таки Аршинов был и неисправимым солдафоном, и неисправимым оптимистом.

Конвоиры провели пленников мимо нескольких пустых клеток. Вспыхнул прожектор. Ослепленный ярким светом, Томский прикрыл глаза. Лязгнула решетка. Габуния снял с подопечных наручники, а вертухаи прикладами вытолкали друзей на середину камеры. Прожектор оставался включенным до тех пор, пока охранники не убедились в том, что с пленниками все в порядке. Прежде чем погас основной свет, Томский успел разглядеть третьего сокамерника. Седой старик в длинном, похожем на рясу черном балахоне сидел на полу в углу клетки. Рукав балахона отсутствовал, рука выше локтя покрыта язвами ожогов. Не глядя на гостей, старик оторвал полоску ткани от подола. Морщась от боли, перевязал рану на руке. Только после этого поднял глаза и представился:

– Здравствуйте. Владимир Кольцов. Бывший ученый и бывший священник.

Аршинов внимательно присмотрелся к изможденному старику, и вдруг лицо его словно озарилось.

– А я вас знаю! – воскликнул он с каким-то мальчишеским восхищением. – Вы Владар, вас еще Старцем называют. Я вас видел на Савеловской.

– Владар – институтское прозвище. Кто-то из моих старых знакомых пустил по Метро эту кличку – отец Владар, вот и приклеилось. Глуповато звучит, не по-христиански. А посему величайшая просьба обращаться ко мне – отец Владимир.

Что-то в словах священника развеселило прапора, и он заливисто рассмеялся.

– Отец Аршинов, – представился он в свою очередь. – В смысле, отец солдатам. Можно просто Лёха-анархист. Бывший российский прапорщик. На нас армия стояла. Армии нет, а я все стою, ванька-встанька. А этот курсант с ранней сединой, который сейчас пялится на замок решетки, – Анатолий Томский. Поклонник Че Гевары и гроза коммунистов. Прославился тем, что под моим руководством похоронил Ленина. Правда, без панихиды.

– Прими, Господи, душу раба твоего Владимира, – с невероятно серьезным видом произнес священник, троекратно осеняя себя крестом. – Это надо было сделать давным-давно, желательно с соблюдением православных обрядов. Царствие ему небесное.

– Панихида нам, атеистам, не положена, – невесело усмехнулся Томский, опускаясь на пол рядом со священником.

Ужасный вид распухшего, покрытого волдырями предплечья произвел на него сильное впечатление. «Кто же тебя так отделал?» – подумал он, но спрашивать не стал: старику явно было не до вопросов любопытных.

Аршинов скептически усмехнулся и принялся расхаживать по клетке, растирая ладонью затекшее запястье. Попов он не любил по определению, и слова священника воспринял как проявление махрового лицемерия.

– Какое тут может быть царствие небесное, если Ленин столько народу зря погубил? Может, вы, батюшка, царствие подземное имели в виду, типа нашего Метро? – ехидно поинтересовался он у священника. – По совокупности заслуг ему вроде бы ад полагается. Или как?

Томский вдруг заметил, как потемнело лицо Владара, его исказила гримаса душевной боли. Старик уперся взглядом в пол и замолчал. Анатолий понял, что пришло время осадить бестактного прапора.

– Кончай базар, Лёха, – прикрикнул он на друга. – Давай делом займемся. На повестке дня один вопрос: как дать отсюда деру?

Глава 9

Предложение Корбута

Чеслав не спешил встретиться с Томским. Растягивал удовольствие. Пусть ждет и мучается от неизвестности. Месть – это блюдо, которое подают холодным. Он ведь тоже ждал, пока Томский прятался в Полисе. Тоже мучился от сознания того, что не может отомстить за отца.

ЧК уселся за рабочий стол профессора, раскрыл папку с материалами проекта «Немезида». Итак, вирус. Передается воздушно-капельным путем. Первые симптомы – головная боль, отек лица, опухание конечностей.

«Подопытный был убежден, что в его голову проникли черви, которые пожирают мозг. Пытался бросаться на нас, хотел сорвать респираторы. Когда пациента связали, начал умолять, чтобы ему пробили голову и выпустили червей, просил избавить от мучений и пристрелить. Зарегистрированы две попытки покончить жизнь самоубийством. Полный паралич нервной системы наступил через два дня. Результаты обнадеживают. Производство вируса не требует больших затрат, чего нельзя сказать об антидоте. Однако в любом случае “Немезида” имеет большое будущее. Проблемы с производством антидота не оставляют вероятному противнику ни малейшего шанса для выживания. Инкубационный период длится от пяти дней до двух недель. Наиболее эффективное воздействие вирус оказывает в замкнутом пространстве, что открывает широкие возможности для его использования против подземных вражеских баз и других стратегически важных укреплений закрытого типа…»

Строки, написанные каллиграфическим почерком профессора Корбута, Чеслав прочел с грустной улыбкой. Спасибо, папа. Ты не успел закончить ряд своих разработок, но сделал так много, что твоими идеями будут пользоваться еще многие поколения исследователей. Благодаря тебе враг будет разгромлен, и победа останется за нами.

Чеслав захлопнул папку, наклонился к картонному ящику и достал из-под груды бумаг маленький пластмассовый контейнер. Всего пять ампул. На первых порах антидота хватит лишь для избранных. Одна ему, вторая – Москвину, еще две – верным псам Мартину и Гиви. Одна останется на всякий пожарный случай. Жаль разбрасываться драгоценным антидотом, но ничего не поделаешь. Москвин еще не до конца сыграл свою роль и остается полезным для проведения новых идей через ЦК. Габуния и Лацис, по большому счету, ценности не представляют, но будут очень полезны, если ситуацию на поверхности потребуется взять под контроль. Затем над антидотом начнет работать Владар, и скоро лекарства станет достаточно для того, чтобы защитить лучших из лучших. А решать, кому сделать спасительный укол, будет только он – Чеслав Корбут. Единственный законный наследник гения Михаила Корбута.

«Немезида» поможет распространить его власть далеко за пределы Берилага. Кто знает, может, через несколько месяцев на смену товарищу Москвину придет молодой и энергичный руководитель. Истинный вождь, способный поставить всех на колени.

Больше всего придется повозиться с Владаром. Старик крепче, чем кажется на вид. Однако и он, и Томский – гнилые моралисты, а значит, найдут общий язык. На Кольцова не подействовала паяльная лампа, так подействует слезный рассказ о захвате в плен несчастной беременной женщины. Владар сделает все, чтобы помочь новому дружку. Поп есть поп, и забота о людях – его священный долг.

Теперь – Габуния и Лацис. Им пора заняться чем-то полезным. По своему опыту ЧК знал, что его подручным нельзя позволять бездельничать. Если Мартин и Гиви были вынуждены сдерживать свои садистские наклонности, то в буквальном смысле сходили с ума и ради развлечения начинали бросаться на все, что двигалось.

Выйдя на платформу, ЧК увидел наглядное подтверждение своих мыслей. Неразлучные дружки затеяли тренировочную потасовку с охранниками. Гиви с легкостью отбивался от трех противников. Первого отправил в нокаут сокрушительным ударом в челюсть. Второго свалил ловкой подножкой. Третий охранник обошел Габунию со спины и в прыжке повис у него на плечах. Это оказалось большой ошибкой. Белобрысый грузин перебросил противника через голову, и тот грохнулся о гранитный пол с такой силой, что вряд ли отделался только сотрясением мозга.

Положение Мартина было куда как более сложным. Ему достался лишь один соперник, но зато какой! Лацис и сам имел рост под два метра, но сражаться ему довелось с настоящим великаном. Охранник с бычьей шеей, широченными плечами не замечал града ударов, которыми осыпал его Мартин. Могучие мускулы натягивали ткань камуфляжной куртки так, что казалось: она может в любую секунду лопнуть. Пухлые губы кривила презрительная усмешка. Дождавшись, когда Лацис устанет от своих упражнений, он обхватил его руками за торс, взметнул над собой как тряпичную куклу. Цепной пес ЧК смешно дрыгал ногами, размахивал руками, но вырваться так и не смог. Громила оказался добряком. Не стал калечить Лациса, а просто опустил его на пол, отвернулся и с величавым достоинством покинул поле боя.

Несколько секунд оплеванный Мартин стоял на коленях. Смуглое лицо его исказила гримаса ярости, а черные глаза метали молнии. Оставаться побежденным он не мог. Резко выпрямился и бросился вслед за охранником, что-то вытаскивая из рукава на бегу. Раздался свист. Струна-удавка обвилась вокруг шеи охранника. Этим страшным оружием Лацис владел виртуозно. Как только удавка оказалась в нужном месте, Мартин начал быстро наматывать ее на кулак. Теперь уже недавний победитель рухнул на колени. Он лихорадочно пытался просунуть под струну пальцы. Не тут-то было! Удавка успела врезаться в кожу так глубоко, что все попытки освободиться от нее были обречены на провал. Лицо здоровяка сделалось пунцовым, глаза вылезли из орбит, а губы посинели.

– Эй, вы, двое из ларца! – ЧК остановил Лациса повелительным взмахом руки. – Хватит дурить. В другом месте будете свою сноровку показывать.

Чеслав не мог скрыть довольной улыбки. Его люди оказались сильнее отлично выдрессированных лубянских охранников. Лацис действовал правильно. Если не можешь победить врага в честном поединке, можно напасть и со спины. Победителей не судят.

Мартин убрал струну. Охранник ничком свалился на пол. Его товарищам стоило большого труда привести поверженного громилу в чувство. Лубянские убрались восвояси под торжествующий смех Гиви. Корбут отдал подручным парочку указаний и в одиночестве направился в конец платформы. Час пробил. Пришла пора встретиться с Томским. Взглянуть в глаза убийцам отца. Подготовить их к миссии, которая в конечном итоге обернется жестокой местью. Предварительная работа закончена. У Владара было достаточно времени, чтобы получше узнать сокамерников и найти с ними общий язык.

* * *

В этом всеведущий Чеслав ошибался. Кольцов не только не нашел с Томским общего языка, но и наоборот, они все время яростно спорили и были близки к тому, чтобы вдрызг разругаться. Правда, спорить приходилось на пониженных тонах, чтобы не услышали охранники.

– Только не надо этих вот баек о добреньком Иисусе! – кипятился Толик, страдая оттого, что вынужден говорить шепотом. – Никто не знает, каким он был на самом деле, может, все наоборот было. А Евангелия шлифовали на протяжении сотен лет десятки искусных редакторов. Вот и получилась в итоге хорошая литература, мистическая драма в прозе. Может, булгаковкий Иешуа Га-Ноцри в сто раз ближе к своему прототипу, чем этот ваш распятый римлянами полубог!

Владар чуть было не задохнулся от возмущения. Молодой анархист своими нахальными и бесхитростными выкладками зацепил старика за живое. Кольцов даже забыл на мгновение о боли в обожженной до кости руке. Но едва он открыл рот, чтобы возразить в том смысле, что Булгаков это и есть литература в чистом виде, а Евангелие – откровение, за которым скрываются такие бездны, что дух захватывает, как в разговор встрял молчавший до сих пор прапорщик:

– А по-моему, ваш Иисусик был просто фокусник.

Оба спорщика замолчали от неожиданности, зато прапор, отметив возросший интерес к своей особе, с видом победителя продолжал:

– Вот скажите, отец Владимир, церковь против магии?

– Да, церковь магию отрицает и порицает, – поглаживая седую бороду, кивнул священник.

– Однозначно?

– Однозначно, – снова кивнул священник.

– А как же волхвы, которые просчитали рождение Христа? Волхвы – значит волшебники, ведь так? Значит, маги. Где маги, там и магия. Рыбак рыбака видит издалека. Выходит, и Христос был тоже магом, а его чудеса – фокусы, как в цирке. Вот и получается, что есть хорошая магия, если служит церкви, и есть плохая, если наоборот.

Отец Владимир в душе посмеялся над наивностью прапорщика и рассказал, что подобным рассуждениям столько же лет, как и Евангелиям. Что главная задача этих четырех священных книг – доказательство божественной сущности Христа – выполнена вполне убедительно. А трое магов не просто астрологи и ученые, а провозвестники новой эры. Они, каждый своим путем, узнали о рождении чудесного младенца и принесли ему соответствующие дары: ладан, золото и мирру.

– Подумайте, Алексей, зачем фокуснику эти атрибуты Спасителя?

– Ну, откуда мне знать? – замялся сбитый с толку прапорщик. – Может, они ладана накурились? А может, как раз для магии? Лучше бы патроны принесли с «калашом», и не Христу, а нам с Толиком.

Пока Аршинов выяснял интересующий его вопрос, Толик успокоился и взял себя в руки.

– Так значит, по-вашему, отец Владимир, доказано, что Иисус – Бог, – вернулся он к предмету дискуссии. – Сомневаюсь, но пусть будет так. Тогда почему он как раз на всемогущую личность не тянет. Слабоват. Гамлет какой-то, а не Господь Бог.

– Не стоит понимать образ Христа буквально, – улыбнулся Владар. – Он значительно сильнее, чем тот, кто лишь производит впечатление всемогущего. Вспомните Нерона. Власть этого человека была поистине беспредельной. Он управлял самой великой на то время империей. В его царствование ходили по городам нищие бродяги, называвшие себя христианами. Нерон скармливал их львам, распинал на крестах. И что? Кто помнит о Нероне сейчас? Он исчез, растаял, как страшный сон. А Иисусу поклоняются целые народы. Спрашивается: кто сильнее?

Томский задумался. Нерон. Он слышал о нем только мельком. Император, актер, поэт… Для того чтобы с честью развить предложенную Владаром тему дискуссии, требовались новые знания, которых у него пока не было. На помощь Толику снова пришел Аршинов. Прапор с вызывающим видом повернулся к Кольцову и ехидно вопросил:

– Вот вы вроде как бы поп, отец Владимир, а отчество – Дарвинович. Дарвин – это который человека от обезьяны произошел?

– Браво, Аршинов! – Толик беззвучно хлопнул в ладоши. Он знал, что грубоватый прапор при желании мог сильно боднуть оппонента. – Парируйте, Владар.

– А что там парировать? Мой дед тоже был биологом, поэтому назвал отца в честь великого ученого. Отсюда и мое отчество. Кстати, создатель теории эволюции, хоть и стал невольно оппонентом богословов, сам был человеком глубоко верующим. Просто нигилизм был тогда в моде, и колебатели устоев использовали теорию Дарвина в целях разрушения веры и государства. Вы тоже, друзья мои, нигилисты, но рано или поздно перестанете сомневаться в существовании Создателя. Когда научитесь отличать добро от зла.

– А рай от ада? – усмехнулся прапорщик. – Знавал я одного местного философа. Ханом звать. Башковитый был, как слон. Так этот самый Хан утверждал, что поскольку Катаклизм уничтожил эту… Как ее? Новосферу. Ага. Новую сферу. То ни пекла, ни рая больше нема. Как насчет этого, батюшка-биолог? Вписывается весь бордель, который творится наверху, в ваши стройные теории? Это еще что, без рая-ада обойдемся, хрен ли с ними! Эволюция, товарищ поп, пошла вкривь и вкось. Вот где собака порылась!

– И мутанты, которые наше место заняли на Земле, не Божьи твари, а результат созданного людьми катаклизма, – поддержал прапора Томский. – Против них без оружия не выстоять. Мутанта Библией не перешибешь!

– Может быть, – задумчиво произнес Кольцов. – Только и автоматом злоупотреблять не стоит. Иначе пойдете по кривой дорожке одного из ваших кумиров, Бакунина, который говаривал, что страсть к разрушению есть в то же время творческая страсть. Страшные слова, не правда ли?

Томский даже подпрыгнул от обиды. Пусть Владар трижды талантливый ученый, хороший священник и начитанный эрудит, он не имеет права выдергивать цитаты Михаила Александровича из контекста!

– Бакунину принадлежит и другое высказывание, Владимир Дарвинович: «Если Бог – всё, то жизнь и человек – ничто». Очень верно сказано. Я, в отличие от вас, считаю, что человек способен на многое. Его и на добрые дела, и на злые хватает. А зло…

Закончить свою запальчивую речь Томский не успел. В глаза ударил свет прожектора, а со стороны станции донеслось механическое поскрипывание автодрезины. Пленники поспешили перейти в дальний угол темницы и спрятали руки за спиной.

Моторисса остановилась точно напротив клетки. Прожектор заслонил темный силуэт высокого человека в плаще. Окруженный ореолом электрического света гость казался пришельцем из другого мира. Минута прошла в напряженном молчании. Затем человек повернулся в сторону станции и нервно махнул рукой. Прожектор погас. Теперь Толик мог рассмотреть приехавшего. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: навестить пленников прибыл сам ЧК, хотя сын не очень-то походил на отца. Покойный профессор выглядел аристократично. Чеслав – нет. Однако глаза и взгляд – те же самые. Чеслав смотрел на своих пленников так же оценивающе, как когда-то профессор Корбут на Проспекте Маркса.

Комендант Берилага приблизился к решетке и кивнул Томскому, как старому знакомому.

– Давно мечтал о свидании с тобой. Как жизнь? Не отвечаешь. Сверлишь глазенками. На твоем месте я поступал бы так же. Но я, Чеслав Корбут, никогда не окажусь на твоем месте. Трезво оцениваю свои силы и никогда не пытаюсь прыгнуть выше головы. Ты – другое дело. Прикончил ведущего ученого Красной линии, зашился в Полисе и думал, что все сойдет с рук. Ошибся. Теперь лови каждое мое слово. Ваша троица и мои люди отправитесь на поверхность. Назначаю тебя старшим. Проводником будет Владар. Он отведет вас к хранилищу вируса. Задача – выйти в заданную точку, добыть вирус и доставить его мне. В обмен на твою жену. Если вы заразитесь, я введу вам антидот из собственных запасов. Слово чести. Не согласишься на мои условия – сдохнешь, так и не увидев своей Аленушки.

– А мне какой смысл рыпаться? – не выдержал прапор. – Ради чего я попрусь на поверхность? Лично мне и здесь неплохо. И кухня ваша лубянская нравится. Кстати, ты не в курсе, когда нам дадут пожрать?

– Объясняю для тугодумов. На поверхность ты попрешься ради друга, а он, чтобы спасти твою брюхатую жену. Советую поторопиться, Томский. Потому что твоя баба у меня вот где… – Комендант Берилага сжал правую руку в кулак и помахал у себя перед носом.

Упоминание о беременности жены заставило Толика забыть об осторожности. Он стремительно прыгнул к решетке, но и реакция ЧК оказалась не менее быстрой. Комендант успел отступить на шаг.

– И последняя приятная новость, прыткий мой: если ты не выполнишь задания, твой ребенок родится уродом. В него станут тыкать пальцами. Над твоим ребенком будут смеяться и презирать его. Твой род продолжится, дружище, но вряд ли ты захочешь такого продолжения.

Толик зарычал. Вцепился в прутья решетки и начал их трясти. Остановился лишь после того, как понял, что Чеслава его ярость только забавляет.

– Открой камеру, Корбут. Давай разберемся с тобой по-мужски. Здесь и сейчас. Клянусь, что не заставлю тебя долго мучиться. Убью сразу.

– И не подумаю. – Чеслав взобрался на дрезину. – Это было бы слишком просто, а я не люблю примитивные сюжеты. Еду в Берилаг, боюсь оставлять твою девочку наедине со своими головорезами. Представь себе: совсем недавно ее хотели изнасиловать!

Томский опять начал трясти прутья клетки, но его отчаянный стон заглушил заработавший двигатель моториссы. Толик проводил Чеслава полным ненависти взглядом и обернулся к Владару:

– Ладно, еще не вечер. Посмотрим, кто кого. Отец Владимир, что скажете?

– Нет, Анатолий, – старик отрицательно покачал головой. – Пойми, я не могу. Не имею права. И без того натворил достаточно, чтобы заслужить проклятье. Можешь выместить свою злобу на мне. Поможешь умереть – буду только благодарен. Искренне сочувствую твоей беде, но к хранилищу вируса не поведу. Если поступлю так, умрем только мы. Поддамся слабости – погибнут тысячи. Прости…

Они стояли напротив друг друга. Старик и молодой человек. Богомолец и убежденный атеист. Такие разные, но оба поседевшие в страшных испытаниях. Наконец Толик сделал шаг навстречу Кольцову и протянул ему руку. Необходимости в словах не было. Кольцов понял все по глазам Томского. Он не принесет заразу в Метро, даже если из-за этого станет самым несчастным человеком.

ЧК не умел любить. Ни людей, ни их нынешний дом – Метро. Поэтому – просчитался. А Владар и Томский умели. В эту минуту анархист и священник нашли общий язык.

Часть вторая

Путь на Берилаг

Глава 10

Иглы вездехода

Товарищ Москвин задумчиво прохаживался по красной ковровой дорожке правительственного вагона. Всегда безупречно чистая, теперь она была покрыта отпечатками грязных сапог нежданного гостя.

– Как ты сюда попал? – строго спросил Москвин. – Зачем пришел?

– Забыл про дипломатический паспорт, выправленный мне твоими стараниями? – мрачно улыбнулся Леонид. – Впрочем, и без него меня пускают куда угодно. Наша фамилия…

– Не смей трогать фамилию! – воскликнул генсек. – Ты не хотел быть Москвиным. Сам сделал свой выбор!

Человек-памятник давно не видел сына, но смотрел на него исподтишка, стараясь ничем не выдать своего волнения. Эх, Леня, в кого ты превратился? Нищий бродяга, зарабатывающий на жизнь игрой на флейте. Творческая, черт бы ее побрал, натура, променявшая блистательную партийную карьеру на жалкое прозябание в обществе изгоев и отщепенцев. Чего тебе не хватало? Ответы на эти вопросы Москвин искал очень долго. С тех пор как Леонид повзрослел настолько, что смог принимать самостоятельные решения. Тогда-то товарищ Москвин почуял неладное, но был слишком занят строительством партии, укреплением своего авторитета, чтобы вплотную заняться сыном. А своенравный мальчишка делал все, чтобы не пойти по стопам знаменитого отца.

Если Москвин никогда не брал в руки художественной литературы, предпочитая всему труды Ленина, Маркса и Энгельса, то Леонид запоем читал проклятого хиппи Оскара Уайльда и подобных ему писак-извращенцев. Ноты были для генсека китайской грамотой, а его сына шалунья-природа наградила абсолютным слухом. Сказывалось на Леониде и влияние матери – весьма романтичной особы. Ничуть не интересуясь достижениями мужа, женщина лепила из сына типичного московского интеллигента. И вылепила.

Когда Москвин забил тревогу и сменил седенького воспитателя-профессора на комиссара-политрука, изменения в характере Леонида уже стали необратимыми. Он без обиняков заявил отцу, что не собирается быть партийным функционером, сменять генсека на его посту и быть продолжателем его славных свершений. Юношу интересовали музыка и литература. На Красной линии молодой Москвин не мог дышать полной грудью. Его бесило все, что радовало отца. Окончательный разрыв наступил после того, как Леонид решил отправиться в несуществующий Изумрудный город. Скатертью дорожка!

Не попадайся мне больше на глаза! Живи, как знаешь! Такими жестокими словами напутствовал Москвин сына. Потом он не раз жалел о том, что не смог сдержаться, не сделал ни одной попытки хоть капельку понять свое чадо. Леонид исчез. Долго не давал о себе ни единой весточки и вот появился. В грязном, дырявом плаще без пуговиц, в просящих каши кирзовых сапогах. С тощим рюкзачком, из которого торчит обшарпанная флейта. Исхудавший. Наверняка голодный.

– Есть будешь? – Москвин тщетно пытался придать своему голосу грубость. Слова прозвучали слишком тихо. Почти нежно. – Тут у меня стол накрыт. Есть грибы. Копченые свиные ребрышки… Ты, кажется, любил их?

– Дом, милый дом, – натянуто улыбнулся Леонид. – А я думал, ты меня угостишь супом из некрещеных младенцев, по крайней мере. С твоей-то людоедской политикой… Я вот тут побывал на Автозаводской, знаешь ли…

– Ах, Автозаводская! Вот оно что! Ты уже допрыгался до того, что вступил в русаковскую банду? Уж не парламентером ли заявился сюда? Я даже не удивлюсь, если узнаю, что ты принес мне ультиматум от этого отребья.

– Нет, отец, – Леонид покачал головой. – Пришел, чтобы рассказать о женщинах, детях и стариках, осажденных твоей гвардией на Автозаводской. Хочу, чтобы…

– Не стоит, – отмахнулся Москвин. – Автозаводская получает то, что заслужила. Все, кто поддерживает Русакова и его Бригаду, должны знать, что кара настигнет их неминуемо! Пусть их кормит призрак Че Гевары, – хрипло усмехнулся генсек.

Леонид встал. Тяжело поднял голову:

– Я думал… Я готов остаться с тобой. Сделаю все, что скажешь. Отдай приказ снять блокаду. Отмени этот голодомор. Вспомни хоть раз в жизни, что ты не только глава компартии, но и человек. Поступись своими принципами, а я наплюю на свои. Баш на баш.

Москвин вздрогнул. Сердце забилось так сильно, что захотелось прижать к груди руку. Как он сказал? Плюнуть. А чем не выход? Оставить пост. Вовремя и с честью уйти на покой. Пусть его знамя подхватят другие. Он сделал для партии достаточно. Никто не сможет упрекнуть товарища Москвина в том, что он уходит. Разве генсек не имеет права устать? Разве отец не может позволить себе такой малости, как быть рядом с сыном? Последним его распоряжением станет приказ о снятии блокады с Автозаводской. Слова согласия готовы были сорваться с губ Геннадия Андреевича, но в эту секунду его взгляд упал на портрет Ленина. Не смей, Ильич, смотреть так. Заткнись. У тебя ведь не было детей.

Ленин глядел на него с издевательским прищуром. «Собираешься предать товарищей? – пропел в голове Москвина картавый голос. – Быстро же ты забыл о неприятностях, доставленных Красной линии бандой Русакова. Распустил нюни. Несгибаемый борец оказался слюнтяем. Как мало, товарищ Москвин, потребовалось тебе для того, чтобы бросить партию в самый ответственный момент. Нехорошо, батенька…»

Москвин почувствовал, что вот-вот, что еще мгновенье – и он сорвет проклятый портрет со стены, порвет холст… Почему он не может быть просто человеком? Почему не имеет права?!

Чужим, механическим голосом, не глядя сыну в глаза, генсек выговорил медленно и веско:

– Нет, Лёня. Тысячу раз нет. Я солдата на фельдмаршала не меняю…

– Что?

– Уходи, Леонид, – глухо произнес Москвин. – Не вынуждай меня отдать приказ о твоем аресте. Ты что, хочешь в Берилаг загреметь?

Сын молча повернулся и пошел к выходу. Хлопнула дверь вагона. Оставшись один, Москвин сел за стол. До боли прикусил губу. Он поступил правильно. Принял единственно верное решение. Так откуда эта беспричинная злость? Чтобы справиться с приступом ярости, генсек схватил трубку телефона. Он перешагнул через себя. Он сделал это, а значит, имеет право управлять Коммунистической партией Метрополитена. Сумеет дать опор всякому, кому не понравится железная москвинская хватка. Хрен вам на постном масле, а не полная свобода действий!

Из трубки не донеслось ничего, кроме тихого потрескивания. Москвин выскочил из вагона, до смерти перепугав часового.

– Что со связью, мать вашу так? До каких пор мне терпеть этот бардак?!

Из-за вагона, как чертик из табакерки, выпрыгнул туго перепоясанный портупеей толстячок-адъютант.

– Разрешите доложить?

– Докладывайте. Только по существу.

– Есть по существу, товарищ Москвин, – затараторил адъютант. – Связь прервана из-за диверсии. Виновники пока не установлены. Возможно – дело рук Русакова. Не исключается и провокация со стороны Рейха.

– Спецкурьера в Берилаг! Срочно! – рявкнул Москвин. – Передать коменданту, что к вечеру он должен предоставить мне полный отчет о ходе выполнения плана «Немезида». В письменном виде! И пусть только попробует сослаться на занятость. Всё!

* * *

Пока Москвин устраивал подчиненным разнос, Томский сидел с закрытыми глазами на полу, прислонившись спиной к прутьям клетки, но не спал, как полагали лежавшие рядом Аршинов и Кольцов, а думал, думал из всех сил. С товарищами он посоветуется позже, а сейчас пусть не мешают. Итак, вирус в Метро он не понесет. Решено – раз и навсегда. Надо будет сразу двигать в Берилаг. План был хорош уже из-за своей дерзости. Правда, имелось одно «но». Чеслав ни за что не выпустит их на поверхность без сопровождения. И конечно, отправит с ними своих громил. Головорезы будут вооружены до зубов, а драться с ними придется голыми руками. Не лучший расклад перед боем. Единственным козырем, на который мог рассчитывать Томский, были непредвиденные обстоятельства. Наверху их ожидает множество сюрпризов. Вроде человека, внутренности которого высосал неведомый зверь. Возможно, и похлеще. Вряд ли корбутовские душегубы имеют большой опыт сталкерских походов… Сталкеры выглядят не так.

Вспомнив о человеке, развалившемся от прикосновения Мартина, Томский решил посоветоваться с Владаром. И неведомые твари, селящиеся на потолках туннелей, и зеленые светлячки-глаза неизвестных чудовищ – не призраки, а новые формы жизни, порожденные радиацией. С кем же еще советоваться о том, как с ними бороться, как не с биологом?

– Владимир Дарвинович…

Старик внимательно выслушал рассказ о встрече со странными созданиями. Попросил Томского повторить его еще раз, не упуская ни одной детали.

– Кажется, я знаю, о чем вы говорите, – задумчиво проговорил Кольцов. – Иногда мутации приводят к поистине ужасающим последствиям. Один островок Полинезии когда-то стал известен всему миру из-за страшных событий, которые там происходили… Внезапно исчезали люди. Взрослые и дети. Началось все с пропажи маленькой девочки. Поиски велись в течение двух недель. Безрезультатно. Наконец мать, в отчаянии бродившая по джунглям, увидела свою дочку, спокойно сидевшую под деревом. Когда же женщина подбежала и схватила малышку, та… рассыпалась. Внутренностей у девочки не было. Только голова и пустой мешок из кожи. Чуть позже один мальчик рассказал, что на его глазах чудовище съело сестру. Когда пацана попросили описать монстра, он заявил, что это был огромный паук. Пришлось провести тщательнейшее расследование, и после долгих поисков убийц нашли. Островитян обуял неописуемый ужас: злодеями, терроризирующими островок, оказались огромные пауки, которых раньше никто из охотников там не встречал. Все мужское население тут же отправилось на поиски монстров. Джунгли прочесали, отыскали несколько пустых оболочек людей. Дело в том, что пауки не едят жертв полностью. Сначала впрыскивают в тело яд с пищеварительным соком, который растворяет внутренности. Спустя несколько часов паук высасывает их. Чудовищ в конечном счете извели. Вскоре ученые выяснили, что причиной появления пауков на острове был знаменитый атолл Бикини. Расположенный неподалеку от островка, он использовался как полигон для атомных взрывов…

Старик замолчал, задумчиво глядя в пространство перед собой.

– А теперь вся земля стала, как атолл Бикини, – заключил Аршинов. – Двадцать лет, как Москва сделалась одним большим полигоном.

– Вы правы, отец Владимир, – кивнул Томский. – Все сходится. Нас ждет массовое нашествие пауков. Но в данный момент меня больше волнуют двуногие чудовища. Аршинов, прикинь, как нам отсюда выбраться. Лучше это сделать сейчас. Корбут обязательно приставит к нам толпу провожатых.

– А Елена? – удивился прапорщик. – Корбут ведь держит тебя за горло. У него все козыри на руках, а у нас даже шестерок нет.

– Черт, что же делать? – Анатолий вскочил с пола и принялся расхаживать по клетке взад и вперед, будто загнанный зверь. – Тогда, может, добыть ему этот вирус? А что? Хороший будет аргумент в переговорах с Корбутом. Это ведь не значит, что он его получит! Отец Владимир, что скажете?

Владар отрицательно покачал головой.

Томский вопросительно взглянул на Аршинова.

Но тот ничего не ответил. Он вскочил на ноги и впился взглядом в темноту за прутьями клетки. Томский прислушался: из туннеля донесся дробный топоток.

– Что это? – удивленно вскрикнул прапор.

Толик не поверил своим глазам. За решеткой промелькнула низенькая фигурка. Это был Вездеход. Он на мгновение остановился и юркнул за стойку с прожектором. За карликом гнались. Вскоре показался самый прыткий из охранников. Он остановился, рыская взглядом по туннелю. Толик успел заметить, как Вездеход высунулся из своего укрытия с прижатой к губам трубкой. Стоявший лицом к карлику охранник схватился рукой за шею и упал. Выпавший автомат ударился о зазвеневшие рельсы. Грохнули выстрелы, но к этому времени Вездеход успел сменить позицию, спрятавшись за неподвижным телом охранника. Стрелявшие добились только одного: вдребезги разнесли стекло прожектора. Когда в поле зрения появился второй преследователь, карлик уже успел перезарядить свое оружие. Отравленная игла вонзилась Гиви в щеку. Белобрысый альбинос оказался крепче предшественника. Заваливаясь на спину, он успел нажать на курок. Задранный ствол автомата выплюнул очередь. Пули с глухим звуком врезались в чугунный тюбинг.

Третьей жертвой Вездехода, как и предполагал Толик, оказался Мартин. Увидев, что случилось с Гиви, он принялся палить очередями, не давая карлику поднять голову. Целиком занятый Вездеходом Лацис допустил единственный просчет – вплотную приблизился к решетке.

Руки Томского тут же сомкнулись на шее врага стальными клещами. Тот позабыл об автомате, попытался вырваться, но Толя сдавливал горло латыша все сильней и сильней. Лацис задергался и захрипел, и вдруг сопротивление прекратилось. Когда Мартин обмяк и съехал вниз по решетке, Томский увидел Вездехода. Тот сунул духовую трубку в карман, наклонился над первым охранником и сорвал с его ремня связку ключей. Кажется, карлик парализовал латыша еще до того, как Толя успел придушить эту мразь.

– Лови, Толян!

Пока Томский отпирал клетку, карлик вооружился трофейным автоматом, вновь занял позицию за разбитым прожектором и начал простреливать туннель короткими очередями. Лубянские палили в ответ, причем не из одного автомата.

Выбежав в туннель, узники оказались в кромешном аду. Вынужденные залечь на рельсах, они ползком добрались до трупов охранников и вооружились их автоматами. И все же это была свобода. Мелких неприятностей, вроде шквального огня, Томский в расчет не принимал. Судьба была к нему благосклонна: вернула ему свободу, вложила в руки оружие. Нужно было быть слишком неблагодарным к провидению, чтобы не воспользоваться подаренным шансом.

Томский поймал в прицел бегущего вдоль стены охранника, срезал его очередью и взглянул на Владара. Тот, подняв с пола чей-то «калаш», с интересом осматривал оружие. Ему даже не пришло в голову им воспользоваться. Зато прапор был в своей тарелке. Прикрывшись телом Гиви, он мог не опасаться вражеских пуль.

– Как говаривал товарищ Чингис-хан, сено скошено, время кормить коней, – хохотал Аршинов, поливая лубянских свинцом. – Давно я так не оттягивался!

Но тут загромыхали автоматы с другой стороны туннеля. Героический квартет оказался под перекрестным огнем. Лубянские несли потери, но продолжали наступать с таким отчаянием, что становилось понятно: они скорее погибнут, чем позволят кому-то сбежать со станции имени Дзержинского.

Томский отшвырнул опустошенный рожок, вытащил из подсумка охранника третий и последний. Патроны заканчивались и у прапора. Дальше отстреливаться просто не имело смысла. Скоро придется идти в рукопашную. Если не предпринять решительных действий прямо сейчас, они добьются только одного: падут смертью храбрых.

Значит, атака. Решительный бросок. Пусть безрассудный. Удача смелых любит.

Томский привстал, собираясь на собственном примере показать остальным, что следует делать. Его остановил Вездеход. Он помотал головой и ткнул пальцем в сторону станции. В грохоте выстрелов нельзя было слышать, что сказал карлик, но Толик прочел слово по его губам: «Туда!». У Вездехода имелся какой-то план. Томский верил ему безоговорочно, но прорываться к станции? Было бы логично идти в другую сторону. Но карлик, похоже, с логикой не дружил.

Пригнувшись, он сделал короткую перебежку, залег на рельсах, выпустил очередь. Вновь перебежка. Толик махнул Аршинову и бросился вслед за Вездеходом. Теперь, когда усилия были направлены в одну сторону, остановить, пусть и на время, отчаянное наступление лубянцев стало проще. Огонь из трех стволов свалил нескольких охранников, остальные залегли.

Пуля вспорола рукав куртки Томского.

Наступавшие со стороны Чистых Прудов шли, выпрямившись во весь рост. Психическая атака… Лучи прикрепленных к стволам фонарей скользили по стенам и своду туннеля, пересекались, образуя ослепительно яркие многоугольники.

Толя, выбиваясь из сил, мчался вслед за Вездеходом, но заминка позволила быстроногому человечку оторваться метров на тридцать. Вездеход остановился, отшвырнул автомат и прижал к губам трубку, безотказно действующую на близких расстояниях.

Первый из лубянских, оказавшийся рядом с карликом, взмахнул руками и завалился на спину. Другого настигла автоматная очередь, выпущенная Томским. Анатолий рывком перевел ствол в сторону – оттуда к ним бежали все новые и новые охранники. Огонь!.. Но раздался лишь сухой щелчок.

Патроны закончились в самый неподходящий момент. Нагнав Вездехода, Толик увидел, что тот стоит рядом с заложенным кирпичом прямоугольником дверного проема. Стало ясно, каким образом карлик проник на Лубянку. В кирпичной кладке зияло небольшое отверстие. Вездеходу пришлось вынуть всего пять кирпичей, чтобы прошмыгнуть в дыру.

Однако кроме карлика пролезть в отверстие не мог никто.

Красные были все ближе…

И тогда, схватив автомат обеими руками, Толик ударил прикладом в стену. Еще один кирпич вылетел из кладки. Несколько пуль клюнули стену над головой…

От нового удара прикладом кладка зашаталась и рассыпалась. Теперь пролом стал достаточно большим, чтобы в него мог протиснуться взрослый человек. Томский пропустил вперед подоспевшего Аршинова. Прежде чем втолкнуть в отверстие Владара, вырвал у него автомат и выпустил в подбежавших охранников длинную прощальную очередь.

Оказавшись в какой-то подсобке, Толик увидел, что Владар протискивается в квадратный люк, находившийся в полу как раз посреди помещения. Шахта оказалась узковатой. Едва Томский начал спускаться вслед за друзьями по металлической лестнице, как в спешке порвал рукава рубашки и до крови ободрал кожу на предплечьях. Вскоре лестница закончилась. Бетонный пол, глухая стена с одной стороны и узкий горизонтальный туннель, уходящий сторону Чистых Прудов. Сверху донесся трехэтажный мат одураченных лубянских. Кто-то осветил сверху лучом фонарика ржавые прутья ступеней. Раздался хлопок выстрела, пуля с визгом отрикошетила от зазвеневшей перекладины. Томский направил ствол автомата вверх и огрызнулся короткой очередью. Грохот «калаша» больно ударил по барабанным перепонкам. Однако охраннику, осмелившемуся заглянуть в люк, судя по стону, было куда больней. Толик выждал с минуту, но наверху было тихо. Никто из преследователей не захотел спускаться в шахту и испытывать судьбу.

Вездеход поджидал Томского у входа в горизонтальный туннель. Он улыбнулся и поправил свою черную бейсболку.

– Все целы? – спросил он, тяжело дыша.

Вместо ответа Толик подхватил человечка на руки и чмокнул в небритую щеку.

– Ты – гений!

– Даже немного больше, – ухмыльнулся карлик, вытаскивая из кармана измятую бумажку. – Тут жена твоя тебе кое-что написала.

Когда Томский разворачивал записку, руки его дрожали. Он ожидал, что прочтет жалобы и мольбы, но ничего такого в письме не было. Елена начертила всего одно гумилевское четверостишие.

Ты возьмешь в объятья меня

И тебя, тебя обниму я,

Я люблю тебя, принц огня,

Я хочу и жду поцелуя.

Глава 11

Чеслав нажимает на клавиши

Ночью Григорий Носов почти не спал. У руководителя Движения Сопротивления было слишком много дел как раз тогда, когда Берилаг погружался в полумрак и бдительность охранников притуплялась. В это время из камеры в камеру бесшумно передавались записки, завернутые в тряпки заточки, сделанные соратниками Носова.

Движение Сопротивления было настолько хорошо законспирировано, что большинство заключенных и не подозревало о его существовании. Григорий не без основания опасался провокаторов и доверял только проверенным в деле людям. Вот и выходило, что ядро Сопротивления составляли узники второго сорта. Мутанты. Если бы Чеслав Корбут узнал о том, как люто ненавидят его уроды-любимцы, то был бы очень удивлен и раздосадован.

Больше года Сопротивление готовило восстание, сигналом к которому послужит убийство ЧК. Только тогда, по замыслу Носова, все узники должны были узнать о Сопротивлении и встать под его знамена. Смерть коменданта вызовет панику среди охраны. Менее осторожные из подручных Корбута окажутся в этот момент слишком близко от клеток. Тогда, по команде Носова, активисты Сопротивления пустят в ход оружие, которое так долго готовили: заточенные до остроты лезвий осколки гранита, выточенные из алюминиевых ложек ножи и просто булыжники, тайно принесенные со строительных работ. Те, кому посчастливится выбраться на платформу первыми, выпустят остальных…

Григорий отдавал себе отчет в том, что схватка будет долгой и кровавой, но все его товарищи, как один, были готовы погибнуть – лишь бы умирать свободными. Желание скорее начать бунт было таким сильным, что Носову приходилось урезонивать наиболее нетерпеливых членов Сопротивления. Больше всего беспокоил бывший предводитель движения по кличке Голован.

Перевыборы пришлось сделать из-за того, что болезнь Голована прогрессировала. Он был гидроцефалом. В отличие от Григория, заболевание не являлось врожденным. Голован когда-то жил на станции, не защищенной от радиации, где и хватанул внушительную дозу «сияния». В итоге – скопление жидкости в полостях мозга, избыточное внутричерепное давление. Больной мучился от острых приступов головной боли, его постоянно рвало. Начались проблемы со зрением и слухом. Голован перестал контролировать себя, требовал незамедлительного бунта с последующим расстрелом всей охраны концлагеря. Неумолимое приближение собственной смерти обесценило для Голована жизнь других. Несчастный жаждал крови, и удерживать его от необдуманных поступков становилось все труднее.

Сейчас гидроцефал спал. Спал тревожно, беспрерывно ерзая по гранитному полу. Огромная голова моталась из стороны в сторону, с губ срывались стоны и страшные ругательства. Носов снял свою робу и укрыл больного товарища. Он не хотел, чтобы Голован проснулся и услышал его разговор с охранником.

Раздались голоса и скрип. Вставали в Берилаге рано. Завтрак в армейских судках, выкрашенных в защитный цвет, развозили на тачках. Судя по визгу, который они издавали, колеса тачек никогда не смазывались.

В камерах пробудились, зашевелились. Когда тачку подкатывали к решеткам, из-за них высовывались худые руки. Тарелками в концлагере не пользовались. Вместо них заключенные выдалбливали углубления в деревянных досках. Некоторые подставляли под черпак раздатчика простые картонки.

Меню для заключенных разрабатывал лично ЧК. Чтобы узники не чувствовали себя отдыхающими санатория, утренний рацион был максимально облегчен. Каждый получал половину черпака каши, состоявшей из помоев, вывезенных со станций Красной линии. Для пущей густоты в дурно пахнущую массу добавляли отходы, которые оставались после чистки грибов.

Протолкнуть эту мерзость в пищевод было затруднительно. Заключенные запивали кашу неочищенной водой из расставленных в камерах ржавых бочек. Воду раз в день приносили самые покорные из зэков. На поверхность их выпускали без охраны, но и без защитных костюмов.

Когда тачка подкатила к решетке, Носов сунул между прутьев свою деревянную тарелку и картонку Голована. Дождался, когда раздатчик нашлепает каши остальным узникам, и поманил пальцем охранника.

– Чего тебе? – грубо спросил низколобый детина с лысой головой и рыжими усами.

– Надо минут на пять попасть в клетку рядом с одиночкой, где сидит новенькая, – шепнул карлик. – Хочу перекинуться с ней парой слов.

– А больше ничего не хочешь? Не стесняйся, валяй! Если пожелаешь прокатиться на дрезине коменданта до Лубянки и обратно, с удовольствием выполню твою просьбу, маленький урод.

– От урода слышу, – огрызнулся Носов. – Нарываешься на неприятности?

Охранник сник и осмотрелся по сторонам. Несколько месяцев он работал на Носова. Передавал шифрованные записки бойцам Сопротивления, оказывал другие мелкие услуги. Рыжеусый вертухай попал на крючок к Григорию из-за своей неуемной страсти к горячительным напиткам. Однажды ночью, до поросячьего визга набравшись самогона, он решил поболтать с узниками по душам. Молодцам из Сопротивления не составило большого труда разоружить пьяного охранника. Придушить его не позволил Носов. Убийство привело бы к репрессиям со стороны ЧК, а завербованный охранник мог быть очень полезен Сопротивлению. Он не смог отказаться от предложения Григория – ведь только за сам факт пьянства на работе Чеслав карал смертью.

– Черт с тобой! – буркнул охранник, снимая с пояса ключ. – Давай прямо сейчас, пока жрачку раздают. Но помни: это в последний раз!

– Как знать, как знать, – усмехнулся карлик, выходя на платформу. – Может, и предпоследний…

Через пару минут он оказался в клетке, смежной с одиночкой Елены. Девушка нервно мерила темницу шагами, не замечая валявшейся на полу картонки с горсткой каши.

Увидев Григория, радостно улыбнулась, а когда сообразила, что перед ней не Вездеход, а его исхудавшая копия, помрачнела.

– Мой брат приходил к тебе? – тихо спросил карлик. – Говори. Не бойся. Мутанты не предадут.

После краткой беседы Носов пообещал поддерживать дальнейшую связь через рыжеусого и вернулся в свою клетку. Голован уже проснулся. Положил картонку на колени, зачерпнул кашу ладонью. Попробовал проглотить, но сморщился и выплюнул варево. Брезгливо вытер руку о засаленную брючину.

– Я все слышал, Гриша. Зачем тебе понадобилась эта баба?

– Это не просто баба, Голован. Елена – жена Томского, а он один из лучших диверсантов во всем Метро. Обязательно придет сюда, чтобы освободить девушку, а заодно прекратить весь этот беспредел. Тогда к нему подключимся и мы.

– Чушь собачья! – Гидроцефал швырнул картонку с остатками каши в решетку. – Полумеры – наше проклятье! Если бы Сопротивление возглавлял я, от Берилага давно остались бы только воспоминания. Мы хорошо организованы, сносно вооружены. Так зачем дожидаться какого-то Томского? Ты же храбрый мужик, Гриша. Давай начинать. Прямо сегодня ночью!

Последние слова Голован произнес на крике. Тут же сжал ладонями виски, завыл от боли, и его стошнило. Носов смотрел на склоненную голову товарища, покрытую редкими пучками черных волос, пересеченную багровыми, расползающимися черепными швами. Времени у Голована оставалось совсем мало. Неужели он так и не осуществит свою мечту – умереть свободным человеком?

– Держись, друг, – прошептал Григорий. – Обещаю тебе, скоро Берилаг накроется медным тазом, а коменданта мы будем судить.

* * *

А Корбуту сейчас было не до лилипутов и их лилипутских заговоров.

Его тревожил Москвин.

Генсек обещал Чеславу полную свободу, а сейчас требовал отчета, да еще в письменном виде. Какая вожжа попала под хвост старикану? Прошло всего несколько дней, а для воплощения плана сделано так много! Захвачены все угонщики траурного поезда Ильича, захвачен Кольцов. Есть о чем написать в отчете. Но ведь дело не в бумажках, а в унизительном недоверии! Москвин решил продемонстрировать юнцу свою власть.

Что ж… Пусть порадуется напоследок. Недолго осталось.

Чеслав придвинул к стеллажам грубо сколоченный табурет. Где-то на верхней полке хранилась пишущая машинка. Став на цыпочки, комендант увидел то, что искал. Рядом с машинкой лежал покрытый толстым слоем пыли аккордеон. Чеслав спустил вниз и то, и другое. Машинку просто поставил на стол, а с аккордеона сдул пыль, набросил на плечи ремни и провел пальцами по клавишам. Хороший инструмент. Итальянский. Фирма «Фантини Аккордионс».

Когда-то комендант Берилага неплохо играл. В те времена, когда еще не был начальником концлагеря. Он притащил инструмент сюда, рассчитывая, что будет музицировать в свободное от работы время. Однако работы оказалось слишком много, и забытый аккордеон остался пылиться на верхней полке. Чеслав раздвинул меха, пробежался пальцами по клавишам. Раздался резкий звук, не имеющий ничего общего с музыкой.

Новая попытка сыграть самую простенькую мелодию опять результатов не дала. Отвыкшие пальцы не гнулись.

Чеслав снял аккордеон, поставил на пол и затолкал ногой под стол. С музыкой покончено. Теперь его главные инструменты – хирургические ножи и паяльная лампа. Они тоже играют, но издают совсем другую мелодию. Самые высокие ноты стонов, воплей и мольбы о пощаде. Так уж вышло, что его путь не устлан сантиментами.

Ничего. Все профессии нужны, все профессии важны.

Чеслав вставил в машинку чистый лист и сосредоточился на отчете. Когда он заканчивал свое творение, в кабинет вошли Габуния и Лацис. Парочка опять прятала глаза.

– Они бежали, – дрожащим голосом произнес Мартин. – Все трое. Нас вырубили парализующими иглами. Теми, что плюются Люди Червя.

Комендант вдруг расхохотался. От души, до слез. Габуния и Лацис смотрели на это неуместное веселье с удивлением, а Чеслав все смеялся. Его очень забавляла растерянность подручных. Они ведь не знали, что произойдет в следующую минуту. Комендант мог перестать смеяться и приказать затолкать их в одну из клеток, мог просто расстрелять. Но нет. На сей раз ангел смерти просто веселился.

Чеслав вытер выступившие на глазах слезы.

– Кретины! Слыхал я истину бывало: хоть лоб широк, да мозгу мало. Эх, прав был Пушкин! Все еще не можете дотумкать, что таких, как вы, Томский кушает на завтрак? Дорого бы я отдал, чтобы этот парень работал на меня. Жаль, что он убил моего отца. В противном случае мы бы с ним договорились, а вас, идиоты, я бы списал в расход. Вот послал Бог помощничков! Опять вас лишили невинности. Радуйтесь, вам еще повезло: у Людей Червя есть и иглы, которые не просто вырубают, а с ходу отправляют к праотцам. Что встали, как засватанные? Ближе подойдите. Не укушу, хоть и заслужили.

ЧК развернул на столе потрепанную карту Москвы.

– Убежали, говорите? Далеко не убегут… – Он ткнул пальцем в точку на карте. – Как говорится, место встречи изменить нельзя. Вы встретите их здесь, в Измайловском парке. Они будут прорываться к секретному бункеру проекта «Немезида». Как взять и их, и вирус, сообразите сами. Придется напрячь мозги. Понимаю, что умственные упражнения вам противопоказаны, но уж расстарайтесь. Еще одна ошибка, и я пущу вас на компост. Помните, что должны привести всю компанию ко мне. С пустыми руками лучше не возвращайтесь. Ах, да. Насчет рук. Оба закатали рукава! Не надо паники. Больно не будет.

Чеслав встал, достал с полки шприц, вытащил из пластмассового контейнера две ампулы с антидотом. Хрустнуло стеклянное горлышко. Первым подставил руку Мартин. Вид у него был как у ягненка, которого привели на заклание. ЧК профессионально вогнал иглу в вену, надавил на поршень шприца. Ту же операцию проделал и с Гиви.

– Вот и все, соколы мои ясные. Теперь никакая зараза к вам не пристанет. А теперь проваливайте. И давайте без самодеятельности. Экономьте силы для встречи с Томским и его дружками…

* * *

Туннель, по которому Вездеход вел группу Анатолия, закончился тупиком и новой шахтой. Спускаться на нижний уровень пришлось по лестнице, наклоненной под углом в сорок пять градусов, с широкими, покрытыми ромбовидной насечкой ступенями. Лестница закончилась квадратной комнатой. Свет вездеходовского фонарика упал на электродвигатель с коническим редуктором и закрытым в герметичном цилиндре насосом. Конструкция была установлена на металлической подставке, снабженной поглощающими вибрацию пружинами. Толстые гофрированные трубы уходили в отверстия в бетонном полу – свидетельство того, что внизу имеются другие уровни. Томский решил, что двигатель с насосом – элемент дренажной системы метрополитена. Если ему хватило и беглого осмотра, то Аршинов, как всегда, стремился все пощупать, а по возможности и надкусить. Он сразу направился к коробке рубильника и протянул к нему руку со словами:

– Сдается мне, что эта хренотень еще работает.

– Назад! – зашипел на него Вездеход, отчаянно махая руками. – Хренотень у тебя в штанах, а это рубильник! Руками ничего не трогать! И потише здесь, хозяева этого уровня не любят шума. Может, они позволят нам добраться до Театральной.

– Хозяева? – усмехнулся прапор. – Козе понятно, что здесь никого нет. Смотри, на полу пыль, а следов ни одного. Все давно подохли.

– Может, они и неживые, – возразил карлик, – но тот, кто мне показал этот ход, потом отправился сюда в одиночку. Больше его никто не видел. Если нет следов, это не значит, что некому их оставить.

По лицу Аршинова было видно, что он не прочь поспорить с Вездеходом. Однако прапорщик, как видно, вспомнил, что обязан этому человечку свободой, и пререкаться не стал.

– Черт с ними, с обитателями. Лучше расскажи про трубку, из которой ты гасишь здоровенных мужиков.

– Трубка самая обыкновенная. Просто обрезок толстой изоляции, а вот заряды… Это не мое изобретение. Отравленные иглы придумали Люди Червя. Мне пришлось пробыть неделю у них в плену, чтобы подружиться с парнем, крыша у которого съехала не окончательно. Он не раскрыл мне секрет изготовления яда, но исправно снабжает стрелами-иглами в обмен на продовольствие и одежду. Стараюсь использовать только парализующие иглы.

Толик поморщился. Как великодушно, Вездеход, и как наивно. Ты оставляешь в живых мордоворотов молодого Корбута, даже не задавшись вопросом, даруют ли они жизнь тебе в аналогичной ситуации. Стоило, ох, стоило поступиться своими принципами, чтобы раз и навсегда вывести из игры таких опасных противников, как Гиви и Мартин.

– А много тут этих уровней? – не унимался Аршинов. – Чем глубже мы спускаемся, тем больше новых коридоров внизу. Кажется, конца-края им нет.

– До Катаклизма московским диггерам удалось открыть в городском подземелье двенадцать уровней и двадцать четыре подуровня, – неожиданно подал голос Кольцов. – Метро – только часть гигантской сети московских подземелий. Подземные катакомбы Москвы начали строиться чуть ли не со времени основания города. Но самые интересные подземные переходы и помещения были созданы в шестнадцатом веке при Иване Грозном. Этакое государство в государстве, скрытое в недрах Москвы. Вы правы, Алексей, конца и края этому таинственному Китеж-граду нет.

– Чем быстрее мы покинем чертов Китеж-град и окажемся в нормальном туннеле, тем лучше я себя буду чувствовать, – заметил прапор, выражая общую мысль. – Попали сюда всего пару часов назад, а кажется, будто торчим в этой дыре целую вечность.

– Уже скоро, – пообещал Вездеход. – Сейчас будет большой колодец, а за ним – последний коридор. По вертикальной шахте поднимемся в подсобку перегона Театральная – Новокузнецкая.

Шагая вслед за карликом, Толик с восхищением думал о поразительно цепкой памяти, которой природа наделила Вездехода. Он не пользовался картами. Все схемы тайных проходов хранились в маленькой голове этого человечка.

Через сотню метров коридор оборвался. По узкому мосту со стальными перилами четверка перебралась на круглую площадку. Колодец представлял собой трубу диаметром метров в двадцать. Сложенная из бетонных колец, она уходила глубоко вниз. Спуститься туда можно было по шести узким лестницам, расположенным по периметру площадки. Сверху колодец закрывал куполообразный, растрескавшийся бетонный потолок. Как Томский ни старался представить себе назначение этой коммуникации, ничего путного на ум не пришло. Очень хотелось попросить у Вездехода фонарик и посмотреть, что делается внизу, но близость Театральной заставила Толика подавить инстинкт исследователя.

Чтобы добраться до нового коридора, оставалось пересечь площадку, затем пройти по мостику-близнецу. Вдруг раздался звон, и фонарь Вездехода погас. Томский передернул затвор автомата, на инстинкте крутанулся вокруг своей оси в поисках врагов, но в кромешной тесноте никого не увидел.

Зато услышал топот множества ног.

Грязно выругался Аршинов, удивленно охнул Вездеход. Толик почувствовал, как кто-то невидимый вырывает у него оружие. В шею впилась удавка. Пришлось отпустить автомат и заняться душителем. Томский закинул руки назад, схватил невидимку за волосы и резким броском через спину отправил его в темноту перед собой. Оттуда донеслись шум падающего тела и сдавленные крики. Он скорее ощутил, чем увидел, что вокруг мечутся какие-то существа. Мутанты?

Много, слишком много для того, чтобы успешно сопротивляться.

И все-таки Толик попытался пробиться сквозь толпу незримых врагов. Ему удалось впечатать кулак в чью-то челюсть, кого-то он смел с пути корпусом, кого-то отпихнул руками и вдруг получил жестокий удар чем-то твердым по затылку.

Черт, как больно! Ноги подкосились, Томский рухнул на колени. Кто-то вцепился ему в волосы сильной рукой и рванул голову назад.

– Не дергайся, если хочешь узреть свет истины, – повелительно произнес низким голосом невидимый человек.

– У меня и так искры перед глазами, – прохрипел Анатолий. – Вы кто?

– Заткнись! К Бошетунмаю их!

Где-то рядом раздался издевательский смех Аршинова, потом звук удара. Смех сменился сдавленным стоном и многоэтажным матом. В темноте кто-то зашевелился, послышался голос Вездехода:

– Парни, я их знаю, это солнцепоклонники. Бошетунмай у них за автора.

Невидимка ослабил хватку, наклонился к уху Анатолия и тихо, но с нажимом произнес:

– Сделай правильный выбор и станешь свободным…

Томский хорошо знал: за высокопарными словами и пафосными фразами, как правило, скрываются примитивные мысли и жестокие намерения. Ему захотелось увидеть этих солнцелюбов и оценить, насколько силен противник. Поэтому он мотнул головой, освобождаясь от захвата, и сказал, что сделать правильный выбор – мечта всей его жизни. Что, кстати, соответствовало действительности.

Их долго вели в полной темноте по каким-то туннелям и переходам. Анатолий потерял счет времени.

И наконец идущие впереди люди остановились.

Томского силой заставили встать на колени. Раздалось звяканье кресала о камень, в темноту посыпался сноп желто-оранжевых искр, занялся трут.

Через мгновение вспыхнул факел. Его держал в левой руке среднего роста щуплый человек в длинном черном пальто. Анатолий впился взглядом в его лицо: черные, давно не мытые волосы стоят дыбом, лицо скуластое, азиатского типа, выразительные глаза цвета антрацита, сверкающий взгляд. Неестественная бледность мужчины говорила о том, что о солнце он может иметь весьма приблизительное представление.

– Я – Виктор, – торжественным тоном объявил человек, опершись правой рукой на грушевидную палицу, которую ему подал один из его людей. – Если обещаете вести себя тихо, вам позволят встать с колен.

Томский осмотрелся. Спутники Виктора словно старались перещеголять друг друга в стремлении быть похожими на своего предводителя. Черные плащи разной степени потрепанности, длинные волосы, белые как мел лица и грубо вытесанные палки-биты в руках были отличительной чертой всей компании. Отряд состоял из двух десятков парней, но только у пяти из них имелись автоматы. Толик изо всех сил стиснул зубы, чтобы не выругаться. Два «калаша» из пяти были только что отобраны у него и прапора! Однако делать нечего. Анатолий нехотя кивнул, и ему позволили встать. Следом с колен поднялись Аршинов, Вездеход и Кольцов. У прапорщика все лицо и костяшки пальцев были в крови, а Носов и Владар не пострадали совсем. Только теперь Томский заметил, что еще одним общим атрибутом бошетунмайцев был амулет в виде солнца. У каждого на груди болталась круглая жестянка с острыми, больше похожими на иглы или колючки лучами. Цепочки разной длины были сделаны из алюминиевой проволоки.

Виктор передал факел спутнику, сунул свою палицу-биту в специальную петлю под пальто и встал на первую ступеньку одной из лестниц.

– Не забывайте о моем предупреждении, люди тьмы! Я запрещаю вам говорить, пока мы не прибудем на место.

Половина отряда спустилась вслед за предводителем. Потом пришла очередь пленников и второй группы бошетунмайцев. На всем протяжении спуска Аршинов бормотал себе под нос ругательства, обещая погасить главного солнцеведа при первом удобном случае. Лестница оказалась довольно длинной. Наконец ноги Томского коснулись твердого пола. На дне шахты имелось несколько проходов. Чтобы пройти в низкую арку в стене колодца, Толику пришлось пригнуться. Стало светлее. Мертвенный, зеленоватого оттенка свет излучали висевшие на кирпичных стенах гроздья плесени и мха.

Туннель, ведущий во владения Бошетунмая, по всем признакам был построен намного раньше метро. Возможно, именно об этих ходах и говорил Кольцов. Их вполне могли прорыть в шестнадцатом веке, о чем свидетельствовал и сложенный из больших кирпичей сводчатый потолок.

Когда позади осталась первая сотня метров, Томский услышал новый звук – журчание воды. По очередному, расположенному перпендикулярно первому туннелю протекал узкий ручеек, издающий такое зловоние, что дыхание перехватывало. По мере продвижения вперед ручеек становился все шире, превращаясь в небольшую речку. Вскоре она заняла весь туннель. Идти пришлось по колено в черной воде. Несколько раз ног Томского касалось что-то липкое, холодное, но, вне всяких сомнений, живое. Сердце замирало от отвращения. Пытка закончилась неожиданно. Туннель плавно изогнулся, и за поворотом Толик увидел пробитую в кирпичной стене дыру высотой в человеческий рост. Она располагалась на полметра выше уровня подземной реки. Перебираясь через этот порог, Томский ожидал, что на суше станет чувствовать себя значительно увереннее. Однако ведущие вниз полуразрушенные каменные ступени большого доверия не вызывали. Кто-то дернул Томского за рукав.

– Толик, прикинь, если эти черти реально существуют, значит, и боженька где-то отсиживается? – едва слышно прошептал Аршинов, кивая подбородком в сторону солнцепоклонников.

– В небесном рейхе, – мрачно предположил Анатолий.

Глава 12

Звезда по имени солнце

Вопли Голована подняли на ноги весь концлагерь. Казалось, гидроцефал спятил окончательно. Он визжал, хохотал, ревел. Бросаясь на решетку, обещал задушить всех охранников, а коменданта подвесить вниз головой на указателе. Когда Григорий попытался утихомирить буяна, Голован отшвырнул его в угол камеры с такой легкостью, словно карлик вообще ничего не весил. Справиться с Голованом не удалось даже четверым сокамерникам нормального телосложения. Приступ удесятерил силы гидроцефала. Метаясь по клетке, Голован сбивал с ног всех, кто попадался ему на пути, как пластмассовые кегли. Та же участь могла ждать ворвавшихся в клетку охранников. Однако их было слишком много. Успокаивали Голована уже не голыми руками, а прикладами автоматов. Осыпанный градом ударов бунтарь рухнул на пол, забрызгав все вокруг себя хлынувшей изо рта розоватой пеной. Охранники, связывавшие Голована веревкой, брезгливо кривились и ругались на чем свет стоит. Безвольное тело выволокли из клетки, протащили по платформе в сторону рабочего кабинета коменданта.

– Все. Больше мы его не увидим, – прошептал Носов. – После того, что он орал, на милость ЧК можно не рассчитывать.

Когда Голована втащили в кабинет Чеслава, тот отдыхал в любимом кресле при свете керосиновой лампы. Он приказал развязать преступника и оставить их наедине. На случай, если, придя в сознание, Голован продолжит буянить, у коменданта был пистолет. Корбут не делал попыток привести гидроцефала в чувство пинками, а терпеливо дождался, когда тот пошевелится. Через несколько минут Головану удалось сесть.

– Все понимаю, – начал Корбут, – мозги разбухают от водянки, мучения становятся невыносимыми и хочется поскорее умереть. Однако ты, мерзкий головастик, выбрал не самый лучший способ отправки на тот свет. Мне доложили, что ты грозился подвесить коменданта за ноги. Шуточек в таком стиле я не потерплю. Умирать будешь долго и мучительно. Тысячу раз пожалеешь, что не окочурился от своей водянки. А пока – встань. Сидеть без моего разрешения – значит накликать еще много бед, а их у тебя и без того выше крыши.

Голован встал. Покачнулся, но каким-то чудом удержался на ногах.

– Я просто не видел другого способа попасть к тебе на аудиенцию, товарищ комендант. Мне есть, что сказать. А в обмен на очень важные для тебя сведения…

– Уму непостижимо! – воскликнул ЧК. – Или я ослышался, или ты собираешься со мной торговаться.

– Именно торговаться, комендант, – кивнул Голован. – Сведения о подполье Берилага в обмен на операцию. Ты ведь хирург, а гидроцефалия излечима.

– В принципе, да. – Чеслав сделал вид, что принимает игру. – В твоем случае оперативное вмешательство возможно. Я могу устранить саму причину нарушения оттока спинномозговой жидкости. Сделаю так, что она будет постоянно сбрасываться в полость сердца или брюшную полость. Тебе станет значительно легче. Но операция очень сложная. Сведения, мой головастый друг, должны быть очень ценными. Ты уверен, что знаешь достаточно и сможешь оплатить стоимость лечения?

– Год назад я сам возглавлял Движение Сопротивления, – гордо заявил Голован. – Мне известно все!

И он заговорил.

Захлебываясь от желания рассказать все как можно быстрее, Голован называл активистов Сопротивления, схроны с оружием, уязвимые места в системе охраны Берилага, которые бунтовщики намеревались использовать. Носову не хватило проницательности для того, чтобы раскусить Голована. Карлик считал, что бывший руководитель Сопротивления смирился с переизбранием и со своей скорой смертью.

Нет, Голован ни с чем не смирился.

Он люто возненавидел Григория. И был убежден – карлик завоевал авторитет среди заключенных интригами и должен поплатиться за это. Изнуренный болезнью мозг уже не делал различия между товарищами по несчастью и садистами-охранниками. Для Голована все стало предельно просто. Весь мир был против него, а он был против проклятого мира. И лучшим союзником в этой неравной борьбе мог стать только сильный человек, для которого тоже не существовало нравственных рамок. Комендант Берилага. Хирург-убийца.

Корбут слушал откровения Голована, кривя губы в презрительной усмешке. Под этой маской снисходительного безразличия ЧК скрывал кипевшую внутри ярость. Он думал, что вечно голодные, периодически избиваемые узники концлагеря превращены им в безвольную скотину. И вот выясняется, что они уже несколько лет как готовятся к бунту, который должен начаться с его убийства! А проницательный комендант Берилага, уверовав в собственную исключительность, почивает на лаврах.

Он продолжал слушать Голована, но смотрел не на него, а на складной хирургический стол, прислоненный к стене кабинета. Его сделали по чертежу коменданта. Стол напоминал широкую, обтянутую клеенкой гладильную доску. Был компактен и в то же время очень удобен для простых хирургических упражнений. Глупый головастик решил купить себе операцию ценой предательства. Он получит излечение от всех болезней. Операция, которая, к слову сказать, была исключена в условиях Метро, будет заменена другой, более простой, но тоже очень эффективной. Гидроцефал вполне созрел для того, чтобы занять свое место в анатомическом музее.

К окончанию сбивчивой речи Голована ЧК знал о Сопротивлении все, что требовалось знать для жестокого подавления восстания.

– Что ж, это действительно ценные сведения, – одобрительно покачал головой комендант, когда предатель выдохся и замолчал. – Пожалуй, я помогу тебе избавиться от страданий. Но не сразу. А пока мы тебя посадим в отдельную клетку, чтобы тебя раньше времени не прикончили благодарные товарищи…

* * *

Поначалу Томский пытался считать выщербленные и расколотые ступени, но скоро вынужден был оставить это занятие и сосредоточился на том, чтобы просто не оступиться и не сверзиться вниз. Спускаться по крутым и скользким от сырости ступеням – сомнительное удовольствие. Ему приходилось слышать об искусственных пещерах под городом – каменоломнях, где когда-то добывался известняк для строительства белокаменного московского Кремля. Лестница была слишком длинной для того, чтобы быть построенной после ухода людей в метро. Скорее всего, солнцепоклонники поселились в уже готовом, оставшемся от древних камнедобытчиков подземелье. Отчетливые следы вырубки на потолке подтвердили это предположение. Факел погасили, но свод наклонного коридора продолжал едва заметно светиться. Фосфоресцировали вкрапления какого-то минерала. Вскоре глаза привыкли к полутьме, и стало видно вполне сносно.

– Мы называем эту дорогу Млечным путем, – раздался голос рядом с Виктором. – Только избранные могут видеть эти чудесные звезды. По такому же пути, только на небе, ушел Последний Герой. Вам очень повезло, что вы это увидели. Радуйтесь, люди тьмы!

Толик возрадовался, но в меру. Зато льющийся с потолка призрачный свет позволил рассмотреть рисунки, нацарапанные на стенах. Главным на них было солнце. Однако имелось здесь и несколько корявых изображений гитар и один портрет молодого человека азиатской наружности с нимбом над головой. Очень похожего, кстати, на предводителя этих психов – Виктора. Странное сочетание: нимб и типично китайская или японская внешность. Толик терялся в догадках. Кто же такой Бошетунмай? Последний герой? Но тот ушел на небо Млечным путем. Удивительная белиберда.

Темная надпись на светящейся стене окончательно повергла Томского в растерянность. Буквы полуметровой высоты сложились в похожую на лозунг фразу «Виктор жив!». Кто бы сомневался! Виктор шагал на два шага впереди него и не подавал никаких признаков тления. Зачем солнцепоклонникам убеждать себя в такой очевидной вещи?

Чья-то рука коснулась рукава Томского. Аршинов прошептал:

– Кажись, я начинаю врубаться… Бошетунмай – это такая разновидность…

Как ни старался он говорить тихо, Виктор его услыхал. Обернулся и резко ткнул кулаком в солнечное сплетение. Прапор зарычал и ответил тем же. Словно по сигналу, один из солнцепоклонников грохнул Кольцова битой по спине. Старик со стоном упал на колени. Этого Томский выдержать не мог. Рванул биту у ближайшего конвоира и опустил ему на голову с такой силой, что тот буквально рухнул на каменный пол. Пока солнцепоклонники пребывали в замешательстве, Толик ударил битой первого, кто попался под руку. Попался Виктор.

И тут же сзади на него посыпался град ударов. Один пришелся по темени. В ушах раздался звон, в глазах потемнело. Он провалился в черную пропасть.

Сознание возвращалось постепенно и откуда-то издалека. Сначала послышалось треньканье гитары и заунывное пение… Томский различил только одну фразу, что-то про звездную пыль на сапогах. Кто-то схватил его за ноги и поволок по пологому склону. Томский открыл глаза и увидел над собой неровный свод из белого известняка. Его тащили к тупику в конце узкого наклонного коридора. Поначалу Толик решил, что здесь-то его и поставят к стенке. Однако в тупике Томского подняли на ноги и втолкнули в узкую щель.

Он тут же врезался многострадальной головой в известковый нарост на потолке. Пришлось вести себя осторожнее, но проход был настолько узким и извилистым, что уберечь руки от царапин, а голову от новых шишек не удалось. Сзади доносились чертыханья Аршинова: у него были те же проблемы. Кольцов молчал, как микроб.

Лаз закончился неожиданно, и Томский зажмурился от яркого света.

Горели мазутные факелы, воткнутые в трещины на стенах просторного, неправильной формы грота. Они сильно чадили, и здесь стоял похожий на густой туман серый дым. В конце грота виднелся узкий проход в следующую пещеру.

Как следует осмотреться Толик не успел. Его ткнули битой в спину и заставили спуститься к пещере по пологому склону из ступенчатых напластований известняка. Вход в пещеру был гораздо ниже человеческого роста. Анатолий наклонился и шагнул вперед. В уши ударил звон капели: под землей все звуки воспринимаются особенно обостренно. Кроме факелов, в пещере полыхали четыре костра. Возле каждого сидело по два десятка башетунмайцев, взрослых и детей обоего пола. При виде пленников они встали и принялись рассматривать их с нескрываемым интересом. Гостям тоже было на что смотреть. Члены секты носили куртки, штаны, пальто и плащи черного цвета. Очевидно, все они стали жертвами какой-то траурной моды. Может, умер у них кто? Последний герой?

Когда пленников подталкивали к одному из костров, Томский прошел мимо матери с ребенком лет трех на руках. Женщина напевала малышу колыбельную:

Я вернусь домой со щитом,

А может быть, на щите.

В серебре, а может быть, в нищете,

Но как можно скорей…

Пленников усадили у одного из костров. Рядом встали четверо сектантов с битами. Взгляды у них были цепкие, предельно внимательные и недружелюбные. Вскоре Толик понял, что охранники злились не из-за его плохого поведения. Их лишили возможности принять участие в ритуале, который вот-вот должен был начаться. Все сектанты, включая Виктора, голова у которого была перевязана тряпкой, направились к дальней стене пещеры и, глядя в ее сторону, опустились на колени.

– А я знаю, в чем тут фишка… – Аршинов подвинулся поближе к Томскому и с довольным видом произнес: – Эти ребятки Цою поклоняются. Совсем у них от этого дыма крыша поехала.

Рядом с ухом прапора просвистела бита, но он успел отклониться. В ответ охранник услышал оскорбительное замечание и погрозил кулаком:

– В следующий раз башку проломлю.

Аршинов не стал пререкаться, а просто перешел на шепот:

– Был когда-то певец такой, Виктор Цой. Группа, дай бог памяти, «Кино» называлась. Музыка – так себе. Для пацанят. Но любили его почему-то многие. Толпами фанатели. Как в аварии погиб, целую стену на Арбате ему посвятили, типа как бы святыня Цоя. Он еще пару раз в фильмах успел сняться. Вот эта компашка ему и… – договорить он не успел.

Под сводами пещеры раздался торжественный голос. Усиленный гулким раскатистым эхом, он достиг каждого ее уголка:

– Приветствую вас, Свидетели Цоя!

Томский наконец-то рассмотрел Бошетунмая. Раньше этого не удавалось сделать потому, что глава секты стоял в одной из ниш, выдолбленных в стене. Всего их было три. Левая и правая были отведены под экспонаты. В одной на специальной подставке стояла под небольшим углом белая акустическая гитара. В другой на самодельном манекене было распято долгополое черное пальто. Почти такое же пальто и было на Бошетунмае, облюбовавшем себе среднюю нишу. Лицом он походил на давешнего драчуна Виктора – те же острые скулы и характерный для азиатов разрез глаз. Волосы у него тоже были длинные и черные, правда, на вид более чистые, чем у остальных собравшихся в пещере цоепоклонников. В правой руке Бошетунмай держал за гриф черную гитару и приподнимал ее всякий раз, когда заканчивал очередной отрывок своей проповеди.

– Закат человечества начался с уходом Цоя, а закончился Великим Катаклизмом, – вещал Бошетунмай загробным голосом. – Без него мир пал во тьму. Но наступит день, и Последний Герой явится в лабиринты Метро и выведет нас на свет Звезды по имени Солнце. Люди Света спасены будут, Люди же Тьмы навеки в ней и останутся….

Проповедник продолжал с энтузиазмом воспевать бессмертного гения, взирающего с небес на детей своих. Говорил о молодом человеке, в глазах которого люди увидели мудрость тысячелетий. А на Томского нахлынули воспоминания детства…

Жаркий солнечный день, его рука в руке отца, сильной и доброй. Их прогулка по Арбату. Он видит стену, о которой говорил Аршинов, возле нее толпятся подростки и молодые люди. Есть и пожилые… Они хором поют под аккомпанемент десятка гитар песню о Солнце. Тогда она его не зацепила. Видно, песня все же была не для пацанят, а он тогда был совсем ребенком.

Только теперь Анатолий осознал ту простую истину, что Виктора Цоя многие почитали еще до Катаклизма. Вспомнив стену на Арбате, Толик принялся внимательно изучать стены пещеры и поразился. Он читал о подземных пещерах в Полисе и имел о них общее представление. Сейчас получил возможность увидеть все своими глазами. Итак, спустились они по вырубленному в известняке коридору, а сами грот и пещера имели карстовое происхождение. Потолок представлял собой нагромождение сталактитов и известковых наростов самых причудливых форм и размеров. Сферические и конусообразные выпуклости, впадины с каменными сосульками по краям. Томский окинул пещеру взглядом и по звуку капели определил источник воды. Она стекала со сталактитов в дальнем углу грота в расставленные на камнях плошки и банки. Проходила через множество слоев пород и очищалась во сто крат лучше, чем это делали самые совершенные фильтры.

Не менее интересными были рисунки и надписи, посвященные Цою. Ими были расписаны все камни и стены на высоте человеческого роста: «Мы Люди Света», «Сын Солнца в наших сердцах!», «Цой жив!», «Вернись, Последний Герой!» и «Витя, спаси и сохрани!». Вокруг – множество изображений певца, солнечных дисков и даже несколько старинных плакатов с Цоем анфас и в профиль.

Толик вспомнил о своем оставшемся на Войковской любимом плакате с изображением Че Гевары. Он тоже был молод и пытался дотянуться до звезд. И у него тоже были последователи, которые верили в него почти как в бога. Но ведь от наивной веры в лидера недалеко до культа личности, культа, который сам по себе уже исключает всякую справедливость и равенство! Конечно, Богом товарищ Че не стал, а вот кумиром левой молодежи – точно. С Виктором Цоем, как оказалось, иначе вышло. А на самом деле, может, он скорее повесился бы, чем согласился стать иконой. Да кто его спрашивал?

Анатолий знал только одного человека, за которым он пошел бы куда угодно, даже на костер. Это был князь-революционер Петр Кропоткин. Он ведь тоже был пророком эры равенства, справедливости, свободы, которая так и не наступила. Толик тяжело вздохнул. А как здорово было бы построить такое общество вольных людей хотя бы на отдельно взятой станции! Само собой, без всяких там культов личности и коленопреклонений! Например, на…

Домечтать до конца Томскому не удалось: Бошетунмай закончил свою проповедь. Накинул ремень гитары на плечо, ударил по струнам так, что они громко зазвенели, и запел, специально выдвигая вперед нижнюю челюсть, чтобы возник характерный акцент:

Белый снег, серый лед

На растрескавшейся земле…

Сектанты одновременно поднялись с колен и единым хором подхватили песню. По их горящим глазам и одухотворенным лицам Томский понял, что присутствует при исполнении торжественного гимна Солнцу. В сочетании с колеблющимся светом костров, задымленным воздухом и давящими сводами пещеры песня производила мощное, пожалуй, даже потрясающее впечатление…

Красная, красная кровь…

Через час уже просто земля,

Через два на ней цветы и трава,

Через три она снова жива

И согрета лучами Звезды

По имени Солнце…

Чем дольше Толик слушал, тем больше убеждался: жители карстовой пещеры искренне верили в Цоя и в его божественную миссию спасения остатков человечества. Это он способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон! Звезды, Солнце, космический свет… А кто из жителей Метро не стремится к свету, кто не тоскует по Солнцу? Вот и разгадка! Вот почему они выбрали своим проводником к свету, к Звезде по имени Солнце простого парня – Виктора Цоя!

Пели все – мужчины, женщины, подростки и даже малыши. Когда песня закончилась, люди расходились к кострам с просветленными лицами. Их вере стоило позавидовать. Тут внимание Томского привлек Виктор. Он поднялся по трем широким каменным ступеням к средней нише и заговорил с Бошетунмаем. Коснулся своей повязки на голове, затем указал на четверых пленников. Жаловался. Толик обругал себя за сочувствие сектантам. Кто знает, чем занимаются цоепоклонники в свободное от песнопений время? Может, жарят на кострах Людей Тьмы, облизываются и благодарят автора «Звезды по имени Солнце» за то, что тот послал им вкусненькое мясцо на завтрак, обед и ужин?

Бошетунмай слушал Виктора, нахмурив брови, затем улыбнулся и отрицательно покачал головой. Он явно не соглашался с Виктором. Вот только в чем? Возможно, намеревался приготовить жаркое из пленников не прямо сейчас, а лишь после следующей молитвы. Скоро, очень скоро ответ на все вопросы будет получен. Виктор направился к пленникам.

– Бошетунмай примет вас лично, – недовольно буркнул он. – Ведите себя пристойно и не забудьте встать перед ним на колени. Помните, что только от него зависит ваша участь.

– На колени? – издевательски хмыкнул Аршинов. – А может, еще раком встать? Это вряд ли. Колени ни хрена не сгибаются… – Он оглянулся на спутников: все трое одновременно кивнули. – А у моих друзей радикулит…

– Застарелый… – добавил Вездеход, поправляя за козырек черную бейсболку.

Виктор не нашелся, что ответить, и с беспомощным видом оглянулся на Бошетунмая. Тот благосклонно махнул рукой, приглашая к себе. Поднимаясь на возвышение, Томский заметил за спиной Бошетунмая занавеску с вышитым на ней портретом певца с желтым нимбом вокруг головы. Когда все четверо остановились перед главой солнцепоклонников, тот встал и махнул рукой Виктору.

– А ты, Витя, погуляй. Сегодня ты уже свое получил.

От этой шутки хихикнул даже Вездеход. К тому же фразу Бошетунмая услыхали многие из членов секты. Раздались откровенные смешки и хохот. Видно, Виктора здесь не очень жаловали.

Глаза азиата вспыхнули такой яростью, что Толе стало ясно: один враг в этой секте у них точно есть.

– Не люблю тех, кто обижает стариков и детей, – заявил Бошетунмай, когда Виктор удалился. – Уважаю тех, кто встает на защиту слабых.

Томский догадался, что кто-то уже доложил ему во всех подробностях о том, как произошло задержание чужаков.

– На всякий случай: шестнадцать мне уже исполнилось, – гыкнул Вездеход.

Предводитель цоепоклонников повернулся к стене, отодвинул занавеску и сказал:

– Прошу, ребята. Самое время перекусить.

Пленники или теперь уже гости вошли в небольшую пещеру. Обставлена она была, как самая обычная комната. Стол, пара стульев, деревянный топчан. И, разумеется, плакаты с изображением Виктора Цоя на всех стенах. Кроме того, на столе стояла статуэтка, изображающая певца на мотоцикле. Возле нее стояли поднос, на котором высилась горстка сушеных грибов, мелко нарезанные куски свиного мяса и глиняный кувшин с водой. В углу комнатушки висел еще один портрет Цоя. Масляная плошка под ним освещала помещение.

– Позвольте представиться. Роберт. – Бошетунмай поочередно пожал всем руки. – Роберт Викторович. Родной сын Виктора Цоя. Ешьте-пейте и не обижайтесь на моих бойцов. Мы, знаете, ценим свое уединение, а вокруг шляется столько отребья…

Аршинову и Носову не потребовалось второго приглашения, а вот Владар к пище не притронулся. Вездеход смотрел на кувшин с подозрением. Наверняка припоминал вонючую речушку. Наклонился над кувшином, втянул носом воздух. Поднял сосуд, сделал пару жадных глотков и протянул Толику. Такой чистой и холодной до судорог в зубах воды Томскому пить не доводилось даже в Полисе. Свинина и грибы оказались тоже отменно приготовленными.

Роберт с усмешкой взглянул на Владара.

– Не стесняйся, старик. Или ты думаешь, я откармливаю вас на убой?

– Это мальчишество, – насупился Кольцов. – Мальчишество, если не сказать больше!

– О чем ты?

– О том, что ты здесь устроил. Бошетунмай! Безбашенный бог! Возомнил себя Спасителем? Сам рвешься в мессии?

Роберт удивленно уставился на старика, который в этот момент напоминал разгневанного человеческим несовершенством ветхозаветного пророка: глаза горят, да и все лицо пылает от гнева. Аршинов проследил за его взглядом и понял, что ситуация нуждается в комментариях.

– Товарищ у нас поп, – произнес прапор извиняющимся тоном и для большей убедительности перекрестился слева направо. – Служитель культа… – Он протянул руку к блюду с мясом и взял самый большой кусок.

Роберт внимательно пригляделся к старику и, цедя слова, произнес:

– Это от тебя, дед, за версту несет опиумом для народа…

– Даже за две! – подтвердил прапор с набитым ртом. – Скажи, пожалуйста, какие мы цацы! Сами развлекаются, а другим нельзя! Как только кто рыпнется – сразу на костер! Инкви… Инкизиторы хреновы!

Замечание Владара задело хозяина за живое. Как видно, для того, чтобы успокоиться, Роберт взял в руки гитару. Задумчиво коснулся пальцами струн, и те ответили ему мажорным аккордом.

– Бошетунмай – слово из песни Виктора Цоя, – по-учительски строго произнес он. – Еще при жизни у отца была целая армия поклонников. Говорят, после его гибели она удвоилась. Когда все случилось, я имею в виду Катаклизм, почитатели Виктора Цоя вместе с остальными Людьми Тьмы ушли под землю. Они лишились всего, что им было дорого. Когда в Метро мне предложили возглавить что-то вроде фан-клуба, я не стал отказываться. Разве я учу людей чему-то плохому? Они вольны верить во все, во что захотят. И если выбрали веру в Солнце и моего отца, какое право я имею препятствовать им в этом? Вера в Солнце и Цоя делает нас единомышленниками. Позволяет разом переносить все невзгоды…

– Это обман! Лжеучение! – возмущенно воскликнул Владар. – И потом, разве ты на самом деле сын этого певца?

– Так говорила мама, – скромно ответил Роберт. – Кроме того, я очень на него похож…

– Чепуха! – затряс бородой Кольцов. – Так могла говорить любая фанатка!

– А что, у вас есть доказательства того, что Иисус – действительно Божий сын? Может, внешнее сходство или одна группа крови? – оскалился Роберт.

– Хватит! – Аршинов вытер рукавом жирные губы. – Пусть каждый верит в своего бога! У нас – свобода вероисповедания, как говорил мой замполит. Лучше скажи, Роберт, откуда жрачка? Грибы, положим, я понимаю, но такая отменная свининка… Вы что, кабанов тут держите?

– Вымениваем пищу у Людей Тьмы. Наши разведчики хорошо знакомы с нижними уровнями, а там можно отыскать остатки солярки.

– Понимаю. И, конечно, охраняете свою территорию. Хватаете всех, кто шляется по вашим владениям.

– Хватаем. Но если убеждаемся, что против нас не замышляют ничего худого, тут же отпускаем. Вот и вы вольны уйти отсюда в любой момент. Дам проводника, чтоб не заблудились или, хуже того, не угодили в лапы пещерников.

– Пещерники? – заинтересовался Томский. – Это еще кто такие?

– Души древних строителей Москвы. Бродят по лабиринтам каменоломен со своими мотыгами и убивают всех живых. Наверное, в отместку за свои муки…

– Чушь! – отмахнулся прапор. – Нет никаких пещерников. Ври больше, Роберт. Просто пугаешь, чтоб мы не вздумали наложить лапы на твою солярку.

Вместо ответа Роберт достал из-под стола череп. Весьма странной формы. Огромные надбровные дуги, похожие на клыки зубы… Человеческого в этом черепе было так мало, что Толик решил: или солнцепоклонники отыскали и сделали своей святыней череп мутанта, или нашли под землей останки прародителя современного человека.

Владар сразу забыл о своих трениях с Робертом. Выхватил у него череп и забормотал:

– Думаю, он принадлежит наиболее древнему предку современного человека – homo habilis. Человек умелый – был непосредственным предшественником следующей ступени эволюции – homo erectus. Человек прямоходящий. То, что находка сделана на территории России, – настоящая сенсация! Беда только, что у меня весьма скудные знания по антропологии. Мне кажется, что это… Не такой уж и древний череп. Хотя могу и ошибаться.

– О как бывает! Крыша едет, дом стоит! – развел руками прапор. – А ведь был же в этой башке проблеск сознания. Сам видел. Как после этого не признать, что наши мозги – темная и неизученная хренотень? На кой ляд тебе этот череп сдался, батюшка? Благодари Бога за то, что своя черепушка цела! И что встретился с таким парнишкой, как Роберт. Обязательно свечку поставлю, когда отсюда выберусь…

Роберт сдержал свое слово. Аршинову и Томскому вернули автоматы. Дали мешок сушеных грибов и баклажку с водой. Вот только от проводника Томский был не в восторге. Им оказался не кто иной, как Виктор.

Глава 13

Пещерники

Чеслава разбудил звон инструментов. Он сел на топчане и всмотрелся в полумрак кабинета. Хирургический набор, аккуратно разложенный на операционном столе, теперь валялся на полу. Чертова ласка! Свернувшись калачиком на очищенном столе, Шестера нагло поглядывала на хозяина, явно уверенная в том, что тот ее не накажет.

Корбут действительно не стал карать любимицу. Пусть безобразничает – главное, что она помогает ему успокоиться… Нервы в последнее время стали совсем ни к черту. Наверное, сказывалось напряжение последних дней. Разборки с Москвиным и Томским. Сообщение о назревающем бунте. По последней проблеме Чеслав пока не принял кардинальных мер. Ограничился тем, что отделил главарей бунтовщиков от остальной лагерной братии, а Головану предоставил отдельную клетку и усиленный паек. Усиленная охрана помешает Гришке-коротышу мутить воду.

Пусть пока ведет свою пропаганду среди тех, кто в пропаганде уже не нуждается. Скоро они все будут болтаться в петлях, а пока пусть томятся в ожидании. Пусть растет напряжение. Репрессии начнутся лишь после того, как напряжение и неизвестность достигнут своего пика. Натянутся, как готовая лопнуть струна. И тогда комендант Берилага сыграет свою партию. Пока все шло как по нотам. Единственным пятном на светлом фоне планов ЧК была девка Томского. Та еще штучка. Она, а не Носов встречалась с проникшим в лагерь посланцем извне. Значит, через эту проклятущую бабу тянулась тонкая ниточка связи заговорщиков с волей.

Надо еще раз поболтать с Еленой. Как следует ее пугануть и, если повезет, пресечь любую утечку информации.

Он послал за девушкой. Насвистывая, собрал инструменты и снял тряпку с банки. Той самой, что производила на подругу Томского неизгладимое впечатление.

* * *

Когда путники покинули резиденцию солнцепоклонников и вошли в туннель, Аршинов пристроился позади Виктора, Толик шагал рядом с Владаром, а замкнул процессию молчаливый Вездеход.

– Доведу вас до Театральной самым коротким путем, – пообещал Виктор. – Бошетунмай признал в вас братьев…

– Кому и боров брат, а свинья за сестру сойдет, – буркнул прапор, кладя ладони на приклад автомата. – Только без шуток, а то всяко бывает. Можно и на голову упасть.

Томский был уверен, что Виктор не забыл о нанесенной обиде, и поручил Аршинову и Вездеходу хорошенько присматривать за проводником. Самому же ему не терпелось поболтать с Кольцовым и узнать мнение того о солнцепоклонниках. Он надеялся, что старик остыл и сможет быть объективным.

– Вы заметили, Анатолий, что Метро – благодатная почва для разного рода общественных новообразований? – отозвался Владар. – Люди готовы верить во что угодно в надежде обрести хоть какую-то почву под ногами. Те, кто повыше интеллектом, объединяются под знаменем анархизма, к примеру. Другие становятся христианами, третьи берут за основу «Майн кампф», четвертые попадают в сети таких, как Роберт. Не стану отрицать – он выдающийся организатор и прирожденный лидер, но при этом очевидный лжец. То, что он заварил, называется идолопоклонничеством…

– А ваша вера разве не то же самое?

– Нам бесполезно спорить. Учитесь, мой юный друг, при любой возможности. Спорьте и сомневайтесь. Знание – сила. Создатель не против того, чтобы его создания самосовершенствовались. Важно лишь знать, где остановиться. Не перейти черту, не погрузиться в пучину гордыни, не пытаться стать равным Богу. Как Роберт. История человечества показывает, все такие попытки заканчивались плачевно.

– Но если Бог существует, почему мы здесь?!

– Вы слыхали об Армагеддоне, очистительном огне, который пройдет по всей Земле?

– И спалит и правых, и виноватых? Ваш Бог только прикидывается милосердным, а на деле – воплощение жестокости! Не Бог, а каратель. Всепрощение?.. А массовые убийства? Военные преступления? Ядерный холокост?! Уродства и смертельные болезни от радиации?! Это его второе «я»? Это не он, а его злой брат-близнец?! Или его просто нет?!

У Томского пропала охота продолжать дискуссию. Владар остановился и не сказал, а скорее простонал:

– Прости, Господи, грехи мои тяжкие…

Анатолий вдруг почувствовал, что у этого старика есть какая-то тайна. Душевная боль. Владар запрятал ее очень глубоко и не желает ни с кем делиться своим бременем.

Да какого, собственно, черта!

Разбираться с внутренними переживаниями Кольцова – не его дело. Важно, что он приобрел нового союзника. Друга, на которого можно положиться. А терзания Владара, как и острые идеологические разногласия, сейчас для него на втором плане. Они еще не выбрались из незнакомых мест. За Виктором надо следить в оба.

Короткий путь – еще не самый лучший.

После того как группа миновала узкую расселину, на известняковых стенах ползущего вверх коридора появились продольные и поперечные шрамы – следы инструментов древних строителей города. Людей, стараниями которых Москва стала именоваться белокаменной. Знали бы они, во что превратят их город неблагодарные потомки!

Вездеход нагнал Томского, потянул его за рукав и поднес палец к губам.

– Т-с-с… Прислушайся. Позади кто-то есть.

Поначалу Толик не услыхал ровным счетом ничего. Пол туннеля был устлан обломками известняка. Если бы кто-то шел позади, он непременно выдал бы себя хрустом. Или он просто остановился и затих?

Толик знаком приказал Аршинову замереть. В этот момент все услышали звук, настороживший карлика. Тихий, как дуновение ветерка, стон. Затем шепот, напоминающий сонное бормотание. Томский увидел перекошенное ужасом лицо Виктора. Провожатого трясло так сильно, что он выронил факел. Огонь все равно должен был бы гореть, но он через секунду погас. В кромешной темноте испуганно вскрикнул Аршинов:

– Ты видел, Томский?.. Ты видел?! Мама ро́дная!

Толик не поверил своим ушам. Аршинов? Должно быть, увидел что-то действительно ужасное. Напугать бесстрашного прапора не могли даже полчища мутантов, а остановить – только выстрел прямой наводкой из гаубицы. Томский на ощупь отыскал Аршинова.

– Что там, Лёха? – потряс он его за ворот.

– Девка! Одежка на ней, как сорок лет назад. Толян, кажись, я обделался легким испугом… Откуда она здесь? Не верил я в привидения. Прапорщикам в духов верить уставом не положено. Но эта стерва стояла вон там и протягивала ко мне руки! Только, Толян, половины головы у нее нет. Все мозги наружу, а вторая половина, мать ее, целая! И она улыбалась мне частью рта! Разевала хлебало! Свят, свят…

Толик вздохнул, влепил Аршинову пощечину, и паникер смолк.

– Твоя задача – следить за Виктором, а не на девок пялиться! Где проводник?!

– Здесь, – спокойно ответил Вездеход. – Он и не собирался убегать, но я на всякий случай его придержал.

Вытянув руку вперед, Томский пошел на голос карлика и, когда нащупал повязку на голове, дернул за нее так, что Виктор взвизгнул от боли.

– Говори.

– Это они. Рабочие каменоломен…

– Ерунда. Мертвецы не стонут.

Ответить Виктор не успел. Раздался звонкий удар по камню и шорох осыпающегося известняка.

– Я же говорил, – зашептал солнцепоклонник. – Они не любят чужаков и появляются здесь всякий раз, когда их покой нарушают посторонние. Здоровенные такие, голые по пояс мужики с кирками в руках. Катают здесь свои тележки с породой и могут размозжить голову всякому, кого увидят.

– А девка? – вмешался успевший успокоиться прапор. – Она ж в современной одежде. Не сходится. Гонишь!

– Эта еще хуже. Ты увидел Эву-спелеолога. Она когда-то погибла под обвалом и с тех пор бродит по заброшенным каменоломням. К кому повернется целой стороной лица – будет жить долго. Кто увидит изуродованную половину – пиши пропало. Ты все лицо целиком видел – значит, ваши судьбы не определены. Надо бежать. Идти вперед. Прямо сейчас.

– Ну-ну, раскомандовался тут. – Томскому тоже было не по себе от рассказа Виктора, но поддаваться панике он не собирался. – Прежде всего, зажги факел, а потом уж разберемся и с Эвой, и с древними строителями.

– Потом! – запротестовал Виктор. – Нельзя терять ни секунды!

Вездеход, как всегда, отреагировал молниеносно. Ткнул проводника кулаком под ребра.

– Делай, что говорят, а не то я лично покажу тебе изуродованную половину Эвы-спелеолога.

Виктор, причитая, принялся выполнять приказание, но не успел зажечь факел. Вновь прозвучал удар кирки о камень, а затем подземелье содрогнулось от раскатов хохота. Смех звучал с минуту, потом сменился столь же громким кашлем. Призрак рабочего каменоломен кашлял так, что казалось, он выплевывает ошметки своих легких. Пауза. Неразборчивый шепот. И вдруг – рычание. Затем стон и вновь – невнятное бормотание.

Жалоба на невозможность покинуть этот мир и страшный приговор на бесконечные скитания по мрачным подземельям. Туннелям, которые глубже самого Метро. Теперь Томский не сомневался: Роберт не врал насчет призраков. Люди, умершие в каменоломнях от голода и жажды, зачахшие от непосильного труда и погибшие при обвалах, превратились в привидения. Остались здесь навсегда, чтобы напоминать живым о своих страданиях.

* * *

Лена чувствовала: в лагере что-то происходит. Узников переводили из клетки в клетку хмурые, не разговаривающие даже друг с другом охранники. В воздухе повисло напряжение.

Когда за Еленой пришли, она решила: все дело в ней, это из-за нее нарушен привычный уклад жизни Берилага. За несколько дней она привыкла к нему так, словно сидела в клетке целую вечность. Иногда даже находила силы поесть. Не для себя – для ребенка. Потом забивалась в дальний угол клетки, закрывала глаза и вспоминала счастливые дни, проведенные в Полисе. Лена где-то читала, что свободу нельзя запереть в клетку, она – внутри человека. Теперь на собственном опыте поняла, насколько справедлива эта мысль. Важно не признавать себя узником, и тогда переносить заключение станет значительно легче.

Все эти мысли улетучились, когда ее вывели на платформу и повели по знакомому пути к кабинету коменданта. Любое свидание с ЧК не обещало ничего хорошего.

На этот раз Корбут не стал играть в прятки и устраивать театральные представления.

Кабинет был ярко освещен, и в этом беспощадном, режущем глаза свете холодно поблескивали хирургические инструменты.

Когда взгляд Елены добрался до операционного стола, твердость духа стала понятием абстрактным. Бледность залила лицо, губы задрожали.

Чеслав с ходу взял быка за рога. Застегивая пуговицы белого халата, улыбнулся.

– Я все знаю, девочка. Не говорил, что у тебя был шанс встретиться с муженьком. Хотел сделать приятный сюрприз. Теперь этого не будет. Примкнув к заговорщикам, ты окончательно перечеркнула собственную жизнь и судьбу своего малыша. Покорность и еще раз покорность – вот что должно быть девизом для любого заключенного Берилага. Почти что «оставь надежду всяк сюда входящий». Надо будет материализовать эту дельную мыслишку на куске кумача. И насчет дельных мыслишек. На стол ее!

Девушка отбивалась, как могла. Ей даже удалось вцепиться зубами в руку охранника, но устоять в схватке с дюжим мужиком Лена не смогла. Затылок обжег холод клеенки, в руки и ноги впились широкие кожаные ремни. Охранник вышел, а Чеслав с громким хлопком натянул хирургическую перчатку.

– Продолжаю: мыслей у меня хоть отбавляй. Сегодня посетила еще одна, продиктованная твоим отвратительным поведением. Не стану дожидаться, пока вылупится змееныш Томского. Помогу ему увидеть свет с помощью кесарева сечения. Всего пару взмахов скальпеля, немного крови и… Не скрою: будет больно. В проклятом Метро такой дефицит анестезирующих препаратов. Само собой, на тебя, сучка, я их тратить не стану. Будешь говорить?

– Что ты хочешь услышать?

– Всего три вопроса, милочка. Как поддерживаешь связь с подпольем Берилага? Кто приходил к тебе ночью? Что передал тебе? Как только я получу вразумительные ответы на них, ты слезешь с этого стола и потопаешь к себе в камеру. Кошмар закончится, Лена. Мать ты или зверь?

Елена молчала. Хлопнула вторая перчатка. Чеслав рывком задрал куртку пациентки. Холодный металл коснулся кожи живота.

Глава 14

Комендант разбушевался

Дежурка охранников Берилага представляла собой деревянную, с большим окном будку, прилепившуюся к стене в конце платформы. За большим окном открывался вид на ряды клеток, а если смотреть с другой стороны, то и охранники были видны, как на ладони. Поэтому Чеслав всегда мог отследить, чем занимаются его люди.

Меблировка будки была более чем спартанской. Простой стол с настольной лампой, пара колченогих табуретов да жесткий деревянный топчан у стены. Спали на нем по очереди, причем у отдыхающего не возникало желания задержаться на этом ложе. После такого «отдыха» хотелось только одного – размяться, а значит, пройтись лишний раз вдоль клеток и убедиться: узники держат себя в рамках дозволенного. Дежурили по трое. Один спал, второй нес вахту за столом, а третий должен был обязательно находиться на платформе.

И все же продуманная Чеславом система охраны давала сбои – из-за человеческого несовершенства. Сидевшего за столом к середине ночи размаривало. Охранник клевал носом, потом убеждался, что вездесущего коменданта поблизости нет, ронял голову на стол и задавал такого храпака, что стены будки дрожали. Охраннику на платформе тоже надоедали бесконечные хождения вдоль клеток, и он уходил поболтать о нелегкой жизни к часовым, скучавшим у своих пулеметов.

Эта ночь не была исключением. Отдыхавший охранник долго ворочался на топчане, но так и не смог уснуть дольше. Он, наконец, сел, поворчал, протер заспанные зенки и удивленно крякнул. Напарника в будке не было, что уже выходило за рамки тайной схемы нарушения дисциплины. Решив, что дружок выскочил до ветра, охранник выглянул в окно. Через пять минут дверь сторожки скрипнула – парень пошел на поиски своего рыжеусого товарища.

Примерно в это же время в своей одиночной камере, наконец, удалось уснуть Головану. Боли ненадолго отпустили, и гидроцефал провалился в привычный кошмар. Он бродил по миру, в котором очертания всех предметов были искажены самым немыслимым образом. Рельсы здесь не шли параллельно, а пересекались, переплетались, расходились в разные стороны, чтобы исчезнуть в окутанных багровым заревом туннелях. Полы станций кренились так, что удержаться на них было невозможно. Часто они поднимались к самому потолку. Колонны в кошмарах Голована никогда не были одинаковыми. Одни раздувались до невероятных размеров, другие суживались, превращаясь в тонкие тростинки, третьи становились похожими на шампиньон. А еще гидроцефал видел лица. Они прятались в каждой щели. Улыбались ему, скаля гипертрофированные зубы, корчили рожи и выпучивали свои громадные глаза. Когда у призраков этого враждебного мира появлялись руки, Голован обычно просыпался. Он боялся быть разорванным на куски порождениями собственного больного воображения. Однако на этот раз вырваться из кошмара до конца не удалось. Голован знал, что проснулся, отчетливо видел потолок камеры, но рука монстра, зажавшего ему рот во сне, оставалось реальной.

– Не ожидал такого от тебя, дружище…

Голован узнал голос и увидел лицо склонившегося над ним Григория.

– Одно из двух: или у тебя окончательно съехала крыша, или ты окончательно скурвился. Первое или второе, Голован? Отвечай. Только не вздумай вопить и звать на помощь своих новых дружков.

Это-то гидроцефал и собирался сделать. Но тут он почувствовал, как в грудь уперлась заточка.

– О чем ты, Гриша? Считаешь, что я способен на предательство? Знаю, хочешь устранить конкурента… Ты всегда меня ненавидел! Если я предал – докажи. Что еще за самосуд?!

– Значит, не хочешь покаяться перед смертью? Тогда нам не о чем больше говорить. Движение Сопротивления признало тебя виновным в предательстве и приговорило к смерти. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Последним, что увидел Голован перед тем, как заточка пронзила ему сердце, был рыжеусый охранник, встревоженно наблюдавший за экзекуцией сквозь прутья решетки.

Тело предателя натянулось струной, дернулось и обмякло. Хоть он и продал и душу, и товарищей, подыхать ему пришлось в клетке. Настоящая свобода – внутри.

Когда Григорий вышел из клетки, охранник набросился на него с упреками.

– Ты же обещал, что просто поговоришь! Что теперь делать? Мне конец!

– Всем нам конец, если уж на то пошло, – отмахнулся Носов. – Зато умрем с чистой совестью, зная, что заплатили по счетам. Хватит размазывать сопли по морде. Веди меня в клетку.

Охранник вернулся в будку и сразу попал под прицел подозрительных взглядов сослуживцев.

Чтобы прервать неловкую паузу, рыжеусый плюхнулся на табурет, достал из кармана замусоленную колоду карт.

– А не перекинуться ли нам, братцы, в «дурачка»? Скоро конец смены, можно расслабиться. Я раздаю?

Он начал тасовать колоду. Руки его предательски дрожали.

– Где ты шлялся, Петро?

– Я? Вышел поразмяться… Разве нельзя?

Удар. Табуретка перевернулась. Петро рухнул на пол, карты рассыпались вокруг.

– Все знают, сволочь, что ты давно якшаешься с заключенными!

Напрасно Петро пытался протестовать и оправдываться. Обступив лежащего с двух сторон, охранники принялись охаживать его ногами. Остановились, только когда запыхались.

Петро со стонами поднялся, влез на табурет и вдруг зарыдал так, что затряслись плечи.

Он устал от двойной жизни. Не находил в себе больше сил, чтобы изворачиваться, юлить, лавировать между двумя лагерями.

Получив взбучку, рыжеусый решил, что для него настал момент истины. Давясь слезами, выложил свою историю от начала и до конца. Кто, как не друзья, вместе с которыми вместе съеден не один пуд соли, помогут ему распутать чертов узел?

Свою исповедь Петро закончил новостью, повергшей дружков в ужас. Убийство заключенного, который находился под личной опекой коменданта, выходило за все рамки.

Когда Петро наконец поднял покрасневшие от слез глаза, то понял, что сочувствия не дождется. Ни грамма. Один из охранников подошел к рыжеусому и отвесил ему оплеуху.

– Ты, козел, не только себя, но и всех нас под монастырь подвел.

На Петро обрушился новый град ударов. На этот раз экзекуторы старались изо всех сил. Не сговариваясь, они решили тащить предателя к ЧК, пока тот еще не узнал о гибели Голована.

На суд коменданта Петро вели мимо клетки Елены. Окровавленный, со связанными руками рыжеусый встретился взглядом с девушкой и завопил на весь концлагерь о том, что во всех его бедах виновата новенькая. Он разразился потоком обвинений, но теперь бывшего охранника никто не слушал.

Петро заткнулся, как только его втолкнули в кабинет Корбута.

У того как раз был сильнейший приступ светобоязни. Голова раскалывалась от боли, и даже Шестера, сидевшая у него на коленях, не оказывала своего благотворного воздействия. Услыхав о происшествии, Чеслав привстал в кресле.

– Вы шутите? Дорогие мои, это – плохая шутка, но я, так и быть, прощу ее вам, если сейчас же скажете мне, что все в порядке.

– Никак нет, товарищ комендант, не шутка!

Охранник едва успел уклониться от пущенной ему в голову банки с окурками. Чеслав заметался по кабинету как затравленный зверь. Таким его подчиненные еще не видели. ЧК, всегда спокойный и сосредоточенный в себе хозяин Берилага, сейчас разве что не пускал пену изо рта. Чеслав потерял контроль над собой. Утратил хладнокровие в присутствии подчиненных. Показал себя слабым. Конечно, было от чего. Изолированный лидер Сопротивления, никчемный коротышка над ним насмехался. Разгуливал по Берилагу, когда ему вздумается. Выносил приговоры, вершил суд, равняясь во власти с самим комендантом. Впрочем, сейчас главной проблемой был не Носов.

Чеслав с трудом взял себя в руки.

Прошел мимо троицы, которая при его приближении шарахнулась в сторону, распахнул дверь, позвал начальника охраны.

В кабинет вошел Яков Берзин, худощавый, болезненного вида человечек, высоколобый, с наивными голубыми глазами на бледном, чахоточном лице. Гимнастерка висела на нем мешком, похожие на спички ноги терялись в слишком широких галифе. Из-за нервного тика подбородок и щеки у него всегда были покрыты заклеенными кусочками бумаги порезами. За глаза начальника охраны называли Тихоней. Кличка соответствовала его внешнему виду. Яков знал об этом и не пытался никого переубеждать. Пусть себе думают, что хотят. Он не скрывал, что не терпит неоправданного насилия, не переносит вида крови, и все терялись в догадках, почему ЧК выбрал в помощники столь неподходящего субъекта. Вдобавок ко всему Тихоня часто болел и не мог выполнять служебные обязанности. Периодически Яков оставлял Берилаг, чтобы подлечивать застарелый туберкулез в специализированной клинике – «кремлевке» – на станции Знамя Революции. Потом вдруг появлялся снова, незаметно, без помпы, и тихонечко приступал к исполнению обязанностей, чтобы через месяц вновь завалиться в больничку. Однако только Берзину позволялось называть коменданта на «ты», только с ним ЧК иногда советовался.

Тихоня застыл в ожидании приказаний, но ЧК не торопился. Закурил. Позвал Шестеру, усадил к себе на плечо.

– Расстрелять. Всю троицу. На казни буду присутствовать лично.

Несколько секунд понадобилось товарищам рыжеусого, чтобы понять суть сказанного. Потом кабинет огласили вопли, рыдания и мольбы о пощаде. Петро, которому с самого начала было нечего терять, остался стоять, а его дружки бухнулись на колени. Они простирали к Чеславу руки, обещали служить верой и правдой, но комендант остался непреклонным.

Усевшись в поднятое начальником охраны кресло, он гладил Шестеру и задумчиво смотрел в стену. Два паренька были виновны только в том, что стали свидетелями его срыва.

Один приговоренный умудрился вырваться из рук охраны, на четвереньках подполз к коменданту, обхватил его сапог. Чеслав брезгливо оттолкнул его: этого мечущегося человечишки уже не существовало, он был уже мертв – пусть и через несколько минут. Стоит поддаться слабости и решиться на помилование, как весь Берилаг узнает, что ЧК – тряпка. Бесится от собственного бессилия. Отдает приказы, а затем сам же их отменяет. Нет. Пусть унесут в могилу тайну его минутной слабости.

Приговоренных к смерти выволокли из кабинета.

– Послушай, Чеслав, – Берзин присел на край стола, кашлянул то ли из-за болезни, то ли для того, чтобы привлечь внимание коменданта. – Расстрел трех охранников… Это как-то слишком. Пойдут толки. Руководство не поймет.

– Так надо, – упрямо мотнул головой ЧК. – И потом, чья бы корова мычала. Это – твои люди, Яша. Ведь это ты распустил их, а мне только приходится исправлять чужие ошибки. Будто других дел нет. И закончим на этом. Пойдем на платформу. Люди ждут.

Приговоренные к расстрелу охранники стояли у путевой стены. С них содрали верхнюю одежду, сняли сапоги. Петро и его товарищи стояли босиком на остром щебне, но никто из них уже не чувствовал боли.

В ожидании коменданта и начальника охраны расстрельная команда тихо переговаривалась. Завидев Чеслава, старший взмахнул рукой. Клацнули затворы автоматов.

– Вы знаете, в чем провинились, – громко сказал ЧК. – И вы в курсе, что за подобного рода проступки в Берилаге предусмотрено только одно наказание. Кто-нибудь хочет сказать пару слов на прощание?

Берзин с удивлением уставился на Корбута. Что за концерт? Первым поднял голову Петро. Оказавшись перед лицом смерти, зная, что не дождется пощады, трус неожиданно обрел смелость.

– Будь ты проклят, ЧК. Скоро захлебнешься в крови, которую так любишь пускать. Гореть тебе в аду. Очень скоро. Скорее, чем думаешь. Мне отсюда виднее.

Заметив, что комендант становится пунцовым от гнева и не находится, как ответить наглецу, старший расстрельной команды не стал дожидаться приказа.

– Огонь!

Грохнули автоматные очереди. Прошитый пулями Петро рухнул первым. Его товарищи продержались на несколько мгновений дольше. Когда все закончилось, Чеслав взял у Берзина пистолет, поскольку сам носил оружие только в особых случаях. Приблизился к рыжеусому и выстрелил ему в лоб.

– Я ошибался, – произнес Корбут, возвращая пистолет начальнику охраны. – Да, товарищ Берзин. Ошибался и теперь жалею.

– Я же пытался тебе это сказать, – развел руками Берзин. – Слишком уж круто…

Чеслав пропустил слова начальника охраны мимо ушей:

– Жалею, что не приказал перед казнью вырвать ему язык.

* * *

Когда стоны и рычание стихли, Толик не стал дожидаться новых проявлений буйства духов, а вырвал факел из трясущихся рук Виктора. Вновь вспыхнувший огонь загнал призраков в самые темные углы. Можно было двигаться вперед, но Аршинов, которому было стыдно за то, что он так позорно струхнул, решил учинить расследование. Он завладел факелом и вернулся на то место, где якобы видел изуродованную девушку-спелеолога. Не меньше минуты крутился на месте, а затем расхохотался так, что посрамленные призраки сбежали на тот свет.

– Смотри-ка, Томский, какую байду здесь придумали!

Толик подошел к Аршинову, встал рядом, но не увидел ничего, что могло так развеселить прапора. Тогда Аршинов схватил его за плечо и развернул.

– С этой точки смотреть надо. Тут, брат, все дело в ракурсе.

И тут Томский увидел Эву. Монстр был нарисован на стене маленькой ниши. Требовалось смотреть не прямо, а наискосок, чтобы увидеть эту нишу и зловещую картину в ней. Хитроумный расчет художника основывался на оптической иллюзии и давал поразительные результаты. Два человека, идущие рядом, оказывались в разных точках. В итоге один видел Эву, а второй – лишь известняковую стену.

Толик протиснулся в нишу, чтобы рассмотреть Эву вблизи. Каждую вмятину и выпуклость стены художник использовал на все сто процентов. Лик изуродованной девушки казался живым, а телу была придана поразительная пластика. Толик понял: окажись он на месте Аршинова, тоже купился бы непременно.

Выбираясь из ниши, Томский в упор посмотрел на Виктора. Тот внушал ему все меньше доверия. Он вполне мог показать прапору страшилку, а затем намеренно потушить факел, чтобы усилить эффект. Оставалось лишь разобраться со звуками. Искушение повернуть в обратную сторону было сильным, но трезвый расчет требовал двигаться вперед. Томский махнул рукой, и группа зашагала по горизонтальному коридору. Время от времени Толик жестом приказывал остановиться. Все напряженно вслушивались. Продолжали идти, когда убеждались, что погони нет. За очередным изгибом коридора Виктор остановился и вскинул руку.

– Все. За следующим поворотом – выход в канализационный туннель. Метров триста вверх по течению и будет лестница. Я сделал все, что мог. Прощайте.

Вездеход вышел вперед, внимательно осмотрел пол и стены туннеля. Обернулся к проводнику:

– Никто не говорил тебе «до свидания». Дальше пойдешь первым. Тебя, дружок, мы отпустим только у лестницы, про которую ты болтаешь.

По глазам карлика Томский понял, что тот увидел нечто очень важное. Сам всмотрелся в лежащий перед ними туннель, но не нашел ни малейших признаков опасности.

– Вездеход, проблемы?

– Смотри, там впереди деревянный настил. Зачем он здесь? Виктор, ты, случайно, не в курсах, что там такое?

Солнцепоклонник был в курсе. Настолько, что неожиданно оттолкнул Вездехода и ринулся в темноту. Прапор свалил беглеца ловкой подножкой. Прижал ногой к полу.

– Ты специально завел нас в ловушку? – спросил Аршинов, нагибаясь над ним. – Зачем? Что мы тебе сделали?

– Ненавижу! – завизжал Виктор. – Вы опозорили меня перед Свидетелями Цоя!

– Аршинов, отпусти его, – медленно проговорил Томский.

Когда Виктор встал, затравленно глядя на Анатолия, тот навел на него автомат.

– Вперед. По коридору. Если не пойдешь, пристрелю.

– Нас всех сожрут пещерники, – крикнул Виктор. – Я дальше не пойду! Лучше убей!

Толик передал оружие прапору, схватил проводника за шкирку и с силой толкнул вперед. Как ни старался Виктор остановиться, ничего не получилось. Он по инерции ступил правой ногой на помост, и она тут же провалилась. Виктор отчаянно завопил, балансируя на краю ямы, и вдруг с грохотом исчез в клубах взметнувшейся к потолку пыли. Когда она осела, Томский осторожно приблизился к краю ловушки. Виктор дергался в агонии. Из его спины, рук и ног, словно огромные шипы, торчали острые колья. Сверху он был завален обломками досок и жердей, прикрывавших яму сверху.

Западня, о которой по Метро ходило столько слухов, не была выдумкой. Яму кто-то вырыл в безопасном на первый взгляд коридоре, прикрыл деревянными жердями, а затем тщательно замаскировал, присыпав галькой. Виктор наверняка знал об этой ловушке. Вел их сюда нарочно. Если бы не Вездеход с его наблюдательностью, любой из них мог погибнуть на этих кольях.

Из темноты коридора вновь послышался шорох, а затем свист. Толика ударило в плечо что-то тяжелое. Его отбросило назад, он упал на спину. Опять послышалось рычание. На этот раз – раздосадованное. Прежде чем оно стихло, Аршинов выстрелил на слух. В ответ раздался стон, а следом падение чего-то тяжелого.

– Как говорил мой старшина, хорошо стреляет тот, кто стреляет последним, – радостно объявил прапор. – Вставай, Толян. Я его грохнул. Стрельба на слух – это мое хобби.

– Мастерство не пропьешь, – уважительно кивнул Томский.

Вставая, он увидел у себя под ногами каменный топор с деревянной ручкой. Существо, преследовавшее группу, лежало на полу коридора, широко раскинув руки. Назвать его человеком можно было лишь с натяжкой.

Это был абсолютно голый мужчина, с ног до головы заросший белесой шерстью. У него были кривые ноги с узловатыми венами, широкая, сплошь покрытая шрамами грудь и голова весьма странной, приплюснутой формы. Ощерившийся в предсмертной гримасе рот обнажал подпиленные зубы. На поясе пещерника болталась веревка с привязанной к ней добычей – мертвой крысой.

– Я был прав, когда подозревал, что череп свежий, – тихо произнес Владар. – Доводилось слышать легенду о том, как гонимая отовсюду группа мутантов спустилась глубоко под землю. Гораздо ниже нас. Жила, судя по цвету шерсти, в полной темноте. Родоначальники этого племени говорили мало, а последующие поколения полностью утратили навыки речи. Она атрофировалась за ненадобностью. Остались только первобытные инстинкты. Радиация начала свое дело, а темные подземелья довершили. И все же он – человек… Божье создание.

Владар опустился на колени, провел ладонью по уродливому лицу, закрывая мертвецу глаза, и с осуждением посмотрел на прапора.

– Человек не человек, какая разница, если он хотел Томскому по башке топором врезать? – возмущенно воскликнул Аршинов. – Может, спасибо ему сказать или другую щеку подста…

Прапор не успел закончить отповеди – ее прервал шум из дальнего конца коридора. Топот ног и яростное рычание становились все громче. Следовало бежать, но Томский никак не мог заставить себя сдвинуться с места.

И он увидел их…

Толпа кривоногих неандертальцев неслась на него, потрясая своими примитивными топорами. Один топор просвистел у самого уха. Следом полетели камни.

На выручку Томскому пришел прапор. Он сделал то, что подсказывала ему интуиция, и не ошибся. Выскочил вперед и принялся махать факелом. Пещерники остановились. Вопли боли заглушили яростное рычание. Преследователи отступали, натыкаясь друг на друга и прикрывая лица волосатыми ручищами.

– Что, не нравится? – обрадовался Аршинов. – Я вам покажу кузькину мать, троглодиты хреновы! Томский, тебя что, парализовало?

Толик развернулся и бросился бежать. Аршинов рванул следом. Едва он оставил свою позицию, как толпа пещерников взревела вновь. Они не собирались упускать добычу.

Пробегая мимо ямы, прапор швырнул в нее факел. По сухим жердям пробежал пал, и они мгновенно вспыхнули.

К тому времени, когда пещерники домчались до непреодолимого для них препятствия, четверка уже свернула за угол.

Высунувшись в туннель, Томский увидел не меньше трех десятков пещерников, мечущихся на краю ямы. Закрывая глаза, они пытались пробраться мимо полыхавшего в яме огня. И раз за разом вынуждены были отступать. Прапор вышел из укрытия и сделал дикарям хулиганский жест:

– Что, взяли, мамонты?

В него полетели топоры и камни. Хохочущий прапор вернулся к друзьям:

– Лучше обезьяна с топором, чем баба с гранатой, – сказал он, обращаясь к Владару, и добавил: – Эх, жаль, маловато патронов!

Глава 15

Серый кардинал Берилага

Даже в высшем руководстве Красной линии мало кому было известно о назначении помещения, отделенного от южного вестибюля бывшей станции Лубянка стеной из красного кирпича. Массивная стальная дверь с табличкой «Посторонним вход строго воспрещен» и два автоматчика в камуфляжной форме особого образца отбивали у любопытных всякую охоту интересоваться тем, что находится внутри. В помещение высшей степени засекреченности редко кто входил, еще реже оттуда выходили. Посетители, как правило, старались проскользнуть за дверь, не привлекая к себе внимания. Они не предъявляли часовым пропусков: всех допущенных стражи знали в лицо.

Стальная дверь была входом, выход располагался совсем в другом месте. Через путаную систему путей и коридоров он вел в туннель, откуда таинственные люди в неприметной одежде могли свободно выйти и легко раствориться в серой массе чиновников, военных и ученых Дзержинской-Лубянки. Старожилы станции называли этих людей «серыми» за стремление ничем не выделяться. Официально же они именовались сотрудниками Особого отдела по разработке спецопераций и подчинялись непосредственно Москвину. За стальной дверью располагалось всего несколько кабинетов, но в этих кабинетах обсуждались самые дерзкие операции красной контрразведки и имелось все необходимое для безопасной и быстрой переправки «серых» в любую точку Метро.

Яков Берзин стоял у истоков Особого отдела, был личным другом генсека, а его должность в Берилаге являлась всего лишь прикрытием. В свое время Тихоня был внедрен в ближайшее окружение профессора Михаила Корбута и числился одним из его лучших друзей. Доверие же к нему со стороны Чеслава объяснялось просто: Берзин был отличным психологом и на каждом шагу льстил своему «гениальному» начальнику.

Если бы Берзин участвовал в операции по созданию Корбутом генетически модифицированных людей, возможно, финал ее не был столь плачевным. Однако в то время Яков был на другом задании – добывал стратегические разведданные, работая мелким чиновником в руководстве Ганзы. Там он тоже пользовался доверием и имел много друзей.

Виртуозному умению завоевывать расположение окружающих Яков учился еще давным-давно у старых лубянских асов, помнивших еще славные времена Ефимыча – легендарного председателя КГБ СССР генерала Семичастного. Используя полученные знания, ученик во многом превзошел учителей, сумев адаптировать их к специфическим условиям Метро.

Сейчас Берзин сидел за столом напротив Москвина и с наслаждением затягивался папиросой из запасов генсека. Туберкулез тоже был одним из элементов легенды. Умело симулируя болезнь, Тихоня получал возможность покидать Берилаг, не вызывая подозрений, и докладывать руководству обо всем, что происходит на секретном объекте.

Москвин выслушал очередной доклад Берзина, отхлебывая из стакана ароматный грибной чай. Последним поручением, отданным Якову Чеславом, была командировка на станцию Новокузнецкая под видом ганзейского купца. Корбут и Берзин просчитали все варианты и пришли к выводу: группа Томского в любом случае окажется на Новокузнецкой. Станция была достаточно удалена от Красной линии, соблюдала нейтралитет. По прикидкам Чеслава и Якова, Томский и компания попытаются оттуда выбраться на поверхность, чтобы отыскать хранилище вируса.

– Автозаводская была бы для них лучше, – заметил в разговоре ЧК. – Но даже такой отморозок, как Томский, вряд ли решится на прорыв блокады.

Берзину поручалось не просто проследить за Томским, но и всячески содействовать его группе в приобретении снаряжения для выхода на поверхность.

– А как насчет самого Корбута? – поинтересовался Москвин. – Готов план его устранения после того, как вирус и антидот попадут в наши руки?

– Обсуждать этот вопрос пока рано. Чеслав, конечно, с каждым днем становится все менее управляемым. Сегодня утром по его приказу казнены три охранника. Комендант мог ограничиться просто строгим наказанием, но совсем очумел среди своих банок с уродами. Его ликвидация – лишь вопрос времени.

Москвин удовлетворенно кивнул. В памяти еще были свежи воспоминания о том, как молодой Корбут дерзил ему в правительственном вагоне. Договоры договорами, а таких вещей генсек прощать не привык.

Он покинул Особый отдел через запасной выход и уже через несколько минут катил на моториссе в свою резиденцию.

Берзин некоторое время наслаждался папиросами, оставленными Москвиным, а затем начал собираться. Сменил форму на добротный цивильный костюм. Набил вещевой мешок автоматными рожками, а карманы просторного плаща – документами, необходимыми для беспрепятственного передвижения по Метро. Заткнул за голенище сапога нож, а на голову нахлобучил широкополую шляпу.

Он собирался идти к выходу, когда взгляд упал на большой сверток, прислоненный к стене в углу кабинета. Там хранился бережно завернутый в несколько слоев брезента гранатомет «Хашим».

Яков с трудом выбил у Москвина ордер на эту игрушку, когда собирался организовать охоту на слоноподобного монстра из Лосиного острова. Это чудище уже не раз пыталось проникнуть на станцию Улица Подбельского из наземного вестибюля и связанных с ним переходов. Из-за этих атак приходилось не раз укреплять стальные двери, поставленные на месте бывших стеклянных.

Дав себе слово в ближайшее время переправить «Хашим» в Берилаг, Тихоня прикрыл за собой дверь.

У запасного выхода Берзина, чудесным образом перевоплотившегося в ганзейского купца, ждал вооруженный до зубов отряд. До Охотного ряда Берзин добрался на автодрезине. Сопровождение отпустил в конце перегона Театральная – Третьяковская. В межлинейнике задержался. Стоя у лестничного перехода в параллельный зал, разведчик наблюдал за прохожими, прислушивался к разговорам. Он с легкостью выделял в толпе членов криминальных группировок, проталкивающих через транспортный узел свои контрабандные грузы, и неумело маскирующихся под бомжей шпиков-шестерок с Красной линии. В конце концов внимание Берзина привлекли двое хорошо одетых парней с огромными баулами. Самодовольные улыбки и ловкость, с которой они находили покупателей и сбывали свой товар, однозначно говорили об их принадлежности к Содружеству Станций Кольцевой линии. При этом они сыпали направо и налево шутками-прибаутками.

Берзин дождался момента, когда торгаши на минуту замолкли, подошел к ним и от души посетовал на плохие времена для торговли.

На Новокузнецкую хитрец вошел в компании новых друзей.

* * *

Нейтралитет дурно сказался на состоянии станции. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять – настоящего хозяина у Новокузнецкой нет. Светильники, некогда стоявшие по центру зала, были разбиты, а то, что от них осталось, торговцы использовали, чтобы натягивать веревки, на которых развешивали связки сушеных грибов, куски копченого свиного сала, одежду и обувь. Две-три электрические лампочки и многочисленные мазутные светильники кое-как освещали жалкие останки былого великолепия – выкрошившиеся мозаичные панно, остатки лепнины.

На расколотых мраморных скамейках, которые не успели приспособить для торговли, вповалку спали бомжи в грязных лохмотьях. В проемах, ведущих к путям, расположились похожие на цыганские таборы семьи бродяг, блуждающих по Метро в поисках станций обетованных. Предоставленные самим себе чумазые детишки метались по станционному залу в поисках заработка. Кто-то просто попрошайничал, кто-то занимал позицию у лотка торговца крысиным мясом в ожидании благословенной минуты, когда тот зазевается.

От чада фитилей, горевших в плошках, расставленных без всякой системы прямо на полу, першило в горле, а на глазах выступали слезы. Вокруг таких скудных огоньков стояли и лежали постоянные обитатели и гости станции. Крики торговцев, возгласы покупателей, храп бомжей и разговоры, которые вели в колеблющемся свете мазутных ламп весьма подозрительные личности, сливались в монотонный гул.

Беспрестанно откашливаясь, Берзин расхаживал по станционному залу, делая вид, что рассматривает разложенные на перроне товары и приценивается. На самом деле его цепкий взгляд искал среди разношерстного сброда седого парня, старика в долгополом балахоне и коренастого молодца с военной выправкой. Их портреты, нарисованные штатным художником Лубянки, Яков изучил до мельчайших деталей. Он убедился, что никто из компании Томского на Новокузнецкой не появлялся, но продолжил свое бесконечное хождение.

Внезапно он застыл, как вкопанный.

В толпе мелькнуло до боли знакомое лицо. Мужчина в простом френче без ремня, в галифе и разбитых сапогах прошел мимо Якова, слишком занятый своими делами, чтобы осматриваться по сторонам.

В прошлые времена Тихоня не раз встречал этого красавца на Красной линии. Правда, тогда на нем была шикарная кожанка, широкий ремень и офицерская портупея.

На этот раз товарищ Русаков старался выглядеть простецки, но Якова он своим новым нарядом обмануть не мог.

О такой удаче Берзин не смел и мечтать. Безоружный главарь Первой Интернациональной в одиночку разгуливал по станции, где его арест был только делом техники.

Особист надвинул шляпу на самые брови и двинулся за комиссаром. Вскоре тот остановился у одного из развалов с оружием. Вступил в переговоры с торговцем. Здоровяк с перебитым носом и синими от татуировок руками сначала улыбался. Очевидно, расхваливал свой товар. После нескольких сказанных Русаковым слов выражение лица оружейника изменилось. Он жестом подозвал сменщика, а сам в сопровождении комиссара отошел подальше от толпы.

Берзин знал, что благодаря стараниям Красной линии положение русаковской банды было плачевным. В ходе недавней спецоперации коммунисты разгромили основную базу Первой Интернациональной, а запасную, на Автозаводской, обложили так плотно, что туда не смогла бы проскользнуть и мышь. Поэтому-то комиссар и вынужден был якшаться с отребьем. Только у криминальных группировок он мог раздобыть съестные припасы, патроны и топливо.

Яков с удовольствием наблюдал за тем, как переговоры заходят в тупик. Видно, Русакову нечего было предложить оружейнику. Комиссар продолжал что-то горячо доказывать татуированному верзиле, а Берзин сделал свой ход.

Он мог подкрасться к Русакову со спины, вогнать ему в затылок нож по самую рукоятку и преспокойно раствориться в толпе. Однако «серый» вариант расправы с преступником Якову не подходил. Русакова надлежало судить, приговорить к казни и утвердить приговор на заседании Политбюро. Он не заслужил тихой смерти. Его надлежало умертвить показательно.

Берзин осмотрелся и зашагал к мужичку, который, прислонившись к стене, сворачивал самокрутку. Нескольких слов на ухо было достаточно для того, чтобы мужик вытянулся в струнку, кивнул и растворился в толпе. Не прошло и пяти минут, как он возвратился в сопровождении трех рослых парней с автоматами. Яков отдал им нужные указания, а сам отошел в сторонку.

Участь Русакова была решена.

Комиссар как раз закончил переговоры с оружейником, когда ему в спину уперся ствол автомата. Торговец поспешил ретироваться, а на его место встали двое молодцов Якова. Один врезал комиссару прикладом под дых. Другие скрутили руки за спиной. Русаков пытался вырываться, но обмяк после жестокого удара по затылку.

Все прошло без сучка-задоринки. Почти никто не обратил внимания на это маленькое происшествие – обитателей Новокузнецкой, которые друг друга чуть ли не на завтрак жрали, было трудно чем-либо удивить. Комиссара потащили к путям, а Берзин довольно улыбнулся. Правительственных наград у него было предостаточно. Разведчика-профессионала они давно перестали интересовать. Яков испытывал настоящее удовлетворение только тогда, когда ему удавалось переиграть достойного противника.

Он отыскал свободное место на скамейке, отодвинул ноги храпевшего бомжа, прилег и сделал вид, что спит. А на самом деле сканировал взглядом каждого, кто проходил мимо него по станционному залу.

* * *

Толик, Владар и Аршинов дожидались возвращения Вездехода в заваленной металлическим мусором подсобке на перегоне Театральная-Новокузнецкая. Эйфория от того, что, наконец, удалось добраться до нормального Метро, быстро сменилась разочарованием. Безоружные, почти раздетые, они не могли выполнить и десятой доли того, что наметили. План бойкого прапора по захвату оружия у торговцев Новокузнецкой налетом Томский отмел сразу. Если бы у них был хоть один автомат, то при большой удаче, может, и получилось бы. А так… Не выйдет. Автомата у них нет. Единственное их оружие – последняя парализующая игла, которую карлик отыскал в карманах своего рюкзака. Этим на Новокузнецкой никого не напугаешь. Тут не поможет ни красноречие Кольцова, ни аршиновские навыки контактного боя.

Чтобы уж совсем не чувствовать себя бездельником, Толик отправил карлика искать выход на поверхность. Прошло уже больше часа, а тот все не возвращался.

И вдруг Вездеход, как всегда бесшумно, вошел в подсобку, сел рядом с Владаром на штабель рельсов и недовольно покачал головой.

– Дохлый номер. Входы-выходы взорваны… Вертикальные шахты забиты мусором.

– Все! – Аршинов вскочил со штабеля, пнул ногой ни в чем не повинную ржавую железяку. – Топаем на станцию. Обещаю, что раздобуду автомат, даже если для этого придется переломать кости парочке торгашей. Бог не выдаст – свинья не съест. Правда, батюшка?

– Не поминай имя Господа всуе, – буркнул старик, отворачиваясь к стене.

Томский встал.

– Мы никуда не пойдем. Остаемся в засаде и дожидаемся ближайшего каравана. Никого не убивать и, по возможности, не калечить. Просто отберем оружие.

Распределили роли. Владар, от которого было мало толку в предстоящей драке, остался в подсобке вместе с Вездеходом. Тот приготовил трубку и последнюю иглу. Томский и прапор спрятались за электрическим коробом в десяти метрах от подсобки. Все приготовились к долгому ожиданию, но удача, как видно, перешла на сторону смельчаков. По сводам туннеля скользнул луч фонарика, со стороны Новокузнецкой послышались шаги и негромкие голоса:

– А я тебе говорю, что это – сам комиссар. Зуб дам!

– Давай, если очень хочется. Только тот бандюга совсем не такой задохлик, как этот. Комиссар ростом не меньше двух метров и никогда со своей пушкой не расстается. Рубаха у него красная. Точно знаю. А пушка… Этот… Ну, с деревянным прикладом. Он еще и заместо кобуры. Мазер.

– «Маузер», придурок. А давай у него самого спросим. Вытащи кляп.

Томский увидел четыре фигуры. К засаде приближались трое вооруженных автоматами конвоиров и арестант со связанными за спиной руками.

Чтобы разрешить свой спор, они остановились – как раз напротив подсобки. Толик пожалел, что единственное приличное укрытие оказалось так далеко. Он не был уверен, что после выстрела Вездехода успеет воспользоваться суматохой и добраться до автоматчиков прежде, чем те начнут палить во все стороны.

Парень, протянувший руку, чтобы достать кляп, охнул, схватился за щеку и упал прямо на арестанта. Оба рухнули на рельсы. Томский увидел, как извивается пленник, пытаясь выбраться из-под грузного конвоира. Тут, словно чертик из табакерки, выпрыгнул из подсобки Носов. Пораженные происходящим автоматчики, скорее всего, вообще не заметили коротышку. Зато тот моментально дал о себе знать. С разбегу взрезался головой в живот противника и свалил его. Вес карлика не позволял долго удерживать здорового мужика, но когда тот наконец-то отшвырнул Вездехода, место карлика занял Томский. Он вырубил противника ударом в шею. Аршинов молотил своего клиента кулаками, не прибегая к специальным приемам, и к концу драки устал так, что мало чем отличался от побежденного.

Пока остальные связывали автоматчиков, Кольцов освободил пленнику руки, вытащил изо рта кляп. Тот окинул победителей взглядом, одобрительно кивнул и подошел к Томскому, сразу определив в нем старшего.

– Комиссар Русаков, – представился он.

– Томский, Анатолий.

Толик протянул комиссару руку, и тот обменялся крепким рукопожатием сначала с ним, а затем с остальными своими освободителями. Томскому очень понравились как открытое, мужественное лицо Русакова, так и манера держаться. Тот вел себя так, словно и не побывал в плену. Свое освобождение он воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Без лишних слов стало ясно: комиссару доводилось бывать в передрягах и похуже.

– Слыхал о вас, товарищ Томский, – одобрительно кивнул Русаков, поднимая с пола автомат. – Вы здесь случайно или как?

Анатолий в двух словах обрисовал ситуацию. Выслушав его, Русаков энергично кивнул и предложил пробираться вместе с ним к перегону за Новокузнецкой, где комиссара дожидались ребята из его Бригады. Толик еще молчал, очарованный осанкой и ухватками комиссара, а Русаков уже повесил на плечо трофейный автомат и зашагал в сторону станции.

– Наш человек! Сразу коня за рога, и в дамки! – радостно воскликнул Аршинов, ставя свой трофей на предохранитель. – «Калаш» с полным рожком! Что еще нужно для счастья?

* * *

Появление на Новокузнецкой маленького отряда могло бы остаться незамеченным, однако Русаков не собирался сохранять инкогнито. Он с ходу направился к торгашу с перебитым носом. Тот машинально перебирал свой товар, разложенный на крепком деревянном столе.

– Мы, кажется, не договорили? – спросил комиссар таким тоном, будто ничего не произошло.

Верзила, подергивая кадыком, удивленно вылупился на комиссара.

– Складывай все добро вон в тот мешок да патронов добавь, – приказал Русаков. – И ни звука… – Он многозначительным жестом поправил автомат на плече.

– Это грабеж!..

– Это, товарищ, не грабеж, – строго сказал комиссар. – Это экспроприация. В интересах революции. Мы защищаем интересы всех жителей Метро. Поэтому делись. Раз… Два…

Торговец наклонился к мешку, но тут же распрямился, прыгнул в сторону и заорал на всю станцию:

– Братва, наших грабят!

На шум обернулись все, и не меньше десятка торговцев бросились на выручку товарищу. Вооруженные кто автоматом, кто пистолетом, кто ножом, они представляли собой серьезную силу, особенно если учесть численное преимущество. Толик уже собрался дать команду занять круговую оборону, но Русаков, как видно, хорошо знал тонкости обращения с торговцами оружием. Он поднял ствол автомата к потолку и выпустил короткую очередь поверх голов. Вдребезги разлетелись остатки лепнины на потолке, осыпав людей белым крошевом. Нападавшие застыли на своих местах, враз растеряв всю решимость. На Новокузнецкой сделалось так тихо, что стало слышно, как потрескивают горящие фитили в плошках. Комиссар вскочил на стол. Описал стволом автомата полукруг.

– Для политически неграмотных повторяю! – надрывая глотку, крикнул он голосом площадного оратора. – Я – комиссар Первой Интернациональной Красной Боевой имени товарища Эрнесто Че Гевары Бригады Московского Метрополитена Русаков! В интересах революции конфискую у этого товарища торговца оружие и боеприпасы! Кто «за» – два шага назад, кто «против» – к стенке!

Толик и сам не понял, как очутился рядом с Русаковым. Просто услышал имя своего кумира и тут же прыгнул на стол. А еще эта волшебная формула, этот едреный девиз… В интересах революции! Звучит как песня! Они стояли спина к спине и держали под прицелами автоматов весь станционный зал. Только в этот момент Томский понял, насколько рискованную игру затеял комиссар. Торгаши Новокузнецкой мерили смельчаков злобными взглядами, толкали друга локтями и перешептывались. Стоило одному из них пойти в атаку, за ним ринулась бы вся стая. Их неминуемо бы разорвали на куски. Прошла минута-другая. Вожака не нашлось. Когда это стало понятно, Аршинов и Вездеход принялись швырять автоматы, пистолеты и рожки с патронами в большой мешок. Русаков тем временем спрыгнул со стола и подхватил две подвернувшиеся под руку канистры с бензином.

Томский грешным делом решил, что Русаков разошелся окончательно и намеревается сжечь Новокузнецкую дотла. Однако комиссар не стал устраивать пожара, а только передал канистры Аршинову, пружинистой походкой направился к краю платформы и прыгнул вниз. Вездеход и Владар поспешили за ним, волоча за собой и передавая друг другу тяжелый мешок с оружием и боеприпасами. Толик подал спустившемуся на рельсы Аршинову канистры и спрыгнул на рельсы последним. Он успел заметить, что Новокузнецкая начала выходить из гипнотического транса, в который погрузил ее грозный комиссар Первой Интернациональной.

В туннеле Томский нагнал Русакова и зашагал рядом. Он никак не мог взять в толк, зачем комиссару бензин, но спрашивать постеснялся. Русаков заговорил первым.

– Никогда не любил эту станцию. Предпочитаю тут не задерживаться. Видал, какой контингент? Бандиты и работорговцы. Кровососы-эксплуататоры. При этом почти у каждого боевое прошлое. Знаешь, сколько здесь народу пропало… Случайно мимо пройдешь – и все, поминай, как звали. Кабы не нужда, я б сюда не сунулся. Так значит, ты тот самый Томский, который у красных паровоз угнал?

– Было дело. А вот этот прапор был за машиниста.

– Уважаю. – Комиссар даже остановился, чтобы пожать Толику и прапорщику руки. – Я сразу понял, что встретил мужественных бойцов. Мои ребята будут рады познакомиться с вами.

Комиссар замолчал, а Томский не стал расспрашивать, что за ребята. В том, что эти ребята – отличные парни, он не сомневался. Название Бригады говорило само за себя. Уж не та ли это группировка единомышленников, которую он всегда искал? Перед глазами встал знаменитый черно-белый портрет товарища Че. Символ революции! Если Русаков избрал Че Гевару своим кумиром, наверняка комиссар и его сподвижники – свои люди. Возможно, как раз они и помогут воплотить в жизнь его дерзкий план. Не станут ссылаться на трезвый расчет и научно обоснованные подходы. Скорее бы встретиться с ними!

* * *

На платформе Новокузнецкой, неподалеку от пустого стола ограбленного торговца оружием стоял человек в длинном плаще и широкополой шляпе. Берзин задумчиво улыбался. На своем веку он переиграл много достойных противников, но таких, как эти, судьба посылала ему в первый раз. Вот уже несколько лет старый разведчик подумывал о том, что пора уйти на покой. Ограничить свое вмешательство в большую политику простым преподаванием диверсионного мастерства в лубянской спецшколе. Теперь он точно знал, когда это произойдет. Только полную победу над Томским и Русаковым можно было считать блестящим венцом своей карьеры. На меньшее Берзин был не согласен.

Глава 16

Под флагом Че Гевары

Искры электродуговой сварки звездопадом сыпались на бетонный пол и гасли, превращаясь в окалину. Сварщик поднял забрало защитной маски. Вытер полотняной рукавицей вспотевший лоб. Воткнул в держатель новый электрод, опустил маску и продолжил вырезать четырехугольник в стальной двери с черной на желтом фоне эмблемой радиации. За дверью начиналась лестница, ведущая к будке вентиляционной шахты на Лубянской площади.

Сварочные работы велись по приказу коменданта Берилага. Отсюда должен был идти навстречу группе Томского отряд из пяти лучших красных диверсантов во главе с Габунией и Лацисом. На отдых и подготовку Чеслав выделил три дня. По идее, они должны были использоваться для усиленного питания и тренировок. Но этим занимались только рядовые бойцы. Парочка отцов-командиров считала себя и без того прекрасно подготовленными к любым испытаниям. Поэтому неразлучные дружки воспользовались передышкой для самых доступных развлечений – пьянства и высокоинтеллектуальной игры в очко. Накануне Мартин и Гиви даже подрались. Кто-то кого-то обвинил в шулерстве и передергивании. В итоге под правым глазом альбиноса появился яркий кровоподтек, а у его чернявого товарища распухли губы.

На стук в дверь первым отреагировал Мартин. Ступая по загаженному окурками и плевками полу босыми ногами, он ударом ноги отшвырнул пустую бутылку и отодвинул засов.

– Товарищ Лацис, все готово! – бодро отрапортовал взводный.

– Да не ори ты так, дурила. – Мартин поморщился и сжал виски ладонями. – Что, готово, мать твою?

– Экипировка и все остальное. Сами же сказали, что сегодня выступаем.

– Выступаем, конечно, выступаем. – Лацис подошел к столу, повертел в руках бутылку с остатками самогона, с сожалением поставил ее на место. – Эй, Гиви! Просыпайся, алкаш!

– Чего? – чмокнул губами сонный Габуния. – Я больше не пью.

– А тебе никто и не наливает. Собирайся. По тебе птеродактили соскучились. Есть просят.

Командиры спецотряда окончательно пришли в себя после того, как несколько раз окунули головы в бочку с водой.

Подчиненные дожидались их на скамейках в станционном зале. Все парни рослые и широкоплечие. На всех костюмы химзащиты, поверх – бронежилеты с множеством накладных карманов, из которых торчат рожки автоматов и ручки гранат. Пара диверсантов предпочли бронежилетам экипировку, изобретенную уже в Метро. Нашитые прямо на костюм химзащиты толстые стальные пластины тоже служили неплохой защитой от пуль и холодного оружия. Снаряжение дополняли каски, снабженные фонарями на аккумуляторных батареях, автоматы с откидными прикладами, штык-ножи и противогазные сумки. Из прочего вооружения прихватили два РПГ-18, известного среди профи как «Муха».

Командир издали заметил Лациса и Габунию.

– Встать! Смир-р-рно!

Парни вскочили со своих мест и выстроились в шеренгу. Все они находились в прекрасной физической форме: не всякому удалось бы сохранить такую прыткость в снаряжении весом не меньше двадцати килограммов.

Мартин и Гиви прошлись вдоль строя. Их собственная экипировка сводилась к двум коротким стволам и любимым, проверенным в деле подручным средствам. Гиви заткнул за ремень свою устрашающего вида заточку-напильник, а Мартин обмотал вокруг рукава защитного комбинезона струну-удавку.

Командир уже разъяснил подчиненным задачу – без конкретики, в общих чертах, поскольку и сам был не в курсе конечной цели. Отряд прошел через бывшую лабораторию к специально подготовленной двери. Как только последний диверсант начал подниматься по стальной лестнице, дверь с лязгом захлопнулась, и сварщик вновь приступил к работе. На этот раз он делал временные, точечные швы. Руководство Дзержинской больше не хотело рисковать, но и бросать на произвол судьбы отряд отборных диверсантов не собиралось.

На первой же площадке Габуния и Лацис отступили в сторону и пропустили группу вперед. Отряд поднимался почти бесшумно, но тут сверху раздался грохот сапог. Взводный подбежал к командирам:

– Тревога! Вам… Вам надо на это посмотреть!

Известие о препятствии в самом начале пути разозлило Габунию. Он грубо оттолкнул взводного. Взбежал на один лестничный пролет и понял, что тревога обоснованна.

Путь наверх преграждало переплетение странных серых нитей или тросов толщиной в человеческий палец. В свете фонариков они подрагивали, как живые, и были покрыты слизью. Когда Гиви протянул к одному из канатов защищенную перчаткой руку, сверху раздался звонкий хлопок. Габуния инстинктивно отпрянул назад, едва не сбив с ног солдат за своей спиной. Хлопнуло опять.

Гиви распознал звук – порывы ветра играли верхней дверью. По недосмотру ее оставили открытой и в шахте побывали какие-то твари. Габуния выхватил из-под ремня верную заточку и ударил ею по ближайшему тросу. На мгновение тот провис, а затем натянулся и завибрировал.

Закричал солдат. Он указывал рукой вверх. Туда, где исчезали в темноте концы тросов.

Все увидели мохнатую коричневую тварь, висевшую на тросе, шевеля восемью суставчатыми конечностями. Четыре зеленых глаза смотрели на людей с холодной яростью. Длинный, сегментированный хвост вибрировал с такой частотой, что иглу на его конце можно было рассмотреть с большим трудом.

Кто-то нажал на курок. По барабанным перепонкам ударил грохот очереди. Тварь разжала лапы, свалилась на площадку. В поднявшейся суматохе паук сбил с ног одного из солдат, с поразительной быстротой подбежал к краю площадки и свалился вниз. Когда взвод пришел в себя от потрясения, вслед пауку-мутанту ударил свет фонарей. Их лучи уперлись в бетонный пол. Паук исчез так же стремительно, как и появился, откликнувшись на вибрацию паутины.

– Рвите эту хренотень! – приказал Габуния. – Обратно пути нет!

Солдаты бросились рубить канаты штык-ножами. Задача оказалась не из простых. Паутина прилипала к лезвиям, к защитным костюмам. Когда ее отдирали, оставляла на прорезиненной ткани пузырящиеся, скользкие следы. Наблюдая за пыхтящими солдатами, Габуния и Лацис мрачно переглядывались. Если бы в этот момент их кто-то атаковал, взвод не смог бы дать достойного отпора.

Все так увлеклись борьбой с паутиной, что никто не заметил мохнатую коричневую лапу, высунувшуюся из-под площадки. Паук вовсе не упал вниз. Все это время он прятался и совсем не собирался отступать. Всего мгновение – и чудовище оказалось на площадке между Габунией и солдатами. Выпученные зеленые глаза быстро выбрали цель. Паук прыгнул на спину одного солдата, перебрался к его шее. Раздвинулись жвалы монстра – два полупрозрачных, клещевидных клыка.

Спас солдата Гиви. Одним прыжком он оказался рядом и с размаху ударил по коричневому огромному бурдюку-туловищу. Паук повалился на площадку вверх брюхом. Он пытался перевернуться, когда заточка вонзилась точно в центр, где соединялись суставчатые лапы. Брызнул фонтан серо-желтой слизи. Габуния выдернул заточку и наступил на паука сапогом. Хруст, чавканье. Лапы паука продолжали дергаться и после того, как его туловище превратилось в пустой мешок. Грузину пришлось еще раз придавить мутанта каблуком, прежде чем он затих окончательно.

Гиви брезгливо вытер сапог о ребристую поверхность площадки, посмотрел на останки чудища и перевел взгляд на изумленных солдат.

– Учитесь, сосунки, пока я жив!

* * *

В течение получаса отряд Томского двигался в полной тишине. Затем туннель словно ожил. Послышался негромкий металлический лязг, похрустывание щебня под чьими-то ногами. Тут же в глаза ударил беспощадный свет мощного фонаря. Из-за туннельной спайки вынырнула тень, клацнул затвор автомата.

– Стоять, стреляю без предупреждения!

Томский чуть не подпрыгнул от неожиданности. Силуэт был человеческий, вот только голова… Ее венчали рога весьма странной формы. Один торчал вверх, второй изгибался книзу. Толик сорвал автомат с плеча и навел на мутанта с немыслимыми рогами. Ситуацию разрядил Русаков. Он рассмеялся.

– Благодарю за бдительность, товарищ Федор. Убери фонарь.

– Кто это с вами, товарищ Русаков?

Толик, наконец, смог рассмотреть существо, преградившее путь, и едва не расхохотался. То, что он принял за рога, оказалось ушами шапки-треуха. До настоящего мутанта товарищу Федору было далеко. Простоватое, мужицкое лицо, украшенное окладистой бородой. Прожженный во многих местах, потрепанный ватник. Красная, с лучами разной длины звезда, нашитая на шапку.

Товарищ Федор в свою очередь с большим интересом рассматривал пришельцев. Толик увидел мотодрезину на путях. У двигателя на корточках сидели два человека. Вокруг них подпрыгивал и обнюхивал все, что попадалось на глаза, бурый, в черных подпалинах пес. Услышав голос Русакова, собака бросилась к комиссару, встала на задние лапы, передние положила человеку на плечи и попробовала лизнуть сурового командира в нос. Русаков еле отбился.

– Отвали, Карацюпа! Вот, знакомься с новыми товарищами…

Умному псу не потребовалось новых разъяснений. Первым Карацюпа признал почему-то Вездехода. Скорее всего, из-за роста. Носов всего лишь на голову был выше пса, если иметь в виду высоту в холке. Чтобы облизать его, Карацюпе не потребовалось даже вставать на задние лапы. Карлик с честью выдержал это испытание.

– Ну, с товарищем Федором вы уже знакомы… – Русаков принял из рук узкоглазого желтолицего бойца хрустящую черную кожанку и портупею. – Это – товарищ Банзай. Тот, что возится с двигателем, – товарищ Максим, или просто Лумумба. А это, друзья, Анатолий Томский собственной персоной и его спутники.

Пока все обменивались рукопожатиями, Толик рассматривал транспортное средство Первой Интернациональной. Двигатель дрезины размещался на стальной раме под широкой дощатой платформой. К носу дрезины крепилась сваренная из труб буферная решетка. К ней была привинчена фара без стекла и с отражателем, на котором облупилась амальгама. В центре платформы стоял ржавый металлический ящик. На корме – пулемет Дегтярева, закрепленный на самодельной поворотной платформе. Рядом, на приваренном к раме металлическом шесте, висел флаг Бригады – обтрепанный по краям лоскут красной ткани с черным, отпечатанным через трафарет изображением команданте Че в белом круге.

Тот, кого Русаков назвал товарищем Максимом, услышал шаги Томского, обернулся и осклабился, сверкнув белозубой улыбкой:

– Вот чертова колымага! Не хочет заводиться и все тут.

Сначала Толик решил, что лицо механика Первой Интернациональной испачкано машинным маслом. Однако, рассмотрев приплюснутый широкий нос, толстые губы и черные курчавые волосы, Томский понял, что цвет лица у нового знакомого натуральный. Товарищ Максим был чернокожим, но говорил без намека на акцент. Он, как видно, отличался веселым нравом. Беспрестанно, к месту и не к месту улыбался и, казалось, все время сдерживал себя, чтобы не пуститься в пляс. Толик присел рядом с Максимом, подал ему ключ, придержал отверткой за боковую сторону непокорную гайку. Негр охотно принял помощь, принялся объяснять Томскому принцип действия двигателя внутреннего сгорания и необходимость поменять старую прокладку, которая не позволяла добиться нужной тяги.

Толик с улыбкой кивал Максиму. Жизнь в Метро приучила его относиться к незнакомым людям настороженно. Впервые Томский чувствовал себя своим в кругу людей, с которыми был знаком меньше десяти минут. Не слишком ли он доверчив? Не купился ли на флаг? Ведь само по себе изображение Че Гевары ничего не значит. Однако в пользу группы Русакова говорил не только флаг. Бригада на самом деле была интернациональной. Здесь никто не замечал расовых различий. Двое русских, японец и негр не просто играли в командную игру. Они были командой на самом деле. Плюс собака.

Вскоре ремонт закончился. Максим отвинтил крышку покрытого вмятинами бензобака, перелил в него бензин из канистры и вытер руки обрывком промасленной ветоши. На первый рывок за шнур пускача дрезина не отреагировала. Когда Максим дернул шнур во второй раз, двигатель дважды чихнул и после короткой паузы довольно заурчал. Карацюпа тут же оставил Вездехода в покое, бросился к выхлопной трубе и нюхнул сизый дымок. Потом запрыгнул на платформу. Его примеру последовали все, кроме Банзая. Он включил фонарик и направился к небольшой подсобке.

Послышался шум возни. Из черного проема на рельсы выкатился связанный по рукам и ногам человек. Томский привстал. Ошибки быть не могло. Черный китель из плотной материи, грязная, пропитанная потом майка под ним и тройной подбородок. Офицер из Рейха, который досконально разбирался в цвете крови людей второго сорта, оказался там, где ему давно следовало быть. Свою фуражку он потерял. Желтую лысину, обрамленную венчиком темных волос, пересекала малиновая ссадина. Когда Банзай схватил фашиста за шиворот и рывком поставил на ноги, тот попытался плюнуть японцу в лицо. Банзай, как видно, ожидал именно такой реакции и ловко уклонился. Слюна повисла на мясистом подбородке офицера.

– Вы все сдохнете! – прохрипел пленный. – И ты, узкоглазый ублюдок, и ты, черная обезьяна, и вы, отщепенцы. Рейх не пощадит никого!

– Товарищ комиссар, разреши пристрелить эту жирную свинью, – мягко попросил Федор. – Руки чешутся – мочи нет.

– Потерпи. Мы будем судить его революционным трибуналом, – ответил Русаков. – Думаю, не станем тратить на подонка пулю. Выставим без штанов на поверхность. В интересах революции и всего прогрессивного человечества. Банзай, загружай! Лумумба, поехали!

Китаец затолкал фашиста на платформу, повалил и уселся сверху. Офицер продолжал плеваться и рычать. Максим со своей неизменной улыбкой заткнул толстяку рот обрывком ветоши, которым недавно вытирал обмасленные руки.

Дрезина тронулась с места и, набирая ход, понеслась к Павелецкой.

В лицо бил туннельный сквозняк – сырость пополам с копченым духом креозота. Запах дома, запах большого Метро! Мелькали тюбинги, с невообразимой скоростью сменяя друг друга. С каждой секундой Толя становился все ближе к своей цели: освободить Елену, отомстить Корбуту.

Томский почти не сомневался в том, что новые друзья согласятся ему помочь. Бригада Русакова будет серьезным подспорьем в атаке на Берилаг. Могучей силой, способной склонить чашу весов на его сторону. Он зря роптал на судьбу. Эта капризная дамочка подарила ему отличных бойцов, превративших его куцую боевую группу в полноценный отряд.

Русаков тронул Томского за рукав и показал подбородком на пленника.

– Этого недоносок так увлекся зачисткой Метро от неполноценных особей, что отстал от своей банды, – сообщил комиссар, перекрикивая тарахтение двигателя. – А у нашего Лумумбы на фашистов отменный нюх. За версту почуял господина офицера и видишь, как аккуратно упаковал.

Максим кивнул и в знак одобрения показал кулак с поднятым вверх большим пальцем.

– Куда мы сейчас, товарищ Русаков?

– Сразу за Павелецкой есть один отличный тупичок. Отдохнем, перекусим и подумаем, что делать дальше. Бензин у нас теперь есть, оружия предостаточно. Так что занятие найдется.

Мимо Павелецкой мотодрезина прокатилась чуть замедлившись. Прежде чем она снова нырнула в туннель, Томский успел рассмотреть высокие потолки, чадящие факелы, подвешенные на вбитых в стены кольцах, закопченные полукруглые своды, облупившиеся колонны и позеленевшие от времени бронзовые украшения. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – специально приспособленных под жилье помещений там нет. Большинство жителей Павелецкой располагалось прямо на полу. Кто-то подкладывал под себя потрепанные куски картона, кто-то обрывки тряпья. По станционному залу, вдоль лотков с товарами, метались стайки детей. Особенно поразила Толика одна девочка лет пяти. Бойкая малышка с чумазым личиком и лоснящимися от грязи светлыми кудряшками. Она не отставала от сверстников, несмотря на то что бегать ей мешала третья, недоразвитая нога.

Последним, что увидел Толик, были часы над въездом в туннель. Цифры на них сияли кроваво-красным светом, довершая общее тягостное впечатление от Павелецкой. Толик почувствовал себя значительно лучше, когда мимо понеслись серые стены, пыльные кабеля и тюбинговые соты туннеля.

Лумумба включил фару. Желтый луч скользнул по ржавой стрелке и рельсам, отходившим от основного пути. Переведенный на холостые обороты двигатель заработал тише, а затем заглох совсем.

В тупиковый отросток туннеля дрезина вкатилась по инерции. Толик увидел черное кострище с треножником для подвеса котелка и кирпичами, накрытыми стальным листом. На листе – несколько жестяных кружек. Вокруг кострища расставлены перевернутые вверх дном пластмассовые ящики, служившие сиденьями. В углу возвышалась горка пустых бутылок. Тупичок выглядел обжитым и, судя по уверенности, с которой товарищ Федор начал подтаскивать к костру обломки досок, обжили его именно чегеваровцы.

Лумумба открыл крышку металлического ящика. Достал пару увесистых свертков, фляжку и бутылку с мутной жидкостью.

Весело запылал огонь. Банзай нырнул в темный угол, принес пластмассовую канистру с водой, наполнил закопченный котелок и повесил его над огнем.

– Водичка чистая, – сказал, потягиваясь Русаков. – Такой на Павелецкой днем с огнем не сыскать. Как насчет грибного супца с зажаркой из сала?

– С удовольствием! – ответил за Толика Аршинов. – Воюют ведь не только винтовкой, но и брюхом. У меня уже слюнки текут. Эй, дружище Лумумба, кто ж так сало режет? Гляди, чайник, как это правильно делается.

Владар молча уселся у костра, протянул к огню ладони. Вездеход отобрал у Аршинова кусок сала и принялся кормить Карацюпу с ладони. Толик спрыгнул с дрезины, прошелся вдоль стены, чтобы размять затекшие ноги. Ему не давали покоя мысли о Павелецкой и замечание Русакова о чистой воде, которой на станции не отыщешь днем с огнем. Томский обернулся к комиссару:

– А что с Павелецкой?

– Да ничего особенного, если не считать того, что там нет гермоворот и фильтров. Успел заметить, сколько там больных? Жрут, что попало. Зараженную воду пьют. Лучевая болезнь, само собой. Но это все еще полбеды. Прет на Павелецкую всякая нечисть с поверхности. После восьми вечера там лучше всего спрятаться в переход, зашиться в самый дальний угол, не дергаться и молиться на пограничный кордон, который пытается мутантов остановить. Удается, братишка, это не всегда. Например, недавно парочка монстров смяла блокпост, ворвалась на станцию. Прежде чем с ними покончили, мутанты успели спровадить на тот свет человек двадцать…

Томский покачал головой.

Если под землей люди еще и делали вид, что пытаются как-то упорядочивать свою жизнь, то на поверхности безраздельно властвовали совсем иные силы. Зловещие, темные, враждебные. Сам он, заявившись незваным гостем на Лубянскую площадь в прошлое свое приключение, видел лишь немногих из этих кошмарных тварей, но воспоминаний обычному человеку хватило бы на несколько лет вперед.

Однако птеродактили, гигантские слизняки и жабы, голые, лишенные шерсти собаки были тогда всего лишь препятствием на пути к основной цели. Некогда было анализировать и делать выводы с философскими обобщениями. Возвратившись под землю, Толя выкинул из памяти все, что было связано с новыми хозяевами разрушенной Москвы, решив, что если их не задирать, то и они не станут отвечать тем же.

Как он был наивен!

Твари с поверхности не хотят и не могут сосуществовать с людьми мирно. Это борьба за выживание, и люди – соперники чудовищ, которые заселили их прежние дома. А теперь мутанты стремятся вытеснить, выкурить людей и из их последнего, подземного убежища. То, что творится на Павелецкой, – всего лишь один из примеров этой борьбы. Борьбы, в которой выживет лишь один из соперников. А радиация, помогающая тварям сверху в их экспансии, вербует среди людей рекрутов… И через пару поколений те, кто по старой памяти еще будут называть себя людьми, мало чем будут отличаться на деле от нынешних чудовищ…

Аршинов всыпал в кипящую воду несколько горстей сушеных грибов. Поставил на раскаленный стальной лист консервную банку, заменявшую сковороду. Зашипело сало. Ноздри защекотал такой аппетитный аромат, что Томский позабыл о мутантах и подсел ближе к костру. Федор разлил подозрительного вида мутную жидкость в жестяные кружки. Поднял свою.

– Ну, за знакомство! Как говорится, живы будем, не помрем.

Не удержался от тоста и Максим-Лумумба. Он поднял вверх сжатую в кулак коричневую руку.

– Но пасаран!

Все присутствующие повторили хором:

– Но пасаран!

– А я больше скажу! – заразился общим весельем Русаков. – Аста ла викториа сьемпре, как точно заметил товарищ Че!

Звякнули кружки. Поскольку их было всего четыре, выпивать пришлось в два приема. Закусывали, черпая поразительно вкусный аршиновский суп прямо из котелка. Вкус второй кружки самогона уже не казался Томскому слишком мерзким. Спиртное разлилось приятным теплом по всему телу, сильно ударило в голову. Толя блаженствовал. После такого угощения он готов был свернуть горы и как раз собирался поговорить об этом с комиссаром. Помешал Карацюпа. Мирно устроивший голову на коленях Вездехода, он вдруг вскочил. Сделал круг у костра, рванулся к выходу в основной туннель и резко отпрянул назад. Шерсть на его спине встала дыбом. Пес зашелся бешеным лаем. Когда он сделал короткий перерыв, чтобы набрать воздуха, все услышали стон и тихий, лишенный интонаций, бесцветный голос:

– Помогите…

Глава 17

Земляные работы

ЧК склонился над картой Москвы, напряженно вглядываясь в красный кружок, которым был обведен Измайловский парк. Здесь, по его замыслу, группа Томского должна была встретиться со спецвзводом Габунии – Лациса. Перед мысленным взором Чеслава вставали серые остовы разрушенных зданий, растрескавшийся асфальт, изъеденные коррозией кузова автомобилей. Во что превратился огромный лесной массив за годы, прошедшие с момента Катаклизма, можно только предполагать. Скорее всего, радиация взяла свое, поэтому сюрпризы неизбежны. Но Чеслава детали не интересовали.

Все случится очень скоро, однако, чтобы без помех насладиться местью, следовало перед этим решить все внутренние проблемы.

Чеслав выдвинул ящик стола, положил на карту фотографию улыбчивого доктора Менгеле. Интересно, как бы он поступил, узнав о том, что в Аушвице назревает бунт? Скорее всего, прибег бы к испытанному способу – общим похоронам в яме, наполненной бензином. Так Менгеле поступил, когда узнал, что в одном из блоков завелись вши. Брезгливый главврач просто сжег узников вместе с переносчиками заразы. Что-что, а выжигать скверну каленым железом он умел. Яма также помогала Менгеле решать проблему переполненности крематориев. Просто и эффективно.

Чеслав искренне завидовал своему кумиру. У Менгеле были неограниченные возможности, а он, комендант Берилага, вынужден был действовать с оглядкой на засевших в ЦК партии демократических централистов. Мягкотелым белоручкам не хватало воображения, чтобы поставить себя на место коменданта, и они постоянно ворчали на него, обвиняя в чрезмерной жестокости. Плевать. Расстрел трех охранников надолго отобьет у подчиненных охоту водить дружбу с заговорщиками.

Теперь – сами зэки. Они не должны думать, что его гнев ограничится наказанием охранников.

Еще один взгляд на фото, и в голове созревает забавный план. Яма. Конечно же яма! Много ям. Земляные работы на свежем воздухе помогут бунтовщикам осознать, что заговор и смерть для них – одно и то же. У Менгеле был бензин, а у него очистительным огнем станет радиация. Бригады заключенных будут работать на мертвой земле, пересыпая с места на место зараженный грунт. Нет страшнее для разумного существа наказания, чем выполнение бессмысленной работы. А заодно они сами выроют себе могилы.

Тех, кого не прикончит радиация, он заразит вирусом «Немезиды». Таким образом Берилаг будет очищен от бунтовщиков и их пособников. Клетки быстро заполнятся новым человеческим материалом. Покорным и безвольным. Горькая участь предшественников заставит новых узников трижды подумать, прежде чем объединяться в идиотские движения сопротивления. Берилаг, наконец, станет соответствовать своему громкому названию – будет образцово-показательным во всех смыслах.

Корбут сдержанно улыбнулся.

Начать надо прямо сегодня.

* * *

Через десять минут в кабинете коменданта собрались начальники караулов и старшие смен охраны. ЧК поручил им разбить заключенных на бригады по двадцать человек, снабдить тачками и лопатами.

– Первая бригада должна провести на поверхности полчаса. Двадцать минут наверху и обратно. Затем – следующая партия. Они не должны загнуться сразу. – Корбут оскалился. – Я все-таки комендант, и забота о здоровье подопечных – мой служебный долг. Свободны!

Оставшись один, Чеслав начал облачаться в защитный костюм. Обшитый толстыми свинцовыми полосами, костюм мало подходил для дальних экспедиций. Для боя тоже, поскольку был тяжелым, как латы средневекового рыцаря.

Эту штуку местные умельцы из заключенных сделали специально для ЧК, который очень опасался пострадать от радиации. Тесное знакомство с жертвами лучевой болезни вылилось в фобию: Корбут до судорог боялся стать одним из тех, чьи органы хранил в своих банках.

Повесив на плечо сумку с противогазом, комендант спустился на платформу. Там его уже поджидали пятеро охранников в полной экипировке. Первую бригаду заключенных выводили из клеток.

Чеслав направился к Елене. Поскольку девушка сидела спиной к двери и не отреагировала на шаги, Корбуту пришлось постучать по прутьям решетки.

– Удивительное спокойствие и самообладание. Браво! – Комендант с издевкой хлопнул в ладоши. – Ты, милая, относишься к редкому типу женщин, которых лишения делают тверже. Так закаляется сталь. Но поверь знатоку – у любого, самого твердого металла есть предел прочности. И тебя я сломаю. Для начала лишу дружков, которыми ты успела здесь обзавестись. Пара-тройка выходов на поверхность без защитных костюмов, и они забудут обо всем, кроме своего отслаивающегося от костей мяса. Потом наверх выйдешь ты сама. Тогда и вспомнишь, как приложила руку к уничтожению гэмэчелов. Пожалеешь, что убила великого ученого, который мог бы сделать тебя невосприимчивой к радиации. Что молчишь, мать мутанта?

В присутствии своего мучителя Елена сдерживалась. Как только Чеслав, не дождавшись от нее ни слова, ушел, девушка разрыдалась. Проходили часы, пролетали дни, а Толя все не появлялся. Неизвестность пугала больше всего. Она согласна ждать и месяц, и два. Только бы получить весточку от любимого. Только бы знать, что он жив.

Елена проводила взглядом два десятка узников, медленно бредущих в конец платформы. Каждый из них нес лопату. Корбут не врал. Он на самом деле посылал узников на поверхность. Лена вскинула голову, вытерла слезы.

Нет. Ее муж не может умереть.

Не имеет права!

* * *

Корбут поднялся к самодельным гермоворотам, установленным местными умельцами вместо обычных стеклянных дверей, натянул противогаз и махнул рукой. По этому сигналу охранник, стоявший рядом с рубильником, перевел рычаг в верхнее положение. Покрытый резиной прямоугольник пола содрогнулся. Надрывно загудели электродвигатели. Толстые резиновые шланги, подрагивая от напряжения, погнали масло в рабочие камеры. В одно мгновение запорный механизм стал похож на пробудившегося от долгого сна паука. Шланги и разноцветные кабели были его ногами, а вытянутый стальной корпус – мощным туловищем. Под действием давления никелированный поршень начал медленно выдвигаться из рабочего цилиндра. Створка гермозатвора торжественно отъехала в сторону. Взглядам собравшихся открылся подземный коридор, ведущий к наземному вестибюлю и другим переходам.

Комендант долго смотрел на груды обвалившейся плитки и лужицы грязной воды на растрескавшемся полу. Ему вдруг захотелось оказаться на поверхности, и непременно одному. Он шагнул в коридор и, обходя горы мусора, направился к лестнице. Наземный вестибюль не превратился в руины полностью, дырявая крыша еще держалась на вертикальных опорах. Но о том, что металлические рамы вестибюля были когда-то застеклены, напоминало только крошево мелких осколков на полу. Кусок гофрированной жести висел над входом в вестибюль и с грохотом раскачивался под порывами ветра. Потоки холодного воздуха влетали в незащищенное строение со всех сторон, покрывая плиточный пол тонким слоем мокрого, сероватого снега. Он почти тут же таял, оставляя после себя грязные лужи. В одной из таких луж валялась смятая, насквозь проржавевшая буква «М». Шагая к выходу, комендант в сердцах пнул ее ногой.

Последний раз он выходил из Метро несколько лет назад всего на пятнадцать минут и не очень-то присматривался к тому, что осталось от Москвы. Сейчас он тоже собирался ограничиться беглым обзором, но неожиданно для самого себя надолго замер у выхода из вестибюля.

Перед ним лежала засыпанная снегом площадь с навсегда застывшими на рельсах ободранными трамваями, с которых было снято все, что могло представлять хоть какой-нибудь интерес для обнищавших жителей Метро. Слева на него смотрели пустыми глазницами полуразрушенные пятиэтажки. Кирпичные дома по правой стороне площади были уничтожены полностью.

Картина глобального разрушения не просто показалась Чеславу величественной, – она была близка тому, что творилось в его душе. Те, по чьей вине мегаполис превратился в мертвую зону, были, как и он, гениями. Для них наверняка не существовало условностей, которые слабоумные людишки называют добром и злом. Самое важное для гения – это не масштабы его творчества, а следование собственным алгоритмам без оглядки на так называемые моральные ценности. А что в итоге – разрушение или созидание, – вопрос второстепенный.

Мимо коменданта прошли заключенные, толкавшие перед собой мерзко скрипевшие тачки с ломами и лопатами. Корбут вернулся на станцию, сдернул с потного лица маску противогаза. Махнул рукой испуганно смотревшему на него охраннику. Тот бросился к рубильнику. Гермоворота вздрогнули и медленно вернулись в прежнее положение.

* * *

Сколько ни прислушивались Томский с товарищами, из основного туннеля больше не доносилось ни звука. Карацюпа перестал лаять, но замер, как приклеенный, на прежнем месте. Вглядываясь в темноту, пес злобно порыкивал. Побросав ложки, все взяли автоматы наизготовку.

– По-моему, это справа, – прошептал Аршинов. – Пойдем, Толян, глянем, что да как.

Русаков приказал Банзаю оставаться в тупичке и следить за пленным. Тот дергался и пытался выплюнуть кляп. Кольцов остался вместе с ним в тупичке. Остальные вышли в туннель и осветили его сразу несколькими фонарями…

Никакого намека на присутствие живого существа.

Русаков шепнул Толе: надо разделиться на две группы и обследовать туннель в оба конца… Договорить комиссар не успел. Послышался шорох. На этот раз сомнений не осталось – звук исходил со стороны Автозаводской.

Маленький отряд осторожно двинулся вперед. Первым дыру в стене заметил Лумумба. Луч его фонарика уперся в сегменты железобетонных тюбингов, разбросанных вдоль рельсов. Скользнул по обрывкам кабелей, похожих на поникшие ветви засохшего дерева. Осветил рваные концы труб.

– Странно. – Комиссар коснулся рукой искореженной арматуры. – Точно знаю, что раньше этой дыры не было.

Томского эта новость не удивила. Концы труб поблескивали. Не успели заржаветь, а значит, дыра появилась недавно. Гораздо сложнее было ответить на другой вопрос: кто и зачем проделал странное отверстие в стене? Кто мог знать, что за ней есть свободное пространство, а не просто толща грунта?

Прорыть тут такой лаз, разворотив толстенные стальные трубы, разорвав кабеля, мог только некто, обладающий поистине чудовищной силищей и идущий вслепую, напролом. В отверстиях для крепления тюбингов застряли остатки болтов. Тот, кто прорвался в туннель через эту дыру, разорвал эти болты надвое.

Чтобы разгадать загадку дыры, требовалось совсем немного – раздвинуть обрывки кабелей и войти внутрь. Толя, оказавшийся к лазу ближе всех, посветил фонарем внутрь. На языке вертелось слово, которым можно было описать все, что увидел.

Земляные стены, скошенные под разными углами…

Неровный пол…

Свисающие сверху толстые серые канаты…

Все они сходились в дальнем углу таинственного помещения, образуя три яйцеобразных тюка. Ему, наконец, удалось подыскать нужные слова.

Не дыра, а нора. Не тюки, а коконы.

Русаков рассматривал нору из-за плеча Томского. Толя сделал шаг вперед, и тут один кокон зашевелился. Серая поверхность треснула в стороны, а в образовавшейся дыре показалась человеческая рука. Кто-то впился скрюченными пальцами в края отверстия с обеих сторон, с трудом раздвигая в стороны материал кокона. Рывок, и Томский увидел лицо. Такое же темное, как у Максима, с характерными для африканцев толстыми губами и приплюснутым носом.

– Помогите! Пауки…

Как только упакованный в кокон негр произнес последнее слово, все сразу встало на свои места. Серая масса конечно же была паутиной, а нора – жилищем паука-мутанта. Чудовище не убило человека сразу, потому что было сыто. Обездвижило и оставило на будущее. Томский забрался в пещеру, стараясь не зацепить серые канаты. Зашевелился второй кокон. Дернулся третий.

– Сколько вас? – прошептал Томский.

– Трое. Помогите! Они скоро вернутся…

Края отверстия, проделанного в коконе, сомкнулись, закрыв лицо несчастного. Толик обернулся к товарищам:

– Надо их вытащить оттуда. Только старайтесь не касаться паутины.

Сказать это было гораздо проще, чем сделать. Лумумбе и Федору пришлось приложить немало усилий. Серую, толстую, как страховочный трос, паутину резали штык-ножами. Русаков и Вездеход вытащили в туннель первого освобожденного, Аршинов и Томский – второго и третьего. Пока пленники очищались от липкой паутины, Томский вернулся в пещеру. Ему не давала покоя мысль о потолке паучьей норы. Если длину и ширину пещеры можно было легко определить, то с высотой все обстояло сложнее. Свет фонарика тонул во мраке, не в силах пробиться сквозь его толщу.

– Толян, ты чего там высматриваешь? – заглянул в пещеру комиссар. – Чем быстрее смотаемся отсюда, тем лучше будет. Валим!

И тут громыхнула автоматная очередь. За ней – вторая. Толик выпрыгнул в туннель. Федор и Аршинов палили в сторону Автозаводской. Огромный, покрытый коричневой шерстью паук мчался на людей, отталкиваясь от пола всеми восемью суставчатыми лапами.

Пули, несомненно, достигали цели, но не останавливали монстра. Лишь после того, как стрелять начали Томский и Русаков, паук замедлил свой стремительный бег. Заметался от одной стены туннеля к другой. Подпрыгнул, начал взбираться наверх и вдруг разорвался на части, забрызгав стены серо-желтой слизью и ошметками плоти.

– Один есть! – радостно взревел Аршинов.

Томский не сразу понял, что имел в виду прапор, а когда наконец-то сообразил, у него похолодело внутри. По своду туннеля к месту поединка неслись еще три паука. Они были гораздо меньше первого, но двигались еще быстрее.

Пули врезались вокруг них в железобетон, высекая фонтаны искр. Удачной очередью Томский срезал первого паука. Чудище рухнуло на рельсы и задергалось в агонии. Второй паук сумел проскользнуть над Томским и свалился на Федора. Сбитый с ног бородач не растерялся, а принялся молотить паука прикладом.

Третий паук шлепнулся на рельсы рядом с Вездеходом. Карлик хладнокровно приставил ствол автомата к мерзкому пузырю и нажал на курок. Выстрел, хоть и был сделан в упор, не добил паука окончательно. Паук схватил лилипута за штанину. От мощного рывка Вездеход рухнул на спину. Тварь мгновенно оказалась сверху, нацелив на жертву ядовитые жвалы…

Но тут туннель огласился звонким собачьим лаем. Карацюпа! Собака впилась острыми белыми зубами в ногу паука. Псу удалось стащить тварь с Вездехода, а Томский тремя ударами прикладом размазал паука по шпалам. Федору удалось справиться со своим противником самостоятельно. Чертыхаясь, он принялся отряхивать ватник от налипшей слизи. Получив передышку, Томский наконец смог рассмотреть тех, кого они спасли. Трое негров в одинаковых клетчатых рубашках и драных джинсах еще не успели отойти от потрясения и жались к стене.

Аршинов вогнал в «калаш» новый рожок и улыбнулся Томскому:

– Ну, дела! Муха-цокотуха отдыхает! Кажись, с этими паучатами разобрались.

– Не совсем. – Комиссар поднял руку. – Боюсь, что с такой стаей мы не справимся. А куда подевался Максимка?

Толик посмотрел в конец туннеля, куда указывал Русаков, и не поверил своим глазам. Путей не было видно под шевелящейся коричневой массой. Насекомые наступали так, словно обладали не только инстинктом, но и разумом. Опять загрохотали автоматные очереди, разрывая на куски первый ряд мутантов. Пауки продолжали наступление, откидывая к стенам останки своих собратьев.

– Отходим! – скомандовал Русаков. – Отступаем к дре…

Предчувствуя недоброе, Толик обернулся к комиссару. Русаков стоял спиной к паучьей норе и поплатился за свою неосмотрительность. Его шею и пояс обвивали два серых каната. Натягиваясь, они тащили комиссара внутрь. Томский рванулся на выручку. Он не стал возиться с паутиной, а протиснулся в нору. На смельчака уставились восемь зеленых глаз.

Паук втягивал выброшенную паутину и подтаскивал комиссара все ближе к себе. Толик прицелился, нажал на курок. Вместо выстрела раздался сухой щелчок – рожок оказался пуст. Пришлось снова использовать приклад. Удар расплющил монстру два глаза. Натяжение паутины ослабло, но сдаваться паук не собирался. Резко мотнув шарообразной головой, он оборвал паутину. Русаков выкатился из норы прямо под ноги Федора.

А вот Томскому пришлось несладко: выбив из рук автомат, паук прижимал его к стене пещеры. Давление на грудь было таким сильным, что Томский начал задыхаться. Он понял: у него в запасе всего несколько секунд, а его единственным оружием являются руки.

Не раздумывая, Толик погрузил пальцы в глаза паука. Чвяк-чвяк.

Пальцы нащупали что-то твердое. Паук раздвинул жвала. Клещеобразные отростки пробили ткань куртки. Томский не смог сдержать крика боли. Груди словно коснулись раскаленным железом. Бухнули выстрелы. Насекомое дернулось: хр-р-р.

Когда рассеялся пороховой дым и в пещеру вбежали Русаков, Федор и Банзай, твари и след простыл.

Прижимая руку к груди, Толик выбрался в туннель. Пауки, наступавшие со стороны Автозаводской, были слишком близко. На отступление времени уже не оставалось. Аршинов и Вездеход продолжали выпускать очередь за очередью, но остановить коричневую лавину были не в силах.

И тут затарахтел двигатель.

Окутанная сизыми выхлопными газами, из тупика выкатилась дрезина. Русаков и Федор запрыгнули на платформу. Сверкая белозубой улыбкой, Лумумба поддал газу. Комиссар с лязгом развернул пулемет. Бородач раскрыл ящик, выхватил бутылку с торчащей из горлышка тряпкой. Дрезина понеслась на пауков. Ураганный огонь пулемета смел сразу два ряда монстров. Остальные принялись разворачиваться, готовясь пуститься наутек.

Вслед убегающим паукам полетела бутылка с коктейлем Молотова. Ослепительная вспышка. Взрыв. Визг тормозов. Обугленные останки мутантов разлетелись в разные стороны. Они были повсюду: дымились на полу, висели, застряв в секциях тюбингов, свешивались с кабелей.

Федор достал из ящика гранату и спрыгнул на рельсы.

– Всем в укрытие. Лумумба, задний ход!

Толик с трудом вскарабкался на дощатую платформу и упал без сил, уткнувшись носом в черный китель фашиста. Дрезина въехала в тупик. Главный туннель содрогнулся от мощного взрыва. Через минуту пришел грязный, но довольный Федор. Снял треух, пригладил всклокоченные волосы.

– В туннеле этих тварей не видать, а дыру я надежно запечатал. В общем, раненых и убитых нет, а пара бутылочек самогона у меня найдется. В полку-то как-никак прибыло.

– Не слишком-то веселись, – мрачно заметил Русаков. – Пост надо выставить. Пауки пауками, а мы столько грохота наделали, что дружки товарища Москвина могут в любой момент с проверкой нагрянуть.

– И все-таки хлебнуть после такого потрясения не помешает. – Аршинов уже приготовил посудину для самогона. – Пост поставим. Но сначала… Выпьем по кружке, ну, ладно, по две. А где две, там и три. Никто ж напиваться не собирается!

Толя залпом проглотил свою порцию. С удовлетворением отметил, что рана жжет не так сильно. Попросил налить еще. Отпустило. Кто знает, может, они и не ядовитые… Если с ним ничего не случилось в первые минуты после укуса, значит, все в ажуре. Поболит и перестанет.

Спасенные чернокожие на выпивку особо не налегали. Зато котелок с супом выскоблили ложками до блеска. Русаков тактично дождался, когда новенькие утолят голод.

– Ну, рассказывайте, товарищи. Кто такие и откуда будете?

Негры переглянулись. Встал самый рослый. Красавец с рельефной мускулатурой, телосложением напоминавший древнегреческого бога. Застиранные джинсы и рваная ковбойка в черно-белую клетку явно были ему малы. Как и вьетнамки, в которых с трудом умещались большие ступни. Брови сошлись на переносице, а на гладком лбу пролегли отчетливые морщины. Вспоминать прошлое ему, как видно, не очень хотелось. Говорил он с легким, приятным для слуха акцентом.

– Наши родители были студентами института Дружбы народов. Мы в Москве почти всю жизнь, кто с пятилетнего возраста, кто с семилетнего. Жили колонией, может, слышали, называлась «Маленькая Африка», недалеко от Беляево. Потом пришлось уйти… Родители погибли. Мы скитались по Метро. Где только не пробовали жить. Везде оказывались чужими. Где-то на нас просто косо смотрели, чаще – советовали убраться, чтобы не нарываться на неприятности. Недавно решили пробираться в Полис. Говорят, там не придают значения цвету кожи. По пути напоролись на фашистов. Бежали от них и нарвались на пауков. Всего нас было восемь. Остальных пауки убили. Дальше вы знаете. Я – Пьер. Это – Рафаэль и Жан-Батист. Спасибо вам за помощь и угощение. Мы не станем обузой и сразу уйдем.

Рафаэль и Жан-Батист закивали курчавыми головами, соглашаясь со своим лидером.

– Товарищи! – Комиссар откашлялся, чтобы придать голосу приличествующую случаю звонкость. – Дорогие товарищи, вы встретились с бойцами Первой Интернациональной Красной Боевой имени товарища Эрнесто Че Гевары Бригады Московского Метрополитена. Интер-на-цио-наль-ной. Понимаете? Один из принципов, которые мы свято блюдем, – полное, непререкаемое равенство рас и национальностей. Здесь есть русские, японец и… Лумумба! Если чувствуете, что можете стать полезными в нашей борьбе за справедливость, если готовы пожертвовать жизнью в интересах революции, оставайтесь. Мы с радостью примем вас в свои ряды!

Пьер что-то сказал друзьям на иностранном языке, и те закивали головами. Услышав разговор, Лумумба подошел к собратьям.

– Tu es de Cameroun, mon frere?

– Oui, – ответил Пьер. – Avant d’etre venus a Moscou, mes parents vivaient dans le Limbe.

– Les miens – aussi…

Максим обернулся к Русакову:

– Я говорил с ним на французском. Его родители тоже родились в Камеруне.

Пьер и Лумумба обнялись, а затем Лумумба подошел к Русакову:

– Они остаются с нами, товарищ комиссар.

Глава 18

Прорыв блокады

Расхаживая по кабинету, Чеслав изредка поглядывал на сидевшего за столом Берзина, который только что донес ему последние новости.

Итак, Томский засветился на Павелецкой! За каким дьяволом его туда понесло? Неужели разыгрывает свою партию? Но почему тогда он пошел по пути наибольшего сопротивления? По словам Якова, он двигался в сторону Автозаводской. Прямиком на усиленные блокпосты кольца блокады. Создавалось впечатление, что Томский не очень-то спешит выходить на поверхность и добывать вирус, чтобы обменять его на свою жену.

Что ж, придется опять захватить всю компанию и лично проследить за тем, как они выйдут из Метро. В том, что прорваться сквозь кольцо блокады им не удастся, Чеслав не сомневался. Автозаводскую обложили по всем правилам. Станция блокирована надежно, но и на случайности Чеслав полагаться не хотел.

– Ты все-таки проследи, чтобы наши люди были в нужный момент на Павелецкой, – обратился он к Берзину. – Не просто дешевые шпики, а опытные бойцы. Кто знает, может, Томскому вздумается повернуть обратно…

– Уже сделано, – ответил Яков. – Обратной дороги у них нет. А с тобой-то что случилось? На тебе лица нет.

Чеслав вновь поразился наблюдательности Берзина. Действительно случилось.

– Я волнуюсь. Шестера куда-то запропастилась. Еще никогда не отсутствовала так долго. Пропала без следа.

– Так не бывает, – усмехнулся Тихоня. – Поверь моему опыту: следы остаются всегда. Если тебе так дорога эта куница, я ее отыщу…

* * *

В тот момент, когда Берзин выходил из кабинета Корбута, Григорий Носов вместе с девятнадцатью товарищами в сопровождении конвоиров шел к гермоворотам. Накануне вечером активисты Движения Сопротивления, сидевшие в одной клетке, приняли судьбоносное решение.

Когда Носов предложил не дожидаться казни, а напасть на охранников, это предложение было принято в штыки. Никто не хотел умирать. Григорию пришлось убеждать товарищей, что это – их, пусть и маленький, но единственный шанс выжить.

– ЧК все равно покончит с нами. Или повесит, или будет выгонять на поверхность до тех пор, пока мы не подохнем сами.

Скоро всем стало очевидно, что наверх их посылают грызть радиоактивный грунт с единственной целью: копать могилы самим себе. Оппонентам Носова пришлось сдаться. Двадцать узников с ломами и лопатами могли выйти победителями из схватки с пятью автоматчиками. Не все, конечно. Охрана тоже не лыком шита и успеет положить половину из них. Имелась и другая проблема. Куда податься в случае победы? Вариантов было немного: попытаться отыскать вход в Метро с поверхности или дождаться, когда ворота откроют изнутри. Перспективы были безрадостными. Только пятеро заключенных, переодевшись в защитные костюмы охранников, могли продержаться на поверхности достаточно долго. Вернуться же в Берилаг всем вместе означало бы пойти на самоубийство. Даже если цепные псы Корбута не сразу поймут, что произошло, бунтовщиков в любом случае уничтожат раньше, чем они смогут что-либо предпринять.

О том, что ему не дает покоя мысль о брате, Григорий не говорил. Он знал, что Николай не оставит его в беде. Рано или поздно придет на помощь, а необдуманным поступком можно было перечеркнуть все. С другой стороны, Вездеход ведь не мог знать том, что время на исходе. Что, если он опоздает?

На земляные работы Григорий шел с тяжелым сердцем. Рассчитывать он мог только на невероятное везение. Шансы были один из ста.

* * *

Тихоня начал обход лагеря с огневых точек. Говорил с часовыми о разных, главным образом бытовых, мелочах. Советовался, как усовершенствовать охрану. Вопрос о Шестере задавал как бы невзначай, уже в конце беседы. Наболтавшись с часовыми, перешел к охранникам. Там немного изменил тактику. Сочувствовал, обещал добиться улучшения пайков. Затем Яков направился к клеткам. И опять-таки легко нашел общий язык с самой многочисленной категорией обитателей Берилага. В ход пошли папиросы из запасов Москвина.

Не прошло и пятнадцати минут, как Берзин вернулся в кабинет Чеслава с новостями. Выходило, что в последний раз Шестеру видели у клетки, в которой комендант собрал наиболее опасных бунтовщиков.

ЧК немедленно отправился туда, но по дороге выяснил, что, согласно его приказу, заключенные вышли на земляные работы.

– Сию же минуту – всех обратно!

* * *

Ковыряя ломом растрескавшийся асфальт, Носов наблюдал за охранниками. Как он и предполагал, их внимание было сосредоточено не столько на узниках, сколько на внешних угрозах. Автоматчики сбились в кучку и напряженно всматривались в свинцово-серое небо. На нем появлялись темные точки. Птеродактили… Некоторые их еще кличут «вичухами»…

Твари парили над разрушенными строениями и время от времени пикировали вниз.

Из ближайших к станции руин время от времени доносились звуки, издаваемые неведомыми существами. А может, это продолжали рассыпаться в пыль ветхие хрущевки. Там, за их выщербленными стенами, мог прятаться невидимый враг, оттуда было удобно наблюдать за охранниками и рабочими, выжидать, готовиться к нападению.

После того как в соседнем здании с треском обрушилось перекрытие, а из окон вырвались клубы серой пыли, охранники окончательно потеряли присутствие духа. Они направили стволы автоматов на окна дома, готовясь изрешетить пулями любое существо, которое подаст признаки жизни.

Пыль рассеялась. Ничего не происходило.

Охранники расслабились, но уже в следующую секунду окаменели от ужаса. Из окна девятого этажа высунулась голова монстра – черный шар не меньше метра в диаметре. Шесть расположенных по дуге глаз находились над отвратительным, похожим на открытую рану ртом, по углам которого шевелились темные усики. Показалось тело, сплошь покрытое шипами, бородавками и собранными в пучки волосами. Из окна свесилось несколько метров мерзкой, колышущейся плоти.

Чудовище начало спускаться по стене дома, цепляясь за голый бетон короткими ножками. Подтягивало брюшные ноги к грудным, изгибало дугой среднюю часть тела, а затем выпрямлялось, как гигантская гусеница. В нескольких метрах от земли огромная тварь отцепилась от стены. Рухнула на груды битого кирпича, доползла до котлована, оставшегося на месте другого дома, и шлепнулась в воду, подняв тучи брызг.

Носов сбросил с себя оцепенение.

Час пробил! Он поднял руку, чтобы подать знак заключенному, насыпавшему грунт в тачку всего в нескольких метрах от автоматчиков.

Сейчас или никогда…

* * *

Новым бойцам Бригады Че выдали оружие. Благо после экспроприации на Новокузнецкой его хватало. Русаков, сидя у костра, с нескрываемым удовольствием следил за тем, как уверенно обращается с автоматом Пьер. Товарищ Федор и прапорщик Аршинов нашли друг в друге родственные души. На пару вызвались идти в дозор. Томский заметил, как хитро подмигнул Федор прапору, и понял: бородач явно припрятал в кармане ватника бутылек и скучать на посту этой парочке не придется.

Владар и Вездеход о чем-то тихо беседовали, греясь у костра. Карацюпа устроился рядом и прислушивался к их словам, так забавно вертя головой и подергивая ушами, словно тоже принимал участие в разговоре. Рафаэль и Жан-Батист, стоя у флагштока, с интересом рассматривали знамя Бригады.

У Томского, наконец, появилась возможность спокойно поговорить с комиссаром о дальнейших планах. Он присел рядом с Русаковым у костра и рассказал все, что знал о Берилаге, припрятанной неподалеку от Автозаводской боевой машине и беременной жене, попавшей в лапы красных. На протяжении рассказа выражение лица Русакова менялось. Толик видел, что комиссара зацепило всерьез.

Когда же Томский подозвал Вездехода и тот показал бумажку с планом концлагеря, глаза у Русакова загорелись. Нападение на Берилаг не шло ни в какое сравнение с тем, чем занималась Первая Интернациональная до этого: комариные укусы и только. Томский же предлагал крупную, дерзкую акцию. Настоящее дело, которое поднимет авторитет Бригады Че и нанесет весьма ощутимый урон ренегатам с Красной линии.

Толик закончил рассказ и с замиранием сердца ждал ответа.

Русаков отвечать не спешил. Задумчиво ворошил палкой угли костра и покачивал головой. Томский понимал: комиссар в ответе за своих людей и вынужден будет подвергнуть их большому риску. Если Русаков откажет в помощи, Толя не станет обижаться. Пойдет на Берилаг с Аршиновым, Вездеходом и Владаром. Как ни крути, а личных счетов с Корбутом у бойцов Первой Интернациональной нет.

– Я принял решение, – твердо сказал комиссар. – Бригада пойдет в Берилаг. Вот только каким путем? Наша основная база разгромлена. От запасной, на Автозаводской, мы отрезаны. Там есть все необходимое для выхода на поверхность, но прорвать блокаду… Эта задача нам не по зубам.

– Кто знает, товарищ Русаков… – Толик поморщился – рана на груди вновь напомнила о себе. – Следует хорошенько подумать, просчитать все варианты. Уверен, решение найдется.

Негры закончили осмотр флага и подошли к костру. Заговорил Пьер:

– Товарищ Русаков, Максим сказал, что человек на флаге боролся за независимость угнетенных народов. Моя страна тоже завоевывала свою независимость. В прошлом веке камерунцам удалось справиться с французскими оккупантами. Но вот о кубинском революционере, товарище Эрнесто, мы ничего не слышали.

– С удовольствием расскажу вам о Че, – кивнул комиссар. – Он…

– Можно я? – перебил Толя. Глаза его горели.

– Давай, товарищ Томский! – разрешил Русаков.

Томский взобрался на платформу дрезины, повернулся к слушателям… И вдруг представил себя оратором, которому сейчас выступать перед огромной толпой. Он стоит на трибуне, у его ног колышется море голов и красных флагов, белое солнце висит высоко-высоко над головой. Звезда по имени Солнце! Источник света, который может согреть или спалить дотла. Томский мотнул головой, чтобы стряхнуть наваждение, и посмотрел вниз. Русаков благожелательно улыбался. Лумумба, Вездеход, Кольцов и Банзай тоже подошли к дрезине. Ничего, что на самом деле слушателей тут – раз, два, и обчелся, он все равно ощутил, как адреналин кипятит его кровь…

– Че – легенда, которая никогда не умрет. Он – самый известный из революционеров Латинской Америки, да что уж там, всего мира! Полное имя у великого Че – Эрнесто Рафаэль Гевара Линч де ла Серна. А «Че» – его кличка, он сам так ко всем обращался, у них в Аргентине так было принято. Вроде «Эй, чувак»… Родился в семье архитектора, выучился на врача и стал главной грозой империалистов на двух американских континентах!

Толя обожал Че Гевару. Как можно преклоняться перед побитым молью Ильичом, который, судя по слухам, помер от сифилиса? Настоящий революционер должен остаться молодым навсегда. Должен бороться до конца. Должен жертвовать собой ради идеи!

Томский начал изучать биографию Че еще на Войковской, а оказавшись в Полисе, просто открыл охоту за книгами о великом Эрнесто. Так рассказать о Че мог только товарищ Русаков… Но даже он слушал Толю, не перебивая. А уж Пьер, Рафаэль и Жан-Батист просто рты разинули.

Томский подробно рассказывал о детстве и юности Эрнесто. Его увлечениях и странствиях по Южной Америке. Жизни в Гватемале и Мексике, подготовке экспедиции на Кубу. Томскому не довелось видеть моря, но пылкое воображение позволило ему повествовать о путешествии на яхте «Гранма» захватывающе и ярко.

Толя с упоением говорил о долгих ночах, проведенных повстанцами у лесных костров. О дерзких планах, мечтах о сражениях, крупных операциях, о победе. Самому рассказчику начинало казаться, что в тупичке пахнет не костром, а дымом кубинских сигар. Он поведал о победе кубинской революции, исторических заявлениях команданте, которые, по мнению Томского, в точности подходили и для описания той идеологической деградации, которая происходит с красными в Метро. На Кубе нет условий для становления сталинской системы. После революции работу по перестройке общества делают не революционеры. Ее делают технократы и бюрократы. А они по определению контрреволюционны. Как точно сказано! Примером могли служить и красные, и анархисты, и демократы. Они с головой окунулись во внутренние дрязги, забыли о высоких идеалах и целях.

– Во время своего последнего боя в боливийских джунглях Че был ранен, в его винтовку попала пуля, которая вывела оружие из строя, и в пистолете кончились патроны. Его ранили и взяли в плен, – произнес Томский хриплым от подкатившего к горлу кома голосом. – Перед казнью он сказал своему палачу: «Я знаю, ты здесь, чтобы убить меня. Не дрожи, трус, прицелься хорошенько, ты просто убьешь человека». Смерть Гевары стала страшным ударом для социалистического революционного движения в Латинской Америке и во всем мире. Местные жители начали считать Гевару святым и обращались к нему «Сан Эрнесто де ла Гевара», прося о милостях. Сын богатых родителей, блестяще образованный врач, всегда готовый оказать помощь даже раненым врагам, он положил жизнь на алтарь свободы и равенства! Останки великого революционера нашли и с воинскими почестями перезахоронили в специально построенном мавзолее в городе Санта-Клара. Там, где Че когда-то выиграл решающую для кубинской революции битву…

Когда Томский закончил свой рассказ, на глазах Лумумбы и его товарищей блестели слезы. Русаков отвернулся и покашливал, чтобы не выдавать своего волнения.

– Гевара был героем для целого континента. Для всего мира! Человек умер, а легенда осталась. Сотни тысяч молодых людей мечтали стать такими, как он. Я – мечтаю до сих пор. Потому что для Че справедливость была самым главным в мире. Потому что жизни других людей – угнетенных, несчастных, – были важнее собственной шкуры. Потому что для него революция была не бессмысленной резней, не остервенелой и бессмысленной дракой за власть. Для Эрнесто Че Гевары революция значила вечную борьбу за то, чтобы наш мир стал лучше. Чтобы голодные были накормлены, а угнетенные стали свободны. Он всю жизнь прожил в интересах этой революции и в интересах этой революции погиб как мученик. Поэтому Че – мой герой.

Толик спустился с дрезины и подошел к комиссару. Тот протянул ему руку.

– Я думал, что нашел отличного бойца для своей Бригады, – произнес товарищ Русаков, играя желваками, – но ошибся. Ты, товарищ, идеологически подкован лучше любого из нас. Я в тебе вижу настоящего друга и боевого товарища, который точно понимает ситуацию и с которым у нас общие идеалы! Мы с тобой одной крови. Мы пойдем за тобой в огонь и воду. Мы прорвем блокаду! Аста ла виктория сьемпре, товарищ Томский!

Но больше всего Томского поразил Владар. Он тоже пожал ему руку:

– Может, я и богохульствую, Анатолий, но рассказ о Че напомнил мне еще одного революционера, жившего задолго до Эрнесто. В свое время он тоже возглавил борьбу против поработителей иудейского народа и был казнен. Но его слово истины было посильнее любых мечей и ружей вместе взятых. Твой Че тоже искал царство истины. Просто шел к нему немного другим путем…

Томский не успел ответить Кольцову.

– Грязные нигеры! – захлебываясь слюной, зарычал фашист, которому удалось выплюнуть кляп. – Мы очистим от вас Метро! Убейте меня, я не могу дышать с этими ублюдками одним воздухом!

Лицо Русакова потемнело. Он царапнул ногтями по клапану кобуры:

– Думаю, надо пойти навстречу господину офицеру и выполнить его желание. Я тоже не могу дышать воздухом, который насквозь пропитан смрадным дыханием этой твари! Ты приговариваешься к расстрелу, клоун. Из своего же собственного пистолета. В интересах революции…

Комиссар выхватил видавший виды «парабеллум», но нажать на спусковой крючок не успел. Толик перехватил его руку:

– Не спеши. Он нам еще пригодится. Есть план. Собирай людей!

Родившаяся у Томского идея пришлась всем по душе. Валявшимся в углу бутылкам нашлось применение. Их наполнили бензином из запасной канистры, вставили тряпочные фитили и поставили в ящик, который благодаря стараниям Аршинова и Федора освободился от самогона. Лумумба снял пулемет Дегтярева со станины, а Томский – знамя Бригады Че. «Дегтярева» отдали Пьеру. Чернокожий великан вскинул двенадцатикилограммовую машину на плечо с такой легкостью, словно пулемет был пушинкой. Запасной диск Пьер сунул в рюкзак.

Максим и Банзай научили Вездехода управлять дрезиной: ученик схватывал все на лету. Фашисту вновь заткнули пасть кляпом и накрепко привязали к пустому флагштоку. Наблюдая за приготовлениями, офицер понял все. Замычал, задергался, пытаясь освободиться.

Аршинов ласково пошлепал фашиста по щеке:

– Скоро, мой фюрер, твои желания сбудутся. Считай, что отмучился.

Костер погасили. Лумумба дернул за шнур. Затарахтел двигатель, и дрезина выкатилась в основной туннель. Здесь пришлось сделать остановку. Граната, которую Федор швырнул в паучью нору, разворотила стену, завалив пути обломками бетона.

В расчистке завала участвовали все, кроме Толика. Сослался на усталость, хотя дело было не в ней. Он чувствовал себя отвратительно. Рана горела. Запах бензиновых паров, некогда приятно щекотавший ноздри, теперь вызывал тошноту. Голоса товарищей больно били по барабанным перепонкам, хотя те разговаривали вполголоса.

Томский незаметно расстегнул китель, вытащил спрятанный на груди флаг и посмотрел на рану. Дело обстояло хуже, чем он думал. Гораздо хуже. Края двух ран, оставленных жвалами паука, воспалились. Кожа вокруг них покраснела и вздулась. Он заболел в самый неподходящий момент, когда требовалась мобилизация всех физических и душевных сил для мощного рывка. Не хватало только стать обузой для Бригады. Толик вернул полотнище на место и застегнул пуговицы. Пусть о ране позаботится Святой Эрнесто. Томский вытер рукавом выступивший на лбу пот и спрыгнул на пути, чтобы присоединиться к остальным. Он наклонился, чтобы поднять осколок бетона, покачнулся от приступа головокружения, но не выпустил груза из рук. В рекордно короткий срок дружными усилиями единомышленников дорога была расчищена. Заработавшись, Толик забыл о ране. Когда все забрались на дрезину, Русаков приказал Лумумбе ехать до середины перегона, ведущего к Автозаводской, и обернулся к Толику:

– Мы разведывали это место. Блокпост на сотом метре. Два ряда мешков с песком. Прожектор. Пара пулеметов и человек двадцать солдат непобедимой и легендарной.

– А кто сказал, что будет легко? – отшутился Томский.

Наблюдая за мельканием туннельных спаек, он думал только об одном, как бы не вырубиться до того, как начнется бой. Скрывать от товарищей слабость становилось все труднее. Даже улыбка стоила ему больших усилий. Мышцы лица одеревенели. Грудь жгло не только снаружи. Легкие будто наполнились расплавленным свинцом. Толя шевелил пальцами, сжимал ими автомат, чтобы убедиться, что он все еще годен для поединка. Перегон казался Томскому бесконечным. Он почти разуверился в том, что дрезина когда-нибудь остановится.

Наконец Лумумба заглушил двигатель. Все спешились. На платформе остались только Вездеход и связанный фашист. Русаков передал карлику свою зажигалку – сплюснутую гильзу с фитилем и припаянной тонкой трубочкой, где располагались колесико, пружинка и кремень. Фитиль зажигалки закрывался медным колпачком, прикрепленным к гильзе цепочкой.

– Держи, Николай. Она меня никогда не подводила. Чем позже подожжешь, тем лучше. Только смотри, не переборщи. Помни, что зажигалку должен вернуть мне лично. Так что приказ будет только один – выжить.

Коротышка с улыбкой кивнул. Карацюпу, норовившего пуститься в рискованное путешествие вместе с новым другом, пришлось удерживать силой. Последние пятьдесят метров дрезину толкали, стараясь делать это как можно тише. Затем Вездеход, усвоивший науку Максима, запустил двигатель. Набирая скорость, дрезина покатилась к Автозаводской. Теперь необходимость соблюдать тишину отпала. Отряд бегом бросился вслед за дрезиной, чтобы поспеть к блокпосту в нужный момент. Толик не отставал от друзей ни на шаг. Предвкушение хорошей драки наполнило кровь адреналином. Болезнь на время отступила.

На блокпосту услышали шум двигателя. Раздались встревоженные голоса, отрывистые команды. Туннель залил свет прожектора. Было видно, как Вездеход склонился над ящиком, поджигая фитиль бутылки с коктейлем Молотова. Красные пока не стреляли. Они то ли опешили от наглости нарушителей, то ли никак не могли взять в толк, почему дрезиной управляет офицер в форме Рейха. На этом и строился расчет Толика. Первая пулеметная очередь громыхнула лишь после длинной паузы. Вездеход пружинисто оттолкнулся от края платформы, прыгнул на стену туннеля и повис на кабелях.

По летящей к блокпосту дрезине били уже два пулемета. Дергалось прошитое пулями тело фашиста.

Дрезина врезалась в мешки с песком. Крики паникующих солдат заглушил взрыв. В лицо Томскому ударила горячая волна. Погас разбитый прожектор, но его с успехом заменили яркие языки пламени. Из-за мешков на пути выкатился охваченный огнем человек. Он метался от стены к стене, оглашая туннель дикими воплями. Судя по звуку, один пулемет был выведен из строя. Второй все еще поливал атакующих свинцом. Томский увидел, как, наткнувшись на невидимую преграду, упал Жан-Батист. Не дать красным очухаться! Не позволить атаке захлебнуться.

Когда Толя вырывал чеку, руку от пальцев до плеча пронзила острая боль. Стиснув зубы, он швырнул гранату. Взрывная волна расшвыряла солдат и мешки с песком. Пулемет захлебнулся. Зато за спиной Томского отрывисто затакал «дегтярь». Выпрямившийся во весь рост Пьер не позволял красным высунуться из-за мешков.

Первым до блокпоста добрался Банзай. К удивлению Толика, он не пользовался автоматом. Забросив «калаш» за спину, он размахивал штык-ножом. Солдат, преградивший азиату дорогу, рухнул на тела своих товарищей, прижимая руки к распоротому животу. Когда весь отряд ворвался на развороченный блокпост, сопротивляться там уже было некому. Пара бойцов с перекошенными от ужаса, закопченными лицами, застыли с поднятыми руками.

Однако праздновать победу было рано. В пятидесяти метрах от первого блокпоста красные установили второй, тоже развернутый фронтом к Автозаводской. Теперь его защитники в спешном порядке поворачивали пулеметы. Отряду пришлось залечь за остатками дрезины и отстреливаться. Однако эта перестрелка оказалась короткой. Загромыхали автоматные очереди со стороны станции. Красные оказались под перекрестным огнем. После того как Федор швырнул еще одну гранату, над клубами пыли задергалась белая тряпка. Пятеро оставшихся в живых солдат последовали примеру товарищей с первого блокпоста и подняли руки.

Распрямиться Томскому удалось с большим трудом. Хотя бой и закончился, в ушах у него все еще стоял треск выстрелов и шум взрывов. Он видел, как Русаков обнимается с жителями Автозаводской. Пытался разобрать слова улыбающегося во весь рот Аршинова, но так и не смог ничего понять. Толик сделал шаг навстречу прапору, споткнулся о горку песка, которая просыпалась из разорванного мешка, и упал на рельсы.

Туннель погрузился в кромешную темноту, но сознания Толик не потерял. Он понимал, что дело не в туннеле, а в нем самом. Подвело только зрение. Голоса Томский слышал. Чувствовал, как его подняли и понесли. Запах гари и порохового дыма остался позади. Он почувствовал, как его кладут на что-то мягкое. Лба коснулась холодная рука. Кто-то расстегнул пуговицы куртки. Вспышка боли от прикосновения к ране. Голос Кольцова.

– Это не огнестрельное ранение. Укус паука. Дезинфицирующие примочки тут не помогут. Даже если бы у меня был раствор метокарбамола, все равно – уже слишком поздно.

А потом – вердикт:

– Он не протянет больше часа…

Глава 19

Встреча с команданте

Конвоиры застыли в напряженных позах, словно гусеница-мутант была василиском, превращающим взглядом любое живое существо в камень. Круги от падения монстра в котлован с водой сменились рябью. Через минуту поверхность воды сделалась зеркально-гладкой, и уже ничто не напоминало о том, что люди стали свидетелями жуткого зрелища.

Григорий махнул рукой повторно: в атаку! Однако заключенный, который должен был нанести первый удар, так и не успел пустить в ход лопату.

Послышался топот.

Из наземного вестибюля выбежали новые охранники. Заключенных прикладами погнали на станцию. Груженные грунтом тачки бросили на поверхности. Носов встречался с недоуменными взглядами товарищей, но понимал ровно столько, сколько и они. Руководителя Сопротивления вытолкали из толпы узников. Григорий увидел Корбута. Уперев руки в бока, он смотрел на Носова с такой ненавистью, что, если бы умел испепелять взглядом, от Григория давно остались бы только головешки.

Чеслав пытался обуздать гнев, но не сдержался. Сделал шаг навстречу Носову… Карлик покачнулся от увесистой оплеухи.

– Где Шестера, ублюдок? – заорал Корбут, потеряв остатки самообладания.

– О чем вы, товарищ комендант? Какая шестеренка? Вы не переутомились? Такая ведь нагрузка… Нечеловеческая…

Чеслав замахнулся для нового удара, но на сей раз сдержался.

– Недомерка ко мне в кабинет!

По дороге Носов лихорадочно думал о том, как использовать привязанность ЧК к шестилапому зверьку. Сомнений в том, что комендант ценит жизнь Шестеры во много раз больше человеческой, не оставалось. И когда Носова втолкнули в кабинет, тот знал, как себя вести. Заговорил, не дожидаясь наводящих вопросов.

– Шестера у меня в заложниках. Можешь сколько угодно трястись от ярости и корчить злобные рожи. Ласка в надежном месте, и если ты попытаешься приблизиться к нему хоть на метр, мои люди свернут Шестере шею. Позвоночник у зверька тонкий, как тростинка. Хрустнет почти бесшумно, товарищ Корбут. Трындец котенку.

– Я тебя на куски порву! – Чеслав бросился к ящику с хирургическими инструментами и выхватил скальпель размером с хороший нож. – Настрогаю ломтями!

– Остынь. Если умру я или пострадает кто-то из заключенных, мой человек порежет Шестеру на лампасы. Это ультиматум, комендант. Я все сказал.

Только сейчас Григорий заметил, что в анатомическом музее ЧК появилась банка с новым экспонатом. Раствор формалина и прозрачное стекло играли роль увеличительной линзы. Отрезанная голова гидроцефала смотрела с полки широко раскрытыми, удивленными глазами. Уродливые, расползшиеся швы на черепе были видны так отчетливо, что Носов помимо воли опустил глаза.

Чеслав не заметил замешательства Григория. Он выронил скальпель. Рухнул в кресло. Обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону. Его ударили в самое больное место. Он не сможет сделать нужный ход сейчас, поскольку не в состоянии думать. Нужно выиграть время. Разыскать и спасти Шестеру, а потом… Берилаг будет очищен полностью. Чего бы это ни стоило. Он никому не позволит умирать постепенно. Сначала вирус, а затем – виселицы. Целый лес виселиц. Такое было не по зубам самому Менгеле!

Корбут все-таки наказал Григория. Условие ультиматума он выполнил. Карлика не убили, а отправили в карцер. Это место было одним из первых изобретений молодого коменданта. На вертикальную шахту наткнулись, когда на платформе станции еще сооружались клетки. Назначение ее так и осталось тайной – на глубине трех метров шахту перекрывал пласт земли. Возможно – следствие сдвига породы. Так или иначе, шахта, расположенная в дальнем конце платформы, вдали от клеток и постов была бесполезна. Ее собирались завалить, но комендант остановил рабочих.

Осмотрев стены, обшитые листовой сталью, Чеслав пришел к выводу, что яма сечением полметра на полметра может служить прекрасным местом усмирения особо строптивых заключенных.

Очень кстати вспомнился рассказ Корбута-старшего об одной весьма изощренной средневековой пытке – профессор любил коллекционировать такого рода истории. Узника привязывали к стулу, и на его выбритую макушку медленно, капля за каплей, сочилась вода. Других звуков в помещении не было, и через некоторое время каждая падающая капля уже отдавалась в голове несчастного адским грохотом. Холодная вода вызывала спазм сосудов головы тем больший, чем дольше продолжалось воздействие. Плюс к этому, воздействие воды фиксировалось в одной точке. В теменной области формировался очаг угнетения, который быстро рос и захватывал всю кору головного мозга. Важное значение для этой пытки имела частота падения капель: вода должна была именно капать, а не литься струей.

Чеслав учел все. Велел заменить тонкую металлическую крышку более массивной, снабженной засовом. Через отверстие в ней пропустили тонкий резиновый шланг. Первые опыты превзошли все ожидания. Брошенный в яму человек не мог уклониться от капель, падавших ему на голову. Трехдневное сидение в грязи и полной темноте заканчивалось тем, что когда зэка вытаскивали из карцера, он был не в состоянии связать двух слов. Не мог выносить даже слабого света и заканчивал тем, что сходил с ума.

Вдоволь набаловавшись с новой игрушкой, Корбут охладел к ней. В те благословенные времена в Берилаге еще не успели прорасти семена бунтарства. Слухов о карцере было достаточно для того, чтобы умерить пыл самых озлобленных узников. Однако карцер действовал и был готов принять новую жертву.

Носова обмотали цепью, противоположный конец которой был прикован к стене. Охранник подтолкнул узника к краю ямы.

– Ну, коротышка, добро пожаловать в ад. Добился-таки своего.

Удар ногой в спину. Звон цепи. Григорий рухнул в вертикальную шахту – ноги у него по колено погрузились в грязь. Крышка шахты с лязгом задвинулась. Оказавшись в полной темноте, карлик первым делом ощупал сырые стены темницы и пересел так, чтобы капли воды не капали на голову. Коротышке относительно везло – в отличие от человека нормального телосложения он имел возможность маневра. Впрочем, это преимущество не принесло большого облегчения. Как ни пытался карлик забыть о звуке падающих капель, вскоре он вытеснил из головы остальные мысли. Бум-хлюп. Бум-хлюп. Носов прижался спиной к мокрой к стене. Попытался следить за темными мошками мрака, окружившими его со всех сторон. Бум-хлюп. Бум-хлюп. Мошки сбились в рой. Из мрака выплыло лицо Голована.

– Бум-хлюп, бум-хлюп, – прошептали почерневшие губы. – Это музыка ада, дружище. Она оживляет кошмары, делает реальными все наши потаенные страхи. Ты слушаешь симфонию нарастающего ужаса. Она сведет с ума любого. Сделает из тебя живого мертвеца. Ты еще позавидуешь мне, Гриша. Я ведь умер. Отмучился. А ты только сделал первый шаг по лестнице, ведущей к центру земли. Молись, молись, мой несчастный товарищ. Проси Бога и дьявола, чтобы твоя голова поскорее оказалась в соседней банке. Только там можно найти абсолютный покой. Беззвучие. Безмолвие. А пока: бум-хлюп, бум-хлюп…

Голован захохотал. Из его рта вывалился язык. Черный, поросший колючками и бородавками. Совсем как сегментированное тело гусеницы, которую Григорий видел на поверхности. А голова у этой гусеницы была человеческой. Когда язык распух настолько, что перестал умещаться во рту гидроцефала, синие швы на черепе расползлись окончательно, и голова лопнула, забрызгав лицо Григория вязкой черной жидкостью. Теперь гусеница была достаточно большой, чтобы рассмотреть: гибрид венчала голова Чеслава.

– Где ты спрятал Шестеру? – шипел монстр. – Отвечай, или мне придется прогрызть тебе череп, забраться в мозг и узнать все самому!

Чеслав раздвинул губы, демонстрируя острые, загнутые внутрь клыки. Изгибаясь всем телом, гусеница плыла по мраку, приближаясь к жертве. Карлик попытался отстраниться, но уперся спиной в стену. Клыки клацали всего в нескольких сантиметрах от лица. Григорий собирался закрыть глаза и покориться своей участи, как вдруг из темноты вынырнуло гибкое тело Шестеры. Ласка прыгнула на спину Корбуту-гусенице, вцепилась в него всеми шестью лапами и в один присест откусила монстру голову.

Бум-хлюп. Бум-хлюп. Носов очнулся. Понял, где находится. Подставил ладони под воду и плеснул на лицо. Больше никаких кошмаров. Собрать в кулак всю волю и не позволить простой воде свести его с ума. Внезапно уже ставшее привычным «бум-хлюп» сменилось новым звуком. Журчанием. Карлик понял, что вода уже не капает, а льется. Поначалу он обрадовался, но быстро сообразил – ничего хорошего не предвидится.

Струя воды становилась все толще. Грунт уже не успевал впитывать воду, и яма начала заполняться.

По колено.

По пояс…

По грудь!

Когда Григорий понял, что может захлебнуться, начал отчаянно молотить руками. Вода добралась до подбородка. Носов набрал полную грудь воздуха, но вода хлынула в ноздри. Шахта заполнилась доверху. Карлик тонул в мутном зеленом омуте. Призрачный свет шел от головы гидроцефала, которая плавала рядом. Пузыри, вырывающиеся изо рта хохочущего Голована, смешивались с пузырями из легких Носова. Он терял остатки драгоценного воздуха и ничего не мог поделать с собой.

Коротышка начал бить кулаками в стену, надеясь, что грохот привлечет внимание охранников. На помощь никто не пришел. Зато Григорий сделал поразительное открытие. В призрачном зеленом свете он увидел на стене шахты прямоугольный шов. Заклепок по его периметру не было. Понять, что странный шов означает, Носов так и не успел. Потоки воды ворвались в легкие. Голову заполнила гулкая пустота. Тело карлика безвольно опустилось на дно шахты…

* * *

На другом конце Метро все было наоборот.

Томского мучила испепеляющая внутренности жажда. Толя не помнил, как оказался на Полянке. Он чувствовал, что должен быть в другом месте, но никак не мог припомнить, где именно. В прошлом сне Полянка удивила его своей стерильной чистотой. Теперь станция выглядела такой, какой была на самом деле – нежилой и запущенной.

Что же произошло? Он вроде бы болел, умирал. Но все это происходило не поблизости от Полиса, а гораздо дальше и совсем недавно. Какая же сила перенесла его на Полянку? Ответ напрашивался сам собой: он умер, а мертвые передвигаются очень быстро. Вихрем проносятся по туннелям, проходят сквозь стены, как нож сквозь масло. Все потому, что не имеют телесной оболочки. С другой стороны, мертвецы не страдают от жажды. Не может ведь он принадлежать к особой разновидности призраков, которым для странствий по загробному миру требуется пища и вода! Значит, жив, курилка! Разобраться с тем, как он оказался на Полянке, можно и позже. Сначала – отыскать воду.

В ответ на свои мысли он услышал звук. Его могли издавать только капли падающей на гранитный пол воды. Бум-хлюп. Томский двинулся на шум, дрожа в предвкушении сладостного мига, когда сможет ловить капли воспаленным ртом. Огромная ржавая бочка стояла в центре станционного зала, опираясь на шесть стальных швеллеров высотой по два метра. Из торца бочки торчал кран, ронявший на гранитный пол драгоценную влагу. Не раздумывая, откуда взялась бочка, Толик лег на спину и подставил раскрытый рот под кран. Привкус воды показался странным. Сделав еще пару глотков, Томский сморщился. Вода была такой горькой и теплой, что пить ее даже через силу было невозможно. Толик открыл глаза и тут же вскочил, ошалев от ужаса. Ржавая бочка оказалась коричневым туловищем громадного паука, а швеллеры – его суставчатыми ногами. То, что он принял за кран, на самом деле было хоботом чудища, а пил Толик совсем не воду, а яд, капавший с клыков.

Отбежать удалось всего на десяток метров. Паук не сдвинулся с места, а лишь выстрелил вслед человеку липкую струю слюны. Фью-ю-ить! Слюна затвердела в воздухе, превратившись в серый канат. Томский со всего маху грохнулся на пол. Он пытался освободить запутанные ноги, но паук плюнул еще два раза. Толик окончательно запутался в паутине. Монстр повел себя странно. Вместо того чтобы напасть на беззащитную жертву, он потащил Толика к путям. С ходу перепрыгнул через рельсы, повис на стене и вскарабкался на потолок. От мощного рывка у Томского едва не вывернуло суставы. Чудище оборвало паутину и с поразительной быстротой скрылось в темноте туннеля. В ту же секунду послышался стук колес приближающегося состава. Толик поднял голову.

Со стороны Полиса мчался поезд. Хорошо знакомый состав с профилем Сталина на передней части котла. Из будки приветственно махал машинист – седовласый мужчина в белом халате. В глубине сознания Толик понимал – появление Корбута-старшего означает, что ему снится кошмар. Однако инстинкт самосохранения заставлял тело извиваться в неистовом стремлении уползти с рельсов. Профессор включил прожектор. Томский зажмурился от яркого света, а когда открыл глаза, туннель был пуст. Исчезновение призрачного состава стало не единственным подарком. Толик не обнаружил на себе следов паутины. Исчезла и ржавая бочка, а вместе с ней неуемная жажда. Он просто стоял на рельсах и был почти уверен, что находится по эту сторону реальности.

Хрупкую надежду под корень срубило тарахтение двигателя. На этот раз со стороны Добрынинской. По рельсам неспешно катила мотодрезина. Управлял ею фашистский офицер. Черный его китель с золотыми пуговицами был покрыт пулевыми отверстиями, вокруг которых темнели круги запекшейся крови.

– Ненавижу черных, – нараспев выкрикивал фашист. – Ненавижу всех, кто им помогает! Я и с того света их достану! Ну-ка, поддам газку! Конечная остановка – адская рейхсканцелярия!

Дрезину окутал дымок. Из этого серого марева офицер продолжал вопить о своей ненависти к черным и цвету их крови. Томский точно знал: он уже слышал эти речи, встречал толстяка с тройным подбородком. Вот только где и когда? Толя отступил к стене, пропуская призрака-путешественника, а тот, проезжая мимо, ткнул в Томского указательным пальцем:

– Давай ко мне! В преисподнюю! Там поквитаемся!

Дрезина исчезла, как только выехала за пределы станции. Теперь Толик услышал сухое потрескивание. На платформе мирно горел костер, возле него сидел бородатый человек в берете и френче цвета хаки с накладными карманами. Он перелистывал какую-то книгу и курил трубку.

Команданте Че! Томский взобрался на платформу, подошел к костру и молча присел на корточки рядом с самым живым из всех мертвецов, с самым добрым из призраков. Несколько минут они провели в тишине, нарушаемой только потрескиванием костра и шуршанием страниц книги. Наконец Че Гевара ткнул пальцем в одну из страниц, обернулся к Томскому и продекламировал:

И тогда надо мною, неясно,

Где-то там, в высоте голубой,

Чей-то голос порывисто-страстный

Говорит о борьбе мировой.

Толик узнал книгу, которую держал в руках товарищ Че. Это был томик стихов Гумилева. Знаменитая в своем роде книжка, которая побывала у красных и прокатилась до Полиса на метропаровозе.

– Хорошо сказано, – одобрительно покачал головой Че Гевара. – А как у тебя с революционной борьбой? Почему прохлаждаешься? Разве не понимаешь, что все, что видишь, – плод твоего воображения? Ты ведь нужен, очень нужен совсем в другом месте.

– Я не знаю, как отсюда выбраться, – почти простонал Томский. – Ничего. Абсолютно ничего не помню. Знаю лишь, что был болен…

– Неужели память отшибло настолько, что ты забыл даже… Ладно. Тебе не обойтись без проводника.

– Ты выведешь меня?

– Почему бы и нет? Вы, анархисты, говорите: «Воля или смерть», а я утверждаю: «Родина или смерть». На чьей стороне правда?

– Родина, – покачал головой Томский. – Я родился на поверхности. Моей Родины больше не существует. А Метро… Его сложно назвать Родиной. Скорее, это просто дом, команданте.

– Вот тут ты не прав. Настоящие бойцы, истинные романтики революции, должны видеть свою Родину везде, где есть угнетенные. Так я говорил при жизни. Это же продолжаю утверждать и сейчас. Вставай, товарищ. Пойдем. Это у меня впереди целая вечность, а у тебя – считанные часы.

Только поднявшись, Толик заметил, что находится уже не на Полянке. Теперь вокруг, насколько хватало глаз, простирался лес, над головой пылало невозможно голубое небо, а над лесом серебрились вершины высоких гор. Товарищ Че вел Томского среди невиданных деревьев. Нет, это не лес. Скорее джунгли. Боливийские джунгли времен правления президента Рене Ортуньо. Того самого, что подписался под телеграммой: «Приступить к уничтожению сеньора Гевары».

Проводник иногда останавливался, чтобы откашляться. Напоенный влагой воздух джунглей был вреден болевшему астмой Че. Толик использовал остановки, чтобы получше рассмотреть растительность. Он насмотрелся на то, что сотворила с флорой Земли радиация. Но в данном случае мутации были ни при чем. Папоротники, бамбук и лианы выглядели так, как Томский видел их на картинках в книгах. Не было уродства, болезненности, характерных для мутировавших растений. Листья сверкали, как изумруды, а капли росы казались вкраплениями бриллиантов. Вскоре джунгли сменились каменистым склоном. Команданте вывел Томского к поросшим травой серым скалам. С грустной улыбкой обвел величественный и мрачный пейзаж рукой.

– Ущелье Куебрада-дель-Юро, товарищ Анатолий. Здесь я принял свой последний бой. В интересах революции…

Интонации Че напомнили Толику голос совсем другого человека. Этот голос и эта хлесткая, как удар плети, фраза принадлежали… Русакову! Бесстрашному комиссару Первой Интернациональной. Из глубин памяти чередой всплывали воспоминания. Они проносились перед глазами с такой скоростью, что у Томского закружилась голова. Запертый в клетке мутант. Похищение Елены. Безногий калека. Стычка с солнцепоклонниками. Концентрационный лагерь. Чеслав Корбут. Их с Леной ребенок…

Толик с радостным видом обернулся к Че Геваре. Тот улыбнулся:

– Ну, вот и все, товарищ. Память вернулась. Ступай вперед и помни: твоя Родина там, где есть несправедливость, где существуют угнетатели и угнетенные. Родина или смерть!

Толик кивнул и начал спускаться вниз по узкой тропинке. Сделал несколько шагов и поднял голову, чтобы еще раз посмотреть на Че. Последний романтик революции стоял на краю ущелья, опираясь на автомат. Перехватив взгляд Томского, Че поднял сжатую в кулак руку.

Понимание того, что он общается с призраком, ничуть не расстроило Толика. Он ведь так мечтал хоть минуту побыть рядом с великим человеком. Его мечта сбылась, а уж во сне или наяву, не имело никакого значения.

Перепрыгивая с уступа на уступ, Томский так спешил, что забыл об осторожности. Очередной прыжок оказался неудачным. Нога соскользнула с мокрого камня, и он покатился вниз. Падение в ущелье должно было быть весьма болезненным. Но в этом мире боль, как и смерть, являлись понятиями абстрактными.

Кувырок, еще один. Томский шлепнулся на что-то мягкое и открыл глаза. Вокруг были лица друзей. Встревоженные и одновременно радостные. Русаков, Аршинов, Вездеход, Федор, Банзай, Пьер и Рафаэль… Они с нетерпением ждали его возвращения.

Толик попытался что-то сказать, но мешал подкативший к горлу ком. Это было сущей мелочью в сравнении с главным: рана на груди уже не жгла, а чесалась. Он выздоравливал. Команданте Эрнесто Че Гевара уговорил товарищей из загробного мира дать Томскому отсрочку.

Толя приподнял голову, пытаясь осмотреться. Два ряда тонких квадратных колонн, облицованных потемневшим желто-лиловым мрамором, закруглялись к потолку, образовывая свод. Черно-серый пол с простым геометрическим орнаментом. Голова оказалась слишком тяжелой, чтобы долго удерживать ее на весу. Он на Автозаводской! Как славно, что удалось выйти на финишную прямую, ведущую в Берилаг. Остается последний рывок…

Улыбающийся прапор шутливо грозил Кольцову пальцем:

– А вы, ваше преосвященство, заладили, как попугай: не выживет, не выживет. А я сказал – выживет! Молодцом, Толян!

Глава 20

Королева голода

Поскольку солнце все время пряталось за тучи, день резко, без сумерек, перешел сразу в ночь. Стало совсем темно. Растянувшись в цепочку, отряд Лациса – Габунии шел по Большой Лубянке в направлении Сретенского бульвара. Мартин и Гиви показались на поверхность всего лишь в третий раз в новой жизни. Причем два пробных выхода свелись к тому, что оба душегуба лишь высунули нос из своей дыры, прогулялись метров на двадцать от гермозатвора и вернулись обратно.

О том, что творится наверху, у них имелось весьма приблизительное представление. Как и все новички, они допустили серьезную ошибку – слишком понадеялись на карту. На бумаге от Лубянки до Измайловского парка было не слишком далеко. Добраться до Бульварного кольца, пересечь Тургеневскую площадь. Дальше – проспект Сахарова, Садовое кольцо. От Высокояузского моста на Николо-Ямскую улицу. И по шоссе Энтузиастов до Измайловского парка. В принципе, ничего невозможного.

Когда Габуния и Лацис, упираясь лбами, изучали карту Москвы и просчитывали свой маршрут, дорога была далеко не главной из их забот. Они думали о Томском. Настичь его, схватить, принудить его доставить груз в Метро и получить от Корбута заслуженное вознаграждение. Реанимация проекта «Немезида» наверняка выдвинет Корбута в число руководителей Красной линии. А дальнейшая карьера его подручных напрямую зависела от того, насколько далеко пойдет комендант Берилага. Гиви и Мартин не делились друг с другом планами на будущее, однако каждый видел в товарище конкурента в надвигающейся борьбе за высокий пост. Поэтому Гиви собирался в один прекрасный день избавиться от Мартина, а тот – покончить с Гиви. При этом что один, что другой пребывали в уверенности, что смогут в случае необходимости легко облапошить друг друга. Словом, здоровый климат в трудовом коллективе.

Выросшие в Метро Габуния и Лацис полагали, что и поверхность выглядит примерно так же. Улицы – перегоны, а станции – перекрестки. Конечно же с поправкой на скверный характер новых жителей Москвы. Но стоит ли принимать их в расчет? Десяток вышколенных диверсантов с «калашами» и гранатометами может оставить от любого мутанта груду паленого мяса. Оба члена командирского тандема были уверены, что им даже не придется самим участвовать в боевых действиях, поскольку всю работу за них сделают подчиненные. Однако темнота, обступившая взвод со всех сторон, рассеяла иллюзию самодостаточности. Покинутый людьми город жил своей страшной жизнью, о чем свидетельствовали непонятные, наводящие ужас звуки, доносившиеся из развалин.

Вступать в открытый поединок с людьми никто из новых хозяев земли пока не спешил. Таившиеся в руинах твари обладали и разумом, и обостренным до предела охотничьим инстинктом. Они умели ждать.

А диверсанты быстро почувствовали, как тяжело им дается пребывание в постоянном напряжении. Лучи прикрепленных к каскам фонарей беспорядочно метались вокруг. Выхватывали из мрака отдельные фрагменты – грязно-серые стены, черные провалы окон, обвитые вьюном перила балконов. Много раз пальцы бойцов ложились на спусковые крючки, но всегда оказывалось, что притаившееся в засаде чудовище не что иное, как кусок обвалившейся стены или ствол причудливо искривленного дерева. Стволы автоматов опускались, но всего лишь на несколько секунд.

Прогулка оказалась сущей пыткой. Из соображений безопасности отряд старался держаться подальше от стен домов и переулков. Однако и передвижение по центру улицы не было подарком. Пробираться приходилось через лабиринты металлического хлама. Требовалось обладать большой фантазией, чтобы распознать в изъеденном коррозией металлоломе скелеты машин. Со всех сторон людей окружали ржавые остовы автомашин и обломки железобетона с торчавшей наружу арматурой. Они так и норовили порвать или проткнуть защитные костюмы. Приходилось быть очень внимательным, чтобы не напороться на очередной кусок стали или торчавшую из асфальта железку. Добавляли забот глубокие выбоины в асфальте. Они были заполнены водой, а с учетом неизвестной глубины могли стать смертельной ловушкой. Все эти препятствия приходилось обходить, опасно приближаясь к руинам зданий.

Большая Лубянка будто старалась оттеснить отряд туда, где его поджидали изголодавшиеся чудовища. Бесконечные зигзаги могли привести к отклонениям от маршрута. Габуния и Лацис были всерьез обеспокоены отсутствием ориентиров. На пути пока не попалось ни одного указателя. Никаких гарантий того, что они уже не сбились с пути и топают вовсе не к Большой Лубянке, а совсем в другом направлении.

Посовещавшись, Мартин и Гиви решили сделать привал. Тыкаться, как слепым котятам, больше не имело смысла.

Выручила луна. Она пробила серую завесу облаков всего на несколько секунд, но ее серебристого света оказалось достаточно, чтобы увидеть слева от дороги большое строение. Судя по карте, оно могло быть только Сретенским монастырем. Луна исчезла за облаками, теперь в одном направлении светили семь фонарей, укрепленных на касках защитного цвета.

Кирпичная ограда с небольшими, похожими на бойницы оконцами сохранилась лишь частично. Местами в ней зияли проломы, местами вместо ограды высились только груды битого кирпича, из которых торчали изъеденные ржавчиной остатки кровли, да кованые решетки. Главное монастырское строение, некогда увенчанное пятью куполами, сохранило только три из них. Основной купол провалился внутрь здания. Остатки башни с зазубренными краями походили на гнилой зуб. Единственный крест на маленьком куполе накренился к земле и мог рухнуть в любую секунду. Прилепившийся к храму притвор покрывали глубокие трещины. В них нашли себе пристанище растения с толстыми коричневыми стеблями и остроугольными, зазубренными по краям листьями. Сорванные с петель двери валялись на крыльце, открывая взглядам черный прямоугольник входа.

Судя по всему, Господь Бог явно исключил этот храм из числа своих резиденций. Мрачный вид здания наводил на мысль о том, что у него теперь совсем другой хозяин. Безжалостный повелитель теней и существ, не поддающихся классификации. Одно из них дало о себе знать уже в следующую минуту. Через крыльцо метнулось что-то темное и застыло на фоне дверного проема. Никто не осмелился направлять на существо фонарь. Слишком уж грозно, не от мира сего выглядел силуэт обитателя бывшего монастыря, чтобы беспокоить его светом. Ростом под три метра, круглоголовый, начисто лишенный шеи и плеч мутант наблюдал за людьми большими зелеными глазами. Время от времени он со свистом втягивал воздух и агрессивно пофыркивал. Один из солдат вскинул автомат, но Лацис погрозил ему затянутым в перчатку кулаком. Нападать первыми не стоило не только потому, что монстр не двигался с места. Мартин заметил еще одну круглую голову в стрельчатом окне. Никто не знал, сколько таких вот круглоголовых гигантов пряталось в монастыре. Дипломатично уклониться от боя в данном случае было самым правильным решением.

По сигналу Гиви взвод продолжил путь. Когда пришлось обходить очередную яму, замыкающий оглянулся. Сразу три круглоголовые твари успели перебраться через монастырскую ограду и теперь наблюдали за отрядом, вскарабкавшись на лежавшую поперек дороги опрокинутую фуру.

Диверсант с гранатометом на плече хотел предупредить об этом товарищей, но, как только бросился нагонять отряд, асфальт под ним прогнулся. Поверхность неглубокой воронки покрылась сетью трещин. Треск. Парень провалился по пояс в яму. Едва успел сорвать с плеча гранатомет, как оказался в провале по самую шею. Яма быстро увеличивалась в размерах. С тихим шуршанием осыпался уже грунт. Падение задержала «Муха». Раздвинутый в боевое положение гранатомет зацепился за края ямы. Человек повис над пропастью, держась обеими руками за спасительную трубку. На этом его везение закончилось. Асфальт вокруг уже не осыпался, а плавно стекал, как мелкий песок, вниз.

Отчаянный крик гранатометчика услышали, но помочь ему уже ничем не смогли, – никто так и не рискнул приблизиться к краю провала.

Это явление было известно сталкерам как «зыбучий асфальт». Чрезвычайно коварная штука! В таких случаях категорически запрещалось приближаться к месту происшествия. Ограничились тем, что для успокоения совести несколько раз выкрикнули имя несчастного парня. Ответа, как и следовало ожидать, не получили.

Отряд продолжил путь. Круглоголовые спрыгнули с фуры. Не сокращая, но и не увеличивая расстояния, они двигались следом. Иногда на двух ногах, иногда – опускаясь на четвереньки. Таким порядком было пройдено еще метров триста. После поворота к Тургеневской площади к мутантам присоединились три их собрата, вынырнувшие из руин. Как только численность стаи увеличилась, круглоголовые стали смелее. Всего в три прыжка они оказались в полусотне метров от бойцов отряда. Габуния и Лацис поспешили вывести своих людей на открытое пространство, поскольку стало очевидно, что схватки не избежать.

Строения, некогда окружавшие Тургеневскую площадь, почти не сохранили своих очертаний. Однако было видно, что не только годы поработали над их разрушением. Мощный динамический удар в одно мгновение перемолол дома в груды щебня, дробленого кирпича и обломков бетона, на остатках оплавленных стен виднелись черные следы гари. Из расщелин руин высовывались покрытые острыми колючками стебли растений с овальными листьями. Увенчанные ядовито-зелеными цветками, они покачивались, даже когда не было ветра, и роняли на крошево кирпичей густую изумрудную слизь.

Повинуясь жесту Лациса, гранатометчик уперся коленом в асфальт. Выдвинул телескопическую трубу и начал прицеливаться в первого круглоголового. Тратить драгоценную гранату на такую мишень было непозволительной роскошью. Расчет строился на том, чтобы напугать остальных мутантов. Раз и навсегда отбить у них охоту преследовать отряд.

Палец солдата уже коснулся спускового устройства, но стрелять не пришлось. Мутанты одновременно вскинули головы к темному небу и заверещали так, что у людей заложило уши. В следующую секунду круглоголовые бросились врассыпную. Часть рванула обратно к Сретенскому монастырю, остальные начали взбираться на горы мусора, окружавшего площадь. Самый прыткий из мутантов почти достиг гребня горы, но скрыться за ним не успел. Колючий стебель обвил его заднюю конечность. Рывок. Мутант упал. Зеленый цветок рванулся к нему со стремительностью атакующей змеи и на подлете выплюнул фонтан изумрудной слизи. Верещание резко оборвалось. Круглоголовый забился в конвульсиях. Теперь тишину нарушало только шуршание колючих стеблей, которые сползались к добыче со всех сторон.

Люди все еще не могли понять причину панического бегства мутантов, озирались по сторонам… А угроза исходила сверху.

Первым пикирующего птеродактиля заметил Мартин. Прижав кожистые крылья к туловищу, крылатый ящер несся прямо в гущу отряда. На этот раз бросаться врассыпную пришлось людям. Смельчака, который решился бы выпустить по птеродактилю хоть одну очередь, не нашлось. Панике поддались даже прославленные герои Габуния и Лацис. Позабыв о том, что должны командовать отрядом, они заметались по площади в поисках укрытия. В суматохе кто-то налетел на гранатометчика и сбил его с ног. РПГ покатился по асфальту.

Неожиданно крылатый ящер изменил траекторию полета. Властелин ночного московского неба отыскал себе более крупную добычу. Птеродактиль вонзил свои серповидные когти в темную массу, которая лежала среди обломков бетона и казалась неживой. Когда крылатый монстр, отчаянно молотя крыльями по воздуху, оторвал добычу от земли, стало видно: то, что казалось неодушевленным предметом, на самом деле было громадным пауком. В отличие от его подземных собратьев, головогрудь паука покрывала не коричневая шерсть, а черные хитиновые пластины. Пробить их было не под силу даже когтям птеродактиля.

Как только паук дернулся, ящер выронил свою добычу. Он пошел на новый круг, набирая высоту для очередной атаки. Но и разъяренный паук убегать не собирался. Продолговатая голова поднялась вверх. Вслед птеродактилю полетела тугая струя серой слизи. Паук отступил в сторону, уперся восемью суставчатыми ногами в обломки строительного мусора и резко мотнул телом. Обвитое паутиной тело крылатого ящера рухнуло на землю. Новая струя паутины налипла на крылья. Паук и птеродактиль поменялись ролями. Охотник стал добычей! Прыгнув на ящера, паук выплюнул облако серого дыма, настолько плотного, что различить детали окончания поединка стало невозможно. Слышно было, как отчаянно бьется за свою жизнь крылатый монстр. Все реже вздымались перепончатые крылья. Наконец все стихло. Серое облако продолжало висеть над местом поединка.

В полной тишине прошла минута, другая. Диверсанты постепенно приходили в себя. Гранатометчик наклонился, чтобы поднять свою трубу, но его оттолкнул Лацис. Он сам поднял РПГ и навел его на облако. Вовремя. Паук уже справился с птеродактилем, выбрался на открытое пространство и спускался на площадь. Мартин нажал на спусковой рычаг. С гулким хлопком РПГ выбросил реактивную гранату. Против нее хитиновый панцирь паука не устоял. Мощный взрыв разбросал останки чудища по всей площади, а одна из суставчатых ног упала в метре от Лациса.

Круглоголовые боялись птеродактилей. Паук победил крылатого ящера, а человек с его оружием оказался сильнее паука. Мартин швырнул дымящуюся трубу на асфальт. Это сражение удалось выиграть, но радоваться было нечему. Плата за короткий отрезок пути оказалась слишком высокой. Теперь у диверсантов не было гранатометов, погиб один боец. Придется идти к цели в обнимку со смертью.

* * *

Владар помог Томскому сесть. Большой необходимости в этом не было, поскольку силы вернулись полностью. Сознание того, что удалось прорвать блокаду, ускорило его возвращение в ряды полноценных бойцов.

Толик с интересом осматривал станцию, служившую команде Русакова базой.

Электричество на Автозаводской экономили. Лампочки, свисавшие с натянутой под потолком проволоки, были выключены, но платформу островного типа освещали расставленные на металлических треногах лампы с машинным маслом. Очень понравились Томскому колонны не виданного раньше желто-лилового цвета. Путевые стены были облицованы мрамором приятного для глаз теплого оттенка и освещались вставленными в специальные отверстия факелами. Капитальных помещений станция не имела. По крайней мере, на платформе. Только несколько латаных-перелатаных палаток да натянутых у стен занавесок.

О занятиях и профессиональных предпочтениях жителей Автозаводской красноречиво говорил длинный, через всю платформу, дощатый стол. К нему крепились струбцины, тиски, электрические и ручные станки со шлифовальными кругами. Вперемежку со слесарными инструментами лежали и ржавые, и начищенные до блеска детали. Это было настоящее царство подшипников, муфт, рессор и валов. Четверо рабочих возились с почти собранной ручной дрезиной. Сварщик в защитных очках тыкал электродом в стальной ящик, вырезая в нем квадратное отверстие. Два подростка с пыхтением вертели большое деревянное колесо. Установленное в специальной раме, оно вместе с хитрой системой блоков заменяло электрические тали. Командовал пацанами сухонький старичок в промасленном комбинезоне. Когда колесо застопорили, он полез с отверткой под висящий на веревках дизельный движок. Помощники застыли рядом в ожидании дальнейших приказов.

При всем этом нельзя было утверждать, что работа кипела. Большинство обитателей Автозаводской сидели, разбившись на кучки по пять-шесть человек. Многие лежали, кто на сплющенных в блин матрацах, кто на обрывках картона. По залу расхаживали мужчины с автоматами, женщины с маленькими детьми. Все почему-то молчали.

Толик решил, что Город Мастеров возник на Автозаводской не случайно, – само название станции свидетельствовало о том, что на поверхности когда-то действовал крупный завод. Очевидно, спасшиеся рабочие и стали первыми жителями Автозаводской. Вывод казался логичным, но у Толика осталось много вопросов. Имелась у Автозаводской какая-то странность. Загадка, которую Томский пока разгадать не мог. Он спросил бы об этом у Русакова, но тот вместе остальными ушел по делам.

Рядом с Томским остался только Владар. Он долго не сводил с Толика глаз и наконец пробормотал:

– Ничего не понимаю. Вы не могли выжить. Судя по размерам ран, паук впрыснул в вашу кровь столько яда, что им можно было убить и слона. Даже специальная сыворотка помочь не могла. Я не совсем врач, но уверен, что в вашем случае налицо медицинский парадокс. Или…

– Или чудо, отец Владимир? – улыбнулся Толик. – Вижу-вижу, к чему вы клоните. Разочарую вас. Бог тут ни при чем… Тут, скорее, дьявольские козни.

И Томский рассказал Владару об эксперименте профессора Корбута, который возомнил себя Господом и решил вмешаться в человеческую природу. О том, как профессор надеялся, изменив ДНК подопытных, сделать из них совершенных солдат – в том числе разрушив их личности. Анатолий оказался среди его лабораторных крыс. Эксперимент не увенчался успехом, хотя некоторую закалку Толя успел получить.

– Очень интересно, – заключил старик, выслушав рассказ. – Думаю, о своих возможностях вы пока мало знаете.

– Мои товарищи, генетическая перестройка которых удалась, заплатили своими душами. Корбут превратил их в механизмы… – покачал головой Толя. – Я не знаю, какую цену за эту неуязвимость еще придется заплатить мне. Но это – потом. А сейчас…

Толик встал, встряхнулся и с удовольствием, до хруста в суставах, потянулся.

– Сейчас бы для полного счастья перекусить…

Владар дал понять Томскому взглядом, что тот сказал нечто неуместное.

– Хм… Перекусить. – Владар почему-то перешел на шепот и тревожно оглянулся по сторонам: – Да уж, не помешало бы, но с едой тут большие проблемы. Из-за блокады…

Блокада! Тут Томский вспомнил все. Личная кара товарища Москвина непокорной станции за то, что ее жители осмелились приютить мятежников.

Красные не только лишили жителей Автозаводской возможности покидать пределы своего тесного мирка. Станция имела свою специфику. Она ремонтировала технику, изготавливала нужные жителям Метро механические приспособления. Город Мастеров производил все, что угодно, только не еду. Блокада отрезала станцию от привычных точек сбыта и обрекла ее жителей на голод.

Теперь стало ясно, почему на Автозаводской было так тихо, а большинство рабочих мест пустовало. Не имело смысла трудиться, если произведенный продукт нельзя было сбыть. Невозможно же самим жрать всю эту технику!

Догадка оказалось верной, но суть того, что происходило на станции, Томский окончательно понял и прочувствовал, когда решил пройтись по платформе. Взгляд упал на лист бумаги, приклеенный к одной из колонн. «Нормы выдачи грибной похлебки», – гласила написанная корявым почерком надпись. Листок был разграфлен. В одной колонке шел перечень профессий и возраста жителей станции. В другой – вес похлебки в граммах. Причем цифры в последнем столбике уже несколько раз зачеркивались. Норма день ото дня уменьшалась. Сегодня, например, рабочие получали по двести пятьдесят, солдаты, задействованные на дежурстве, – триста, женщины – двести, а дети – сто пятьдесят граммов похлебки.

В приписке под таблицей сообщалось, что все обитатели станции имеют право на дополнительный паек – пятьдесят граммов свиного сала. Его рекомендовалось обжаривать на огне, чтобы убить микробы. Значит, сало было не первой свежести. Похлебка вряд ли была питательной, а при таких нормах выдачи она, скорее всего, просто разжигала аппетит, а не утоляла голод.

Толик двинулся было дальше, но замер, услышав чье-то бормотание. Привалившись спиной к колонне, на голом полу сидела седая старуха лет восьмидесяти. В глазах ее тлело безумие; она не переставая что-то бубнила себе под нос. Томский наклонился и прислушался.

– Полынь, крапива, лебеда, полынь, крапива, лебеда, полынь, крапива, лебеда… – повторяла она, как заведенная.

Заметив смотревшего на нее Анатолия, старуха протянула к нему исхудавшую руку и вцепилась в рукав.

– Нет травы… – Старуха показала пальцем на сновавших по перрону людей… – Смотри, они все истоптали… Нет травы…

Томский еле вырвался из цепких пальцев безумной старухи.

Он направился к слесарю в комбинезоне, чтобы спросить, где искать Русакова. Старика на месте не было. Он стоял у стены рядом с коробкой рубильника. По всей видимости, работа с движком требовала большой точности, а света не хватало. Старик опустил рычаг рубильника. Вспыхнули лампочки под потолком.

Теперь Томский увидел все, что раньше скрывалось от него в неверном свете факелов. Бледные изможденные лица. Темные круги под глазами. Одежда, болтавшаяся на телах, как на вешалках. Блокада превратила Город Мастеров в Королевство Голода.

Часть третья

Час Терминатора

Глава 21

Город мастеров

Скрежет крышки люка. Лязг цепи. Резкая боль в пояснице.

Григорий обрадовался и звуку и боли. Звуку – потому, что он отличался от монотонного, сводящего с ума «бум-хлюп». Боль же была веским аргументом в пользу того, что он жив, а не утонул, как казалось. Его вытаскивали из карцера, а это означало возвращение в более или менее нормальный мир. Реальность, где существовало много звуков и яркого света.

Носов хорошо помнил рассказы о тех, кто побывал в карцере. Снова выбраться наружу оказывалось не менее тяжким испытанием, чем оказаться в кошмарной одиночке. Прежде всего, из-за яркого света. Значит, первым делом надо зажмуриться и к свету привыкать постепенно. Григорий собирался закрыть глаза, но тут увидел странный прямоугольник на облицованной листовым железом стене шахты. Он существовал на самом деле!

Григория втащили на платформу. Он сразу упал, и раздосадованный охранник, не удержавшись, пнул карлика сапогом в бок:

– Вставай! Нечего прикидываться. Каких-то двенадцать часов в яме просидел, а под жмура косишь. Со мной этот номер не пройдет.

Коротышка встал и даже постарался удержаться на ватных ногах. Охранник удовлетворенно хмыкнул. Носову не давала покоя мысль о прямоугольнике, который он заметил в шахте. Он мог быть выходом в горизонтальный штрек, которого создатели карцера просто не заметили. При случае надо бы изучить яму как следует. Эта мысль так заняла Григория, что он даже слабо улыбнулся.

И тут же помрачнел вновь. Вряд ли ему представится случай исследовать яму: его вытащили слишком рано, а это может означать только одно – терпение коменданта лопнуло.

Тем не менее, Григорий внимательно осмотрел ближайший к шахте участок Берилага. Карцер располагался на приличном удалении от клеток и постов. Ближайшая лампочка горела так далеко, что свет ее сюда почти не доставал. Часовым нужно иметь очень хорошее зрение, иначе невозможно рассмотреть, что творится в этом месте.

Как и ожидал карлик, охранник повел его прямиком к коменданту. Шагая мимо клеток, Григорий намеренно замедлил шаг у той, где сидела Елена. Девушка увидела старого знакомого. Они просто обменялись взглядами, улыбнулись друг другу. Обоим стало легче. Охранник выругался, толкнул Носова в спину. Вместо того чтобы ускорить шаг, коротышка остановился. Пока охранник тупо таращил глаза и приходил в себя от удивительной наглости узника, тот прошмыгнул у него под рукой. Схватился за прутья клетки.

– Когда придет Коля, передай ему, что я не сломался… Обязательно скажи ему…

На этот раз охранник ударил зэка прикладом автомата. Не позволил упасть, а схватил за шиворот и поволок к вестибюлю.

Комендант встретил Носова молча. Исчезновение Шестеры отбило у Чеслава охоту шутить в привычной, язвительной манере. Он приказал привязать Григория к табурету. Своими руками разорвал рубаху на его груди.

– Близняшки должны быть похожими друг на друга, а у тебя с братом наблюдаются серьезные отличия. Сейчас я попробую устранить досадное недоразумение, если ты, конечно, не скажешь, где Шестера.

– Я дрессировщиком к тебе не нанимался. Сам ищи…

ЧК ожидал подобного ответа. Кивнул, достал из-под стола паяльную лампу. Рядом положил обрезок стальной арматуры.

– Никогда до конца не понимал мутантов. Единственное, что знаю наверняка, – с вами можно разговаривать только на языке боли. Только его вы, уроды, и понимаете. Это как дрессировка зверей в цирке: все только через страх и через боль. Выходит, вы звери. А значит, с вами только по-зверски и надо…

Носов смотрел, как раскаляется на огне паяльной лампы металлический прут. Ему стало страшно. Но он знал, что его брат выдержал такую пытку. И убежал. Носов оставил Чеслава с носом. Григорий неожиданно для себя рассмеялся.

Корбут услышал смех коротышки. Схватил прут и помахал им у него перед лицом. Потом легонько коснулся обнаженной груди, опалив волосы. Григорий стиснул зубы так, что на щеках выступили желваки.

– Последний раз. Где Шестера? – уже не сдерживая себя, крикнул Корбут.

– Насчет Шестеры не в курсах, гражданин начальник… – Носов гордо вскинул голову. – Одно знаю точно. У тебя нет физических отклонений, просто дурная наследственность. Сумасшедший папашка, сыночек – психопат.

Чеслав приставил прут к груди Носова и нажал с такой силой, что табурет перевернулся. Это не остановило палача. Он принялся тыкать прутом в грудь карлика и остановился лишь тогда, когда понял, что проволока остыла и не может больше причинять ожогов.

Корбут вернулся к паяльной лампе. Дверь кабинета открылась. На пороге стоял Берзин. Увидел лежавшего на полу зэка и осуждающе покачал головой:

– Ого! Не слишком ли ты разошелся, а, Чеслав? Товарищ Москвин может этого не понять…

– Не твое дело! – рявкнул комендант. – Не видишь разве, что мешаешь? Я занят. Никого не принимаю! А Москвин мне больше не указ. Через пару дней в моих руках будет такой козырь, что генсек станет ходить передо мной на задних лапках и вилять хвостом. А ты… пошел…

– Не советую тебе заканчивать фразу, – недобро произнес Тихоня. – Вдруг придется пожалеть. И вытри губы. Кажется, они у тебя в пене.

Пальцы Корбута разжались. Прут упал на пол. Таким тоном с ним не разговаривал даже Москвин. Он пригрел на груди змею! Позволял Берзину слишком много, и этот хлюпик посчитал доброе отношение к себе проявлением слабости. Решил, что другу отца можно все. Захотел на правах мудрого дядюшки читать нотации. Пора раз и навсегда усмирить не только заключенных. Пришло время подавлять признаки неповиновения внутри своего круга.

– Пошел вон. А в следующий раз запишешься ко мне на прием. Вон!

– Вон так вон, – усмехнулся Берзин. – Я ухожу, товарищ комендант. А ты запомни, что сегодня перегнул палку и оказался не прав.

Дверь за Яковом захлопнулась. Корбут поднял прут. И тут же швырнул его в стену. Продолжать пытку он больше не хотел. Он вызвал охранников, приказал развязать и унести Носова. Долго мерил шагами кабинет. Настроение у ЧК было не просто паршивым. Ситуация выходит из-под контроля. Исчезновение Шестеры… Бегство Томского… Ссора с Яковом… Одно к одному!

А ведь Берзин прав. Он заработался, изнервничался за последние дни. Требовалась, причем срочно, небольшая передышка. Лекарство от нервных перегрузок можно было найти только в одном месте – в Черкизоне. Конечно, коменданту образцово-показательного лагеря не пристало шляться среди бродяг, торговцев оружием, содержателей вертепов и организаторов гладиаторских боев. Как-никак он был не просто коммунистом, а принадлежал к ее элите, к тем, на ком держится Красная линия.

Однако время от времени в нем просыпалось непреодолимое желание увидеть гладиаторские бои с их кровью, по́том, сломанными костями, пробитыми головами. Тогда он наряжался в потрепанный плащ, надвигал на лицо капюшон, набивал карманы патронами. И пешком отправлялся на станцию Черкизовская, а оттуда в Черкизон, где покупал себе запретные удовольствия.

Там Чеслава знали как богатого и щедрого парня. Гладиаторские бои устраивались для него в закрытом просмотре. В зависимости от настроения комендант платил за бои с мутантами против мутантов, с мутантами против людей, но чаще всего с людьми против людей.

Сегодня ЧК с удовольствием поглядел бы, как пара мутантов разрывает одного человека. Зажав под мышкой длинный плащ, комендант покинул кабинет, подчеркнуто спокойным шагом прошелся вдоль перрона и, уже не сдерживая себя, торопливо сбежал по земляной аппарели в ведущий на Черкизовскую туннель.

Едва затихли шаги Чеслава, как из дальнего угла вестибюля появился Тихоня. Он изучил Корбута как свои пять пальцев. Точно знал, куда отправился комендант и сколько там пробудет. Времени для того, чтобы как следует обыскать кабинет Чеслава, у Берзина было предостаточно…

* * *

Толик подошел к старику-слесарю. Поздоровался.

– Где можно найти товарища Русакова?

– А-а… Русакова. – Старик даже не взглянул на собеседника, продолжая вывинчивать какой-то болт. – В южном вестибюле. В госпитале.

Только вблизи Томский увидел, насколько худым был старик. Кожа да кости. Каждое движение давалось ему с трудом, но он упорно продолжал возиться с двигателем. В такой ситуации его труд мог бы показаться бесполезным. Но только на первый взгляд. Старик знал, что делает. Работа помогала отвлечься от мрачных мыслей. Не предаваться отчаянию. Вот и пацаны, которых слесарь заставил заниматься делом, хоть и выглядели не слишком упитанными, но иногда улыбались. Автозаводская пыталась справиться с навалившейся бедой. Выстоять или умереть за свои убеждения.

Томский шел по платформе, рассматривая отлично сохранившиеся мозаичные панно на путевых стенах. Всего их было восемь. На восточной стене мозаики изображали рабочих, которые возились у танка с непропорционально огромной башней. Другие картины посвящались разным цехам большого завода. Западную путевую стену украшали панно, изображавшие погрузку бомб в самолет, трактора, рыбаков, тянущих сети, битком набитые рыбой, и корабли, сошедшиеся в морском поединке. К последней мозаике была прислонена деревянная лестница. Молодая женщина протирала панно тряпкой. Ей помогала девочка, стоявшая внизу. Мать передавала ей тряпку. Малышка полоскала ее в ржавом ведре, отжимала и возвращала матери.

Потомки рабочих, в честь которых была названа станция, берегли память о своих предках. Отвоевывали ее у времени, норовившего стереть все воспоминания о жизни на поверхности. Великое дело – традиции. Стоило забыть о них, пустить все на самотек, как зверь по имени Метро заглатывал все, что осталось от погибшей цивилизации. Пережевывал и выплевывал, заменял старые людские традиции на свои собственные нравы и обычаи. Простые и жестокие. Ставящие во главу угла слепое стремление выжить. Продолжать есть, пить и дышать, даже превратившись в человекообразных обезьян. Даже превратившись в чудовищ.

Девочка обернулась и посмотрела на Толика. Худенькое личико, обтянутые кожей скулы, бледные губы и огромные серые глаза. Маленькая жительница Автозаводской улыбнулась незнакомцу, помахала рукой и вновь склонилась над своим ведром.

Томский остановился. Начал обшаривать свои карманы в надежде отыскать хоть что-нибудь съестное. Пустые старания. Он ничем не мог помочь хотя бы одному голодающему. По крайней мере, сейчас. Но как только доберется до Красной линии, обязательно заставит коммуняк пожалеть о том, что они здесь натворили.

У выхода на эскалатор рядом с потухшим кузнечным горном горел костер. В квадратной стальной коробке на четырех ножках пузырилась пресловутая грибная похлебка. Раздачей пищи руководила крупная женщина, одетая в мужскую камуфляжную форму. В переднике, с засученными рукавами, она сноровисто опускала в варево черпак, наливала похлебку в подставленные миски, кружки и консервные банки. Ставила на весы. В зависимости от их показаний добавляла и отливала похлебку. Получившие порцию далеко не уходили. Сразу опустошали свою посудину и с унылым видом следили за дальнейшей раздачей.

Толик вдруг понял, что не чувствует запаха похлебки. Если суп, который недавно готовил Аршинов, источал невообразимый аромат, то варево, выдаваемое на Автозаводской по спискам, было слишком жидким, даже чтобы пахнуть. Но здесь оно было единственным настоящим богатством.

Небритый мужичок в синей спецовке, с гаечным ключом в кармане, бережно нес свою банку к краю стола. Он смотрел на суп с таким вожделением, что не заметил хищного взгляда тощего как жердь парня, притаившегося за горном. Парень успел не только опорожнить свою миску, но и вылизать ее до блеска. Теперь положил глаз на чужую порцию. Томский понял, что сейчас произойдет, но помешать тощему не успел. Тот бросился на мужичка и попытался вырвать у него банку с похлебкой. Непродолжительная борьба, и банка покатилась по гранитному полу.

– А-а-а! Что ты наделал?! – Обливаясь слезами, мужичок опустился на четвереньки и принялся лакать разлитую похлебку прямо с грязного гранитного пола.

Тощий в замешательстве смотрел на приближавшуюся раздатчицу. Женщина без предупреждений грохнула грабителя черпаком по голове.

– А ну, пошел вон! И чтоб больше мне на глаза не показывался, ирод!

Теперь завыл тощий. Рука у раздатчицы оказалась тяжелой. Когда парень отнял руку от головы, его пальцы были в крови. Пошатываясь как пьяный, он добрался до стола, рухнул на скамейку и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Я просто хочу есть. Жрать! Кушать! Разве прошу слишком много? Вы не имеете права на мне экономить!

Томский поспешил покинуть платформу.

Однако в южном вестибюле, куда он поднялся, дела обстояли гораздо хуже.

Этот вестибюль был двухэтажным, с куполообразным, украшенным серпом и молотом потолком. Везде, где только можно, на полу лежали люди. Оказалось, что те, кого Толик видел на платформе, чувствовали себя еще относительно неплохо. А в развернутом здесь госпитале умирали от истощения те, кто уже не мог самостоятельно передвигаться.

Укрытая грудой тряпья женщина тихим голосом жаловалась на холод. По ее бледному лицу стекали капли пота. Бредил лежавший у стены мальчик лет десяти. Его синеватые веки подрагивали, а запекшиеся губы безостановочно шептали что-то маловразумительное. Что-то о еде… Какой-то мужчина сидел у изголовья женщины, скорее всего, жены. Держал на коленях миску с похлебкой, опускал в нее ложку и подносил ее к губам больной. Та была не в себе, мотала головой, и драгоценный суп выплескивался прямо на порванное синее одеяло.

Всхлипывания и оханья, причитания и рыдания сливались в один протяжный стон. Он резал слух, заставлял сжиматься сердце. Толе хотелось как можно скорее покинуть эту обитель страданий и вернуться на платформу, однако он заметил впереди знаменитую кожаную тужурку Русакова.

Комиссар вместе с остальными стоял над тремя укрытыми кусками брезента трупами. Большим, средним и маленьким. Толик был готов поклясться, что глаза сурового командира Первой Интернациональной были влажными от слез.

– Такие дела, Томский, – тихо произнес Русаков, когда к нему подошел Анатолий. – Пацаненок. Четыре года. Болел гастритом и нуждался в особом питании, а здесь, сам понимаешь, откуда ему взяться. А местной пищи организм не принимал, парня тут же наизнанку выворачивало. Вчера умер, а сегодня его мать перерезала себе вены. Отца только что вытащили из петли… Вся семья погибла. Под корень истреблена, понимаешь, Толян?

Томский расстроенно кивнул, а комиссар вдруг схватил его за отвороты куртки и принялся трясти.

– Да ни хрена ты не понимаешь! Их убил я! Они умерли из-за того, что дали приют Бригаде. Могли бы спокойно работать. Всегда есть досыта. Так нет же: пустили меня на станцию. И вот… Зачем вся эта треклятая борьба, если мы не в состоянии никого защитить?

Толик не сопротивлялся. Просто молча терпел. Понимал, что комиссар успокоится, как только выплеснет свое горе. Так и вышло. Русаков взял себя в руки.

– От истощения умерли пятьдесят восемь человек. В том числе – одиннадцать детей. Столько же погибнет к концу недели. Дальше будет еще хуже. Провизии осталось самое большое на три дня. Меня просят сказать речь. Не смогу. Может, выручишь?

Томский машинально кивнул, хотя не знал толком, что будет говорить жителям Автозаводской. Через полчаса все кто мог собрались в центре платформы. Толик не стал забираться на стол, потому что решил: не станет толкать речь и сыпать лозунгами, а просто поговорит с людьми. Начать хотел со слова «товарищи», но передумал:

– Друзья! Друзья… Я прошел через многие станции, но нигде еще не видел такого горя, как здесь. Никакие чудовища не способны так изощренно издеваться над людьми… А ведь вы ничего не сделали, чтобы заслужить это изуверское обращение! Мы знаем, кто это делает с вами, и мы знаем, почему. Красная линия заставляет вас платить за то, что вы не растеряли остатки совести. Они наказывают вас за поддержку Бригады так же, как фашисты в войну наказывали деревни, кормившие партизан. Это не все! У Красной линии больше общего с фашистами, чем мы думали… На Улице Подбельского они учредили настоящий концлагерь, где мучают и убивают людей только за то, что они думают иначе или выглядят не так, как все. В этом концлагере томится моя беременная жена. Ее держат заложницей, чтобы заставить меня принести Москвину контейнеры с бактериологическим оружием. Компартия собирается истребить население непокорных станций при помощи чудовищного вируса… Друзья! Эти люди потеряли право называться коммунистами. Эти люди потеряли привилегию считаться революционерами! Эти люди не имеют права называться людьми! Я… Мы… – Толя оглянулся по сторонам, встречаясь взглядами со своими товарищами, – Лёха Аршинов, Коля Носов – Вездеход… Кольцов… Мы собираемся помешать им. И мы обязательно вернемся сюда, чтобы прорвать блокаду Автозаводской! Потому что, пока на этой станции не закончится голод, я не смогу спать спокойно… Держитесь, братья!

Томский замолчал.

Над платформой повисла тишина. И когда Толя уже было решил, что его слова остались неуслышанными, вперед вышел сухонький старичок в синем комбинезоне.

– Этот парень дело говорит, – сказал он тихим, дрожащим от слабости голосом. – Тяжело не только нам. Мне семьдесят, и сам я – коммунист. Из настоящей партии. А те, кто называет себя коммунистами сейчас, это карьеристы, которые ради укрепления своей власти готовы на любую подлость. Если не остановить банду Москвина, скоро в Метро появятся десятки вымирающих станций. К тому же я давно знаком с Колей Носовым. Он к плохому делу не пристанет. Этот хлопец на стороне таких, как мы, – простых работяг. Я – за то, чтобы помочь ребятам!

Старик вскинул руку, призывая жителей Автозаводской голосовать. Второй подняла руку женщина, которую Томский видел на лестнице у панно. Малышка-дочь последовала ее примеру. Не прошло и десяти секунд, как к потолку взметнулись десятки худых рук. Автозаводская благословила Первую Интернациональную на бой с красными.

Толик и товарищи пожимали руки поверившим в них людям. Знакомая девочка не сводила с Томского глаз, а набравшись смелости, подошла и протянула металлический кругляш диаметром в пять сантиметров. На одной стороне этой медали была старательно выгравирована буква «А» под скрещенными отверткой и гаечным ключом. Вторую сторону украшал цветок и надпись «Наташке от отца».

– А батя не заругает? – улыбнулся Томский, пытаясь вернуть медальон малышке.

Та покачала головой.

– Не заругает. Папку похоронили на прошлой неделе, а мою кругляшку мама велела отдать тебе. На удачу.

Не дожидаясь благодарности, малышка убежала. Толик еще раз посмотрел на герб Города Мастеров. Бережно положил медальон в нагрудный карман, застегнул пуговицу.

Подошел Аршинов, хлопнул Томского по плечу:

– Пора, Толян. Уже ушли готовить для нас оружие и снаряжение. Даже жратвы обещали на дорожку собрать. Вот люди! Сами от голода подыхают, а последним делятся. Гадом буду, если с краснопузыми за Автозаводскую не посчитаюсь.

Толик кивнул:

– Я тоже.

Русаков привел отряд в эскалаторный зал южного вестибюля. Все вошли в первую из трех служебных дверей, отделанных арками из красноватого мрамора. В просторной подсобке на деревянном столе были аккуратно разложены защитные костюмы, противогазы, несколько мощных аккумуляторных фонарей, десяток автоматов Калашникова и даже здоровенный тесак-мачете. Им сразу завладел Банзай. Замахал тесаком с такой ловкостью, словно давно им пользовался. Товарищи с восхищением наблюдали за азиатом, который хоть и родился в Метро, но определенно перенял на генетическом уровне навыки владения холодным оружием от своих воинственных предков.

Возникли проблемы с Пьером. На великана не влезал ни один из защитных костюмов.

– Да ему и не надо, – хмыкнул Аршинов. – Кожа толстая, как у бегемота. Ее никакая радиация не прошибет.

В конце концов, здоровяку отыскали подходящую одежку. Костюм оказался старым. От многочисленных заплат на нем не осталось живого места, но выбирать не приходилось. Когда Пьер облачился в свои потрепанные доспехи, сразу стал похож на бродягу.

– А ну, поворотись-ка, сынку. – Неунывающий прапор критически осмотрел костюмчик. – М-да. В таком виде хорошо на церковной паперти стоять. Тут и последний жадюга червончик подал бы. Главное – научиться гнусавить про многие лета. Правда, отец Вольдемар?

Веселье Аршинова прервал стук в дверь. Мужчина лет шестидесяти, в застиранном добела милицейском кителе без погон и в штанах с тонкими красными лампасами, втащил в комнату увесистый мешок. Вытер выступивший на лбу пот.

– Я, ребята, вам подарочек приволок. Тут такая канитель. Раньше постовым милиционером в метрополитене служил. Тому, кто болтает, что в те времена повсеместная тишь да благодать была, не верьте. Война только затихала, но никогда не прекращалась. Станции и поезда аккурат раз в полгода взрывали. Исламистские камикадзе. Женщины-мусульманки. Одну из них мы и вычислили за пару часов до того, как Москва в руины превратилась. По всем правилам упаковали. Только вот поясок сдать куда следует так и не успели.

Мужчина наклонился над мешком, вытащил толстый брезентовый рулон и расстелил на полу.

– Вот оно – оружие третьего тысячелетия. Пояс шахида.

Брезентовый прямоугольник с отверстием для головы и рядами нашитых карманов мало походил на пояс. Скорее был жилетом. В каждом кармане размещалась металлическая трубка с резьбой и навинченной на нее шестигранной гайкой-колпачком. Гильзы со взрывчаткой соединялись двухцветными проводами, а те, в свою очередь, шли к маленькой коробочке с тумблером.

– Долго эта штуковина у меня без дела пылилась, – продолжал бывший милиционер. – Только сейчас нашлись желающие взорвать себя вместе с блокпостом красных. Можно, конечно. Но какой смысл? Придут другие. Москвин еще сильнее закрутит гайки. Вот мы и решили всем миром – отдать эту штуковину вам. Авось сгодится. Тут очень много тротила. Он не теряет боевых качеств от длительного хранения. Взрывается только от детонатора. Воды, огня и ударов не боится. Даже пуля этой взрывчатке нипочем.

Русаков молча пожал мужчине руку. На поверхности тротиловый набор при случае мог оказаться весьма полезным. Мешок собирался подхватить Пьер, но его опередил Владар.

– Я понесу. А то все хожу-хожу, будто на прогулке. Стрелять из автомата не хочу, помочь чем-то надо.

Толик внимательно посмотрел на Кольцова. Говорил тот мало, старался не привлекать к себе внимания и редко проявлял инициативу. А тут схватился за мешок. Странно. Может, неразговорчивым Владар был потому, что Аршинов норовил зацепить его при каждом удобном случае? Вряд ли… Насмешки и подтрунивания прапора не производили на священника никакого впечатления. Просто он, как все остальные, имел свою цель. Какую? Толик решил вызвать Кольцова на откровенность. Другого случая могло и не представиться.

– Отец Владимир, а разве вам обязательно выходить наверх? – спросил он. – Может, останетесь?

– Думаете, стоит? А я считаю, что и мне там дело найдется. В крайнем случае, просто на солнце или луну полюбуюсь. Нет, я с вами пойду до конца, и не думайте возражать.

Томский внимательно посмотрел старику в глаза и понял, что тот принял окончательное решение. Может, была и у него и цель, и миссия, и жизненный путь… Знать бы, какой.

Толя кивнул и дал команду строиться. Выход к гермоворотам находился в южном вестибюле. Чтобы добраться до него, опять пришлось идти мимо умирающих от голода жителей Автозаводской. И это разжигало в Толином сердце жажду мести.

Глава 22

Псы Чкаловской

Гиви был вне себя от злости. Готов был разорвать на куски Мартина, который шагал впереди отряда так уверенно, будто всю жизнь только и делал, что дефилировал среди руин. Жаль, что противогаз скрывал лицо Лациса, – наверняка под маской – перекошенная от страха физиономия! Сам Гиви готов был наложить в штаны, а сознание того, что боится не только он, принесло бы облегчение. Габуния не ведал страха в Метро. С легкостью убивал и людей, и тварей. Там он был хищником, а тут – добычей. Легкой добычей.

Чертов Мартин опередил его, первым схватившись за гранатомет. Сейчас он конечно же чувствует себя героем. А ведь подстрелить паука мог бы и он. Стоило только быть чуточку расторопнее и… смелее. Габуния ни за что не хотел уступать пальму первенства Лацису. Он даже намеренно отстал от взвода, чтобы продемонстрировать, что ничуть не боится идти без сопровождения.

После стычки с пауком взвод сделал два поворота и пересек поросший чахлыми кустиками пустырь. Вновь вышел на дорогу и теперь двигался вдоль развалин огромного здания. Его верхушка словно была срублена гигантским топором. О том, каким дом был в свои лучшие времена, оставалось судить по изящному изгибу, которым заканчивался торец строения. Чуть дальше виднелись останки еще двух изогнутых дугой домов. Архитекторы, проектировавшие эту улицу, по всей видимости, питали слабость к плавным линиям.

Габуния напряг память. Судя по карте, сейчас они находились на проспекте академика. Сладкова? Нет, Сахарова. Гиви не смог удержаться от ехидной усмешки. Академики, мать их так. Очкастые упыри, изобретавшие всякую хренотень. Этот Сахаров, кажется, собрал какую-то бомбу. Назвал своим именем целый проспект. И что? Нет ни академика, ни проспекта. А он, Гиви Габуния, с трудом перемножавший дважды два, живехонек и может насмехаться над развалинами того, что должно было увековечить память академика. Матушка-природа тоже не дура и знает, кого выбирать себе в сыновья.

Раздухарившись, Габуния стал меньше глазеть в черные проемы выбитых окон, перестал ловить каждый звук. Может, мутанты приуныли, увидев горькую участь своего собрата, которому всадили гранату в бок? Так или иначе, взвод без происшествий миновал проспект и свернул на Садовое кольцо. Идти по широкой магистрали стало значительно проще. Понятное дело, остовов машин здесь тоже хватало, но и оставалось достаточно места, чтобы лавировать между грудами искореженного металла.

Земля словно решила дать людям передышку. Кроме вздохов ветра и хруста мусора под ногами, не слышалось ни единого звука. Габуния осмелел настолько, что был уже не прочь столкнуться с мутантом средних размеров. Однако никто из жителей мертвого города не спешил выступить против грозного Гиви.

Прошел час, прежде чем Габунии представился шанс отличиться. Взвод во главе с Лацисом находился в пятидесяти метрах, и никто, кроме Гиви, не услышал нового звука. Где-то хлюпнуло. Габуния остановился. Ладонь правой руки машинально сомкнулась на заточке и тут же перекочевала к курку автомата – приближаться к вероятному противнику слишком близко не стоило. Габуния свернул на обочину, перепрыгнул покосившийся бордюр. Луч фонарика выхватил из темноты приземистое строение. Уходившую под землю лестницу. Свисающие с потолка гирлянды бледно-зеленых растений неизвестной породы. Погнутые перила. Гиви разглядел несколько выпуклых букв на фронтоне – «К», «А» и «Л». Что еще за?.. Склад дерьма? Поразмыслив, Габуния нашел-таки правильное объяснение – спуск на станцию метро «Чкаловская».

Однако звук доносился не из-под земли. Хлюпало в месте, скрытом от взгляда парапетом метровой высоты. Даже не хлюпало. Чавкало – вот подходящее слово. Гиви взял автомат наизготовку и медленно двинулся на источник звука. Шаг, второй. От волнения Габуния стал дышать чаще. Стекла противогаза сразу запотели. Видимость ухудшилась настолько, что Гиви собирался повернуть назад, но тут левая нога исследователя по колено провалилась в яму. Габуния чертыхнулся, а когда вытащил ногу, не смог сдержать крика. Шнурованный сапог и штанина были облеплены серой, шевелящейся массой. Гиви наклонился, чтобы очистить ногу от мерзких личинок. И тут услышал рычание.

Всего в метре стояло существо, напоминавшее овчарку. Только в отличие от обычной собаки у этого монстра не было шерсти. Розовое, испещренное синими прожилками тело. Непропорционально большая голова. Лапы с кривыми когтями. Короткий обрубок вместо хвоста. Полукруглые, обвислые уши. Ощерившаяся пасть измазана теми самыми личинками, что и нога Габунии. Чавкал кошмарный пес. Он пировал, а человек помешал ему и теперь должен был за это поплатиться. Упругие мускулы пса напряглись. Передние лапы царапнули землю. Бесшерстный монстр готовился к прыжку. Гиви спустил курок. Мутант подпрыгнул и завертелся. Очередь рассекла ему кожу на шее.

Хлынула кровь. Пес клацнул зубами, попытался развернуться.

Новая очередь, сопровождаемая диким воплем Гиви, придушенным противогазом. Собака упала, дернула всеми четырьмя лапами и затихла.

Габуния ринулся к автостраде и едва не врезался в цепочку из пяти псов. Привлеченные громкими звуками, на Чкаловскую выходили все новые и новые твари. Не переставая стрелять, Гиви миновал мутантов.

До дороги оставался всего десяток метров, когда нога провалилась в новую яму, доверху наполненную серыми червями. Гиви выбрал из двух зол меньшее – личинки были опасны не так, как гнавшиеся за ним адские псы. На этот раз стрельба была беспорядочной. Несмотря на обилие мишеней, Габунии удалось перебить лапы всего лишь одной собаке. Остальные приближались, выстроившись, по всем правилам тактики, полукругом.

Манера передвигаться у этих монстров была нарочито неуклюжей, она ничем не напоминала движения обычных собак. Радиация, лишившая их волосяного покрова, сыграла с псами-мутантами еще одну злую шутку. Головы их дергались, словно в нервном тике, а передние и задние лапы вели себя самостоятельно, будто не принадлежали одному организму. Все это приводило к тому, что уродливые существа часто двигались полубоком. Иногда, вместо того чтобы бежать, они просто топтались на месте.

Габуния выстрелил опять и вдруг понял, что недооценил коварства ямы, в которую его угораздило провалиться. Она засасывала, и в пылу перестрелки Гиви не заметил, что стоит чуть ли не по пояс в скопище извивающихся червей! Еще через миг его затянуло уже по грудь. Он мгновенно позабыл о собаках. Сорвал с шеи автомат, положил его поперек ямы и сделал выход силой. Сработало! Навалившись грудью на край ямы, Габуния начал выползать на твердую почву. Первая собака была тут как тут. Она попыталась вцепиться в хобот противогаза. Получив удар кулаком по морде, отлетела назад и врезалась в своих собратьев. Гиви вырвал из-за пояса заточку, готовясь отразить новое нападение. Сражаться с псами врукопашную не пришлось. За спиной Габунии застрекотали автоматные очереди. Рухнул как подкошенный один мутант. Свалился второй. Собаки снизили темп наступления, но уходить не собирались.

Чья-то рука схватила Гиви за шиворот и одним рывком вытащила из ямы.

– Ты что здесь устроил?!

Противогаз приглушал голос Лациса, но было понятно – он вне себя от ярости.

– Откуда мне было знать, что тут полно этих тварей? – оправдывался Габуния.

Чей-то удачный выстрел вдребезги разнес череп еще одной собаке. Когда Лацис выпустил новую очередь поверх голов собак, стая начала отступать. Причем мутанты не оставляли своих погибших собратьев на поле боя. Повизгивая, вцеплялись в мертвые тела и волокли их за собой. Из чисто практических соображений: два самых нетерпеливых пса вцепились в труп своего собрата прямо на поле боя и принялись рвать его на куски. Их примеру последовали остальные. Сражение закончилось пиршеством каннибалов.

Люди перестали интересовать псов. Взвод без помех вернулся на дорогу. Оплеванный в прямом и в переносном смысле Габуния уже не искал славы, а желал только одного – поскорее избавиться от налипших на одежду личинок. Поделился своей мечтой с Мартином. Тот, довольный благополучным исходом дела, остыл.

– Скоро мост через Яузу. В ней и отмоешься, балбес.

«Скоро» растянулось на два часа. Начинало светать, когда взвод ступил на пролет моста над набережной.

Рассвет над Москвой образца две тысячи тридцать третьего года был зрелищем и величественным, и пугающим. Порывы ветра усилились, а на горизонте появилась светло-розовая полоска. Она стремительно расширялась, делая видимыми мелкие детали умершего мегаполиса: покосившиеся столбы с обрывками проводов, рамы рекламных щитов с остатками оцинковки, тротуары, оккупированные буйно разросшейся растительностью. Трещины на асфальте, выглядевшие рваными ранами. Вскоре и черные силуэты разрушенных зданий окрасились в розовый цвет.

Многие здания, казавшиеся ночью уцелевшими, с рассветом обретали свой настоящий, зловещий вид: будто первые лучи солнца превращали оживших ночью мертвецов обратно в гниющие трупы.

Темные проемы окон светлели, и становилось видно, что от большинства строений сохранился лишь фасад.

Гиви обрадовался рассвету. Прежде чем спуститься с моста к реке, он долго осматривался. Только убедившись, что вокруг нет ни круглоголовых мутантов, ни бесшерстных собак, он перелез через гранитный парапет. Спустился по земляному откосу к воде, но не бросился, как намечал, избавляться от сухой корки червей. Остановился в метре от берега и в нерешительности поднял голову. Яуза выглядела слишком черной для реки, словно была наполнена не водой, а битумом. Касаться ее подозрительно гладкой поверхности не было никакого желания. Габуния видел поджидавших его товарищей и не мог отступить. На ватных ногах приблизился к реке, сел на корточки и погрузил в воду кисть руки. Вопреки опасениям, Яуза выпустила руку обратно. Гиви осмелел. Зачерпнул пригоршню воды и выплеснул ее на штанину. «Ждете, что струшу и помчусь наверх? – подумал он с обидой. – Не дождетесь!»

Габуния гордо выпрямился во весь рост и вошел в Яузу по колено.

* * *

Томский первым ступил на асфальтированную площадь перед встроенным в здание наземным вестибюлем Автозаводской. Беглый осмотр территории не выявил признаков опасности. Толик взмахнул рукой, подавая знак остальным, и отряд двинулся к расположенному в центре площади скверу. Когда-то сквер занимал меньше места. Остатки деревьев, помнящих те славные времена, робко выглядывали из чащи, которую образовали их потомки – уродливые порождения радиации. В отличие от предков, они нагло требовали для себя как можно больше жизненного пространства. Кривые, покрытые наростами сучья тянулись к темному небу, а корни взрывали асфальт, готовя почву для захвата новых территорий.

И все же взбесившаяся флора новой Москвы не представляла такой опасности для выходцев из Метро, как фауна бывшей столицы. Не успел отряд пройти первую сотню метров, как в небе послышался шум крыльев. Толику и Аршинову этот звук был хорошо знаком. Так оповещали о своем появлении птерозавры – властелины московского неба. Тот, что взлетел с узкого выступа мраморной отделки входа в метро, оказался, к великой радости Томского, птенцом. Размах его крыльев не превышал двух метров, но желание наброситься на людей было вполне взрослым.

На несколько мгновений детеныш птеродактиля завис над площадью. Затем прижал кожистые крылья к туловищу и камнем упал вниз. Острый клюв был нацелен в самую крупную добычу – Пьера. Однако крылатый охотник недооценил возможностей двуногой дичи.

Великан отреагировал мгновенно – сорвал с плеча автомат и бейсбольным ударом сбил подлетевшего ящера с линии атаки. Тот яростно забил крыльями, пытаясь взлететь, но расстояние до земли оказалось слишком небольшим. Молодой птеродактиль врезался в асфальт, распластался на нем и затих. Томский не верил, что с ящером, пусть и детенышем, можно покончить одним ударом. А вот Рафаэль, еще не знакомый с нравами московских мутантов, имел неосторожность приблизиться к птеродактилю. Тот мгновенно ожил, вскочил на ноги и вцепился зазубренным клювом в ногу любопытного камерунца. Ужас придал Рафаэлю сил. Он рванулся и высвободил ногу. Птерозавр издал рассерженный клекот. В два прыжка настиг Рафаэля, но вновь вцепиться в ногу не успел. Спас Рафаэля Банзай. Своим верным мачете он одним махом перерубил монстру шею. Голова ящера откатилась в сторону, выпученные глаза подернулись белой пеленой. Сомкнулись сморщенные веки. Крылья заскребли по корке асфальта и затихли, коченея. Конец.

И вновь небо наполнилось шумом крыльев. Сужая круги, над площадью готовился к атаке взрослый ящер – настоящее чудовище с размахом крыльев метров под восемь.

Монстр явно намеревался отомстить за смерть детеныша, и избавиться от этого гиганта ударом автоматного приклада или взмахом тесака было немыслимо. Толик, не целясь, дал очередь вверх. Обернулся к своим товарищам и указал на разросшийся сквер – единственное доступное укрытие и удобную позицию для ведения огня.

Глава 23

Политбюро выносит приговор

Москвин вышел из правительственного вагона в сопровождении Берзина, вооруженного пухлым портфелем с документами. Генсек хмурился и нервно теребил в руках кожаную папку. В свете ламп на ней поблескивала ромбовидная табличка с надписью «Дорогому товарищу Москвину в честь юбилея от преданных однопартийцев». Москвин не удосужился поинтересоваться, где была изготовлена табличка с надписью. А между тем столь изящную гравировку могли выполнить только в одном месте – на станции Автозаводской, которая по приказу генсека была обречена на голод. Впрочем, даже если бы генсек и знал историю происхождения памятного знака, это не повлияло бы на его решение об ужесточении санкций против Города Мастеров. Как раз сегодня этот вопрос ставился на голосование Политбюро.

Часовой сопроводил Москвина и его спутника до лестницы на платформу станции Знамя Революции. Здесь к охране важных гостей подключились безупречно вышколенные офицеры элитной службы охраны. Часовые то и дело отдавали честь, а генсек и Берзин кивали в ответ – с достоинством, едва заметно.

Политбюро собиралось два раза в месяц в деревянном помещении, построенном посередине центрального зала станции. Для этой цели здесь ставился стол для заседаний и десять стульев, по числу членов высшего органа партии. На этот раз стульев было одиннадцать. За длинным столом Москвина поджидали функционеры-консерваторы настолько старой закалки, что сам генсек казался в сравнении с ними юношей. В приглушенном свете закрытых матовыми плафонами ламп поблескивали обширные лысины, обрамленные благородными сединами.

Как только появился Москвин, заскрипели отодвигаемые стулья. Все встали. На генсека уставились девять пар преданных, но порядочно выцветших от времени глаз. Юркий старичок в огромных очках разложил на зеленом сукне стола бумаги и навострил уши, готовясь ловить каждое слово Геннадия Андреевича и вести протокол заседания.

Москвин начал по давней коммунистической традиции с общих фраз. Если в былые времена его предшественники анализировали международное положение и заочно топили акул империализма, то теперь речь шла о вражеских станциях и Ганзе как средоточии всех буржуазных грехов и пороков. Полис в речи Москвина выглядел почти как в свое время гаденько-либеральная Швейцария. Мнение генсека о Рейхе полностью совпадало с отношением Сталина к фашистской Германии после ее нападения на Советский Союз. А ведь еще совсем недавно на Тверскую мчались дрезины с продовольствием, произведенным в колхозах Красной линии. Союзники намеревались выступить против Ганзы единым фронтом, но в последний момент разругались. На внутреннем положении Москвин остановился более подробно, однако в общих словах, из которых наиболее часто повторялись «дальнейшее углубление, всемерное ускорение и перестройка».

Заметив, что большинство старичков-боровичков начинает клевать носами, Геннадий Андреевич перешел от политической аналитики к конкретным проблемам:

– Несмотря на принятые меры, товарищи, станция Автозаводская продолжает оставаться главным оплотом бандформирований, бесчинствовавших на отдаленных станциях нашей линии. Не далее как вчера русаковская Бригада Че попыталась прорваться в свое логово на Автозаводской. Благодаря самоотверженным действиям наших бойцов шайку удалось остановить. Русаков понес большие потери и вынужден был отступить. Однако не исключено, что он готовит новую провокацию. Какие будут мнения?

– Да какие могут быть мнения! – просипел усатый радикал Кулашенко, курировавший у красных организацию работ на свинофермах и грибных плантациях. – Не цацкаться больше с этими отщепенцами! Русакова изловить и повесить на ближайшем кронштейне! Автозаводскую запечатать так, чтоб они все с голодухи передохли. Хватит либеральничать!

Москвин взглянул на Берзина, до этого скромно сидевшего на стуле в самом конце стола, и кивком показал, что ему следует выступить с сообщением о ситуации на Автозаводской.

– Не все так просто, товарищи, как хотелось бы, – произнес Берзин с самым почтительным видом. – Известны случаи доставки продовольствия на Автозаводскую со стороны Кольцевой линии и Коломенской. Предлагаю выделить дополнительные силы, чтобы усилить контроль. Кроме того, необходимо усилить уже существующие блокпосты. Что касается Русакова, то по пятам его шайки уже идет наш отряд. Поимка предателя – лишь вопрос времени.

Москвин довольно кивнул. Он даже немного позавидовал умению Якова выражаться сжато и по существу.

– Предлагаю перейти к голосованию, – сказал генсек. – Кто за выделение дополнительных сил и средств для усиления блокады Автозаводской? Кто против? Единогласно! Второй вопрос сегодняшней повестки дня более щекотливый. Речь пойдет о человеке, занимающем важный пост, сыне выдающегося ученого и преданного члена партии. Слово для доклада по делу товарища Корбута, коменданта Исправительно-трудового лагеря имени товарища Берия, предоставляется товарищу Берзину.

Участь Чеслава Корбута была решена еще в правительственном вагоне, при разговоре между Москвиным и Берзиным с глазу на глаз. Доклад выглядел бы формальностью, если бы не вещественные доказательства предательства ЧК. Яков открыл портфель и передал членам Политбюро брошюру с жизнеописанием главного врача Аушвица, фотографии Йозефа Менгеле и его многочисленных жертв, найденные в столе коменданта. С этого момента его речь сопровождалась перешептываниями и возмущенными покачиваниями голов. Слухи о странных, если не сказать больше, увлечениях Корбута докатились и до высших партийных бонз. Поэтому по-настоящему никто не удивился.

О проекте «Немезида» Берзин не обмолвился ни словом. Папку, содержащую сведения о вирусе, он показал только Москвину. По обоюдному согласию проект решили довести до конца, но уже без Чеслава. Теперь отряд Габунии – Лациса должен был встретить Берзин. На него же была возложена ликвидация Русакова и Томского.

Вдоволь налюбовавшись фотографией Менгеле, вновь вскочил с места Кулашенко. Если о Первой Интернациональной он говорил на повышенных тонах, то теперь от возмущения был близок к эпилептическому припадку:

– Это, товарищи… Это уже, товарищи, через край! Мы доверили этому идеологическому извращенцу один из самых ответственных постов! Воспитательный, товарищи, процесс! А тут на тебе! Не удивлюсь, если станет известно о его теснейших связях с контрразведкой Рейха! Чеслав Корбут заслуживает самого сурового наказания!

– Хватит дергаться и рычать, аки лев, Григорий Саныч! – проворковал сосед Кулашенко, седовласый функционер с лисьими глазенками. – По существу говори. Ближе к телу!

– Только показательный процесс! – пробурчал возмущенный куратор коллективных хозяйств. – Нужно взять палку и дать один раз хорошенько по голове! Это научит других правильно выбирать себе объект для подражания. А еще лучше расстрелять к чертовой матери.

– Я полностью согласен с товарищем Кулашенко, – тихо сказал мастер компромисса Берзин. – Вот только лишняя шумиха нам ни к чему. Чеслав Корбут всегда был у нас на хорошем счету. Думаю, что причина его срыва – сильная физическая усталость и душевное утомление. ЧК загонял себя и нуждается в отдыхе. В длительной передышке.

– Ты еще скажи, и в усиленном пайке! – возмутился Григорий Александрович. – Вот из-за таких, как ты, Берзин, нашу партию и считают не боевым отрядом рабочего класса, а морфоло… Морфологической массой!

– Аморфной, – улыбнулся Яков.

– Чего?

– Аморфной массой, Григорий Александрович. Я не говорил, что товарища Корбута следует оставить без наказания. Но лишняя огласка может повредить нашей партии. Представьте, что будут говорить рядовые партийцы. Поэтому лучше будет, если он исчезнет без шума и пыли. Например, в дебрях Черкизона, где он имеет обыкновение проводить свободное время.

– Черкизон? Какая низость! – Перед глазами Кулашенко возник светлый образ черкизонской проститутки Леры, у которой он числился в постоянных клиентах. – Вот она – глубина падения. Начинается с поклонения нацистскому преступнику, а заканчивается… Какие страшные времена!

– Итак, кто за устранение Чеслава Корбута? – Москвин встал, показывая, что прения закончены. – Прошу голосовать, товарищи.

Десять рук поднялись одновременно. Все были за! Москвин закрыл заседание и лукаво подмигнул Берзину, мол, мавр сделал свое дело… Тот ответил едва заметной улыбкой. Заскрипели стулья и суставы престарелых членов Политбюро. Берзин аккуратно сложил в портфель компрометирующие материалы и ретировался так незаметно, что никто, кроме Москвина, этого не заметил.

* * *

Сквер, в конце концов, для того и создан, чтобы посетители могли общаться с природой. А то, что над сквером кружат три крылатых динозавра, – это перегибы на местах. Издержки нового удивительного мира, в котором человеку пришлось потесниться и уступить дорогу более приспособленным к новым условиям существам. Маленький отряд автозаводцев устроил бивак под гигантскими липами, оказавшимися идеальным укрытием от птеродактилей. Сплетение ветвей не позволяло крылатым охотникам добраться до людей. Они метались над площадью, садились рядом с обезглавленным трупом детеныша и с яростным клекотом взмывали вверх.

Приходилось мириться с задержкой и уповать на то, что птерозавры все-таки были ночными охотниками. В ожидании рассвета каждый убивал время, как мог. Пьер, Рафаэль и Лумумба начали изучать новый для них мир с осмотра липы-мутанта, Банзай, как всегда, использовал все свободное время для тренировок с мачете. Вездеход удерживал за ошейник раздраженного Карацюпу. Пес никак не мог успокоиться. Вытягивал шею в сторону метавшихся над площадью птеродактилей и яростно рычал. Собаку и крылатого ящера должны были разделять миллионы лет эволюции. Животным разных эпох, которым довелось встретиться в одной временной точке, не дано было понять друг друга.

Вездеход не случайно взял на себя заботу о Карпацюпе. Овчарку вообще-то собирались оставить на Автозаводской. Однако умный пес сообразил, что к чему. Зашился в какую-то дыру, появился в последний момент и прошмыгнул в поднятые ворота, сняв вопрос о своем участии в походе на Берилаг.

Томский, Русаков, Аршинов и Федор развернули карту Москвы, чтобы еще раз тщательно просчитать маршрут.

– Нам по Автозаводской, потом на Велозаводскую и по Третьему транспортному кольцу… – Аршинов провел пальцем по карте. – Пилим до шоссе Энтузиастов. Дальше двигаем к метро Электрозаводская, выскакиваем на Большую Черкизовскую в районе Преображенки, а там и до промзоны рукой подать. Эх, мне бы только до бетонного завода добраться! Ни один птеродактиль больше не уйдет! Эти падлы мне еще за Краба должны ответить!

– Шоссе Энтузиастов, – задумчиво произнес Владар. – Оно ведь ведет к Измайловскому парку…

– Ведет, – согласился прапор. – А ты, товарищ поп, никак, на колесе обозрения прокатиться хочешь?

– На колесе обозрения? Нет… Просто в молодости мне доводилось там бывать по служебным делам… – буркнул Владар и отвернулся.

Томский задумался. С самого начала задание Корбута не давало ему покоя. ЧК дал ему призрачный шанс обменять Елену на заразу, которая находится в неком хранилище. Предположим, он доберется до Улицы Подбельского и освободит жену. Но можно не сомневаться, что этот подлец для подстраховки направит своих людей за вирусом и они доставят инфекцию в Метро! А этого допустить нельзя! Значит, остается надеяться, что ему удастся опередить отряд Корбута и уничтожить бункер. Вот только где он находится? Не вопрос! Это известно отцу Владимиру! Толик повернулся к Владару, чтобы напрямую спросить его об этом, и в этот момент Карацюпа сломя голову ринулся из сквера на площадь.

Один птеродактиль опустился слишком низко, и такой наглости пес стерпеть не мог. Он подпрыгнул и вцепился зубами в кожистое крыло. Птерозавр попытался взлететь, но вес овчарки помешал ему совершить этот маневр. Когтистые лапы коснулись асфальта. Одним взмахом крыла ящер стряхнул Карацюпу. Пес взвизгнул, но уже в следующую секунду оправился от удара и яростно залаял. Произошло чудо. Монстр, способный схватить и унести человека, пятился от маленького, но бесстрашного пса. Карацюпа описывал по земле круги, то приближаясь к противнику, то удаляясь на безопасное расстояние. Птерозавр неуклюже поворачивался следом, рискуя заработать головокружение. Клюв птеродактиля несколько раз щелкал в опасной близости от морды овчарки, но та ловко уворачивалась. Однако долго это веселье продолжаться не могло.

Первым начал действовать Вездеход. Он выбежал из сквера и на ходу выпустил очередь в птеродактиля. Промахнулся. Ободренный поддержкой, Карацюпа просто потерял голову. Он хотел опять вцепиться в крыло врага, но птерозавру и без того хватило унижений. Он расправил крылья и взмыл в небо, походя сбив с ног Вездехода. Зато два других птеродактиля всерьез заинтересовались лежавшим на асфальте коротышкой. Однако хищникам не суждено было добраться до добычи. По ним одновременно начали палить Томский, Русаков и Федор.

Птеродактили убрались из зоны обстрела, затем превратились в едва различимые точки и, наконец, совсем исчезли. Томский не был уверен, что властелины неба всерьез испугались выстрелов или дали деру от голосистого Карацюпы. Возможно, их прогнал вступающий в свои права рассвет.

Под радостный лай овчарки Пьер помог карлику подняться. Наконец появилась возможность покинуть сквер. Маленький отряд выстроился в две колонны. Впереди шагали имевшие опыт наземных экспедиций Томский и Аршинов. Прапор хотел идти по одному из двух шоссе, но Толик настоял на том, чтобы передвигаться по бульвару в центре улицы. Разросшиеся по обеим сторонам деревья сплелись сучьями, сделав путешествие по бульвару не слишком комфортным. Однако те же деревья могли бы служить хорошим укрытием в случае нападения. Ведь общепринятое мнение, что птеродактили охотятся исключительно ночью, могло быть ошибочным. К тому же птерозавры не были единственными тварями в компании тех, кто желал попробовать человечины.

Вскоре Томский пожалел о своем выборе. Бульвар превратился в настоящие джунгли. Причем больше всего неудобств доставляли не клены-мутанты, а трава, лианы и ползучий кустарник. В своем неистовом стремлении прорваться к солнечному свету они обвивали стволы деревьев. Впивались в кору шипами, карабкались наверх, а вместе взятые, образовывали настоящую непроходимую сеть.

Дорогу сквозь нее вызвался прорубать Банзай. Он старательно махал своим тесаком, но особых успехов не добился. Кусты-паразиты защищались от нападения не только шипами и колючками, но и прочной, как пластмасса, корой. Острые края травы были не менее опасны, чем само мачете.

В конце концов Томскому пришлось сдаться: передвигаться по дороге хоть и опаснее, но значительно проще, чем по запущенному бульвару с его одичавшей флорой. Как только отряд двинулся по едва различимым трамвайным путям, скорость значительно увеличилась. На протяжении пары километров люди не встретили никаких препятствий, кроме уже ставших привычными остовов машин. Томский уже было решил, что улица будет пройдена без неприятных сюрпризов, когда увидел странное сооружение. Оно перекрывало улицу от края бульвара до тротуара. Первым, что бросилось в глаза, были объемные цифры 1941–1945 в его узкой части.

Присмотревшись, Томский понял, что на трамвайных путях лежит памятник высотой в полтора десятка метров. Сквозь просветы в зеленой поросли, обвившей бетонный монумент, с трудом различались фигуры солдат в касках и с винтовками. Примкнутые штыки упирались в то, что когда-то было постаментом обелиска. Сам по себе упавший памятник не был чем-то необычным для разрушенного города. Удивляло другое. Прямо под обелиском зиял черный провал ямы. Ее края ощетинились обломками асфальта и гранитных плит. Томский никак не мог избавиться от чувства, что в этом, на первый взгляд, случайном нагромождении разнородных фрагментов имеется какая-то система. Памятник мог упасть без посторонней помощи, но тогда его нижняя часть находилась бы у постамента, а не наоборот. Создавалось впечатление, что кто-то специально перевернул и передвинул обелиск таким образом, чтобы сделать над ямой подобие крыши.

Толик поднял руку, подавая отряду сигнал остановки. Следовало быть начеку. Существо, создавшее для себя укрытие таких размеров, должно было обладать огромной силой. Томский осторожно приблизился к краю ямы. Рассмотреть что-нибудь в темноте не удавалось. Пришлось включить фонарик. Луч света уперся в тонкие белые нити. Они занимали все пространство небольшой пещеры. Пересекались, сплетались, образовывали плотные жгуты и полупрозрачную кисею. Ближе к земляным стенам нити утолщались и заканчивались белыми шариками, накрепко прилипшими к мокрому грунту. Вся эта сложная система предназначалась для того, чтобы удерживать в центре пещеры мохнатый кокон овальной формы. Когда его коснулся луч фонаря, кокон заблестел. Он состоял из нескольких десятков слипшихся шариков, наполненных желтоватым желе. В центре каждого шарика можно было различить черный сгусток. Толик, еще не осознав, что именно он увидел, почувствовал отвращение. Когда же его плеча что-то коснулось, невольно вздрогнул. Рядом стоял Владар. С минуту он пристально смотрел на кокон из шариков. Потом выдал свой вердикт:

– Яйца паука. Довольно необычные на вид, но есть ряд характерных признаков, по которым их нельзя спутать ни с чем другим.

Томский машинально прижал руку к груди. Ему показалась, что рана снова начинает саднить. Пауки повсюду. Нападают на людей в Метро. Роют норы на поверхности. Захватывают новые территории. Из этих яиц вылупятся новые твари. Более сильные, более беспощадные. Порождения радиации, которая без конца совершенствует свои творения.

С пауками у Толика были личные счеты. Возможно, это и повлияло на решение позвать товарища Федора. У того ведь всегда имелась в запасе бутылочка.

– Это нельзя оставлять, – сказал Томский. – Их и без того слишком много развелось.

Федор кивнул. Снял с плеча вещмешок и вытащил бережно укутанную в тряпку бутылку с коктейлем Молотова. Вспыхнул фитиль. Бутылка, кувыркаясь, полетела в яму. Полыхнуло пламя. Из-под опрокинутого памятника вырвались клубы черного дыма. Послышалось шипение и треск лопающихся шариков. Томский отошел от поваленного памятника с чувством выполненного долга. Всего лишь бутылка с горючей смесью, а на пару десятков пауков станет меньше. Тоже результат.

И тут загрохотал автомат.

Стрелял Русаков. Прижав приклад к животу, он поливал свинцом руины ближайшей многоэтажки. По ним, расшвыривая в разные стороны обломки бетона и кирпичи, спускалась на улицу хозяйка разоренной норы – огромная черная паучиха.

Глава 24

Хозяин Яузы

Габуния наконец отмылся и сразу почувствовал себя значительно лучше. Он продолжал зачерпывать воду пригоршнями и поливать защитный костюм, хотя необходимости в этом уже не было.

Мартин в сопровождении всего взвода расхаживал по частично разрушенному Высокояузскому мосту, с которого открывался отличный обзор во все стороны. Вот только любоваться было нечем – слишком однотипным был пейзаж.

По другую сторону моста возвышались руины какого-то фабричного здания. С наступлением утра ветер стих. Не шевелились больше массивные кроны деревьев, не клубилась ядовитая пыль. В развалинах не наблюдалось ни малейшего движения. Даже река больше походила на мокрую асфальтовую дорожку – ни волны, ни расходящихся по воде кругов. Новые хозяева бывшего мегаполиса убрались в свои убежища и отдыхали в ожидании наступления темноты – времени охоты. А может, стеснялись показывать свое уродство при свете дня?

Гиви собирался подняться на мост. Повернулся к Яузе спиной и вдруг замер на месте.

Он не слышал ни единого звука, просто инстинктивно ощутил присутствие рядом чего-то необычайно враждебного. Взглянул на реку. Посередине Яузы вздымалась странная волна – черный водяной бугор высотой метр-полтора. Она быстро двигалась в сторону моста, вызывая к жизни расходившиеся в обе стороны более мелкие волны. Габунии никогда в жизни не доводилось видеть волн, но он понял, что с этой было что-то не так. Вода с плеском ударилась о берег.

Едва различимый звук произвел на Гиви эффект разорвавшейся бомбы. Он бросился бежать. Несколько раз падал, спотыкаясь о выступавшие из земли корни деревьев, и едва не визжал от страха. Ему казалось, что существо, выбравшееся из Яузы, ползет вслед за ним и вот-вот настигнет. Гиви карабкался по откосу, отчаянно хватаясь за ветки кустов. Малейшая задержка грозила обернуться гибелью. В несколько прыжков Габуния выбрался на дорогу, споткнулся и со всего маху врезался грудью в остов легкового автомобиля. В панике он забыл о том, что препятствие можно обойти, и с трудом протиснулся через салон. Упав на выходе в очередной раз, он с облегчением увидел перед собой шнурованные сапоги Мартина.

– Что на этот раз, Гиви? – ехидно поинтересовался Лацис. – Мания преследования?

– Надо отсюда убираться! – Гиви с трудом принял вертикальное положение. – Посмотри на реку.

– Чем тебе река не угодила?

Лацис взял Габунию за руку и подвел к краю моста. Перевесился через уцелевший фрагмент ограды, внимательно вглядываясь в черное зеркало воды, но ничего достойного внимания не заметил. Он выпрямился и не без сожаления посмотрел на приятеля:

– Река как река… Что ты видел, паникер?

Гиви осторожно выглянул за ограждение. Действительно, ничего подозрительного. Бугор бесследно исчез. Поверхность Яузы стала гладкой, как стекло. Лацис снова наклонился над водой, однако как ни всматривался, не увидел ровным счетом ничего. Габуния собирался с мыслями, пытаясь отыскать нужные слова, чтобы описать явление, которое его так напугало, но не успел. Мост содрогнулся от мощного удара. Вокруг перил, на которые всего несколько секунд назад опирался Мартин, обвилось что-то черное, мокрое и невыразимо гадкое. Рывок… Край моста с остатками ограждения с шумом рухнул в воду.

Габуния на реку не смотрел. Вместо того чтобы отступить на пару шагов от края, Гиви неожиданно ринулся к противоположному концу моста. Мартин в несколько прыжков нагнал его, свалил подсечкой на землю и заорал:

– Всем уйти с моста! Быстро, идиоты!

Габунию пришлось тащить в безопасное место едва ли не волоком. Оказавшись за пределами моста, Лацис с силой встряхнул Гиви.

– Возьми себя в руки, кретин! Люди смотрят!

– Там… Там… – Грузин, задыхаясь от волнения, махнул рукой в сторону воды.

– Брось. В реке живет какая-то тварь. Здоровенная, ни дна ей, ни покрышки. Ну и что с того? Мало мы встречали всяких мутантов? Одним больше, одним меньше… И если ты станешь шарахаться при виде каждой большой рыбины…

Лацис осекся на полуслове. Он вдруг сообразил, что дрожащая рука Габунии направлена вовсе не в сторону реки. Оказалось, Гиви первым увидел старого знакомого. Бесшерстная собака стояла у начала моста. Наблюдала за людьми, высунув из пасти мокрый от слюны голубоватый язык.

Мартин вскинул автомат, но стрелять не стал. В прошлый раз выстрелы привлекли стаю. Если это повторится опять, последствия будут куда серьезнее. Псы могли отрезать им выход на дорогу. И отступать пришлось бы под мост – прямо в щупальца Хозяина Яузы. Лацис посмотрел на Гиви.

– Ты как?

– Вчера было лучше.

– Шутишь? – Лацис не сводил глаз с адского пса. – Значит, очухался. Для тебя есть работа. Сможешь прикончить псину без лишнего шума?

– Сделаю!

Габуния был рад возможности реабилитироваться.

Он передал автомат Мартину, вытащил заточку и медленно двинулся на пса. Тот отреагировал на приближение человека рычанием и шагнул навстречу. Габуния выбрал правильную тактику. Не ускорял, но и не снижал темпа, не делал резких движений. Когда мутанта и человека разделяли пять метров, пес перестал рычать. Обвислые уши задрожали, выдавая напряжение. Как только Гиви выставил вперед левую руку, собака прыгнула. Все произошло мгновенно. Пальцы Габунии сомкнулась на горле мутанта, а лезвие заточки вонзилось в раскрытую пасть. Не дожидаясь агонии, Гиви перебросил собаку через согнутое колено и ребром ладони переломил ей хребет. Схватка оказалась стремительной и, как заказывал Лацис, бесшумной.

Но не успел Габуния принять поздравления Лациса, как из руин один за другим начали выпрыгивать новые псы. В стае их оказалось не меньше двух десятков.

Первым делом мутанты набросились на труп. Чтобы оставить от него голый скелет, им понадобилось меньше минуты. Потом псы выстроились цепочкой и двинулись на людей.

Мартин и Гиви еле успели выстроить оборону. Взвод залег на мосту за бетонной стойкой рухнувшего фонаря и встретил мутантов ураганным огнем.

Если бы они напали стаей, нескольких залпов оказалось бы достаточно, чтобы остановить атаку. Но расстреливать рассеянную цепь оказалось куда сложнее. Тем более, что на этот раз псы не останавливались, чтобы пожирать своих собратьев. Лацис воткнул в автомат новый рожок и встал во весь рост, готовясь к отступлению. Расстояние между людьми и лавиной бесшерстных собак неумолимо сокращалось. Следуя примеру товарища, вскочил на ноги Габуния. За ним – остальные. Первым фонарный столб перепрыгнул самый крупный пес. Он был ранен. Из шеи хлестала кровь, но это только добавляло собаке ярости.

Отступление превратилось в бегство. Кто-то пытался отстреливаться на бегу, кто-то просто очертя голову мчался по мосту. Вожак вцепился в ногу одного из диверсантов. Как только человек упал, на него набросились остальные псы.

Они перестали преследовать других людей, полностью сосредоточившись на самой беспомощной жертве. Парень дрался до последнего. Ему даже удалось встать. Псы успели сорвать с диверсанта противогаз и разодрать в клочья защитный костюм. Кровь из раны на лбу заливала несчастному глаза. В последнем, отчаянном рывке он стряхнул повисших на руках псов и заковылял к центру моста. Там силы оставили его окончательно. Парень рухнул. Собаки тут же облепили его со всех сторон. Предсмертные вопли перемежались с голодным рычанием. Никто не сделал попытки выпустить очередь по сбившимся в кучу собакам. Все как завороженные смотрели на дикую сцену. Лацис, наконец, пришел в себя и подал знак к отступлению.

Едва он сделал шаг, как мост содрогнулся от страшного удара. Рядом с местом пира собачьей стаи асфальт с треском вспучился и провалился. В облаке пыли вверх полетели куски бетона и асфальта. Завизжали придавленные обломками псы. В сером мареве мелькнуло что-то черное. Снизу послышался плеск воды.

Когда пыль осела, Гиви и Мартин осмелились приблизиться к трехметровому пролому. Но увидели они только провисшие над Яузой куски арматуры. Ничто не напоминало о том, что несколько минут назад стая мутантов терзала здесь человека. Темная река была абсолютно спокойной.

Но Гиви не сомневался: под продолговатой выпуклостью на зеркальной глади скрывалась голова таинственного и могучего Хозяина Яузы.

* * *

Томский наблюдал за мутантом, пытаясь оценить его боевые качества и быстро найти выход из непростой ситуации. Паук спускался по крутому склону горы строительного мусора, в который превратилась многоэтажка. Путь был непростым. Мутанту то и дело приходилось карабкаться на перекошенные плиты перекрытий, отшвыривать с дороги куски железобетонных конструкций, нырять в ямы, образованные пустотами, и подниматься наверх.

Пауки с поверхности не были похожи на своих кошмарных собратьев из подземелий.

Здешние были в несколько раз крупней и все сплошь покрыты тяжелой хитиновой броней, отливающей иссиня-черным цветом. Панцирь был настолько жестким, что все пули, ударявшие в него, с визгом отскакивали. Чудовище казалось неуязвимым. Четыре расположенных по дуге зеленых глаза смотрели то на людей, то на разоренную нору.

Людям оставалось только одно – отступать, мчаться во весь опор по дороге и надеяться, что монстр откажется от погони, вернется в нору к сгоревшим детенышам.

Нет, так не выйдет. Если по руинам мутанту удается передвигаться довольно быстро, то на улице он разовьет чудовищную скорость. Скрыться в зарослях бульвара можно от птеродактиля, но не от паука.

На раздумья осталась минута, если не меньше. И тут Томского осенило. Прямо над впадиной, в которую паук должен был неминуемо спуститься, нависала огромная плита. А всего в нескольких шагах, среди руин, валялся фрагмент лестничного пролета. Он вплотную примыкал к плите и просто молил, чтобы кто-то поднялся по его ступенькам.

Толя подбежал к Пьеру, жестами объяснил свой замысел. Великану не потребовалось объяснять дважды. Он бросился вслед за Томским. Поняв их замысел, вместе с Русаковым открыли огонь остальные. Чудовище натолкнулось на стену автоматного огня. Мотнуло бесформенной головой и продолжило спуск. Когда паук оказался на дне впадины, Пьер и Толик всем весом навалились на плиту. Несколько тягостных секунд им казалось, что огромный кусок бетона не удастся сдвинуть даже на миллиметр. Однако плита все-таки вздрогнула, покачнулась и обрушилась в яму. Кое-чего Томский предвидеть не мог. Второй конец плиты был погребен под грудой кирпичных обломков. Накренившись, он с тяжелым вздохом поехал и утащил за собой обоих смельчаков.

Пьер и Томский скатились на тротуар. Каждый получил по несколько чувствительных ушибов. Подсчитывать потери было некогда. Оба тут же вскочили на ноги.

Получилось?..

Мутанту удалось выбраться из впадины, но одна из восьми мохнатых лап прочно засела под плитой. Раздалось приглушенное противогазами «ура!».

Паук был создан свихнувшейся природой для того, чтобы властвовать над разрушенным городом, но она не смогла его наделить изворотливым человеческим умом. Томский молча наблюдал за дергающимся чудищем. На душе было тревожно и неуютно. Русаков положил руку на плечо друга:

– Черт с ним, пусть подыхает. Патроны нам еще пригодятся…

Томский отрицательно покачал головой. Паук не просто беспорядочно метался. Тварь знала, как вырваться из западни. Она уперлась свободными ногами в плиту и почву, напряглась… Раздался неприятный хруст. Нога выскочила из туловища, обдав плиту фонтаном густой черной жижи. Паук скатился на тротуар чуть ли не под ноги Толику и Русакову. Он лежал на спине, дергал оставшимися ногами, силясь перевернуться. Первым вышел из ступора Банзай. Он прыгнул к пауку, ловко избежал встречи с мохнатыми лапами и по рукоятку вонзил тесак в точку, где соединялось туловище и ноги монстра.

Чудище задергалось вновь, но теперь уже беспорядочно, бессмысленно. Паук агонизировал. Банзай дождался, пока стихнет последняя судорога, и выдернул свой тесак.

– А я уж думал, что этот гад – бессмертный, – пробубнил в противогаз прапор. – Оказывается, и они умеют подыхать. Потопали, ребята. Нам на Трешку.

Томский подошел к Федору. Что-то подсказывало ему, что эта встреча с пауком была не последней.

– Дядь Федор, гранаты есть?

– Откуда хоть? – возмутился бородатый.

– Колись! – Томский с требовательным видом протянул руку ладонью вверх.

Федор нехотя достал из кармана куртки лимонку и вложил ее в Толину руку.

– Последняя, Толян.

Глава 25

Рой

Шагая по шоссе Энтузиастов, Гиви и Мартин думали об одном и том же. Об уюте Метро и коварстве поверхности. Открытое пространство давило на психику. Больше всего на свете хотелось сейчас вернуться в родные туннели и темные лабиринты, которые они знали, как свои пять пальцев.

Это там от них шарахалось все живое. А здесь – бескрайнее небо, серая даль, летающие, ползающие и плавающие монстры, от которых некуда было бежать, сколько бы свободного пространства вокруг ни было. Нет ничего хуже, чем спиной, затылком, всей кожей ощущать их присутствие.

Впрочем, шоссе или то, что от него осталось, пока не выказывало своей враждебности.

Здесь все выглядело так же, как на дорогах, оставленных позади. Навеки замершие машины, покрытый трещинами, местами вздыбленный асфальт. Фонарные столбы, которые выстояли в борьбе с непогодой, замерли вдоль дороги, как молчаливые часовые. Они словно охраняли границу между шоссе и заповедным миром руин, за которым человеку было разрешено лишь наблюдать.

Напряжение постепенно спадало, но заговорить так никто и не решился. Мартин и Гиви, хоть и считались отчаюгами, нарушать хрупкое перемирие с мертвым городом не собирались. Как-никак, главное испытание было впереди. Нервы и силы еще понадобятся и в Измайловском парке и на обратной дороге.

По мере приближения к парку, на обочинах становилось больше деревьев и кустов. Виднелись просто лужи и заболоченные участки. Поросшие уродливой пародией на камыши, затянутые ряской ямы с черной жижей. У Габунии вид воды вызывал стойкое отторжение. Возможно, поэтому он забеспокоился первым. Гиви услышал гудение еще несколько минут назад, но сразу тревоги поднимать не стал. Решил, что гудит у него в ушах после пережитого, а снова показаться паникером Лацису – все, конец карьере.

Однако по мере продвижения отряда вперед гудение усиливалось.

Вскоре его слышали все.

Воздух буквально вибрировал от звука непонятного происхождения. Казалось, что совсем рядом работает какая-то машина. Мартин подал знак остановиться. Пятеро человек озирались по сторонам, пытаясь отыскать источник звука. Наконец один из солдат поднял руку, указывая на исполинский тополь. Кора на толстом, в три обхвата стволе полопалась, обнажив истекающий черной слизью луб. Ствол пораженного радиацией великана раздваивался в четырех метрах от земли. Там, под прикрытием мясистых листьев с белесоватым низом и ярко-зеленым верхом, прятался серый шар. Его поверхность напоминала лицо древнего старика. Склеенная из множества пластин, она была морщинистой и подрагивала, как живая. Гудение, несомненно, доносилось оттуда. Хотя на шар и были направлены стволы пяти автоматов, стрелять никто не собирался.

Еще немного, и отряд убрался бы восвояси, так и не раскрыв секрета серого шара. Однако из отверстия наверху морщинистого кокона появилась черная голова. Затем – туловище в черно-желтую полоску.

Оса размером с человеческий кулак расправила прозрачные чешуйчатые крылья. Сделав короткий перелет, она уселась на ствол. Остроугольная, увенчанная парой челюстей голова подрагивала. Два овальных черных глаза уставились на людей. Затянувшуюся паузу прервала автоматная очередь. Пули сорвали со ствола кору, а оса исчезла в кроне дерева. Мартин пытался остановить пальбу, но было слишком поздно. Осиное гнездо разлетелось на мелкие клочья. При этом погибли лишь несколько его обитательниц. Остальные осы с яростным гудением взмыли вверх и укрылись в густой листве. Мартин и Гиви тычками и затрещинами восстановили дисциплину. Стрельба стихла.

– Убираемся отсюда! – взревел Лацис. – Лично пристрелю того, кто бабахнул первым!

Осуществиться благим намерениям не было суждено. Над тополем появилось черное, гудящее облако диаметром метра в три. Разъяренные нападением, осы-мутанты готовились к ответной атаке. Лацис полоснул очередью по осиному рою. Добиться удалось немногого – насекомые разлетелись в стороны, чтобы через несколько секунд вновь слиться в гудящий черный рой.

Он начал медленно, но неумолимо опускаться. Оставалось только одно – искать укрытие. Задача была не из простых. Места, куда не смогли бы проникнуть осы, поблизости не наблюдалось. Выход нашел Гиви. Инстинкт самосохранения подтолкнул Габунию к ненавистной ему воде. Он в три прыжка оказался у болотца на обочине шоссе и рухнул в него, взметнув фонтан воды и черной грязи. Четверо его товарищей тоже не стали медлить. Один за другим нырнули в болото, побросав на берегу оружие и рюкзаки. Случись подобное в другом месте, трусы были бы жестоко наказаны. Однако сейчас Габуния и Лацис меньше всего думали о дисциплине и субординации. В этот момент они, как и подчиненные, ничем не отличались от животных: валялись в вонючей грязи и время от времени вынуждены были погружаться в нее с головой. Черно-желтые насекомые зависли над болотцем. Они пикировали вниз, как только замечали в грязи малейшее шевеление. Казалось, осиный рой будет патрулировать болото до бесконечности. В тягостном ожидании прошел час. Второй. Когда Мартин осмелился в очередной раз высунуть голову и протереть стекла противогаза, то увидел, что насекомые-мутанты улетели.

Лацис на четвереньках выбрался на сухое место. Кое-как отряхнул грязь, поднял автомат. Он испытывал сильное желание пальнуть поверх голов своего войска, но боялся привлечь внимание ос. Подал руку карабкавшемуся на сушу Гиви.

– Грязевые ванны окончены, товарищи отдыхающие! Подъем и рысью вперед!

* * *

Третье транспортное кольцо в этом месте пересекалось черт знает с какой автострадой. Аршинов осмотрелся и указал на ржавый жестяной щит. Полуприсыпанный землей, он сиротливо валялся на обочине транспортной развязки.

– Помогите-ка, ребятки… Сейчас проверим, куда мы забрели.

Когда щит подняли, Томский увидел под ним ненормально крупных земляных червей, спешивших укрыться в своих норах. Их ярко-красные сегментированные тела производили отталкивающее впечатление, но прапор без всякой брезгливости смахнул повисших на жестянке тварей.

– Так-так. Что ж тут пишут? Ага. Волгоградский проспект. Верным путем идем, дорогие товарищи!

Томский с тревогой наблюдал за Кольцовым. В отличие от остальных, старик с отсутствующим видом смотрел не вперед, а куда-то в сторону. Думал о чем-то своем. Когда объявили привал, Владар уселся в сторонке и принялся нервно теребить пальцами край мешка. После стычек с птеродактилями и пауком все едва держались на ногах, а впереди были длинный день и трудный переход.

– Через пару километров с Нижегородской улицей пересечемся, – сообщил Аршинов. – Мимо Рогожского кладбища проходить будем. Местечко еще то. Главное – Старообрядца не повстречать. Сталкеры рассказывали, что от этого добра не жди. Если ему не понравишься, можешь на кладбище и остаться.

– Старообрядец? – Федор уселся поближе к дружку. – Это еще что за зверь?

– Вроде нашего взводного попа батюшки Владара, – усмехнулся прапор. – Дед с длиннющей седой бородищей. Говорят, что этот мертвяк давным-давно от моровой язвы помер. С него-то Рогожское кладбище и началось. Старообрядца и до Катаклизма люди видели, но по-настоящему он только сейчас разошелся. Попадется этому деду человечишка, он хвать его за руку и в склеп.

– И съедает! – заключил Федор.

– Не каждого. Если Старообрядцу по душе придешься, он может тебе старую Москву показать. Из его склепа выходы в любую временну́ю точку имеются.

– Чушь несете, Аршинов, – с усталым видом сказал Владар. – Не думал я, что вы в сказки верите.

– Кто тут в сказки верует, это открытый вопрос, ваше преосвященство. А мой знакомый сам со Старообрядцем в довоенный город ходил. И не один раз. Там все, как до Катаклизма. Троллейбусы, автобусы. Люди по магазинам шастают. Как думаете, откуда у нас в Метро разные штуковины появляются? Те, что в принципе сохраниться не могли, типа батареек, лампочек и того же бензина? То-то и оно, братцы! Их из старой Москвы сталкеры приносят. Не обязательно те, кто со Старообрядцем дружат. И без него временны́х дыр хватает. Правда, дед с Рогожского кладбища – особый случай. За побывку в старой Москве ему платить надобно. Годами собственной жизни. Скажем, сходил ты один раз. Ничего страшного – пара лишних морщин или седой волос. Два-три раза – изволь на пару лет состариться. Ну, а кто на старом городе бизнес делает, тот быстро сам в старика превращается. Старообрядец твои годы себе забирает, потому и живет без конца. Вот тебе, Владар, и наука, и религия. Так куда топаем, к Старообрядцу или на колесо обозрения?

Шутку Аршинова не оценили. Повисла пауза. Томский легко догадался, о чем думают его люди: каждый мечтал хоть одним глазом взглянуть на довоенную Москву, даже если за это придется заплатить годами собственной жизни. Он окинул взглядом бойцов: у всех на лицах появилось совершенно одинаковое мечтательное выражение. Это не дело, нельзя сейчас расслабляться. Мечты мечтами, а дела делами…

– Группа, подъем! – крикнул он командным тоном. – Хватит прохлаждаться. Пошли, а то состаримся раньше, чем на Подбелку попадем.

Отдохнувший отряд двинулся в путь. Была вторая половина дня, поблизости не наблюдалось мутантов, но находившемуся под впечатлением рассказа Аршинова Томскому было не по себе. Полянка – еще понятно. Галлюциногенные газы, встречи с умершими родственниками… Но проводник-призрак, который помогает попасть в старую Москву, – это уж слишком. Целый город просто так не спрячешь.

Хотя… В такое не веришь, а хотелось бы.

Через час в стороне от шоссе появились ржавые железнодорожные пути, обрушившийся забор и груда поросшего травой красного кирпича на месте платформы. Аршинов тоном профессионального экскурсовода объяснил, что это останки станции Калитники. Перекресток с Нижегородской улицей прошли не останавливаясь. А вот на шоссе Энтузиастов пришлось задержаться из-за Кольцова. Старик отстал, но от предложения Пьера помочь с тяжелым мешком наотрез отказался и вскоре нагнал группу.

Томский вспомнил о Елене, перед глазами возникло любимое лицо, в ушах зазвучал ее голос. Ничего. Есть план, любимая. У меня есть план. Пока Чеслав ждет меня с поверхности с отравой, он тебя не тронет, так? Я приду. Осталось потерпеть совсем немного, и я приду.

Тут остановился Аршинов. Не просто замер, а, как показалось Томскому, даже попятился.

– Это еще что за хрень? Толян, ты когда-нибудь видел такие чудеса? Дождевики, кажись. Мать честная, почему такие большие?!

По обе стороны шоссе плотной стеной стояли огромные грибы, молодые и старые, со сморщенными шляпками. Самые крупные из дождевиков-гигантов достигали двух метров в высоту. Белые, грушевидной формы, они походили на живых существ, на каких-то фантастических безликих толстяков. Стражников, охраняющих узкий проход. Несколько дождевиков даже выбрались на шоссе, пробив асфальт снизу.

Томский с опаской приблизился к ближайшему грибу и поморщился при виде его белой куполообразной поверхности. Радовало только одно: дождевики были всего лишь грибами. Не жри их, и они тебе тоже ничего не сделают.

Отряд двинулся дальше, но уже через сотню метров его ждал новый сюрприз. Уродливые грибы оказались милой шуткой в сравнении с широким оврагом, разрубавшим Третье транспортное кольцо пополам. Неведомая чудовищная сила раздвинула землю не так давно – растения еще не успели обжить почти отвесные склоны оврага. Аршинов осторожно приблизился к краю оврага, взглянул вниз и присвистнул.

– Вот невезуха! Вряд ли тут переберемся. Придется обходить…

Толик подошел к прапору. Одного взгляда вниз было достаточно, чтобы признать правоту Аршинова. Не требовалось запредельной ловкости для того, чтобы спуститься на дно. А вот вскарабкаться на противоположную стену было просто невозможно. К тому же, дно оврага было покрыто подозрительной грязью, на вид довольно зловещей и словно медленно закипающей.

– Обходить так обходить! – решительно заявил комиссар. – Не вечно эта трещина будет тянуться! Через пару километров она закончится или сузится. Тогда в два счета переберемся…

Оптимистичную речь Русакова прервал странный звук. Гудение доносилось сверху, и когда Томский поднял глаза, вздрогнул от изумления и ужаса. На фоне серого неба пульсировало темное облако. Раздуваясь и сжимаясь, вытягиваясь в конус и закручиваясь в немыслимую ленту, рой стремительно приближался к людям. Уже можно было различить отдельных ос. Поблескивали серебром трепещущие крылья. Из задней части туловища выступали острые, как рыболовные крючки, жала. Таким пробить защитные костюмы – раз плюнуть.

– К грибам! – заорал Аршинов. – Пулей, мать вашу растак!

Прапор был прав – единственным приличным на вид укрытием была плантация дождевиков. На бегу Томский выпустил по рою пару очередей, но лишь потратил патроны впустую. Первым до грибов добрался Федор. Работая локтями, он ринулся в самую гущу пузатых мутантов. Его примеру последовали Лумумба и Вездеход. Пьер с ходу протоптал в грибных зарослях настоящую дорогу. А вот Русаков и Томский отстали. Оба видели, что Владару ни за что не успеть – мешок оказался слишком тяжелым для бега по пересеченной местности.

Толик вырвал у Кольцова его груз, а комиссар схватил старика за руку и толкнул к дождевикам.

В полете рой распался на три яростно гудящих шара. Два понеслись вслед за укрывшимися на плантации, а третий… В дикой спешке никто не заметил, что отстал Рафаэль. Наверное, споткнулся. Теперь он не бежал, а ковылял, волоча поврежденную ногу. Толик бросил мешок, вскинул «калаш», надеясь хотя бы отпугнуть выстрелами повисших над головой Рафаэля ос. Не успел. Самая прыткая из тварей уселась парню на шею. Дернулось черно-желтое брюшко, и острое жало проткнуло прорезиненную ткань. Рафаэль остановился. Вцепился в насекомое обеими руками и рывком разорвал осу на две половины. Коричневая жидкость забрызгала стекла противогаза. Рафаэль швырнул останки осы на землю. Ударом кулака сбил с груди вторую осу и вдруг замер. Новые осы беспрепятственно вонзали в тело несчастного свои жала.

Облепленный насекомыми-убийцами, Рафаэль, как лунатик, вытянул руки перед собой и сделал два сомнамбулических шага вперед. Опять остановился. Уже не пытаясь сбить с себя ос, сорвал противогаз. С момента первого укуса прошло не больше десяти секунд, но лицо Рафаэля раздулось и почернело совершенно чудовищно. Он взмахнул руками, пытаясь отыскать опору, рухнул на колени и медленно завалился набок.

И осы тут же потеряли к жертве интерес.

Наступила очередь людей, прятавшихся на грибной плантации. Томский услышал крики и выстрелы. Осы вновь сбились в общий рой и кружили над дождевиками, выбирая, кого ужалить первым. Только теперь Толик заметил бурый дым. Он поднимался от сбитых им грибов и уже доходил до колен. Лопнувшая поверхность дождевиков расползалась, выбрасывая в воздух новые и новые коричневые облака спор. Томский махал руками, пытаясь разогнать бурое облако, но все было бесполезно. Дым поднялся на уровень груди. И вот уже плотная бурая завеса накрыла людей с головой. Осы носились где-то совсем рядом, но различить их было невозможно.

Томский сделал несколько шагов, сбил дождевик и остановился. Он понял, что не знает, куда идти. Протер стекла противогаза. На несколько секунд обзор улучшился, а затем бурая мерзость вновь покрыла стекла. Дождевики хоть и не были разумными существами, но мстили людям за свою гибель. Ослепив отряд, они сделали его абсолютно беспомощным. Оставалась надежда на то, что взвесь спор в воздухе мешает и осам.

Нужно срочно выбираться! Вот только в какую сторону бежать?!

Томский вдруг вспомнил гэмэчелов профессора Корбута: они ведь не надевали противогазы, когда передвигались по городу! А что, если… Он не стал взвешивать «за» и «против». Просто резким движением сорвал с лица маску. В ноздри ударила невыносимая вонь. Легкие наполнились пылью. Зато видимость улучшилась. Немного, но вполне достаточно для того, чтобы различить метавшихся в буром дыму ослепленных товарищей. Толя подбежал к прапору, дернул его за рукав:

– Цепляйся за меня.

Таким же способом они собрали всех остальных. Все выстроились в цепочку, держась друга за друга. Все ли? Толик видел Пьера, Русакова, Федора, Лумумбу. Аршинов стоял первым. Вездеход замыкал колонну. Не хватало только Владара. Сколько ни вглядывался Томский в бурый туман, Кольцова отыскать не удалось. Более того – пропал его мешок, валявшийся у ног Толика.

– Отец Владар! – крикнул Аршинов. – Если живой, подай голос!

Ни звука в ответ. Только гудение ос, мечущихся в буром дыму.

– Давайте выбираться отсюда, – решительно бросил Томский. – Здесь мы его не найдем. Сначала выйдем на открытое место…

* * *

Гиви, Мартин и трое красногвардейцев добрались до границы Измайловского парка. Правда, эта самая граница давно стала условной. Растения, предоставленные самим себе, вырвались на свободу.

И королями заброшенного парка стали вовсе не дубы, липы и березы, а борщевики. Им-то радиация пошла на пользу. В новом мире они достигали гигантских размеров, высоты взрослого дерева. Их огромные, похожие на гипертрофированный лист клена листья-опахала перекрывали другим растениям доступ света. Громадные зонтики пронзали своими лучами кроны обычных деревьев, словно стремились их уничтожить.

Небо потемнело. Пошел снег. Его мокрые хлопья таяли на защитных костюмах, смешиваясь с успевшей подсохнуть болотной грязью. Гиви уселся прямо на землю. С наслаждением вытянул ноги.

– Что за погода! Ну и бардак!

– Не распускай нюни, – одернул дружка Мартин. – Находим контейнеры, и моментально в Метро. Хватит с меня этих странствий! Разуй глаза и смотри сюда.

Лацис расстегнул молнию защитного костюма. Вытащил из-за пазухи промокший бумажный конверт. Развернул карту парка.

– Сейчас мы у Пролетарского входа. Видишь развалины? Это – бывшая конюшня. Бункер – на северо-западе. Там, где хозяйственные участки. Теперь находим главную аллею и пилим по ней.

– А как мы узнаем твой бункер? – сварливо буркнул Габуния. – На нем же не написано «Добро пожаловать!». Ой, чует мое сердце, будем плутать по этому парку, пока не подохнем!

– Бункер такой же твой, как и мой. Это – раз, – огрызнулся Лацис. – Твое сердце тут ни при чем. Чеслав советовал напрячь мозги. Это – два!

– Ну, и напряг?

– Бункер – часть объекта Д-6. Когда-то соединялся с нашим Метро. Следишь?

– Не-а…

– Идиот! Хранилище будет неподалеку от обычной станции! Должно!

– А почему мне Корбут ничего не объяснил?

– По кочану, – хмыкнул Мартин. – Тебе, дураку, объяснять, только зря язык мозолить. Вставай!

Группа продолжила движение по шоссе Энтузиастов. Вход на центральную аллею парка зарос так, что поначалу его не заметили. Пришлось вернуться. Наконец Лацису удалось рассмотреть в буйных зарослях остатки мощенной плитами дорожки. Габуния пропустил своих людей вперед, а сам остановился.

– Стремаюсь я, Мартин. Глянь на этих уродов с зонтиками. Шевелятся, как живые.

– Ветер их шевелит! Вперед! Не заставляй меня тебе рожу чистить!

Гиви подчинился. Бурча себе под нос о том, что никакого ветра нет и в помине, он с опаской вступил под зеленые своды королевства борщевиков. Парк стал лесом. Превратился в настоящую чащу. Сквозь редкие прогалины в зарослях были видны заросшие осокой, затянутые рыжеватой ряской участки болота.

В отличие от города, предпочитавшего молчание, парк был наполнен звуками. Булькали, поднимаясь к поверхности, пузыри болотных газов. Тревожно шуршали, перешептываясь друг с другом, головастые камыши. Монотонно долбили землю падающие с листьев капли воды. Все это было фоном для других, более страшных звуков, от которых вставали дыбом волосы на голове, испуганно сжималось сердце и мурашки бежали по позвоночнику. Хруст сучьев, всплески воды. Кряхтение и постанывание невидимых существ. Эти звуки будили только одно желание – повернуть обратно. И уже не идти, а бежать. Стремглав нестись к границе парка и никогда больше в него не возвращаться.

Гиви вообще казалось, что за каждым деревом прячется невиданный зверь. Пару раз ему мерещились красные, как раскаленные уголья, глаза и мохнатые лапы, обхватившие ствол. Палец непроизвольно ложился на курок автомата, и только в последний момент Габуния осознавал, что красные глаза – это всего лишь бутоны неизвестного цветка, а мохнатые лапы – листья молодых мутантов-борщевиков.

Куски плитки под ногами становились все мельче. Аллея сузилась до едва различимой тропинки, пошла под уклон и уперлась в болото. К великой радости Мартина, ему удалось различить среди покрытых мхом кочек едва заметную старую гать. Она явно не относилась к числу аттракционов и была сооружена уже после того, как бывший парк культуры превратился в джунгли. Очевидно, строители гати не пользовались даже самым примитивным инструментом. Тонкие стволы деревьев были измочалены и грубо обломаны в районе комеля, прежде чем кто-то сделал из них примитивный настил, уходивший в глубь болота. На середине болота гать вообще была подтоплена. И все-таки это был мостик на противоположный берег. Пусть и плохонький, он позволял избежать знакомства с трясиной.

Провести испытание гати на прочность Лацис поручил подчиненному. Вслед за ним подтолкнул к болоту замешкавшегося Гиви. Только после этого сам ступил на скользкую от грязи переправу. Первый солдат уже спрыгнул на противоположный берег, когда позади раздался исступленный крик. Сначала никто не поверил собственным глазам. Росший на краю болота гигантский борщевик ожил. Сомкнул лучи своего зонтика вокруг головы солдата, не успевшего ступить на гать. Человек пытался вырваться, но зеленые щупальца сжимались все сильнее. Согнутый дугой ствол распрямился. Ноги солдата оторвались от земли. Секунда – и он исчез в кронах деревьев. Мясистый стебель борщевика завибрировал, как шланг, перекачивающий жидкость. Крики стихли, а через минуту в заросли колючего кустарника упало обескровленное тело с оторванной головой.

Мартин бросился бежать первым. Сбитый им Гиви плюхнулся в болото и пополз к берегу на карачках. Когда он выбрался на сушу, сразу обхватил голову руками. Хищных борщевиков тут было много, а голова – всего одна.

Глава 26

Измайловский парк

Владар слышал, как его звали, и не откликался намеренно. Бурое облако спор надежно скрывало его от ос и людей. Старик получил знамение и теперь решил двигаться к цели самостоятельно. Воспользовавшись суматохой, он забрал мешок с тротиловым гостинцем, а перед тем, как стекла противогаза залепила грибная пыль, успел наметить направление движения. Поворот на шоссе Энтузиастов отряд прошел совсем недавно, и если двигаться наискосок, прямо через развалины, то уже через пару часов можно добраться до Измайловского парка. Хотя в хранилище Владару довелось побывать лишь несколько раз, неприметное здание из белого кирпича он запомнил на всю жизнь.

Пробираться через бурое облако оказалось сложнее, чем рассчитывал Владар. Он то и дело падал, натыкаясь то на обломки, то на дождевики. Вставал и вновь цеплялся ногой за невидимое препятствие. Все тело ныло от напряжения. Один раз старик едва не потерял свою драгоценную ношу. Долго ползал, ощупывая землю руками. Чуть не расплакался от досады. Если он не найдет мешка, все пропало. Его миссия будет провалена! И жизнь прожита зря, и грех его тягчайший перед Богом и людьми не искуплен. Подлая тварь, а не мешок! Он чересчур тяжелый, чтобы отлететь слишком далеко. Лежит где-то рядом и смеется…

Осознав, что начал думать о мешке с тротилом, как о живом существе, Кольцов взял себя в руки. Хватит метаний. Надо методично обследовать все вокруг себя, постепенно расширяя территорию поиска. Как только старик принял это решение, мешок тут же нашелся. Он валялся всего в метре. Вот и отлично. Теперь – хоть во весь рост, хоть на четвереньках, но вперед. Крепче сжать мешок и… Старик остановился и прикусил губу. Новая беда.

Метаясь в поисках мешка, он потерял направление. Куда теперь идти? Вперед? Назад? Влево или вправо? И какой же он все-таки никчемный идиот! Без царя в башке. Прав Аршинов. Крыша едет. И что же тогда остается? Вперед. Куда бы он ни вышел, главное, выбраться из проклятого облака. А там видно будет. Владар пошел наугад. Наученный горьким опытом, он не спешил. Прежде чем сделать шаг, ощупывал ногой землю впереди. Продвигался медленно, зато не падал. Сделав передышку, протер стекла противогаза. Обзор чуть-чуть улучшился. И этого было достаточно. Споровое облако сделалось не таким плотным. Еще несколько шагов, и Владар различил размытые очертания последних дождевиков. Он добрался до края грибной колонии и готов был плясать от радости.

Но вместо этого завопил.

В правую ногу словно вонзили раскаленное копье. Кольцов наклонился. Усевшаяся на лодыжку оса проткнула защитный костюм и подергивалась, пытаясь вырвать ядовитое жало. Владар оторвал насекомое, швырнул на землю и расплющил ударом здоровой ноги. Несколько минут он лежал, пытаясь свыкнуться с болью в лодыжке. Потом попытался встать, но не смог. Пришлось ползти.

Владар то выбрасывал мешок вперед, то подтягивался к нему на руках. Метр, еще метр. Так он добрался до фундамента какого-то здания и отыскал в груде битого кирпича обрезок арматуры, достаточно длинный для того, чтобы можно было на него опереться. Даже с помощью импровизированной трости принять вертикальное положение удалось не сразу. Старик сделал шаг, стараясь не нагружать покалеченную ногу. Ожидал вспышки боли. Готовясь к ней, стиснул зубы. Боль дала о себе знать, но оказалась не такой уж и сильной. Прихрамывая, Владар двинулся вперед. Найти общий язык с болью ему удалось, но следовало спешить. Яд уже в его теле, и может статься, что через полчаса он не сможет идти.

Старик поднял голову. Увидел перед собой остатки дороги, идущей через руины, и верхушки деревьев на горизонте. По щекам покатились горячие слезы. Владар зарыдал. Громко, искренне, от души… Последний раз он плакал очень давно. Лет тридцать или сорок назад. Когда человек был хозяином мира, а не его сломанной игрушкой.

* * *

Толик проводил поднявшийся в небо рой взглядом, полным ненависти, и в изнеможении опустился на землю. Аршинов сел рядом, оттянул слегка хобот противогаза и посоветовал еле слышным от усталости голосом:

– Ты бы это… Презерватив надел бы, что ли, на бо́шку. Облысеешь, тебя жена на порог не пустит.

– Чем меньше ворсу, тем больше форсу, – парировал Томский, однако послушно натянул опостылевшую резину на голову.

– Осы полетели как раз в нашу сторону. Не хотелось бы с ними встретиться еще раз.

– Согласен. Тем более, что через овраг перебираться придется. Да и в Лефортовский туннель, если честно, мне входить не хочется. Его еще до Катаклизма «туннелем смерти» окрестили. Слишком много аварий там было. Так что хватит с нас смертей. Лучше уж наискосок. Через Измайловский парк. А там до Гольяновской промзоны рукой подать.

– У тебя, Сусанин, до всего рукой подать, – недовольно буркнул подошедший к ним Русаков, – а потом оказывается, в трех грибах заблудился. И зачем нам промзона? По ней идти опасно.

– Не суетись под клиентом, комиссар. Я ведь после дембеля в строители подался. Знали бы вы, ребята, сколько объектов я этими вот руками построил! Считай – половину Москвы.

– Так уж и половину! – недоверчиво хмыкнул Томский.

– Ну, может, слегка приврал, но самую малость. Так вот, я в свое время был на короткой ноге с директором гольяновского бетонного завода. Полезное знакомство на почве общих интересов. – Аршинов с хитрой улыбкой щелкнул себя указательным пальцем по горлу. – Чуть что по накладным – к нему на объект. А дачу я себе отгрохал, дай бог каждому олигарху. Думал, выйду на пенсию, осетров в собственном пруду ловить буду. А вышло иначе. Хрен тебе на воротник, товарищ Аршинов, чтоб шея не потела. Короче, на Подбелку нам через Гольяново надо попасть. Так мы идем?

– Подожди ты, – Федор толкнул прапора в плечо. – Разве не видишь?

Над колонией дождевиков все еще клубился бурый туман. В нем появился силуэт Пьера. Темнокожий гигант нес на руках тело погибшего друга. Не говоря ни слова, положил Рафаэля на землю и обломком ржавой железяки принялся рыть могилу. Лумумба пригоршнями выбрасывал взрыхленный грунт.

Толик опустил глаза. «Мы все из “Маленькой Африки…”» – так сказал Пьер при первой встрече. Это было совсем недавно, и вот из всей тройки в живых остался только один. Зачем они присоединились к Бригаде? Зачем Жан-Батист отдал свою жизнь при прорыве блокады? Может быть, из-за его красноречия? Ребята ведь могли бы пойти своей дорогой. Сейчас были бы живы. От горестных мыслей Томского оторвал Вездеход. Он и Карацюпа даром времени не теряли. Карлик осторожно положил на землю останки раздавленной осы.

– Неподалеку нашел. Владара работа, не иначе. Рядом вся земля его ботами истоптана.

– Значит, жив поп, – подытожил Аршинов. – Я еще раньше заметил, рвется в Измайловский парк наш чудик. Ведь еще на шоссе собирался свернуть. А мешка там не было?

– Не было.

– Значит, и мешок с собой прихватил. Рупь за сто, есть еще у нас шанс встретиться с архипастырем. – Прапор шагнул к вырытой могиле. – Пошли прощаться…

Стоя у могилы Рафаэля, Томский неожиданно для себя поднял автомат. Его примеру последовали остальные. Прогремели выстрелы. Впервые Бригада Че похоронила своего солдата с настоящими воинскими почестями.

Идти к Измайловскому парку пришлось по узким улочкам. Многие из них были завалены строительным мусором настолько, что стали непроходимыми. Тогда Аршинов взбирался на самые высокие из руин, осматривался и вел отряд окружной дорогой. Широких транспортных магистралей по пути попалось всего две. Первую прапор назвал Буденновским проспектом, вторую – Окружным проездом. Сразу за ним Томский увидел деревья Измайловского парка. Старательно всматривался в их зеленую стену, надеясь увидеть Владара.

Ничего. У старика не было такого прыткого проводника. Он или заплутал в лабиринтах руин, или уже вошел под своды деревьев.

Парк встретил отряд не слишком гостеприимно. Деревья оказались не деревьями, а зарослями гигантского борщевика. Вместо подлеска между его мясистыми стволами разросся высокий, покрытый острыми колючками кустарник, вставший перед ними глухой стеной. Заметив в ней легкий намек на прогалину, Банзай первым двинулся вперед, прорубая дорогу своим верным мачете. Только через час изнурительной борьбы с дикой флорой показались искривленные радиацией деревья. В то же время почва под ногами становилась все более влажной. Появились лужи, окаймленные по краям мхом. Когда деревья, наконец, расступились, Аршинов выругался. Дорогу преграждало болото. На ковре из ярко-зеленого мха виднелись лужицы стоячей воды. Кое-где росли чахлые кустики ивы и торчали болезненного вида березки. В ширину преграда тянулась всего метров на сто. На противоположном берегу была видна возвышенность. Из крон деревьев и зонтиков громадных борщевиков торчал покосившийся крест. Всмотревшись, Томский различил стены и два припорошенных снегом купола. Когда-то храм был белым, имел пять куполов и две четырехэтажные пристройки со стрельчатыми окнами. Теперь одна пристройка развалилась полностью, а ржавые скелеты трех куполов валялись перед главным входом. Из темных оконных проемов выползали гирлянды, похожие на бороды вьюнков. Спускаясь к земле, они впивались в щели между кирпичами, медленно, но неумолимо продолжая разрушение храма.

Хлюпая сапогами по лужам, Пьер собирался войти в болото, но прапор его окликнул:

– А ну стой! Тут тебе не Африка! Кто из нашей компании по болотам ходил? Никто? То-то и оно! Всем стоять на месте и вперед батьки в пекло не соваться.

Группа с интересом следила за действиями бывалого прапора. Он опустился на колени у края болота, сунул руку в воду. Вытащив, сжал кулак. Вода вытекла струйкой, а черная торфяная масса продавилась сквозь пальцы.

– В каком-то смысле, ребятки, нам повезло. Болото проходимо, но… Банзай, братишка, выруби-ка каждому по шесту. Теперь слушаем меня очень внимательно. Иду первым, но ступать за мной след в след – ни в коем разе. Стараемся держаться полосок мха и кустов. Долго на одном месте не стоять, и упаси вас господь перепрыгивать с кочки на кочку. Идем друг за другом, опираемся на слегу и аккуратненько наступаем всей стопой, дорогие товарищи. Если кого угораздит провалиться, освобождаемся от мешка, ложимся всем пузом на воду, автомат кладем поперек рюкзака и ждем подмоги!

После короткой, но очень содержательной лекции все получили по шесту. Аршинов ступил в густую болотную жижу первым. Прощупывая перед собой кочки слегой, он довольно ловко прошел метров двадцать и, не останавливаясь, оглянулся через плечо.

– Вперед, братва! Живы будем, не помрем!

Томский вошел в болото и сразу понял, что все предупреждения Аршинова были как нельзя к месту. Зыбкая почва под ногами ходила ходуном, а стоило замешкаться, как ноги начинали погружаться в трясину. Быстрее всех передвигался Вездеход. Его небольшой вес как нельзя лучше подходил для ходьбы по болотам. Зато великан Пьер отстал. Он взвалил себе на плечо Карацюпу, увеличив и без того свой немалый вес. Вездеход увидел это и остановился. Аршинов первым ступил на твердую землю и отшвырнул шест.

– Вот и все, а вы боялись!

Прапор был бы менее оптимистичен, если бы видел, что творится у него за спиной. Один из стволов склонившейся над болотом ивы плавно изогнулся и начал приближаться к земле. Томский решил, что у него начались галлюцинации, но вскоре сообразил: то, что он принял за ствол дерева, оказалось змеей. Оливковое, покрытое темными кругами тело гада в диаметре было никак не меньше тридцати сантиметров. Тупая голова с V-образными черными пятнами по бокам коснулась земли. Обтянутые чешуйчатой кожей ноздри со свистом втянули воздух. Два круглых, пылающих желтым огнем глаза уставились на добычу. Томский видел, как напряглось могучее тело твари, и понял, что сейчас произойдет.

– На землю, Аршинов! Ложись!

Прапор рухнул в траву очень вовремя. Змея собиралась ударить его в спину, но промахнулась, плюхнулась в болото и рассерженно зашипела. Черный, раздвоенный язык двигался вперед и назад между парой загнутых внутрь клыков. Гад искал себе новую добычу и остановил выбор на Вездеходе, оказавшемся ближе всех. Карлик попытался перепрыгнуть на соседнюю кочку, однако змея оказалась быстрее. Удар треугольной головы настиг его в полете и отшвырнул на середину болота. Вездеходу удалось вцепиться в поросшую мхом кочку. Он с ужасом смотрел на приближающегося монстра. Еще несколько секунд, и все было бы кончено.

Однако на помощь ему пришел Пьер. Великан заревел, бросил шест, швырнул овчарку на берег и бросился на змею. Разинутая пасть гада уже нависала над Вездеходом, когда чернокожему гиганту удалось схватить чудище за хвост. Мощным рывком Пьер оттащил гадину на целый метр. Вездеход воспользовался этим и по-пластунски пополз к берегу. Змея повернула голову к Пьеру. Чешуйчатое тело крутанулось вокруг своей оси. Мелькнуло желтоватое брюхо. Маневр не удался – Пьер продолжал удерживать монстра. Змея изогнулась. Распрямившись, как огромная пружина, она взметнула фонтан черной жижи и ударила Пьера в грудь головой. Великан выпустил хвост и рухнул в болото. Прямиком в полынью, подернутую ярко-зеленой ряской. Пытаясь выбраться к спасительной полоске сухого мха, Пьер отчаянно барахтался и этим привлекал внимание змеи.

Томский вскинул автомат, но так и не выстрелил из опасения задеть Пьера и Вездехода. Вместо этого он схватил брошенный шест, вбежал по колено в болото и принялся яростно молотить деревяшкой по воде. Монстр оставил Пьера и рванулся к берегу. Прием сработал. Толик читал, что змеи глухи, но очень чувствительны к вибрации, и теперь убедился в этом. Он пятился, безостановочно ударяя шестом по воде. Взгляды змеи и человека скрестились. Томский выбрался на берег, изо всех сил ткнул шестом в землю.

– Ко мне, тварь! Давай же!

Сначала тело змеи вытянулось в прямую линию, затем монстр, извиваясь, метнулся на звук. Треугольная голова, словно наконечник стрелы, рассекала болотную жижу, и острие его было направлено в Толика. Когда змея выбралась на берег, разинула пасть… Вместо того чтобы начать отступление, Томский прыгнул вперед, вырвал из кармана гранату и выдернул чеку. В этот момент он не видел ничего, кроме пульсирующих розовых мышц в пасти гада. Н-на… Граната угодила точно в цель, но теперь Толику было этого мало. Хлесткий удар шеста по чешуйчатому туловищу поверг монстра в панику. Атака захлебнулась. Чудовище повернуло к болоту, но передумало и попыталось вползти на дерево. В метре от его ствола туловище гада гулким звуком «бумп» разлетелось на куски. Взрывная волна расшвыряла ошметки змеи в разные стороны. Голова ее плюхнулась в болото, а хвост несколько раз ударил по земле, дернулся и замер.

Толика бросило на землю. Когда он с трудом поднялся на ноги, в ушах у него звенело… Контуры предметов расплывались… Земля уходила из-под ног, и только спустя несколько секунд он догадался поднять свой шест и опереться на него. Как сквозь туман, он видел, что Русаков протягивает Вездеходу слегу и вытаскивает его на берег. А вот почему Аршинов и Федор просто стоят, глядя на болото, понять он так и не смог. Шатаясь, подошел к прапору и, стараясь перекрыть стоявший в голове гул, крикнул:

– Где Пьер?

– Не ори. Тебя контузило?

– Наверное. – Томский прижал руки к вискам. – Где Пьер? Он же только что…

Аршинов ничего не ответил. Просто поднял руку, указывая на водяную полынью. Ее поверхность была абсолютно гладкой…

Глава 27

Прощен и отпущен

Удача повернулась к Владару лицом. Только этим можно было объяснить то, что он смог проделать такой большой путь. Пробрался через руины… Легко нашел проходы в буйной растительности Измайловского парка, больше напоминавшей джунгли, чем лес. Когда же наткнулся на болото, то перебрался через него по опорам рухнувшего колеса обозрения. Кольцов был уверен: с распухшей и одеревеневшей ногой он должен был рухнуть без сил уже через пару километров. Но нет, силы не покидали его старческое тело, а дорога чудесным образом возникала там, где он шел: трясина обращалась в твердь, а преграды рассыпались… После того как отец Владимир принял верное решение, беспокоиться стало не о чем – его вел Господь. Другого объяснения Владар не видел.

И все же укушенную ногу осмотреть стоило.

Владар сел на берегу болота, из которого тут и там торчали выцветшие пластиковые сиденья и колеса. С трудом наклонился к ноге. Боль ушла еще на подходе к парку, и это было очень плохо. Ткань защитного костюма натянулась так, что могла лопнуть в любую секунду. Как только Владар коснулся ее кончиком ножа, она тут же расползлась.

Старик ожидал самого худшего, но то, что он увидел, выглядело просто чудовищно. Владар сорвал с головы противогаз, бросил его на землю и вдохнул ядовитый воздух. Яд осы все равно убьет его раньше, чем он отравится негодной для дыханья смесью. Нога выглядела не просто ужасно. Она совершенно не походила на часть человеческого тела. Края круглой раны вывернулись наружу и сделались черными. Кожа блестела так, будто была смазана маслом, и отливала всеми оттенками фиолетового цвета. Какая-то разновидность газовой гангрены? Нечто похожее Владар наблюдал у Томского, когда того укусил паук. Но он – не Томский. Анатолий выжил только потому, что над ним когда-то поставил генетический эксперимент старый Корбут… У Владимира Дарвиновича же никаких необыкновенных способностей нет.

Старик расстегнул молнию костюма, оторвал полоску ткани от рубашки. Перебинтовал рану. Не потому, что надеялся остановить отравление организма. Просто ему не хотелось видеть, как стремительно развивается болезнь, и некогда было считать минуты, оставшиеся до конца. Сделано было много, но предстояло сделать еще больше. Повязка оказалась слишком тугой.

Когда Владар встал, ногу пронзила боль. Пришлось сесть и ослабить узел повязки. Владар попытался поднять мешок, но почувствовал, что ноша стала тяжелее раза в два. Проблема была, конечно, не в мешке, а в нем самом. Силы стремительно уходили. Старик поднялся снова, смахнул со лба капли холодного пота и пошел. Начинало темнеть.

Снег, понемногу падавший всю вторую половину дня, усилился. Земля стала скользкой. Только бы не упасть. Он ни за что не сможет подняться.

Через сотню метров Владар опустил мешок на землю и потащил волоком.

По всем прикидкам, бункер «Немезиды» был где-то рядом. Скорее всего, рассмотреть здания мешали сплетенные ветви деревьев. Не впадать в отчаяние. Не раскиснуть в последний момент. Владар где-то читал, что преодолевать расстояния легче, если намечать ориентиры. Своей первой точкой он избрал земляной бугор, из верхушки которого торчала ржавая спинка скамейки. С несколькими остановками доковылял до него. Передохнул, не садясь, просто опираясь на железный посох. Новый переход. Еще сто метров, и никакого бункера. Неужели он заблудился? Как ни старался Владар сдерживать панику, она все нарастала.

Он бросил мешок, рванулся в гущу кустов и едва не врезался в стену из раскрошившегося белого кирпича. Наземная часть хранилища оказалась на месте. Кольцов вернулся за мешком. Теперь – отыскать вход. В стене зияло много проломов, но все на высоте не меньше полуметра. Старик чувствовал, что не сможет перебраться даже через такую пустяковую преграду. Поэтому заковылял вдоль стены в поисках центральной двери. В последний раз он бывал здесь очень давно, но цепкая память ученого не подвела. Дверной проем находился там, где и в старые времена. Войдя внутрь, Владар прочел вслух короткую молитву.

Странное дело – кроме своего хриплого шепота он слышал еще чей-то голос. Не может быть! Галлюцинация? Яд добрался до мозга и через пару минут он начнет слышать не только голоса, но и песни? Но голос послышался снова, и теперь он был слишком громким и отчетливым, чтобы можно было списать его на галлюцинацию:

– Гиви, братишка, это здесь! Черт тебя подери, мы добрались!

И принадлежал этот голос Лацису. Владар осторожно выглянул из ближайшего оконного проема. Отсюда было хорошо видно все, что происходит снаружи. Отчаянно жестикулируя, Лацис что-то объяснял Габунии. Тот, по всей видимости, идти в бункер не хотел. После долгих переговоров посланцы Корбута-младшего пришли к оптимальному варианту: приказав пустить вперед подчиненных, последовали за ними на безопасном расстоянии.

Владар, оставив свой наблюдательный пункт, кое-как дохромал до входа в подземелье. И был ошарашен увиденным. Толстенная пневматическая дверь оказалась сорванной с петель. Были видны первые ступеньки уходящей вниз лестницы. В бункер мог войти любой желающий! Мог, но не войдет… Надо раз и навсегда запечатать вход в хранилище вируса. Похоронить проект «Немезида» под руинами, под толстым слоем обломков и щебня.

Владар, опираясь на стену, пошел по коридору в глубь строения, но вдруг силы оставили его. Пришлось сесть на пол. Дрожащими руками он вытащил из мешка пояс шахида, надел его на себя и повернулся лицом к входу. Перестав двигаться, он почувствовал, как боль от раны медленно расползается по всему телу. Ногу словно окунули в расплавленный металл. Владар до крови прикусил губу. Не кричать! Не стонать! Уйти так, чтобы товарищи не смогли его ни в чем упрекнуть, а враги не успели бы добраться до цели. На нем не меньше десяти килограммов взрывчатки. Шансов выжить – ноль. Разве что Господь Бог сочтет нужным оставить его в живых? Например, заставит сломаться или отсыреть контакт тумблера?

Владар представил Создателя с отверткой в руках и улыбнулся. Он стал рассуждать, как вульгарный материалист Аршинов. Что ж, с кем поведешься, от того и наберешься. А от прапора он набрался за последние несколько дней так много, что не унести. Понял, что беда не только в его причастности к «Немезиде». Этот грех нельзя было сбрасывать со счетов, но и не стоило забывать, что он сам возвел его в ранг главной причины своих страданий.

Гордыня! Нежелание сближаться с людьми – вот его основная беда. Так было и в НИИ, где его считали подающим большие надежды ученым. Так было и в храме, где он в церковном облачении выслушивал исповеди прихожан. Так было в Метро, где Владар Самодостаточный всегда предпочитал молиться в гордом одиночестве.

Не кто иной, как потомственный убийца Корбут, выдернул его, как моллюска из раковины, и заставил снизойти до обычных людей. Оказалось, у них есть чему поучиться. Бог есть добро и справедливость, а к добру можно идти разными дорогами. Например, как Томский, который по-мальчишески наивно и упорно ищет пример для подражания в великих людях. Или как Аршинов. Грубоватый, но добродушный солдафон, чуждый заумных фраз, но интуитивно встающий на светлую сторону.

То же можно сказать о карлике по кличке Вездеход. Молчаливый, всегда сосредоточенный коротышка, который пусть и по-своему, но старается улучшить мир. Бесконечно бьется с силой, превосходящей его собственную в тысячи раз, рискует жизнью, чтобы освободить своего брата, чтобы спасти невинных…

Да вся тройка, все его нежданные товарищи, с которыми судьба свела его за несколько дней до смертного одра, все они отличные парни, хоть и считают себя атеистами. Ерунда. Чтобы быть верующим, вовсе не обязательно кричать об этом на каждом углу.

Владар насторожился. Адское жжение в ноге сменилось ледяным холодом.

Старик попытался пошевелить ногой, но не смог сдвинуть ее даже на сантиметр. Если так пойдет дальше, паралич доберется до рук, скует пальцы, и он не сможет даже щелкнуть тумблером. Старик принялся шевелить пальцами, не позволяя им окоченеть. Наконец он различил шаги. Все ближе и ближе. Вскоре Владар смог различить силуэты людей в защитных костюмах с болтающимися хоботами противогазов. Вспыхнули фонарики на касках. Кольцов коснулся подушечками пальцев гладкой головки тумблера…

И вдруг стены из растрескавшегося белого кирпича начали таять. Через образовавшиеся в них дыры хлынули потоки солнечного света. Они сбили со стен мерзкие гирлянды лишайника и окончательно растопили серые блоки. Владар увидел горы, синее небо, пушистые облака и пыльную дорогу, ведущую к кишлаку. По ней, весело подпрыгивая, к Владару бежит старая знакомая – смуглый, черноглазый ангелочек. Босые ноги едва касаются песка. Девочка машет рукой и улыбается. Владар спешит ей навстречу. Каждый шаг дается ему с легкостью, какой он давно не испытывал. Уже не болит нога, яд перестал растекаться по жилам. Владар посмотрел на свои руки: ни намека на дряблую кожу! Коснувшись пальцами подбородка, Кольцов понял, что он гладко выбрит. Борода исчезла, а с ней и седина. Он снова молод и полон сил!

Девочка остановилась. Наклонила пышноволосую головку и заговорила на чистом русском. О солнечном дне, который теперь будет длиться бесконечно, о прохладных горных ручьях и дыме тандыров, в которых уже поспевают свежеиспеченные лепешки. О выздоровевшей матери и соседях, которых теперь невозможно удержать в каком-то выдуманном Периметре.

Малышка взяла Владара за руку и хотела увести за собой, но он отрицательно покачал головой:

– Подожди. Совсем чуть-чуть. Там у меня осталось одно дело.

Эти слова услышали склонившиеся над стариком люди в защитных костюмах и касках с горящими фонариками. Их лучи выхватили из темноты пояс шахида, тумблер и провода. Люди все поняли, бросились бежать…

Владар поднял свободную руку с крестиком, благословляя их уход. Он не хотел предстать перед Богом с печатью Каина на лбу. Пальцы второй руки коснулись рычажка тумблера. Меньше секунды, и все закончится. Наконец-то. Сейчас он будет прощен…

* * *

Сердце Лациса пело. Он-то думал, что скитаниям не будет конца, но им удалось добраться до объекта с небольшими потерями. Теперь осталось извлечь контейнеры и дотащить их до Черкизовской. После потрясений последних дней он чувствовал себя так, будто постарел на десять лет. Отныне на поверхность – ни шагу. Хватит с него облысевших псин, четырехглазых и крылатых уродов, живых борщевиков, оставляющих на коже страшные ожоги. Остаток дней он проведет в Метро. На Красной линии, где любая опасность предсказуема, а на каждой станции готов и стол и дом. Справившись с невыполнимой для обычного человека миссией, он заслужил покой, уважение и почет.

У Мартина иногда случались приступы сентиментальности. Вот и сейчас, шагая по темному коридору хранилища, он решил: возвратившись из командировки, обязательно порадует дружков с Лубянки. Не пожалеет ни самогона, ни закуси. Закатит такую пирушку, что чертям станет тошно. Надо будет выбить из ЧК отпуск. Целую неделю без необходимости видеть перед собой его вечно недовольную рожу он заслужил. Нет. Две недели. После таких передряг на меньшее он не согласится.

Лацис улыбнулся своим мыслям и вдруг увидел перед собой сидевшего на полу старика.

Луч фонарика скользнул по седой бороде. Проводам и металлическим трубкам.

Реакция у Мартина была отменной. Куда лучше, чем у его спутников. И все же уйти от взрывной волны он не успел.

Огромная силища вздернула Лациса вверх, как куклу, и бросила вперед, на стену. Мир мигом погас.

Сколько времени он провел в беспамятстве, осталось загадкой. Когда открыл глаза, то вместо потолка увидел над собой серое небо в кружевной рамке из ветвей и листьев. Исчез не только потолок. Коридор, ведущий в недра хранилища, был засыпан обломками. Лацис, кряхтя, сел и огляделся по сторонам. Он увидел лежавшего на земле человека. Это не Гиви, а последний боец из их команды. Неужели сумасшедший старик погубил всех? Неужели он, Мартин Лацис, остался один среди дебрей проклятого парка? Не может быть! Не из того теста слеплен Габуния, чтобы так бесславно подохнуть.

– Гиви? Эй, Гиви, ты живой?

Ответа не последовало. Оглядевшись, Лацис всмотрелся в крошево битого кирпича и осколков бетона. Сначала увидел ногу в знакомом ботинке лубянского образца. Потом услышал стон. Гиви слегка придавило какой-то плитой. Прежде чем Мартин до него добрался, Габуния смог столкнуть груз с груди и сесть самостоятельно.

– Что это было, а, Мартин? – одурело крутя головой, просипел грузин.

– Старый фанатик… Владар. Он завалил все дело!

– Не он. Томский. Его я разыщу и прикончу. – Гиви встал и пристально всмотрелся в черно-зеленую стену деревьев, окружавшую их со всех сторон. – Только тогда успокоюсь!

– При чем тут Томский? Старик был в бункере один. Кого ты будешь разыскивать? У тебя и автомата-то нет!

Габуния ничуть не смутился:

– Без Томского Владар ни за что сюда не добрался бы. Плевал я на автомат. Голыми руками придушу. Все равно нам теперь не жить…

Гиви залез на груду кирпича, разбросал его в стороны и торжественно показал Лацису найденную заточку. Габуния абсолютно прав – ЧК не простит им провала. Очередная неудача станет последней.

Глава 28

Рычаги управления

Взрыв застал группу Томского на выходе из парка.

Все увидели, как над деревьями взметнулся столб дыма и пыли. Перед глазами Толика возник образ Кольцова: старик, словно величайшую драгоценность, прижимает к себе пояс со взрывчаткой.

– Это Владар! – Анатолий развернулся лицом к парку. – Надо его разыскать.

Когда группа добралась до развалин хранилища, пыль еще не успела осесть. Стали звать Владара, но голоса никто не подал. Какое там! Пояс шахида первым убивает своего носителя. А старик, взяв в руки страшное устройство, изначально примерил на себя и участь смертника. Владар, наверное, с самого начала их экспедиции планировал подрыв хранилища, понял вдруг Томский. С самого начала хотел сгинуть в том же огне, который уничтожит «Немезиду».

– Точно, Владар, больше некому, – согласился прапор. – Вот так поп! Всем попам поп! Это называется уйти, хлопнув люком танка. Настоящий мужик оказался… Слышь, Томский, патронов у нас все равно кот наплакал. Так, может, помянем нашего батюшку по-военному, салютом?

Толик кивнул. Залп, прогремевший над погружающейся в ночь Москвой, был последней данью человеку, спасшему Метро от страшной эпидемии. Перед тем как двинуться в обратный путь, Томский прошелся вдоль руин и наткнулся на труп. Экипировка однозначно говорила о том, что погибший при взрыве человек пришел с Лубянки. Значит, и посланцы Корбута не теряли времени даром. Были в двух шагах от смертоносного вируса, но нашли не заразу, а собственную смерть.

Строение, к которому двигалась группа, оказалось полностью разрушенным. Если когда-то там и имелся спуск в секретный бункер, хранящий контейнеры с вирусом, теперь он наверняка был завален.

Больше тут делать было нечего.

Аршинов вывел группу из парка. Остановился, чтобы сориентироваться.

– Так-так. Теперь точно на север. По Третьей Парковой пересекаем Щелковское шоссе в районе Монтажной и – на завод.

По всему чувствовалось, что он оказался в знакомых местах. Томский вообще сомневался, есть ли в Москве место, где не бывал Аршинов. Впрочем, ничего удивительного в такой осведомленности не было. Старый прапорщик успел пожить в столице и до того, как город умер.

По пути к Промзоне нежелательных встреч не произошло. Разрушенная Москва не посылала им новых испытаний, будто вместе с ними скорбила по погибшему отцу Владару. Позволила на время каждому остаться наедине со своими мыслями.

Прапор привел отряд к низкому зданию промышленного типа, которое когда-то окружали строения поменьше и высокий забор из бетонных плит. Теперь от них остались только обломки, а от забора – пара разрушенных временем и непогодой прясел. Наверху одного из них болтался обрывок колючей проволоки. Аршинов уверенным шагом ступил на заросший бурьяном, заваленный останками строительных конструкций двор. К зданию вела дорожка шириной в четыре метра. Анатолий отметил одну странность – дорожка не огибала препятствий. Машина или живое существо, ее проложившее, двигались прямиком сквозь стены, напролом, как сказочный Китоврас. Судя по тому, что поломанные, прижатые к земле растения не успели засохнуть, путь был проторен совсем недавно. Он заканчивался у ворот, расположенных по центру здания.

Аршинов остановился, дождался остальных.

– Я первым войду. А вы – после. Не пугайтесь мышей. Просто пригните головы.

Томский кивнул, хотя так и не смог понять, почему он должен пугаться мышей, а тем более пригибать голову. Мыши на то и мыши, чтобы бегать по земле. Может, Аршинов что-то перепутал и от мышей следовало беречь ноги?

Прапорщик растворился в темном проеме ворот. А через несколько секунд Толику стало ясно, каких мышей имел в виду Аршинов. Из ворот вылетело черное облако, которое тут же распалось на множество маленьких тварей. Воздух наполнился шуршанием крыльев. Мыши были летучие, а совет пригнуть головы оказался весьма кстати. Стая пронеслась над двором и исчезла в сумерках. Аршинов вышел наружу. Махнул рукой, показывая, что путь свободен. Помещение, куда вошел отряд, имело наклонный пандус метров десять длиной. Он упирался в новые ворота – металлическую ширму, собранную из горизонтальных стальных профилей.

– Тут, ребятки, придется поднатужиться! – объявил Аршинов. – Электродвигатель, понятное дело, еще при царе Горохе сдох. Опустить их в одиночку я опустил, а вот поднять… Лумумба, Федор, давайте-ка вместе возьмемся.

Втроем они легко справились с поставленной задачей: разом вцепились в нижний край рулонных ворот. Заскрежетал пружинный вал. Ворота поднялись. Как только отряд вошел внутрь ангара, Федор опустил ворота. Аршинов поджег налитую в ведро солярку. Вспыхнувший огонь осветил прямоугольный ангар площадью в сорок квадратных метров. У стен в беспорядке валялись шестерни, роторы электродвигателей, ржавые тросы. Посредине ангара стояла накрытая брезентом огромная машина неизвестного назначения, а рядом с ней две бочки. Прапор уселся на одну из них.

– Вольно, мужики. Можно снять намордники, оправиться и закурить.

Желание закурить изъявил только сам Аршинов. Он нарочито медленно сворачивал самокрутку, исподлобья поглядывая на товарищей, которые не отрываясь смотрели на укрытую брезентом машину. Первым не выдержал товарищ Федор.

– Эй, Лёха! Может, хватит быка за рога тянуть? Показывай свою тачку!

– Только для тебя, Федя!

Аршинов с видом скульптора, демонстрирующего поклонникам новый шедевр, сдернул брезентовое покрывало.

– У-у-у, зверюга! – с восхищением выдохнул Русаков.

– Танк! Гадом буду! – воскликнул Федор.

Остальные промолчали, но по лицам было видно, что новая игрушка Аршинова никого не оставила равнодушными. Прапор влез на броню и с энтузиазмом начал вещать, помогая себе руками:

– Круче танка, пацаны! Боевая машина «Терминатор» танки прикрывает. Броня у нее такая же, а угол подъема пушки гораздо выше. Вместо башни, как видите, боевой модуль. Вращается на все триста шестьдесят градусов. Кроме спаренной пушки, два гранатомета, пулемет Калашникова и… Моя тайная любовь – четыре ракеты системы «Атака». Эта машинка при хорошем экипаже может вдребезги разнести любую бронетехнику. Лупит по четырем целям одновременно. Имеем здесь прицелы «Агат», систему управления огнем «Рамка» и другие навороты вроде тепловизора и лазерного дальномера. Короче, ничего лучшего для настоящего мочилова на момент Катаклизма просто не существовало. Так что, братцы, скажите спасибо вашему Дедушке Морозу.

Толик обошел «Терминатор» по кругу. Ему до последнего момента не верилось в то, что прапору удалось найти и спрятать на поверхности настоящий танк. Но теперь-то бронированного монстра шириной в три с половиной и длиной семь метров можно было потрогать руками. «Терминатор» был выкрашен в защитный цвет с темно-зелеными кляксами камуфляжа и буквально напичкан мощным оружием.

– Это какой у него движок должен быть? – Федор присел на корточки, пытаясь заглянуть под бронированные экраны. – Не меньше…

– Тысяча лошадей, Федя!

Товарищ Федор восхищенно присвистнул. Комиссар же с сомнением покачал головой:

– Это ведь не дрезина, Аршинов. Может, ездить на нем ты и умеешь, а как насчет управления этой грудой металла?

– Не сложнее, чем «калашом», товарищ Русаков, – уверенно заявил прапор. – Интуитивно. Все эти компьютерные штучки для того и придуманы, чтоб жизнь нашему брату облегчить. Впрочем, я и о легком вооружении позаботился. Там у меня пара подсумков с полными рожками. Уж ты мне поверь, комиссар: бабахнем так, что от красных только мокрое место останется. Эх, и давненько же я не брал в руки рычагов управления! – Он исчез в водительском люке.

Двигатель могучей бронемашины зарычал, как сытый зверь. Боевой модуль танка несколько раз провернулся вправо и влево, поднялись и опустились стволы пушек. Довольный испытанием «Терминатора», Аршинов выбрался из машины, спрыгнул на пол с видом доброго волшебника. Все сгрудились вокруг на него.

– Пашет, как часы, – заверил он всех собравшихся вокруг него друзей. – Теперь дело за нами.

– Что значит дело за нами? – Русаков оперся на броню танка, явно собираясь познакомиться с ним поближе. – Я сомневаюсь, что от этой махины может быть толк в условиях Метро.

– Что скажешь, Вездеход? – важно обратился к коротышке Томский.

– Нет проблем. На многих станциях пути засыпаны строительным мусором вровень с платформой, а гермоворота самопальные. Например, на Преображенскую запросто можно съехать по лестнице для пассажиров, эскалаторов там вообще нет. А Подбельского еще мельче.

– Точно, – деловито потер руку об руку Аршинов. – Скатимся по ступенькам из наземного вестибюля, и вся недолга. Моя машинка любые ворота в пух и прах разнесет. А добраться по земле до нужной станции для нее – раз плюнуть.

Он жестом фокусника достал откуда-то из-за спины карту Москвы и разложил ее на лобовой броне машины. Вся сгрудились вокруг.

– Я предлагаю следующее, – с важным видом заявил Вездеход…

* * *

Чеслав держал в руках одну из своих банок и любовался плавающей в ней двуглавой крысой. Он вернулся из Черкизона в отличном настроении, полный новых планов и надежд. Стало ясно: он сам себя измотал. Натворил немало глупостей. Вот даже ласка Шестера почувствовала его мрачное настроение и убежала от него до лучших времен. Он больше не станет дергаться. Будет, как в былые времена, обдумывать каждый шаг. Уничтожит всех врагов не с наскока, а хитростью.

Корбут, не выпуская банки из рук, уселся в свое кресло. Он хоть и старался держаться молодцом, но в голове была такая каша, что даже разговор с самим собой не казался ему чем-то необычным.

– Мы-то все равно хитрее… – Чеслав подмигнул смотревшей на него мертвыми глазами крысе. – Скрутим всех в бараний рог… Охрана! Габунию и Лациса ко мне!

– Они не вернулись… Еще… – проблеял бледный охранник, трусливо и гадливо заглядывая в комнату.

Корбут сжал кулаки.

По его плану, экспедиция должна была вернуться еще вчера.

Задерживаются, мать их так. Нервируют своего шефа, но вирус в любом случае добудут. Выбора у них все равно нет. Когда принесут контейнеры, он спрячет их в надежном месте и первым делом отправится к Москвину. Пусть эта аппаратная крыса узнает, кто спас его толстую задницу и кого следует ценить, беречь и лелеять. После его блистательного доклада все старперы-цекисты лопнут от зависти. Потом сюда… Ах да… Перед отъездом не забыть приказать соорудить две виселицы. Для Томского и его бабы. Нет, три. Шантажист Носов тоже заработал себе на виселицу. Но главное, подготовить три банки! Суд будет скорым, а потом он выполнит свой долг хирурга и ученого.

Чеслав встал, подошел к стоявшему в углу ведру, расплескивая воду, умылся. От холодной воды ему немного полегчало. Подошел к висевшему на стене зеркалу, пригладил мокрые волосы. Как жалко он сейчас выглядит! Напуганный мальчишка, который так хотел быть похожим на улыбчивого немецкого офицера. Чеслав уселся за стол, выдвинул ящик. Сунул руку под кипу бумаг, но не нащупал там любимой фотографии. Не отыскалась она и после того, как все ящики были вывернуты на стол. Комендант решил было, что сам спрятал фото Менгеле в укромном месте, но в суматохе последних дней забыл об этом. Ящики были задвинуты на место. Оставалось только разложить бумаги.

Новая беда оказалась похлеще пропажи какой-то фотокарточки. Корбут в ярости грохнул кулаком по столу. Он не смог отыскать главного – серой папки с надписью «Проект “Немезида”». Исчезновение фотографии могло быть случайностью, но вместе с папкой – это уже закономерность. Его обокрали! Самым наглым образом!

И сделать такую подлость мог только один человек.

Чеслав достал из кармана кисет и бумагу, дрожащими пальцами свернул папиросу и закурил. Он не мог ничего предпринять, хотя и знал имя вора. Нет смысла искать Берзина по всему лагерю. ЧК был уверен, что начальника охраны Берилага давно нет на станции.

* * *

Ступая на платформу Черкизовской, Берзин держал руку под плащом. На рукоятке пистолета. Нужно быть готовым ко всему. Если ЧК успел обнаружить пропажу, то примет меры незамедлительно.

Пусть принимает. Яков был готов и к тому, что Корбут постарается его убить. Сосунку не хватит прыти, чтобы обставить все как следует. Он вынужден будет вступить в переговоры. Попытается выведать, насколько далеко все зашло. И получит полную порцию лапши на уши. Берзину случалось сбивать с толку настоящих волков, а уж такого ягненка, как сынок Михал Андреича, он уделает в пять минут. Слишком обнадеживать не станет, но и пугать незачем. Пусть строит догадки и мучается неизвестностью. В таком состоянии люди легче всего поддаются чужому влиянию, забывают об осторожности, совершают необдуманные поступки.

Наблюдая за тем, как к нему приближается дежурный офицер, Берзин догадался по его лицу, что случилось нечто экстраординарное. Высокий сухопарый вояка в фуражке с синим околышем, гимнастерке и галифе, заправленных в сверкающие яловые сапоги, вежливо козырнул:

– Здравия желаю, товарищ Берзин!

– И тебе не болеть, товарищ Петров. Что новенького слышно?

– Да новостей хоть отбавляй. Час назад Габуния и Лацис вернулись. Уже в Берилаг ушли.

– С грузом? – насторожился Берзин. – Принесли что-нибудь?

– Да какое там! – Петров отрицательно покачал головой. – Сами чуть живые. Без оружия и людей. Мартин еще туда-сюда. А Гиви совсем раскис. Хохочет, остановиться не может. Боюсь, свихнулся.

Берзин задумался. Вот так поворот. Плюс ко всему Чеслав провалил операцию «Немезида». Москвин остался без вируса. Будет рвать и метать. Устранение Корбута необходимо ускорить. Вируса нет, а слухи о попытке его раздобыть моментально расползутся по Метро. ЦК придется отвечать на очень неудобные вопросы. Скандала можно избежать только одним способом – свалить все на Чеслава.

– Спасибо за информацию, товарищ Петров. Распорядись насчет дрезины и пары молодцов попроворнее. Мне нужно срочно в Берилаг.

Через несколько минут Берзин катил на ручной дрезине по перегону Черкизовская – Подбельского. Двое дюжих бойцов, сидя лицом друг к другу, словно заведенные, раскачивали туда-сюда рычаг приводного механизма. Яков так задумался, что впервые закурил при подчиненных, забыв о своей легенде туберкулезника. Он не сомневался: молодой Корбут согласится прогуляться с ним до Черкизона, чтобы в неформальной обстановке обсудить собственное будущее в свете провала операции «Немезида». Ему наверняка захочется побольше узнать о настроениях Москвина. Новый визит в Черкизон и станет для ЧК последним.

Берзин только что вернулся оттуда. Переговорил с нужными людьми и подготовил все для быстрого и бесследного исчезновения коменданта Берилага.

Чисто по-отцовски он жалел Чеслава. Молодой талантливый организатор сделал для партии много полезного. Зря он свернул на кривую дорожку. Зря не проявил должного уважения к старшим товарищам. Жаль. Не так много у компартии надежных бойцов, чтобы ими разбрасываться. Но делать нечего: Корбут стал настолько неуравновешен, что представляет опасность не только для заключенных Красной линии, но и для ее руководства.

Очнулся Яков лишь перед стальными воротами, закрывающими въезд на станцию Улица Подбельского. Он спрыгнул с дрезины и пару раз бухнул кулаком по железу. Ворота, помешкав, с лязгом распахнулись. Яков отпустил дрезину. Не отвечая на приветствия охранников, вбежал по земляной аппарели на платформу и направился к резиденции коменданта лагеря. У двери замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, услышав истошные крики Корбута. Судя по всему, Габуния и Лацис добрались-таки до своего любимого начальника. ЧК грозился оторвать им яйца, а потом вздернуть на виселице в назидание остальным окружающим его идиотам.

Яков неодобрительно покачал головой и отступил в глубь вестибюля. Опять виселицы! Чеслав определенно заслужил приговор, вынесенный ему Центральным Комитетом. Крики стихли. Первым из кабинета вылетел Корбут. Вслед за ним – неразлучная парочка мордоворотов, весьма потрепанных на вид. У Габунии левая половина лица была ободрана, как будто кто-то прошелся по ней когтистой лапой, один глаз заплыл. У Лациса шея была обмотана окровавленным бинтом. Берзин подождал, пока стихнут шаги, и вышел из тени.

Глава 29

Экипаж машины боевой

Елена заткнула уши ладонями, чтобы не слышать ударов молотков. Однако назойливый перестук продолжал звучать в голове. Виселицы сооружали на засыпанных строительным мусором путях. Во-первых, потому, что там можно было вкопать столбы. Во-вторых, приспособления для казни хорошо просматривались из клеток, а согласно разработанному Корбутом сценарию, за пляской смерти должно было наблюдать как можно больше зрителей.

Сооружением виселиц занимались охранники – комендант не доверил ответственное дело заключенным, от которых все время ждал подвоха. Отвыкшие от физического труда служаки работали медленно. Им явно не хватало сноровки в обращении с плотницким инструментом. Каждое попадание молотком по пальцам сопровождалось такой матерщиной, какую даже видавшие виды зэки не слыхивали.

Когда пять виселиц были закончены, а к шестой пристраивали поперечную перекладину, Елена увидела Корбута. Не глядя на виселицы, комендант направлялся к ней. С момента их последней встречи с Чеславом произошли разительные перемены. Он заметно похудел. Глаза въямились, запали. Походка, еще недавно энергичная и даже грациозная, сделалась вялой и расхлябанной. И главное, раньше Чеслав не носил оружия, а сейчас не снимал ладони с кобуры. Остановившись в метре от клетки, ЧК хмуро взглянул на пленницу и кивнул подбородком в сторону места казни.

– Левая с краю – твоя. Скоро привяжут веревку и принесут табурет. Тебя приговорил муженек. Отказался выполнять условия нашего договора. Он мог просто сделать то, о чем я его просил, – и я бы отпустил тебя, отдал ему. Но ты ему не нужна, видимо. Он предпочитает шляться по туннелям и по поверхности с разномастным отребьем. Что же, все мы делаем выбор. Ты – твой, он – свой. И я мой выбор сделал. – Корбут махнул рукой на виселицы. – Чтобы ты не скучала в петле, компанию составят твой дружок Носов и трое других активных членов Сопротивления. Смотри, их уже ведут…

Лена увидела четверых заключенных. Руки у них были связаны за спиной, головы опущены. Первым, покачиваясь, словно пьяный, шел Носов. Девушка будто окаменела. Вот и все. Сейчас лязгнет замок ее клетки, заскрипит дверь и она присоединится к остальным.

Толя не пришел. Не потому, что не смог, не потому, что не захотел! Он просто опоздал! Ах, если бы в запасе было хоть несколько часов!

Корбут явно собирался продолжить свою издевательскую речь, но вдруг осекся. Девушка проследила за его взглядом и ахнула. У колонны в дальнем конце зала стоял чернокожий парень с автоматом.

Чеслав застыл с разинутым ртом. Видение не исчезало.

Более того – рядом с негром появился коротышка в черной бейсболке. Не только Корбут, но и Лена узнала Вездехода по головному убору.

Они здесь! Но почему только двое? Где ее Толя?!

ЧК наконец стряхнул оцепенение, резким движением вырвал из кобуры пистолет, пальнул в потолок и заорал во всю глотку:

– Тревога! В лагере диверсанты! В ружье, черт бы вас всех подрал!

Часовые и охранники недоуменно смотрели на коменданта. Решали, а не свихнулся ли ЧК окончательно. Спустя несколько секунд стало ясно: Чеслав поднял тревогу не напрасно. Послышался отдаленный гул. Дрогнули стены. Корбут пытался отыскать взглядом Вездехода и его спутника. Безуспешно. Гул все нарастал. Сухо щелкнул одиночный выстрел. Один из часовых, стоявший на мешках с песком, взмахнул руками и замертво рухнул на щебенку.

Чеслав раньше остальных понял, что Берилаг атакуют. Вложил пистолет в кобуру и начал лихорадочно шарить по карманам в поисках ключа от клетки, а найдя, сунул в замочную скважину, распахнул дверь клетки и схватил Елену за руку:

– Ты ведь знаешь, стерва, все знаешь! Говори, что происходит?

И вдруг гул перерос в сильнейший грохот. Платформа под ногами задрожала, сначала еле заметно, а потом все сильнее. Что-то огромное, тяжелое ворочалось за самодельными гермоворотами, отделявшими станцию от подземных переходов. А потом грохнуло так, что у всех заложило уши. Ворота рухнули, будто были сделаны из бумаги. Охранники, как испуганные мыши, прыснули в разные стороны.

Чеслав завороженно, не отрываясь, смотрел, как по короткой гранитной лестнице, рассчитанной только на пассажиров метро, с хрустом дробя ступени, съезжает невиданная гусеничная бронемашина, и не танк, и не самоходная установка. Во всяком случае, привычной башни с пушкой у нее не было, зато в хвостовой части корпуса возвышалась надстройка из быстро вращавшихся в разные стороны прямоугольных, похожих на манипуляторы робота ракетных установок. Создавалось впечатление, что они осматриваются, как живые, выбирают цель и от жадности никак не могут остановиться на чем-то одном. Оказавшись на станции, окутанная серой завесой пыли и выхлопных газов стальная махина на мгновение остановилась.

Чеслав с ужасом уставился на четыре плоские трубы, расположенные парами по обеим сторонам надстройки. Ему никогда не доводилось слышать о существовании подобных железных монстров. Неужели эту бронированную громадину привел в Метро Томский? А может, это начало войны с Рейхом, которой так опасался Москвин? Но тут Корбут вспомнил чернокожего диверсанта в конце станции. Нет, фашисты ни за какие коврижки не станут путаться с неграми или недомерками. Значит, все-таки Томский. Надо спешить! Чеслав выволок Елену из клетки за руку.

– Не радуйся, ведьма. Все только начинается!

Очухавшиеся от первого шока охранники пришли в себя. По странному танку ударили сразу два пулемета. Их пули с визгом отлетали от толстой брони, не причиняя бронемашине ни малейшего вреда. В ответ на тявканье пулеметов короткие стволы на корпусе танка крутанулись и вдруг замерли, уставившись в сторону стрелявших. Бумп! Две огневые точки были накрыты одновременно. На развороченных мешках с песком блокпоста заорали, извиваясь в корчах, раненые. Орал от боли, пытаясь сбить пламя с куртки, охранник. А бронезверь продолжал рычать, выть и плеваться огнем, демонстрируя свою боевую мощь, – теперь он поливал противника пулеметными очередями.

Чеслав ринулся в толпу охваченных паникой подчиненных. Он не тешил себя иллюзиями и понимал, что выстоять против танка его солдаты не смогут. Оставалось только одно – добраться до ворот и уехать вместе с заложницей на моториссе. Неожиданно комендант почувствовал, что пола его плаща за что-то зацепилась. Он рванул брезент, но по-прежнему не мог сдвинуться с места.

Чеслав оглянулся.

В горячке он забыл об узниках, а те, как оказалось, хорошо помнили коменданта и отпускать без прощания не желали. Худой мужчина в арестантской робе просунул руку сквозь прутья решетки и, рыча от ярости, вцепился в комендантский плащ. Продолжая удерживать Елену, Корбут выхватил пистолет. Выстрел. Пальцы узника разжалась. Он кулем свалился на пол. Вскрикнула девушка, а убийца рванул ее за руку. Теперь он старался держаться подальше от клеток.

Новый сюрприз ждал Чеслава уже через десять метров. Неизвестно откуда взявшийся человек с азиатскими скулами и узкими глазами лихо размахивал здоровенным тесаком. Японец? Он кружил по платформе, отбиваясь сразу от трех охранников. Не выдержав напора, двое позорно бежали. Третьего охранника азиат свалил ударом клинка плашмя по голове. Сорвал у него с ремня связку ключей и принялся отпирать клетки.

Комендант сообразил – шустрый япошка из той же компании, что и негр. Да это же знаменитая Первая Интернациональная! Но сейчас нет времени на то, чтобы охотиться за их скальпами… Чеслав предпочел прошмыгнуть мимо. На полпути к воротам он остановился и выругался. Путь к отступлению оказался отрезанным. У ворот стоял уже знакомый чернокожий с автоматом.

От Елены не укрылось волнение ЧК.

– Ты жаловался, что Томский не пришел, – крикнула она. – Что скажешь теперь?

– Рано радуешься! – Корбут наотмашь ударил девушку кулаком по лицу. – Я еще успею тебя на куски порезать! Кровь за кровь!

* * *

Бой продолжался. Единственным, кто не поддался всеобщей панике, был начальник охраны Берилага. Спрятавшись за колонной, Берзин с интересом рассматривал «Терминатор». Его ничуть не пугал грозный вид бронетехники. Теперь, когда от пулеметных гнезд остались лишь воспоминания, а охранники и узники сошлись в рукопашной, боевая машина с ее мощным вооружением в ограниченном пространстве подземелья стала просто бесполезной.

Яков схватил за плечо пробегавшего мимо охранника:

– Стоять, солдат! Куда торопимся?

Охранник не мог толком ответить. С искаженным от ужаса лицом показывал пальцем в сторону танка:

– Там… Там…

– Ну и что там? – усмехнулся Тихоня. – Танк? Эка невидаль! Сейчас мы ему покажем! Рысью в оружейку, сокол мой. Вот ключ. Тащи сюда «Хашим»!

Охраннику передалось спокойствие Берзина. Он умчался выполнять приказ. Яков, в отличие от запаниковавшего Чеслава, не считал сражение проигранным. «Терминатор» сгодился для того, чтобы ворваться на станцию и подавить огневые точки. А сейчас от него толку, как от козла молока.

В ожидании гранатомета Берзин спокойно стоял у колонны и, казалось, совсем не интересовался тем, что творилось вокруг. Хотя он не должен был привлечь к себе внимания заключенных, один из них все же опознал главного подручного коменданта. Берзин с пренебрежительной улыбкой наблюдал за тем, как округлились от удивления глаза узника. Незаметным движением Яков завел правую руку за спину. Ладонь сомкнулась на рукоятке метательного ножа. Узник с отчаянным воплем ринулся на Берзина, но пробежал только половину разделявшего их расстояния. Лезвие ножа вонзилось чуть левее кадыка, и человек рухнул как подкошенный.

Берзин прятал нож в чехол, когда подоспел охранник с гранатометом РПГ-32.

– Проследи, браток, чтобы мне не мешали, – попросил Яков охранника. – Мы сейчас его расчехвостим…

Берзин выбрал позицию за ближайшей колонной. Он достаточно хорошо рассмотрел «Терминатор» и знал, что по бокам тот защищен экранами с реактивной броней. Яков опустился на колено. Установил гранатомет на плече, прищурился. Со стороны было видно: в самый ответственный момент человек и оружие слились в одно целое. Яков совместил прицельную метку с вооруженной надстройкой «Терминатора». И нажал на спусковой рычаг…

* * *

Томский наблюдал за суетой на станции через панорамный прицел бронемашины.

Прапор от души радовался переполоху, который они учинили в Берилаге, и сокрушался о том, что при таком столпотворении невозможно эффективно использовать оставшийся боекомплект. Будь на то его воля, он бы выпустил оставшуюся ракету и продолжил бы крушить все и вся из гранатометов.

– А-а-а! Не нравится, сволочи? – приговаривал прапор, ловя в пулеметный прицел деморализованных охранников. – Сдавайтесь, вертухаи! Иначе сломанными руками свои зубы собирать с земли будете!

Но где же Елена? Толя так и не увидел ее на платформе. Либо она сидит где-то в отдельном карцере, либо… Надо спешить, пока она не погибла в этой кошмарной кутерьме! Если Аршинов продолжит палить изо всех орудий, станция скоро рухнет, погребая и правых, и виноватых! Надо найти Лену скорее!

– Я на высадку! – проорал Толик прапорщику.

– Валяй! Мы тут сами разберемся. Путь-дорожку я тебе расчистил, но подставляться лишний раз не советую.

– Я с тобой! – заявил Русаков. – Что-то я засиделся…

Толик схватил автомат, открыл люк и, наступив на сиденье, рывком выбрался на броню. Осмотреться так и не успел. Да и удара не почувствовал. Его вдруг подбросило в воздух и швырнуло на щебень с такой силой, что он на мгновение отключился. Очнулся от сильного звона в ушах. Все плавало в черном, пахнущем гарью тумане. Когда ему удалось сфокусировать взгляд, он увидел у себя перед глазами гусеницы «Терминатора». Попытался встать, но тут же откинулся на спину. Рано. Нужно переждать несколько минут, чтобы замолк колокольный звон в ушах и прошла подступающая к горлу тошнота. Установка сработала на все сто.

Томскому удалось встать на четвереньки и добраться до своего «калаша»: тот лежал на полу в нескольких метрах от него. Опершись на автомат, как на костыль, он поднялся во весь рост. Посмотрел на «Терминатор». Боевой модуль грозной машины превратился в груду искореженного металла, сама она была окутана клубами черного дыма, из которого вырывались оранжевые языки пламени. Правда, сильно пострадала только надстройка. Если Аршинова и Федора спасла кевларовая обшивка, они выберутся наружу и без его помощи.

А вот комиссар пропал. Томский поискал его глазами, но Русакова нигде не было видно. Ладно, хорошо хоть, не лежит у танка мертвый или раненый! Раз на ногах, значит, уже в бою. Толик мотнул головой, стряхивая остатки дурноты, и шагнул к платформе.

* * *

Берзин удовлетворенно хмыкнул, отшвырнул бесполезный уже «Хашим». Прикрывавший начальника охранник лежал на гранитном полу, прижимая руки к груди, пробитой автоматной очередью. Тихоня наклонился и поднял автомат умирающего. Со всех сторон к Якову сбегались уцелевшие охранники. Они видели в Берзине спасителя, и он не разочаровал подчиненных. Несколько коротких и дельных приказов восстановили порядок. Оставшиеся на ногах охранники Берилага, стреляя на ходу, отступили к груде мешков с песком.

Убитых оттащили в сторону, отброшенный взрывом «дегтярь» установили на прежнее место. Яков сам занял место пулеметчика. Поймал на мушку подбитый «Терминатор». Он подозревал, что экипаж не пострадал, и решил подождать, когда откроются люки. Неожиданно через груду мешков перевалился Гиви. Супердиверсант Корбута выглядел так, словно побывал под гусеницами «Терминатора». От защитного костюма остались жалкие обрывки. Один сапог Габуния где-то потерял и теперь прихрамывал на бегу. Покрытое коркой спекшейся крови и копоти лицо было отстраненным, а взгляд – блуждающим. Левая половина лица превратилась в сплошной кровоподтек. Один глаз заплыл. Светлые волосы и белесые брови обгорели, а гимнастерка на животе намокла от крови. В одной руке Гиви держал порванный противогаз, в другой – заточку.

Перевалившись через стену мешков, Габуния отдышался.

– Где Лацис? – спросил Берзин как можно более спокойным тоном.

Гиви вдруг захохотал безумно, как сумасшедший. Берзин не стал дожидаться, пока истерика закончится. Приступ безудержного веселья пришлось прервать оплеухой. Взгляд Гиви сделался более или менее осмысленным. Ничего нового он не сообщил.

– Взвод погиб. Остались только мы с Лацисом. Чудом добрались до Черкизовской. Томского я все равно прикончу. Сам сдохну, но и его утащу вслед за собой. Хочешь, принесу его голову сюда? Комендант очень обрадуется. Не хочешь? Ну, я пошел!

Наблюдая за тем, как хохочущий Габуния ковыляет по платформе, Берзин покачал головой. Ничего не попишешь. А правда, как ни крути, была на стороне Томского. Он не собирался покорять мир, он просто шел освобождать жену из плена.

Яков задумчиво провел пальцем по диску пулемета. Несмотря на симпатию к Томскому и цинизм, приобретенный за долгие годы работы в спецслужбах, он знал, что такое честь офицера, и поступаться ею не собирался.

Через минуту с позиции, занятой группой Берзина, затявкал пулемет. Узники, уже готовившиеся праздновать победу, падали, скошенные свинцовой косой. Первый успех отряда Томского оказался временным. Берилаг оправился от потрясения и не собирался сдаваться.

Глава 30

Прыжок Шестеры

Платформа Берилага превратилась в кромешный ад. Выпущенные из клеток узники остервенело бросались на вооруженных охранников. Одни падали, перерезанные очередями, другие занимали их место.

Стороны сражались с одинаковым упорством. Заключенные вымещали на своих мучителях копившуюся месяцами ненависть. Охранники бились за свои жизни, поскольку знали – их не пощадят. На глазах у Томского двое людей в зэковских робах вырывали автомат у часового. Тому удалось сбить с ног одного противника. Дернулся приставленный к груди упавшего ствол «калаша». Толик собирался помочь второму заключенному, но тот обошелся своими силами. Нагнувшись, с разбегу ударил охранника головой в живот. Когда тот упал, вырвал автомат. Деревянный приклад несколько раз обрушился на голову охранника. Он распрощался с жизнью в метре от тела своей жертвы.

Томский метался по платформе в поисках жены. Несколько раз ему казалось, что он видит знакомый профиль, но всегда оказывалось, что он ошибался. Толик старался не ввязываться в драку. Он берег себя для спасения Елены. Когда та окажется в безопасности, он вплотную займется зачисткой Берилага от прежних хозяев, а пока…

Драться все-таки пришлось раньше, чем Томский рассчитывал. Добравшись до середины платформы, он увидел давнего врага. Непосредственного участника похищения Елены. Мартин Лацис отбивался от наседающих со всех сторон узников с яростью раненого слона. Прижав автомат к животу, крутился вокруг своей оси, будто очерчивал вокруг себя свинцовый круг. Когда патроны закончились, Мартин потянулся к болтавшемуся на груди подсумку, но вытащить рожок не успел. Сразу несколько человек повисло у него на плечах. Лацис одним круговым движением корпуса стряхнул их с себя, как медведь охотничьих собак. Попытался пустить в ход приклад, но десятки рук вцепились в его автомат: в одно мгновение он исчез в толпе нападавших. И тут произошло невероятное. Громила замер и поднял руки вверх. Этот ход поразил не только Томского, но и заключенных. Они попросту не ожидали, что придется брать кого-то в плен.

Толю насторожило выражение смуглого лица Мартина. Ничего особенного в нем не было. Но Томскому показалось – с такой рожей делают все, что угодно, но не сдаются на милость победителя. Опасения подтвердились сразу. Лацис резко взмахнул рукой, и шею ближайшего к нему узника обвила стальная струна.

Толя был готов к такому повороту. Стрелять он не мог, поскольку боялся задеть жертву Мартина. Поэтому просто ударил душителя стволом между лопатками. Лацис зашипел от боли, отпустил удавку и обернулся. Томский нажимал на курок и после того, как закончились патроны. Лацис рухнул на полузадушенного узника.

Толик кивнул в ответ на благодарные взгляды зэков. Сейчас он предпочел бы получить в награду автомат с полным рожком. Решил, что вооружится чем-нибудь по пути, но так и не успел отыскать подходящий ствол.

И тут в конце станционного зала он заметил бледное, продолговатое лицо Чеслава. Он был не один. Успел добраться до Лены раньше и теперь, размахивая пистолетом, тащил пленницу в сторону вестибюля.

Чеслав тоже увидел Томского. Отреагировал молниеносно.

Грохнули два выстрела. Мимо.

Прицелиться Корбуту мешала Елена, которая пыталась вырваться. ЧК попробовал решить эту проблему, ударив девушку рукояткой пистолета по голове. Лена рухнула на колени. Новый выстрел. На этот раз пуля просвистела у самой щеки Томского. Пистолет у Чеслава был тяжелый, массивный, кажется, ТТ. Значит, в обойме восемь патронов. И по крайней мере три уже израсходованы.

Оставаться на середине платформы означало превратиться в удобную мишень. Толик рванулся к ближайшей колонне. Новый выстрел расколол белый мрамор колонны над головой. Осколок оцарапал Толику щеку. Он осторожно выглянул из укрытия. Корбут волоком дотащил Лену по ступенькам до промежуточной площадки.

Новая перебежка до следующей колонны. Всего каких-то шесть метров. Два-три прыжка – и он в безопасности. Когда до спасительного укрытия оставалось всего ничего, Чеслав резко обернулся и вскинул руку.

Одиночные выстрелы и автоматные очереди грохотали повсюду, сливаясь в общий непрерывный грохот. Однако звук, сопровождавший выстрел Корбута, Толик различал среди всех остальных. Ему даже чудилось, что обостренное опасностью зрение способно различить траекторию полета кусочка свинца. Чтобы не поймать грудью пулю, следует сделать зигзаг! Он резко вильнул в сторону, споткнулся и рухнул на пол. Пуля прочертила бороздку на темном граните в сантиметре от руки. Теперь Чеславу ничего не стоило всадить пулю в лоб своего врага. Толя никак не мог вскочить на ноги до того, как комендант нажмет на курок.

Если бы не Елена, одиссея Томского закончилась бы в следующие несколько секунд. Стоя на коленях, девушка обеими руками вцепилась в ногу Чеслава и резко дернула. ЧК опять промахнулся, а Толик укрылся за следующей колонной. Корбут тащил пленницу по последнему лестничному пролету. Совсем немного – и они скроются в вестибюле. Томский приготовился к новой перебежке, но вдруг услышал за спиной чей-то смешок.

– Я искал тебя, Томский. – Габуния улыбался и перебрасывал верную заточку из руки в руку. – Ты погубил моих ребят. Всех до единого. Прикончил Мартина. И сам сейчас отправишься вслед за ним.

Толик приготовился к тому, что Гиви бросится на него, и слишком поздно сообразил – противник намерен метнуть заточку. Томскому оставалось только одно: самому ринуться на Габунию, одновременно стараясь увернуться от заточки. Первое удалось. Второе – не очень. Заточенный напильник вонзился в плечо.

Толик не успел даже почувствовать боли, как оказался в медвежьих объятиях Габунии. Вступать с ним в рукопашную было большой ошибкой. Томский старался ее исправить, освободиться от захвата, но Гиви его не отпускал. Одной рукой он обхватил Толика за пояс, а второй уперся в подбородок, явно собираясь сломать врагу шею. Упустив свое главное преимущество – драку на расстоянии, Толик мог лишь упираться изо всех сил. Однако время работало против него. Давление на подбородок не ослабевало, а скорее, усиливалось. От боли потемнело в глазах.

Этот поединок проходил без резких телодвижений. Противники застыли, словно статуи, и только напряжение на лицах выдавало накал борьбы. Томский был в шаге от того, чтобы потерять сознание, но тут увидел, что Чеслав решил помочь Гиви. Он опять целился. Новая угроза придала Толику сил. Помогла собраться настолько, что он крутанулся вместе с Габунией. Тот оказался между Чеславом и Томским очень вовремя. Толя понял, что пуля попала Гиви в спину, только потому, что давление на подбородок ослабло. Единственный целый глаз альбиноса закатился под лоб. Гиви разжал руки, начал медленно оседать, но Томский не позволил ему упасть. Прикрываясь телом, как щитом, он медленно двинулся к лестнице.

Когда он добрался до первой ступеньки, стало ясно: тащить дальше эту тушу невозможно. Впрочем, в этом уже не было необходимости – Чеслав и Елена скрылись в вестибюле. Отпустив Гиви, Толик рванулся вверх. Добежал только до промежуточной площадки.

Как только Томский остался без своего щита, Корбут вынырнул из-за угла. Промахнуться с такого расстояния было невозможно.

И Корбут не промахнулся. Толя узнал, как чувствуют себя люди, получившие пулю в грудь. Это был не толчок, а удар, сравнимый по мощности с ударом кувалды. Томский рухнул вниз с лестницы. Уже в полете осознал: для него все кончено. На этом цепочка мыслей оборвалась. Никаких тебе мельканий фрагментов прожитой жизни. Ничего. Просто полет в пустоте и удар спиной.

Он лежал с закрытыми глазами, но продолжал слышать треск автоматных очередей, отрывистое тявканье пулемета. Значит, все-таки жив. Томский разлепил веки. Потолок станции оказался на месте. Адски болело плечо, а вот левая сторона груди просто ныла. Толик нащупал в куртке рваную дыру. Сунул в нее палец и понял, почему пуля не причинила ему вреда. Он совсем забыл о медальоне, полученном на Автозаводской. Кругляшке с гербом Города Мастеров, подаренным ему Наташкой. Он действительно принес ему удачу. Жаль только, что теперь медальон был безнадежно испорчен – пуля оставила на нем глубокую вмятину.

Когда Томский встал, то увидел, что повезло ему дважды. Падая со ступенек, он мог бы запросто разбить голову, но рухнул прямо на распростертое внизу тело Гиви. Прямехонько на развороченное пузо трупа, ставшего отличным амортизатором. Оказалось, даже Габуния мог на что-то сгодиться. Рядом с телом лежала окровавленная заточка. Толик сжал ее резиновую рукоять и взвесил на руке. Не только Гиви мог похвастаться умением метать холодное оружие. В школе полковника Сычева это искусство тоже преподавалось.

Томский поднялся в вестибюль. Из-за двери с табличкой «Комендант» не доносилось ни звука. Толик распахнул ее ударом ноги. Яркий свет люминесцентных ламп играл на отполированной до блеска поверхности скальпеля, который Чеслав приставил к шее девушки. Опытный хирург знал свое дело: острое лезвие застыло над сонной артерией. Малейшего движения было достаточно для того, чтобы режущая кромка рассекла кожу и погрузилась в плоть.

– Толя! Убей его! – закричала Елена, заметив краем глаза мужа. – Прикончи эту тварь!

Нижнюю половину тела Корбута прикрывал стол. А сам он прикрылся Еленой, как щитом, весь сжался, ссутулился, чтобы уберечь голову. Попасть в него можно было, лишь тщательно прицелившись. Даже если такая возможность и представилась – никаких гарантий того, что трехгранное лезвие вонзится в нужное место. Риск был слишком велик, и Толик опустил заточку.

– Все правильно, дружище. Я чувствовал, что ты жив, – улыбнулся Чеслав. – Мы с тобой перешли на холодное оружие. Только мое все равно холоднее. Умей проигрывать. Будь последователен до конца – брось свой штык. И ради здоровья дамы, не делай резких движений. Я ведь без колебаний убью эту сучку, а заодно и твоего выродка. Мне терять нечего.

Томский оцепенел. Все это уже с ним происходило. Он уже видел те же самые глаза. Тот же фанатичный, безумный взгляд. Только в руке профессора Корбута был не скальпель, а револьвер, и прижимал он его не к сонной артерии, а к подбородку Елены. От слов «сучка» и «выродок» у Толика перехватило дух. Еще мгновение, и он, позабыв обо всем на свете, прыгнул бы на Чеслава. К черту заточку. Чтобы придушить гадину, ему хватит и голых рук. Как же хочется вцепиться ему в горло обеими руками и душить, душить! Пока глаза у Чеслава не полезут на лоб, а язык не вывалится изо рта.

С огромным трудом Томский взял себя в руки.

– Брось скальпель, Чеслав, – тихо произнес он, стараясь унять дрожь в голосе. – Кто здесь проиграл? Перестрелка заканчивается. Мы контролируем станцию. Предлагаю сдаться…

– Тут диктовать буду я! – истерически заорал Корбут. – Сейчас мы с ней выйдем отсюда. И никто не сдвинется с места до тех пор, пока мы не сядем на моториссу. Девка останется у меня заложницах. Ты понял, Томский?

Толик кивнул. Приставленный к шее Елены скальпель не оставлял места для маневра. Корбут потащил девушку к выходу, но, сделав шаг, остановился.

– И как же я мог забыть! Прикажи недомерку Гришке Носову вернуть мне Шестеру. Без нее я отсюда не уйду. Торопись, Томский! Моя рука может дрогнуть, и тогда…

От досады Томский прикусил губу. Он рассчитывал метнуть заточку в Чеслава, как только тот выйдет из-за письменного стола. Однако ЧК был настороже и сразу вернулся на прежнее место. На стартовую позицию.

– Что еще за Шестера?

– Он знает! Делай, что говорят!

Тут Лена рванулась в сторону. Скальпель скользнул по шее, оставив на нежной коже малиновую царапину. Чеслав схватил девушку за волосы, запрокинул голову назад и прошипел на ухо:

– Как только мы окажемся на Лубянке, я устрою тебе ад, по сравнению с которым Берилаг покажется лечебно-оздоровительным учреждением. Перестань дергаться. Не расстраивай мужа, дура!

Толя обернулся к двери, чтобы позвать Носова, и тут увидел странного зверька.

У ласки-мутанта было шесть лап. Она остановилась, принюхиваясь. Повернула голову к двери, словно кого-то ожидая. Этим человеком оказался коротышка, как две капли воды похожий на Вездехода, разве что без черной бейсболки. Вид у Григория был такой, словно его пропустили через мясорубку: разорванная в клочья зэковская роба, всклокоченные волосы и страшные ожоги на груди.

– А-а-а! – пропел Чеслав. – Гриня собственной персоной. Скажи, Томский, почему уроды эти такие живучие? Режешь их, режешь, и только больше вас становится. Смотри-ка! Даже скалится!

Григорий действительно улыбался, но не коменданту, а Шестере. Чеслав перехватил взгляд Носова и нахмурился.

– Шестера, ко мне! – крикнул он с угрозой в голосе.

Ласка не обратила на Корбута ни малейшего внимания. Подпрыгнув, вцепилась коготками в робу Григория. Ловко взобралась ему на плечо и лизнула в шею. Лицо Чеслава сделалось пунцовым от ярости:

– Сейчас же отпусти Шестеру, мерзкий мутант!

– А разве я ее держу? – усмехнулся Григорий. – Ты все еще не в курсе, товарищ комендант? Считал, что знаешь о Сопротивлении все, но не подозревал, что Шестера тоже на моей стороне? – Он осклабился. – Ее хозяин – я, ЧК, а не ты.

Ласка встала на задние лапы, обхватила шею коротышки и лизнула коротышку в ухо. Чеслав судорожно глотал воздух, будто его ударили ногой в живот.

– Ко мне… Ко мне, Шестера!

– Тебя зовут, малышка, – Носов опустил ласку на пол. – Можешь попрощаться с комендантом.

Шестера послушно просеменила к столу и запрыгнула на него. Уставилась на Чеслава умными черными глазенками. Из груди Корбута вырвался вздох облегчения. Он нервно улыбнулся.

– Он ведь врет! Да, Шестера? Ты любишь только меня? А этот мутант удерживал тебя силой. Иди ко мне, девочка.

– Взять! – Звонкий голос коротышки стал для ласки сигналом к атаке.

Шестера злобно оскалилась, выгнула спину, пружинисто подпрыгнула и вонзила зубы Чеславу в запястье. Корбут взвыл от боли. Звякнул упавший на стол скальпель. Все попытки ЧК стряхнуть зверька оказались тщетными. Чеславу пришлось выпустить волосы Елены и вцепиться другой рукой в спину Шестеры. Только после этого ему наконец-то удалось оторвать зверька от себя. Чеслав швырнул его к ногам Носова. Протянул окровавленную руку к скальпелю.

Толик отвел руку назад и с силой метнул заточку из-за уха. Она вонзилась Корбуту в правую половину груди – по самую рукоятку. ЧК с болезненной гримасой вырвал ее, крутанулся на месте и рухнул боком на стеллажи. Несколько банок с уродцами соскользнули с полок и разбились. Комната наполнилась острым запахом формалина. Чеслав без сил опустился на колени… Попытался встать, цепляясь за полки стеллажа, и опрокинул его на себя. Раздался грохот падения, все банки, оставшиеся на полках, раскололись одновременно. Отвратительно пахнущая волна жидкости вынесла на середину комнаты разрозненные остатки человеческой плоти и голову профессора Корбута.

Стеллаж дрогнул – придавленный им Чеслав попытался выбраться: из-под груды металлических реек и перекладин показалась рука с заточкой. Томский выбил ее мыском сапога.

– Папа… – донесся снизу сдавленный хрип, и все смолкло.

Анатолий обнял рыдающую Елену. Григорий попытался нащупать пульс на запястье своего врага.

– Кажется, готов, – с довольным видом сказал он, погладив Шестеру, которая уже успела вернуться к нему на плечо. – Спасибо, малышка. Пойдем, я познакомлю тебя с братом.

Толик и Елена остались в кабинете одни. Томский коснулся кончиками пальцев мокрой от слез щеки жены и поцеловал ее в губы.

– Сейчас же перестань плакать, – с шутливой строгостью сказал он. – Тебе нельзя волноваться.

– Не буду, – всхлипнула Елена. – Больше не буду.

– Помнишь, ты говорила о том, что наша квартирка на Боровицкой тесновата для троих?

Девушка кивнула.

– Я вот подумал об этом и решил… Остаться здесь!

– Вполне приличная кубатура для спального района, – слабо улыбнулась Елена.

Она помогла истекавшему кровью Томскому спуститься по ступенькам на платформу и добраться до столба-указателя. Толик привалился к нему спиной, обнял жену за плечи и окинул взглядом поле битвы. Клетки были распахнуты настежь, в воздухе плавал сизый пороховой дым, кругом застыли еще теплые тела охранников и заключенных. Подбитый «Терминатор» все еще дымился, хотя пламени уже не было видно.

Откинулся люк, в нем, как в рамке, появилась закопченная, но страшно довольная физиономия прапора. Он с трудом выбрался на броню, помахал Толику рукой. Вслед за ним наружу выбрался Федор. Тоже счастливый и улыбающийся.

– Ты посмотри, Толян, что они с моей курткой сделали!

Томский обернулся на голос и расхохотался: слишком уж комично выглядел товарищ Русаков, теребивший в ладонях оторванный рукав своей знаменитой тужурки. В ответ на неуместное веселье комиссар нахмурился, но долго корчить из себя обиженного он не умел и вскоре присоединился к Томскому.

С обоих концов станционного зала к указателю шли бывшие узники. Толик услыхал звонкий лай. Впереди толпы, подходившей справа, у ног своего неразлучного дружка Вездехода прыгал Карацюпа. Шестера, пристроившаяся на плече у Григория Носова, вызвала у пса искренний интерес, и он зашелся заливистым лаем.

Русаков смотрел в другую сторону. Там, окруженные плотным кольцом узников, уныло брели обезоруженные охранники и часовые, которым посчастливилось остаться в живых. Вид у них был более чем жалкий. Единственным из пленных, кому удалось сохранять достоинство, был Тихоня. Его конвоировали Лумумба, Вездеход и Банзай. Толик почувствовал страшное облегчение от того, что Первой Интернациональной удалось выйти из этого боя без потерь.

Заметив Томского и Русакова, Яков нахлобучил на голову фуражку и перешел на строевой шаг. В метре остановился и козырнул:

– Начальник охраны образцово-показательного исправительного лагеря имени товарища Берии Берзин!

– Вашего лагеря, товарищ Берзин, больше не существует. Упразднен! – сурово произнес Русаков. – Или вы этого не заметили?

– Заметил, – кивнул Тихоня. – Нас расстреляют?

– Надо бы, – вступил в разговор Томский. – Вы этого заслужили, но… Убирайтесь прочь. И не забудьте передать товарищу Москвину, чтобы он навсегда забыл об этой станции. Пусть пересмотрит свою карту Метро. С этой минуты Улица Подбельского переименовывается в станцию имени товарища Эрнесто Че Гевары. Вы свободны!

– Благодарю, товарищ Томский, – с достоинством кивнул Берзин. – Разрешите обратиться с последней просьбой? Выдайте нам останки военного преступника Чеслава Корбута. Для таких, как он, на Красной линии есть своя кунсткамера…

* * *

Пленных выпустили через ворота, ведущие к Черкизовской. Лена заставила Толика снять куртку, чтобы заняться его плечом. Томский расстегнул пуговицы и вынул спрятанное на груди полотнище. Поднял голову. Отслуживший свой век указатель мог стать прекрасным флагштоком.

– Дядя Толя! – Расталкивая толпу, к Томскому спешил подросток. – Дядя Толя!

Толик с удивлением смотрел на высохшего в щепку пацана. Знакомое, только уж очень исхудавшее лицо. Где он его видел? Лишь когда мальчишка оказался рядом и бросился на шею, Томского осенило. Пацан с Маяковской. Сын Мамочки.

– Дядя Толя! Это же я! Миша!

– Мишка! Ты как здесь?!

– Так же, как все, – ответил сын сталкера. – Не дождались тебя на Маяковской. Бродили по Метро, пока не наткнулись на красных. Меня и маму обвинили в антикоммунистической агитации…

– А мать? Где Клавдия Игоревна?

– Там! – мальчишка ткнул пальцем в гущу толпы. – Плачет.

– Что ж, Михаил. Ты, как всегда, вовремя. Держи полотнище. Лумумба, помоги.

Непогребенные

«…Таким образом, все наталкивало на единственно возможный вывод: я постепенно утрачивал связь с моим первым и лучшим «я» и мало-помалу начинал полностью сливаться со второй и худшей частью моего существа. Я понял, что должен выбрать между ними раз и навсегда…»

Р. Л. Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и Мистера Хайда»

«…Да, товарищи, генетически модифицированный человек – это звучит гордо!»

Профессор М. А. Корбут

Пролог

Москва. Июль 1953 года

Капитан сидел на своем привычном месте – за столом в будке охраны. Все как всегда. Газета, стакан чая. Чуть в стороне – журнал в потрепанной, покрытой чернильными пятнами обложке. Настольная лампа без абажура, открытая пачка «Герцеговины Флор», черный телефон, снятая трубка которого повисла на проводе сбоку стола. Ярко-синяя фуражка с малиновым околышем. Капитан всегда клал ее так во время своих дежурств. Почему-то донышком вниз.

Расположение вещей было прежним. Вот только свет лампочки подрагивал в унисон кряхтению задыхающегося генератора. Временами почти потухал, и тогда нить накаливания делалась красной.

Казалось, еще немного – и будка навсегда погрузится во тьму. Но генератор собирался с силами, посылал лампе новую порцию энергии, и свет загорался вновь. Поблескивал ажурный подстаканник, переливалась звездочка на фуражке. В такие моменты чудилось, что лицо капитана меняется: глаза вспыхивают интересом к окружающему, а губы шевелятся, готовясь отдать приказ.

Обман зрения, вызванный игрой света и тени. Никогда он не заговорит, никогда не вытащит папиросу из пачки, не фукнет, продувая ее. На лице цвета воска не заиграет румянец, а из ноздрей заострившегося носа не выплывут струйки дыма.

Покойники не курят.

Сухонький старичок с седым венчиком волос на голове, узким интеллигентным лицом, украшенным бородкой клинышком, с усталыми глазами и горькими складками по уголкам рта, кашлянул. Осторожно, в кулак. Будто боялся побеспокоить мертвого эмгэбэшника.

Мысль о том, что надо вставать, куда-то идти и что-то делать, заставила академика поморщиться. Он так удобно устроился на зачехленном брезентом каркасе одной из установок! Можно сказать, свил себе уютное гнездышко. Аркадий Семенович как-то не подумал, что капитан, откинувшийся на спинку стула, всегда будет перед глазами. Черт бы его побрал! При жизни от покойного не было покоя… – каламбурчик… – но кто же знал, что эмгэбэшник не перестанет вредничать и после того, как умрет? Ничего не попишешь – придется хоронить. В конце концов, капитан ничем не хуже тех, кого он охранял. Его тоже вычеркнули из списков и оставили умирать в железобетонном мешке под названием Академлаг. Значит – наш. Значит, достоин покоиться в стальном контейнере, рядом со светилами науки.

Аркадий Семенович встал и, шаркая, направился к тачке. Ладно, от него не убудет. Делов-то на копейку – уложить тело на тачку, отвезти в склад да запихнуть в контейнер.

Сдвинувшись с места, тачка издала противный скрип. Старик дернулся. Слишком резкий звук. Кощунственно резкий для тихого царства мертвых. Аркадий Семенович вкатил тачку прямо в будку. С минуту постоял. Наверное, для того, чтобы подчеркнуть торжественность момента. Потом осторожно потянул капитана за плечо. Тот словно только этого и ждал – мягко завалился набок, сполз со стула и упал прямехонько на тачку. Аркадию Семеновичу осталось лишь поправить раздвинутые ноги в синих галифе. Поразмыслив, он положил фуражку капитану на грудь.

Вновь скрип несмазанных колес. То ли груженая тачка была слишком тяжелой, то ли Аркадий Семенович был слишком стар, но он устал уже на первом десятке метров. Хвала Создателю, здесь было где присесть. Заключенные Академлага потрудились на славу: в длинном зале стояло множество установок, машин и аппаратов. И компактных, и огромных, упирающихся верхушками в сводчатый железобетонный потолок. Одни были готовы полностью и даже испытаны, другие собраны лишь частично. Были здесь стволы пушек, установленные на специальных платформах-лафетах, машины, отдаленно напоминавшие танки, диковинного вида криогенные установки. В общем, круг интересов ученых-узников был весьма широк.

Они рассчитывали и проектировали. Проектировали и рассчитывали. Цвет московской интеллигенции. Английские, немецкие и японские шпионы. Разлученные с семьями, лишенные всех прав и свобод, они оставались дисциплинированными и сдерживали ропот.

Работа не прекращалась даже после того, как стало ясно – наверху что-то произошло. Уже тогда Аркадий Семенович понял – амнистии не будет. Проекты свернут, Академлаг законсервируют, а его обитателей… Каким способом их уберут? Ответ дал капитан охраны. Аркадий Семенович увидел, как тот прячет в ящике письменного стола противогаз, и понял – траванут. Скорее всего, самым популярным на тот момент газом – «циклоном Б».

Инстинкт самосохранения толкнул Аркадия Семеновича на подлость: академик украл противогаз эмгэбэшника и ничего не сказал о надвигающейся опасности другим узникам. Какой смысл? В Академлаге было сорок человек и всего один противогаз.

Смерть пришла в подземный городок ученых в первых числах июня. Насыщенный синильной кислотой газ с шипением ворвался в Академлаг через специальный, заранее предусмотренный клапан в гермоворотах. Выжил только Аркадий Семенович. Вот только зачем? Покинуть Академлаг он все равно не мог.

Впрочем, занятие нашлось. Целый месяц старый академик перевозил трупы товарищей на склад. Там было множество стальных контейнеров: вполне герметичных, подходящих по размеру. Из них получились отличные гробы. Справедливости ради стоит отметить, что последний обитатель Академлага желал не только достойно похоронить своих братьев. Он еще и не хотел дышать запахом разложения.

Сделав еще пару остановок, Аркадий Семенович добрался до склада. Стальная дверь, ходившая на колесиках по направляющим, поддалась только с третьей попытки. Зловещий сигнал. Раньше ученый открывал ее одним движением руки. Стало быть, долго он не протянет. Впрочем, и дел осталось немного.

При свете единственной, пока не перегоревшей лампочки Аркадий Семенович осмотрел ряды «гробов», между которыми громоздились кучи всевозможного научного утиля.

Старик подкатил тачку к ближайшему контейнеру. Кряхтя от натуги, перевернул его. На пол посыпались картонные коробки. Буквенно-числовые обозначения на квадратных бирках были понятны только посвященным. Когда-то в них разбирался и Аркадий Семенович. Теперь все забыл.

Небольшая передышка, которую планировал старик, затянулась. Он присел на край тачки и… уснул.

Разбудило его мигание лампочки. Паузы между вспышками света становились все длиннее. Генератор скоро сдохнет. Надо спешить.

Аркадий Семенович оторвал свою голову от живота мертвеца, на котором так уютно пристроился. На то, чтобы уложить капитана в контейнер, ушло не меньше пятнадцати минут. Старик провел ладонью по лицу эмгэбэшника, закрывая ему глаза.

– Покойся с миром, капитан…

Захлопнув крышку, Аркадий Семенович старательно закрыл пружинные замки. Вроде бы все. Стоп. Цветок. Не раскисать. Похороны должны быть похоронами, а традиция – традицией.

Цветки он делал из плакатов. Чего-чего, а наглядной агитации здесь всегда хватало. Вот и сейчас старик легко нашел на полу обрывок грязного листа с нижней частью лица Лаврентия Палыча, окаймленной кумачом. Аркадий Семенович оторвал от плаката узкую ленту, на которой было побольше красного. Соорудил подобие бутона и скрепил найденным в кармане куском медной проволоки. Получилась довольно приличная гвоздика. Добавив к бутону бумажный стебель, Аркадий Семенович полюбовался работой и положил на контейнер. Теперь точно все.

Возвращаться или остаться здесь? Принципиального значения это не имело. Академик решил остаться. Свет мог погаснуть в любой момент, а тыкаться в темноте по залу не хотелось. В конце концов, какая разница? Из картонных коробок можно соорудить кровать и полежать в ожидании смерти.

Аркадий Семенович наклонился. Приподнял один ящик и тут же уронил. Ящик открылся. Старик увидел половину прямоугольного конверта. Вот так номер! Пластинка. Старая добрая граммофонная пластинка. Семьдесят восемь оборотов. Неужели… Аркадий Семенович сел. Затаив дыхание, потянулся к ящику. Раз есть пластинка, должен быть патефон. Это – аксиома. Бог – большой шутник, но он не станет издеваться над несчастным стариком так жестоко.

Патефон в ящике был. Плоский чемоданчик с пластмассовой ручкой. Вот так подарок! Академик развернул сверток промасленной бумаги. Заводная рукоятка. Вставить, завести. Опустить звукосниматель на пластинку. Он так давно не слышал музыку. Целую вечность…

И тут свет погас окончательно. Склад погрузился во тьму. Ах, чтоб тебя! Неужели придется тащиться к генератору? Где-то с полведра солярки еще оставалось. Только вряд ли он до него доберется. Ничего, мы еще побарахтаемся! Где наша ни пропадала. И Аркадий Семенович решил действовать на ощупь.

Один раз он был на грани отчаяния – уронил рукоятку и думал, что никогда ее найдет. Обошлось. Пластинка была установлена, пружинный двигатель заведен. Старик опустил звукосниматель. Раздалось характерное шипение и потрескивание. Вот будет смеху, если вместо музыки он услышит речь Сталина! Ну же! Давай, родимый!

Патефон внял мольбам Аркадия Семеновича. Над кладбищем Академлага полились звуки танго. Закончилось вступление и мужской баритон запел о неразделенной любви.

Я бы так хотел любить,

Я бы так хотел страдать,

Все муки пережить,

Мечтать, молить, рыдать.

Старинной песни звуки

Мне в душу проникают,

Я поверить им хочу,

Они твердят «люблю»…[2]

Как звали певца? Ах, да. Петр Лещенко. Аркадий Семенович почувствовал на щеках что-то горячее и влажное. Слезы. А он думал, что разучился плакать.

Музыка продолжала звучать. Последний узник Академлага устроился прямо на полу, подложив под голову картонный ящик из-под патефона. Теперь у него было все, чтобы умереть счастливым…

Часть первая

Без права на помилование

Глава 1

Темная половина

Гайка выскользнула из пальцев и, подпрыгивая, покатилась по плитам пола. Томский бросился ее ловить. Настигнуть непокорную железку на первых метрах не удалось, пришлось бежать через всю платформу. Погоня закончилась лишь после того, как гайка описала круг почета у шеста со знаменем Че Гевары. Только здесь Анатолий наступил на нее ногой и наклонился, чтобы поднять.

«Вот безрукий! Аршинову надо было взять в помощники кого-нибудь другого. На станции полно парней, которые не путают гаечные ключи и знают, в какую сторону их следует вертеть. А у тебя, Томский, руки под известное место заточены и вообще, неясно откуда растут».

Анатолий поднял злополучную гайку и хотел уже вернуться к разобранному генератору, над которым колдовал прапор, но тут его внимание привлек часовой на посту у южных ворот. Он оперся рукой на «дегтярь» и, улыбаясь, что-то говорил Лумумбе.

На первый взгляд ничего необычного в парне не было. Высокий. Худой, как все бывшие узники Берилага. Лет восемнадцати на вид. Над верхней губой и на подбородке только-только начинает пробиваться пушок. В больших глазах – наивность, искренний интерес ко всему окружающему. Жизнь для него только начинается. Толик покачал головой. Интуиция подсказывала ему, что парень болен. Неизлечимо. Откуда взялась эта уверенность? Томский еще раз всмотрелся в лицо часового и наконец понял, что именно его беспокоило. Покраснения по углам рта. Скопление маленьких язвочек.

«Оставь парня в покое. Не успел стать начальником, как начинаешь закручивать гайки? Ищешь точку приложения своим способностям руководителя? Займись-ка лучше полезным делом. Крути гайки в прямом смысле, и будет тебе счастье… Секундочку! Я отвечаю за порядок на станции, а значит, за здоровье всех ее жителей. Что если болезнь часового заразна? Нет, этого так оставлять нельзя. Надо… Паранойя, Томский. Она тоже заразна. Успокойся. Для начала перестань сверлить парня взглядом. Потом отвернись и двигай себе ножками».

Толик так и поступил бы, но в этот момент часовой улыбнулся какой-то особенно удачной шутке Лумумбы. Можно сказать, расплылся в улыбке. Ох, не следовало ему этого делать! Кожа натянулась, язвочки лопнули, выпуская наружу бесцветную слизь. Она немедленно разъела здоровую кожу. Проступили новые язвочки, уже на щеках. А часовой продолжал улыбаться, не замечая, что лицо его превращается в красную маску.

Это – болезнь, и болезнь заразная. Почему Лумумба ничего не видит и продолжает болтать с часовым как ни в чем не бывало? Ответ был получен очень быстро. Лумумба повернулся в профиль. На его темной коже зловещие язвочки были не так заметны, но все же они были! Болезнь стремительно распространялась!

«Вот так. Никакая это не паранойя, а интуиция человека, хорошо знающего все прелести жизни в закрытом пространстве. Сколько станций, где тревогу не забили вовремя, превратилось в могильники? То-то и оно. Не попадай в список растяп. Не для того ты отвоевывал Подбелку у красных, чтобы сдать ее чуме.

Не паниковать. Незаметно посоветоваться с Аршиновым. Изолировать часового и Лумумбу. Задушить заразу в зародыше».

Томский взглянул на часового. Болезнь прогрессировала. Рой язв вполз на лоб. Здесь они отчего-то не могли лопнуть. Лоб часового раздулся, нависнув над глазами уродливым козырьком. Томский понимал, что действовать надо без промедления, но не мог сдвинуться с места.

А опухоль все увеличивалась. Парень окончательно перестал походить на человека.

Все, что произошло дальше, было и неожиданным, и предсказуемым. Кожа натянулась до предела и все-таки лопнула. Слизь окатила Лумумбу с ног до головы, а он все продолжал улыбаться.

Изолировать больных поздно. Карантин уже не поможет, как и советы Аршинова. Остается только одно.

Толик повернулся. Не спеша, чтобы ничем не выдать своего волнения, двинулся к генератору. Добраться до автомата и… Тяжелое, но единственное решение проблемы. Больным уже ничем не поможешь. Их придется убить. Во имя жизни других.

Томский увидел спину Аршинова, склонившегося над генератором. Пусть себе работает. Потом он все объяснит прапору, и тот его поддержит. Толик протянул руку к «калашу», но взять его не успел. Аршинов что-то учуял, успел ухватиться за приклад. Быстрый, сука. Не по возрасту ретивый.

– Ты чего, Толян? – прапор потянул автомат к себе. – Что случилось?

– А ты чего?

Томский не смотрел в лицо Аршинову, зато отлично видел его руку. Испачканную в машинном масле и… тоже покрытую щедрой россыпью знакомых язвочек. Готово дело. Теперь придется прикончить и Аршинова. Судя по скорости распространения заразы – не только его.

– Отдай мой автомат!

– Еще чего! И не подумаю!

– Так надо, Лёха. Ты все поймешь. Потом…

Прапор не пошел на предложенный компромисс. Томский понял, что сейчас произойдет, но защититься не успел. Аршинов врезал ему кулаком в челюсть и окончательно завладел автоматом.

– Если крыша поехала – так и скажи. Неча за оружие хвататься.

Анатолий понял, что сидит на полу. Тряхнул головой. Осмотрелся. В первую очередь взглянул на часового, из-за которого заварилась вся каша. Парень продолжал болтать с Лумумбой и, что самое главное, выглядел абсолютно здоровым. Никаких язв. Что же произошло?

«А произошло, Толян, следующее. У тебя была галлюцинация, и ты едва не устроил пальбу. Хотел пристрелить даже Аршинова. Во имя жизни. Лихо!»

Толя увидел перед собой протянутую ладонь прапора, вцепился в нее и встал на ноги.

– Фу-у! Душно-то как!

В подтверждение своих слов Томский рванул ворот сорочки. Не стоит Лёхе знать о галлюцинации. Пусть думает, что имел дело с небольшим приступом, случившимся из-за духоты. Только вот жест получился слишком импульсивным – сорочка с треском порвалась, на пол посыпались пуговицы.

– Душно, говоришь? – Аршинов смерил друга подозрительным взглядом. – Может и душно. А «калаш» тебе на кой сдался? Ко лбу, что ли, хотел приложить? Не, Толян, так дело не пойдет. Видел бы ты сейчас свою физию! В гроб красивше кладут. Признавайся, паря, сколько ночей не спал?

– Ну, две…

– Тогда вали к себе и постарайся вырубиться хоть на пару часов. Договорились?

– Договорились…

Томский кивнул, повернулся и медленно побрел к ступеням, ведущим в вестибюль. Зря он ляпнул насчет духоты – на станции скорее холодно.

– Эй, Толик!

– Чё, Лёш?

– Гайку-то отдай.

Анатолий понял, что до сих пор сжимал в кулаке гайку. Так сильно, что на коже ладони остались красные вмятины. Он швырнул гайку Аршинову. Улыбнулся прапору, увидев, как ловко тот ее поймал.

«Иудина твоя улыбка, товарищ Томский. Минуту назад ты хотел списать Аршинова в расход. Хвала Господу, что все так закончилось. А ведь доберись ты до “калаша”, никаких гаек Лёшке больше не понадобилось бы…»

Толя постарался отогнать мрачные мысли и придать лицу выражение деловой озабоченности. Ведь на него смотрели люди. С уважением и благодарностью смотрели. Дорогу уступали. Ах, если бы знали они, что творится в голове великого Томского!

* * *

А творилось что-то невообразимое: Толя начинал бояться сам себя. Сегодняшний случай был не единственным – всего несколько дней назад он сорвался и наорал на Русакова. В итоге ссора едва не переросла в драку, а ведь причиной был сущий пустяк – Томский не желал оставлять на платформе последнюю железную клетку. Он не верил, что на станции имени Че Гевары найдется тот, кого в нее потребуется сажать. А более старший и умудренный жизненным опытом комиссар считал – надо быть готовым ко всему.

Томский поднялся в вестибюль. Дверь в бывший кабинет Корбута была приоткрыта. За столом, склонившись над какой-то бумагой, сидел Русаков. Толик испытал сильное желание войти и сказать комиссару что-нибудь доброе. Ссора – ерунда. Друзьями их сделали общие испытания и общая идея, которая доказала свою жизнеспособность. Пусть мир хоть сто раз перевернется вверх тормашками, но пока будут живы люди, вечный конфликт между добром и злом останется актуальным. Он и Русаков выбрали сторону света, и ничто не сможет их разделить.

Толик улыбнулся высокопарности своих мыслей. Конечно, он помирится с комиссаром. Рано или поздно. Но… не стоит торопить события. Все произойдет само собой.

Томский прошел мимо кабинета и открыл дверь в небольшую комнатушку. Во времена Берилага она служила кладовой. Здесь хранился инвентарь, которым пользовались узники. Теперь лопаты, кирки и прочий инструмент был задействован на платформе, а освобожденное помещение выделили под жилье Толе и Елене.

Жены дома не было. Елена отвечала за распределение продуктов, поэтому проводила весь день на своем складе и возвращалась поздно. Впрочем, сейчас Томскому это было на руку. Он хотел в одиночестве поразмыслить над своей проблемой.

Не зажигая света, Толик остановился у рукомойника. Плеснул в лицо воды раз, другой. Теперь гораздо лучше. Можно завалиться на кровать. Прямо так, не снимая сапог. Конечно, если Елена узнает – прикончит за святотатство. Ну да ничего. Постараемся сохранить маленькое свинство в тайне.

Томский подложил руки под голову, прикрыл глаза. Он хотел понять, что с ним происходит. Почему его темная половина так часто дает знать о себе в последнее время? Слишком часто…

«За тобой, товарищ Томский, нужен глаз да глаз. Это вовсе не результат перенапряжения. Это – сумасшествие. Его начало. Дальше будет только хуже».

Его схватка с враждебным миром Метро была длительной. Толика швыряло на самое дно, выбрасывало наверх. Метро хватало его за глотку холодными щупальцами туннельного мрака. Он отбивался и шел в атаку. И в тот момент, когда казалось, что победа осталась за ним, все рассыпалось в прах. Метро нашло лазейку, проникло в голову героя Томского и теперь пожирало его изнутри. Демонов извне можно победить свинцом и сталью. А внутренних – как?!

«Что за странный шум? То ли свист, то ли…»

Толик хотел встать с кровати, но успел лишь приподнять голову.

«Что за черт? Откуда этот звук? Опять галлюцинация, на этот раз слуховая?»

Да нет же. Рядом кто-то дышал. Если вернулась Елена, то как он этого не услышал? Наверное, погрузившись в мрачные мысли, незаметно для себя вырубился. Ох и попадет же ему за сапоги!

Толя улыбнулся в темноту и тут же похолодел. Он слишком хорошо изучил дыхание жены. Она никогда не дышала так хрипло и прерывисто. Рядом был кто-то другой.

Толик вскочил с кровати. Поймал лампочку, висевшую под потолком. Едва не раздавил ее, пытаясь ввинтить. Наконец вспыхнул свет. Кровать была пуста, но Томский продолжал слышать дыхание незнакомца. Мужское дыхание.

– Кто здесь?

«Ты еще спрашиваешь? Демон. Темная сущность, которых в Метро пруд пруди, пришла по твою душу. Думал, что можешь тут в мире и покое предаваться размышлениям? Отдавать указания и загребать жар чужими руками? Нет, товарищ Томский. Тебе выпал шанс помериться силами со своими страхами один на один. Что теперь? Рванешь за подмогой? Струсишь и не станешь биться, как подобает мужику? Беги, трус! Но имей в виду: когда вернешься, в комнате уже никого не будет. Тебя поднимут на смех и начнут шептаться, что у тебя поехала крыша. Что встал, как вкопанный?»

Толик рванул на себя серое одеяло. Заглянул под кровать. Никого! Однако посторонний продолжал дышать. Ему негде было прятаться. Несколько плащей на вбитых в стену гвоздях висели как положено. Кроме кровати, в комнате был только деревянный ящик, служивший тумбочкой.

Оставалось только одно – признать визитера невидимкой и… коснуться вмятины на подушке. Только так. Анатолий протянул руку. Когда пальцы уткнулись во что-то холодное, по спине побежали мурашки. Он коснулся ледяного лица монстра!

Прикосновение разбудило посланца Метро. Томский не успел отдернуть руку. На запястье сомкнулись липкие до омерзения пальцы. Непреодолимая сила заставила Толика опуститься на колени. Свободной рукой он нащупал глаза чудища. Попытался надавить на них. Ответ не заставил себя ждать. Невидимка выпустил руку Томского и занялся его головой: обхватив обеими руками, начал вращать ее против часовой стрелки.

Толя ударил ребром ладони в то место, где по прикидкам была шея монстра. Удар достиг цели, но никакого эффекта не возымел. Еще немного, и он услышит хруст собственных позвонков. Не думал Томский, что умереть придется так бездарно…

И вдруг невидимые руки отпустили голову Томского. Воспользовавшись моментом, он метнулся к двери. Хватит с него этой бесполезной, заранее обреченной на поражение драки! Только вот дверь… исчезла. Вместо нее перед Толиком была дыра в кирпичной стене.

«Стоп. Не паниковать. С тобой и только с тобой происходит что-то странное. Окружающий мир в полном порядке. Дверь не могла исчезнуть. Снова глюки… Воспользуйся этим. Попробуй извлечь из видений полезную информацию».

Анатолий шагнул внутрь дыры и оказался в туннеле. Обычном туннеле, каких полно в Метро. Обрывки кабелей на стенах. Изгиб ржавых рельс и… Никого. Ни единой живой души. Ни единой подсобки, где мог кто-то прятаться. Ни одного подозрительного звука. Даже если демон где-то рядом, он не двигается. Возможно, наблюдает за жертвой.

Томский тоже решил оставаться на месте. «Посмотрим, кто кого перестоит и перемолчит».

Долго ждать не пришлось. Послышались шаги. Ровные, размеренные. Тот, кто был впереди, явно не собирался прятаться. Толик впился взглядом в поворот туннеля. Секунд через десять путешественник должен был появиться в поле зрения.

Кто это будет? Профессор Корбут, шествующий с собственной головой в руках? Его сынок, который принесет письменный ультиматум с требованием вернуть себе власть над Берилагом?

Ни то, ни другое.

Из-за поворота вышел… сам Толик Томский – образца времен проживания на Войковской. Еще не седой, не побывавший в руках профессора сосунок. Парнишка с головой, набитой стихами Гумилева и идеями Кропоткина. С детскими глазами, в которых светится уверенность в возможности перевернуть мир. С походным мешком за плечами. В чистой камуфляжной форме и новехоньких «берцах». С пистолетом в руке.

Судя по экипировке, это был Толик, возглавлявший группу диверсантов, направленную для разгрома лаборатории.

Постаревший Томский поджидал свою молодую копию с улыбкой на губах. Ничего кроме умиления он не испытывал. Почаще бы встречать таких призраков. Почаще бы иметь свидания с бесшабашной юностью.

Призрак продолжал шагать навстречу Томскому. Его внимательный взгляд изучал туннель на предмет опасности, не замечая постаревшего собрата. Но вот детали его экипировки сделались не такими четкими, как раньше. На фигуру набежала тень, превратив живой образ в темный силуэт. Призрак остановился в пяти метрах от Томского. Сложил руки на груди. Оч-чень знакомым жестом.

Анатолий не выдержал.

– Чеслав, ты?

– А ты думал, прикончил меня?

Призрак произнес эти слова механическим, лишенным интонаций и эмоций голосом.

– Рассчитывал, что мы больше не встретимся?

Толик прыгнул к призраку, рассчитывая вырвать тайну своих страшных видений одним стремительным маневром и… свалился с кровати.

Больно ударился головой о пол. Чертыхнулся. Бросился к ведру с водой и окунул в него голову. Казалось, что от соприкосновения с разгоряченным лбом вода закипит. Не закипела. Толик немного успокоился. Настолько, что у него мелькнула гениальная мысль: нужно просто не вынимать голову из ведра! Захлебнуться и этим прогнать поселившихся в мозгу демонов. Покончить со всей чертовщиной одним махом.

«А как же Лена? Что будет с сыном, который родится без отца?»

Томский вырвал голову из ведра. Вдохнул полной грудью и сел на кровать. Наблюдая за каплями, которые образовывали на полу лужу, задумался. Ответ должен быть, и нечего искать его в потустороннем мире. Он здесь! Посыл оказался правильным. Толику вспомнились его путешествия по поверхности без противогаза. Мелькнули перед мысленным взором кафельные стены лаборатории профессора Корбута.

«Как можно упустить из вида такую простую вещь! Ты, хочешь этого или нет, наполовину гэмэчел. Создание, неподвластное человеческой логике. Яд, однажды влитый в твои вены, начал действовать давно. Ты, дурак, даже радовался своим способностям. Оказалось, что прогулки по радиоактивным улицам без противогаза – только цветочки. Ягодки появились совсем недавно. Твои видения – результаты действия модификатора. Болезнь прогрессирует, а лекарство от нее можно найти там, откуда зараза взялась. На Красной, черт бы ее подрал, линии».

От этой мысли Томскому сразу полегчало. Так было с ним всегда, когда появлялась цель. Дальше – дело техники. Какой бы недостижимой эта цель ни казалась, существовали способы до нее добраться. Пусть и самые немыслимые. Надо было только сделать первый шаг.

И Толик его сделал. Сперва вытер лужу воды на полу. Потом начал вытирать полотенцем мокрые волосы и сморщился от боли. Ох, и здоровенную же шишку он себе набил, сверзившись с кровати! И поделом. Нечего было распускать сопли. В ведре с водой всегда успеешь утопиться. А пока – Красная линия с ее тайнами. Следы работ профессора нужно искать там.

Само собой, у Томского не возникло даже тени мысли отправиться в заповедник Москвина и хватать за глотку его научных гениев с требованием раскрыть секреты проекта ГМЧ. Нужен был всего один человечек, который знал о разработках красных если не все, то очень много.

Томский осмотрел комнату и, не найдя следов беспорядка, вышел наружу. Он был уверен: даже проницательный прапор не найдет на его лице следов нездоровья или бессонницы.

Глава 2

В лапах кошмара

На платформе царило предобеденное оживление. У дощатой будки-кухни выстроилась очередь. Впрочем, те, кто успел получить свою порцию пищи, приступать к еде не собирались. Их внимание было привлечено другим. Слышались хохот и одобрительные возгласы. Причина веселья была проста – Григорий Носов обучал свою шестилапую ласку новым фокусам, и это не могло не привлечь внимания жителей станции. Дрессировщика и Шестеру окружили плотным кольцом. Зрители от души аплодировали уморительным прыжкам зверька и смеялись так заразительно, что Томский сразу присоединился к остальным. Вскоре он уже позабыл о своих переживаниях и едва успевал вытирать выступившие на глазах слезы. Рядом Толик заметил Аршинова. Тот просканировал друга внимательным взглядом и одобрительно кивнул:

– Ну вот, совсем другой коленкор. Выспался и смотришься огурцом.

– Что с генератором? – поинтересовался Томский, показывая, что он действительно в полном порядке и очень интересуется делами станции.

– Почти готов. Скоро наша станция засветится, как новогодняя елочка.

– Не засветится, Алексей.

Толик и прапор одновременно оглянулись. За их спинами стоял комиссар Русаков. Как всегда подтянутый, туго перепоясанный портупеей. С очень мрачным лицом.

– Не засветится, – тихо повторил Русаков. – Генератор придется обменять на пищу и воду. Отойдем-ка в сторонку. Не будем мешать людям веселиться.

– Вечно ты все испохабишь! – пробурчал Аршинов, шагая вслед за комиссаром. – Ему про апельсиновые корки, а он – про свиней.

– Свиньи там тоже не помешали бы, – на полном серьезе отвечал Русаков. – Пора, братцы, забыть о праздничной эйфории и задуматься о том, как жить дальше. Елена, тебе слово.

Только сейчас Томский заметил, что к совещанию присоединилась жена. Лицо у нее было таким же сумрачным, как у Русакова.

– По самым оптимистичным подсчетам, еды хватит на месяц, не больше. Дальше – голод.

– То же самое можно сказать и о топливе, – добавил комиссар. – В общем, братцы-кролики, ресурсы наши на исходе.

– Но мы же не сидим сложа руки! – воскликнул прапор. – Как только разгребемся с работами на станции, займемся делом. Планировали же из нашей станции ремонтную базу сделать, наподобие Автозаводской, и сделаем. Я вот тут небольшой опросец провел… – Аршинов вытащил из кармана смятый обрывок бумаги. – Тэк-с. Вот тут у меня шесть инженеров-строителей, десяток механиков разных специализаций и…

– Это отлично, – прервал его комиссар. – Но пока все завертится, нам необходим стратегический запас. Возможно, придется обращаться к красным.

– Так они тебе жрачки и дали! – хмыкнул прапор. – У этих сквалыг зимой снега не допросишься!

Томский наконец решился взять слово.

– Полис, друзья. Это богатые и дружественные нам станции. Далековато, но… Тогда с красными придется договариваться только о беспрепятственном проходе нашего каравана.

– Именно это я и хотел от тебя услышать, – кивнул комиссар. – Скоро, очень скоро станция имени Че Гевары будет добывать ресурсы самостоятельно. Нам бы только перебиться первое время. Итак, кто за то, чтобы отправить делегацию в Полис?

Аршинов махнул рукой:

– Чего уж там. Мы эту канитель заварили, нам и расхлебывать. Единогласно…

И прапор, тяжко вздохнув, направился к своему генератору. Русаков и Томский некоторое время обсуждали состав делегации, потом комиссар ушел наверх, оставив супругов наедине.

– Мне надо с тобой поговорить, – помолчав, сказал Томский.

– Именно это я и хотела от тебя услышать, – улыбнулась жена, имитируя интонации Русакова. – Давно пора…

– Ты еще не знаешь, о чем я…

– Все знаю, милый. От твоих криков по ночам мне делается страшно.

– Возможно… Я болен, девочка. Возможно, лекарства нет. То, что вижу… Это…

– Генмодификатор Корбута?

– Думаю, да.

– Проклятый Корбут! Эта тварь никогда не оставит нас в покое!

Елена сказала последнюю фразу слишком громко. Томский быстро осмотрелся. Хорошо, что люди, наблюдавшие за играми Шестеры, успели разойтись и рядом никого не было. Толе не хотелось, чтобы о его проблемах знала вся станция.

Он взял жену под руку, провел ладонью по ее лицу, вытирая выступившие на глазах слезинки.

– Успокойся, дорогая. Нет смысла кричать. Может, не так уж все и плохо. Давай спокойно прогуляемся. Постарайся улыбаться…

Елена кивнула и пошла рядом с мужем.

– Послушай… На Красной линии ты была далеко не последним человеком…

– И далеко не первым.

– Простой комсомолке ни за что не доверили бы управлять траурным поездом Ленина.

– Пусть так. Что ты хочешь услышать?

– Кто, кроме Корбута и его помощников, мог знать о «Проекте ГМЧ»? Эта разработка не могла возникнуть на пустом месте, будь даже покойный Михал Андреич трижды гением.

Елена молчала долго. Наконец задумчиво произнесла:

– Есть один персонаж, который знает о делах красных, пожалуй, больше, чем сам Москвин. Это Яков Берзин.

Перед глазами Толика тут же встало бледное, чахоточного вида лицо с наивными голубыми глазами. Это он до последнего момента сохранял железное спокойствие в кромешному аду боя за Берилаг. Это его Томский отпустил на все четыре стороны, хотя, по сути дела, должен был отдать под расстрел. Старый знакомый Яков Берзин. Елена права, если кто-то и может вывести на след оставшихся в живых разработчиков «проекта ГМЧ», так только он. Но как связаться с Берзиным? Как встретиться с ним? Ответы на эти вопросы мог дать только Вездеход, умевший проникать в любую щель и выходить сухим из воды.

– Спасибо, девочка, – Толя чмокнул жену в щеку. – Я знал, что ты поможешь мне дельным советом. Спасибо. Теперь мне надо…

Елена завладела рукой мужа и крепко ее сжала.

– Толик. Пообещай мне, что ты не покинешь станцию и не впутаешься в новую историю. Для того, чтобы победить болезнь, вовсе необязательно снова рисковать головой. Пообещай мне…

– Я только попытаюсь переговорить с Берзиным. Дальше будет видно.

– Я так и знала!

Лена выпустила руку мужа, отвернулась и быстро зашагала к своему продуктовому складу. Томский смотрел вслед жене, вспоминая, на каком она месяце. В любом случае, ждать рождения ребенка недолго. Он не смог ничего обещать Лене, но постарается сделать все, чтобы быть рядом с ней, когда это будет нужно больше всего. Утешив себя этой мыслью, Анатолий отправился разыскивать старого приятеля.

* * *

Вездехода, как на зло, нигде не было видно. Зато повстречалась Клавдия Игоревна – женщина с обезображенным лицом и глубоко запавшими глазами, известная когда-то под именем Мамочка. Сейчас она мало походила на существо, которым не столь уж давно пугали жителей Метро. Клавдия Игоревна хоть и повидала немало горя с момента первого знакомства с Томским, сейчас выглядела довольно бодро. В глазах ее светилось уже не отчаяние загнанного в угол зверя, а домашнее тепло. Толя часто и подолгу беседовал с Мамочкой. Не только потому, что когда-то она подобрала его полумертвого и выходила. Томский испытывал искренний интерес к ее рассказам о муже – полковнике, герое-сталкере.

Рядом с Клавдией Игоревной всегда вертелся ее сын – шустрый пацаненок Мишка. Вот и сейчас он настойчиво теребил рукав куртки Томского.

– Дядь-Толь, а когда в следующий раз на поверхность пойдете, меня можете с собой взять?

Томский с грустной улыбкой смотрел в темные глаза мальчугана. «На поверхность… А знаешь ли, брат, что там, на поверхности? Только холод и пустота. Завывание ветра, обгладывающего руины, да мутное пятно солнца, окутанное то ли дымом пожарищ, то ли просто тучами, которые впитали в себя радиоактивную пыль… Эх, Мишка, не стоит тебе видеть такого! Пока, во всяком случае. Подрасти для начала. Как знать, может, тебе будет суждено увидеть другую поверхность? Хоть немного похожую на ту, что осталась в безвозвратном прошлом…»

– Посмотрим, Михаил, – произнес Анатолий вслух. – Может, и возьму, если, конечно, маму слушаться будешь.

– Буду, дядь-Толь, еще как буду!

Мишка умчался смотреть на то, как Аршинов, ругаясь отборным армейским матом, пытается запустить генератор. Клавдия Игоревна пристально посмотрела на Томского.

– Что-то не нравишься ты мне, Анатолий, в последнее время. Выглядишь совсем как тогда…

– Я всем не нравлюсь! – с неожиданной грубостью оборвал женщину Толик. – Все за мной наблюдают! Все что-то во мне выискивают. Словно сговорились! Неужели нельзя оставить человека в покое? Здоров я, здоров!

– Я лучше пойду, – теперь Клавдия Игоревна смотрела на Анатолия с нескрываемым испугом. – Не пойму, и чего я такого сказала?

«Стоп! Ситуация с Русаковым повторилась. Тогда ты ни с того, ни с сего набросился на комиссара, теперь обидел женщину. А ведь она права. Да и сам ты знаешь, что за последние несколько дней превратился в какого-то маньяка. Знаешь и не можешь себя сдерживать! Ты становишься опасным для людей, товарищ. Ищи своего Берзина, а пока не нашел – держись подальше от людей, вот и весь сказ».

Томский до крови прикусил губу:

– Простите, Клавдия Игоревна. Я и вправду… неважно себя чувствую.

– Ничего, Толик, – приподнявшись на цыпочки, женщина ласково провела по волосам Томского. – Отдохнешь, и все пройдет.

– Конечно. А вы-то как?

– Хорошо. При кухне я. Работы много, но разве в этом дело? Сейчас я впервые в жизни чувствую себя нужной людям…

Расставшись с Клавдией Игоревной, Томский решил тоже хоть немного побыть полезным людям. Он направился к группе рабочих, которые разравнивали строительный мусор на путях и делали в нем прямоугольные ямы. На подготовленных площадках собирались возвести хозпостройки.

Вооружившись тяжелым ломом, Томский принялся воевать с неподатливыми глыбами бетона и кусками кирпичной кладки. Работа помогла забыть о проблемах. Томский так усердно молотил ломом, что через пару часов руки покрылись мозолями. Вытирая со лба катившийся градом пот, он услыхал знакомый смех. Уперев руки в бока, на платформе стоял Вездеход. Как всегда – в перевернутой козырьком назад бейсболке, с приветливой улыбкой на смышленом личике.

Карлика не привлекали к работам, поскольку рыть и долбить мог любой. Вездеход был гораздо полезнее для станции в своем обычном амплуа. Вот и сейчас, судя по запыленной курточке и выпачканным в грязи кроссовкам, он вернулся из очередной «командировки».

Томский воткнул лом в щебень, подошел к Носову и пожал ему руку:

– На ловца и зверь бежит.

– А тебя, Толян, никак в рядовые перевели?

– Сам напросился. Надоело баклуши бить в начальниках. А ты что поделывал?

– Прошвырнулся по ближайшим станциям. Аршинов просил выведать, не завалялось ли где неисправное оборудование. По дешевке хочет скупить, спекулянт.

– Нам ли не знать этого армейского шустрилу! – рассмеялся Толик. – Он как с казенным обмундированием начал темные дела крутить еще до Катастрофы, так до сих пор и не может остановиться… Слушай, Вездеходыч, есть дело. На Красную линию метнуться надо…

– Так я, можно сказать, только оттуда.

Но когда Томский объяснил Вездеходу суть задачи, тот враз посерьезнел. Проникнуть требовалось не куда-нибудь, а в самое сердце коммунистического государства. И все же в глазах карлика Томскому удалось разглядеть не только озабоченность, но и озорной огонек. Носову нравились трудные задачи. Разговор с Томским закончился тем, что карлик достал из своего походного рюкзачка лист бумаги и огрызок карандаша. Толик черкнул пару слов для Берзина.

– Отправляюсь немедленно, только пожрать бы, – заверил Вездеход.

– Чем помочь?

– Хорошо бы дрезину, но только чтоб до Черкизовской подбросили. Дальше мне на своих двоих сподручнее будет…

Распрощавшись с Вездеходом, Толик собирался вернуться к работе, но увидел, что жители станции имени Че Гевары уже ужинают. Сбившись в кучки человек по десять, они с аппетитом хлебали грибную похлебку. Стучали по дну мисок ложки, слышались разговоры и смех. Томский искренне завидовал этим людям, для которых жизнь сводилась к тяжелому труду и бесхитростным радостям вроде миски жидкого варева да возможности поболтать с друзьями.

Сам он настолько устал, что хотел только одного – поскорее добраться до постели. И все же в этой усталости имелся один несомненный плюс: Толик был уверен – сегодня он уснет без задних ног. Впервые за последнюю неделю без ставших уже привычными кошмаров.

* * *

Едва волоча ноги, Томский добрался до своей комнатушки. Света зажигать не стал, просто снял сапоги и осторожно влез под одеяло. Нагретая теплом Елены постель окутала тело сладкой истомой. Толик прикрыл глаза. С женой он поговорит завтра. Возможно, никуда идти и не потребуется – он переборет болезнь здесь, а когда появится ребенок, вообще забудет напрочь о кошмарах. При мысли о малыше Томский улыбнулся. Ему даже показалось, что он слышит плач новорожденного и бессвязный детский лепет. Но вот эти звуки сменились совсем другими: тихими, вкрадчивыми голосами. Они наперебой молили Томского куда-то идти и сделать то, что не терпит отлагательств. Один из этих голосов выделялся из общего хора. Звучал он громче и убедительнее остальных:

– Вставай, Томский! Вставай, а не то будет поздно! Останови это! Останови!!!

Толику даже показалось, что он и в самом деле поднялся, пошел на зов.

«Нет!»

Собственными снами можно управлять. Можно просто отдать себе приказ проснуться и сбросить мутную пелену кошмара.

«Давай же! Борись, солдат!»

Все члены одеревенели, однако открыть глаза Толик все-таки сумел. Он по-прежнему был в своей комнате. Встав с кровати, Томский сделал несколько движений, проверяя, в порядке ли руки и ноги. Физическое его состояние оказалось отменным, чего нельзя было сказать о голове. Та гудела, как чугунный котел, по которому грохнули железной палкой. Ничего, до свадьбы заживет. Вот только уснуть сегодня больше не получится.

Толик решил прогуляться по платформе. Стараясь не разбудить жену, он потянулся к сапогам… которых на привычном месте не оказалось. Томский уже собирался ввинтить лампочку, но вдруг понял – он уже обут! Сердце превратилось в кусок льда. Анатолий прекрасно помнил, как снимал сапоги, но хоть убей, никак не мог припомнить, чтобы надевал их обратно. А может, и ходил куда-нибудь во сне?! Толик выбежал в вестибюль и замер, как вкопанный. Что за дела? Почему так тихо? Тишина эта была непростой. Чувствовалось в ней что-то такое, от чего Томского начала бить дрожь. Ни единого звука. Словно все жители станции имени Че Гевары разом покинули свой дом.

На платформе горело только дежурное освещение. Ни звука. Спеша разобраться что к чему, Томский ускорил шаг. Не успел он спуститься с последней ступеньки лестницы, как поскользнулся и, с трудом удержав равновесие, взглянул себе под ноги. О черт! Он стоял в луже крови. Успевшей загустеть, но еще свежей. Впереди, прямо на середине платформы лежал человек. Кожаная куртка. Комиссар Русаков!

Томский бросился к другу. Рухнул перед ним на колени и попытался приложить ухо к груди. Не получилось. Помешала ручка штык-ножа. Кто-то воткнул его Русакову точно в сердце. Не горевший в огне, не тонувший в воде предводитель Первой Интернациональной нашел свою погибель в самом безопасном из всех безопасных мест.

Томский встал и лишь теперь увидел, что вся платформа завалена трупами. Вот почему так тихо! Станция имени Че Гевары была мертва. Погибли все. Выжили только они с женой. Наверное, потому, что не покидали своей комнаты.

Толик медленно побрел по платформе, стараясь не наступать на бездыханные тела и обходя лужи крови.

«Все, Томский. Вот и финал твоей героической эпопеи. Угон красного поезда, освобождение станции и строительство на ней новой жизни закончилось горой трупов. Что остается, команданте Анатолий? Ответ очевиден: не утруждаться поиском убийц, а просто пустить себе пулю в лоб. Присоединиться к людям, чьих надежд ты не оправдал. Точка».

И тут Томский услыхал стон. Кто-то выжил. Само по себе это ничего не меняло, но, по крайней мере, можно было узнать подробности кровавой бойни.

Стонавший человек лежал лицом вниз, но Толик сразу узнал: Аршинов! Томский перевернул прапора и склонился над залитым кровью лицом.

– Лёха, что тут…

Аршинов открыл глаза. Его посеревшие губы зашевелились:

– За что, Толян?.. За что ты их всех?! Нас всех?..

– Я?!

Больше прапор ничего не сказал. Взгляд его сделался неподвижным. Лицо окаменело.

Томский встал. Еще раз окинул взглядом поле последней битвы. Предсмертные слова Аршинова вернули ему память. Перед глазами замелькали сцены кровавой бойни. Разинутые в криках рты. Руки, вскинутые в тщетной надежде защититься. Падающие друг на друга тела. Толик вспомнил все. Сначала он палил из автомата. Когда кончились патроны, воспользовался пулеметами верного «Терминатора». Оставшихся в живых добивал вручную. Никто не ожидал нападения со стороны основателя станции. Эффект внезапности сработал безотказно. Он выиграл и этот бой.

Вот только зачем? Ах, да. Построить новую жизнь без полного разрушения старой невозможно. Лишь тотальное уничтожение зараженных Метро, насквозь прогнивших людишек позволит создать новую расу. Расу господ. Тех, кто сможет навести в грязном подземелье настоящий порядок. Кровь плебеев удобрит почву, на которой вырастет сообщество сильных и крепких телом сверхлюдей. Им будет нипочем ни радиация, ни порожденные ею мутанты. Человек вновь выйдет на поверхность. Уже не прячась. С гордо поднятой головой…

Томский улыбнулся. Наконец-то он нашел верный путь. От чувства сопричастности к великому будущему человечества закружилась голова. В памяти всплыли вычитанные в какой-то из книжек слова «Интернационала».

– Мы не наш, мы новый мир построим, – прошептал Толик пересохшими губами.

Глава 3

Совет заклятого друга

Проснувшись, Елена застала мужа сидящим на кровати. Толик уставился в стену, как будто пытался отыскать что-то среди курток и плащей, висевших на гвоздях. Томский не сразу отозвался. Елене пришлось окликнуть его несколько раз, прежде чем он обернулся.

– Что с тобой, Толик?!

Томский сделал удивленные глаза, наморщил лоб, будто силясь понять, что за женщина с ним говорит. Провел рукой по лбу, улыбнулся:

– Видишь ли, дорогая, сапоги…

– Что с сапогами? – Елена никогда не видела мужа таким, поэтому была на грани истерики. – При чем здесь сапоги?!

– В общем-то, ни при чем, – Томский встал и в задумчивости прошелся по комнате. – Главным образом…

Закончить свою глубокомысленную речь он не успел. Елена подбежала к мужу и влепила ему такую пощечину, что на щеке загорелось красное пятно.

– Ты чего?

– А ты чего? Зачем меня пугаешь?

– Лена, Леночка! Прости! – по выражению лица Толика было видно – только сейчас он вернулся в реальность окончательно. – Я не хотел! Честное слово, не хотел. Просто что-то накатило…

– Накатило… Накатило… Ну, на первый раз прощаю, – Лена вымученно улыбнулась и погрозила мужу пальцем. – Но чтоб больше не накатывало!

– Обещаю!

– Сиди тут. Я чаю принесу. На тебе лица нет…

Утренний грибной чай заваривали на общей кухне. Для того чтобы его принести, требовалось пройти по платформе. Томский побывал там еще ночью. Убедился в том, что никого не убивал и кошмарную сцену гибели станции видел лишь во сне. Однако жену он ждал с нетерпением и… трепетом. Что если сейчас он услышит ее истошный вопль, выбежит навстречу и увидит заваленную трупами платформу?

«Плохо твое дело, товарищ Томский. Ох, как плохо. Перестал доверять собственным глазам? Скоро тебе потребуется консультант-поводырь. Будешь сверять его ощущения со своими, искать среднее арифметическое и, основываясь на нем, составлять мнение об истинном положении вещей. Веселенькая же у тебя начинается житуха!»

Скрипнула дверь, и на пороге появилась Елена с двумя кружками в руках.

– А вот и я! Там тебя Аршинов добивается по какому-то важному делу. Я сказала, что дела подождут. Война войной, а завтрак по расписанию.

Томский посмеялся над шуткой Лены. Как показалось ему самому – слишком фальшиво. Жена принялась рассказывать о своих планах на день. Говорила что-то о продуктах, сетовала на продовольственные проблемы. Томский кивал в знак согласия, даже что-то отвечал, но мыслями был далеко. Ему никак не давал покоя инцидент с сапогами. Не инцидент, если быть откровенным, а зловещий симптом. Только присутствие Елены мешало вновь с головой окунуться в размышления о лабиринтах подсознания. Он с трудом дотерпел до конца завтрака и поспешил к Аршинову.

* * *

Прапор встретил его в компании двоих парней. Одного Томский узнал сразу – это был долговязый часовой с наивными глазами, участник сюжета одной из галлюцинаций. Второй был постарше, кряжистей и отличался очень мрачным видом. Он почему-то постоянно сопел, что придавало ему обиженный вид.

– Слышь, Томский, эти клоуны, – Лёха сделал ударение на слове «клоуны», – треплются о том, что ночью по платформе кто-то шастает.

– И ничего я не треплюсь, – надул губы обиженный. – Своими глазами того мужика видел. Весь в желтом с головы до ног. Вон там он ходил. Пригибался, падла…

– В желтом! Скажешь тоже, – хмыкнул долговязый. – Обычная у него одежда. Камуфляж. И ростом он примерно с вас будет.

Когда парень поднял руку, указывая на Томского, тот вздрогнул. К счастью никто этого не заметил. Часовые продолжили спорить, а прапор – насмехаться над ними.

– К черту пошли, оба! – рявкнул он, в конце концов. – В желтом, не в желтом… Нечего мне тут панику сеять! Зарубите себе в носы: никто из посторонних ночью по нашей станции не шарится. Ясно?

«Посторонних? Ай, да Аршинов! Влепил в самую точку. Не посторонние ночью гуляют по платформе, а те, кто не помнит, когда надевали свои сапоги. Тебе достаточно протянуть руку, чтобы схватить шатуна за шиворот».

Томский вновь дернулся. На этот раз он испугался, что произнес эти слова вслух. Часовые не ошиблись. Они действительно видели его на платформе. Наверняка бродил в полубреду, прислушиваясь к голосам из своей больной головушки. Может, стоит сказать Лёхе правду? Нет. Пока нет. У него еще остался запасной козырь в рукаве. Правду он скажет после того, как Берзин откажет ему в надежде на излечение.

– Пороха ребятки не нюхали, вот и мерещится им всякая чертовщина, – с деланой беззаботностью подытожил Томский. – У страха, как говорится…

– Гм. Точно. Не служили они под моим началом. Я ж, Толян, и не из таких увальней стопроцентных солдат лепил. Не поможешь мне с генератором? Опять, сука, фурычить не хочет.

– Извини. Я к другой бригаде уже пристроился…

В этот день Толик вновь взялся за лом. В перерывах между долбежками резал кусачками колючую проволоку. После Берилага этого добра на станции скопилась уйма. «Колючка» мешала, поэтому ее разрезали на короткие куски и зарывали в строительный мусор.

Помогать в этой работе «Дядь-Толе» вызвался вездесущий Мишка. Он без умолку болтал и старался рассмешить старшего товарища, однако тому было не до смеха. Томский нет-нет да и поглядывал на стальные ворота. Он понимал, что Вездеходу никак не управиться ни за день, ни за два, и все равно с нетерпением дожидался возвращения карлика.

«Скорее всего, Вездеход вернется ни с чем. Даже если ему удастся добраться до Берзина, тот, скорее всего, не согласится на встречу. Передаст через карлика, что посылает тебя куда подальше, и вся недолга…»

– Дядь-Толь, а я знаю, кто у нас по платформе ночами ходит, – неожиданно сообщил Мишка. – Я видел…

– Кого?

– Пока не скажу, – пацан заговорщицки подмигнул. – Боюсь ошибиться, но… Очень скоро буду знать точно.

Томский внимательно посмотрел на мальчика.

«Какого хрена шкет с тобой играет? Почему не скажет напрямую: “Дядь-Толь, ночью по станции бродите вы. И нечего прикидываться шлангом!”».

– Скоро, – вновь пообещал пацан. – Вы будете первым, кому я обо всем расскажу.

– Спасибо за доверие, Михаил и… Постой-ка.

Толик сунул руку в карман и протянул Мишке желтый кругляш диаметром в два сантиметра, в центре которого была звездочка. Эта пуговица от кителя или шинели времен Советского Союза попалась ему на глаза в кабинете Корбута. Он зачем-то сунул ее в карман и лишь теперь нашел применение.

– Держи, Мишка.

Глаза мальчика зажглись радостным блеском. Он долго рассматривал подарок.

– Спасибо, Дядь-Толь!!! Я у мамки шнурок выпрошу и буду ее на шее носить.

* * *

Опасаясь возвращения ночных ужасов, Анатолий напросился на дежурство. Якобы для того, чтобы проверить заявление часовых. Само собой, в эту ночь посторонних на платформе не наблюдалось. Томского разбирал смех, когда он видел, как часовые пялятся в тот угол, где накануне разгуливал пришелец. Его так и подмывало сказать парням, чтоб зря не мозолили глаза.

Утро принесло новые заботы. Томский участвовал в нескольких совещаниях, касающихся направления делегации в Полис, потом вновь работал ломом. К вечеру он окончательно утратил надежду на возвращение Вездехода. Воображение рисовало мрачные картины поимки и расстрела карлика.

Верный себе Коля Носов появился, как всегда, неожиданно. Как ни в чем не бывало присел рядом с Толиком во время ужина, держа в своих ручонках миску исходящего паром супа. Никак не отреагировав на радостную улыбку Томского, зачерпнул горячее варево, отправил ложку в рот и блаженно причмокнул:

– А хорошо все-таки дома оказаться! Два дня всухомятку перебивался. У красных-то я на довольствие пока не поставлен.

– Если и дальше будешь тянуть, я тебя, Вездеходыч, и здесь с довольствия сниму. Колись, какие новости?

– А разве я когда-нибудь плохие приносил? – хитро прищурился Носов.

– Значит…

– Значит, согласился твой Берзин на встречу. Сам удивляюсь, как мне удалось его уговорить.

Вездеход невозмутимо принялся хлебать свой суп, а Томский подскочил, готовый к тому, чтобы схватить ехидного карлика за шиворот и вытряхнуть его из курточки вместе с подробностями.

– Где, Вездеход? Где он?

– На середине туннеля, что к Черкизовской. Ждет-с. А ты здесь дурака валяешь. Смотри, Томский, как бы не надоело Яшке тебя дожидаться.

– Ну, хватит! – улыбнулся Томский. – Проводишь?

– Счас. Только суп доем. И имей в виду, Толян: из-за тебя я без добавки остался.

– Компенсирую.

– Ага. И оружие не бери. Берзин требует, чтоб ты явился один и без гранатомета в кармане.

О том, что покидает станцию, Томский не сказал никому. Аршинов обязательно увязался бы следом, а Русаков потребовал бы вынести вопрос на всеобщее голосование.

Выйдя за стальные ворота, Томский не стал включать фонарик. Темнота доставляла определенные неудобства, но позволяла чувствовать себя спокойнее. Ведь несмотря на кажущуюся доброжелательность Берзина, он оставался врагом. Хитрым, изворотливым. Врагом, с которым следовало считаться.

Вскоре к Анатолию присоединился Вездеход. Он понял все без слов, кивнул другу и молча двинулся вперед. Подал голос только один раз – достал из рюкзачка трубку с отравленными иглами и шепотом сообщил:

– Я немного отстану. Подстраховочка не помешает.

– Мои мысли читаешь.

Дальше Толик пошел один. Шагая вдоль стены, он думал о форме, в которой расскажет Якову про свою проблему. Нельзя было показывать себя слабаком. Томский давно и твердо усвоил: со слюнтяями и мямлями в Метро разговаривают иначе, чем с теми, кто знает себе цену. Давить на жалость в этом мире бесполезно. Разговор лишь тогда будет продуктивным, когда его ведут равные.

Из глубины туннеля донеслось легкое покашливание. Толик ускорил шаг. Берзин не случайно обнаружил свое присутствие – играть в конспирацию больше не имело смысла. Томский вышел на середину туннеля, и тут же метрах в десяти вспыхнула спичка. Ее огонек осветил худощавое, высоколобое лицо. Кусочки пластыря на подбородке, папироса в углу рта. Берзин устроился прямо на рельсах. Форма без знаков различия, как всегда, висела на нем мешком. Яков прикурил, приветственно махнул Толику рукой:

– Вот уж не думал, что получу письмецо. От тебя.

– Я тоже не думал, что придется писать. Тебе. Жизнь заставила…

Томский остановился. Хотел протянуть чекисту руку, но передумал. Если Берзин сочтет рукопожатие уместным, то пусть сделает первый шаг. Не счел. Просто продолжал курить и поинтересовался:

– Я надеюсь, что «проект ГМЧ» волнует тебя на самом деле. Если бы потребовалось заманить меня в ловушку, ты придумал бы что-нибудь поинтереснее.

– Яков, по-моему, у меня была прекрасная возможность разделаться с тобой.

– Была. Ты поступил благородно. И лишь поэтому я здесь. Вновь нахожусь в полной твоей власти.

– Брось, – Томский поискал взглядом предполагаемых спутников Берзина, но никого не увидел. – Не верю, что ты не позаботился о страховке.

Смех Берзина перешел в надсадный кашель.

– Тут ты прав…

Толик услышал хруст щебня за спиной и не спеша обернулся. По обеим сторонам туннеля стояли два рослых парня, затянутые в черное. Полумаски, скрывающие нижнюю часть лица, автоматы. Томский мысленно поаплодировал подручным Якова. Настоящие профессионалы. Интересно, где они прятались? Скорее всего, вон в той подсобке. Толик вспомнил, что взглянул на нее лишь мельком. Непростительная ошибка.

– Не волнуйся, – ухмыльнулся Берзин. – Они не станут вмешиваться в нашу беседу, если ты сам не дашь к этому повода.

– Эй, гориллы! Стоим на месте и не пытаемся обернуться! – донесся из темноты голос Вездехода. – Первый, кто попробует дернуться, получит отравленную иглу в задницу!

Пришел черед улыбаться Толику. Берзин одобрительно кивнул.

– Что тут сказать? Мы, Томский, стоим друг друга. Теперь, когда нет недомолвок, можно переходить к сути.

Толик опустился на рельс рядом с Яковом.

– «Проект ГМЧ»… он ведь не сгинул окончательно вместе с покойным профессором? Кто-то наверняка вел параллельные разработки?

– Естественно. Коммунисты всегда идут к поставленной цели разными дорогами. Так вернее. Корбут достиг наибольших успехов, поэтому на заключительном этапе все силы и средства были брошены на реализацию его идей. Что касается разработок, которые свернули… Гм. Припоминаю только одну. Над ней работали специалисты Академлага, специальной структуры, состоящей из репрессированных врагов народа. В свое время партия приняла решение предоставить предателям возможность искупить вину. «Пятерка», то бишь Академлаг, просуществовала в Метро-2 с сорок шестого по пятьдесят третий. Ее работу курировал лично Лаврентий Палыч.

– Почему «пятерка»?

– Подземный городок ученых был построен в форме пятиконечной звезды. Пять лабораторий, работающих по разным направлениям, располагались в ее лучах. В Академлаге занимались разработкой новых видов вооружений, способов выживания в экстремальных условиях и еще черт знает чем. Все закончилось вместе с гибелью Берии. Проекты свернули, а ученых…

– Убрали, по доброй старой традиции?

– Даже трудясь на благо страны, они оставались врагами и предателями, – в голосе Якова послышались оправдательные нотки. – Был применен, пожалуй, самый гуманный способ ликвидации. Газ.

– Стало быть, погибли только люди. Оборудование…

– Томский, Томский, – Берзин бросил окурок и старательно растер его сапогом. – Не забывай, что я рассказываю тебе одну из легенд. Академлаг превратился в миф задолго до твоего рождения. Ты ведь не собираешься пускаться на поиски легенды?

Молчание Анатолия было слишком красноречивым. Берзин вздохнул:

– Неужто настолько прищемило?

Толик вновь ничего не ответил.

– Хорошо, Томский. Раз уж тебе так хочется побывать в Академлаге, подскажу единственную зацепку. Я знаю только одного человека, который знает дорогу к этому месту. Некий Шаман. Личность темная. Сталкер и авантюрист, не раз осмеливавшийся проникать в самые гиблые дыры Метро. Я видел парнишку всего один раз, когда предлагал сотрудничество от имени Красной линии. Получил категорический отказ. Не знаю точно, жив ли Шаман сейчас, но это все, что у меня есть. Мы встречались с ним на Партизанской.

– Не густо, товарищ Берзин, но уже кое-что.

– Рад был помочь, – Яков встал и на этот раз протянул Томскому руку. – Желаю удачи.

Томский пожал узкую, сухую ладонь Берзина и, развернувшись, прошел между парочкой автоматчиков, чувствуя спиной их не слишком дружелюбные взгляды.

– И еще, Анатолий, – донеслось из темноты. – Думаю, тебе будет интересна судьба… а впрочем, пустое! Будь здоров, анархист!

Из темноты вынырнул карлик.

– Как все прошло?

– Благодаря тебе, Вездеход, на «ура». Скоро мне предстоит командировочка. Составишь компанию?

– Куда ж я денусь с подводной лодки? – улыбнулся карлик.

Только на подходе к станции Толик вспомнил, что все закончилось и нет нужды пробираться по туннелю на ощупь. Вытащив из кармана фонарик, он передвинул выключатель. В рассекшем темноту конусе света Томский увидел такое, отчего фонарик выпал из руки и, подпрыгивая, покатился по шпалам. По обеим сторонам туннеля стояли люди. Некоторых Анатолий знал очень хорошо, с другими не встречался вовсе. Мужчин и женщин, детей и стариков объединяло одно – все они были мертвы. Бледные лица, покрытая зеленоватыми трупными пятнами кожа, неподвижные глаза. Мертвецы, как это полагалось им по роду занятий, не протягивали к Томскому руки, не пытались вцепиться в его одежду скрюченными пальцами. Они просто стояли. Толик узнал своего старого друга, Сергея, которому лично снес полчерепа в бою на Лубянке. Увидел в шеренге Димку – гэмэчела, унесенного крылатым ящером. Вытянувшегося по стойке «смирно» чекиста Никиту. Профессора Корбута в залитом кровью халате. Владара, напялившего на себя пояс шахида. Все, к чьей смерти Томский был как-то причастен, собрались здесь, чтобы напомнить о себе и приветствовать его в своем мире.

Ракурс резко сменился. Томский увидел над собой сводчатый потолок туннеля. Лицо Вездехода, который что-то говорил. Потом почувствовал, как его подхватывают на руки, несут к стальным воротам станции. Карлику такой фокус не под силу. Анатолий повернулся, чтобы увидеть того, кто тащит его на руках. Опять мертвецы. Гиви Габуния и Мартин Лацис, с испачканными засохшей кровью лицами. Два брата-акробата отчего-то вызвались помочь Вездеходу доставить Томского домой. Даже сквозь одежду Толик чувствовал ледяные прикосновения рук призраков. Но предпринимать ничего не собирался. Его вдруг охватило полное безразличие ко всему и вся. К мертвецам, которые, выстроившись в колонну по трое, шли на станцию, к Вездеходу, чей голос доносился откуда-то издалека, к своей болезни. Пусть все идет своим чередом. Поглядывая на колонну призраков, Толик чувствовал, что в ней кого-то не хватает. Лишь когда скрипнули стальные ворота и свод туннеля сменился потолком станции, Томского осенило. Он ожидал увидеть среди мертвецов Чеслава Корбута, но его там почему-то не было.

Дальше был потолок своей комнаты и встревоженный голос Елены. Анатолий почувствовал на лбу смоченную водой тряпку и на несколько секунд вернулся в реальность.

– Не знаю, что на него нашло. Шел себе, шел, вдруг включил фонарик и… свалился на рельсы. Потом понес какую-то ахинею о параде мертвецов, – объяснял Вездеход.

– Плохо дело, – отвечал Аршинов. – Ты уж, Лена проследи, чтобы он дня три с кровати не вставал.

– Спасибо за заботу, Лёха, – прошептал Томский. – Но со мной все в порядке. Немного отдохну и…

Довести свою мысль до конца он не успел – силы оставили его окончательно.

Глава 4

Доктор Джекил, мистер Хайд

Сгусток оранжевого света то медленно плыл по темноте, то начинал раскачиваться с такой скоростью, что сливался в пылающую дугу. Свет этот не рассеивал мрака, а делал его еще гуще. И при всем этом загадочный огонек вел Томского. Куда и зачем? Толик этого не знал, лишь подозревал, что идет навстречу тайне, которую жизненно необходимо срочно раскрыть. От того, способен ли он на это, зависела его дальнейшая судьба.

Когда из темноты выпрыгнула чья-то рука, Томский даже дернулся. Он уже знал, что в полу его куртки вцепился молодой часовой.

– Говорю тебе, Толик. Это человек… Это существо в желтом появляется из ниоткуда, чтобы исчезнуть в никуда, – чрезвычайно быстро, но членораздельно залепетал он. – Сейчас оно здесь. Слышишь шаги?

Толик слышал. Оттолкнув часового, он двинулся вслед за оранжевым огоньком – своей путеводной звездой. Она описала в воздухе плавную дугу и повисла над тлеющими угольками костра. Желтый хоть сидел спиной к Толику, но, конечно же, знал о его присутствии. Он спокойно погрузил руку в костер, зачерпнул пригоршню угольев и принялся пересыпать ее из одной ладони в другую. Существо хотело продемонстрировать Томскому, что не чувствует боли.

Анатолий обошел вокруг костра и наконец увидел лицо Желтого. Хобот противогаза рос у монстра прямо из носа, вместо глаз поблескивали два круглых, вросших в кожу стекла, а фиолетовые губы были плотно сжаты. Костюм химзащиты ядовито-желтого цвета облегал тело чудища, как перчатка. Возможно, этот наряд был вовсе не костюмом, а кожей существа.

– Кто ты?

Вместо Желтого на вопрос Толика ответило эхо:

– Кто ты, кто ты, кто ты, кто ты…

– Что тебе нужно на моей станции?

– Нужно на моей станции, моей станции, станции…

– Уходи или…

– Или? – наконец произнесло чудовище. – Фиолетовые губы раздвинулись, обнажив ряд мелких, острых зубов и черный, распухший язык. – Или что, Томский?

– Я убью тебя!

– Глупо. Ведь я – это ты.

Желтый вдруг швырнул в него пригоршню угольев. Они угодили в грудь и просыпались под одежду.

– Ну все, урод!

Томский перешагнул через костер и сомкнул руки на шее монстра, который даже не пытался сопротивляться. Он душил Желтого с упоением. То ослаблял захват, позволяя монстру сделать глоток воздуха, то усиливал давление. Темные стекла превратились в глаза, хобот исчез. Умирая, чудовище превращалось в человека. Анатолий разжал пальцы. Желтый завалился набок. Его тело уменьшилось в размерах. Будто сдулось.

– Дядь-Толь…

Томский в ужасе попятился. У потухшего костра лежал вовсе не монстр, а Миша. Что он натворил?! Толик упал на колени, приник ухом к груди мальчика. Сердце того не билось.

Томский закрыл глаза, тряхнул головой. Проверенный способ изгнать кошмар сработал – Анатолий больше не видел тела. Вокруг вновь царил непроглядный мрак, по которому плыл оранжевый огонек. Толик наконец понял его природу. Это была нить накаливания лампочки-груши. Он был в своей комнате. Лежал на кровати с подсохшей уже тряпкой на лбу. Елена уснула прямо на табурете, прислонившись к стене. Анатолий встал. Коснулся рукой плеча жены. Та дернулась, открыла глаза.

– Ой, я, кажется, уснула. Ты как?

– Отлично. Ложись.

– А ты?

– Да вот, что-то проснулся и не могу уснуть, – Толик взял с тумбочки потрепанный томик Кропоткина. – Почитаю.

Томский пробежал взглядом несколько страниц, чтобы понять: рассуждения Петра Алексеевича об устройстве общества совсем не то, что нужно сейчас. Может, тогда Гумилев? Стихи не раз помогали Томскому собраться с силами. Он сменил книгу, но вскоре отложил и Гумилева.

Прокрутил в голове вчерашний день. Встречу с Берзиным. Вспышку света фонарика, вызвавшую череду галлюцинаций. Значит, вчера он вырубился прямо в туннеле. Болезнь прогрессировала, а сопутствующие ей кошмары норовили слиться с реальностью, стать ее частью. Отсюда вывод: чем быстрее он отправится на поиски Академ-лага, тем лучше. Лучше не только для него, а и для всех остальных. Перестанет дергаться Елена, которой сейчас противопоказаны любые волнения. Спокойнее станет на станции, которая взбудоражена его хождениями во сне. В общем, слушали-постановили – отправляться в дорогу этим же утром. С Вездеходом он уже договорился, остается уломать прапора.

Необходимость действовать, как всегда, накачала Томского адреналином. Он быстро умылся, оделся и собирался выйти в вестибюль, когда дверь распахнулась сама. На пороге стоял Аршинов. Бледный и какой-то взъерошенный.

– Беда, Толян. Убийство у нас.

– Кто? – выдохнул Толик.

– Мишку нашего, пацаненка кто-то задушил. Часовой ничего не видел. Его кто-то шарахнул по голове. Труп нашел только после того, как очухался.

Томский окаменел. Значит, сон его был вещим? Значит, на станцию действительно проник посторонний? Вспомнилась последняя встреча с мальчуганом. Его хитро прищуренные глаза. «Вы будете первым, кому я обо всем расскажу», – так говорил Мишка. О чем он хотел поведать? Теперь этого не узнаешь. Толик сжал кулаки, стиснул зубы.

– Хочу все сам осмотреть.

– За этим я и пришел, – вздохнул Аршинов. – Ты ведь больше других с несчастным хлопчиком общался…

Оказавшись на платформе, Толик услышал вопль. Кричала Клавдия Игоревна. Два дюжих мужика не могли оттащить ее от тела сына. Томский и Аршинов остановились в сторонке, дожидаясь, пока женщину уведут. Впрочем, как ни старался Анатолий избежать встречи с обезумевшей от горя матерью, она его заметила.

– Толя! Найди этого изверга! – закричала Клавдия Игоревна. – Найди, чтобы я могла выцарапать ему глаза! Жить ему в тьме кромешной! Сдохнуть в мучениях! Найди его! Найди!!!

Томский не удержался. Прижал руки к ушам, но все равно продолжал слышать прерываемые рыданиями вопли.

Первым пришел в себя прапор.

– Товарищи мои дорогие. Друзья! – обратился он к людям, сбившимся в толпу у места преступления. – Расходитесь, прошу вас. Мы во всем разберемся. Убийца понесет заслуженное наказание. Это говорю вам я, Аршинов!

Тихо переговариваясь, люди подчинились.

Мишка лежал, широко раскинув руки. Он выглядел бы спящим, если бы не слишком высоко запрокинутый подбородок и багровые следы пальцев на шее. Направляясь к трупу, Толик запутался в обрывке колючей проволоки и с трудом освободил ногу. Проклятый Берилаг, который каждый житель станции старался забыть, как страшный сон, упорно напоминал о себе.

– Взгляни-ка сюда, – позвал Томского прапор.

Он присел на корточки рядом с бетонным столбом, лежавшим на подушке из битого кирпича. Стараясь не смотреть на мертвого мальчика, Толик подошел к Аршинову. Тот ткнул пальцем в багровое пятно неправильной формы, расплывшееся на ребре столба.

– Кровь, Толян. Кровь убийцы. Наш Мишка защищался.

Томский кивнул. Оставалось самое трудное – он все-таки должен осмотреть тело. Точнее, Мишкины руки. Возможно, парень оцарапал убийцу. Оставил на нем отметину, чтобы пусть и мертвой рукой указать на преступника.

Толик не ошибся. Под ногтями правой руки мальчугана он увидел отчетливые следы запекшейся крови. Томский еще раз взглянул на шею мальчика. Пуговица. Мишка ведь собирался носить ее на шнурке. Не успел надеть свой оберег? Или пуговицу-медальон забрал убийца?

Тело накрыли куском брезента. Обычным, скорее всего – отрезанным от палатки, которую из-за ветхости нельзя было использовать по прямому назначению. Толик собирался уйти, но никак не мог оторвать взгляда от брезента. Ему казалось, что темные пятна на нем образовывают некий рисунок. Так и есть. Ухмыляющаяся рожа черта. Вот толстые губы, большие круглые глаза, кривые рога. Томский зажмурился. Когда он вновь открыл глаза, зловещий рисунок распался на отдельные, никак не связанные друг с другом фрагменты. Просто пятна и потертости. Рисунок исчез с брезента, но продолжал стоять перед мысленным взглядом Толика. Гротескный черт кого-то напоминал…

* * *

Через десять минут все руководство станции имени Че Гевары собралось в кабинете Русакова. Томский смотрел на сосредоточенные лица друзей. Вокруг стола собрались самые надежные и верные из них – Лумумба, Федор, Вездеход, его брат – Григорий Носов. От такой команды убийце не скрыться. Эти парни его из-под земли достанут.

Первым взял слово комиссар:

– Товарищи. Я говорил с людьми. По станции ползут слухи. Одни рассказывают о проклятии узника Берилага, зверски замученного охранниками. Несчастный, якобы, проклял не только своих мучителей, но и само место гибели. Другие толкуют о мутанте. Третьи вообще уверены, что убийца – оживший мертвец, которого дьявол наделил способностью быть невидимым. Люди разговаривают вполголоса и оглядываются. Остановить панику можно только одним способом – изобличить убийцу. Вижу у тебя, товарищ Томский, есть что сказать.

Толя встал. Впервые за несколько недель к нему вернулась ясность мысли.

– Нам нужно просчитать все версии. Если понадобится – влезть в шкуру преступника. Заставить себя думать, как он. Подключить темную половину подсознания, чтобы понять, что двигало этим мерзавцем. Думаю, отталкиваться следует от того, что это убийство не случайность, а тщательно спланированная акция. Что у нас есть? Версия первая: месть Красной линии. Не имея возможности напасть на бывший Берилаг в открытую, Москвин решил взять нас измором и диверсиями. Версия вторая: убийца – одиночка, обуянный желанием мстить. Версия третья, она же – самая поганая: убил кто-то из своих. Звание узника Берилага – еще не пропуск в рай. В основной своей массе жители станции имени Че Гевары – отличные ребята. Сплоченные общей бедой, спаянные общей радостью. Но где гарантия, что среди них нет сумасшедшего или шпиона? В душу каждому не заглянешь…

– А хотелось бы, – крякнул Аршинов.

– Души оставим в покое, – продолжал Томский. – Психологию пока – тоже. Пойдем по наиболее простому пути. Мишка оцарапал убийцу. Чтобы исключить третью версию, надо осмотреть всех жителей станции.

– Дело говоришь, Анатолий, – кивнул Федор. – Думаю, люди поймут и обижаться не станут.

Оставшуюся часть совещания Томский пропустил мимо ушей. Он думал о своем вещем сне и даже не заметил, как в кабинете остался только он и Русаков. Комиссар задумчиво расхаживал из угла в угол. Потом вернулся за стол, придвинул к себе пепельницу и закурил самокрутку.

– Я, товарищ Томский, все про твою третью версию размышляю. Сдается мне, что она – самая верная. Даже история одна вспомнилась. Читал как-то. Автора уже не вспомню, но суть… Один прогрессивно мыслящий доктор умудрился отделить все хорошее в себе от плохого. Отделил. Стали в его сознании две противоположности жить. Положительный доктор Джекил и отрицательный мистер Хайд. В конце концов злая натура вытеснила добрую.

– Это ты к чему?

– К тому, что мы первые должны показать людям пример. Нас тоже должны осмотреть.

– Нас?!

– Именно, – непреклонно заявил комиссар. – Знаю, что все подозрения беспочвенны, но… Только после этого мы будем иметь моральное право искать клеймо убийцы на остальных.

– Ты прав, товарищ Русаков. И как я об этом не подумал? Первыми от подозрений должны очиститься мы…

Толя встал, собираясь расстегнуть куртку, но тут пол комнаты покачнулся, а стол, за которым сидел комиссар, накренился под углом в сорок пять градусов. Томский хотел сесть, но не успел – свет двух лампочек под потолком резанул по глазам. Чувство было такое, будто в лицо плеснули серной кислотой. Толя осел на пол. Русаков мгновенно оказался рядом.

– Что такое? Тебе плохо?

– Пожалуй, да. Совсем расклеился. Помоги дойти до кровати. Передохну минут десять…

– Давай. Вот так. Осторожно…

Комиссар подхватил Томского под мышки и дотащил до комнаты. Тряпка, смоченная водой, вновь оказалась на Толином лбу.

– Ты лежи, а я за Леной сбегаю, – сказал Русаков, с тревогой вглядываясь в его лицо. – Не ко времени… Ох, не ко времени ты заболел.

– Не надо звать Лену… Она и так сегодня всю ночь возле меня просидела. Сам… Оклемаюсь.

Русаков вышел за дверь. Толя наконец смог остаться наедине со своими мыслями.

«Доктор Джекил. Мистер Хайд. Всю ночь просидела? Ты что, хотел выдумать себе алиби? Чушь. Когда ты проснулся, Лена крепко спала. Тысячу раз ты мог выйти из комнаты и вернуться незамеченным».

«Что за чушь лезет в голову? Какое алиби?!»

«Простое, товарищ Томский. Сон, который ты с легкостью обозначил вещим, мог и не быть сном. Разве тебе не случалось выходить ночью на платформу, а потом напрочь забывать о своих прогулках?»

Томский отбросил тряпку. Сел на кровати. Не утруждая себя расстегиванием пуговиц, стянул куртку через голову. В спешке зацепил рукой шишку, которую недавно набил. Почему так больно? Ощупав голову, Толик обнаружил вместо шишки настоящую, еще свежую ссадину. Когда он успел грохнуться головой еще раз? Неужели… Новое, самое страшное открытие Томский сделал спустя несколько секунд. Чуть пониже ключицы на коже краснели три борозды. Раны оставили не раскаленные угли, которыми швырялся воображаемый монстр. Нет. Это были следы ногтей. Круг замкнулся. Третья версия, как и замечание Русакова о Джекиле и Хайде, оказалась верной.

«Ты нашел убийцу, Томский. Не выходя из своей комнаты, вычислил подонка, задушившего мальчишку. Дело раскрыто, принимай поздравления».

Сколько проблем и головных болей снято в один момент. Не понадобится искать Академлаг, которого, может быть, давно не существует. Не потребуется прятать свое заболевание от людей. Все просто и ясно. Сказать людям правду и ответить за преступление. Без скидок за былые заслуги. Он убил невинного мальчишку. Этому нет никаких оправданий.

Толя собирался встать и направиться к двери, но как только поднялся с кровати, тут же рухнул на колени. На этот раз не из-за приступа. Он молотил кулаками по полу и первый раз в жизни рыдал. Призывал проклятия на свою голову, проклинал профессора Корбута, который хоть и умер, но все-таки победил. Даже находясь в аду, смог манипулировать своим бывшим пациентом. Расчленить его натуру на две части и сделать так, чтобы темная половина возобладала над светлой.

Когда слезы закончились, Томский еще некоторое время лежал на полу, прислушиваясь к ноющей боли в сбитых до крови костяшках пальцев. Сможет ли он выдержать испытание презрением и ненавистью тех, кто совсем недавно в него верил? Ответить на этот вопрос Толя не мог. Он победил во многих сражениях, а сейчас проиграл битву с самим собой. Как быть? Томский встал. Поднес руки к лицу. Кисти были покрыты густым слоем спекшейся крови. Как будто багровые перчатки.

Толя закрыл глаза. Выждал несколько секунд и вновь посмотрел на руки. Галлюцинация… Да, пальцы дрожали, но крови было совсем немного. Багровые перчатки появились, чтобы напомнить о том, что отныне он относится к типу людей, о которых говорят: руки по локоть в крови.

Томский поднял глаза к потолку. Ржавый крюк, на котором была подвешена лампочка, должен был выдержать его вес. Чем не выход? Достать из брюк ремень, закрепить его на крюке, встать на табуретку и просунуть голову в петлю. Покончить разом с Джекилом и Хайдом.

Руки его коснулись пряжки ремня, но он тут же отдернул их, словно обжегшись.

«Ты даже не гэмэчел, Томский. Создания профессора Корбута, может, и не отличались покладистым характером, но и трусами тоже не были. Желаешь пойти по пути наименьшего сопротивления? Повеситься, предоставив другим расхлебывать кашу, которую заварил? Ловкач! Небось, трудно оставаться мужиком до конца? Что ж, скатертью дорожка – вешайся!»

Томский вернулся на кровать. Лег, прикрыл глаза. Как славно было бы, окажись все произошедшее сегодня кошмарным сном! Тешить себя такой надеждой не так уж и глупо. В последнее время он видел много снов. Во многих – убивал. А на поверку все оказывалось лишь кошмаром, порождением больного сознания. Что если он вновь оказался в сетях очередной чудовищной галлюцинации?

«Брось, Томский. Галлюцинация – верить в то, что эта история закончится хорошо. Ты ведь видел мертвого Мишку. Зрелище было чересчур реальным, чтобы приписать его игре воображения. До пацана можно было дотронуться. Прикоснуться так же, как к ране на твоей голове и царапинам на твоей груди. Отсюда вывод: ты конченый человек. Открывай глаза, вставай и вали сдаваться!»

Томский услышал скрип двери. Легкие шаги жены. Лена присела на кровать. Теплая рука коснулась Толиной щеки. Он открыл глаза. Вымученно улыбнулся.

– Русаков сказал, что у тебя был приступ… Теперь лучше?

Продолжая улыбаться, Толя покачал головой:

– Хуже, девочка. Лучше мне уже не станет. Никогда.

– Что за чушь ты несешь? – возмутилась Лена. – Опять хочешь меня напугать?

Томский привстал и крепко обнял жену.

– Пришла настоящая беда. Нам надо попрощаться.

– Ты опять уходишь? Оставляешь меня?

– Можно сказать и так, – Толя бережно коснулся ладонями подбородка жены, приподнял его и поцеловал Елену. – Когда ты все узнаешь, я буду очень далеко. Это все, что я могу сказать. Мне пора.

Томский снял руки жены со своих плеч и встал.

– Прости меня, Лен. Я был не слишком хорошим мужем.

У двери Толя обернулся. Он хотел запомнить Лену такой, как сейчас. До того, когда она все узнает. Глаза жены были широко раскрыты от удивления, губы шевелились. Она силилась что-то сказать. Толик поспешил выйти, чтобы не слышать слов, которые могли бы сделать его слабым. Выбить почву из-под ног в самый ответственный момент.

Русаков был у себя. Один, что очень обрадовало Толика. Он хотел сделать признание без посторонних. Так, чтобы комиссар не принял откровение за шутку.

«Без посторонних? А разве в этом кабинете собирались посторонние? Сюда приходили те, кого ты считал своими лучшими друзьями. А теперь у тебя больше нет друзей. Отныне и навсегда посторонними для тебя будут все. И ты – для всех…»

Увидев Томского, комиссар улыбнулся:

– Ну вот. Не скажу, что выглядишь огурцом, но смотришься вполне сносно. Знаешь, товарищ Томский, когда все закончится, я покажу тебя одному врачу. Говорят, что он без всяких лекарств творит чудеса. Обязательно поставит тебя на ноги.

– Все уже закончилось. Мистер Хайд не нуждается в помощи доктора Джекила, – глухо ответил Толик. – Ты, товарищ Русаков, был абсолютно прав насчет клетки. Она понадобилась нам даже раньше, чем ты предполагал.

– Гм. Ты… вычислил убийцу?

– Да, – Томский рванул ворот куртки. На пол посыпались пуговицы, лопнула ткань. – Убийца перед тобой, комиссар.

Глава 5

Клетка

Лишь когда выключили большинство лампочек и платформу осветило только дежурное освещение, Томский вздохнул с облегчением. Яркий свет резал глаза, вызывая прилив крови к голове. Пульсирующие удары в висках мешали думать. Не позволяли сосредоточиться на какой-то конкретной мысли. Теперь стало значительно легче.

Весь остаток дня Толик просидел на корточках в углу клетки. Впрочем, «угол» был здесь понятием абстрактным – клетка стояла в центре платформы. Куда бы ни приткнулся узник, он все равно был на виду.

Решившись наконец сменить позу, Томский застонал – ноги затекли, превратившись в деревянные колоды. Прошло несколько минут, прежде чем их удалось выпрямить.

Неподалеку от клетки сидел часовой. Новый, незнакомый парень. Его волосы, остриженные еще в Берилаге, не успели отрасти. Может, из-за этого, а может, из-за мягких, почти женственных черт лица он выглядел очень беззащитно, даже с автоматом в руках. Арестантские брюки ему удалось сменить на поношенные, но еще крепкие хаки военного покроя с накладными карманами на коленях. А вот новую куртку парень получить не успел – так и щеголял в полосатой арестантской робе. Толя даже видел светлый прямоугольничек оторванной нашивки с номером узника концлагеря. Ничего. У него все впереди. Одежда – дело наживное.

Часовому очень хотелось спать. Он то и дело начинал клевать носом, опускал отяжелевшие веки, но потом резко вскидывал голову и смотрел на Томского. Наверное, считал, что герой-освободитель, с легкостью переквалифицировавшийся в жестокого убийцу, способен выкинуть любой номер.

«Не боись, паря. Я исчерпал список своих номеров. Не сбегу, потому как бежать мне некуда. Не способен я больше на фокусы. Если ты думаешь, что в клетке сидит Анатолий Томский, то очень ошибаешься. Перед тобой только его оболочка. Видимость. Человека больше нет».

Часовой словно услышал мысли Толика. Поставил автомат между колен, прислонился к нему щекой, закрыл глаза и засопел. Этот звук окончательно вернул Томскому душевное равновесие, если в его положении вообще можно было вести речь о каком-то равновесии.

И все же самое трудное осталось позади. Пятнадцать минут, которые ушли на то, чтобы спуститься из вестибюля и пройти через платформу, показались Толе вечностью. Он шел к клетке в сопровождении Русакова и Аршинова. Причем оба выглядели так, словно были виноваты не меньше Томского.

Поначалу жители станции не поняли, в чем дело. Даже несмотря на то, что Толя специально, напоказ, заложил руки за спину. Лишь когда он вошел в клетку, а комиссар запер решетчатую дверь на навесной замок, по платформе прокатился глухой ропот.

Томский занял свое место в углу. Опустил голову на колени, чтобы не встречать ни сочувственных, ни враждебных взглядов. Самыми тяжелыми оказались несколько первых минут. До ушей доносились обрывки сказанных полушепотом фраз. Отдельные слова. Томский. Мальчик. Убийство.

Когда люди вернулись к работе и разговоры заглушили удары ломов, стало значительно легче. Прошел день. На ночь к клетке приставили часового. Томский знал, что это произойдет, но появление человека с автоматом все равно стало для него событием.

Из клетки хорошо просматривалось место, где утром лежал мертвый Мишка. Глядя туда, Томский сделал важное открытие. Именно там, в своем видении, он встретился с Желтым. Там догорал разожженный монстром костер.

«Ничего удивительного. Ведь ты, Толян, и Желтый – одно и то же. Ты выдумал этого монстра, чтобы переложить на него собственную вину. Где ж ему еще сидеть, как не на месте убийства мальчика?»

Да, все сходится. И все-таки… Желтый – не совсем его выдумка. Первым о нем сказал долговязый часовой.

Толик напряг память, пытаясь очистить ее от шелухи галлюцинаций. Вспомнить, как все было на самом деле. Не смог. Разум раз за разом натыкался на глухую стену. Сложенная из кирпичей реальности, она была скреплена цементом сумасшествия. То, что Томский хотел увидеть, находилось по ту сторону стены. Слишком длинной, чтобы ее обойти, чересчур высокой, чтобы перелезть, и очень уж прочной, чтобы пробить.

Толик продолжал смотреть на место убийства. Он вглядывался так напряженно, что, несмотря на полумрак, уже различал осколки кирпичей и обрывок колючей проволоки, в котором запутался утром. Там ничего не изменилось… Стоп! Откуда взялся кусок брезента? Почему он топорщится так, словно под ним что-то есть?

Томский встал, подошел к решетке. Теперь он отчетливо видел багровые пятна, проступавшие на брезенте. Разве тело Мишки не унесли? Кто додумался оставить труп, прикрыв его брезентом?

«Чушь. Не увиливай, не ищи для себя лазейку. Тело мальчика убрали еще днем и уже наверняка похоронили».

Довод звучал вполне убедительно, но не смотреть на брезент Томский уже не мог. Ему казалось, что под ним что-то шевелится. Обман зрения? Нет. Существо, которое пряталось под брезентом, уже ползло к клетке. Оно больше не пыталось оставаться незамеченным.

– Эй, парень, проснись! – крикнул Анатолий часовому. – Посмотри на это…

Часовой продолжал мирно посапывать. Прикрытый брезентом монстр подполз к клетке. Рука в желтой перчатке вцепилась в стальной прут. Стрежень в добрых три сантиметра диаметром начал изгибаться. Еще немного, и расстояние между прутьями станет достаточно большим, чтобы чудовище могло протиснуться в клетку. Продолжая наблюдать за желтой рукой, Толик пятился в дальний угол. Монстр разжал пальцы. Выпустил прут и встал во весь рост. Брезент с шуршанием упал на платформу. Толик ожидал увидеть старого знакомого, но вместо него у решетки стояла… Клавдия Игоревна. Глаза ее пылали ненавистью и безумием. Смерть сына вновь превратила женщину в Мамочку – легендарное страшилище Метро, героиню жутких баек.

Она просунула руки через прутья.

– Ближе, Томский. Подойди ближе, убийца! – шипела Мамочка. – Я обещала выцарапать тебе глаза и сделаю это. Не пытайся забиться в угол. Иди сюда!

Толик пытался остаться на месте, но ноги ему не повиновались. Он двинулся навстречу Мамочке. Шаг. Еще один.

– Эй, ты чего?! Назад! Назад, я сказал!

Из состояния транса Толика вывел часовой, который наконец соизволил проснуться. Он схватил Клавдию Игоревну за плечо, пытаясь оттащить от клетки. Ответная реакция была молниеносной – Мамочка ударила парня кулаком в подбородок. Часовой крякнул и приземлился на задницу. Пока он изумленно хлопал глазами, женщина вновь просунула руки сквозь прутья. Правда, теперь огоньки безумия в глазах ее потухли. Исчезла и ненависть.

– Толя… Ах, Толя…

Клавдия Игоревна опустила руки. Уткнулась лбом в прут решетки, сползла по нему вниз и застыла.

– Часовой, черт бы тебя побрал! – рявкнул Томский, забыв о том, что он арестант. – Хватит сидеть! Помоги! Разве не видишь? Ей плохо!

Парень повиновался. Подбежал к Клавдии Игоревне, коснулся пальцами ее шеи.

– Она умерла!

– Что?!

– Умерла, я говорю…

Томский застонал. Теперь на его совести было две смерти. Впрочем, вновь погрузиться в бездну отчаяния ему мешала одна деталь… Кусок брезента с пятнами крови бесследно исчез.

Сны и реальность вновь переплелись. Так тесно, что отделить их было невозможно. Умерла ли Клавдия Игоревна на самом деле или это был очередной кошмар?

По ушам резанул металлический лязг. Часовой зачем-то отпирал клетку.

– Выходи, Томский!

– Зачем?

– Затем, что смерть стала твоим неизменным спутником. Разве ты не считаешь, что пора это остановить?

Толик посмотрел на часового. На нем по-прежнему был наряд из штанов цвета хаки и полосатой робы. А вот лицо разительно изменилось. Вместо глаз поблескивали круглые стекла противогаза, а его гофрированный хобот вырастал прямо из лица. Фиолетовые губы кривила язвительная усмешка.

– Опять ты? – сил на гнев у Томского уже не было, и он просто вздохнул. – Тебе нравится надо мною издеваться?

Рука в желтой перчатке стиснула локоть Толика. Монстр потянул его за собой.

– Сидя в клетке ничего не добьешься. Не пора смотаться в Академлаг?

– Это место существует?

– Скажу больше: оно совсем рядом. Рукой подать.

– Не может быть. Академлаг – легенда.

– Метро-2 – тоже почти легенда. А ведь тебе довелось в нем бывать.

Аргумент Желтого был весьма весомым. Толик замешкался с ответом. Чудище продолжало тащить его за собой. Туда, где нашли труп Мишки.

В мире иллюзий, порожденном больным воображением, это место было чем-то вроде центра, вокруг которого вертелся хоровод видений. Точкой, где пересекались сны и явь. Оно обладало особой аурой и могло видоизменяться. Теперь на месте затухающего костра зияла огромная дыра в форме пятиконечной звезды. «Пятерка», как сказал Берзин.

Толик собирался остановиться на краю провала и лишь заглянуть вниз, но Желтый столкнул его тычком в спину. Падение длилось недолго, а удар о дно ямы был не слишком болезненным. Томский сразу выпрямился во весь рост.

Он оказался в огромном помещении. Дыра в потолке исчезла. Теперь там горело множество ламп без плафонов, подвешенных к потолку. Цемент с оштукатуренных стен частично осыпался, обнажив кладку из красного кирпича. Стены были увешаны анатомическими плакатами. На одних изображался мозг человека в самых разных ракурсах и разрезах, другие показывали строение центральной нервной системы. Кроваво-красные линии нервов были испещрены кружками, нанесенными от руки.

Разнообразие в череду рисунков из анатомического атласа вносил большой плакат, изображавший толстомордого мужчину с наглыми, прикрытыми стеклами круглых очков, глазами. Надпись под плакатом подтверждала то, о чем уже догадался Томский:

Суровой чести верный рыцарь,

Народом Берия любим,

Отчизна славная гордится

Бесстрашным маршалом своим!

Конечно же, Лаврентий Берия. Создатель Академлага. Черный гений сталинской эпохи. Идол, падение которого стало смертным приговором для жителей подземного научного городка. Но где же тела или, на худой конец, скелеты? Берзин ведь говорил об отравлении «Циклоном Б». Пока Толик видел лишь ряды пустых кроватей с голыми панцирными сетками. Они занимали всю площадь зала. Лишь у стен было оставлено место для столов, на которых поблескивали стеклянные бока колб, реторт и пробирок, да в центре, на пятачке диаметром в пять метров, возвышалось что-то вроде барокамеры, обвешанной проводами, датчиками и латунными обручами, точно новогодняя елка. Толик вдруг понял, что видит увеличенную во много раз копию лаборатории профессора Корбута на Лубянке.

Как только его осенила эта догадка, Академлаг начал наполняться звуками. Сначала раздалось бульканье жидкости. Потом – нестройный хор голосов. Из цементного пола один за другим, как диковинные грибы, вырастали штативы с закрепленными на верхушках бутылками. Теперь на каждой кровати лежали обнаженные до пояса люди, а у столов суетились лаборанты в белых халатах. Когда один из них направился к кровати и принялся втыкать иглу в вену пациента, Томский узнал профессора Корбута.

– А-а, вот и ты! Давненько не заглядывал ко мне на огонек. Совсем забыл старика. Нехорошо!

Анатолий никак не мог поверить в то, что профессор обращается к нему. Он ведь даже не поднял головы! Следующая фраза Корбута рассеяла все сомнения:

– Томский, Томский! Разве ты не знаешь, что все дороги ведут в Рим? В твоем случае они ведут ко мне. Пора бы сообразить, что бегать бесполезно. Курс лечения начат, и без его завершения ты будешь… как бы это подоходчивее выразиться… Ни рыбой, как говаривали в старые добрые времена, ни мясом. Твое счастье, парень, что папаша Корбут не злопамятен. Кто старое помянет, тому голову долой.

Профессор, наконец, закончил свое дело, поднял глаза на Томского. Улыбнулся почти по-отечески. И вдруг резким движением вскинул руку. Пальцы вцепились в седую шевелюру, и Корбут снял свою голову, словно шапку. Держа ее в одной руке, второй профессор, словно перчатку, стянул с головы кожу и небрежно швырнул мерзкий комок на пол. Тонкие пальцы Корбута обхватили верхушку оголенного черепа. Несколько поворотов по часовой стрелке, и верхняя часть черепа тоже шлепнулась на пол. Обнажился розовый, покрытый синими и серыми прожилками пульсирующий мозг. Рывок – и он подлетел вверх, но не упал, а завис в воздухе.

– Полюбуйся-ка на это! – звенящий голос профессора заполнил огромный зал. – Все гениальное просто!

В руке безголового Корбута сверкнул скальпель, одним ударом разрубив мозг на два полушария. Внутри одно из них оказалось, как и положено, красновато-серым, а вот второе – черным.

– Да-да, Анатолий. Это то, о чем ты думаешь. Первую часть мы найдем у любого придурка в Метро. Вторую можно увидеть только у сверхлюдей, созданных мною.

– Гэмэчелов, – прошептал Томский, не в силах оторваться от жуткого зрелища.

– Грубо, Анатолий, – профессор вновь обрел человеческий облик, а его наглядное пособие бесследно исчезло. – Грубо, но по существу. Не я выдумал это название, но так уж вышло, что оно приклеилось к моим деткам. Сейчас, мой друг, ты находишься в подвешенном состоянии. Страдаешь. Терзаешься поисками себя. Вообрази, что произойдет, если два полушария твоего мозга станут такими, как нужно! Джекил и Хайд вновь сольются воедино. Ты наконец-то определишься и не станешь рыдать, будто нашкодивший ребенок. Так как насчет завершения процесса? Я тебя убедил? Тогда прошу в кроватку!

– Н-не-не-ет!!! Я не хочу!

Анатолий хотел развернуться и бежать, но ноги его приросли к полу. Ближайшая койка с хищным полязгиванием начала удлиняться. В считаные секунды она дотянулась до Толика, врезалась ему в колени. От удара Томский рухнул на голую панцирную сетку и увидел склонившегося над ним профессора.

– Через «не хочу», дружок, через «не хочу»…

Сверкнула игла, присоединенная к трубке капельницы. Толик схватил готовую прозрачную змею, попытался оборвать капельницу. Не вышло. И не удивительно – вместо гибкой трубки он сжимал стальной прут решетки.

Кошмар закончился. Томский стоял у стенки клетки, а часовой протягивал ему свернутое в рулон одеяло.

– Это вам жена передала. И то правда. Какое удовольствие валяться на голых плитах?

Толик взял одеяло. Благодарно кивнул парню. Приятно, что Елена о нем не забывала. Коробило лишь одно – она не пришла сама.

Томский расстелил одеяло, лег. Едва коснулся щекой шерсти, как тут же отдернул голову. Одеяло насквозь пропитал запах дома, Елены и прошлой жизни. Вдыхать этот аромат было сущей пыткой. К горлу подкатил ком, глаза увлажнились. Томский вскочил. Перенес одеяло в угол и сел, прислонившись спиной к прутьям. Закрыл глаза. Странное дело – он чувствовал, что сейчас может уснуть, не рискуя провалиться в пучину нового кошмара. Старое, изъеденное молью, сплошь покрытое заплатками солдатское одеяло защищало от вторжения в мозг чего-то инородного. Оно было… Вроде амулета, посланного добрым волшебником. Чудесного ковра-самолета, способного унести своего ездока в страну безоблачных грез. Засыпая, Толик успел улыбнуться своим мыслям. Не существует доброго волшебника, который может помочь ему. Все пути, ведущие в сказочную страну, отрезаны, все мосты – сожжены. И все-таки…

Томский почувствовал на плече тяжесть. Приятную, необременительную. Левая рука сжимала гладкий эбеновый гриф скрипки, правая – смычок. Толик раскрыл глаза. Он снова был семилетним мальчишкой, учеником музыкальной школы. Под ногами был паркет. Старательно натертый, он блестел в лучах солнца, пробившего себе узкую дорожку от щели в портьерах до коричневых босоножек мальчика-скрипача. Над этой дорожкой кружились пылинки. Движение их не было беспорядочным – хоровод солнечных пылинок строго подчинялся незатейливой мелодии, возникавшей от соприкосновения смычка со струнами. К игре внимательно прислушивались развешанные по стенам портреты знаменитых музыкантов. Мастерство маленького скрипача оценивал рояль – черный однокрылый зверюга, опирающийся на три резных ноги.

Если он не сфальшивит, то, доиграв до конца, получит пропуск в сказочную страну и двинется по солнечной дорожке наверх, к самым облакам. Метро останется просто страшным сном. А там, за белыми как молоко облаками, в стране, жители которой не болеют и не умирают, его будут ждать папа и мама. И потянутся бесконечные, наполненные тихой радостью дни. Изумрудные долины, реки с хрустально-прозрачными водами и люди с повадками птиц. Детство будет длиться веками, а единственной вещью, напоминающей о земной жизни, будет скрипка.

Смычок скользнул по струнам в последний раз. Толик сыграл без единой ошибки. Сделал первый шаг по солнечной дорожке. Замер. Все было складно, за исключением одного: он не помнил лиц родителей. Как ни напрягался, в памяти возникали не образы, а какие-то расплывчатые пятна. А между тем солнечная дорожка не собиралась дожидаться путника – она таяла, исчезала прямо на глазах. Паркет потускнел, стали видны потертости на стыках плашек. Через щель между портьерами в комнату вползали сумерки. Лица на портретах сделались неразличимыми.

Все. Он упустил свой шанс и навеки останется в комнате наедине с чудищем-роялем. И это в лучшем случае. А в худшем… От громкого хлопка мальчик подпрыгнул. Он не сразу сообразил, что захлопнулась крышка рояля. А когда понял, поводов для беспокойства прибавилось. Треснуло и рассыпалось на осколки оконное стекло. Ночной ветер взметнул занавески. Толик уронил смычок. С жалобным стоном ударилась о пол скрипка. Мальчик бросился к двери, слыша за спиной хруст битого стекла. Кто-то лез через окно с единственной целью – забрать несчастного скрипача в темноту. Толик дергал за ручку, но дверь не открывалась. Оставалось лишь обернуться и встретиться взглядом с посланцем мрака, услышать приглашение, которое будет сделано замогильным голосом. Толик действительно услышал голос. Правда, не тот, что ожидал.

– Томский! – тихо позвал Аршинов. – Эй, Томский, хватит дрыхнуть!

Глава 6

Шутер

Ковер-самолет, унесший Толю в прошлое, вернулся в клетку. Томский увидел прапора, который возился с замком клетки. Он пригнулся, втянул голову в плечи и с вороватым видом оглядывался по сторонам. Лицо Аршинова в тусклом свете ламп дежурного освещения было бледным, как у мертвеца. Дверь распахнулась. Прапор вошел в клетку:

– Насилу тебя добудился, Толян.

– Что случилось?! – за последнее время Томский так привык к плохим новостям, что ночное появление Лёхи не на шутку его взволновало. – Что произошло?!

– Да не реви ты будто белый медведь в теплую погоду! – прапор швырнул к ногам Толика какой-то рулон. – Ничего и ни с кем не случилось. Кроме тебя…

Томский встал. Ткнул пальцем в рулон:

– Что это?

– Защитный костюм, знамо дело. Через ворота нас не пропустят. По поверхности уходить сподручнее. Надевай, не рви мне душу!

– Куда уходить? Зачем?

– Там видно будет, – буркнул Аршинов. – Выберемся и все обсудим.

– Я под арестом!

– Плюнь и разотри. Ты мне не тигр, а здесь не зоопарк. Развалился, видишь ли, в клетке! Не стыдно?

– Не стыдно, это раз, – ударом ноги Толик отшвырнул защитный костюм. – Никуда я не пойду, это два.

– Сейчас схлопочешь в рыло, это три! – яростно зашептал прапор. – Мы мучаемся, снаряжение готовим, часового пеленаем, а он становится в позу! Не закатывай истерик, Толян. Надо идти, пока нас не заметили.

«Часового пеленаем?! Нас?!» Томский взглянул поверх плеча Аршинова и увидел Вездехода. Тот сидел на какой-то темной груде и деловито копошился в своем вещмешке. Темной грудой оказался связанный по рукам и ногам часовой. Изо рта его торчал кляп, а в глазах читалась покорность злодейке-судьбе. На Вездеходе был специально перешитый под него защитный костюм, на боку висела противогазная сумка. Итак, друзья решили его освободить и куда-то идти. Куда?

– Тут до Партизанской рукой подать. Можно, конечно, и на Черкизовскую, но на Партизанской потише будет – станция-то нежилая, – произнес Алексей, словно угадав мысли Толика. – А уж с Партизанской опять в Метро нырнем. Одевайся, Томский. Не испытывай мое терпение.

Тут из темноты вынырнул Григорий Носов. Вслед за ним в клетку впрыгнула Шестера. Первым делом ласка обнюхала защитный костюм на полу. Потом подняла мордочку и внимательно посмотрела на Томского, словно интересуясь: «Ну и чего встал столбом?».

– Все нормально, – сообщил Гриша. – Можете выдвигаться. Только в шахте поаккуратнее – костюмы не порвите. Вещмешки и оружие я вам сверху опущу.

– А раз нормально, чего такой насупленный? – спросил Аршинов.

– Воспоминания, – вздохнул карлик. – Доводилось мне в этой шахте во времена Корбута сиживать.

Томский все еще пребывал в нерешительности. Ему очень хотелось натянуть защитный костюм, повесить на плечо «калаш» и пуститься на поиски новых приключений. Держало сознание того, что, согласившись с Аршиновым, он станет не просто преступником, а преступником беглым.

Толик вернулся в свой угол, сел.

– Спасибо вам, ребятки. За все спасибо. Но никуда я не пойду. Не имею права.

– А мои седые волосы имеешь право позорить?! – зашипел Аршинов. – Обвинили цацу, а он и лапы кверху. Я с тобой, Толян, не на прогулку иду. И если ты согласен душегубом зваться, о дружках-товарищах не забывай. Я, Коля и Гришка тоже за все в ответе. Не один пуд соли вместе с тобой съели. Вместе и реабилитироваться будем!

– Реабилитироваться? – Томский невесело улыбнулся. – Слово-то какое… Нет мне реабилитации, Лёха.

– Это мы еще посмотрим! Если сиднем сидеть будешь, то конечно. Разбираться нам надо, Толян, со всей этой хренотенью. Понять, кто и зачем тебя подставил.

– Подставил?

– Ох, Томский! Не лыбься, как бедная вдова, которой на свете ничего уже не мило. Да, подставил. Зуб даю!

Томский заколебался. А что если прапор прав? Вокруг этой истории столько всего напутано. Сны и явь. Реальные люди и призраки. Хайды и Джекилы. А тут еще Партизанская. На нее направлял Берзин. Ее выбрал Аршинов. Просто наваждение какое-то. Может, она и правда станет отправной точкой в поисках ответов?

– А Русаков?

– Куда он денется? Поймет и простит, – ухмыльнулся Аршинов. – Порычит, конечно, для порядку, но смирится.

Толик встал, поднял костюм.

– Хорошо. У меня только одно условие. На станцию я больше не вернусь.

– Уже лучше, – прапор вытащил из кармана фляжку, отвинтил крышку. – Хлебни, Толян, а я посмотрю, осталось ли в тебе хоть что-нибудь от прежнего Томского.

Самогон оказался очень крепким. Впрочем, другого Аршинов и не признавал. Нельзя сказать, чтобы три внушительных глотка привели Толика в отличное настроение, но из полного ступора выйти помогли.

На выходе из клетки Томского встретил Вездеход. Пожал руку и сообщил:

– Шестера пойдет с нами. Она поможет держать связь с Гришей. Выше голову, Толян! Мы ведь не привыкли возвращаться из путешествий с пустыми руками. Думаю, что и на этот раз не подкачаем.

Томский не знал, что ценного он собирается добыть на этот раз, но кивнул карлику. Пригибаясь, чтобы не попасться на глаза часовым в другом конце платформы, четверка добралась до раскрытого люка шахты. Кирпичи, которыми завалили люк после освобождения Берилага, теперь лежали в стороне рядом со снаряжением. Первым в шахту нырнул Аршинов. Толик спустился вслед за ним. Упираясь ногами и плечами в скользкие от сырости, покрытые хлопьями ржавчины стены, он добрался до бокового люка. Дальше пришлось ползти по горизонтальной трубе квадратного сечения. Здесь Томский сделал короткую передышку. Давненько же ему не приходилось оказываться в таком тесном замкнутом пространстве. Если бы не подошвы ботинок прапора, мелькавшие впереди, место это выглядело бы идеальной ловушкой. Но вот ноги Аршинова исчезли. По всей видимости, прапорщик перебрался в последний, вертикальный изгиб шахты. Толик собирался ползти вперед, и тут его щеки что-то коснулось. Мягкое, покрытое шерстью. Томский с трудом подавил крик. Сердце подпрыгнуло к горлу. Паук! Эта тварь забралась сюда с поверхности. Свила себе гнездо и преспокойно дожидалась добычи. А у него, как на грех, нет никакого оружия!

– Эй, Толян, принимай пожитки! – послышался сзади голос Вездехода.

Томский перевел дух. Он сделался дерганым до такой степени, что испугался Шестеры – а ведь его предупредили, что зверька они берут с собой!

В вертикальной шахте уже болталась веревка, которую Аршинов успел спустить сверху. Следующие полчаса ушел на подъем снаряжения и оружия. В одном из мешков Томский нащупал цилиндры динамитных шашек – Аршинов не забыл о своем коронном способе решения всех проблем. Автоматы он тоже подобрал со вкусом – почти новые, каждый с подствольным гранатометом.

Прапор помог Толику выбраться на поверхность. Он уже успел натянуть противогаз. Томский незамедлительно последовал его примеру.

– Толян, тебе-то зачем?

– Я человек, а не гэмэчел! – вырвалось у Анатолия.

Аршинова он в этом убеждал – или себя?..

Последним шахту покинули Вездеход и обвившая его шею Шестера. Разобрали вещмешки и оружие. Только после этого Томский вспомнил, что он уже не в Метро, и осмотрелся. Свет включенного Аршиновым фонаря выхватил из темноты остовы домов, фрагмент улицы, заваленной искореженным металлом, битым кирпичом и кусками бетона. Имелась и хорошая новость: нагромождения мусора пересекали две колеи – следы гусениц «Терминатора». Часть пути можно было пройти по ним.

Ночь выдалась безветренной. Луна на этот раз не спешила встретить гостей, и когда прапор погасил свет, пришлось дожидаться, пока глаза привыкнут к темноте. Через пару минут Аршинов поднял руку, и маленький отряд двинулся вперед.

* * *

Как и ожидалось, лучше всех себя чувствовала Шестера. Шустрый мутант то обгонял шагавшего впереди прапора, то вился у ног Вездехода, то подбегал к Толику, который замыкал шествие.

Томский улыбнулся. Он мог считать себя следующим по степени хорошего самочувствия. Что ни говори, а разрушенный, наводненный мерзкой живностью город был на порядок опаснее Метро. Здесь его перестанут донимать вымышленные страхи. Их вытеснят реальные угрозы.

Мегаполис спал. Мертвецам тоже требуется отдых. Днем у неживой-немертвой клоаки, которая когда-то называлась Москвой, слишком много забот. Накормить и приютить мутантов. Поднять в воздух облака радиоактивной пыли и продолжить разрушение построек, начатое накануне. Ночь же, особенно такая безлунная – для отдыха. Все стихает. Движение замирает.

Толик вслушался в темноту. Все так. Даже звуки, свойственные брошенному городу, днем были какими-то вялыми и бесцветными. Какие-то скрипы, невнятные шорохи, которые успешно заглушал хруст кирпичного крошева под ногами. Томский почти уверился в том, что до Партизанской они доберутся без приключений, когда по ушам резанул протяжный вой. Аршинов вскинул вверх правую руку, подавая сигнал к остановке. Вой повторился. Теперь можно было различить его источник – существо, заявлявшее свои права на эту территорию, пряталось внутри руин одноэтажного здания. Часть его фасада чудом сохранилась. На осколке витринного стекла, напоминавшего изогнутый клык, желтели буквы «Ц» и «В».

Цветы. Толик смутно помнил, что во времена его детства маленькие цветочные магазины были разбросаны по всей Москве. Теперь один из них стал логовом мутанта, который явно не собирался выходить навстречу людям с букетом.

Прошла минута, другая. Ни звука, ни намека на движения. Аршинов начал обходить опасное место, направив ствол автомата в темень, таящую угрозу. Осторожная Шестера поспешила запрыгнуть на плечо Вездеходу.

Томский не сводил взгляд с букв. С недавних пор желтый цвет вызывал у него отвращение. Выть мог и обычный мутант, и старый знакомый – существо с растущим из лица хоботом противогаза. Кто знает?

Тем не менее, группе удалось благополучно пройти мимо руин цветочного магазина. И тут Анатолий увидел его. Мутант был всего в десятке метров от Аршинова, но прапор ничего не заметил. Наверное, потому, что монстр не двигался. Замер, подпуская жертву поближе. Породу этого существа Томский определить не мог. Массивная голова, ощерившаяся острыми шипами шея и щупальца. Они росли из туловища монстра, нарушая законы симметрии. Три с одной стороны и одно, неподвижно висевшее там, где собирался пройти Аршинов.

Еще мгновение, и оно схватит прапора. Толик вскинул «калаш».

– Лёха, берегись!

Аршинов услышал приглушенный противогазом крик, отпрянул назад, зацепил что-то ногой и упал. Это спасло ему жизнь. Раздался негромкий хлопок. Пуля выбила фонтанчик бетонной пыли из плиты, которую Томский принял за живое существо. Причудливо обгрызенная непогодами, вздыбившаяся у дороги, как одинокая скала, плита действительно походила на монстра. Только вместо щупалец у нее были куски арматуры. Грохнул новый выстрел. Толя прыгнул на замешкавшегося карлика, сбил его с ног.

Прапор перекатился на спину.

– Откуда стреляли?

Он обращался к Томскому, не подозревая о том, что тот забил тревогу вовсе не из-за стрелка. Тем не менее ответ был получен. Пуля взрыла асфальт в метре от Толиной руки. Прапор ответил короткой очередью, явно выпущенной наугад. Ясно было лишь одно – палили сзади. Томскому показалось, что он видит какое-то движение у стены цветочного магазина. Впрочем, особой уверенности не было – мешали запотевшие стекла противогаза. Тем более, что движущийся объект показался Толику желтым – возможно, это были злополучные буквы.

Новый выстрел. Пуля опять врезалась в плиту-чудище. Прапор выпустил очередь в темноту.

– Метко лупит, сволочь! Скоро пристреляется. Надо менять позицию.

Ближайшим укрытием могли послужить остатки фундамента какого-то здания и фрагмент сохранившейся кирпичной стены. До них было метров двадцать открытого пространства.

Томский принял решение. Передвинул флажок предохранителя гранатомета в боевое положение, излюбленным приемом уперся плечом в пистолетную рукоятку «калаша».

– Как бабахну – бегите. Потом меня прикроете.

Толик прицелился туда, где, как ему казалось, заметил стрелка, и надавил на спуск. Выстрел. Оранжевая вспышка. Взрыв поднял клубы дыма. Томский услышал хруст битого кирпича под ногами бегущих друзей. На всякий случай выпустил в темноту пару очередей. Как только затрещали «калаши» Аршинова и Вездехода, ринулся к спасительному фундаменту сам. Перевалился через него, ударился грудью о выступающий из земли осколок бетона, крякнув от боли. Выжидая, пока отпустит, протер стекла противогаза.

Теперь, оказавшись в безопасности, следовало отыскать стрелка. Однако тот будто нарочно не давал о себе знать. Выждав минут десять, Аршинов перебрался за стену. Встал в полный рост.

– Не по душе мне это. Слишком уж тихо. Или ты, Толян, накрыл этого сучонка, или он выжидает, пока кто-нибудь из нас высунется.

Еще десять минут прошли в томительном ожидании. Никого и ничего. Группа оказалась на распутье. Продолжать путь, оставив за спиной снайпера, было бы самоубийством. С другой стороны, не менее глупо было дожидаться, пока стрелок соизволит себя обнаружить. Анатолий прошмыгнул к прапору. Через минуту к ним присоединился Вездеход.

– Ну, чё, братцы? – Аршинов яростно пнул ногой стену. – Что постановит военный совет? Утра дожидаться будем, или как?

– Или как! – карлик сбросил на землю тяжелый вещмешок и вытащил из своей непременной сумочки резиновую трубку. – Я его найду.

Выполнить свое намерение Вездеход не успел. Раздался сдавленный крик. Несомненно, человеческий. Толик высунулся из укрытия. Взгляд сразу уперся в желтое пятно. На этот раз ошибиться было невозможно. Рядом с плитой-монстром стоял человек в желтом костюме химзащиты. В его позе было что-то странное. Он не пытался прятаться, а будто отдыхал, прислонившись к плите спиной.

Желтый? Проводник по миру кошмарных видений? Томский вернулся в укрытие, уступив место наблюдения прапору. Пусть разбирается сам. Если Желтый у плиты – не больше, чем галлюцинация, Лёха ничего не скажет, а если…

– Сдается мне, что это и есть наш снайпер, – сообщил прапор. – Скажу больше: с ним что-то случилось.

Не галлюцинация. У Толи свалилась гора с плеч. Браво! Труд сделал из обезьяны человека, а хорошая взбучка поможет превратить полугэмэчела Томского в нормального мужика.

– Не двигается, – продолжал Аршинов. – Даже не шелохнется, гад. Надо бы посмотреть на этого Вильгельма Телля вблизи. Пойдем, что ли?

Толик обернулся к карлику. Тот сосредоточенно рылся в сумке, явно расстроенный тем, что не пришлось пустить в ход свою трубку.

– Вездеход, мы сами посмотрим, что да как. А ты пока держи этого орла на мушке. Пулю ему между глаз, если дернется.

– Угу. Сделаем. С превеликим удовольствием.

Томский и Аршинов покинули укрытие и стали медленно приближаться к плите. Прапор включил фонарик, и конус света уперся в человека. Он не отдыхал и, вопреки наблюдениям издали, двигался. Подергивалась рука. Чуть заметно раскачивалась голова. Парень доживал последние минуты – из его груди торчал мокрый от крови арматурный штырь. Щупальце чудища все-таки отыскало себе жертву.

У ног умирающего лежала винтовка с бережно обернутым мешковиной стволом. Толику доводились видеть такие в Полисе и даже держать в руках. Эсвэдэ. Отличное оружие с оптическим прицелом, который позволяет поражать цель даже в темноте – прицельная сетка становилась видна, стоило включить специальную подсветку.

На всякий случай Аршинов отшвырнул оружие в сторону ударом ноги. Скривился:

– М-да. А нашему другу-то ничем не поможешь. Он, вишь, уже ангелов слушает.

С этими словами прапор сдернул со стрелка противогаз.

Более отвратительного лица Томскому видеть не доводилось. Низкий лоб, неестественно выпуклые надбровные дуги, сплюснутый, скорее всего от удара, нос, плотно прижатые к черепу уши и полное отсутствие растительности, даже бровей, производили отталкивающее впечатление. Вдобавок ко всему правую щеку неизвестного украшала татуировка в виде паутины.

В свете фонаря блестели капельки пота, усеивавшие бледную, как мел, кожу. И губы. Узкие, фиолетового цвета, они очень напоминали Толику губы существа из его кошмарных снов.

Человек открыл глаза, уже подернутые поволокой смерти, судорожно дернул кадыком.

– Я – Шутер.

– Оно и видно, – усмехнулся Аршинов, помнящий основы английского языка[3]. – Что ж, Шутер, колись, чем мы тебе насолили?

– Я – на… нае… наемник. Вы… Выполняю заказы…

Было видно, что каждое новое слово дается раненому все с большим трудом.

– Ежу ясно, что выполняешь, – продолжал допрос прапор. – И кто же нас заказал?

– Меня… Он-о… О-о-о….

Из угла рта Шутера вытек и зазмеился по подбородку ручеек крови. Наемник попытался сказать еще что-то, но лишь беззвучно шевелил губами. Глаза его закрылись. Тело дернулось и обмякло.

– Амба, – констатировал Аршинов. – Как думаешь, Томский, он сам на прут накололся?

– Ты на его ноги посмотри.

Толя еще до начала разговора понял, что стрелка убили – от подошв его ботинок до земли было никак не меньше пятнадцати сантиметров. Кто-то поднял Шутера и насадил его на арматуру, как на вертел.

– М-да, – прапор наклонился, поднял оружие. – А винтовочку-то я приберу. Подержи фонарь, Толян.

Аршинов обошел плиту, уложил «эсвэдэшку» к ее подножию, старательно присыпал крошевом кирпича, отряхнул перчатки.

– Штуковина хорошая, но таскать ее с собой смысла не вижу. Автомат как-то сподручнее. Потопали, что ли? Скоро рассветет, а днем… Днем тут рисоваться…

Закончить фразу прапор не успел: громыхнул выстрел.

Глава 7

Лицо в окне

Томский и Аршинов распластались на земле. В отличие от прапора Толик чувствовал себя крайне неуютно. Ботинки мертвеца были совсем рядом. Если бы не противогаз, Томский ощутил бы их запах.

– Сколько же тут этих… шутеров, так их и разэтак, через коромысло! – прорычал Алексей, ворочаясь. – Не успели выползти наверх, как на нас сезон охоты объявили!

Толик был полностью согласен с Аршиновым. Путешествие их начиналось слишком уж бодро. Мутанты, может, и спали, а вот люди бодрствовали.

– Эй, мужики, чего разлеглись? – раздался голос карлика. – Это я стрелял!

– У тебя, чего, много лишних патронов накопилось? – крикнул прапор поднимаясь. – Или это юмор такой?

– Не-а. Я там что-то видел. Вроде человек пробежал.

Аршинов подождал Томского, и они вместе двинули к Вездеходу. Тот толком так и не смог объяснить, в кого стрелял. Возможно, карлику просто почудилось. Так или иначе, но в течение получасового ожидания ничего подозрительного не произошло.

Группа пустилась в путь.

Через пару километров с проторенной «Терминатором» дорожки пришлось сойти. Продвигаться сразу же стало значительно труднее. Приходилось лавировать в руинах и перепрыгивать через ямы, наполненные дождевой водой. Определить на глаз их глубину было невозможно. Иногда поверхность воды вздрагивала, по ней шла подозрительная рябь. Возможно, она была следствием вибрации, вызванной шагами. Возможно, ямы были обитаемы, и то, что таилось в их глубине, просто ждало удобного момента, чтобы вцепиться в ногу зазевавшегося человека.

Надвигался рассвет. Небо на горизонте сделалось из черного грязно-серым. Такой же цвет обрел и весь окружающий пейзаж. Подул легкий ветерок. Аршинов, всегда славившийся своим умением ориентироваться в городских джунглях, сообщил, что собирается вести их к наземному вестибюлю станции Черкизовская.

– На всякий пожарный случай, чтоб не запутаться.

– Ты ж говорил, что до Партизанской рукой подать, – напомнил Вездеход. – Уже светает, а мы все еще… рукой подаем.

– Эх, Вездеходушка! В старые добрые времена минут сорок ходу было. А нынче… Это уж как карта ляжет.

Томский в беседе не участвовал. Он думал о станции имени Че Гевары, о ее жителях и о том, какой будет их реакция на побег убийцы. Не совершил ли он ошибку, скрывшись от правосудия и заслуженного наказания? Конечно, друзья верят в его невиновность, но ведь на то они и друзья. Дружба, как и любовь, слепа. Слово «любовь» сразу переключило мысли Толика на Лену. Не пришла с ним повидаться, ничего не знала о планах прапора и Вездехода. Сдалась. Согласилась с тем, что муж – убийца. Наверное, сделала правильный выбор. Скоро станет матерью и, конечно же, не желает, чтобы ее ребенок имел что-то общее с Томским, безжалостно задушившим ни в чем не повинного пацана. Права, тысячу раз права. И все-таки… Заныли, зашлись болью царапины у ключицы. Толя почувствовал неистовое желание нажать на курок и палить из автомата до тех пор, пока не кончатся патроны. Потом вставить новый рожок и опять делать дыры в черном саване темноты. Будь проклят этот город, будь проклято подземелье под ним, будь проклято все Метро!

Он еле взял себя в руки.

Тем временем Аршинов остановился, долго осматривался и, наконец, свернул к тому, что походило на огромный холм. Вглядевшись, Толик понял, что это здание. Сходство с холмом ему придавала растительность, укутавшая строение плотным коконом. Коричневатые, покрытые похожими на бородавки пупырышками стволы. Болезненного вида бледно-зеленые листья размером с человеческую ладонь и формой почти как правильный равносторонний прямоугольник. Кромки листьев покрывали короткие колючки, довольно прочные на вид. Сквозь это буйство растительности лишь с большим трудом можно было рассмотреть дверные рамы, четырехгранную колонну, некогда облицованную белым мрамором, и черные ступени.

– Черкизовская, – объявил Аршинов, не сбавляя шага. – Дальше, если мне не изменяет память, будет железнодорожный мост.

Память прапору не изменила. Мост был на месте. Короткий, всего в сотню метров длиной, он покоился на двух массивных, сложенных из камней опорах. Наверху стоял скособоченный, явно сошедший с рельсов вагон пассажирского поезда. Ему повезло больше, чем остальному составу: другие вагоны и сам поезд превратились в груду искореженного металла у подножия железнодорожной насыпи.

Взгляд Томского скользнул по темным провалам вагонных окон. Что за чертовщина? В одном из них Толя увидел лицо. Бледное, яйцевидное. С непомерно большими, глубоко запавшими глазами и маленьким, сползшим на подбородок ртом. Тонкие длинные пальцы теребили край окна. Существо тоже заметило Томского. Рот его приоткрылся. Послышалось что-то похожее на детский плач. Томский остановился, пораженный тем, что его спутники ничего не замечают и продолжают идти. Плач распался на отдельные звуки. Слоги.

– А-а-а-ша-ми… Ша-ми-и-и… А-ша-ми-и-и-и-и… Ша-ми…

Мутант что-то хотел сказать. Сообщить. Может, предостеречь?

Ашами? Шами? Что-то подсказывало, что язык мутанта не так уж далек от человеческого. Он еще раз повторил про себя загадочные слова. Ашами. Шами. Миша! У Томского перехватило дыхание. Осенившая его догадка была чем-то сродни удару в солнечное сплетение. Это не мутант. Это…

Толик никогда не задавался вопросом, как выглядят души мертвецов, не нашедшие покоя. Теперь он это знал. Тело задушенного мальчика осталось на станции, а его бесплотный дух путешествует вместе со своим убийцей! Железнодорожный вагон вовсе не его дом. Он будет появляться там, где ему вздумается. Преследовать, постоянно напоминая о себе. Этими появлениями доведет виновника своей гибели до умоисступления, до самого края. Потом заберет его с собой, и они продолжат путешествовать вместе. Может быть, это случится прямо сейчас.

Томский увидел то, на что раньше не обратил внимания. Один пролет перил моста свисал над дорогой и представлял собой идеальную лестницу. Одно из двух: либо призрак спустится по ней, либо своим заунывным плачем загипнотизирует, заставит его подняться на мост и войти в вагон.

– Толян, не отставай! Хватит любоваться видами!

Аршинов и Вездеход уже прошли под мостом и остановились, поджидая Томского. Он вновь посмотрел на окно вагона. Вместо бледного лица в темном прямоугольнике болтался кусок белого пластика. Плач стих. Томский наконец нашел в себе силы сдвинуться с места. Беспокоило лишь одно: свисавший с моста пролет перил угрожающе раскачивался.

Ничего удивительного. Призрак покинул вагон и теперь спускался для рандеву со своим убийцей.

– Пошевеливайся, Томский!

Аршинов прав. Надо пошевеливаться. Ни в коем случае не сбавлять шаг. Если взять себя в руки, то можно пройти под мостом, избежав кошмарной встречи. Вперед!

Толя ускорил шаг, а оказавшись под мостом, побежал. Когда опасный участок остался позади, раздался треск и следом – гулкий удар. Толя обернулся. Пролет перил рухнул в груду мусора. В воздух поднялась туча пыли. Прежде чем она закрыла собой вагон, Томский вновь увидел в одном из окон бледное яйцевидное лицо.

«До свидания. До скорого свидания. На этот раз тебе повезло, но в следующую нашу встречу я тебя достану. Берегись».

– Вот это номер! – Аршинов похлопал Толю по плечу. – Ты, случаем, не в рубашке родился?

– Точно не помню, – попытался отшутиться Томский. – Вроде, как большинство – с голым пузом.

Голос его предательски дрожал, но прапор, к счастью, этого не заметил. Шагая вслед за Вездеходом, Анатолий думал о бледном лице, превратившемся в кусок пластика, и о рухнувших перилах. Выводы он сделал самые простые, сообразуясь с логикой и здравым смыслом. Первое – галлюцинация, второе – случайность. Из окна вагона на него смотрел не дух, а его собственная совесть. Пролет же рухнул потому, что рано или поздно он должен был упасть. При желании можно вспомнить сто случаев, когда люди погибали из-за того, что оказывались не в том месте и не в то время. Ни бледнолицых, ни Желтых для этого не требовалось.

А как же Шутер? Его-то в список галлюцинаций не занесешь.

Томский нагнал прапора.

– Леш, как думаешь, кто снайпера нанял?

– Он. Оно. Полное дерьмо! – пожал плечами Аршинов. – Я вообще сомневаюсь, что Шутеру нас заказывали. А той чепухе, которую он нес перед тем, как зажмуриться, вообще не склонен верить. Мыслю так: вольные стрелки вроде Шутера палят во все, что двигается, потом обирают мертвых. Тем, падлюги, и живут… Эге! А вот и шоссе, Толян. Чтоб вы без меня делали!

Приблизившись к дороге, все застыли, ошеломленные ее видом. Вереницей ржавых скелетов автомобилей и рухнувших фонарных столбов Томского, Аршинова и Вездехода удивить было трудно. Поражало другое: на протяжении сотни метров асфальт выглядел так, словно его вспороли гигантским скальпелем. Между двумя рядами черных, стоящих вертикально глыб зиял темный провал шириной в метр. Томский отыскал просвет между парой глыб вздыбленного асфальта и осторожно заглянул на дно провала. Скользкие земляные стены, блеск воды внизу, всхлипывания падающих вниз капель.

– И что могло сотворить такое? – Аршинов присоединился к другу. – Как думаешь? Это какой-то сдвиг этой… земной коры?

Позади раздалось шипение. Шестера, всегда спокойная и даже веселая, выгнула спину и ощерила зубы. Все шесть лап скребли по асфальту, пылающие яростью глазенки уставились в сторону провала. Когда Вездеход, собираясь успокоить мутанта, положил ему руку на спину. Шестера изогнулась и едва не цапнула карлика.

– Сдвиг или не сдвиг, а убираться отсюда надо, – решительно объявил Томский. – Судя по выкрутасам нашей ласки, внизу может быть кто-то, с кем мне не хотелось бы встречаться.

– А уж как мне не хотелось бы! – подхватил прапор. – Потопали отседова, дружки мои веселые. Оставим большого земляного червяка без завтрака.

Аршинов попал в самую точку. Толик тоже представлял себе существо, вздыбившее асфальт, как гигантского червя. Сдвиги пластов почвы не могут начинаться и обрываться так внезапно.

Подозрительный провал обошли. По мере удаления от него к Шестере возвращалось хорошее настроение.

Перебравшись через очередной завал, прапор остановился.

– Скоро будем на месте, а пока… Позырьте на ту будку.

Аршинов указал на полуразрушенное кирпичное строение без окон. Некогда оно была окружено забором из стальных листов. Некоторые из них остались стоять, остальные упали, подмяв под себя уголки для крепления колючей проволоки. Двустворчатые ворота остались на месте. На них даже болтался ржавый висячий замок. Четырехскатная жестяная крыша провалилась внутрь под тяжестью большого электродвигателя, а ржавые корпуса двух прожекторов пялились на мир, как незрячие глаза.

– И что особенного в этой будке?

Толик задал вопрос для проформы. На самом деле будка была особенной, иначе с чего бы ее так тщательно охраняли? Стальной забор, ворота, колючая проволока и прожектора – полный набор наворотов засекреченного объекта. Двигатель на крыше служил явно не для вращения флюгера. Скорее всего, он являлся частью насоса, гнавшего воздух вниз. В Метро.

Прапор подтвердил догадки Томского:

– Мои сослуживцы поговаривали, что такие будки можно встретить там, где проходит Метро-2. Может, и брехня, но я бы с выводами не спешил.

Группа прошла мимо загадочной будки. Аршинов и Вездеход наверняка забыли о ней, а вот Толя несколько раз оглядывался. Будка была еще одним знаком, направлявшим его к Академлагу. Сначала выбор Аршинова, ничего не знавшего о встрече с Берзиным, пал на Партизанскую – станцию, где иногда появлялся Шаман. Теперь на пути встретилась будка, которая намекала на вероятную близость Метро-2. Случайности, накапливаясь, переходят в закономерность.

Когда Томский увидел наземный вестибюль Партизанской, он уже точно знал, что пойдет в Академлаг.

* * *

Растения, облепившие строение, были родственниками тех, что укутали Черкизовскую. Они обвивали четыре колонны, облицованные черным мрамором, и пробивались в щели между нагромождениями бетонных плит, закрывавшими вход на станцию. Томскому не терпелось начать расчистку прохода, но дорогу к вестибюлю преграждали сбившиеся в кучу троллейбусы и автобусы.

По всей видимости, здесь была конечная остановка. Этим и объяснялось большое скопление транспорта. Он стоял здесь в момент Катастрофы. Конечной остановка оказалась во всех смыслах. Синюю и желтую краску сменил однообразный бурый цвет. Ржавчина, вездесущий и беспощадный зверь, обглодала скелеты машин. От стекол не осталось и следа, а поворотно-сдвижные механизмы дверей навсегда застыли в положении «открыто».

Томский умерил прыть. Он был склонен к тому, чтобы обойти скопление мертвого транспорта, но Аршинов решил двинуть через салон ближайшего троллейбуса и вскочил на подножку.

Толя поднялся в троллейбус вслед за прапором. Он ожидал увидеть то, что осталось от пассажиров последнего рейса, скелеты или кости, однако ничего подобного в салоне не было. Лишь голые рамы сидений, стеклянное крошево на полу да песок, занесенный внутрь ветром.

Что же сталось с пассажирами? Толик представил тех, кто покидал троллейбус на конечной остановке, и тех, кто входил в него. Первые, наверное, спешили домой. Вторым только предстояло пуститься в поездку. Планы ни тех, ни других не сбылись. Кто-то успел добежать до метро. Прочие остались на улице, чтобы лицом к лицу встретиться с Катаклизмом и распрощаться с жизнью.

Аршинов размышлениями о судьбах мира не терзался. Он успел отыскать обрезок ржавой трубы и принялся воевать с растительностью, мешавшей добраться до входа на станцию. Томский подобрал подходящую железяку и присоединился к прапору.

Несмотря на болезненный вид мутировавшего плюща, он отлично приспособился к жизни на поверхности. Из оборванных стеблей не капал, а просто-таки струился зеленовато-желтый сок. Когда расчистка закончилась, на мраморных плитах крыльца появились целые лужи этой жидкости. Судя по виду – довольно едкой. Даже Шестера, следовавшая за Вездеходом, старательно обошла их стороной.

Аршинов осматривал разноразмерные бетонные блоки, которыми кто-то заложил вход на Партизанскую изнутри.

– Жаль, не хочется поднимать лишнего шума, – с сожалением произнес он. – А то бы я их динамитом… Ну, Толян, навалились, что ли?

Они вставили свои импровизированные ломы в подходящие щели под верхним блоком и принялись его раскачивать. Через несколько минут блок поддался и сдвинулся на пару сантиметров. Еще немного усилий, и он с грохотом рухнул внутрь. Второй блок столкнули руками, после чего Аршинов направил луч фонаря в образовавшееся отверстие. Снял вещмешок, прислонил к стене автомат и, подтянувшись на руках, ловко проскользнул внутрь.

– Порядок, братва!

Томский передал прапору снаряжение и помог залезть в дыру Вездеходу. Шестере помощь не потребовалась – ласка-мутант использовала Толика в качестве лестницы. Вцепившись в ткань защитного костюма, она взобралась на плечо Томского и, пробежав по его вытянутой руке, юркнула в темноту.

Оказавшись внутри, Толик включил фонарик. Прапор и Вездеход были уже на середине спускающейся на платформу лестницы. Как только нога Томского коснулась первой ступеньки, лестница покачнулась. Чтобы не упасть, Толик вынужден был опереться на массивный, покрытый толстым слоем пыли парапет. Позади послышалось шипение и приглушенный стук, а затем… рокот двигателя? Шуршание шин? Водитель автобуса закрыл двери и вырулил на маршрут?

Томский обернулся. Слишком резко. Закружилась голова. В амбразуре, ведущей наружу, мелькнуло и тут же исчезло желтое пятно. Его сменило бледное яйцевидное лицо.

– Лёха! Эй, Лёха. Там…

Язык повиновался плохо. Толик намеревался кричать, а на деле всего лишь шептал. Аршинов и Вездеход ничего не услышали. Они продолжали спускаться и уже добрались до площадки, разделявшей два лестничных пролета. Томский почувствовал приступ тошноты и сорвал противогаз.

Мутант уже протиснулся в дыру. Шлепнулся вниз. Теперь Томский мог рассмотреть его целиком. Узкое клиновидное туловище заканчивалось длинным, очень подвижным хвостом. Бледная, почти прозрачная кожа туго обтягивала скелет, рельефно обрисовывая ребра и бугры позвоночника. Ног у мутанта не было. Их заменяли шесть согнутых в локтях человеческих рук. Стремительно перебирая ими, жуткое существо ринулось мимо Толика и… пропало. Бесследно испарилось, как и положено галлюцинации, пересекшей границу между реальностью и миром иллюзий.

Опираясь на парапет, Томский спустился на вторую ступеньку и застыл. Прямо перед ним лежал обрывок брезента. Хорошо знакомый, покрытый бурыми пятнами. Брезент зашевелился. Медленно, нарочито медленно начал подниматься. Прятавшееся под ним существо встало на четвереньки… или на шестереньки? Томский попятился, попытался сдернуть с плеча автомат, но запнулся за ступеньку и упал. Шуршание, хлопок. Толик понял, что сейчас произойдет, и вытянул вперед руки. Напрасные потуги! Брезент накрыл его с головой. В ноздри ударило невыносимое зловоние – смесь запахов крови и плесени. Монстр, прятавшийся под брезентом, навалился на Томского всем весом.

– Саван! Саван! – шептал он. – Дай я укутаю тебя как следует! Не барахтайся, глупый. В царстве мертвых свои законы. Вход – только в саванах. Это как пропуск…

Брезент облепил лицо, перекрыв доступ кислорода. Еще немного, и Толя не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой – он оказался плотно закутанным в брезентовый саван.

Глава 8

При всем должном уважении

Томский собирался утроить усилия, чтобы освободиться из брезентовой ловушки, но этого не потребовалось. Саван исчез сам собой, а в глаза ударил яркий свет. Не желтый, искусственный свет фонаря, а самый настоящий солнечный.

Анатолий приоткрыл глаза. Безмятежно-синее небо. Легкие, почти прозрачные облака и солнце. Контраст между пропахшим гнилью брезентом и обдувавшим лицо легким ветерком был очень велик. Даже с учетом того, что Томский прекрасно знал: перед ним – очередная иллюзия.

Он встал, осмотрелся. В отличие от неба земля осталась памятником разрушительному смерчу Последней войны. Толика окружали руины. Настолько однообразные, что взгляду не за что было зацепиться. Освещенные солнцем, они не стали выглядеть лучше. Скорее – наоборот. То, что скрывалось в ночи, теперь выпячивалось, усиливая эффект безысходности.

Томский не стал выискивать ориентиры и пытаться обнаружить дорогу. Он вспомнил о том, что на свете существует много способов избавиться от кошмаров. Самый действенные – укрыться одеялом с головой или просто зажмуриться. За неимением одеяла Толик предпочел последнее. Только вот когда он открыл глаза, ничего не изменилось, за исключением, разве что, птицы, грациозно выписывающей в небе круги.

Вот она опустилась ниже. Толик нахмурился. То, что он принимал за птицу, выглядело слишком бесформенным. Не тянуло даже на птеродактиля. Это был… Проклятый кусок брезента! Он пикировал прямо на Толика. С ним опять играли! И Томскому пришлось включиться в эту игру: очень уж не хотелось опять чувствовать прикосновение к лицу савана.

Он бросился бежать к ближайшему, частично уцелевшему зданию. Фасад из красного кирпича. Черный прямоугольник окна. Если он успеет в него влезть, то добраться до него будет не так просто, как на открытом пространстве. Перепрыгнув через очередной завал, Толик вцепился руками в подоконник и перебросил тело внутрь здания. Он ожидал, что упадет на пол, но ошибся. Пола в здании не было – лишь черная яма…

* * *

Томский пришел в себя от удара по щеке. Не оплеухи, не пощечины, а именно удара. Бесцеремонного и безжалостного.

– Вставай! Не могу же я ждать тебя целую вечность!

Толя ничуть не удивился, когда увидел Желтого. Тот сидел на корточках и развлекался тем, что быстро тыкал армейским ножом между растопыренными на рельсе пальцами. На лице Желтого играли багровые сполохи. Томский приподнялся на локтях. Он лежал между рельсов в странном туннеле, один конец которого тонул во мраке, а в другом переливался всеми оттенками красного и оранжевого огонь. Толя сел и смерил Желтого неприязненным взглядом.

– Что дальше?

– А дальше, – Желтый встал, – дальше собери в кулак свою хваленую храбрость. У тебя затряслись поджилки при виде моего маленького бледного друга. Что же будет, если я покажу тебе место, куда попадают все убийцы?

– Ты – плод моего воображения. – Толик тоже встал и приблизился к Желтому вплотную. – Тебя нет, не было и никогда не будет. Все, что собираешься мне показывать, – всего лишь мои собственные фантазии.

– Вот как? – фиолетовые губы изогнулись в ухмылке. – Ты считаешь путешествие по темным уголкам своего сознания безопасной прогулкой? А ведь я могу запереть тебя здесь навечно. Ты окажешься в плену собственной фантазии, а в мире, который считаешь реальным, будешь пускать слюни и выкидывать коленца под дудку святого Витта. Не веришь мне?

Томский промолчал. Наверное, все, кто сходит с ума, начинают со споров со своими иллюзиями. Потом – бац, и клиент созрел. Лучше не испытывать судьбу.

– Сдается мне, мы поняли друг друга, – с торжеством в голосе объявил Желтый. – Ты готов?

Едва Толя кивнул, как с темной стороны туннеля послышался скрип. Появилась дрезина, рычаги ручного привода которой раскачивались без посторонней помощи. Когда эта чертова колесница поравнялась с Желтым, тот легко вскочил на нее и поманил Томского пальцем. Толик запрыгнул на дрезину, и она стремительно понеслась к танцующим в конце туннеля языкам пламени. Всматриваясь в них, Томский забыл о своем спутнике, а когда обернулся к Желтому, тот успел исчезнуть.

Дрезина набирала скорость. Скрип несмазанных колес превратился в протяжный вой. Огонь становился все ближе, Толик ощущал его жар. Пот заливал глаза, в ушах свистел ветер. Влететь в пламя на полном ходу Томскому не улыбалось. Он поискал взглядом рычаг тормоза. Как и ожидалось, дрезина им укомплектована не была. Видно, в мире Желтого тормоза были не в чести. Оставалось одно – прыгать. Но пока Анатолий выбирал удобное место, драгоценное время было упущено. Последним, что увидел Томский перед тем, как закрыл глаза, были раскаленные докрасна рельсы.

И тут дрезина резко остановилась. Под душераздирающий скрежет сила инерции швырнула Анатолия в огонь. Все кончено. Сейчас вспыхнет одежда, а потом пламя доберется до плоти. Вопить было бесполезно, но, готовясь к столкновению с невыносимой болью, Томский все же закричал.

* * *

– Ты чего орешь?

Голос Аршинова. Из языков пламени выплыло лицо прапора.

– Ну, очухался?

Обычный костер. Закопченная кастрюля, источающая аромат горячего грибного чая. Хруст. Это Вездеход переломил о колено сухую доску и швырнул ее в огонь.

– Очухался, я спрашиваю? – повторил свой вопрос Аршинов.

– М-да, – промычал Томский. – Думаю, да.

Хотел опереться руками на пол и сесть, но почувствовал, что не может развести запястья. Они оказались туго стянутыми веревкой. Его связали. Зачем? В руках Аршинова появился штык-нож. Алексей поддел им узел и размотал веревку.

– Чайку налить?

Толик кивнул. Только теперь он увидел, что, кроме Лёхи и Вездехода, у костра сидел еще один человек. Сложив ноги по-турецки, он блаженно щурился и потягивал чай. Широкое, изрытое оспинами лицо. Жидковатые черные волосы до плеч, заметно тронутые сединой. Длинные, свисающие с подбородка усы, тоже седые.

Наряд незнакомца был таким же примечательным, как и его физиономия. Вместо популярных в Метро шнурованных ботинок на ногах были высокие, тщательно начищенные сапоги из яловой кожи. Заправленные в них брюки оказались бежевого цвета. Слишком светлые для Метро, но при этом не очень грязные. Коричневую толстовку с капюшоном украшал рисунок: в верхней части желтого прямоугольника шли три поперечных полоски – зеленого, белого и красного цветов. Вставшая на дыбы лошадь и надпись «Феррари» были черными. Последний штрих – грубо вырезанные из дерева фигурки животных: птица с распростертыми крыльями, бегущий волк и рыбина, изогнувшая хвост. В каждой сделано отверстие, через которое продеты тонкие, явно сплетенные из человеческих волос веревочки. Они крепились к толстовке булавкой. Четвертым брелоком был простой равносторонний треугольник из позеленевшей меди.

Аршинов передал Толику кружку горячего чая, поймал его вопросительный взгляд.

– Нечего меня глазенками сверлить. Если бы не я, ты бы нашего Вездехода прибил. Ни с того, ни с сего начал вопить, кулаками махать. Хорошо, что я рядом оказался. А фингал, между прочим, тебе идет. Очень, гы, мужественно выглядишь.

Томский коснулся пальцами щеки. Под левым глазом действительно имелась припухлость. Ясненько. Пока его душа путешествовала с Желтым, бренное тело жило своей жизнью. Бушевало так, что Аршинову пришлось засветить лучшему другу под глаз и связать руки. Прекрасно.

Толик не стал комментировать рассказ и молча отхлебнул чаю. Прапор внимательно смотрел на него. Видимо, остался доволен – ногой подтолкнул Томскому автомат. Анатолий машинально кивнул и вдруг понял, за что благодарит. Его посчитали достаточно нормальным, чтобы доверить оружие! Дожил! А впрочем, нечего обижаться. За ним теперь нужен глаз да глаз. Аршинов поступил правильно.

– При всем должном уважении, зря вы сюда приперлись, – продолжил незнакомец прерванную беседу. – К Семеновской отсюда не пройти – туннель завален. На Измайловскую соваться не советую: кто туда уходил, тот уж не возвращался. Мне очень повезло, что удалось выбраться оттуда целым и невредимым, но больше судьбу испытывать не стану.

– Что так?

– Там нет ни трупов, ни костей, но атмосфера такая, что волосы дыбом. Не мое дело вам указывать, но лучше топайте, откуда пришли. Плохое это место.

– А через коммуникации до ближайшей жилой станции добраться нельзя? – вступил в разговор Носов. – Шахты разные, боковые коридоры и все такое…

– На мертвой станции все шахты и боковые коридоры ведут в места, где живет Ужас. Неподготовленный человек в два счета с ума сходит.

– Слышь, братан, – прапор покровительственно похлопал незнакомца по плечу, – мы-то как раз подготовленные. Видывали ужасы, уж поверь.

– Многие так говорили, – вздохнул усач. – Вот только никто не мог понять, почему Партизанская стала нежилой. При всем должном уважении, вам не мешало бы самим все увидеть.

– И посмотрим, и увидим, – Аршинов ткнул в костер деревянную палку с обмотанным тряпкой концом. Как видно, хотел сэкономить заряд батареи фонарика. – Пошли, показывай… Кстати, а как тебя звать-то?

Пауза. Незнакомец явно был не готов дать ответ.

– Шумахером кличут.

– Чё горбатого мне лепишь? – Аршинов осветил лицо усача факелом. – Ты такой же Шумахер, как я – Плисецкая. Обдурить Томского или Носова можешь, потому как молодые они еще. А я пожил. Про «феррари» и Шумахера побольше твоего знаю.

– Кличка такая, – пожал плечами незнакомец. – Люди дали. Я виноват, что ли?

– Люди, – проворчал прапор. – Эх, и не нравятся мне люди, которые свои имена скрывают. Мы не из таких. Я вот – Алексей Аршинов. Этот хмурый парень – сам Анатолий Томский, может, слыхал. Малыш, которому не страшен ни один верзила, – Николай Носов по кличке Вездеход. Зверек у него на плече – Шестера. А ты, я вижу, себе на уме. Ладно, показывай станцию. И учти, Шумахер: если чё заподозрю – головы тебе не сносить. Больше не погоняешь. Я предупредил. Не обижайся.

После такого своеобразного напутствия Шумахер сник и втянул голову в плечи, отчего стал казаться ниже ростом. И все-таки от этого приземистого, кривоногого человека исходила какая-то сила. Нечто неясное, но мощное.

* * *

Толик шел вслед за Шумахером и, когда тот обернулся, заприметил одну важную деталь – усач не щурился, как показалось вначале. Просто глаза его были по-азиатски узкими. Шумахер? Может, Шаман? Не тот ли это знаток Метро, который может привести их к Академлагу? Берзин ведь говорил, что загадочный Шаман иногда появляется на станции. Что если задать вопрос напрямую, в лоб?

И все-таки Томский сдержался. Решил помедлить, дождаться подходящего момента. Его знания о шаманах были более чем скудными. В Полисе он как-то очищал от радиоактивной пыли книгу об алтайских шаманах. Теперь жалел, что не удосужился ее прочесть. Все мечтал отыскать что-нибудь бакунинское или кропоткинское, мыслитель! На кой черт ему теперь теории анархизма? Была ведь возможность расширить кругозор, а он зациклился на одной теме…

Шумахер тем временем подвел новых знакомых от ступенек в глубь станционного зала. По дороге им попадались скелеты в истлевшей одежде и разрозненные кости жителей Партизанской.

– Никто не знает, как это произошло, – очень тихо, словно опасаясь побеспокоить мертвецов, заговорил проводник. – Люди собирались жить. Вы сами видели, что они укрепили вход на станцию, чтобы не пустить сюда гостей с поверхности. А потом… В один прекрасный день на Партизанской остались только трупы. Атака мутантов? Внутренние разборки? На этот счет есть много версий, слухов и домыслов. Возможно, во всем виноваты картины. Они пробудили нежелательные воспоминания, заставили поверить в то, что в принципе неосуществимо и… Пошло-поехало. Что поделаешь: смерть и искусство всегда ходили рука об руку.

– Слышь, Шумахер, – прервал рассуждения усача Аршинов. – Ты говори, да не заговаривайся. Какие к свиньям собачьим картины? Здесь художественная галерея, что ли?

– Почти. Смотрите сами.

Факел осветил центральный путь. Прапор присвистнул, а Толя и Вездеход просто застыли от изумления. На пути стоял состав. Странный поезд, который по неизвестным причинам пощадило время. Не облупилась краска на вагонах, в целости и сохранности остались окна.

Шумахер остановился у раскрытой двери вагона, пропуская Томского, Аршинова и Вездехода вперед. Половина окон вагонов диковинного поезда оказались картинами, представлявшими самые разные направления живописи. Сиденья были установлены только с одной стороны – напротив окон-картин.

Идя по вагонам от картины к картине, Толя чувствовал себя экскурсантом в музее. Остальные, похоже, испытывали те же ощущения. Все молчали, лишь Аршинов, привыкший выставлять свои эмоции напоказ, прищелкивал языком, что означало высшую степень восхищения.

Все хорошее почему-то заканчивается очень быстро, а плохое обладает мерзким свойством сваливаться на тебя, когда ты меньше всего этого ждешь. Не успели экскурсанты выйти из последнего вагона чудо-поезда, как наткнулись на груду костей и черепов, беспорядочно наваленных у входа в замурованный туннель. Ощущение было такое, что кто-то пытался устроить жителям Партизанской похороны, придать станции-склепу пристойный вид, но так и не довел дело до конца. Вышло гораздо хуже, чем если бы кости оставались разбросанными по платформе.

В подрагивающем свете факела жуткая гора жила собственной жизнью. Томскому казалось, что множество пустых глазниц очень внимательно за ним наблюдают. Сразу захотелось вернуться в вагон или к костру. Принципиального значения это не имело – лишь бы оказаться подальше от жуткого нагромождения костей.

Толик так и поступил бы, но тут его внимание привлекло странное поведение Шумахера. Тот застыл на месте и пристально всматривался в узкую щель между обломками рухнувшего свода туннеля. Щель была очень узкой: в нее с трудом пролез бы и ребенок. Что же там увидел или хотел разглядеть их новый знакомый? Проводник почувствовал на себе взгляд Томского. Обернулся, откашлялся. Слишком смущенно и неловко, чтобы это выглядело естественно.

– Ну, ребята, будем прощаться? Вроде все вам показал…

– Мы не спешим, – отрезал Анатолий. – Уйдем, если отыщем одного очень нужного человека.

Томский не смотрел на Шумахера. Щель. Расселина. Там что-то было. Именно поэтому усач спешил их спровадить. Тут Шумахер сделал то, что окончательно укрепило подозрения Толика – шагнул в сторону, пытаясь заслонить собой щель.

– При всем должном уважении, я уже говорил, что эта станция нежилая. Я забрел сюда совершенно случайно…

– Шаман. Мне нужен Шаман. Ты слышал об этом человеке? Говорят, что он частенько здесь бывает.

– Какой Шаман? – развел руками Аршинов. – Что ты мелешь, Толян?

– Потом, Лёх. Итак, Шаман. Где его искать, Шумахер?

– Не знаю. Я даже не уверен, жив ли он еще. Доводилось встречать парня пару раз. Не скажу, что у меня остались приятные впечатления.

– Оставь свои впечатления при себе! – Томский повысил голос. – И отойди в сторону.

На лице Шумахера появились признаки беспокойства. Он обернулся к Аршинову:

– Брат, успокой своего друга. Я не знаю, где Шаман.

– Твои братья в овраге мертвую кобылу доедают, – ответил прапор. – Не знаю, на кой Томскому сдался этот Шаман, но на твоем месте я бы не юлил. Толян – парень вспыльчивый. Смотри, как бы не зашиб ненароком.

Анатолию было не до Шухамера. Он не сводил глаз с черного излома щели. Там что-то пряталось. Видимых или слышимых подтверждений этой догадки у Томского не было – он просто знал.

Голос прапора и оправдания Шумахера звучали все тише, пока их совсем не заглушил новый звук – дыхание существа, притаившегося в завале. Неровное, даже судорожное. Толик положил руку на приклад автомата, незаметным движением повернул ствол к цели. Не надо строить иллюзий – обитатель норы не собирается встречать их хлебом-солью. Он выжидает удобного момента, чтобы напасть. Шумахер – его сообщник. Он специально привел их сюда. Груду костей стащил в этот угол не участливый доброхот, а монстр, убивший жителей Партизанской.

Толя одернул себя. У страха глаза велики, а у паранойи – еще больше. Предположим, что он вновь запутался в паутине иллюзий. Шумахер ведь мог шагнуть в сторону совершенно случайно. Дыхание, которое он якобы слышал, тоже могло быть просто слуховой галлюцинацией. Если сейчас из трещины покажется рожа Желтого или бледная физиономия шестирукого, все станет на свои места. Тогда Томский попросит Аршинова повторить усмирительную процедуру с ударом под глаз и связыванием рук. Жизнь показала, что это – самое действенное лекарство.

Скептический взгляд на вещи быстро дал результаты. Толя вновь услышал голоса спутников. Аршинов перестал донимать Шумахера и подошел к Томскому.

– Кто такой Шаман? Почему не знаю?

– Можно сказать – моя последняя надежда. Мы еще поболтаем об этом. А пока… Лишние уши нам ни к чему.

– Согласен! Поговорим после обеда. Чаем душу не обманешь. Самое время сальца нахлобучить.

Толик еще раз взглянул на щель. Она перестала излучать угрозу.

«Фильтруй свои ощущения, если не хочешь новой беды…»

Однако спешить с выводами было рано. Шорох, а за ним стук услышали все. С вершины костяной горы скатился череп. Упав у ног Томского, он раскололся на два куска.

«Привет из преисподней. Скоро и ваши черепа обретут достаточную хрупкость, чтобы разлетаться на куски от удара о бетон».

Анатолий резко обернулся. На этот раз существо из норы не успело вовремя нырнуть во мрак. Мелькнуло что-то розовое. Слишком маленькое, чтобы быть лицом взрослого человека. Ребенок? Ну, нет! Толику показалось, что он увидел глаза существа с узкими, вертикальными зрачками. Таких у ребенка быть не могло в принципе.

Хватит загадок! Прыгнув на Шумахера, Томский вцепился ему в плечо, развернул к себе спиной. От упершегося в позвоночник ствола автомата Шумахер запрокинул голову назад и выгнулся.

– Эй, ты! Выползай наружу! – крикнул Томский. – Если сейчас не высунешь рыло, я продырявлю твоего дружка!

В ответ раздался каркающий смех.

Глава 9

Ария московского гостя

Мертвая станция. Давящая со всех сторон темнота и хохот злобного гнома. Полный набор. А тут еще напомнила о себе Шестера. Выгнув спину, она зашипела. Совсем, как у трещины в асфальте.

– Человеки так любят убивать друг друга, что участие других особей и не требуется, – донеслось из трещины. – А я пришел с миром, чтобы сказать пару слов Шаману. Отпусти его, и я не стану обременять вас своим присутствием.

Тонкий, почти детский и хриплый голос. Толя выпустил плечо Шумахера-Шамана.

Усач взглянул на Томского недружелюбно и… виновато.

– Я подойду?

– Подходи, чего уж там, Ш-ш-шумахер, – ответил за Томского прапор. – Чувствовал ведь, что парень ты с гнильцой. Поздравляю, Толян. Похоже, ты отыскал своего Шамана, хоть и не соображу, с какого перепугу нам такой врун понадобился.

– Не нам. Мне. Только Шаман знает дорогу в то место, где мне можно помочь.

– Все так серьезно?

– Более чем, Лёха.

– Значит, все-таки нам, – Аршинов положил руку на плечо карлика. – Мы ведь не станем отпускать Томского с этим усатым полупокером, Вездеход?

– При всем должном уважении… Вот черт, прицепилось! Мы идем с ним. От человека с такими знакомствами можно ждать чего угодно.

Шаман, между тем, добрался до щели в завале. Наклонился и что-то зашептал невидимому собеседнику. Получив ответ, закивал головой. Несколько раз оглядывался, чтобы убедиться: Томский и его спутники не пытаются приблизиться и подслушать разговор. Наконец из темноты высунулась рука. Судя по размерам, ее обладатель был даже меньше Вездехода. Шаман еще раз кивнул. Спускаясь на платформу, он что-то сунул в карман брюк.

– Все. Он ушел.

– Кто это «он»?

– Мутант. Зовут его Охотник. Мы оказываем друг другу разные… гм… услуги.

– Ты и нам окажешь большую услугу, если перестанешь врать, – Аршинов приблизился к Шаману вплотную, пристально посмотрел ему в глаза. – Твой дружок тебя рассекретил. Если продолжишь твердить, что не знаешь никакого Шамана, получишь в репу.

– Не буду. Шаман я.

– Отлично. Тогда возвращаемся к костру, где Толян задаст тебе несколько вопросов. Очень надеюсь, что ты ответишь на них искренне.

– Мне нечего скрывать, – Шаман опустил глаза, не выдержав взгляда прапора. – А если и есть, то это касается меня лично.

* * *

Аршинов подбросил в костер досок. Вездеход орудовал ножом, раскалывая деревянные обломки на тонкие и длинные щепки. Шаман молча наблюдал за тем, как прапор роется в рюкзаке. Бездельничали также Томский и Шестера. Толик просто смотрел на языки огня, а ласка, примостившись у ноги карлика, комично потирала мордочку передними лапами.

Когда свиное сало разрезали на мелкие куски и насадили на импровизированные шампуры, прапор собрался затянуть горловину своего вещмешка, но вдруг хлопнул себя по лбу:

– О, голова моя садовая! И как же я мог забыть. Ленка тут тебе передала…

Толик не верил своим глазам. Аршинов протягивал ему томик стихов Гумилева. Его личный оберег. Книга, которая прошла с ним огонь, воду и медные трубы. Прикосновение к шероховатому переплету разбудило воспоминания. Из мрака забвения выплыли лица погибших друзей. Ребята с Войковской, веселый и предприимчивый Краб, вечно мрачный Владар. Когда он в последний раз вспоминал о тех, кто умер ради него? К своему стыду он не мог этого припомнить. Дела, вечная суета.

Память, ты слабее год от году,

Тот ли это или кто другой

Променял веселую свободу

На священный долгожданный бой.

Томский увидел удивленные лица и понял, что произнес четверостишие вслух. Он смутился, опустил глаза.

– Хорошие стихи, – заметил Шаман. – Можно взглянуть на книгу?

Толик наблюдал за тем, как новый знакомый переворачивает листы. Бережно, почти с благоговением. Раньше Томский не обратил внимание на его руки, а они заслуживали внимания. Тонкие и длинные пальцы пианиста прикасались к страницам с бережностью человека, умеющего ценить печатное слово, истинного книголюба.

Шаман вернул томик хозяину.

– М-да. Восьми лет, которые я провел в Москве, когда она была еще городом, хватило для того, чтобы оторваться от корней, но оказалось слишком мало, чтобы постичь русскую душу. Можно сказать, я скакал по верхам. Узнал, вроде бы много и… ничего. Николай Гумилев. Наверняка отличный поэт. Жаль, что я предпочитал поэзии труды по теологии.

– Не сложилась, значится, культурная жизнь? – усмехнулся прапор.

– Ну, не совсем. Средства позволяли мне покупать места в первых рядах на рок-концерты. Я, например, не пропустил ни одного выступления «Пикника». Была такая группа. Наверное, стала близка мне потому, что парней называли шаманами русского рока. Как сейчас слышу:

От Кореи до Карелии

Завывают ветры белые

Завывают ветры белые

Путь дорогу не найти.

От Кореи до Карелии

Сам не ведаю что делаю.

Ой, не ведаю что делаю.

Меня темного прости…[4]

– В общем, как говорил мне один знакомый музыкант, приходилось бороться и за громкий звук, и за длинные волосы, – подытожил Аршинов. – При этом он с гордостью добавлял: «Эх, боевое было время!». Лично мне больше по душе «Прощание славянки». Но давайте считать вечер поэзии законченным. Шаман, мы ждем твоего рассказа. Очень интересует, откуда у тебя такое погоняло и вообще, что ты за фрукт и с какого дерева на наши головы свалился.

– Я на самом деле потомственный или, как говорили у нас, родовой шаман. Алтаец-челканец по национальности. Родился в маленькой горной деревушке на берегу реки Лебедь, – Шаман произнес последние слова с придыханием и мечтательно поднял глаза к потолку. – Прекрасные места, скажу я вам, при всем должном уважении. Чистый воздух, прозрачная, как хрусталь вода, горные вершины под снежными шапками. Добро и зло тоже в чистом виде. Без всяких оттенков и полутонов, как принято здесь. Возможно, и сейчас там все как прежде. Вот только мне не суждено вернуться к могилам предков.

– Чё ж ты, челканец, по-русски так ловко шпаришь? – недоверчиво буркнул прапор. – Акцент-то у тебя не алтайский, а самый что ни на есть балашихинский.

– До пятнадцати лет я вообще не знал русского. Воды времени, что принесли в наш девственный край яд цивилизации, обтекали нашу деревню стороной. Русские туристы были для нас чужеземцами. Варварами, не умеющими ценить то, что давала своим детям мать-земля. Разве Великий Катаклизм не подтверждение этому? Люди покалечили Землю и наказаны за это преступление прозябанием здесь…

Шаман замолчал, задумчиво теребя свои амулеты. Он смотрел поверх голов слушателей и, судя по грустной улыбке на губах, даже сквозь стены.

– Моя деревня отличалась от соседних поселений. Если верить легенде, наши предки вообще не были алтайцами и пришли из далеких, уничтоженных потопом земель. Очень возможно. Ведь у алтайцев шаманов называют ка́мами. Чтобы стать камом, достаточно получить бубен из кожи оленя. Почти выборная должность. У нас все было по-другому. В двадцать лет я умер. Три дня старики рвали на части мое тело, драли кожу железными крючками, очищали кости, пускали кровь и выдирали глаза из глазниц. Символически, конечно. Невозможно стать посредником между людьми и богами, не переболев шаманской болезнью. Дар общения с духами нужно заслужить – погибнуть и родиться вновь. Уже в ином качестве.

Став шаманом, я смог видеть то, что скрыто от глаз простых смертных. В том числе и свою собственную судьбу. Знал, что она изменится после того, как боги Нижнего мира сотрясут землю. Это произошло в две тысячи третьем. Знамение. Большое Землетрясение. Столь разрушительное, что старики не помнили ничего подобного.

Сразу после него появился человек из города. Если быть точным, я сам отыскал его в горах. Полумертвого, с переломанными ребрами и разбитой головой. Богач из Москвы, любитель острых ощущений. На Алтай его занесло в поисках новых порций адреналина. Что ж, он получил их сполна. Все его люди погибли, а сам он больше месяца находился между жизнью и смертью. Я-то знал, что это не простой турист, а посланец судьбы, поэтому с трудом подавлял в себе желание убить пришельца и оставить все, как было до его появления. Но то, что предначертано свыше, изменить невозможно. Москвич выжил. Перед тем как проводить его в город, я взял с него клятву: никогда больше не вспоминать обо мне. Пустые надежды, несбыточные мечты. Он вновь появился в деревне спустя всего два года. На коленях умолял меня поехать в Москву и применить мои знания для спасения его тяжелобольной дочери. Я согласился. Не из-за того, что мне было обещано много денег и других благ. Просто к тому времени мой народ утратил то, что называется самобытностью. Цивилизованность убила в челканцах веру. Многое из того, что раньше было великим таинством, стало считаться пережитком прошлого. Что говорить о простых алтайцах, если даже я, шаман, хранитель древних знаний, поддался искушению? Решил, что если буду рядом с этим человеком, смогу исправить ошибку, которую допустили в Верхнем мире.

Конечно, я собирался уехать, как только помогу дочери олигарха, но… Большой город победил меня множеством соблазнов. Не смотри на меня так, Алексей. Я не бегал по кабакам и проституткам. Москва была для меня прежде всего сокровищницей знаний, и я жадно их поглощал. Думал создать собственное учение, соединив воедино все лучшее из разных религий и верований моих предков. Гордец! Ничего не вышло. Я стал горожанином, насквозь цивилизованным и рафинированным. Демокорацу. Так японцы презрительно отзываются о влиянии Запада на их культуру. Вот почему в какой-то мере я благодарен Катаклизму. Он вернул меня в первобытное состояние. Больше не помышляю о великом, а довольствуюсь тем, что есть.

– Поучительная история, Шаман, – Томский так заслушался, что не заметил, что кусок свиного сала в его руке остыл и покрылся слоем жира. – Но довольствуясь малым, ты, я слышал, не терял времени даром. Почему не рассказываешь о своей жизни в Метро?

– Потому что нечего рассказывать. Жил, как все.

– Не скажи! – Аршинов погрозил Шаману пальцем. – Не все, ой, не все с мутантами дружбу свели.

– Ты ведь много путешествовал, Шаман, – вкрадчиво произнес Толик. – Ходят слухи, что забредал даже в Метро-2.

– Давно. При всем должном уважении, ничего интересного там не увидел.

К удивлению Анатолия, Шаман говорил совершенно искренне. Такое безразличие в голосе подделать трудно. Неужели Яков соврал? Какой Берзину смысл направлять его по ложному пути? Нет, он не мелкий пакостник. А вот Шаман темнит.

– Ты бывал в Академлаге?

К огромному разочарованию Толи, усач пожал плечами:

– Никогда не слышал о таком.

– Его еще называют «пятеркой».

Удар пришелся в цель. Шаман пригнулся так, словно его хлопнули пыльным мешком по голове. Теперь на лице бушевало столько эмоций, что его перекосило.

– Пр… При всем должном уважении…

– Да, что ты заладил со своим уважением! – возмутился прапор. – Говорил бы, как все чукчи, «однако». Не так бы по ушам резало.

– Я не чукча! – ярость помогла Шаману справиться со страхом, вызванным только одним упоминанием о «пятерке». – Я с Алтая, Аршинов. Заруби себе это на носу или больше не услышишь от меня ни слова!

Томский погрозил прапору кулаком. Тот хмыкнул и впился зубами в свой кусок сала.

– Не бывал, но точно знаю: живым там не место. «Пятерка» обезлюдела давным-давно. По туннелям Метро-2 бродят лишь духи убитых ученых. Голодные духи. Даже Охотник боится туда соваться. Я один раз попробовал и… Плохо помню, как выбрался из той дыры.

– А разве укрощение духов не твоя специальность? – спросил Томский, тщательно подобрав интонацию: не хотелось обижать человека, от которого зависела его судьба.

– Я стараюсь жить с духами в мире и согласии. Но то, что творится на подходах к «пятерке», – другое. Слишком много людей умерло одновременно. Там такое сгустилось… Такое сильное… Черное… Злое… Что справиться с ним невозможно. Духи «пятерки» не станут общаться с живыми. Их не умилостивить подношениями. Цель этих темных сущностей только одна – мстить. Высасывать жизнь у таких, как мы.

– Байки, Толян. Я таких историй наслушался, аж уши вяли, а на поверку выходило, что живые людишки всегда были более мерзкими, чем все сгустки негативной энергии вместе взятые, – заявил прапор и вынес резолюцию: – Ссыкун наш Шаман.

Толик ждал новой вспышки гнева, но Шаман остался совершенно спокоен. Просто сжал ладонью свои амулеты и уперся в Аршинова взглядом. Поначалу прапор даже улыбался, но очень быстро уголки его губ опустились, лицо покраснело, на щеках заиграли желваки, а лоб покрылся каплями пота. Лёха явно боролся с тем, что пытался наслать на него Шаман. Боролся и проигрывал. Толя вдруг понял, что не только прапор оказался в плену чар. Вездеход тоже вел себя странно. Рвал на себе воротник, словно он его душил. Шестера испуганно прижалась к ноге карлика и спрятала голову между передними лапами. Даже огненные языки костра, казалось, повинуются Шаману. Их пляска становилась все медленнее и подчинялась какому-то странному ритму.

Томский посмотрел на Шамана. С ним происходило что-то невероятное. Клубок спутанных прозрачных щупалец завис над головой кудесника. Они плотоядно подрагивали. Извиваясь, тянулись к Аршинову.

«Прекратить это. Остановить Шамана!»

Толя попытался претворить идею в жизнь, но не смог даже шевельнуть рукой. Прапору, между тем, становилось все хуже. Видел ли он щупальца или нет, Томский не знал. Скорее всего, видел – в глазах Аршинова отчетливо читался ужас.

– Хватит! – сдавленно прошептал он посеревшими губами. – Хватит…

Шаман разжал ладонь, выпуская амулеты. Улыбнулся. Клубок щупалец растаял в воздухе, костер весело затрещал. Аршинов засопел, как паровоз. Сделал вид, что подбрасывает в огонь обломок доски. На самом деле он не хотел встречаться взглядом с Шаманом. А тот, словно ничего не произошло, продолжил:

– Ты называешь «пятерку» Академлагом. Наверное, так это место и проходило в отчетах МГБ. Сверхзасекреченная лаборатория. Гениальные ученые, работавшие на свою страну, даже после того, как их схватили по ложным доносам и заперли под землей. Они стерпели унижения и обиды. Верили в спасение до последнего, и в награду за свою беззаветную преданность получили смерть. Вот почему их духи не могут успокоиться. Тебе очень нужно туда, Томский?

– Я болен, – кивнул Толик. – И лекарство, если оно существует, можно найти только там.

Шаман неожиданно рассмеялся:

– Странная штука – предопределение. Катаклизм избавил меня от одного посланца судьбы, а взамен дал другого. Ты действительно болен, Томский. И не телесно. Что ж… Поговорим об оплате моих услуг.

Переход от философских рассуждений к прозе жизни был таким резким, что застал Толика врасплох.

– Что ты хочешь?

– При всем должном уважении – десять рожков патронов и книги, которые вы сможете унести из Академлага.

– Книги?

– Что тут удивительного? Я их коллекционирую.

Шаман сунул руку в карман брюк и вытащил крохотный томик в истертом переплете из синего кожзаменителя.

– Эту карманную Библию принес мне Охотник. Ему иногда удается отыскать что-то стоящее.

– А почему «вы»? Разве ты не пойдешь с нами?

– Нет, – покачал головой Шаман. – Достаточно и того, что доведу вас до этого места. Лишний риск ни к чему. Моя душа в отличие от ваших – распахнутая дверь. Войти может кто угодно. Дождусь вас с книгами, и мы вместе отправимся назад.

Томский кивнул. Хорошее начало. Сотрудничество, основанное на обоюдной выгоде, резко сокращает вероятность предательства. Но Шаман по-прежнему оставался темной лошадкой. Его гипнотические фокусы, сломавшие даже Аршинова, его темные дела с мутантом…

– А за какие такие благодеяния Охотник носит тебе книги?

– Не волнуйся, Томский. Я не обмениваю книги на людей. Охотник довольствуется крысами, которых я для него приманиваю.

– Это радует, – прапор наконец оправился от потрясения и тут же вновь поспешил прогуляться по минному полю. – Но… Побойся бога, Шаман. Десять рожков – слишком много. Тем более, что в пекло ты лезть не собираешься. Пять, дорогуша, и мы останемся довольны друг другом.

– Семь. И это мое последнее слово.

– Лады, – довольно осклабился Аршинов.

– С чего начнем? – Толик поспешил взять быка за рога. – Где находится Академлаг?

– Не знаю, что и ответить, – вздохнул Шаман. – Дорога путаная. Спуски, повороты… Карта есть?

Аршинов кивнул и достал из вещмешка свернутый в трубку лист. Пофукал, сдувая пыль с плитки, и развернул карту. Некогда глянцевая, а теперь затертая до дыр схема московского метро выжила лишь потому, что ее вовремя наклеили на плотную бумагу. У линий и кружков станций пестрели многочисленные значки – пометки прапора, понятные лишь ему одному.

Шаман долго водил по карте пальцем.

– При всем должном уважении, боюсь ошибиться. Значит, так: если соединить Таганскую с Партизанской, то… Это будет примерно здесь.

Тонкий палец Шамана уперся в точку чуть правее воображаемой прямой линии.

– Ну, это нам ни о чем не говорит, – заметил Томский. – О втором Метро точно известно только одно – оно может быть расположено как на одном уровне с первым, так и под ним. Разбираться будем на месте. Сейчас главное – вход. Показывай его, Шаман.

– Шустрый ты! Вход ему подавай. Сначала поработать придется. Завален твой вход. Не знаю, сколько нам понадобится времени, чтобы его расчистить. Эх, по мне бы оставить все как есть! Открываем, при всем должном уважении, дверь в преисподнюю…

* * *

Под ворчание Шамана стали готовиться к предстоящим работам. Вездеход на пару с Шестерой отправился на поиски палок для факелов. Аршинову, как наименее брезгливому, выпала заготовка обмотки. Он быстро справился с задачей и принес Толику и Шаману целый ворох дурно пахнущих, наполовину истлевших тряпок, которые отыскал среди останков жителей Партизанской. Палки обмотали тканью, закрепив ее кусками ржавой проволоки. Шаман остался доволен приготовлениями, но вместо факела попросил у Аршинова фонарь.

– Экономить надо, – недовольно пробурчал прапор. – Электрический свет – только в самом пиковом случае.

– Считай, что он уже наступил. Там, куда мы сейчас двинем, с факелом несподручно будет.

Шаман вырвал фонарь, подошел к завалу и протиснулся в узкий проход между стеной туннеля и бетонными обломками. Томский полез следом. Проход, если это вообще можно было назвать проходом, оказался настолько узким, что Толе несколько раз казалось – он застрянет, как пробка в горлышке бутылки. В грудь впивались обрывки кабелей. Остатки труб и кронштейнов норовили проткнуть одежду и впиться в тело, спину царапали острые края обломков свода туннеля. Когда Анатолий окончательно уверился в том, что мучениям не будет конца, он услышал тихий свист. Шаман не только ухитрялся протискиваться через руины, держа в руке факел, но и насвистывал какой-то простой мотивчик. Толик тут же вспомнил Никиту – диверсанта с Красной линии, заманившего отряд анархистов в ловушку. Тот тоже свистел в самый неподходящий момент. Свистел, и оказался предателем. Может, и Шаман собирается пойти по такой же кривой дорожке? Чем не вариант? Сейчас все они абсолютно беспомощны. Если алтаец договорился с дружком-мутантом…

Мрачные предчувствия рассеялись после того, как лаз начал расширяться. Вскоре Томский вздохнул полной грудью – ширина прохода достигла метра. А еще через несколько минут фонарь Шамана осветил участок туннеля длиной в полусотню метров, который каким-то чудом остался в относительной сохранности. Лишь на рельсах лежали мелкие куски бетона, отколовшиеся от свода. Впереди Томский увидел новый завал.

На открытое пространство выбрались Аршинов с Вездеходом. Прапор швырнул на пол охапку заготовленных факелов и, ругаясь на чем стоит, отряхивался. Невозмутимый и немногословный Носов изучал туннель оценивающим взглядом профессионала.

– Вот теперь можно и факелы, – объявил Шаман. – Боюсь только, что они сгорят раньше, чем мы успеем закончить.

– Закончить что?

– Придется разгрести ту кучу бетона не меньше, чем метров на пять в глубину. Вход, который нам нужен, находится там.

– Вот это ты залудил! – выдохнул Аршинов. – Да здесь работы как минимум на пару недель!

– При всем должном уважении, никто не говорил, что будет легко.

Вместо того чтобы сетовать на трудности, Томский начал закреплять факелы во всех подходящих для этого местах, а следовавший за ним Вездеход поджигал тряпки. Вскоре туннель был ярко освещен. Толик сбросил куртку и примеривался взглядом к первому обломку, когда заметил боковой коридор. За проволочной дверью виднелся короткий коридор, который заканчивался еще одной дверью – стальной.

Взобравшись на уступ у стены, Томский внимательно осмотрел висячий замок на проволочной двери. Он был тщательно смазан. Анатолий собирался расспросить Шамана о коридоре, обернулся и чуть не подпрыгнул от неожиданности: проводник стоял рядом.

– Понимаю твое любопытство, Анатолий, – тихо сказал он. – Клянусь, что там тупик. Я устроил в нем нечто вроде кладовой.

– Понимаю. У каждого свои тайны.

– Никаких тайн. Просто имущество. Я не хочу, чтобы его разграбили в мое отсутствие.

Работа по расчистке завала оказалась даже тяжелее, чем думалось вначале. Глыбы, лежавшие внизу, вытащить было невозможно. Для начала требовалось сбросить верхние. Томский взобрался наверх первым. Чуть позже к нему присоединился Аршинов, отыскавший в завале трубу приличной длины. Шаман и Вездеход орудовали внизу, оттаскивая в сторону обломки помельче. Слышалось лишь хриплое дыхание, шорох осыпающегося щебня да грохот ударов бетонных глыб о рельсы. Томскому удалось раскачать обломок приличных размеров. Прапор поддел его трубой.

– Эй, там, внизу! Поберегись!

Глыба покатилась вниз, увлекая за собой мелкие обломки. Шаман и Вездеход уже успели отойти на безопасное расстояние. И тут… Толик не сразу понял, почему карлик бросился прямо наперерез набиравшей скорость махине. Оказалось, Вездеход спешил к Шестере. Опасность быть раздавленной всмятку грозила ласке, а Носов просто не мог оставить верную подругу в беде.

Томский и Аршинов что-то одновременно закричали, но их голоса потонули в нарастающем гуле обвала.

Часть вторая

Призраки метро-2

Глава 10

Сделка с дьяволом

В это страшное мгновение Толик меньше всего ожидал увидеть Желтого. И тем не менее призрак был здесь. Он стоял напротив Томского. В круглых глазах-стеклах отражался свет факелов, фиолетовые губы кривились в иронической усмешке. Как всегда, с его появлением все остальное отступило на задний план. Резко, словно повинуясь взмаху палочки невидимого дирижера, стихли звуки. Окутались зыбкой дымкой предметы и фигуры.

– Сам погибай, а товарища выручай, – Желтый скорчил гримасу, которая, должно быть, выражала сочувствие. – Коля Носов так и поступил. А каким будет твой выбор?

– Я не могу спасти Вездехода. Это выше человеческих сил!

– Человеческих – да. Но не забывай, что сейчас ты разговариваешь со своей лучшей половиной, которая, при всем должном уважении, не человек. Модификатор позволяет использовать скрытую энергию организма. Ты можешь спасти Вездехода, но лишь прибегнув к моей помощи.

– Что просишь взамен?

– Слияния. Альянса. Только я и ты. Никого из посторонних. От тебя потребуется самая малость: не сопротивляйся мне. Позволь руководить прирожденному лидеру, и вместе мы свернем горы.

– Делай что хочешь, только не дай Вездеходу погибнуть!

– Кричать незачем. Все успеется, ведь время теперь в нашей власти…

Желтый дружески хлопнул Томского по плечу. От этого хлопка Толик потерял равновесие, кувыркаясь, покатился вниз и рухнул на рельсы.

Поднятое обвалом облако пыли медленно оседало. Томский увидел спину Шамана. Тот сидел на корточках и рассматривал что-то у своих ног. Рядом вертелась обеспокоенная Шестера. Морщась от боли в правой руке, Томский сел. «Что-то» оказалось Вездеходом. Пока Толик пытался встать, к Шаману подбежал прапор.

– Живой?!

– Живой-живой. Только если сейчас кровь не остановим, он долго не протянет.

В руке Шамана появился перочинный нож. Он распорол мокрую от крови штанину брюк карлика, оторвал от нее полоску, ловко наложил чуть ниже колена жгут.

Толик подошел к распростертому между рельсов Вездеходу. Сейчас тот выглядел особенно маленьким. И очень беззащитным. Как могло умещаться в этом тщедушном тельце столько любви, преданности и целеустремленности? Наверное, Вездеход стоял в очереди за этими высокими чувствами и не поспел вовремя к раздаче тел.

Бледное лицо Носова скривила судорога боли, потом ресницы его затрепетали, и карлик открыл глаза.

– Спасибо, Толян… Я этого никогда не забуду.

– За что спасибо? Чего не забудешь?

Вездеход не ответил и закрыл глаза. Скорее всего, потерял сознание. Томский в замешательстве посмотрел на Аршинова.

– Он бредит?

– Это ты бредишь, если не в курсе того, что минуту назад спас Вездеходу жизнь. Знал я, Томский, что ты не из хлюпиков, но чтобы оттолкнуть такой камешек, нечеловеческая силища нужна… Сам-то хоть цел, прыгун?

Анатолий, наконец, сообразил, о чем идет речь. Глыба, едва не раздавившая Вездехода, лежала у стены, расколотая на две половины.

Так-так. Значит, договор, заключенный с желтомордым Хайдом, вступил в силу.

«Все яснее ясного. Ушибленная рука. Она пострадала, когда ты спасал Носова. Маленькое уточнение. Не ты-Томский, а ты-Желтый. Это сделала твоя темная половина, и теперь ты перед ней в долгу».

Шаман встал. Порывшись в кармане, вытащил ключ.

– Парня надо перенести ко мне.

Толик и Аршинов хоть и могли поднять карлика каждый в одиночку, подхватили его вдвоем и бережно отнесли к решетчатой двери. Отпирая ее, Шаман что-то бурчал себе под нос. Ему, как видно, очень не хотелось впускать в свою кладовую посторонних. Он даже не стал зажигать свет, несмотря на то, что в углу коридора стояла посудина с машинным маслом. Открыв стальную дверь, Шаман дождался, пока Вездехода внесут внутрь.

– Кладите на пол и… уходите. Оба.

Томский пытался протестовать. Ему не только хотелось остаться рядом с раненым, но и рассмотреть помещение, где сейчас было слишком темно.

– Слушай, Шаман…

– Ничего не хочу слушать. Если я не займусь им прямо сейчас, можешь забыть о походе в Академлаг.

– Но…

– Мы теряем драгоценное время – кровь не сворачивается. Вон!

Томский сдался и потянул прапор за рукав. Едва они вышли за порог, как дверь с лязгом захлопнулась.

– Во дает! – восхищенно присвистнул Аршинов. – Я сам нахал, но этот Шаман понаглее будет. Видел, что он у костра со мной проделал?

– Ну… Что-то такое, вроде…

– Ничего не вроде! Он шерстью коричневой обрастать начал. В медведя превращаться! Тьфу ты, связались на свою голову…

Толик не стал говорить о прозрачных щупальцах. По всей видимости, гипноз или что-то другое, чем Шаман владел в совершенстве, оказывало на разных людей свое воздействие. Ну и пусть. Только бы многогранные таланты Шамана смогли помочь Вездеходу!

– Как думаешь, Лёх, вылечит он Колю?

Прапор задумчиво посопел.

– Стоял, Толян, я как-то дежурным по части. Ночь. Скукотища. От нечего делать стал шарить по ящикам стола. Думал, хоть газетенку с кроссвордом отыскать. Попалась только книжка. Такая, знаешь, без обложки, затрепанная. Ни названия, ни первых глав. Про Григория Ефимыча Распутина. Был такой мужик-сибиряк из Тобольского уезда. При последнем русском царе все вертелся: предсказания делал, больному гемофилией царевичу крепко помогал – умел внутреннее кровотечение останавливать. По-разному к Гришке относились. Одни святым считали, другие – чертом. Но зацепило меня не это. Распутин, когда еще в селе своем жил, одному пареньку помог. Тот косой ногу порезал. Кровь никак не могли остановить, а Ефимыч пошептал, какой-то травки приложил и… Рана затянулась. А это, брат, тебе не гемофилия. Механическое повреждение. Тут на фу-фу не пролезешь. Вот я и кумекаю: если наш Шаман как Распутин, то за Коляна можно не беспокоиться.

– А ты, я вижу, его зауважал.

– Нехай пока так и думает. А при случае я ему такого медведя покажу… Эх, ну я пошел. Надо делом заниматься.

Томский смотрел, как Аршинов вертится у завала. Сует руки в щели между камнями и почесывает затылок. Прапор явно что-то задумал, и Толику казалось, что он догадывается о затее Аршинова.

– Что, Лёха, давненько шашек в руку не брал?

– Мысли мои читаешь, Томский. Думаю я разворотить эту горку к ихонной матушке. На хрена нам сдались новые телесные повреждения?

– Кинься, Аршинов. Нового обвала хочешь?

– Я тебе не дилетант какой-нибудь. Если бы не знал я подрывного дела, где бы мы сейчас с тобой были, а?

Томскому осталось лишь развести руками: прапор действительно знал толк в направленных взрывах.

Аршинов потратил на свои исследования не меньше получаса. Судя по хитрой ухмылке, он остался ими доволен.

– Одного заряда хватит. Эх, кабы с самого начала это сделать, с Коляном все в ажуре было бы!

– Ну, а если все-таки обвал?

– Все предусмотрено, Толян. И потом, хуже, чем есть, Партизанской уже не будет.

– А нам?

– И нам ничего не сделается. Отсидимся в логове Шамана, как у Христа за пазухой.

Аршинов принялся колдовать над содержимым своего вещмешка, а Толику осталось лишь с тревогой поглядывать на стальную дверь, за которой в эти мгновения решалась судьба Вездехода. Как он там? Ведь зацепило парня основательно. Томский видел рану только мельком, но впечатлений получил на полную катушку. Чем и как будет лечить его Шаман?

Ответ пришел очень быстро. Сначала Толик услышал позвякивание. Хаотичное, лишенное ритма. Неизвестно почему, вызывающее чувство тревоги. Потом появился новый звук. Низкий и вибрирующий. В паре с позвякиванием он образовал бесхитростную и в то же время завораживающую мелодию.

Толик был так поглощен ею, что ничуть не удивился, когда из щели в стальной двери показались уже знакомые полупрозрачные щупальца. Правда, теперь в них не было угрозы. Щупальца извивались в такт мелодии. Рассыпались по бетонном полу, скручивались и вновь распадались. Позвякивание стало громче. Щупальца дотянулись до талии Толика, обвились вокруг нее. Странное дело: Томский не ощутил страха. Он боялся спугнуть гостя из мира духов и тем самым прервать состояние сладостного блаженства, охватившее все тело. Глаза закрылись сами собой. Теперь Толик смотрел вокруг внутренним, мысленным взглядом. Перед ним расплывались разноцветные концентрические круги очень теплых, умиротворяющих оттенков. Они образовывали бесконечный коридор. Томский узрел две фигуры, плывущие ему навстречу. Вездехода он узнал сразу, а вот кем был его спутник, понять не мог. Бесформенная голова, хламида из каких-то лент и лоскутов. Рассмотреть больше Толик не успел: почувствовал колебание воздуха у лица и открыл глаза. В нескольких сантиметрах покачивалась треугольная голова большой змеи. Тело ее было таким же прозрачным, как щупальца, изумрудные глаза светились. Смотреть в них можно было бесконечно. Именно так и собирался поступить Томский, но зычный голос Аршинова разрушил волшебство:

– Не спи, солдат, а то замерзнешь!

Зеленоглазый гад встрепенулся. Кольца, обвивавшие талию Толика, ослабли. Змея плавно скользнула в щель под стальной дверью.

– М-м-м… Чего тебе?

– Не мне, а нам! Нам надо разворотить эту груду бетона. У меня все готово, – прапор поднял руку, показывая обмотанный вокруг ладони огнепроводный шнур. – Шваркнем?

– Не знаю. Может, стоит с Шаманом посоветоваться? Он здесь, как бы, хозяин.

– Во-первых, наш алтайский дружбан сейчас очень занят. Во-вторых, он – большой любитель сюрпризов.

– Откуда ты знаешь? – улыбнулся Толик.

– При всем должном уважении – задницей чувствую. Ну не может он не любить авантюр!

– Ладно, Лёха. Взрывай.

– Тогда – в укрытие!

Аршинов поджег бикфордов шнур, вжался в стену в метре от Томского. Потянулись такие длинные и такие короткие мгновения ожидания. Толик проклинал себя за то, что разрешил Аршинову динамитный эксперимент. Профессионализм прапора – одно, а законы Метро – совсем другое. Последствия взрыва могли быть непредсказуемыми. Тише едешь – дальше будешь. Пусть бы на разбор завала ушла неделя или две. Зато результат был бы гарантирован. А сейчас? Если все пойдет не так, как задумал Аршинов, надежды будут похоронены под слоем бетонных обломков.

Взрыв оказался не таким громким, как ожидал Толик. Он больше походил на хлопок, хотя последствия этого хлопка были весьма впечатляющими. Вздрогнули стены. Волна вибрации прокатилась по полу. По ушам резанул скрежет сдвинувшихся с места бетонных обломков. И самое страшное: грохот ударов камней о рельсы. Толик с ужасом смотрел на вплывающие через решетчатую дверь облака пыли. Неужели произошло то, чего он больше всего боялся? Новый обвал?

Когда все стихло, Томский рванулся к двери. Открыть ее сразу не удалось – чертову решетку заклинило. Томский отошел на два шага, с разбегу врезал ногой по двери, и та, сдавшись под натиском, распахнулась. Однако выйти в туннель еще не означало что-либо увидеть. Глаза сразу запорошило пылью, в горле запершило. Рядом слышался трехэтажный мат Аршинова, которому тоже не улыбалось вдыхать растворенную в воздухе бетонную взвесь.

Вспыхнул фонарик.

Томский с облегчением перевел дух. Разрушения были не такими катастрофическими, как он ожидал. Рельсы, правда, исчезли под двадцатисантиметровым слоем каменного крошева, а в своде туннеля появились сколы и трещины, но… Луч фонаря осветил проблемный завал, и Томский едва не закричал от радости: взрыв выгрыз здоровенную выбоину в груде бетонных обломков. Как раз там, где это требовалось! Толик мог даже различить ржавый стальной уголок и темную дыру под ним – верхнюю часть двери.

– Аршинов! Я тебе никогда не говорил, что ты – гений?!

– По-моему, нет. А ведь стоило бы.

Прапор полез осматривать расчищенный проход. Толик собирался к нему присоединиться, но остался на месте. Он почувствовал: произошло нечто важное. Причем напрямую связанное с Шаманом и Вездеходом.

Пыль успела осесть, и когда Томский обернулся к входу в жилище Шамана, то увидел в проеме двери чудовище.

На темном скуластом лице пылали два окруженных синевой глаза, а под широким приплюснутым носом изгибались влажные кроваво-красные губы. Харю монстра окаймляла грива серой шерсти. В левой руке чудище держало что-то круглое, а правой сжимало кривой, вытесанный из белого камня нож.

Лишь увидев носки начищенных сапог Толик понял, что перед ним Шаман, а жуткая морда – всего лишь искусно вырезанная из дерева и раскрашенная маска.

Впрочем, когда Шаман ее снял, его лицо выглядело ничуть не лучше маски. Посеревшее и бесконечно усталое, как у тяжелобольного, который нашел в себе силы встать с кровати, но вот-вот свалится. Даже оспины стали глубже и рельефнее. Покачиваясь, как пьяный, Шаман направился к Томскому. На нем был балахон из зеленой ткани, почти неразличимой из-за множества разноцветных ленточек, изображавших змей с разверстыми пастями. Волосы были перехвачены лентой с пестрым орнаментом. Круглый предмет оказался бубном. Шаман сел, свесив ноги с уступа.

– Что здесь произошло? Новый обвал?

– Нет. Аршинов расчистил вход динамитом.

– Был взрыв?

– Еще какой! А ты разве ничего не слышал?

– Нет. Я был далеко. Очень далеко.

– И где же?

– Разыскивал заблудшую душу больного Вездехода, чтобы вернуть ее в свое пристанище. Для этого мне пришлось совершить путешествие в Верхний и Нижний миры. Выбраться обратно удалось лишь чудом: я слишком спешил и не успел приготовить подношений духам. Такое не прощается. Если бы не кер-тютца, моя душа уже бродила бы по Нижнему миру.

– Кер-тютца… Добрый дух?

– Можно сказать и так. Помощник. Проводник. Вы называете это существо Шестерой, но для Вездехода оно – кер-тютца. Сейчас Николай спит, а ласка охраняет его душу. Не позволяет ей вновь покинуть тело.

– Значит, Коля будет здоров?

– Да. Хотя похромает пару дней, конечно.

– Можно посмотреть это? – Томский указал на бубен. – Я очень аккуратно…

Шаман помедлил, но потом кивнул и передал ему бубен. Сверху деревянную обечайку обтягивал лоскут кожи. Самой примечательной была задняя часть бубна, где имелась вертикальная железная ручка. На нескольких поперечных прутах болталось неисчислимое количество металлических погремушек, колокольчиков, вырезанных из жести фигурок животных. Толик тронул одну из них. Послышался мелодичный звон.

– Никогда не держал в руках настоящего шаманского бубна.

– При всем должном уважении, и не подержишь, – грустно вздохнул Шаман. – Это – подделка. Свой настоящий бубен я потерял во время Катаклизма. Где в Метро отыскать настоящую оленью кожу? Да и на обечайку пришлось пустить не кедр, а первое, что попалось под руку. В Полисе я отыскал кусок фанеры от фортепиано.

– В Полисе? Ты бывал в Полисе?

– Нет. Никогда. Мне… Фанеру принес один хороший знакомый.

Толику не требовалось смотреть в лицо Шаману, чтобы понять: он лжет. Хватало неожиданной дрожи в голосе и поспешности, с которой Шаман ответил на вопрос.

– Может, оно и к лучшему. У моего народа есть поверье: если срубить дерево, из которого шаман изготовил обечайку своего бубна, смерть его будет долгой и мучительной. А фанера – она и есть фанера…

– Так бубен – просто такой прикол?

– Не прикол. Вера способна превращать в магические символы самые простые вещи. Сила шамана не столько в бубне, сколько в том, что находится здесь, – алтаец коснулся пальцем лба. – Приколы у вас. У нас все серьезно.

– Я не хотел тебя обидеть.

– Проехали, Томский. А вот этот нож – самый настоящий, из белого обсидиана. С Алтая. Сохранился, потому что всегда был при мне. До него могу дотрагиваться только я.

– Еще один вопрос, Шаман. Вы говорите, я спас Вездехода…

– Это говорил Аршинов. Я – нет. Потому что видел того, кто оттолкнул глыбу на самом деле. Злой дух из Нижнего мира. Существо в желтом. Оно и сейчас здесь. Сидит за твоей спиной.

Томский резко обернулся. Позади никого не было.

– Можешь даже не пытаться. Видят его лишь те, кому это дано. Тебе он показывается, когда сам этого хочет.

– Кто показывается и чего хочет?

Аршинов сиял улыбкой, но, увидев наряд Шамана, помрачнел.

– Батюшки-святы, это что маскарад? А, понимаю… Как там наш больной?

– В порядке, – ответил Шаман. – До свадьбы рана заживет.

– Вот и отлично. Осталось пару камней сковырнуть, и можно лезть в это проклятущее Метро-2. Само собой, после того, как часиков этак надцать покемарим. Не знаю, как у вас, а лично у меня голова раскалывается. Чересчур много впечатлений. Пустишь к себе Шаман, или это… мы тут развалимся?

– Не пущу. Вездеходу покой нужен. Я сейчас…

Шаман скрылся за стальной дверью. Вернулся через несколько минут в своем обычном наряде, с ворохом тряпья в руках.

– Вот держите. Так будет помягче.

* * *

На отдых разместились в предбаннике шаманской резиденции. Причем вместе с хозяином, который стремился показать, что терпит такие же неудобства, как все остальные.

Неприхотливый в быту и даже шапочно незнакомый с угрызениями совести прапор захрапел, едва успев растянуться на ветхом одеяле. Шаман выглянул в туннель, запер на замок решетчатую дверь и тоже лег. Вскоре его дыхание сделалось ровным. А вот Томский никак не мог уснуть, без конца ворочался на своем жестковатом ложе, пытаясь устроиться поудобнее. Когда затея потерпела крах, просто смотрел в темноту. Где-то через час, не выдержал:

– Эй, Шаман, спишь?

– Не-а, танцую.

– Слышь, хочу насчет фигурок, что у тебя на груди висят, спросить.

– Ну?

– Рыба, волк и птица – это, как я понимаю, вода, земля и воздух.

– Ну.

– А огонь? Он ведь тоже у вас в почете. Огонь где?

– Треугольник. Огонь – смесь трех стихий. Его и в алхимии обозначают графемой треугольника. Спи.

– Не могу, – Толя сел. – Не могу, потому что боюсь своих снов. Когда все это началось, сны и реальность спутались. Кошмары, которые приходят ко мне во снах, стали продолжаться наяву. Ты говорил, что видел Желтого. А прогнать его сможешь?

– Чтобы кого-то прогонять, надо знать, откуда он взялся.

– Хм… Откуда. Долгая эта история, Шаман.

– Время у нас есть, Томский. Расскажи, а я подумаю, можно ли тебе помочь.

Толя считал, что история, начавшаяся с похода анархистов-диверсантов на Лубянку, будет длинной. Однако, к своему удивлению, уложился всего минут в двадцать. Шаман долго молчал, и когда Томский уже было решил, что слушатель уснул, подал голос:

– Значит, генетический модификатор? Изменение физиологических особенностей организма вмешательством извне… Мне надо хорошенько подумать, Толя…

Томский хотел поведать о своей сегодняшней сделке с Желтым, но передумал. Слишком уж много безнадеги было в тоне Шамана.

Алтаец встал, подошел к Толику. Опустился на корточки и приложил руку к его лбу.

– Сейчас ты уснешь. Крепко. Без сновидений.

Прикосновение прохладной руки оказало на Томского благотворное действие. Сначала он почувствовал спокойствие, затем дала знать о себе накопившаяся усталость. Веки отяжелели. Когда Шаман отнял руку, Томский крепко спал.

* * *

Несколько минут алтаец всматривался в безмятежное лицо Анатолия и покачивал головой. Наконец встал и собирался вернуться на свое место, но тут из туннеля послышался шорох осыпающегося щебня и звук, очень напоминающий крадущиеся шаги. Шаман бросился к решетчатой двери, прижался лицом к прутьям. Было слишком темно, но ему показалось, что он увидел продолговатое желтое пятно в рост человека. Шаман бросился за фонарем, вернулся к двери, но в спешке никак не мог отыскать кнопку. Когда вспыхнул свет, желтого пятна на прежнем месте уже не было. Шаман провел лучом по противоположной стороне туннеля. Ничего и никого.

– Охотник, ты?

Ответа не последовало. Шаман выключил фонарь. Постоял, прислушиваясь. Ни одного постороннего звука, лишь храп Аршинова да тихое сопение Томского. Если в туннеле между двумя завалами что-то и было, то оно не хотело себя обнаруживать.

И все же Шаман не смог успокоиться. Он отпер замок и вышел в туннель. Луч фонарика скользнул по стенам, уперся в засыпанные бетонным щебнем пути. Ничего подозрительного. Однако алтаец привык доверять больше ощущениям, чем зрению и слуху. А интуиция говорила: в туннеле побывал посторонний. Шаман остановился у расселины, которая вела на Партизанскую. Закрыл глаза. Расслабил мышцы. Так он поступал, когда пытался считать энергетический код человека, зверя или духа, который находился рядом. Иногда это удавалось, чаще – нет. Теперь как раз был такой случай. Шаман лишь чувствовал присутствие постороннего. Улавливал темные волны исходящей от него ярости… Это существо было слишком злобным для человека и в то же время обладало изощренным, не столь примитивным, как у мутанта, разумом. Дух? В этом Шаман тоже сомневался. Он прошел к месту, где видел желтое пятно. Не ожидал увидеть там следы, но они были. На пыльном камне отчетливо отпечатались ребристые следы армейских ботинок. Их двойная цепочка тянулась в двух направлениях – от прохода к Партизанской и обратно. Пришелец побывал здесь и почему-то вернулся.

Забыв об элементарной осторожности, Шаман протиснулся в расселину. Его толкало вперед желание увидеть столь необычное безликое существо.

Выбраться на платформу Партизанской удалось без происшествий. Шаман поводил фонариком из стороны в сторону. Никого, кроме трупов – постоянных обитателей станции. В центре платформы темнело свежее пятно – остатки костра, разложенного Аршиновым и Вездеходом. Шаман подошел к пепелищу. Поднес руку к углям. Они были еще теплыми. Слишком теплыми. Костер разжигали во второй раз.

Глава 11

Притчи Соломоновы

Сквозь сон Толик услышал голоса, но открывать глаза не стал. Очень уж хотелось понежиться в полудреме. Так он и лежал, находясь где-то на границе сна и бодрствования.

Шаман сдержал слово: сны не снились. Ни плохие, ни хорошие. Ощущение того, что он отлично отдохнул, омрачалось только одним – скоро придется лезть в темную дыру и вступить на территорию Метро-2. Насколько скоро это произойдет, Томский понял, услышав голос Вездехода, что-то оживленно обсуждавшего с Аршиновым. Толик не верил собственным ушам – совсем недавно Носов был при смерти. Если Шаман действительно смог поставить карлика на ноги в столь короткий срок, честь ему и хвала.

Томский встал, потянулся и осмотрелся. Аршинов сидел у костра, помешивая деревянной щепкой какое-то варево в котелке. Вездеход вертелся рядом. Именно вертелся: играл с Шестерой, заставляя зверька вставать на задние лапы. Правая штанина его брюк была закатана, открывая взгляду тугую повязку от колена до голени. Карлик прихрамывал, но чуть заметно, что уже само по себе было чудом.

А где же целитель? Томский повернулся к стальной двери. К его удивлению, она была приоткрыта. Странно, если учесть, что Шаман упорно не желал впускать в свою кладовую посторонних. Да и кладовая ли это?

Толик решил заглянуть в шаманскую святая святых хоть одним глазком и осторожно шагнул к двери.

– Входи, Томский. Шпион из тебя – никакой.

Голос Шамана звучал слишком уныло и как-то надтреснуто. Словно алтайцу было абсолютно по барабану, заглянет к нему кто-нибудь или нет.

Томский вошел. Как он и подозревал, это была не кладовая. Жилье. И довольно комфортное, из двух комнат. В первой находился сам Шаман. Он сидел на лежаке, который устроил на корпусе здоровенного электродвигателя, явно оставшегося с тех пор, как помещение использовалось как генераторная. На стенах виднелись кронштейны, приспособленные теперь под вешалки, а на полу – дыры от анкерных болтов. Кроме лежака здесь имелась тумбочка – стальной ящик, на котором стояла керосиновая лампа, освещавшая резиденцию Шамана.

На вешалках было много одежды – плащи, куртки и знаменитый зеленый балахон с ленточками-змеями. Бубну отводилось почетное место – Шаман повесил его на крючке, вбитом в свободную от вешалок стену. В дальнем углу стояла жаровня на стальном треножнике. От подернутых пеплом углей еще исходило тепло. Над жаровней на проволоке висел раструб вытяжки, соединенный короткой жестяной трубой с отверстием в потолке. Судя по запаху гари, вытяжка работала плохо. Меблировку завершали пять стальных и пластмассовых канистр разного размера и деревянный ящик с кухонной утварью.

Вторую комнату Толик осмотреть не мог – ее отгораживал подвешенный на гвоздях кусок брезента.

– Ну и как тебе? – поинтересовался Шаман.

– Неплохо. Удобно устроился.

– Главного ты еще не видел.

Шаман встал, и Толик обратил внимание, что тот держит в руках что-то похожее на бусы – черные, нанизанные на шнурок пластмассовые шарики.

– Четки, – сказал Шаман, перехватив взгляд Томского. – Они используются не только христианами… Мне они, в общем-то, без надобности. Хочешь, подарю? На вечную память. Чтоб не забывал рябого алтайского мужичка. Бери, бери. Сказано же – подарок.

– Спасибо.

– Теперь идем дальше, – Шаман откинул брезент. – Что скажешь?

Толик только прищелкнул языком. Эта комната была библиотекой. Стеллажи, оставшиеся от прежней меблировки, Шаман приспособил под книги. Полки в буквальном смысле гнулись от толстых фолиантов в тяжелых переплетах, стопок брошюр, журналов и прочей печатной продукции. Неужели все это богатство притащил загадочный Охотник? Томский не знал возможностей этого мутанта, но сильно сомневался в том, что собрание Шамана была исключительно его заслугой.

Шаман уселся за деревянный стол, чиркнул спичкой, поджигая машинное масло в консервной банке.

– Здесь я читаю и размышляю на самые разные темы. Ах, да. Читал и размышлял. До вашего появления. До того, как вы разворошили осиное гнездо.

– Слушай, Шаман, – Толик взял с полки книгу, на корешке которой было написано что-то по латыни. – К чему эти тоскливые «ахи» и «охи»? Никто не тащит тебя в Метро-2. Мы и без того по уши признательны за все оказанные услуги. До Академлага сами доберемся, если расскажешь, куда примерно идти. Начертишь план и… читай, размышляй сколько влезет.

– Я иду с вами. Добровольно.

– Отлично, я рад…

Томский осекся на полуслове. Он пролистал книгу до конца. Само собой, так и не узнал, о чем в ней написано, но выяснил нечто гораздо более ценное. В правом верхнем углу последнего листа красовалась эмблема: маленькая раскрытая книга с волнистыми линиями, изображавшими буквы. Ошибки быть не могло. Толик достаточно долго проработал в Полисе, чтобы запомнить знак, которым помечали все книги их владельцы – Хранители.

Томский быстро перевернул книгу. Начал с деланым интересом рассматривать ее с самого начала. Итак, Шаман – вор. Все это богатство похищено из Полиса. Других вариантов нет. Брамины никогда не расстанутся со своими книгами и уничтожат любого, кто покусится на сокровища главной библиотеки Метро. Совершив подобное преступление, Шаман не мог не стать затворником-одиночкой. И даже это было временным выходом из ситуации. Хранители не забывают ничего. Рано или поздно они отыщут вора. Вот почему Шаман согласен идти хоть к черту на кулички, лишь бы не засиживаться на одном месте.

Толик вернул книгу на полку.

– Да, я рад. С тобой нам будет проще добраться до цели.

– Цель у всех одна, – Шаман вернулся в первую комнату, снял с вешалки вместительный «сидор» и принялся собирать в него свои пожитки, – закончить свой земной путь так, чтобы в следующей жизни подняться на ступеньку выше. М-да. Ты, Томский, иди, перекуси. Остынет же все. Как говорится, война войной…

Перед тем как выйти, Толик обернулся. Шаман укладывал в вещмешок какие-то бумажные свертки, туго перетянутые резинками. Спрашивать о содержимом Томский не стал. Наверняка снадобья, которые помогли поставить на ноги Вездехода.

Анатолий вышел на платформу и похлопал карлика по плечу:

– Ты как?

– Почти как новенький. Хромаю немного, но это пройдет. Обузой не буду?

– Ерунду несешь, Коля. Когда это ты был обузой?

Толик получил свою порцию грибной похлебки. Ему очень хотелось расспросить Носова о том, что проделывал с ним Шаман, но поскольку карлик не горел желанием вдаваться в подробности своего чудесного выздоровления, пришлось вести себя так, словно ничего особенного не произошло.

– Ну и дрыхнешь же ты, Томский! А я уже дырку немного расчистил, – сообщил Аршинов. – Сунулся было туда, но… Как-то боязно стало в одиночку. Прямо на входе скелет валяется. В приметы, в общем-то, не верю, да и мертвяков перевидал сотни, но и утверждать, что это не знак, уволь, не могу.

– Ничего, вместе полезем, – Толик выскреб ложкой дно миски. – Если гурьбой навалимся, все зомби от нас сбегут.

– Это уж точно! – прапор погрозил кулаком невидимому врагу. – Любому призраку, если понадобится, пасть порвем.

Послышался лязг решетки – Шаман запирал свое жилище. Он сунул ключ в карман, но уходить не спешил. Долго стоял, упершись взглядом в стальную дверь. Словно прощался.

* * *

Алтаец нагнал остальных у завала. Пока он карабкался по бетонным обломкам, Толик уже включил фонарь и направил луч в темноту. Аршинов был прав, на входе их встречал скелет, сидевший на площадке в пару квадратных метров, привалившись к стене. Левая рука упиралась в пол, фрагменты правой валялись у стены, причем конец одной из костей был расщеплен и даже измочален. Сначала Томский решил, что это – работа крыс, но тут фонарик высветил выцарапанную на стене надпись. Кривые, порой почти неразличимые буквы складывались во фразу: «Всякий может отнять у вас жизнь, но никто не в состоянии избавить вас от смерти. Добро пожаловать!»

Томский еще раз провел лучом фонарика по скелету. Надпись вполне соответствовала мрачной картинке – в черепе зияло пулевое отверстие, а инструментом для выцарапывания букв, несомненно, послужила кость.

Толик пролез в отверстие. Сразу за площадкой начиналась лестница – стальная, с покрытыми ромбовидной насечкой ступенями. Параллельно ей уходил вниз потолок, некогда оштукатуренный, а теперь зияющий оголенными ржавыми ребрами арматуры.

Вслед за Томским на площадку выбрались Аршинов и Носов. Через минуту к ним присоединился Шаман. Все помолчали, рассматривая скелет и надпись.

– Сенека, – негромко сказал Шаман.

– Откуда ты знаешь? – удивился прапор. – Примет-то никаких. Сам, что ли, его порешил?

– Я не о человеке. О надписи. Ее автор – философ Сенека.

– Ладно, посмотрим, что за сенеки нас тут ожидают, – Толя поставил ногу на первую ступеньку лестницы. – С богом, что ли?

Лестница закончилась новой площадкой и выходом в узкий, идущий горизонтально коридор. По слою пыли на полу Томский определил, что здесь давно никого не было. Следы пребывания людей, которые встречались на пути, казались древними, как само Метро. Позеленевшая гильза. Сплюснутая жестянка, со следами копоти. Кирзовый сапог, скрюченный и твердый, как камень. Ничего зловещего, если не принимать в расчет безрукий скелет. У Толика появилась слабая надежда на то, что до Академлага удастся добраться без приключений. Почему бы и нет? Достоверных сведений о Метро-2 чересчур мало, а страшилок – чересчур много, вот из-за этого и нет почти желающих побывать здесь. А чем, по сути, отличается этот объект от обычного Метро? Плохих вещей тут может быть не меньше, но и не больше…

И тут коридор закончился. Так внезапно, что от неожиданности Толик отпрянул и больно ткнулся спиной в ствол автомата Аршинова. Открывшаяся картина впечатляла. Размеры туннеля ломали все каноны метростроения. Его ширина достигала двадцати, а высота – пяти метров. Потолок был не сводчатым, как обычно, а прямым, укрепленным поперечными ребрами жесткости. Его поддерживал ряд железобетонных колонн квадратного сечения, по обеим сторонам которых шли два рельсовых пути.

Создатели туннеля позаботились о том, чтобы на бетонном полу было как можно меньше выступов. Рельсы утопили в специальных канавках, а все сопутствующие коммуникации поместили на одну стену. Для второй не пожалели облицовки из белого мрамора, которая придавала туннелю особый шик и свидетельствовала о том, что им вряд ли пользовались простые смертные.

Из-под слоя пыли, укрывавшего трубы и кабели, проглядывала разноцветная краска. Через равные промежутки, метров по пятьдесят, коммуникации уходили в металлические шкафы рубильников, чтобы вынырнуть наружу с обратной стороны. Насколько хватало света фонарей, обычных для Метро следов разрушения здесь не наблюдалось.

Многое из увиденного Толику было знакомо. Ему уже доводилось бывать в Метро-2. Правда, знакомство это было слишком коротким и весьма сумбурным.

– Нам налево, – Шаман вышел вперед и встал напротив спутников. – Но сперва несколько советов. Держаться вместе. В боковые коридоры, которые встретятся на пути, не сворачивать. Руками ничего подозрительного не касаться. В прошлый раз со мной были два парня. Опытных, но слишком любопытных. Не осмотревшись, как следует, они вошли в одну подсобку… и не успели даже крикнуть. Сразу за порогом подсобки была глубокая бетонная яма. Их трупы, должно быть, до сих пор там. Постарайтесь не делать подобных ошибок. Аршинов, а к тебе имеется еще пара слов.

– Не надо мне особых инструкций, – буркнул прапор. – Обещаю быть паинькой.

– И будешь, если хочешь остаться в живых. Но дело не в этом. Просто… Семь рожков останутся при тебе.

– О, вот это по-мужски! Бескорыстие, как говорил наш комбат…

– Бескорыстие тут ни при чем, – глухо сказал Шаман. – Просто ни патроны, ни книги мертвецу не нужны. В мире духов у меня найдутся другие занятия.

– Что за похоронные настроения, Шаман? Выше голову!

– Нет, коллеги. Я знаю точно, что живым не вернусь, – Шаман обвел взглядом всю троицу. – Более того – убьет меня один из вас…

Томский хотел узнать об источнике столь интересных сведений, но Шаман уже повернул налево и быстро пошел вдоль стены.

– Чего это он? – прапор повертел пальцем у виска. – Сдается мне, что главная проблема не в ямах. Давит здесь что-то на мозги.

– Не рано ли? – усмехнулся карлик. – Если уже давит, что ж дальше-то будет?

– Сказал бы я тебе, Колян, но… Солдат ребенка не обидит!

Анатолий не разделял шутливых настроений друзей. Он смотрел на спину Шамана и думал о его словах. Убьет один из вас… Кто?

«Есть только один кандидат на роль убийцы. Товарищ Томский. Глаза Шамана говорят об этом недвусмысленно. Такое в шутку не обратишь, но и обижаться не стоит. С другой стороны, чего ты хотел? Удушить ребенка, сбежать, найти лекарство от собственного сумасшествия и явиться обратно с нимбом небожителя вокруг башки? Не выйдет. Шаман правильно сделал, что напомнил тебе о том, кто ты есть. Намекнул, что надо внимательнее следить за своими мыслями и движениями рук. Никакой он не ясновидящий, а просто умный и предусмотрительный парень».

Кивнув внутреннему голосу, Томский заставил себя думать о том, что сделает, если выберется из Академлага живым. Именно заставил. Этих мыслей он боялся, гнал их от себя. Путь назад в любом случае отрезан. Мосты сожжены. Даже если предположить невозможное, что удастся отыскать действующую установку, которая поможет нейтрализовать генетический модификатор в организме, ему придется коренным образом менять свою судьбу. От болезни избавиться можно, а вот от груза вины – никогда.

«Тогда почему не присоединиться к Шаману? Вор и убийца будут неплохой парой. Станут вместе прятаться от людей, водить дружбу с мутантами и читать другу стихи…»

Будущий коллега по изгнанию остановился. Присел на корточки и стал рассматривать что-то на полу. Томский заглянул Шаману через плечо. Ничего особенного, просто цепочки крысиных следов. Судя по размерам, грызуны были небольшими и не могли представлять серьезной опасности. Шаман встал.

– Крысы. Мы успели пройти километров пять и ни разу не видели их следов.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мой опыт подсказывает – крысы обосновываются рядом с источником пищи. Или еще хуже – рядом с людьми. Не думаю, что здесь обитают те, кто встретит нас с распростертыми объятиями. Будем начеку.

* * *

Новый повод для беспокойства появился уже через сотню метров. На мраморной облицовке стены кто-то оставил надпись. Толик приблизил к черным буквам фонарь.

«Если говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя, и истины нет в нас».

– Первое Соборное послание Иоанна Богослова, – прокомментировал Шаман. – Тот, кто это написал, неплохо знает Евангелие. Будем надеяться, что он также знаком с Ветхим Заветом и придерживается шестой заповеди из Исхода.

– А что говорится в шестой заповеди? – поинтересовался прапор.

– Она очень краткая, друг мой. «Не убий».

Очередную надпись нашли через пару минут. Опять черные буквы и новое изречение: «Кто затыкает ухо свое от вопля бедного, тот и сам будет вопить – и не будет услышан».

– Гм… Если не ошибаюсь, это из Книги Притч Соломоновых, – Шаман потер надпись кончиком пальца и поднес его к фонарику. – Не краска, скорее парафин или воск.

– Черт бы побрал этих знатоков Библии! – возмутился Аршинов. – Тут тебе и послания, и притчи, и воск… Того и гляди ладаном запахнет!

– Эй, тут еще одна! – сообщил Вездеход, который на пару с Шестерой ушел вперед. – «Кто находится между живыми, тому еще есть надежда. Так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву». Даже подпись имеется. Какой-то Ек.

– Скорее уж Ёк. Сокращение от «Ёкараный Бабай», – выдал свою версию Аршинов. – Если подписываться начал, значит, сам скоро появится.

Шаман улыбнулся:

– Не обольщайся, Алексей. Именно «Ек». Это Екклезиаст. Через два «ка».

– Екараный тоже можно через два!

Найденная Носовым надпись была не самым главным открытием. Прямо под ней, на бетонном полу были довольно четкие отпечатки босых ног.

Шаман нахмурился. Его заметно беспокоило то, что в подземелье есть люди. А вот Аршинов придерживался другого мнения:

– Пока не вижу больших проблем. Этот писатель сам нас боится. Предлагаю сделать привал и все спокойно обсудить. А для пущей веселости я супца грибного забацаю.

– Ладно, – с явной неохотой согласился Шаман. – Только не стоит прямо в туннеле костер жечь. К чему обнаруживать свое присутствие издалека? Не нравятся мне эти надписи и следы, но и в боковые коридоры тоже соваться не хочется. А придется…

Отыскать подходящее место удалось не сразу. Осторожный Шаман прошел мимо пары стальных дверей, что-то недовольно бурча себе под нос. Остановился у третьей. Долго изучал стертые почти до основания следы букв и цифр на ней, но, судя по всему, так и не пришел к определенным выводам. Лишь пожал плечами, потянул ручку на себя и тут же отпрянул в сторону.

Вопреки ожиданиям Шамана, из подсобки никто не выпрыгнул. После того как затих скрип петель, Толя направил внутрь луч фонарика. Ничего особенного. Большой, частично разобранный электродвигатель в центре, у дальней стены – механизм непонятного назначения. Нагромождение шестерней и шкивов. Тросы, уходящие в специальные отверстия в стене. В большой шестерне – рукоятка для вращения.

Томский заключил, что ручной механизм дублировал то, что приводилось в действие электродвигателем. Он решил проверить свою догадку и собирался уже провернуть рукоятку, но его остановил Шаман:

– Не стоит. Я же просил ничего не трогать без необходимости.

Толик кивнул. Алтаец был прав. Возможно, крутни он рукоятку, ничего бы не случилось. Даже, скорее всего, не случилось бы: от долгого бездействия шестерни не сдвинулись бы с места. Однако идти на риск ради праздного любопытства было непозволительной роскошью и мальчишеством.

В подсобке задерживаться не стали: она была слишком мала для того, чтобы комфортно разместиться на привал.

Боковой коридор находился всего в десятке метров. Шаман в задумчивости остановился перед ним. Тут уж не выдержал Аршинов:

– Э-э! Так мы собственной тени начнем пужаться, – воскликнул он. – Осторожность осторожностью, но ты, Шаман, явно перегибаешь палку. Нет здесь ничегошеньки!

Прапор вошел в коридор. Уверенно двинулся вперед, освещая себе путь фонариком. Толик и Вездеход последовали за ним, и Шаману ничего не оставалось, кроме как присоединиться к остальным.

Коридор оказался коротким. Он заканчивался поворотом и новым коридором. Аршинов свернул туда первым и удивленно воскликнул:

– Вот это да!

Коридор вел в тупиковую комнату. У стены валялись перевернутые вверх дном деревянные ящики зеленого цвета, а в дальнем углу громоздилась куча консервных банок. На ней, как на своеобразном троне, восседал скелет. Аршинов перепрыгнул через неглубокую выемку в полу, заменявшую порог. Поднял одну банку. Втянул носом воздух.

– Гадом буду – армейская тушенка. Баночки в солидоле. Я этот запах, можно сказать, с молоком матери впитал. Но этот запас не про нас. Кто-то все сожрал. Эх, люди, люди…

Пока прапор сокрушался о съеденной тушенке, Томский рассматривал скелет. Если бы не отсутствующие кости кистей рук и полусгнившая веревка на шее, он выглядел бы совершенно обычно. Мысленно произнеся слово «обычно», Толя поразился собственной черствости. Не могут человеческие останки выглядеть обычно! Были времена, когда он считал своим долгом похоронить каждого мертвеца. Фраза «тело должно быть предано земле» была для него законом. Но чем больше он путешествовал по Метро, тем чаще попадались на пути трупы. Похоронить всех просто не было физической возможности. Эмоции пошли на убыль, и вот результат: рутинная классификация останков на обычные и не очень.

Отругав себя, Толя сосредоточился на поиске кистей скелета. Поблизости их не было.

«Значит, тот, кто прикончил парня, унес его руки в качестве трофея…»

– Слушай, Алексей. Где мы, по-твоему, находимся? – поинтересовался, между тем, Шаман. Он не обращал внимания на скелет, а рассматривал выемку в полу.

– Ну, это что-то вроде армейского склада продовольствия. Предлагаю тут и остановиться. Позиция – лучше не придумаешь, все на виду. Если кто сунется, еще в коридоре на мушку возьмем, – Аршинов выбрал один ящик, ударил по нему ногой, собрал щепки в охапку. – А вот и дровишки! Сейчас костерчик разожжем, похлебочку сварганим…

– Значит, склад продовольствия? – не унимался Шаман.

– Ну да, склад. Такие хранилища под землей устраивали испокон веков и обновляли продукты время от времени. Стратегический запас на случай войны. А в чем дело-то?

– Дверь.

– Где? – завертел головой прапор.

– Вот и я думаю: где? Ты когда-нибудь видел склад без двери?

Томский начал понимать, куда клонит проводник. Кроме того, канава в полу была не единственной странностью этого склада. В стенах, по бокам канавы имелись желобки. От потолка до пола. Стоп! Это же не желобки, а… направляющие!

Послышался скрежет, и одновременно с этим отдельные фрагменты мозаики сложились в единое целое. У Томского было всего несколько мгновений, чтобы спасти Шамана. Он прыгнул к нему, вцепился в воротник и потянул к себе. Алтаец рухнул на упавшего Толика, а следом за этим выскользнувшая из потолка решетка съехала вниз по направляющим и с грохотом ударилась о дно канавы. Точно там, где недавно стоял Шаман.

– Вот вам и дверь, – констатировал спасенный, поднимаясь и подавая руку Томскому. – А ты, Аршинов, говоришь, я палку перегибаю…

Прапор отшвырнул дрова, бросился к решетке и вцепился в прутья, пытаясь приподнять конструкцию.

– Я думаю, это бесполезно, Лёха, – вступил в разговор Вездеход. – Поднять ее можно только с той стороны. Кто-то нас запер…

Прапор в бессильной злобе ударил кулаком по прутьям:

– Вот ужо покажу я этому «кто-то» кузькину мать. Эй, парень, как там тебя?! Мы шуток не любим!

Шаман опустился на корточки, помогая Вездеходу разжечь костер.

– Зря кричишь, Аршинов. Твой парень сам объявится. Если, конечно, сочтет нужным. Нам остается только ждать.

Глава 12

Рука славы

Угли затухающего костра бросали багровые отблески на хмурые лица людей. Даже Шестера, уловив общее настроение, не резвилась, как обычно. Свернувшись калачиком у ног Вездехода, она изредка поднимала голову и вглядывалась в темень за решеткой. Зверек чувствовал там присутствие постороннего, что, впрочем, не было новостью для остальных. Время от времени из-за поворота коридора доносились разные звуки: шорохи, постукивание, бормотание. Руки пленников всякий раз тянулись к фонарикам и автоматам, но ничего не происходило. Неизвестный, приведший в действие подъемный механизм решетки, то ли просто играл со своими жертвами, то ли вообще не видел необходимости вступать с ними в контакт.

Толик, наверное, в сотый раз оценивал решетку на прочность и в сотый раз приходил к неутешительным выводам. Конструкция была очень добротной и продуманной. Верхний и нижний концы решетки были утоплены в массивные железобетонные параллелепипеды. Поперечные и продольные прутья образовывали ячейки, в которые могла пролезть разве что Шестера.

Ожидание затягивалось. Становилось невыносимым. Угли костра подернулись серым налетом пепла. Утративший словоохотливость Аршинов потянулся к своему вещмешку и вытащил пластмассовую бутыль. Плеснув в банку из-под тушенки машинного масла, Алексей свил из тряпки фитиль. Прапор как раз подносил к нему спичку, когда из темноты послышалось что-то похожее на шлепанье босых ног.

Томский поднял фонарик. Луч света уперся в серую стену коридора. Но если там что-то и было, то оно успело скрыться за поворотом. Примерно с минуту все было тихо, а потом послышался шлепок, и о решетку ударилось что-то влажное. На горизонтальном пруте висела освежеванная, сочащаяся кровью тушка крысы. Тот, кто ее швырнул, опять скрылся за углом.

– Эй, там, на палубе! – крикнул прапор. – Может, хватит забавляться? Выходи и скажи, чего хочешь!

Тишина. Мертвая крыса соскользнула с решетки, упала на пол. Вокруг нее растеклась лужица крови.

– Чего хочу? А чего же я хочу-то? Дайте-ка подумать…

Тихое, даже сонное бормотание закончилось взрывом хохота, оборвавшегося так же внезапно, как и начался. Опять воцарилась тишина. Тут уже не выдержал Толя:

– Покажись, метатель дохлых крыс! Подумаем вместе, чего ты можешь хотеть!

– О да! Вспомнил. Вы исполните мое желание!

Из-за поворота показалась ладонь. Очень грязная, блестящая то ли от пота, то ли от жира. С давно не стриженными, обломанными ногтями.

– Вы для того и здесь, чтобы исполнить мое желание. Самое сокровенное.

Метатель крыс наконец-то соизволил выйти в коридор. Томский поморщился от отвращения: большего урода вообразить было трудно. Мужчина неопределенного возраста в длинном синем свитере грубой вязки и шортах цвета хаки до колен шел к решетке вприпрыжку – совсем как ребенок, выпущенный матерью погулять во двор. Босые ноги чужака были покрыты коркой грязи, а лицо… Оно как бы состояло из двух половин. Если первая поражала обилием растительности – грива спутанных волос, бородища до груди, то на второй волосы отсутствовали вообще. Причиной тому была экзема. Ее уродливые, красно-серые пятна оккупировали голову, пройдясь по лбу, щеке, превратили губы в незаживающую, воспаленную рану и расплылись на подбородке, а правое веко распухло, почти целиком закрыв глаз.

Приблизившись к решетке, человек прикрылся ладонью от света фонарика.

– Раз, два, три. Помножим на два. Шесть рук. Целых шесть. Боги мои, боги! Какая удача!

– Ты кто, математик? – Аршинов недвусмысленным жестом вскинул автомат. – И какого хрена запер нас здесь?

Глаза метателя крыс, как видно, привыкли к свету. Он опустил руку и осклабился, демонстрируя рот, в котором почти не было зубов.

– Хи! Ты целишься в меня из автомата? Дурак, да? Ну давай, стреляй! Никогда не выйдешь отсюда.

– Кто ты? – прапор опустил ствол «калаша». – Отвечай, хватит лыбиться!

– Для тебя я – Диггер, Великий и Ужасный. Великий потому, что только я могу выпустить вас наружу, а Ужасный потому, что заклинил шестерни подъемного механизма. Вы не сможете поднять решетку. Анденстенд?

– Донт антестенд, – неожиданно вступил в разговор Шаман. – Вижу, ты парень образованный. Уверен, мы сможем найти общий язык.

– Общий язык – мое второе имя, – Диггер расселся на полу, выставив на обозрение свои грязные пятки. – Мы обязательно договоримся.

– Сначала выпускай нас! – рявкнул прапор. – Договариваться после будем!

– Вы грубиян, Алексей, – Шаман обернулся к Аршинову и сделал страшные глаза. – А господин Диггер – человек воспитанный.

– Видал я таких грубиянов, по сравнению с которыми ваш Алексей – просто лапушка, – с ухмылкой заметил Диггер. – А ты, парниша, видать, считаешь себя тонким психологом. Так вот что я тебе скажу: видал я таких психологов…

– Я знаю, – Шаман подошел к решетке. – Вам многое пришлось пережить, Диггер. Не носите это в себе. Если расскажете все без утайки, вам сразу полегчает.

– Может быть. А что рассказывать-то… Про книжный магазин на Арбате, где я работал продавцом? Или про дружка, Эдичку, скелет которого валяется за вашими спинами?

– Можно и про магазин. Я, например, в нем бывал.

– Ага. На Арбате. Здесь бы так. А теперь я в медсанбате, на кровати весь в бинтах, – затараторил Диггер, с мечтательным видом уставив в потолок единственный глаз. – Мы отрежем только руку – так мне доктор говорил. Рука. Мне нужна рука. Всего одна. В ней мое спасение!

Толик понял – Диггер сумасшедший, а тактика общения с ним, которую выбрал Шаман, – единственно правильная. Пусть выговорится. Они сделают вид, что внимательно слушают, и, может быть, тогда…

«Что тогда? Не тешь себя пустыми надеждами. Этот урод не выпустит вас. И не мечтай!»

Голос Желтого! Толик резко обернулся. Скелет, валявшийся на груде пустых консервных банок, стремительно обрастал плотью. Сначала на костях появились мышцы. Не розовые, как у людей, а грязно-серые. Вслед за ними – тонкие синие нити нервов. Потом бледная кожа и желтый химзащитный костюм. Единственным, что так и не появилось, были кисти рук – из рукавов торчали обрубки костей.

Шаман, единственный человек, кроме Толика, который мог бы видеть Желтого, стоял спиной. Значит, разбираться с ним придется один на один. Без посторонних, как однажды сказал сам призрак.

– Чего тебе? – неожиданно фамильярно буркнул Томский.

– Как всегда – хочу предложить свою помощь.

– Неужто поможешь выбраться из ловушки?

– Нет, – Желтый отрицательно покачал головой, хобот метнулся из стороны в сторону. – Даже если в твои дряблые мышцы вольется сила гэмэчела, решетку ты не поднимешь.

– Тогда какая от тебя польза?

– Дам тебе дельный совет. Убей Диггера. Не позволяй этому чокнутому полузверю издеваться над тобой!

– Исчезни вместе со своими советами!

К удивлению Томского, Желтый повиновался. Все стало таким, как до его появления, – груда консервных банок, скелет с отрубленными кистями и веревкой на шее, безумец у решетки…

* * *

– Любопытство. Меня сгубило любопытство, а еще – жажда наживы… Ну и одиночество, конечно.

Голос Диггера звучал почти мечтательно. Единственный его зрячий глаз был прикрыт. Сеанс психотерапии, затеянный Шаманом, похоже, был в самом разгаре.

– Я – москвич в пятом поколении, жил в доме старой постройки. Были жильцы, гордившиеся его историей. Чудаки! Для меня жилье было одной большой проблемой. Гнилые оконные рамы. Двери, которые перекашивались при каждом удобном случае. Вечно отклеивающиеся обои, падающие со стен пласты штукатурки. Тьфу! А звукоизоляция? Стоило пукнуть в туалете, как этот трубный глас разносился по всему дому. Добавьте сюда предельно низкую зарплату продавца книг, и вы поймете корни бытовых неурядиц, свалившихся на меня. Все валилось из рук. Я из кожи вон лез, чтобы это поправить. А эта сука… Она вечно зудела! Обзывала меня неудачником, а когда я бесился – хихикала. У-у, ведьма!

Диггер смолк, открыл глаз и уставился на слушателей с такой яростью, словно они были единственными виновниками его проблемы.

– Такое бывает, – тихо сказал Шаман. – Кризис семейных отношений. Я вас отлично понимаю. А дальше?

– Ни черта ты не понимаешь! – Диггер вскочил, прыгнул к стене и со всего размаха грохнул по ней кулаком. – Все вы одним мирром мазаны! Твари! Твари! Тва-а-ари!

Продолжая молотить по стене теперь уже обеими руками и вопить что-то совсем уж нечленораздельное, он скрылся за поворотом. Крики стихли.

– Я не могу наладить с ним контакт, – вздохнул Шаман. – Этот человек безумен.

– Не надо контакта, просто напугай его! – потребовал Аршинов. – Превратись в медведя, как ты это умеешь. Заставь придурка поднять решетку. А уж потом я…

– Иллюзиями такого не проймешь. Его мозг генерирует такие ужасы, перед которыми мои – просто детские страшилки.

– Это ж надо было так вляпаться! – прапор яростно пнул ногой в груду банок; скелет неведомого Эдички покачнулся и завалился набок. – Что же делать?

– Выслушать его до конца. Ни в коем случае не противоречить. Пусть сам скажет, чего от нас хочет…

– Так на чем мы остановились? – донеслось из темноты. – Кажется, на моей жене? Она была дурой, неврастеничкой и… потаскухой.

Диггер вернулся, уселся на прежнее место. От недавней ярости не осталось и следа. За исключением сбитых до крови костяшек пальцев.

– Но не в этом дело, – Диггер перешел на доверительный полушепот. – Со мной однажды заговорил Иисус. Я встретил его в «Рюмочной», куда отправился после очередного скандала. Сначала я принял его за спившегося старичка. Думал, будет клянчить у меня деньги на опохмелку. Нет. Он приказал мне вернуться домой и увидеть все своими глазами. Научил, как поступить. Я сделал все, что велено. Застал жену в постели с любовником. Выполняя волю Христа, убил обоих молотком. Вы знаете, что значит быть карающей десницей Сына Божьего? Не-ет, не можете вы этого знать! Когда я оттащил трупы прелюбодеев в ванну и распиливал их ножовкой, то испытывал истинное наслаждение. Находился в нирване, как говорят буддисты!

Больше Иисус мне не встречался, но я всегда слышал его голос. Он велел упаковать смесь из жены и ее дружка в мешок и спрятать в подвале. Тогда-то я и увидел дверь. Она, оказывается, всегда была в подвале моего дома. Насквозь проржавевшая стальная дверь с большим висячим замком. Я сразу сообразил, что она ведет в ад, но не испугался. Ведь сам Христос вел и защищал меня. Две ночи подряд я тайком спускался в подвал с инструментами. На третью мне удалось открыть дверь. Я увидел длинную лестницу, ведущую вниз. Ступеньки ее терялись в темноте, такой непроглядной, что я забыл о покровительстве Господа, и в панике убежал. Собирался навсегда забыть о проклятой двери, но не мог. Она постоянно стояла у меня перед глазами. Снилась по ночам. Мне мерещились клады, скрытые в московских подземельях. Слава диггера, шагнувшего дальше и глубже всех вниз, в недра великого города. О, каким постылым казался мне мой магазинчик! Но я вынужден был ходить туда, в надежде встретить Эдичку. Так он назвался при первой нашей встрече. Молодой человек, одержимый идеей отыскать Либерею, легендарную библиотеку Ивана Грозного. Он искал в моем магазине книги на эту тему и как нельзя лучше подходил для экспедиции, которую я собирался предпринять. Но… Эй, чудик, ты чего на меня уставился? К тебе обращаюсь, седой!

Шаман обернулся. Седым Диггер называл Томского. А Толя действительно выглядел очень странно: смотрел на рассказчика так, будто впервые увидел его всего несколько секунд назад. Странной была и поза Томского – ноги широко расставлены, плечи расправлены, руки в боки… Шаман подошел ближе.

– Анатолий…

– Да?

– Не надо на него так смотреть, – шепнул алтаец, наклонившись, на ухо Томскому. – Это его злит.

– Хорошо, – Томский язвительно улыбнулся. – Я не буду.

– Напомни ему, что делать дыру в моей голове бессмысленно! – визгливо выкрикнул Диггер. – Без меня вам не выбраться!

– Продолжай, – Шаман заслонил собой Томского. – Наш друг не собирается причинять тебе вред.

– Друг! Видал я таких друзей… М-да. Эдичка. Я-то думал, что нашел спутника-диггера, а оказалось, что попал в лапы самого дьявола. Ему не нужна была Либерея. Эдичку интересовали книги древних колдунов. Я, дурак, рассказал ему все о себе и Иисусе. Эдичка, будь он трижды проклят, только хохотал. Мы вместе спустились в подвал и прошли до конца лестницы. Боги, мои боги! Это был настоящий подземный город без конца и края. Я рвался идти туда, но Эдичка остудил мой пыл. Серьезная подготовка, так он сказал. Мы идем туда не на один день. Ха-ха-ха! Он был прав, но еще не осознавал, насколько. Собираться пришлось в спешке – соседи что-то пронюхали. Я даже видел машины с мигалками у подъезда. Но разве могла остановить полиция того, кто выполнял божественную миссию? Руки коротки!

Поначалу все выглядело довольно мило. Наше путешествие походило на прогулку. А потом… Когда мы наконец-то поняли, что заблудились, было слишком поздно. Настоящий ужас начался после того, как у нас кончились съестные припасы. Тогда мы еще не обладали достаточной сноровкой, чтобы ловить крыс, и всерьез собирались бросить жребий: кому быть съеденным…

Голос Диггера доносился до Толика сквозь бешеные удары крови в висках. Томский догадывался, что происходит, но не мог сопротивляться вторжению Желтого. Очертания предметов смазывались, силуэты людей расплывались. Все тонуло в багровом тумане. Анатолий понял, что смотрит на мир глазами гэмэчела. Лишь Диггера Толик видел отчетливо. Мерзкие струпья на изуродованной болезнью половине лица. Свисающие сосульками волосы. Черные пеньки гнилых зубов во рту. Он даже чувствовал зловонное дыхание безумца, и его переполняло отвращение.

«Сумасшедший убийца. Крысоед и каннибал. От таких, как он, – все беды. Существо, именующее себя Диггером, заразно. От этой болезни есть только одно лекарство – смерть!»

– Остановись, Толик! Возьми себя в руки, пока не поздно!

Знакомый голос. Только очень слабый, звучащий издалека. Кто это?

Как только Томский сосредоточился на голосе, багровый туман рассеялся.

– Дело не дошло до убийства только потому, что мы оба едва передвигали ноги. Я пытался молить о спасении Бога. Эдичка наверняка собирался прибегнуть к помощи черной магии. Нет, я не убивал его. Пальцем, хи-хи, не тронул. Он подох сам. Обожрался, когда мы нашли этот склад, до отказа забитый свиной тушенкой и галетами. Булимия! Представить себе не мог, что человек может погибнуть не от голода, а от резкого насыщения.

– А веревка на шее? – не выдержал прапор. – Она тоже от резкого насыщения?

– Не рекомендую меня перебивать. Могу разозлиться, – Диггер встал, приблизился к решетке и загадочно улыбнулся. – После смерти Эдички я не сидел на месте. Приспосабливался, открывал новые способы выживания. Понимая, что тушенка рано или поздно закончится, научился ловить крыс. Эти твари считают себя слишком умными, но со мной им сладить не удалось. Свежее мясо оказалось гораздо вкуснее консервов. В общем-то, я обеспечил себе вполне комфортную жизнь, но… Мне надо домой. Я хочу, чтобы все было так, как до моей встречи с Иисусом. Старый дом, магазинчик на Арбате…

– А какие проблемы? – воскликнул прапор. – У нас-то еще мозг не отсох. Выведем тебя – и пикнуть не успеешь. Магазинчика я тебе, правда, не обещаю, да и Арбата тоже, но…

– Заткнись! Меня нельзя вывести отсюда людям, ибо не люди привели меня сюда. Думаете, я не пытался? Исходил здесь все вдоль и поперек, делал пометки на стенах, оставлял знаки. Никакие ухищрения не помогли. Дело не в запутанных коридорах и переходах. Проблема во мне самом. Освободиться от проклятия поможет только чудо. Рука Славы!

* * *

– Здесь что, кроме Эдички еще и Слава есть? Не вижу! – прапор осмотрелся. – Ты чё, зарыл его в банках?

– Успокойся, Аршинов, – Шаман отстранил прапора рукой и приблизился к решетке. – Я, кажется, знаю, о чем ты говоришь, Диггер.

– Знаток! Видал я таких знатоков, по сравнению с которыми ты – полный невежа! Нет! Ты и представить себе не можешь то, что я видел во время своих одиноких скитаний по этим местам! – Диггер оглянулся, словно опасаясь, что их подслушивают. – Толпы. Толпы бесов прыгают в той стороне. Они хохочут и рыдают. Только от одних этих звуков можно лишиться рассудка. А если уж бесы прикоснутся к тебе своими лапищами… Видишь, что они сотворили с моим лицом? И мне еще повезло. Чем-то я приглянулся их главному, Мистеру Неваляшке. Он – как шар. Ни рук, ни ног, одна голова. Пасть, которой мешают закрыться слишком большие зубы, да еще глаза. Их столько, что Мистер Неваляшка видит все, что здесь происходит. Ничто не ускользает от его взора. А двигается повелитель бесов так быстро, что от него не убежишь и на гоночной машине. Настигнет и… чвяк! Раздавит в лепешку.

Диггер замолчал. Бросился от решетки, заглянул за угол. Вернулся, уже успокоившись.

– В той стороне бесы, в другой – безглазые змеи. Они только кажутся рептилиями, но я-то знаю – это души тех, кого сожрали Мистер Неваляшка и его дружки. Они хоть и умерли, но по-прежнему боятся своих убийц, поэтому и обратились в змей. Предпочитают лишний раз не высовываться, ползать на брюхе. А еще кровавые метрособаки. Они умеют проходить сквозь стены и появляются там, где их меньше всего ожидаешь. Их шерсть светится в темноте, а глаза отливают зеленью. Хи! Ни дать, ни взять – собаки Баскервилей. Я хотел быть оригинальным и назвал их псами Дойля. Таковы жители Метро-2, господин всезнайка! Куда ни кинь – всюду клин. Даже когда я возвращаюсь сюда, мне нет покоя – Эдичка достает. Подкрадывается всякий раз, когда я закрываю глаза. А стоит мне открыть их, как я вижу его пустые глазницы и скривленный в вечной улыбке рот. Эдичка требует обратно свои руки, а я…

– Ты не можешь их вернуть потому, что давно сжег, – кивнул Шаман. – Да уж. Тупик так тупик. Зря вешал и уродовал мертвого Эдичку. Чтобы получить Руку Славы, нужна кисть повешенного живьем. Неудивительно, что чуда не произошло.

– Эй, ребята, вы об чем? – спросил нетерпеливый прапор. – Какие руки-ноги? Какие повешенные?

– При всем должном уважении, наш друг Диггер имеет в виду универсальный метод колдовства. Для того чтобы запустить этот магический механизм, у повешенного отрубали руку, обматывали тряпкой и пытались выдавить из нее остатки крови. Потом руку клали в глиняный горшок и мариновали вместе с солью, перцем и селитрой. Две недели спустя содержимое доставали и сушили на солнце или в печи, добавляя папоротник и вербену. Когда Рука Славы была готова, оставалось лишь поджечь пальцы, и пока они горят, загадывать самые гнусные желания. Я прав?

– Браво! – Диггер трижды хлопнул в ладоши. – Нашелся тот, кто меня понимает. Итак, вы согласны?

– С чем?

– Как с чем? Вам нужна свобода, а мне нужна кисть. Одна или две. Для того, кто мне их отдаст, это уже не будет иметь значения. Правда, есть одна оговорка: мне не требуются кисти человечка, который возится с уродливым зверьком. Они слишком малы. Стало быть, гном – не в счет. Молчите? Тогда я вкратце обрисую вам перспективы, так сказать. Если не согласитесь, я просто уйду, а вы останетесь здесь. Конечно же, попытаетесь пилить и ломать решетку. Прежде чем осознаете тщетность этой затеи, уйдет дня два. К тому времени жратва закончится. Морщась от отвращения, станете доедать остатки гнилой тушенки и облизывать солидол с жестянок. Если не скопытитесь от отравления, кому-то в голову придет гениальная мысль – подманивать крыс. Разочарую вас заранее: на детские уловки грызуны не купятся. Они успели усвоить, что это место представляет угрозу. Вот тут-то вы и поймете, что пора сожрать кого-то из своих. Первым, разумется, будет этот зверек с шестью лапами. О да! Но зверек маленький, и надолго его не хватит. А съев хоть крошку, выпив хоть капельку крови, вам нестерпимо будет хотеться еще. Куда сильнее, чем до того. Вот тогда придет время серьезной игры. Когда вы начнете решать, кто будет следующим, станете прятать друг от друга глаза, хотя выбор прост и очевиден: за зверьком последует его хозяин. Ничего не попишешь, таковы законы выживания – сначала умирают маленькие и слабые. Потом вернусь я. Вы станете более сговорчивыми, и все решит жребий или честный поединок. В итоге я все равно получу то, что хочу, только жертв будет больше. Итак?..

Диггеру собирался ответить Шаман, но тут вперед вышел Толик. На этот раз превращение в гэмэчела было не постепенным. Дверь в иное измерение распахнулась, и непреодолимая сила втолкнула Томского в мир, где все плавало в кроваво-красном тумане.

– Ты хочешь, чтобы мы сами повесили своего товарища, отрубили у него руки и передали тебе? – сдернув с плеча автомат, Толик приблизился к решетке. – Я правильно тебя понял, Диггер?

– Правильнее не бывает, – безумец почувствовал исходящую от Толика угрозу и попятился. – Опусти, оружие! Не делай глупостей!

– Толян! – Аршинов бросился к Томскому, схватил его за плечо, пытаясь оттащить от решетки. – Он прав: не делай глупостей!

Толик обернулся. Со стороны казалось, что он просто взмахнул рукой, однако дюжий прапор отлетел к стене и врезался в нее с такой силой, что сразу выбыл из игры. Не в силах встать, он сидел, вытаращив на Томского глаза. Шестера отбежала в угол и уже оттуда яростно зашипела.

– Толян? Какой еще Толян? Сейчас его здесь нет, – палец Томского лег на курок «калаша». – Зовите меня Желтым!

Диггер понял, что сейчас произойдет, и лицо его перекосилось от ужаса. Продолжая пятиться, он погрозил Томскому пальцем:

– Не смей этого делать! Если я пожалуюсь Мистеру Неваляшке…

Толик стоял в узком, длинном коридоре. Стены его и сводчатый, полукруглый потолок были сложены из красного кирпича. Красного не столько по своей природе, сколько из-за того, что на каждом кирпиче выступали капли крови. Они собирались в ручейки, стекали на земляной пол. Он шел под уклон. В дальнем конце туннеля стоял Диггер. Уже не такой самодовольный, как раньше. Искр сумасшествия, плясавших в его единственном глазу, стало меньше. Страх смерти вытеснил болезнь.

– А карлик, значит, не в счет?! Может, все-таки согласишься взять карликами?

Голос Томского подхватило эхо. Отразившись от стен, звук многократно усилился. Диггер зажал руками уши. Кровавая река, берущая свое начало у ног Анатолия, заполняла туннель. Диггер завопил. Толик засмеялся. Не от того, что одноглазый поедатель крыс захлебывался в крови. Его развеселил вид собственных рук. На них были желтые перчатки…

Глава 13

Мистер неваляшка

Длинный коридор, выстроенный из сочащегося кровью кирпича, утонул во мраке. В ноздри ударил запах пороховых газов. Когда свет начал понемногу возвращаться, Томский с беспокойством взглянул на свои руки. Никаких перчаток. Самая обычная кожа. Пальцы почему-то сжимали прутья решетки. Томский с трудом оторвал их, попятился и наступил на что-то твердое и продолговатое. Автомат. Его автомат. Почему он валяется на полу?

– Проклятье! Что он натворил!

Толик поднял глаза. Шаман и Вездеход смотрели на него со смесью удивления и ужаса в глазах, а прапор вел себя совсем уж странно: пригнувшись и растопырив руки, он приближался к Томскому мелким шажками.

– Толян, а Толян… Ты упокоился?

– Я спокоен. А чем дело?

Аршинов выпрямлялся.

– В чем дело, спрашиваешь? В тебе, дружище. Опять память отшибло?

– Хватит, Лёха…

Томский вдруг понял, что должен повернуться и посмотреть в коридор за решеткой. Он так и сделал. Диггер лежал, скорчившись, как младенец в утробе. Вокруг него растеклась лужа крови.

– Это я его так?

– А кто ж еще? – неприязненно буркнул Аршинов. – Ну, Диггер – это понятно, сука еще та. Меня-то за что? А ведь врезал – мама не горюй. От души!

– Это не он, – тихо, но веско произнес Шаман. – Не он ударил тебя и убил Диггера.

– Как… Как не он? У меня глаза пока еще на месте.

– Эх, тут все просто и очень сложно одновременно, Алексей. Думаю, тебе надо знать. Он болен. В медицине это называют раздвоением личности. В нем сейчас два человека – Томский, которого ты привык видеть, и… другой. Порождение сыворотки Корбута. Сильный и беспощадный убийца. Он стремится к полному контролю, вытесняет настоящего Томского. Когда это произойдет, Томский перестанет быть собой…

Толя опустил глаза. Шаман сформулировал его проблему в двух словах. Вот только не раздвоение, а скорее расслоение. Подозрение, что в мире его разума есть кто-то еще, зародилось после слов Желтого о посторонних и укрепилось после того, как он услышал голос, призывающий к спокойствию. Значит, существует и третий. И он не на стороне Желтого.

Толик услышал, что Шаман и Аршинов продолжают вполголоса разговаривать на самую актуальную тему дня – «болезнь Томского». Так, словно самого больного и не было рядом. Хорошенькие дела! Он, конечно, наворотил кучу дел, но еще не отчислен из команды. Кто дал им право перешептываться в сторонке?

– Эй, вы! Может, хватит болтать? Аршинов, ты бы лучше посмотрел, нельзя ли эту решетку взорвать к едреной фене?!

– Смотрел. И ничего не высмотрел. Динамита-то у меня хватит, вот только при взрыве первым делом не решетка медным тазом накроется, а мы. Расплющит о стенку. Укрыться здесь негде, да и окопа не вырыть – под ногами не меньше полуметра высококачественного бетона. Знаю я эти хранилища-склады. На совесть их строили.

– И что же делать?!

– Не знаю, – Аршинов сел, сложил руки на коленях и уткнул в них лицо, как ребенок, который собирается заплакать. – Не знаю! Вы думайте!

Шаман тоже развел руками, показывая, что не может предложить ничего путного.

Только сейчас Толик понял, что Вездеход не участвует в общем споре. Ничего сверхъестественного в этом не было. Носов предпочитал показывать себя не на словах, а в действии. Этим он доказывал, что маленький рост еще не означает полной никчемности. И, надо сказать, доказывал это с успехом, не раз утерев нос тупоголовым великанам.

Сейчас он… раздевался. Не спеша снимал с себя одежду и складывал ее в аккуратную стопку. Аршинов и Шаман тоже увидели эту немую сцену и замолчали. Пауза тянулась до тех пор, пока Коля не остался абсолютно нагим, не считая повязки на правой ноге.

– Ты… Ты хочешь пролезть сквозь решетку?! – выдохнул прапор.

– А ты поразительно догадлив. Хочу.

– Но это же невозможно! Посмотри на ячейки – они слишком маленькие даже для тебя!

– Где наша не пропадала? – Носов наклонился, поднял с пола пустую банку, провел ладонью по ее блестящей поверхности и принялся равномерными, круговыми движения втирать солидол в кожу. – Авось проскочу. Недаром же меня Вездеходом прозвали…

Томский подошел к решетке и оценивающе посмотрел на ячейки. Аршинов прав, они слишком малы. Но все же стоит попробовать все способы.

«Тебе хорошо рассуждать о способах. Сам ведь не полезешь. А что будет, если Вездеход застрянет? Довольно дикая получится сценка, не находишь? Голый карлик и трое здоровых мужиков, которые пытаются вытолкнуть его наружу или втащить внутрь…»

– Солидол – удачная идея, – Шаман остановился рядом с Толиком. – О чем-то похожем я читал. Не помню уж точно, что это была за книга. Припоминаю лишь, что там было мыло…

– Зато я помню! – воскликнул Аршинов, нервно расхаживая от стене к стене. – Фантастика это была! Застрянет парень, говорю я вам.

– Лёха, помолчи! – отмахнулся Толик. – Сам ведь ничего путного предложить не можешь.

– Куда уж мне! После того, как ты разрядил в беднягу Диггера целый рожок…

– Хватит! Не начинайте все сначала! – попросил Шаман. – Хотите, чтобы предсказания Диггера насчет нашей веселой компании сбылись?

Замечание подействовало отрезвляюще.

– Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я не стал бы жрать тебя, Шаман, – рассмеялся Аршинов. – Не обижайся, братан, но в тебе столько желчи, что мясо наверняка будет горчить.

Напряженность разрядилась, и все стали наблюдать за Носовым. Кожа карлика блестела от солидола, когда он, поеживаясь от холода, направился к решетке. Запрыгнул на ее бетонное основание. Просунул между прутьев одну ногу. Вторую. Таз прошел не так легко, но все же прошел. Вездеход прижал руки к бедрам. Извиваясь, сантиметр за сантиметром, продавливал в ячейку торс.

Томский затаил дыхание. Дальше будет еще труднее. Плечи. С ними придется повозиться. Карлик обхватил руками прутья решетки. Рывок! Плечи оказались на свободе. Правда, ободранные до крови. Итак, на очереди голова и… уши. Томский прикусил губу. Почему он раньше не замечал, что у Вездехода такие большие уши? Прямо локаторы. Точно не пролезут, если Коля не решит пожертвовать ими и оставить на этой стороне.

Несмотря на холод, Вездеход вспотел. На коже пот был незаметен, зато его капельки блестели на кончиках слипшихся в сосульки волос. Подбородок карлика уперся в прут решетки. Вот оно, началось! Вездеход слегка повернул голову. Ухитрился просунуть ее еще на полсантиметра и остановился. Его босые ступни болтались над бетонным основанием решетки.

«Это конец. Сейчас парня придется втаскивать обратно…»

Томский уже было раскрыл рот, чтобы сказать об этом вслух, но в то же мгновение из груди Носова вырвалось сдавленное рычание. Никто не успел заметить, как все произошло. Голова Вездехода выскользнула из капкана решетки, и карлик, не удержав равновесия, плюхнулся прямо на труп Диггера.

– Ай да Колян! – завопил Аршинов. – Вот так орел! Объявляю благодарность от лица службы!

Вездеход встал. Шмыгнул носом и позволил себе улыбнуться.

– Уши горят… Подайте шмотки, что ли. И фонарь.

– А мыло пареньку все-таки понадобится, – Аршинов подмигнул Шаману. – Совсем, как в твоей книжке. Иначе не отмоется.

Шестера сделала круг почета возле узников и, проскользнув через ячейку, присоединилась к Носову. Вездеход оделся, включил свет и скрылся за поворотом коридора. Теперь оставалось только ждать.

Имелась проблема, с которой Носов мог и не справиться. Слишком массивными были шестерни редуктора. Для того чтобы провернуть этот механизм, требовалось сила. А ее-то как раз карлику могло и не хватить. Но вот, вопреки мрачным предчувствиям, решетка дернулась и поползла вверх. Замерла. Еще раз дернулась и… остановилась. Неужели Вездеход не справился? Быть такого не может! Коля просто отдыхает.

В тягостном ожидании прошло несколько минут. Наконец решетка начала подниматься. Ее бетонное основание выползло из ямы и отделилось от пола. Десять сантиметров. Двадцать. И опять остановка.

Терпение Томского лопнуло. Сам не осознавая, что делает, он прыгнул к решетке, лег на пол и ползком, по-пластунски протиснулся наружу. Аршинов и Шаман собирались повторить этот маневр, но Толик их остановил.

– Не надо. Я сейчас.

Вездеход стоял, положив одну руку на рукоятку подъемного механизма. В другой он держал фонарь и водил лучом по серым стенам. Толик проследил за взглядом карлика, но не заметил ничего подозрительного.

– Что там, Колян?

– Явно не Мистер Неваляшка. Кто его знает? Может, почудилось… Ладно, раз уж ты здесь, навалимся-ка разом.

Шестерни дрогнули, пришли в движение, а уже через минуту к подъемному механизму подошли Аршинов и Шаман. Они по очереди обняли своего спасителя. Толик, чувствуя свою вину за гибель Диггера, помявшись, предложил:

– Надо бы одноглазого похоронить как-то…

– Много чести! – буркнул прапор. – Тоже мне завел моду: ловушки на живых людей устраивать!

– Оттащим его за решетку, – предложил алтаец. – Пусть себе лежит рядом с Эдичкой.

– Ты и тащи, Шаман, а я туда больше ни шагу. Насиделся и буде!..

В итоге переносить труп Диггера пришлось Толику и Шаману. Они устроили его на груде пустых банок. Томский собирался уходить, но заметил под свитером мертвеца какое-то вздутие. Морщась от отвращения, он задрал одежду. За резинку шорт была заткнута книга в черном переплете. Толик вытащил, собирался открыть, но передумал и отдал Шаману. Тот удивленно вскинул брови.

– Не хочу с колдовством связываться, – пояснил Томский, брезгливо вытирая руки о штанины. – Мне, как ты знаешь, и без того чудес достаточно.

Шаман спокойно открыл книгу и рассмеялся:

– Библия! Ветхий и Новый Заветы. Если Диггер на самом деле разговаривал с Христом, то через нее. Правда, понимал учение Спасителя как-то специфически. Ага, тут и закладка есть. Хм… Это не закладка. Восковой мелок. Черный.

– Теперь ясно, откуда взялись надписи. А вот как насчет всего остального: безглазые змеи, бесы и этот… Ванька-встанька?

– Мистер Неваляшка? Не могу сказать ничего вразумительного на этот счет. Человеческая душа – потемки, а душа сумасшедшего – вдвойне. Диггер мог интерпретировать любой звук или объект по-своему. Пропускать через призму своего больного разума.

Толика удивил неожиданный рационализм Шамана.

– А ведь ты сам говорил о духах Академлага…

– Не путай одно из самых древних представлений о мире с бредом сумасшедшего! – в голосе Шамана слышалось нешуточное раздражение. – Мой народ считал, что мир многоярусен. Верхний мир располагается там, где восходит солнце, Нижний – где заходит. Эти миры простым людям недоступны – в них могут попасть только шаманы, причем наиболее сильные. Вход в Верхний мир – через Полярную звезду Санарин. В Нижний можно было попасть через расщелины и пещеры на земной поверхности. Последняя Война, я думаю, все изменила. Вход в Нижний мир оказался открытым и доступным простым смертным. Ваше Метро – часть первого или второго яруса Нижнего мира. Мы идем еще дальше – на самый нижний ярус, во владения самого злобного духа, харги. Он питается человеческим горем, и твой Академлаг для харги – идеальное место.

– Ну, тогда все сходится. Мистер Неваляшка и есть твой харги, а бесы и змеи – подчиненные ему духи.

– Чушь! Когда встретишься с харги, сразу поймешь, что Мистер Неваляшка ему и в подметки не годится. Вместо правой кисти у него человеческая голова с оскаленными зубами, на левой руке – огромный коготь. Вместо ног у харги культи: левая – до колена, правая – чуть ниже. Голова у него совершенно лысая, а туловище заросло шерстью.

Описание злобного духа произвело на Томского впечатление. Это, видать, отразилось на его лице. Шаман рассмеялся:

– Ну-ну, не падай духом! Я ведь с вами. Попробую уговорить харги не трогать моих друзей.

Послышались гулкие удары по металлу, бормотание Аршинова и громкий скрежет. Вскоре появился и сам прапор в сопровождении Вездехода и Шестеры.

– Не могу терпеть бардак. Наверное, армейская привычка. Мы с Колей хорошенько заклинили подъемный механизм, чтоб кому-нибудь в башку не пришла шальная мыслишка баловаться с решеткой…

На этой оптимистичной ноте и пустились в путь.

С темнотой сражались лучи сразу трех фонариков. Даже хозяйственный Аршинов не ворчал о необходимости экономить батарейки.

* * *

Примерно через час напряженность начала спадать. Этому способствовал умиротворявший танец световых конусов. Они то скрещивались, то распадались. В желтых дорожках кружились поднятые ногами пылинки. Да и пейзажи не радовали разнообразием. Ряды кабелей и труб на стенах по-прежнему уходили в бесконечность. Боковых ответвлений – наиболее вероятных источников, не попадалось. Также не было ничего похожего на подъемные механизмы.

Толик развлекался тем, что читал буквенно-цифровые обозначения на стальных дверях распределительных щитков. Пытался даже найти некую закономерность в этой китайской грамоте. Аршинов немузыкально мурлыкал себе под нос какой-то армейский марш. Шаман с Вездеходом вполголоса обсуждали встречавшиеся на бетонном полу цепочки крысиных следов.

Через какое-то время Томскому надоело заниматься дешифровкой надписей. Пытаясь переключиться на что-нибудь другое, он вдруг понял, чего ему не хватает. Исчезли успевшие стать привычными библейские изречения на стенах. Это могло означать только одно – Диггер сюда не забирался. Наверное, из-за бесов, скачущих вдоль рельсов с Мистером Неваляшкой во главе. Плохо все-таки быть чокнутым. Толик пришел к такому выводу не как праздный наблюдатель. В последнее время он и сам находился, мягко говоря, в подвешенном состоянии. Его карманный монстр Желтый при желании мог бы дать фору и сотне бесов. Впрочем, и болезнь Диггера была другой. Проще, что ли? И от этого – страшнее. Диггер не испытывал угрызений совести, напротив, был уверен в том, что поступает правильно.

«А ты? – прозвучало над самым ухом Томского. – Ты уверен, что в конце пути не станешь Диггером?»

Толик улыбнулся. Он наконец-то узнал этот голос. Поразительно, что не смог догадаться раньше. Этот голос пытался остановить его за несколько мгновений до расстрела Диггера. Теперь он звучал более громко и уверенно. Совсем, как в те времена, когда Томский вступил на территорию красных по заданию верхушки анархистов Войковской. Путевой Обходчик, его добрый гений, вернулся.

«Если ты будешь рядом – не стану».

Толик удивился тому, как быстро он смог вспомнить способ мысленного общения. В отличие от разговора с Желтым, беседа с Обходчиком не мешала слышать и видеть все, что происходило вокруг, в реальном мире.

«Мне тебя не хватало. Почему появился так поздно? Когда-то же обещал, что в трудную минуту будешь со мной».

«Обещал. И сдержал бы слово. Но Желтый… Стыдно признать, но он сильнее меня. Я, как и Шаман, пока не могу отыскать методов борьбы с тем, что вторглось в твой разум извне, вместе с модификатором».

«Давай будем искать методы вместе».

Путевой Обходчик не успел ответить – ему помешал прапор. Он нагнал Томского и, оглянувшись на Шамана, прошептал:

– Тут, Толян, такое дело. Сдается мне… В общем, все это время мы шли по кругу.

– Брось, Лёха. Какие круги?

– Я те точно говорю! Стреляного воробья не обманешь. Этот Шаман привел нас обратно, только с другого бока. Я с самого начала просек, что туннель изгибается.

– Отлично! – Толик заговорил намеренно громко. – Тут, Шаман, претензии к тебе. Есть мнение, что ты заблудился.

В ответ на обвинение Шаман улыбнулся:

– При всем должном уважении, Алексей не заметил еще одной особенности этого туннеля.

– Какой еще особенности? – скривился прапор. – Не юли. Колись, что происходит!

– Ты прав – мы в районе Партизанской. Только на несколько уровней ниже. Сейчас покажу.

Шаман опустился на корточки и принялся ладонью расчищать пол от пыли.

– Анатолий, можно воспользоваться твоими четками?

Получив четки, Шаман развязал шнурок, стряхнул себе на ладонь несколько бусинок и опустил их на пол. Шарики покатились по расчищенному участку пола и замерли лишь на его границе.

– Наклон туннеля заметить труднее, чем его кривизну, – Шаман подмигнул потупившемуся прапору. – Даже стреляным воробьям.

Аршинов приумолк, но не надолго. До тех пор, пока в луч фонарика не попало что-то новенькое.

– Гляньте-ка ребята! Ох, я опять чую запашок армии!

Все подошли к привинченному на стену пластиковому прямоугольнику белого цвета. Он выглядел не как простая табличка, а был монументален настолько, что из-за него кабели и трубы сделали глубокий изгиб. По всей видимости, агитационному плакату придавали большое значение. Белые буквы размером в две ладони обращались с воззванием к воинам командного пункта.

– «Совершенствуйте боевое управление! – прочитал Аршинов нарочито бодрым голосом. – Неустанно повышайте бдительность и боевую готовность. Изыскивайте эффективные способы работы с высокоточными системами…» Гм. А какими, спрашивается, системами?

Узнать, о каких конкретно системах шла речь, было уже невозможно – правый нижний угол пластика откололся.

– Значит, пункт поблизости, – заметил прапор.

И оказался прав. Через сотню метров кабели и трубы делали плавный изгиб и поднимались к потолку, чтобы освободить место для широкого проема. Слишком большого, чтобы вести в обычную подсобку. Томского поразила толщина стены – она достигала полуметра, превращая проем в подобие короткого коридора. На утопленных в стену металлических уголках остались крепления сдвижного механизма двери со следами сварки. Срезы выглядели довольно аккуратно. Судя по всему, дверь демонтировали без спешки, а у тех, кто это делал, под рукой имелись все необходимые инструменты.

Толику очень хотелось осмотреть то, что осталось от командного пункта, но он понимал: Шаман не поощрит праздного любопытства и не позволит соваться в темноту без необходимости.

Все планы смешала вертевшаяся у ног ласка. Она вытянула свою гибкую шею в сторону двери, поводила мордочкой и вдруг сиганула в темноту.

– Шестера! Эй, Шестера, ты куда?!

Вездеходу не требовалось разрешения, чтобы последовать за зверьком. Томский и Аршинов переглянулись.

– Мы быстро, – словно извиняясь, сказал Толик Шаману. – Только поможем Коле отыскать товарища.

* * *

Первый коридор заканчивался новым проемом в толстой стене и следующим коридором. В нем Томского едва не сбил с ног Вездеход. Карлик держал Шестеру на руках, лицо его было смертельно бледным. Томский никогда не видел Вездехода таким.

– Что там, Коля?

– Не знаю. Что-то. И оно… Двигается.

Томский посмотрел на Шестеру. Ласка сучила всеми лапами, извивалась, пытаясь вырваться. Что-то неудержимо тянуло ее обратно. В темноту, которая так напугала бесстрашного Вездехода.

– Иди к Шаману, Коля. Мы с Лёхой здесь сами разберемся.

– Чего там, Толян? – спросил Аршинов. – На Вездеходе совсем лица нет.

– Т-с-с!

Томский прижал палец к губам, призывая прапора к тишине. Теперь не оставалось никаких сомнений – за поворотом коридора что-то пряталось.

«Харги. Безногий, лысый урод с человеческой головой вместо правой кисти. Король бесов нижнего мира пригласил вас к себе на прием».

«А если без шуток?»

Толик хорошо изучил звуки, которое издавало Метро. При необходимости мог бы написать и успешно защитить диссертацию, посвященную этой проблеме. Он с легкостью разделял шумы на опасные и безвредные, издаваемые живыми существами и неодушевленными предметами. Удары капель воды о каменный пол, цокот крысиных лапок, скрежет механизмов и свист пуль, высекающих искры из ржавых железяк, – все это было давно разложено по соответствующим полочкам памяти. То, что Томский слышал сейчас, было слишком странным, не поддающимся идентификации. Некий суррогат, коктейль из «цап-царап» и «хрусть-хрусть».

Толик выждал несколько секунд. Хруст и шуршание не только не прекратились, а наоборот, усилились. Словно тот, кто прятался за углом, шумел намеренно. Словно говорил: «Ну, чего встали? Слабо́ заглянуть за угол? То-то же! Взглянуть мне в глаза смеет не каждый… Разворачивайтесь, уходите, бегите! Но помните: я буду сзади, у вас за спиной. Всегда. Везде…»

Томский обернулся к Аршинову. Судя по лицу прапора, он тоже слышал странные звуки. Ничего не попишешь: можно обойти коридор, но нельзя оставлять позади невесть что. Это противоречит и здравому смыслу, и законам Метро.

– Свети, Лёха, – прошептал Томский, – а я, в случае чего, пальну.

Они рванули за угол одновременно. Луч фонаря уткнулся в шар диаметром не меньше двух метров. Он слегка покачивался и издавал те самые звуки. Глаз, о которых болтал Диггер, Толя не увидел. Лишь множество разноцветных пятен, покрывавших шарообразное тело. Зато рот был на месте. Скошенная набок пасть Мистера Неваляшки ухмылялась Томскому.

Толик был так ошеломлен увиденным, что позабыл о том, что собирался стрелять. Он отпрянул назад и ненароком толкнул Аршинова. Послышался удар и звон – от неожиданности прапор уронил фонарик. Ухмыляющуюся харю Мистера Неваляшки поглотила темнота.

Глава 14

Карты таро

Не выдержав, Томский выпустил в чудовище очередь. Он был уверен, что попал – промахнуться, стреляя в такую махину, было невозможно. Послышался визг. Тонкий, пронзительный. Совсем неподходящий для размеров Мистера Неваляшки. Сначала Толик не мог понять, где слышал этот очень знакомый звук. Когда же почувствовал, как ног касается что-то мягкое, сообразил – пищали крысы.

Он опустил автомат. Интуиция подсказывала, что именно серая братия правит здесь бал. Крысы, а вовсе не чудовище.

– Лёх, что там у нас с фонариком?

Аршинов издал что-то похожее на хрюканье. Его, наверное, поразил спокойный Толин голос. Вспыхнул свет, и Томский рассмеялся – его догадка оказалась верной. Роль Мистера Неваляшки исполнял громадный глобус. Уродливым ртом оказалась дыра в районе южной части Атлантического океана. Сейчас из нее серой вереницей выбегали напуганные крысы, устроившие в полом глобусе свое гнездо. Пули Томского тоже добавили характерности лицу лже-монстра, прочертив что-то вроде надбровной дуги.

– Ну и дела! – присвистнул прапор, приближаясь к глобусу. – Такие штуки только в солидных конторах ставили. В генштабе, например. Глянь, дужка тут из красного дерева. Поломанная только. Кто ж над тобой так надругался, а, глобусище?

– Лучше узнай у него, как он здесь оказался.

Толик взял у подошедшего Шамана свой фонарик и провел лучом света по стенам. В помещении было несколько дверных проемов. Томский выбрал самый большой – только через него можно было протащить глобус.

Узкий коридор когда-то перекрывали пять дверей. Теперь от них остались только петли со следами сварки да высокие бетонные пороги, укрепленные массивными стальными уголками.

– Шаман! – позвал Толик. – Куда ведет этот коридор?

– Не знаю. Я там не был.

– Добро. Посмотрим, – Томский переступил через первый порог. – Аршинов, оставь в покое глобус и присоединяйся. Думаю, впереди нас ждет кое-что поинтереснее.

На последнем пороге луч света фонаря выхватил из темноты что-то светлое. Толику показалось, что это – сидящий на коленях человек. Присмотревшись, он понял, что ошибался. Белой была накидка, укрывавшая одно из полукресел, расставленных вокруг огромного стола с украшенной зеленым бархатом столешницей.

Томский переступил последний порог и оказался в зале прямоугольной формы размером в добрую сотню квадратных метров.

На сводчатом потолке, украшенном лепниной в виде пятиконечных звезд, окаймленных лавровыми венками, крепились прекрасно сохранившиеся бронзовые люстры. Каждая – с пятью лампами, укрытыми матовыми плафонами. Светильники были и ниже – в тех местах, где полукруг потолка соединялся с вертикалью стены. Очень красивые, стилизованные под подсвечники, они тоже находились в отличном состоянии. Казалось, лишь ждали, когда кто-нибудь щелкнет выключателем, чтобы вспыхнуть ослепительным светом.

Столов в зале было несколько. Самый большой пересекал помещение вдоль – от второго поперечного, образовывавшего с первым букву «т», до широких ступеней лестницы весьма помпезного вида. Красно-зеленая ковровая дорожка, некогда ее покрывавшая, сейчас была свернута в рулон, прислоненный к стене. Лестница вела к кабине лифта, закрытой складной решеткой.

По обеим сторонам лестницы были две симметрично расположенные двустворчатые двери. Слой пыли на них не мог скрыть ни былого великолепия плавных линий резьбовых украшений, ни красивых бронзовых ручек.

Поперечный стол явно предназначался для высокого начальства. Спинки полукресел там были повыше, а на крышку крепились изящные бювары из полированной древесины. Над поперечным столом висела карта – большой прозрачный щит из пластика с контурами материков. Красные и белые кружки на нем отмечали расположение городов, а синие прожилки – рек.

Третий, совсем узкий стол, скромно лепился у стены – прямо под пультом с множеством дисплеев, разноцветных кнопок, тумблеров и проводов со штекерами. Крышка этого стола хоть и была полированной, но выглядела очень скромно в сравнении с двумя другими.

На стенах виднелись более светлые прямоугольники – следы некогда висевших здесь портретов. Все их за исключением одного сняли. С последнего, криво висевшего на одном гвозде, грустно смотрел великий полководец Александр Суворов.

По всему залу на полу и столах стояли деревянные ящики, выкрашенные в защитный цвет. Крышки их были открыты, словно в ящики собирались что-то сложить, но потом передумали. Именно передумали. По всему было видно – времени у тех, кто внес ящики, хватало. По всей видимости, все наиболее ценное отсюда вынесли, оставив лишь мебель. А ящики попросту оказались лишними.

– Это бункер командного пункта, – сказал Аршинов, остановившийся у деревянной рамы на трех ножках в виде львиных лап. – А вот и та штука, где стоял наш глобус. Ты видел что-нибудь подобное, Толян?

– В школе, помнится, были глобусы. Только очень маленькие.

– Я не про глобусы. Здесь все целехонько. Стулья даже под накидками. Думаю, что после Катастрофы здесь никто не бывал. Ты ведь знаешь нашу братву. Если уж до чего дорвутся, унесут все, что может пригодиться, а остальное в щепки разнесут. Эх, да тут жить можно! Умели же вояки строить и оборудовать!

В зал вошли Шаман с Вездеходом. Увидев, что все в сборе, Аршинов решил прочесть товарищам лекцию о правильном устройстве подземных объектов военного назначения. Томский подозревал, что оседлавший любимого конька прапор остановится нескоро, поэтому решил осмотреть комнаты у лестницы.

В первой ничего примечательного не оказалось. Лишь обрывки бумаги на полу да дыры в местах, где что-то крепилось. Томский вернулся в зал, пересек лестницу и толкнул вторую дверь.

* * *

А вот тут было на что посмотреть. Паркетный пол. Диван, укрытый белой накидкой. Письменный стол о двух тумбах и даже настольная лампа под зеленым абажуром. Гармонию нарушал только лежащий на полу стул.

Едва взглянув на него, Томский взял автомат наизготовку – рядом со стулом, на слое пыли виднелись следы чьих-то ботинок.

Он обогнул письменный стол. Лежащий на курке палец напрягся. Бункер оказался обитаемым. По крайней мере, один житель в нем был. На корточках, прижавшись к тумбе, сидела женщина. Плечи ее укрывала некогда пестрая, а теперь безнадежно выцветшая шаль. По бледным изображениям цветов рассыпались седые волосы. Длинная черная юбка с бахромой стелилась по паркету. Смуглые, жилистые руки неспешно тасовали колоду засаленных карт.

– Ты кто?

Впрочем, часть ответа Толик знал. Ему доводилось встречать в Полисе цыган, которые иногда примыкали к торговым караванам. Держались группами человек по десять – пятнадцать. Женщины зарабатывали на жизнь гаданием, дети – попрошайничеством. Мужчины-цыгане занимались торговлей, иногда подворовывали, но больше всего запомнились Томскому своей страстью к обмену. Эти смуглые, кудрявые парни с пронзительными черными глазами говорили так убедительно и пылко, что могли всучить черту ключи от ада, а ангелу – запасные крылья.

Толику было известно: представители этого народа отличаются тем, что не могут усидеть на одном месте, как бы хорошо они там себя не чувствовали. Может быть, страсть к кочевой жизни и привела эту цыганку в столь необычное место?

Томский повертел головой по сторонам – если его догадка верна, то в бункере должны быть и другие цыгане. Судя по спокойному голосу Аршинова, продолжавшего рассуждать об ухищрениях защиты от взрывных волн, соплеменников женщины он пока не обнаружил.

Продолжая тасовать свои карты, цыганка подняла голову и улыбнулась Томскому.

– Я – Рада.

– Я тоже, – машинально ответил Толик, но поняв, что женщина просто представилась, а вовсе не выразила свой восторг от встречи, поправился: – Очень приятно. Я – Томский. Со мной друзья, мы…

– Путешествуете. Вернее ищете приключений на свою голову. Иначе как бы вас занесло в это гиблое место?

– А по мне здесь довольно уютно…

– Вот как?

На вид Раде было около пятидесяти. Правильные черты лица носили следы былой красоты, поблекшей, как и шаль, – от возраста, кочевой жизни и прелестей подземного существования. Больше всего поражала улыбка цыганки – ровный ряд белоснежных зубов правильной формы. Как они могли так хорошо сохраниться?

– Раз уютно, то садись, – продолжая приветливо улыбаться, Рада похлопала ладошкой по полу, указывая на место рядом с собой. – Я тебе погадаю. Бесплатно. И не говори, пожалуйста, что не хочешь узнать будущее.

– Почему же. Мне интересно, хотя и страшновато. Вот только предупрежу друзей…

– Не стоит. Их время срывать завесу тайны еще не наступило.

Томский сел. Ситуация была странной, но поведение Рады не внушало опасений. Ладно, пусть остальные продолжают экскурсию. Они еще успеют познакомиться с загадочной обитательницей бункера.

– У тебя странные карты, Рада. Я таких еще не видел.

– Это не просто карты. Таро. Есть легенда, что в Древнем Египте существовал храм, в котором было двадцать две комнаты. На стенах этих комнат были изображены картины-символы, виньетки древнеегипетской Книги Мертвых. От них впоследствии и произошли двадцать два старших аркана – фигуры карт Таро. Мой народ тоже прибыл из Египта, поэтому мы лучше других умеем пользоваться Таро, а предсказания наши всегда сбываются. Начнем?

Толик кивнул. Рада положила колоду перед собой рубашкой вверх.

– Теперь задай себе вопрос. Лучше, если он будет конкретным. Задал?

Толик опять кивнул. Больше всего волновало, найдет ли он в Академлаге то, что ищет. Вот вопрос всех времен и народов.

Цыганка принялась вытаскивать карты из разных мест колоды и укладывать их на пол в виде лесенки, опускающейся вниз. После четвертой карты лесенка пошла вверх и вправо. Хитрое построение закончилось на седьмой карте.

– Все просто, Томский. Первая карта обрисовывает ситуацию в целом. Вторая, третья и четвертая показывают, что привело к такому положению вещей. Карты пять, шесть и семь расскажут о том, что будет дальше.

Рада подняла первую карту. На ней был изображен седобородый старик в длинной белой хламиде со светильником в руке. Он стоял на голой каменной скале, а вокруг простирался безрадостный пейзаж: хмурое серое небо, темные тучи, чахлые, болезненного вида деревца.

– Отшельник, – тихо произнесла Рада, приподнимая следующую карту. – Одиночка. Изгой.

На второй карте Томский увидел кудесника. Мужчина в островерхой шляпе колдуна склонился над круглым столом, где были разложены разные магические атрибуты. Худощавое лицо с крючковатым носом и острым, как копье, подбородком. Прищуренные глаза и тонкие синеватые губы. Сами по себе эти детали не представляли ничего особенного, но разом почему-то производили отталкивающее впечатление.

Третья карта изображала Смерть – бледную старуху в черном плаще с капюшоном и острой косой на плече. Свободную руку Смерть вытягивала вперед, словно собираясь схватить того, кто на нее смотрит, и утащить в свой таро-мир.

С четвертой карты смотрел человек со строгим, аскетичным лицом и сурово сдвинутыми к переносице бровями. В левой руке он держал меч, в правой – весы.

Гадание все больше захватывало Толика. А как же иначе? Он – изгой. Главная его проблема – загадочная, почти магическая болезнь. Смерть несчастного мальчика и ожидание справедливого возмездия. Пока все сходилось!

Томский вытянул шею в ожидании самого главного. Сейчас он узнает свое будущее. Последние три карты Рада перевернула без пауз – одну за другой. На всех был изображен Дьявол – урод в желтом комбинезоне с растущим из лица шлангом противогаза и круглыми стекляшками вместо глаз. Картинки на остальных картах изменились. На месте седобородого отшельника Толик увидел самого себя, маг превратился в профессора Корбута, на рукаве у Смерти появилась красная повязка с берилаговской аббревиатурой, а место сурового судьи занял Путевой Обходчик. Его совесть.

Сердце Толика превратилось в осколок льда. Иллюзия. Галлюцинация. С самого начала следовало зарубить себе на носу – никаких цыганок в бункере нет и быть не могло. Он поддался на уловку, и Желтый вновь увлек его в царство кошмара.

Томский собирался вскочить, но цыганка-призрак оказалась быстрее. Она сорвала с плеч выцветшую шаль и набросила на Толика. В полете шаль превратилась в заляпанный кровью обрывок брезента. Знакомый, омерзительный запах ударил в ноздри. Толик сбросил брезент, но избавиться таким простым способом от ужаса было невозможно. Вместо доброжелательной Рады на полу сидел шестирукий мутант. На этот раз уголки его губ не были опущены вниз – бледнолицый улыбался. Зубов у него не было, и рот выглядел просто черным овалом. Монстр вытянул губы трубочкой, словно собираясь поцеловать или всосать Томского.

Толик вскочил, попятился к двери. Четыре руки монстра уперлись в пол. Две вытянулись к Томскому, словно в жесте мольбы. Человек уперся спиной в дверь, которая почему-то оказалась закрытой. Удар ногой не помог. Шестирукий издал что-то среднее между шипением и свистом, но Томскому было ясно – так монстр смеется. Оставался только один способ защиты. Толик выстрелил. Пули прошли сквозь тело чудовища, не причинив ему ни малейшего вреда, зато в стене появились дыры. Томский отвернулся и принялся остервенело бить в дверь прикладом. Безрезультатно.

– Дядь-Толь! Не убивай меня! – раздался за спиной детский голос. – Я ведь так мало прожил!

Вместо шестирукого у письменного стола стоял Мишка. По его бледному лицу текли слезы.

Томский понимал – мальчик мертв, перед ним всего лишь призрак, однако не мог ничего с собой поделать: опустил «калаш», шагнул навстречу пацану. Выражение скорби в глазах ребенка сменилось дьявольскими огоньками безумия, а лицо на глазах старело. Сначала на нем появились морщины, потом по щеке расплылся уродливый шрам. Мишка превратился в Мамочку, но и на этом метаморфозы не закончились. Глаза женщины провалились внутрь глазниц, кожа лица сморщилась и начала отваливаться кусками, обнажая белую кость черепа. Теперь перед Толиком стояла Смерть – точно такая же, какой была изображена на карте Таро.

– У тебя нет будущего! – прошипела она. – А настоящее ты отдашь мне!

Взмах косы. Второй. Отступать Толику было некуда. В третий раз острое как бритва лезвие резануло по лицу. Томский закрыл глаза в надежде на то, что видение или исчезнет, или окончательно его добьет.

– Проваливай, поп! Не смей вмешиваться в чужие дела, или пожалеешь об этом!

Толик понял, что угроза адресована не ему. Открыл глаза. Между ним и безобразной старухой стоял Шаман, наряженный в балахон со змеями-ленточками. Ладонь алтайца сжимала древко косы. В ответ на предупреждение, он начал тихо, но уверенно произносить какие-то заклинания. Смерть вырвала косу. Отступила к столу. Одеяние ее пожелтело, превращаясь в костюм химзащиты, темные провалы глазниц затянулись стеклом, а на лице вырос хобот противогаза. Желтый улыбнулся фиолетовыми губами, отодвинул стул и уселся за письменный стол с видом начальника, который был чем-то недоволен и собирался распекать подчиненных.

– Так-так. Двое на одного? Да вы прыткие ребята! Ничего, скоро я пришлю кое-кого за вами обоими. Они приползут с приглашением от мистера Хайда.

Рука в желтой перчатке потянулась к кнопке лампы. Вспыхнувший зеленый свет ослепил Толика. Когда же зрение вернулось, Желтого за столом уже не было, Шаман тоже исчез, и даже следы ботинок на паркете пропали. Вместо них в пыли появились пятнышки крови.

Томский ощупал пальцами лицо. Никаких порезов. Кровь текла из носа. Вытерев ее рукавом, Толик повернулся к двери. Она была приоткрыта, а из зала доносился спокойный голос прапора.

Выйдя в зал, Толик первым делом отыскал Шамана. Тот сидел на одном из стульев и, на первый взгляд, слушал разглагольствования Аршинова. На самом деле алтаец был далеко. Окаменевшее лицо, закрытые глаза, подрагивающие губы. Толик не спеша, стараясь ничем не выдать своего волнения, подошел к столу. Шаман открыл глаза. Посмотрел на Томского.

– У тебя кровь…

– Знаю. В ушах гудит. Наверное, давление. Уже почти прошло. Надо идти.

– Да. Оставаться здесь я не вижу никакого смысла, – кивнул Шаман.

Взгляды их встретились, и Толик понял – Шаман в курсе того, что произошло в комнате с паркетным полом. Он не присутствовал там во плоти, но почувствовав, что Томский в опасности, пришел на помощь в ипостаси бесплотного духа.

Аршинов встал.

– М-да. Жили же люди! Не хочется покидать такое уютное местечко, но что поделаешь? Если хочешь есть варенье – не лови хлебалом мух. Пошли, а то Мистер Неваляшка заждался. Кстати, Вездеход, ты не в курсах, почему Шестера рванула в этот коридор?

– Охотничий инстинкт, – ответил Николай. – Крысы – одно из лакомств ласок.

– И не только ласок, – вздохнул прапор. – Если все будет идти, как идет, мы все скоро вынуждены будем их полюбить…

* * *

У вывески, призывающей к работе с высокоточными системами, Толик почувствовал себя плохо. К гудению в ушах присоединилась головная боль. Как ни старался Томский держаться на плаву, он вынужден был прислониться к стене. Приходилось признать – участившиеся встречи с Желтым одаривали его все новыми и новыми неприятными симптомами.

Опять началось кровотечение. Томский задрал голову вверх, но это не помогло – рот тут же наполнился кровью. Чтобы не глотать ее, Толик вынужден был сплюнуть на пол.

– Э-э-э, парень, да тебе совсем худо!

Аршинов подбежал очень вовремя – его друг уже не мог стоять на ногах. Шаман заставил Томского лечь на бок. Под голову ему положили один из вещмешков. Кровь продолжала идти – на полу уже начала скапливаться целая лужа. Шаман порылся в своем «сидоре», развязал один из бумажных пакетиков и протянул Томскому на ладони что-то похожее на сушеный мох.

– Быстро жуй! Без лишних вопросов!

Толик послушно выполнил указания. Соленый вкус крови смешался с невероятной горечью, нёбо сделалось жестким, как наждачная бумага.

– Ты хочешь меня отравить? – попытался шутить Томский. – Большей гадости я в жизни не пробовал.

– Глотай! – Шаман высыпал себе на ладонь смесь из нового пакета, растер ее между ладонями и принялся натирать Толику лоб. – Вот так. Сейчас станет легче.

Томскому и впрямь полегчало. Притирка охладила пылающую кожу лица, кровь, наконец, остановилась, прошло головокружение. Толя смог сесть и первым делом выплюнул остатки жеваного мха.

– Что со мной?

– Давление, как ты и сказал, – Шаман, аккуратно перетянув пакетики резинками, спрятал их в вещмешок. – Из-за нервного перенапряжения. В иной ситуации я рекомендовал бы тебе полный покой, но…

– Покой нам только снится! – закончил Томский, вставая. – Все. Я готов идти дальше.

Странное дело – он не врал и не хорохорился. Действительно чувствовал прилив сил.

И подозревал, что Шаман угостил его каким-то наркотиком.

Рельсы уходили дальше, терялись в темноте, которую лучи фонариков могли пробить лишь метров на пятьдесят. Впрочем, куда ведет и чем закончится эта подземная дорога, узнать было не суждено: Шаман свернул в боковое ответвление туннеля, где рельс не было вовсе. Прямо у поворота дорогу перегораживал остов автомобиля. Разобранная почти до самой х-образной рамы, машина сохранила свои благородные очертания.

Аршинов с видом знатока обошел автомобиль.

– «Чайка» ГАЗ-13. Интересная модификация. Я о такой только слышал. Усиленная передняя часть. Как будто для тарана специально делали.

– Кого таранили и кто на ней ездил? – поинтересовался Толик, осматривая хромированную «галочку» на бампере, который почему-то не тронули при разборке.

– До восемьдесят первого года, когда машинку сняли с производства, на этих тачках раскатывали партийные бонзы. Простые смертные могли попользоваться «Чайкой» только через ЗАГСы. Там машины появлялись после списания с госслужбы.

– Партийные бонзы, – задумчиво произнес Вездеход. – Это как товарищ Москвин?

– В самую точку, Коля. Живи Москвин на поверхности, он заседал бы в Кремле и ездил бы на чем-то похожем. Любили они служить народу, а народ их любил. Отсюда и таран…

– А эти «загцы» чё такое?

– ЗАГСы. Как бы тебе получше объяснить, Николай… В былые времена там, наверху, мужчины и женщины могли и просто так вместе жить, а могли все официально оформить. В ЗАГСах им и выдавали специальные документы. Все это праздником считалось. Гостей созывали. Кто побогаче – «Чайки» заказывал. А еще через ЗАГСы рождение и смерть регистрировались. А тут подохнешь, и все. Не то что документа не выдадут – даже словом добрым не помянут!

Сожаления прапора об отсутствии в Метро ЗАГСов прервал Шаман. Он остановился, указывая в темноту позади:

– Эй, смотрите!

То, на что указывал алтаец, было похожим на облачко светящегося зеленого газа, напомнившего Толику зловещий свет лампы под абажуром. Глядя на него, Томский испытывал двоякое чувство. С одной стороны, радовался тому, что странное явление первым увидел не он, с другой – испытывал серьезные опасения. Ведь видения становились доступными уже не только ему! Всего час назад в них участвовал Шаман, а теперь новое порождение подземного бункера видели и все остальные.

– Мы вступили на их территорию, – прошептал Шаман. – Духи услышали и теперь будут неотступно следовать за нами…

– Да какие там духи! – разозленный своим фиаско с глобусом, Аршинов поднял фонарик и двинулся навстречу облачку. – Сейчас я вам этого духа за шкирку сюда притащу!

Воплотить свое дерзкое намерение в жизнь прапор не смог. Едва конус света коснулся странного объекта, он дернулся, поплыл к стене и… пропал.

– Алексей! Не надо злить духов! – взмолился Шаман. – Поверь, они не прощают такого отношения к себе!

– Чушь! – прапор погрозил в темноту кулаком. – Все равно я этого шуткаря изловлю!

– Хорошо-хорошо, – Шаман с тревогой оглянулся. – Но позже. А сейчас пойдемте отсюда!

Томский ничего не сказал, но в душе принял сторону Шамана. Проходя мимо останков «Чайки», он машинально ускорил шаг. Даже почувствовал острое желание перейти на бег.

За новым поворотом коридор расширился, чтобы через пятьдесят метров закончиться широким проемом. Шаман первым подошел к порогу, посветил внутрь и обернулся к спутникам. На лице его было написано недоумение.

Глава 15

Вибрация

Лучи трех фонарей осветили большое помещение. Машинный зал. Это слово как нельзя лучше характеризовало место, куда их вывел Шаман. Свыкшимся с низкими потолками и узкими коридорами людям он показался огромным. Зал выглядел копией туннеля метро, увеличенной в размере: здешние тюбинги превышали традиционные раза в три.

Имелась и еще одна особенность – дальняя половина помещения была двухэтажной. На ярусы зал делила платформа – сваренные в одно целое стальные листы покоились на толстых поперечных швеллерах, расположенных на высоте четырех метров. К ним же крепились и несколько монорельсов, с которых свисали ржавые цепи электрических талей.

Огороженная стальными перилами платформа упиралась в дальнюю стену зала, а подняться на нее можно было по узкой вертикальной лестнице.

Бо́льшую часть платформы занимала цистерна, цилиндрическое тело которой покрывали темные пятна смеси дизельного топлива и пыли. К фланцевым патрубкам цистерны крепились несколько труб разной толщины. Они уходили в стены, пол и свод. Одна, увенчанная изодранным в клочья гофрированным шлангом, нависала над нижним ярусом.

Выход из зала был только один – вверх по лестнице, на платформу. Там, в трех метрах от торца цистерны, находился большой арочный проем, изогнутый по кривизне тюбингов. Толстая сдвижная дверь была наполовину отодвинута.

Если верхний ярус не отличался ничем особенным, то над нижним словно бы потрудилась сотня рудокопов с кирками и ломами.

Куски бетонного пола вздыбились под самыми фантастическими углами. Все конструкции, крепившиеся к полу, или накренились, или упали. Рельсы, обрывавшиеся у дальней стены тупиковыми упорами, были выкорчеваны из бетона и нависали над искореженным полом. Отпечаток разрушения лежал здесь на всем. Некая слепая сила изогнула дугой металлические уголки, вырвала и помяла, как бумагу, шкафы рубильников, измочалила кабели и шланги.

Томский обернулся к Шаману, поднял руку, указывая на верхний ярус.

– Нам точно сюда? Невеселенькое место…

Прежде чем ответить, проводник задумчиво пожевал губами.

– Вообще-то, да, но… В прошлый раз это место выглядело по-другому.

– Да уж, – усмехнулся Аршинов. – У меня такое чувство, что тут недавно проходил шабаш умалишенных.

– А как по-другому? – уточнил Толик.

– Пол. Он был целым, без единой трещинки…

Шаман присел на корточки, закрыл глаза, уперся ладонями в пол. Длинные его пальцы шевелились, ощупывая шероховатости бетона, словно в попытке почерпнуть из них нужную информацию. Прошла минута, другая, а Шаман все продолжал священнодействовать. Только минут через пять, когда Аршинов уже собирался тронуть его за плечо, он открыл глаза. Встал, брезгливо вытирая руки о штанины.

– Оно все еще здесь. То, что это сотворило, никуда не ушло. Оно здесь и наблюдает за нами.

– Оно?

– Я не могу описать это существо. Просто чувствую исходящую от него вибрацию. Мощную и крайне негативную.

– Здесь негде спрятаться, Шаман, – возразил Аршинов. – Все, как на ладони. Разве что твое «оно» очень маленькое и притаилось за каким-нибудь камнем.

– Нет. Оно большое. Или… Его много.

– А может все, что мы видим, – следствие сдвигов пластов земли?

Произнеся эту фразу, Томский понял, что сказал глупость. Не может сдвиг пластов земли измять стальной ящик так, будто по нему со всей силы лупили кувалдой. «Оно», несмотря на свою мощь, явно могло наносить точечные удары.

– Пласты не пласты, сдвиги не сдвиги, – проворчал прапор, – а до лестницы всего сотня метров. Раз, два – и в дамках! Было бы из-за чего научные диспуты устраивать!

Томский молчал, силясь вспомнить, где и когда он видел нечто подобное. В том, что похожая картинка ему уже встречалась, он не сомневался. Красная линия? Побег с Лубянки? Нет…

– Значится, так. Отделение, слушай мою команду, – Аршинов взял автомат наизготовку и шагнул в зал. – Сдается мне, что «оно» если и побывало здесь, то давно убралось восвояси. Я иду первым. Вы – след в след за мной. Кто против? Принято единогласно!

Толя не придал значения словам прапора. Он мучительно искал ключевое слово, которое могло помочь вспомнить аналогичную ситуацию.

«Оно. Или большое, или его много. Здесь и наблюдает за нами. Негативная вибрация… Вот оно – вибрация!»

Томский вспомнил смятую вентиляционную решетку, исчезнувший с рельс труп собаки и поставленную на попа стальную дверь, испещренную ударами голов безглазых червей. Эти твари реагировали на вибрацию!

– Лёха, назад! – завопил Толик. – Назад, быстро! Нет, не надо! Замри!

Аршинов остановился. Обернулся на крик. И не увидел главного. В трех метрах за его спиной из трещины в полу появилось черное, покрытое ромбовидными чешуйками тело червя толщиной в половину человеческой руки. Бордовые усики-отростки, венчавшие голову мутанта, плотоядно шевелились.

Сейчас, когда Аршинов остановился, тварь замерла в ожидании. Человек и монстр, порожденный радиацией, могли заниматься этой игрой довольно долго – до тех пор, пока прапор не выдаст себя, начав двигаться.

– Алексей! Слушай меня внимательно, – Толик старался говорить как можно спокойнее, чтобы не спровоцировать Аршинова на необдуманный поступок. – Оставайся на месте и постарайся не шевелиться, если хочешь жить долго и счастливо.

– А в чем дело-то?

– Ты в логове безглазых червей. Один прямо за твоей спиной. Он только и ждет, чтобы ты сделал хоть один шаг. Эти уроды очень чувствительны к вибрации.

– А что же мне делать? – прапор побледнел. – Я не смогу…

– Для начала я бы посоветовал тебе заткнуться, – Томский увидел, что голова червя повернулась в его сторону, и повысил голос: – Заткнуться и немного потерпеть. У меня есть кое-какой опыт общения с этими тварями.

Толик был поражен чувствительностью червя. Он реагировал даже на мизерную вибрацию, вызываемую человеческим голосом! Просто удивительно, как прапор прошел те двадцать метров, которые теперь их разделяли.

– Коля, тащи сюда камни, железки. Все что найдешь, лишь бы годилось для метания, – Томский решил действовать уже испробованным способом и очень надеялся, что он сработает. – Шаман, держи «калаш» наготове. В них трудно попасть, но если ничего другого не останется, стоит попробовать и это.

Когда Томский вновь посмотрел в зал, из трещин в полу появились еще два червя. Второй, следуя примеру первого, вытянулся и застыл. Третий, более активный и нетерпеливый, чем его собратья, медленно полз к Аршинову. Эта тварь оказалась в поле зрения прапора. Лицо его окаменело.

Толик взял обломок бетона, протянутый ему Вездеходом, и швырнул его к дальней стене зала. Снаряд врезался в остатки стального каркаса, отскочил и ударился о рельс. Эффект оказался потрясающим: зал ожил. Пол зашевелился и в одно мгновение превратился в подобие каменного болота. В сторону упавшего камня, извиваясь, ползли не меньше десятка червей. Впрочем, добраться до него они так и не успели – рядом с камнем образовалась воронка, и бетонный обломок исчез в ней.

– Лёха! – примерившись, Толик швырнул камень. – Теперь бегом к нам!

Прапор сорвался с места. Двух прыжков ему хватило на то, чтобы покрыть половину расстояния до двери зала, но удерживать такой темп дальше не получилось – у самых ног Алексея, взметнув клубы пыли, вынырнул червь, по сравнению с которыми все предыдущие могли считаться малышами. Отростки вокруг головы-рта у взрослой особи были не багровыми, а ярко-красными и достигали в длину сантиметров десяти. Настоящие щупальца. Томскому даже удалось рассмотреть бледно-розовые бородавки присосок.

С быстротой молнии червь метнулся к ноге прапора. Раздался треск рвущейся ткани. Это одно щупальце добралось до брюк Аршинова и отхватило приличный кусок штанины. Тварь была быстрой, но и Аршинов показал чудеса проворства. Прежде чем червь приготовился к новому броску, прапор успел вскарабкаться на перевернутый стальной шкаф.

Толик понимал, что до полной безопасности другу далеко, как до луны. Вмятины на боках шкафа красноречиво свидетельствовали о том, что на него уже влезали, пытаясь спастись от червей. Опасения подтвердились – шкаф содрогнулся от мощного удара. Аршинов попытался удержаться. Отчаянно балансировал, хватая руками воздух. Новый удар сбросил его на пол. Червю оставалось лишь обогнуть шкаф, чтобы покончить с жертвой.

Томский старался поймать в прицел черное туловище твари, но быстрее оказался Шаман. Он выпустил очередь, и не меньше двух пуль достигли цели. Червь дернулся, на мгновение застыл. По чешуе текла темная слизь – кровь безглазого монстра. Однако ранение не охладило его пыл: червь вновь атаковал Аршинова.

* * *

Теперь Томский, Вездеход и Шаман больше не могли стрелять из опасения задеть прапора.

Аршинов решил проблему сам. Лежа на спине, он вскинул «калаш» и выстрелил. Очередь в упор перерубила червя надвое. Бешено дергаясь, два обрубка исполнили танец смерти, забрызгав прапорщика темной слизью.

Половину пути до выхода он проделал на четвереньках. Лишь у самой двери вскочил на ноги и по инерции врезался в Томского.

– Уф! Вот это попал!

– Это еще не «уф», – ответил тот. – «Уф» только начинается! Не загораживай сектор!

Шкаф, на котором недавно стоял прапор, подпрыгивал от толчков из-под земли. Безглазые чудовища со всего зала сгруппировались вокруг него, не подозревая, что их добычей стала не живая плоть, а холодный металл.

Шквальный огонь из трех стволов ударил по скоплению извивающихся тел. Казалось, что такой обстрел должен нанести червям существенный урон, однако вскоре Толик прекратил огонь, а за ним и все остальные. Вокруг ящика осталось лишь несколько фрагментов туловищ, истекающих темной жижей. Большинство червей успело укрыться под землей.

Мышление этих тварей только на первый взгляд казалось примитивным. Как только они почувствовали, что несут потери, коллективный разум дал команду к отступлению.

Томский осмотрел порог перед входом в логово безглазых мутантов. Как он и ожидал, между коридором и залом имелось препятствие, которое черви не могли преодолеть – из бетона виднелся торец вертикальной стальной плиты толщиной в пять сантиметров. Черви попали в зал с другой стороны.

В свое первое знакомство с ними Толик подметил одну особенность: безглазые монстры легко проламывали бетон снизу. Только в земле они могли набрать достаточную для удара скорость. На сплошной же бетонной поверхности черви становились беспомощными. В пользу этой гипотезы говорил один неоспоримый аргумент – в свое время Толик лично прикончил червя, который пытался таранить пол сверху. И было это как раз в одном из закоулков Метро-2.

«Чудненько, Томский. Ты можешь считаться экспертом по червям. И что можешь предложить, как знаток их анатомии и психологии? Выманить из зала и расправиться с ними здесь? Не выйдет. Если бы слепые монстры имели возможность продолжить охоту, они бы не скрылись. Значит, не полезут на рожон. Будут выжидать, пока добыча войдет на их территорию».

– Шаман, другая дорога есть?

– При всем должном уважении, не знаю. Можно попытаться обойти, но я не дам никаких гарантий того, что путь через этот зал – не единственный.

– Плохо. Аршинов, что скажешь?

– А то и скажу, – прапор сокрушенно разглядывал испорченную штанину. – Быстрые они, сволочи. Но и дурные, как пробки. Нам бы только до лестницы добраться. Предлагаю запастись камнями и… Была не была!

– Не прокатит. Камнями отвлечем пару-тройку уродов. Остальные набросятся на нас. Коля, тебе слово.

– Нужен постоянный и сильный источник вибрации, – карлик приблизился к двери и посветил фонариком в зал. – Если бы я мог добраться до той стены и пошуметь, как следует, вы проскочили бы до лестницы. Гляди, Толян. Та труба будто нарочно…

Толик понял, куда клонит Вездеход. Одна из ржавых труб уткнулась в пол рядом с многострадальным шкафом. Второй ее конец упирался в ребро тюбинга на высоте пяти метров. Однако имелось большое «но»: труба была слишком тонкой, насквозь ржавой и очень непрочной на вид.

– Я понял тебя, Коля, но эта труба не внушает доверия.

По глазам Вездехода было видно: он уже захвачен своей идеей и на все возражения найдет контраргументы.

– Вес обычного человека она не выдержит, но я-то не совсем обычный. Доберусь до стены. Там труб и кронштейнов полно. По ним, кстати, и стучать буду. Раскачивать. Вибрации и звона будет предостаточно. Когда вы на платформу взберетесь, я по стене – к вам. Риска, Толян, почти никакого. Не глупее же мы этих червей.

– Кое-кто – так уж точно, – Томский не сводил глаз с трубы. – Но насчет риска, это ты загнул.

– В случае чего у вас автоматы есть. Прикроете!

– Вездеход дело говорит, – поддержал карлика прапор. – Искать обходную дорогу – напряжно. Тем более мы не знаем, есть ли она вообще. Придется рискнуть. А если все нормально будет, я с этими червями по-нашенски рассчитаюсь!

– Это как, «по-вашенски»? – поинтересовался Шаман.

– Есть одна мыслишка, но с вами ею делиться не стану. Пусть будет сюрпризом.

С этим словами прапор залез в свой вещмешок и вытащил из него свёрнутые аккуратным рулоном камуфляжные штаны. Переодевшись, он зачем-то набросил рваные брюки на шею и затянул их узлом на груди.

– Ну, раз даже Аршинов сюрприз готовит, тогда мне сам бог велит устроить червям концерт, – улыбнулся Вездеход. – Сейчас только подходящий инструмент подыщу.

* * *

Карлик в сопровождении Шестеры отправились на поиски «инструмента», а остальные стали готовиться к прорыву: перезарядили оружие, подтянули лямки вещмешков. Само собой, не забывая наблюдать за залом. Черви провалились сквозь землю в прямом и переносном смыслах. Ни единого звука, ни малейшего движения.

Томского эта тишина начала раздражать. Близость врага и его выжидательная позиция вызывали что-то очень близкое к бешенству. Толик вытер рукавом лоб и заметил темное пятно пота на ткани. Он испытывал сильное желание швырнуть камень в тихий омут, чтобы вызвать хоть какую-то ответную реакцию чертей, водившихся в нем. Действовать – вот, что сейчас самое важное.

«Куда подевался Вездеход? Он, что, как и черви, намеренно оттягивает развязку?»

Жар с горячего лба потек вниз, заполнил глазницы, вызвав ноющую боль. Томский прикрыл глаза, но от этого стало только хуже. Казалось, что под веками скапливается кипяток, и если не дать ему выйти наружу, глазные яблоки взорвутся.

Толик открыл глаза. Пол зала сделался прозрачным, позволяя взгляду проникнуть в подробности чудовищного быта безглазых червей. Томский видел, как они передвигаются, собираются вместе и свиваются в невообразимые узлы. Бо́льшая часть тварей собралась у стальной перегородки, всего в полуметре от поверхности. Они поджидали, пока кто-нибудь из людей переступит запретную черту. Некоторые были заняты другим делом. Теперь Томскому стало ясно, почему после шквального обстрела на поверхности осталось мало убитых червей – собратья утащили их вниз и теперь пожирали. Щупальца обвивали черную плоть, присоски впивались в нее и отрывали полоски мяса. Глядеть, как черви жрут себе подобных, было отвратительно и жутко.

Перед Томским открылись и другие детали, ранее спрятанные под грудами бетонных обломков и слоем земли: зал был одним большим кладбищем. Тут и там виднелись отдельные кости, части раздробленных черепов и почти целые скелеты. Немало смельчаков, пытавшихся добраться до лестницы, сложили здесь свои головы.

Томский закрыл глаза и немного выждал. Когда он вновь взглянул на зал, пол вернулся в нормальное состояние.

Тем временем появился Вездеход. Он весело помахивал ржавым рычагом, который позаимствовал в каком-то механизме.

– Ну, можем начинать?

От голоса карлика Толик вздрогнул. Ему показалось, что Носов кричал ему в самое ухо. На самом деле тот стоял на отдалении и говорил, как всегда, вполголоса.

Судя по всему, зрительные галлюцинации сменились слуховыми. Теперь Толик слышал шуршание, вызванное передвижением червей, а голоса товарищей стали звучать невыносимо громко.

«Не подавать вида! Ни в коем случае не показывай, что у тебя новый приступ. Проблем и без того хватает».

Томский наклонился, поднял с кучи один камень.

– Сначала швырну я.

Бросок получился отменным. Обломок бетона врезался в швеллер и, срикошетив, ударил в пол. Однако ответа на пробный шар не последовало: черви уже раскусили хитрость с метанием камней.

– Теперь по очереди, – Толик поднял новый обломок. – С секундными паузами. Потом опять. Поехали!

Уловка сработала. Три упавших камня черви приняли за идущего человека. Из обломков вынырнули головы нескольких тварей. Приподняв головы, черви замерли в ожидании новых вибраций. Очередная порция камней заставили их ползти к дальнему концу зала. Вездеход воспользовался этим: быстро добежал до шкафа и вскарабкался на него за мгновение до того, как железяка вздрогнула от первого удара снизу. Сразу несколько мощных толчков подбросили шкаф в воздух, однако к этому времени Носов успел добраться до трубы. Вцепился в нее, забросил ноги и принялся быстро перебирать руками. Черви уже сообразили, что выбрали не ту цель, и сменили направление атаки. Раздвигая обломки мощными ударами голов и хвостов, они поползли за карликом. Самая проворная тварь даже подпрыгнула в надежде вцепиться в спину Вездехода, однако тот уже добрался до середины трубы.

– Огонь! – скомандовал Толик и покачнулся от удара крови в голову, вызванного собственным криком. – Короткими очередями!

Пули разорвали в клочья нескольких червей, отбив у остальных охоту гнаться за Вездеходом. Затаив дыхание, друзья следили за тем, как Носов карабкается по трубе. Она сильно прогнулась и лишь чудом выдерживала карлика. Любое его движение так сотрясало чертову штуковину, что казалось, она вот-вот рухнет, доставив Вездехода прямиком на пиршественный стол безглазых чудовищ.

До спасительной стены оставалось меньше трех метров, когда ситуация кардинально изменилась. Один из червей оставил тщетные попытки дотянуться до жертвы и вместо этого обвил своими кольцами нижний конец трубы. Томский выстрелил. Пули выбили фонтанчики бетона вокруг червя. Промах! Под напором чудовищной силы труба согнулась. Новая очередь. Червь дернулся и бессильно свесился вниз, однако было слишком поздно: верхний конец трубы соскочил с ребра тюбинга. Ржавая железка с громким звоном упала на пол. Вездеходу, проявившему чудеса ловкости, удалось приземлиться на ноги. Резко повернувшись к стене, он вцепился в ближайший кронштейн и повис на нем. Карлику требовалось всего несколько секунд, чтобы взобраться повыше, но как раз этих секунд у него и не было.

Теперь черви знали точно, где их цель, и крошево бетона у самых ног Вездехода заходило ходуном. Носов оставил попытки влезть на стену, стал к ней спиной и вытащил рычаг, явно собираясь продать свою жизнь подороже.

К этому времени Толик уже плохо соображал, что делает. Голова больше не откликалась на каждый звук новой болезненной вспышкой, она просто перестала перерабатывать информацию о происходящем. Болевой порог остался где-то позади. Томский следил за своими действиями со стороны, даже не пытаясь руководить ими.

Он вырвал у Аршинова автомат и, уперев приклады двух «калашей» в живот, переступил через порог. Направив стволы вниз, Томский нажал оба курка. Брызнули в разные стороны куски бетона. Толик двинулся вперед, срезав очередями первую пару червей, появившихся у ног.

Это был абсолютно безрассудный и самоубийственный марш-бросок, однако в тот момент Толика меньше всего интересовали логика и здравый смысл. Он действовал, как робот, сосредоточившись лишь на том, чтобы из одного ствола поливать свинцом пол, а пулями из другого сшибать червей, высунувшихся на поверхность.

Треск автоматов, визг, шрапнель разлетающихся бетонных осколков звучали для Томского, как симфония. Он топтал дергающихся в агонии червей и с бездушной улыбкой смотрел на ручьи темной жижи, выдавленной из обрубков его сапогами.

Поступок Толика отвлек внимание безглазых мутантов от Вездехода. Тот сразу воспользовался шансом, забрался на стену и, надежно закрепившись, крикнул:

– Хватит, Томский! Остановись!

Анатолий замер, испытывая лишь досаду и злость на карлика, прервавшего развлечение на самом интересном месте. Впрочем, взамен удовольствия убивать Толик получил возможность рассмотреть червей вблизи.

Картинка была занимательной лишь для него. Друзья с ужасом смотрели на безглазых тварей, окруживших Томского тесным кольцом. Они чуть заметно покачивались, и это движение довершало сходство червей со стеблями диковинных черных цветов, чьи лепестки подрагивали на ветру.

Глава 16

Аршинов танцует вальс

Напряженную тишину разорвали гулкие удары. Вездеход что есть мочи молотил по трубам, а чтобы усилить эффект, раскачивал их всем своим весом. Какими бы умными ни были черви, инстинкт оказался сильнее.

В кольце вокруг Томского появились прорехи. Сначала под землю нырнул один червь, за ним – второй и третий. Еще через пару минут Толя мог продолжить путь – все твари занялись Вездеходом. Они сосредоточились у стены, на которой обосновался карлик. Удары рычага Вездехода чередовались с ударами безглазых, таранивших стену.

Стараясь производить как можно меньше шума, Томский двинулся к лестнице. Старания Носова дали результат – черви не обратили на вибрацию шагов Толика никакого внимания. Он благополучно поднялся на платформу и, устроив ствол «калаша» на перилах ограждения, приготовился поддержать огнем Лёху и Шамана.

Тем временем Вездеходу приходилось туго. Беснующиеся черви пытались добраться до карлика, используя для опоры ребра тюбингов. Носов перебрался повыше. Он заметно устал, но продолжал без передышки молотить по трубам. Аршинов понял: медлить больше нельзя. Усадив Шестеру себе на шею, он первым рванул к лестнице. На этот раз прапору повезло – до платформы он добрался в целых штанах, избежав встречи с безглазыми.

Шаман, стараясь подражать движениям Аршинова, побежал следом. Только вот слишком быстро и слишком неуклюже. Как ни старался Вездеход, но черви почуяли присутствие новой жертвы. Отрезая Шаману путь, из груд обломков вынырнули три черные головы. Автоматы Толика и прапора затрещали одновременно. Одного червя пули разорвали в клочья, остальные успели скрыться.

Шаман, наконец, добрался до лестницы. Ноги его были на второй ступеньке, когда вокруг нижней обвился червь. Уже в который раз тварь продемонстрировала чудовищную силу. Ступенька выгнулась, с лязгом оторвалась от лестницы и исчезла под землей.

Аршинов втащил пыхтевшего, как паровоз, Шамана на платформу. Блистательный план Вездехода претворился в жизнь. Правда, его автор пока находился в весьма щекотливом положении. Швырнув рычаг вниз, он принялся перебираться по трубам к платформе. Огонь из трех автоматов не позволял червям слишком разгуляться.

Вездеходу оставалось преодолеть всего несколько метров, когда произошло невероятное: кронштейн, на котором повис карлик, с треском обломился. Носов с воплем рухнул вниз. По счастью, червей рядом не оказалось, но ждать их оставалось недолго – шум падения сразу привлек внимание безглазых. Черви ринулись к Вездеходу. Сначала карлик попытался взобраться на стену, но лишь потратил драгоценные секунды – его рост не позволял дотянуться до нижней трубы. Коле пришлось сменить тактику – он бросился к лестнице.

Толя первым понял, что у карлика нет никаких шансов. Отшвырнув автомат, он схватил свисавшую с потолка цепь с крюком, уперся ногами в платформу и рванул цепь к себе. Лязг. Скрежет. Цепь заклинила. После нового рывка монорельс дрогнул по всей длине, колеса тали соскочили с направляющих, и громоздкий механизм рухнул на платформу. Прапор и Шаман с недоумением смотрели на Томского, силясь найти логику в его действиях. А логика была. Железная.

Толик схватил конец цепи с крюком на конце, раскрутил и швырнул. Крюк зацепился за сплетение кабелей и труб на стене. Томский позволил цепи провиснуть, а когда карлик повис на ней, резко натянул. От рывка такой силы цепь завибрировала, как струна. Карлик едва удержался на ней, но главное – черви вновь остались ни с чем! Собрав последние силы, Вездеход полез вверх по цепи к платформе. Добравшись до нее, упал. Аршинов и Шаман бросились помогать Носову.

Толик выпустил цепь и с трудом сделал несколько шагов. Почувствовав, что ноги больше не держат, сел. Прилив нечеловеческой силы сменился болью, наполнившей каждую клетку тела, и полным отупением. Томский слышал радостные голоса друзей, видел счастливые лица. Хотя не мог присоединиться к общему веселью, был полностью доволен собой. Впервые он смог использовать приступ болезни и силу гэмэчела во благо. Его темная половина оказалась способной не только на преступления.

В отличие от временно выбывшего из игры Толика Аршинов развил бурную деятельность. Он сорвал с шеи рваные брюки, швырнул их на платформу и подошел к вентилю трубы, торчавшей сбоку цистерны.

– А сейчас – обещанный сюрприз! Сдается мне, что в этой бочке осталось немного солярки! А ну-ка, братва, поможем мне провернуть эту хрень!

Измотанной поединком с червями «братве» пришлось поднапрячься вновь. Совместными усилиями вентиль удалось провернуть. Сначала – всего на несколько сантиметров. Показался блестящий краешек резьбы. После короткой передышки к остальным присоединился Томский, после чего сопротивление вентиля все же удалось сломить. В трубе раздалось урчание. Аршинов с надеждой смотрел на конец рваного шланга. Урчание стихло, но через пару минут возобновилось. Правда, на количестве вытекающего топлива это никак не отразилось – шланг подрагивал и выпускал наружу лишь воздух.

– М-м-м, чертова бочка! – прапор в ярости пнул цистерну ногой. – Давай же! Ну!!!

Как ни странно, емкость отреагировала на столь грубое обращение. Из шланга вытек ручеек черной, с желтыми прожилками жидкости. Цистерна всхлипнула еще пару раз и, наконец, разразилась целым потоком солярки.

Томский подошел к краю платформы. Черви, следуя своей традиции, спрятались, как только прекратилась вибрация. Однако теперь в схватку с ними вступали не люди, которые могли лишь убегать и защищаться. Ручьи солярки затекали во все щели и собирались в лужи в любом углублении.

Аршинов скрутил старые штаны в жгут, поджег и швырнул вниз. Толик замер, не отрывая взгляда от языков пламени. Он опасался, что за двадцать лет дизельное топливо могло разделиться на фракции и утратить горючесть.

Однако солярка загорелась. Весело потрескивая, пламя распространялось по всему нижнему ярусу. Очень быстро оно нашло первую жертву. Бешено извиваясь, из трещины в полу выполз охваченный пламенем червь. Он яростно молотил хвостом по обломкам бетона и шипел, перекрывая гул набиравшей силу стихии. Еще через несколько минут в агонии билось не меньше двух десятков безглазых тварей, и число их быстро увеличивалось.

Аршинов торжествовал:

– Я же говорил, что еще покажу, как злить прапора российской армии!

– Эй ты, ангел мщения, – Томский тронул Лёху за плечо. – Пора сматываться. Скоро здесь нечем будет дышать.

– Еще немного, Толян, – умолял Аршинов. – Ты ж посмотри, как красиво горят. Загляденье просто!

Тащить прапора к выходу пришлось едва ли не силой. Томский успокоился лишь после того, как задвинул дверь и несколько раз повернул колесо запорного механизма.

* * *

В свете фонариков показались ступени широкой металлической лестницы. Нижние ее ступени упирались в дно квадратной комнатушки. Оно почему-то блестело. Спустившись на пару ступеней, Толик понял, в чем дело – свет отражался в темной и весьма омерзительной на вид жидкости. Комната оказалась затопленной то ли соляркой, то ли простой водой. Чтобы добраться до лестницы в противоположном ее конце, требовалось пересечь метров двадцать подозрительного болота.

Больше всего его волновала глубина. Подходящего шеста под рукой не оказалось. Томскому пришлось связать ремнем стволы своего и аршиновского автоматов. Спустившись, Толик опустил импровизированный измеритель в лужу. Приклад уперся в дно на глубине сантиметров тридцати. Открытие омрачилось тем, что на поверхности потревоженного болота появились пузыри. Они лопнули, распространив невыносимое зловоние. Поморщившись, Томский опустил ногу в жидкость. Она тут же заполнила ботинок. Противно, но все же обнадеживающе – по болоту можно было передвигаться, не опасаясь увязнуть.

Толик обернулся к товарищам:

– Придется промочить ножки. Давайте по моим следам.

– Вездеходыч, – улыбнулся карлику Аршинов. – Иди ко мне на ручки. Давай я тебя как принцессу перенесу!

– Да пошел ты! – откликнулся Вездеход. – Еще понравится!

Поднявшись по второй лестнице, Толик оказался в коридоре шириной в половину обычного туннеля. Толстые кабели здесь крепились к сводчатому потолку и разветвлялись в ящики рубильников, установленные по разным сторонам коридора с периодичностью в двадцать метров.

Томский остановился, поджидая Шамана.

– Долго еще?

– Сейчас будет поворот. Метров через триста – следующий. Потом – еще пара коридоров. Если не запутаюсь, то скоро будем на месте.

– Уж постарайся не запутаться, – посоветовал Аршинов. – А местечко для привала здесь найдется? Желательно, чтоб с дровишками – неохота в мокрых сапогах топать.

– Найдется. Насколько я помню, по пути будут подсобки. Разного хлама там много.

Подсвечивая путь фонариком, Томский двинулся по коридору вслед за Аршиновым, который спешил добраться до подсобки и устроить привал.

Толик думал о Елене. Вспоминает ли его? Или, как другие, записала мужа в убийцы и вычеркнула из памяти?

Сначала он не мог понять, что именно оторвало его от размышлений, но потом сообразил: все дело было в звуке. Едва различимом металлическом лязге. Не впереди, а… сзади. Толик остановился.

– Коля, ты ничего не слышал? Оттуда…

– Нет. А чё? Все тихо, Толян. Тебе померещилось.

– Конечно, померещилось, – поддержал Вездехода Шаман. – Я тоже ничего не слыхал. Мы здесь одни. Со-вер-шен-но! Не забывай – ты сам запер дверь.

– Это-то меня и беспокоит…

Томский неохотно двинулся дальше. Через пару минут он готов был поклясться, что чувствует запах гари. Если принять во внимание, что лязг ему не померещился, то запах объяснялся просто – кто-то открыл сдвижную дверь в логово червей.

Так и подмывало поделиться опасениями с товарищами, но останавливал слишком самоуверенный и даже веселый настрой Шамана. Не он ли был самым пессимистичным и острожным в их компании? Да и Вездеход тоже хорош! «Померещилось, Толян»! Хорошо бы…

Между тем чувство тревоги нарастало. Что-то происходило, вот только Толик не мог понять, что, где и с кем. Или он опять сходил с ума, или окружающие вели себя неадекватно. Вездеход тихо разговаривал с сидевшей у него на плече Шестерой. Обычное вроде бы дело. Карлик часто нашептывал что-нибудь ласковое своей любимице, но сейчас…

– Скоро мы доберемся до места, дорогуша. В центре Земли есть свое солнце и нет радиации. Растет зеленая травка, порхают птички. Все, как было до Катаклизма наверху. Только горизонт выглядит по-другому. Еще бы! Ведь поверхность там не выпуклая, а вогнутая. Смекаешь, шестиногая? Люди там все маленькие, и никто не обращает на это внимание. Полное равноправие. Чудный, чудный мир!

Масла в огонь подлил Шаман. Услышав рассуждения карлика, он решил их опровергнуть:

– Чушь, Вездеход. Тебя послушать, так Мировое Дерево растет верхушкой вниз, а корнями – вверх? Такого не может быть потому, что… Не бывает такого, дурачок. И вообще, что ты можешь знать о нижнем ярусе Подземного Мира? Не припоминаю, чтобы ты проходил шаманскую инициацию. Дурында ты…

Толик посмотрел на Шамана. Тот улыбался. Глупо и счастливо, как маленький ребенок, которому добрый дядя дал конфетку. Это улыбка так не вязалась с вечно мрачным и задумчивым видом усача, что Томскому сделалось не по себе.

А Шаман перехватил его взгляд и переключился на нового слушателя:

– Слыхал что-нибудь о магических самострелах, Томский? Нет? Это невидимое и смертоносное оружие умеют расставлять только шаманы. Наиболее могущественные имеют по несколько таких самострелов. Вообрази себе: невидимая тетива натягивается между двумя горами и… ба-бах! Ваших нету. Я мог проделать такой фокус и здесь, если бы было где развернуться.

– М-да. Тесновато, – Томский кивнул, видя, что Шаман ждет от него ответа. – Постараемся обойтись без самострелов. Лучше скажи: куда может вести этот коридор?

На пути встречалось несколько коридоров, ведущих вправо и влево от основного. Но этот заинтересовал Толика больше других из-за странного рисунка, выдавленного в бетоне над дверным проемом: спираль с крестом в центре. То ли специальный знак, использовавшийся строителями секретного метро, то ли просто их шутка.

– На твоем месте я бы туда не ходил, – Шаман ни с того, ни с сего хихикнул. – Вообрази: охотник возвращается в свою избушку из темного леса среди глубокой ночи и вдруг совершенно теряет возможность держать направление. Путается парень в трех соснах и все время непроизвольно возвращается на одно и то же место. Чтобы вернуть украденную дорогу, надо знать специальные шаманские ритуалы или просить прощения у того, кто эту дорогу украл. Понял, дурачок?

Бред об охотнике, избушке и темном лесе не так разозлил Томского, как презрительно-ласкательное обращение. Он с трудом сдержался, чтобы не ответить проводнику какой-нибудь грубостью.

«Нет. На этот раз дело не в тебе, Томский. Шаман и Вездеход несут какую-то ахинею. С чего бы это и когда началось? Может, у ребят запоздалый шок после нервного перенапряжения?»

Толик вспомнил об Аршинове, который остановился у первого поворота, и ускорил шаг, чтобы нагнать прапора.

– Толя! Толь, куда же ты? – голос Шамана звучал обиженно; опять-таки, как у малыша, лишенного конфетки. – Я еще не рассказал тебе об одном из моих предков по отцовской линии. Злющий был старикан. Говорят, знал заклинание, которое убивало, выворачивая людей наизнанку. Эх, не интересно тебе! Вездеход, хватит тебе болтать со своей шестиножкой. Людей, людей надо слушать. Так вот: мой прадед…

Томский хотел найти у прапора поддержку, спросить совета, но оказалось, что Аршинову даже хуже, чем остальным. Прапор не улыбался, не болтал о зеленой травке и вывернутых наизнанку людях. Он тихо напевал:

Ночь коротка,

Спят облака,

И лежит у меня на ладони

Незнакомая ваша рука…[5]

– Лёша, – Толик осторожно положил руку прапору на плечо. – Лёша, что с тобой? Что со всеми вами? Какой дряни вы нанюхались или наглотались?!

– После тревог спит городок, – Аршинов взмахивал руками, как дирижер. – Я услышал мелодию вальса и сюда заглянул на часок. Все хорошо, друг мой Томский. Эта музыка… О, она так заводит! Хоть я с вами совсем незнаком, и далеко отсюда мой дом… Ты слышишь, Толян? Это оттуда!

Аршинов обернулся, замер и вытянул руку, указывая назад. Томский не собирался смотреть в ту сторону, но все же машинально взглянул и… остолбенел. На высоте полуметра над полом в воздухе парило полупрозрачное зеленое облако. Словно почуяв, что на него смотрят, облако распалось на две одинаковых части. Они медленно закружились в воздухе.

– Блуждающие огоньки тоже слышат музыку, – мечтательно проворковал Аршинов. – А может, это они ее исполняют? Как думаешь, анархистская ты морда? Я как будто бы снова возле дома родного…

Зеленые облачка растворились в темноте. Толик схватил прапора за рукав.

– Я думаю, Алексей, что сейчас не время валять дурака! Сейчас же перестань петь! Они преследуют нас. Причем с каждым разом приближаются!

– Ерунда, Томский! – прапор высвободил руку. – Блуждающие огоньки абсолютно безвредны. Они указывают на клад. Ты, юноша, вырос в Метро и совсем не знаешь народных поверий. В этом зале пустом мы танцуем вдвоем, так скажите хоть сло-о-о-во, сам не знаю о чем…

Тут Аршинов, на глазах изумленного Толика, притопнул сапогом и закружился в вальсе. Одной рукой он продолжал дирижировать невидимым оркестром, а второй обнимал талию такой же невидимой партнерши.

Томский стиснул зубы. Все ясно. Сумасшествие, может, и не заразно. В традиционном понимании. А вот сумасшествие по Корбуту – совсем другое дело. Они слишком долго находились рядом с ним, носителем болезни, и теперь сами превратились в полудурков.

Аршинов всеми силами старался укрепить нелестное мнение о своей персоне, сложившееся у Томского. Он приблизился к Шаману, схватил его за руку и вовлек в танец. Увидев, как славно веселятся дружки, Вездеход опустил ласку на пол и замкнул хоровод безумцев.

Утро зовет

Снова в поход!

Покидая ваш маленький город,

Я пройду мимо ваших ворот.

Томский наблюдал за танцем. Он оставил попытки понять, как такое могло произойти с товарищами. Любые, самые невероятные догадки меркли на фоне зловещей пляски внезапно свихнувшихся людей. В голове вертелась только одна мыслишка – плюнуть на все и присоединиться к хороводу.

Решению сдаться помешали хлопки за спиной. Томский обернулся. У стены стоял Путевой Обходчик в своем обычном наряде – плащ-накидке цвета хаки и выглядывающем из-под него синем костюме сотрудника московского метрополитена. Губы кривила презрительная улыбка. Продолжая аплодировать танцующим, Обходчик кивнул Томскому:

– Плохи дела. Я бы сказал – хуже некуда.

– Поразительное по своей глубине наблюдение.

– Кто-то делает глубокомысленные умозаключения, а кто-то пытается отыскать разгадку самых простых явлений, строя гипотезы космического масштаба. Желтому удалось кое-чего добиться. Он изменил тебя, Толян.

– Сейчас речь не об этом.

– Об этом, об этом. Ты когда-нибудь слыхал поговорку: «С неба звезды хватает, а под носом не видит»?

– О чем ты?

– Все о том же, Томский. Рукавицы нужно искать за поясом.

– Как… Какие рукавицы?

Путевой Обходчик не ответил. Он исчез, не попрощавшись.

* * *

Звезды. Рукавицы. Что это означает? Только одно: он слишком все усложняет. Не там ищет объяснение странному поведению друзей. Они подцепили заразу не от него, а где-то еще. В зале червей? Или при переправе через зловонное болото? Томский посмотрел на свои мокрые штанины. Может, в воде содержалась какая-то гадость? Она впиталась через поры в коже и вызвала что-то похожее на наркотическое опьянение. Точно! У всех троих зрачки были расширены. Именно поэтому он и спросил у Аршинова про гадость, которой тот наглотался. Стоп! Через болото переходили все. Почему же только ему удалось сохранить рассудок?

«А об этом, Толян, спроси у профессора Корбута. Разве забыл, как разгуливал на поверхности без противогаза? Зараза к заразе не пристает!»

Чтоб проверить свою догадку, Томский прислонил автомат к стене, наклонился и задрал штанину. Рукавицы на самом деле оказались за поясом: всю ногу от ступни до колена покрывали существа коричневого цвета. Формой, размером и толщиной они напоминали сухие листья, но были живыми. Едва Толик коснулся пальцем одного из «листьев», как он начал скукоживаться. Попытка оторвать существо от ноги вызвала бурную реакцию. Тварь начала сокращаться и утолщаться, а когда Томский все же отделил ее от ноги, то увидел на коже множество мелких проколов, из которых выступали капельки крови. Пиявки. Разновидность маленьких кровососов, рожденных на глубине, в отсутствие света. Эти беспозвоночные впрыскивали в кровь своих жертв какой-то яд. Что если он вызывает кое-что похуже наркотического опьянения?

Томский посмотрел на товарищей. Они продолжали водить хоровод, но уже без прежнего энтузиазма. Движения их сделались вялыми, а головы болтались так, будто мышцы шеи уже были не в состоянии удержать их.

Томский бросился к прапору:

– Лёха, тебе нужно срочно…

– Отстань, – Аршинов медленно, неохотно поднял руку и толкнул Толю в грудь. – Отстань. Дай допеть, потанцевать…

Терпение Томского лопнуло. Он вскинул автомат и дал очередь в потолок. Крошево бетона посыпалось на головы танцоров.

– Эй, всем слушать меня! Закатать штаны! Быстро!!!

– Ась? – промычал прапор. – Какие еще штаны? Очумел?! Не видать тебе трудового…

– Чего?!

Позже Толя вспомнил, что обиделся на Аршинова. Ему показалось, что прапор намекает на то, кто в их компании штатный сумасшедший. Но это было позже. А сейчас Томский без рассуждений врезал прапору в челюсть. Тот отлетел к стене и вырубился, уронив голову на грудь. Толя с удивлением смотрел на свой кулак. Он ударил сильно, но не настолько же!

Аршинов, как оказалось, потерял сознание вовсе не из-за удара. Вслед за ним упал Вездеход. Шаман сделал несколько лунатических шагов и мягко осел на пол. Танцы закончились. Томский стоял в окружении трех неподвижных тел. Еще одним членом команды, не пострадавшим от пиявок-мутантов, была ласка. Она тревожно обнюхивала руку карлика.

– Сейчас, Шестера, – успокоил Толик зверька. – Сейчас мы ему поможем.

Томский опустился на колени, закатал карлику штанину. Нога Вездехода оказалась сплошь облепленной пиявками. Толику пришлось стащить с Носова брюки – карлик погружался в болото глубже других.

Томский отдирал пиявок и с омерзением швырял в сторону. Закончив с левой ногой, занялся правой. Тут пришлось быть предельно осторожным: большинство тварей скопилось на розовой полоске едва успевшей зажить раны. Кожа там была очень тонкой, а кровососы – слишком цепкими. С первым Толик поспешил и оторвал его вместе с лоскутком кожи. Потекла кровь. Остальных пиявок удалось убрать, не навредив многострадальной ноге карлика.

Томский взял Вездехода под мышки, оттащил за угол и прислонил к стене. Собирался пощупать пульс, но передумал. Если Коля умер, незачем об этом знать. Сначала он сделает все, что возможно, для Аршинова и Шамана. Остальное – потом.

Через полчаса последняя пиявка была оторвана от ноги Шамана. Тут крови было значительно больше. Пиявки, по всей видимости, разжижали ее своим ядом, и чем дольше он действовал, тем хуже шел процесс свертывания. Толик приложил ухо к груди Шамана. Сердце билось медленно и ровно. Шаман спал. Значит, Аршинов и Вездеход – тоже. Придется запастись терпением. Привал состоялся раньше, чем было запланировано.

Томский собирался присесть у стены рядом со спящими товарищами, но передумал. Он чувствовал сильную усталость и боялся, что уснет, как только сядет. Нет уж. Расслабляться сейчас не время. Уколотому прапору блуждающие огоньки указывали на клад. Фольклорист хренов! Никаких кладов нет. Зато есть кто-то, кто идет за ними по пятам.

Ощущение близости преследователя стало таким острым, что Толя решил заглянуть за угол. Он понимал, что, скорее всего, не увидит ничего. В худшем случае, вновь полюбуется на пляску зеленых облачков. Однако скользнувший по коридору луч фонарика уперся не в блуждающий огонек.

Всего в пятидесяти метрах Томский увидел человека в комбинезоне ядовито-желтого цвета.

Глава 17

Украденная дорога

– Стоять! – Толя бросился к незнакомцу, на ходу выпуская очередь ему по ногам.

Ни малейшего эффекта. Человек в желтом, словно насмехаясь над Томским, не двигался с места. Толя тоже остановился. Он вспомнил, что палить в призрака бесполезно.

И все же на этот раз были сомнения. Анатолию казалось, что у существа в желтом нет ни растущего на месте носа хобота, ни ставших уже привычными глаз-стекляшек. Их, вроде, заменял обычный противогаз. Бесполезное в этой ситуации приспособление. Зато – самое обычное.

Томский поднял вверх левую руку. Незнакомец скопировал это движение. Все повторилось, когда Толик помахал рукой. Значит, все-таки иллюзия. Новый приступ, новый обман.

Томский опустил автомат и пошел навстречу Желтому. Тот, по идее, должен был повторить движение, но вместо этого попятился. Затем повернулся и, оглянувшись, скрылся в темноте.

Толик вернулся к спящим друзьям. Усталость как рукой сняло. Он хотел разобраться с зелеными облачками и загадочным человеком в желтой «химзе», но боялся оставить товарищей. Они же сейчас совершенно беззащитны. Как поступить?

Ответ нашелся быстро. Угроза исходила именно оттуда, куда он собирался идти. Светящиеся облака появлялись сзади, подозрительный звук и, наконец, Желтый – тоже. Отлучка на десять минут не просто прихоть, а суровая необходимость. Надо же знать, что оставляешь за спиной?

«Нашел оправдание? Уговорил сам себя? Иди уж, ничего ребятам не сделается…»

И Толик, улыбнувшись, пошел. Медленно, направив луч фонаря в пол, чтобы вовремя заметить следы – свидетельства реального присутствия незнакомца.

Следов было много. Именно поэтому трудно было выбрать нужные. И он, и Шаман с Аршиновым, и человек в желтом были примерно одного роста. Все носили армейские сапоги. Неудивительно, что отпечатков ребристых подошв было больше всего. Томский вздохнул. Идентифицировать он мог только отпечатки кроссовок Вездехода да следы его верной подруги Шестеры. Что касается зеленых облаков, то они, понятное дело, отпечатков не оставляли вовсе.

«Да, хреновый из тебя следопыт, Толян! Чем без пользы шастать по туннелям, поворачивай-ка лучше назад. Отдохни, дождись, пока очухаются остальные. Как знать: может, им еще понадобится твоя помощь?»

Томский собирался прислушаться к советам внутреннего голоса, но тут из глубины туннеля послышался странный звук. Толик плохо помнил, как звучат раскаты грома – он слышал их в далеком детстве. Но почему-то сейчас, находясь глубоко под землей, ему показалось – именно такие звуки издает прячущаяся за горизонтом, набирающая силу гроза. Он вспомнил майский день, потемневшее небо и свой вопрос, заданный отцу: «Кто это рычит?»

Но здесь, глубоко под землей, грома быть не могло. В туннеле кто-то рычал. Судя по тембру – существо приличных размеров. Томский вскинул автомат и вжался в стену, дожидаясь продолжения. Он рассчитывал увидеть все, что угодно, но зрелище превзошло самые смелые ожидания. Рычание издавало… светящееся зеленое облако! Правда, вблизи оказалось, что это не совсем облако. Точнее – совсем не облако. Томский различил четыре ноги, продолговатое туловище и даже хвост. Существо выглядело как крупная собака, а свечение шло от кончиков ее вздыбленной шерсти. Секрет блуждающих огоньков был раскрыт. Псы Дойля! Так называл подземных собак покойный Диггер. Несмотря на свое сумасшествие, одноглазый предсказал и встречу с Мистером Неваляшкой, и с безглазыми змеями. Пусть повелитель бесов оказался большим глобусом, а змеи – червями, Диггер знал об их существовании. Не соврал и насчет псов.

Стрелять Томский не стал – рычание было адресовано не ему. Пес мчался в противоположном направлении, преследуя, как видно, другую добычу. Интересно, какую? Уж не человека ли в желтом комбинезоне?

Толя двинулся вперед. Знание того, что ему придется иметь дело просто с псами, придало ему уверенности. Пусть метрособаки. Ничего, что слишком большие для зверей своей породы и светятся в темноте. Им можно вогнать пулю в лоб. И это – главное.

Не успел Томский сделать и нескольких шагов, как из темноты вновь послышалось рычание, а вслед за ним – шум борьбы и протяжный визг боли. Метрособака нагнала добычу, но та, как видно, оказалась ей не по зубам. Толик побежал, надеясь успеть к развязке. Не успел: когда он добрался до места схватки, на середине туннеля лежала неподвижная, светящаяся зеленым груда.

Томский включил фонарик, чтобы получше рассмотреть мертвую метрособаку. Горло ее было перерезано, от вытекшей из раны лужи крови еще шел пар. Двухметровое тело изогнулось дугой, пасть была разинута, обнажая ряд острых зубов. От обычного пса метрособака отличалась размером и уродливой головой: сплюснутый, вытянутый череп, плотно прижатые к голове уши и едва различимые, спрятанные в космах шерсти глаза.

Окрас пса Дойля был белесым, как у почти всех тварей, обходящихся без солнечного света. Зато кончики каждой шерстинки даже после смерти собаки продолжали светиться призрачным зеленоватым светом.

Закончив осмотр трупа, Толя повел лучом фонаря по стенам и полу в надежде отыскать следы ловкача, прикончившего метрособаку. Он увидел уже знакомый рисунок спирали и креста над входом в боковой коридор – единственное место, куда мог спрятаться убийца пса.

Томский размышлял, стоит ли идти вслед, но через несколько секунд выяснилось, что у него нет выбора: он вновь услышал похожее на раскаты грома рычание. Судя по его мощи, за смерть сородича собирались мстить несколько метрособак. Томский быстро просчитал все шансы. У него в отличие от спящих друзей есть главное – способность соображать, плюс полный рожок патронов. Стаю нужно заманить в боковой коридор и, по возможности, не выпустить обратно. Прежде чем войти в темный проем, Толик направил луч фонаря в глубь туннеля. В ответ раздался пронзительный визг. Псы отпрянули в темноту. Они, как оказалось, панически боялись света. Атрофированные глаза не могли его переносить. Открытие обрадовало Толика. Он выключил фонарик, вошел в коридор и, прежде чем двинуться дальше, грохнул прикладом о стену. Пусть бегут сюда. Он знает, чем их встретить!

* * *

Отбежав на десяток метров, Томский включил фонарик. Он не собирался забывать о том, что здесь его может поджидать тот, кто прирезал собаку. Коридор скоро закончился. Из квадратной комнатушки выходили три одинаковых двери. Толик бросился в ту, что была ближе. Новый коридор и новая квадратная комната – близнец первой. Здесь Томский остановился, выключил фонарик. Из темноты доносилось тяжелое дыхание – метрособаки приняли игру. Как только Толя увидел светящееся облако, он нажал на курок. Короткая очередь. Еще одна. Визг. Томский помчался дальше. Миновал еще одну комнату-квадрат. Отдышался и опять побежал. Остановился лишь в третьей или четвертой комнате, опять-таки до мелочей копировавшей предыдущие. Псы, судя по всему, отстали или даже вовсе прекратили погоню. Можно возвращаться. Выждав для страховки некоторое время, Толик двинулся в обратный путь. Слишком торопиться не следовало, но и медлить было нельзя. Псы могли направиться к Аршинову, Вездеходу и Шаману, чтобы отомстить за свое первое поражение.

Миновав несколько квадратных комнат, Томский остановился. Он шел достаточно долго, но почему-то так и не добрался до основного коридора. Что-то было не так. Однотипные комнаты, одинаковые дверные проемы… Чем он руководствуется, выбирая нужный выход? Да, ничем. Идет наобум, лишь бы идти. И совершенно упускает из вида, что в этих одинаковых комнатах легко заблудиться.

Мысленно произнеся это слово, Толик остановился. Легко заблудиться? А разве он уже не заблудился? Так-так. Влип! Прежде чем нестись сломя голову и радоваться тому, что собаки отстали, надо было подумать о том, как выбраться обратно.

Томский пошел. Очень медленно. Выбирая нужный проход, он взял на вооружение интуицию. Не помогло. Миновав одну квадратную комнату, он оказывался в другой, третьей и четвертой. Комнаты были так похожи, что Томский не мог бы ручаться, что уже не бывал здесь. Что же это за место? Ответ был очевиден – лабиринт. Ловушка для дурака, который не придал значения рисунку спирали над входом, не попытался отыскать рациональное зерно в болтовне Шамана об украденной дороге.

Именно так. Дорогу у него похитили. Полностью дезориентировали.

Войдя в очередную квадратную комнату, Толик сел на пол. Лабиринт – система, и победить его можно лишь системным подходом. Томский выключил фонарик, закрыл глаза и попытался вспомнить все, что знал о лабиринтах. В голове вертелось только одно воспоминание. Почему-то не о лабиринте, а о юноше, который полетел к солнцу и упал, потому что крылья его были скреплены воском. При чем тут крылья и воск? Связь была. Томский напряг память. Парня звали Икаром, а крылья ему сделал отец… Дедал! Точно. Древний инженер, построивший лабиринт на каком-то острове.

«У тебя отличная память, Толик. Если заодно припомнишь, как выходили из лабиринта, то сможешь без труда выбраться из западни. Вот только Дедал не оставлял инструкций на этот счет».

В последнем Томский был уверен, как и в том, что из лабиринта кто-то вышел. Ну же! Еще немного! Персей. Он воспользовался нитью Ариадны.

Вспомнив о нити, Толик сунул руку в карман и нащупал четки Шамана. Нить имелась, только уж очень короткая. Как ее использовать? Идея была только одна: четки можно оставить в этой комнате и попробовать искать выход. Если он пойдет по кругу, то поймет это, наткнувшись на подарок Шамана. Вот он – системный подход. Что еще? Ага! Все время сворачивать налево. Толик не помнил точно, от кого слышал этот совет, и не знал, связано ли это с лабиринтами, но все же решил попробовать.

Итак, все время налево. Первая комната. Вторая и третья. Томский входил в каждую, ожидая увидеть четки, но их не было. Значит, он на верном пути. Четвертая, пятая. Шест… Проклятые четки лежали там, где он их оставил. Шестая комната. Круг замкнулся. Может, он перепутал и сворачивать следовало направо? Толик попробовал и этот способ. Четки нашлись в девятой комнате. Круг оказался большего диаметра, но тоже был замкнутым.

Дергаться больше не имело смысла. Нужно остановиться и попробовать победить нового врага – панику. Почувствовав ее приближение, Толик поспешил опуститься на пол. Успокоиться. Сосредоточиться на чем-то другом. Например, перебирать четки. Думать о чем угодно, только не о лабиринте.

Томский собирался вытеснить из головы лишние мысли, но из этой затеи ничего не вышло.

«Икар, Дедал. Минотавр. Дедал построил свой лабиринт для чудовища с бычьей головой. На каком-то острове. Минотавр пожирал любого, кто имел наглость входить в его жилище. Ты, Толик, тоже в гостях у Минотавра. Так просто он тебя отсюда не выпустит. Выход придется искать самостоятельно, а поскольку нити Ариадны у тебя нет, то сидеть здесь будешь…»

– ПОКА НЕ СДОХНЕШЬ!!!

Включил фонарик, но никого не увидел. Ничего удивительного. Создание, проживающее в мире иллюзий, имеет свойство появляться и исчезать, когда ему вздумается. Неужели паника переросла в приступ? Наверняка. Иначе как объяснить, что несколько секунд назад он слышал голос, а вот теперь был готов биться об заклад, что чувствует в воздухе запах табака?

Толик поспешил одернуть себя. Не стоит все списывать на галлюцинации. Желтый – одно дело, а ловкач, перерезавший горло метрособаке, – совсем другое. Может, он, не подозревая о присутствии в лабиринте постороннего, решил побаловаться табачком?

Томский погасил фонарь и вышел из комнаты в коридор. Подрагивающий во мраке багровый огонек папиросы нельзя было спутать ни с чем. Всего в десяти метрах кто-то курил. Толик еще обдумывал, как поступить, когда незнакомец спокойно произнес:

– Выбраться из лабиринта порой проще, чем отыскать дорогу в дебрях собственных страхов.

Огонь вспыхнул ярче, осветив задумчивое лицо Путевого Обходчика.

– Ты… А я думал…

– О Минотавре. Пытался самостоятельно отыскать свою нить Ариадны. Странный выбрал способ. Считаешь, что найти выход из лабиринта можно, вспоминая древние мифы?

– А что еще остается делать?

– Хм… Есть много других, более свежих воспоминаний. Почему бы тебе не вспомнить о своей команде? Товарищи будут искать тебя, а Шаман не такой дурак, чтобы не догадаться, куда ты подевался. Самостоятельность – полезное качество, но иногда простое терпение ценится куда как выше. Сколько времени ты пробыл в лабиринте?

– Целую вечность!

– Вечность – понятие растяжимое. Скажи лучше: час или два. Не рано ли впадать в уныние и посыпать голову пеплом? Охотнику помогут вернуть украденную дорогу и добраться до избушк…

Закончить фразу Обходчик не успел. Из темноты выстрелили две руки в желтых перчатках. Они сомкнулись на горле советчика и одним мощным рывком утащили его во мрак коридора. По ушам резанул демонический хохот Желтого.

В голове Толика что-то взорвалось. Он пытался устоять на ногах, но боль свалила его на колени. Упершись руками в пол, Томский помотал головой. Когда немного отпустило, нащупал рукой фонарик. Яркий свет заставил зажмуриться. Вновь открыв глаза, Томский увидел прямо перед собой на полу свернутый в трубочку и обожженный с одного конца обрывок бумаги. Потухшая самокрутка Обходчика. Стало быть, он по-прежнему в царстве иллюзий. Словно в подтверждение этого пол под ногами задрожал. Когда Томский встал во весь рост, он вынужден был опереться на стену. Несмотря на слабость, пошел вперед. В голове вертелось замечание Обходчика о лабиринте, сотворенном людьми, и дебрях собственных страхов. Пусть без посторонней помощи ему не выбраться из реального лабиринта, но уж отыскать дорогу среди личных страхов он как-нибудь сумеет!

Коридор закончился. Томский должен был войти в квадратную комнату, но увидел перед собой освещенный красными сполохами туннель и фигуру Желтого, который держал в руке что-то длинное, похожее на копье. По стенам туннеля метались чудовищные тени. Ожившие обрывки кабелей извивались и дергались, сбрасывая с себя ошметки изоляции. Шпалы и рельсы вибрировали так, словно где-то внизу работал гигантский электродвигатель. Безумие всеобщего движения мешало Томскому рассмотреть странное сооружение, рядом с которым стоял Желтый.

Опыт общения с монстром показывал – сбежать от него нельзя. Если Желтый захотел, то разговаривать придется. Томский двинулся навстречу недругу. По мере приближения он смог различить детали странного сооружения и содрогнулся от ужаса: конструкция оказалась крестом, сваренным из двух рельсов. На нем висел человек.

– В Метро есть свое Писание! – вопил Желтый, прыгая вокруг креста. – Евангелие от Хайда! Возрадуйся, Томский, ибо присутствуешь при историческом событии! Полюбуйся на Метроголгофу!

Томский узнал распятого. Это был Путевой Обходчик. Обнаженный до пояса, он удерживался на кресте за счет кусков ржавой колючей проволоки, обвивавшей запястья и лодыжки. Лицо его блестело от пота, глаза были закрыты, а губы дрожали. Из ран от шипов проволоки по ногам и рукам змеились ручейки крови. Вместо тернового венца на голову Обходчика надели зубчатый обод шестерни. Вертикальный рельс венчала жестяная табличка с грубо выведенными черной краской словами: «Анатолий Томский, Царь Войковский».

Как видно, почувствовав близость Толика, Обходчик открыл глаза. Даже попытался улыбнуться, чтобы ободрить друга.

– Это ты, Томский, погубил товарища! Мог бы оставить свою лучшую половину в целости и сохранности. Стоило только загнать этого парня в угол и попросить не рыпаться! – завопил Желтый, прыгая вокруг креста. – Вместо этого ты подталкивал его объединиться, чтобы покончить со мной. Звал на помощь. Спрашивал совета. И вот пробил час расплаты. Скажи, похож я на римского легионера?

– Отпусти его! – закричал Томский. – Не смей…

– Еще как посмею! Ты нарушил наш договор и обрек Обходчика на страдания, – Желтый вскинул свое копье – обрезок арматуры с закрепленным на конце армейским ножом – и воткнул лезвие под ребра распятому. Обходчик уронил голову на грудь. – Боже мой, Боже мой! – ликовал Желтый. – Для чего, Отче, ты оставил меня?!

* * *

От издевательского хохота монстра у Томского потемнело в глазах. Уже знакомое чувство обуяло его. Желание убивать все, что движется. Крушить, ломать, уничтожать. Он бросился на Желтого. Тот, защищаясь, направил копье в грудь Анатолия. Пригнувшись, Томский избежал встречи с окровавленным лезвием и обеими руками вцепился Желтому в горло. Темные кругляши стекол противогаза, болтающийся из стороны в сторону мерзкий хобот, раздвинутые в рычании фиолетовые губы – все смешалось перед глазами. Превратилось в некую аморфную массу. Томский сжимал пальцы все сильнее. Ему даже показалось, что удалось добиться цели. Тело противника обмякло. Озаренный багровыми сполохами туннель и крест с распятым Обходчиком исчезли. Толик остался один на один с врагом.

– Ты сейчас же выведешь меня из лабиринта! – прошипел он в лицо монстру. – Или выведешь, или навсегда останешься лишь дурным воспоминанием.

– Мы умрем вместе…

– Отлично. Я готов! А ты?

Томский собирался покончить с Желтым, но вдруг почувствовал под пальцами пустоту. Монстр пропал. Растворился во мраке. Взамен Толик услышал шорох. Деловито пофыркивая, его ботинки обнюхивала Шестера. От счастья Томский был готов расцеловать ласку в умильную мордочку. Он опустился на корточки и вытащил из-за ошейника свернутый вчетверо листок бумаги.

Анатолий не знал почерка Шамана, но прочитав первые слова послания, накарябанного черным восковым мелком, расхохотался. Коронная фраза «При всем должном уважении» была чем-то вроде пароля. Шаман предлагал не умничать, а просто следовать за Шестерой. Толик погладил ласку по спине.

– Что ж, подруга, веди!

Шестера описала круг почета и исчезла в глубине коридора так стремительно, что Томскому пришлось брать с места в карьер. На бегу он пытался считать квадратные комнаты. Когда добрался до второго десятка, оставил затею. И без того было ясно: он не просто ходил по кругу, а ухитрился забраться в глубь лабиринта. Оставалось непонятным назначение этой ловушки. Версии на этот счет были какие-то вялые и малоубедительные. Наверное, потому что строить их приходилось на бегу. Возможно, лабиринт использовался как защита от проникновения посторонних в одну из святая святых секретного метро. Или как полигон для тренировок каких-нибудь элитных войск.

Приближение к выходу ознаменовалось грохотом автоматной очереди. Выбежав в основной коридор, Томский едва не сбил Аршинова. Тот пристроился у трупа метрособаки и с колена палил в темноту. Шаман и Вездеход залегли у стен коридора и тоже посылали очередь за очередью по скоплению зеленых пятен, прыгающих в полусотне метров.

– Не сачкуй, Томский, – не слишком приветливо буркнул Аршинов. – Думаешь, прирезал одну собаку и можно отдыхать?

Толю поразило лицо прапора. Бледное, изможденное. Ввалившиеся глаза, темные круги под ними. Да и в движениях сквозила усталость. Не лучше чувствовали себя и остальные. Только теперь Томский понял – Носов и Шаман стреляют лежа вовсе не потому, что так получается эффективнее. Просто они так слабы, что стоять им слишком тяжко.

Томский положил автомат на пол. Взял фонарик Аршинова.

– Не тратьте патроны. Псы боятся света.

Подтверждая свои слова, Толя двинулся навстречу метрособакам с двумя включенными фонариками. Визг. Шум суматохи. Псы отпрянули за пределы досягаемости лучей света.

Томский вернулся к друзьям.

– Вы как?

– Хреново, – честно признался прапор. – Боюсь отключиться. Кто нас покусал, Толян? У меня все ноги…

– Пиявки. В их слюнных железах содержится какая-то мерзость. Ты хоть помнишь, как песни орал и отплясывал?

– С трудом…

– В общем, так мы далеко не уйдем. Вам нужно передохнуть и поесть. Привал сделаем прямо здесь. Потребуется много света. Тогда метрособаки хоть ненадолго оставят нас в покое.

Из глубины коридора раздалось грозное рычание. Псы Дойля возвращались.

Глава 18

Эликсир шамана

Костер. Вот, что требовалось для того, чтобы отдых был полноценным, а не превратился в бесконечные столкновения с метрособаками. К сожалению, ничего похожего на дрова поблизости не наблюдалось. Томский вспомнил о покрышке. Болото с пиявками не так уж далеко. Правда, в той стороне метрособаки, но это поправимо. Зарядить свежие батарейки, прошвырнуться до болота и принести покрышку. Самое большое – минут тридцать. Взамен – часа три-четыре отдыха.

Когда Томский поведал о своем плане спутникам, Аршинов поморщился:

– И охота тебе соваться к этим пиявкам?! Дрова надо поискать здесь. Не может быть, чтобы какой-нибудь горючий хлам не подвернулся.

– Я иду, – отрезал Толя. – А вы отдыхайте. Набирайтесь сил.

– Я с тобой, – покачиваясь, как пьяный, Шаман подошел к Томскому. – Толку от меня немного, но фонарик удержать смогу.

Под ворчание Аршинова они сменили батарейки в фонариках и двинулись в путь. Псы, как и рассчитывал Томский, отступали по мере приближения к ним лучей света.

– А как ты догадался, что я в лабиринте? – поинтересовался Анатолий.

– Много читал, – слабо улыбнулся Шаман. – Символ, обозначающий классический семивитковый критский лабиринт, мне хорошо знаком. Дальше – простая логика. Когда мы очнулись и принялись тебя искать, трупа, извини уж, не обнаружили. При всем должном уважении, ты мог быть только в одном месте. Убитый тобой пес валялся у входа в лабиринт. За остальное скажи спасибо Вездеходу и его Шестере. Кер-тютца отыскал тебя по запаху. Ему плевать на ухищрения людей.

Ласку вели инстинкты, а это загадка похлеще любого лабиринта.

– Критский. Да-да. Крит. Я никак не мог вспомнить название острова… А какой смысл в строительстве таких сложных систем? Есть же много более простых способов защиты от нежелательных гостей.

– Лабиринт, друг мой, это не просто ловушка. Смесь философии и религии – вот, что это. Любая неразрешимая задача, по сути, и есть лабиринт. Древние говорили: «Найдешь выход из лабиринта – обретешь бессмертие». На том же Крите лабиринт связывался с именем Великой Богини, а одним из ее имен было Хозяйка Лабиринта. А человек ведь устроен по образу и подобию Бога. Вот и получается, что лабиринт – это одновременно и человек, и мироздание, и сам бог.

– Круто! Вот только богом я себя там не чувствовал.

– Это нормально. Лабиринт давит на сознание, а ты не знал правил поведения в таких местах, поэтому и запаниковал. Когда выдастся свободная минутка и если ты еще не потеряешь интереса к этой теме, я расскажу тебе о поверьях, связанных с лабиринтами. Очень интересно.

– Скажи, Шаман… А вот ты, знаток этих самых правил, смог бы выбраться из лабиринта самостоятельно?

Алтаец помолчал. Потом произнес:

– Теория – одно. Применение ее на практике – совсем другое. Хочешь честно? Не знаю.

За разговором Толя и сам не заметил, как оказался у затопленной комнаты.

– Не подпускай псов. Я быстро.

Спустившись по лестнице, он вошел в черную жижу и направился мимо покрышки – ко второй лестнице. Томский решил, что не помешает проверить дверь, ведущую в логово, а теперь уже на кладбище червей.

Теперь, когда тайна болота была раскрыта, Толик стал внимательнее следить за своими ощущениями и сразу почувствовал, как кожу ног пронзили сотни маленьких холодных игл. Боль была слабой и быстро закончилась, сменившись ощущением эйфории. В мрачной комнатушке стало светлее, а на душе – спокойнее. Откуда-то появилась уверенность в том, что все будет нормально. Томский легко стряхнул с себя ложную беззаботность. Теперь он понял, как пиявки заставили плясать Аршинова под свою дудку.

Поднимаясь по лестнице, Толик чувствовал запах гари, и вид открытой двери нисколько его не удивил. Тот, кто шел за ними все это время, начал оставлять следы, которые можно было не просто увидеть, но и пощупать. Пес с перерезанным горлом, окурок самокрутки, открытая дверь. Это не видения, не галлюцинации. Впрочем, пока преследователь не пытается причинить вред, его присутствие можно и потерпеть. Вот Желтый… Если раньше Толик его просто боялся, то теперь искал способа победить. К этому его подтолкнуло происшествие в Зале Червей. Приступ превратил его в гэмэчела, но он смог направить всю силу монстра в нужное русло. Да и последняя схватка с хоботоносой тварью показала, что Желтого можно поставить на колени. Пусть Шестеру ему на выручку прислал Вездеход, но ведь появилась она в тот самый момент, когда он в порыве ярости почти придушил Желтого. Совпадение?

Томский вернулся вниз, повесил покрышку на плечо и присоединился к Шаману. Теперь его волновали не лабиринты, не таинственный преследователь, а возможность управлять страшной силой. По-своему распорядиться подарком профессора Корбута. Тем более, что рядом как раз тот, кто нужен. Специализация Шамана – переговоры с духами. Он должен помочь разобраться в нескончаемом споре между Джекилом и Хайдом. Выступить третейским судьей в решении о старшинстве.

* * *

Начать разговор с Шаманом помешали метрособаки. Они каждый раз пользовались отсутствием света, чтобы подкрасться к людям поближе, а получив сдачи в виде луча электрического света, вновь и вновь отступали. Мутации, произошедшие с собаками в подземном мире, по всей видимости, коснулись лишь их анатомии. Псы увеличились в размерах, обзавелись уродливыми головами и фосфоресцирующей шерстью, но умнее не стали, даже наоборот. Обычная собака давно бы изменила тактику, а эти просто назойливо перли на рожон. Поначалу, когда они были загадкой, псы наводили ужас. Теперь хоть и оставались опасными, но ни мистического трепета, ни былого страха не внушали.

Томский в очередной раз заставил метрособак отступить и начал давно запланированный разговор. Издалека. Сначала поинтересовался, как долго могут длиться последствия укусов пиявок, потом рассказал об открытой сдвижной двери в Зал Червей. Собирался признаться, что в действительности собаку убил не он, но тут Шаман, прищурившись, вздохнул:

– Ты ведь хочешь поговорить о своем Желтом? Тогда не трать свое красноречие на лишние подробности и переходи к главному.

– О нем. О Желтом, – Толя был немного смущен проницательностью Шамана. – Желтый ведь мое собственное изобретение?

– В точку, Анатолий. Ты выбрал этот образ, чтобы поселить в нем все плохое, что в тебе есть. Желтый или зеленый – принципиальной разницы нет, поскольку существо это живет лишь в твоем воображении.

– Но ты видел его!

– Нет. Я видел тебя в моменты приступа неизвестного науке заболевания, которое, впрочем, очень напоминает раздвоение личности.

– Совсем недавно нас было трое. В лабиринте Желтый убил Путевого Обходчика – мою светлую часть. Казнил.

– Тогда – расслоение. А то, что темный персонаж убивает светлого, – тревожный симптом. Казнь – еще хуже. Она утверждает превосходство сильного над слабым.

– Тогда подскажи, как мне бороться с этим треклятым симптомом! – выкрикнул Томский. – Мне не требуется сочувствие, нужна помощь. Например, составь из своих трав какое-нибудь снадобье! Почему советы должен давать я? Тебе, профессиональному колдуну!

– Не кричи, Анатолий. Вездеход и Аршинов могут подумать невесть что. Снадобье, говоришь? Что ж… Можно и снадобье.

Томский замолчал. Боялся, что ослышался и через секунду Шаман заверит его, что подобного снадобья не существует в природе.

Он с энтузиазмом взялся за разведение костра. Задача оказалась не из легких. Субстанция, в которую превратилась резина за долгие годы пребывания в болоте, никак не желала разгораться. В конце концов Аршинову надоело наблюдать за мучениями Томского, и он со вздохом вытащил из своего «сидора» несколько пожелтевших листов бумаги.

– Во, держи. Последние отдаю. Если опять заблудишься, писем уже не получишь.

– Не заблужусь, – Толик подул, раздувая огонь. – Если еще и грибного чаю отжалеешь – век благодарен буду.

Горящая покрышка выдала такой густой и вонючий дым, что все начали морщиться. Неудобство пришлось терпеть ради главного – когда костер разгорелся, он осветил место привала так хорошо, что о метрособаках можно было на время забыть. Толик не пожалел заварки: чай получился на диво крепким и таким пахучим, что перебил вонь костра.

Огонь не только дал ощущение безопасности, но и поднял всем настроение. После чая Аршинов занялся грибной похлебкой, а Шаман полез в свой вещмешок. Томский исподтишка наблюдал за его действиями.

Колдун не торопился. Раскрыв несколько пакетиков, он принялся высыпать на чистый лист порошкообразные щепотки трав. Порции не всегда устраивали Шамана. Он то убавлял количество одного ингредиента, то добавлял другого, при этом довольно немузыкально мурлыча себе что-то под нос. Толик был весьма удивлен поведением алтайца. Он не ожидал, что при изготовлении магического снадобья можно вести себя так легкомысленно. Закончив, Шаман вооружился маленькой раздвоенной костью и тщательно все перемешал. Смесь была ссыпана в миниатюрную алюминиевую чашку без ручки. Шаман наполнил ее водой и отставил в сторону.

– Товарищ прапорщик, как там у вас с похлебкой? Аппетит у нас давно уж разыгрался.

– Миски, миски подставляйте, – благодушно ответил заметно повеселевший Аршинов. – Сейчас только немного соли добавлю.

Вынужденный перерыв в приготовлении эликсира разозлил Томского, однако запах горячей пищи сразил его наповал. Желание отхлестать Шамана по щекам и заставить заняться делом утихло, когда начал выделяться желудочный сок. Толик выскреб дно своей миски до зеркального блеска и попросил добавки.

Когда от похлебки остались лишь воспоминания, Шаман, вопреки ожиданиям, не приступил к священнодействию, а завел с Аршиновым и Вездеходом разговор на весьма отвлеченную тему. Терпение Томского истощалось, но опять он не смог выразить Шаману свой протест: после всех переживаний на сытый желудок его стало неудержимо клонить в сон. Дав себе слово прикорнуть на пять, самое большее на десять минут, Толя устроил голову на рюкзаке. Последним, что он услышал, были слова Шамана:

– Отдыхайте, братки. Я сам за костром послежу…

Спал Толик без сновидений, а когда проснулся, решил, было, что на самом деле вырубился всего на несколько минут. Оказалось же, что отдохнул на полную катушку – костер почти догорел, Аршинова и Вездехода не было видно, а Шаман занимался тем, что, свернув воронкой лист бумаги, вливал дымящееся снадобье в маленький аптекарский пузырек. Приготовление зелья проводник закончил тем, что всыпал в пузырек щепотку золы из костра.

Толя пожалел, что пропустил самое важное, но сокрушаться вслух не стал. Вместо этого он потянулся, поднялся и спросил:

– А куда Носов с Аршиновым подевались?

– Дровишками решили разжиться. Скоро будут, – Шаман заткнул пузырек пластмассовой пробкой, потряс, взбалтывая, и протянул Толику. – Держи. Думаю, это поможет тебе войти в транс, предшествующий появлению Желтого. Не уверен на сто процентов, но все сделано по правилам. Должно сработать.

– Спасибо. А что дальше? Я превращусь в гэмэчела, но захочу вернуться обратно. Как поступить?

– Считай, что твое превращение лишь сон, и делай так, как будто тебе снится кошмар и ты хочешь проснуться. Просто ущипни себя за руку.

Толика поразила простота совета. Как-то он ожидал нечто большего, чем простой щипок. Думал, что Шаман научит его специальному заклинанию или, на худой конец, паре магических жестов. Он собирался сообщить о своих сомнениях, но тут из глубины коридора послышался топот. Прибежавший Аршинов был заметно встревожен и основательно запыхался.

– Хотите верьте, хотите нет, но там… Кто-то плачет!

– Кто и где?

– А хрен его знает, товарищ Томский! Пошли, сам послушаешь. Тут недалеко.

Толик взглянул на костер. Остатков покрышки должно было хватить минут на двадцать. За это время они успеют разобраться с этим неведомым плаксой.

– Лады, Лёха. Идем слушать.

* * *

Заметив подходивших друзей, Вездеход приложил палец к губам.

– Т-с-с!

И Томский услышал. Рыдания, всхлипывания и опять рыдания. В душе Анатолий надеялся, что плач прекратится и он сможет отругать прапора и Вездехода за неуместное паникерство.

Толик уже свыкся с тем, что галлюцинации имеют свойство пропадать, если пытаться их ловить. Призраки прячутся в темноту, слуховые иллюзии стихают, если пытаешься к ним прислушаться, посторонние шумы ускользают, вильнув своим крысиным хвостиком. Но плач не стих. Душераздирающие всхлипывания слышались настолько отчетливо, что уже можно было определить их источник. Томский и Аршинов переглянулись. Прапор вытянул руку, указывая на стальную решетку. Высотой в половину человеческого роста и шириной в метр, она была вделана в левую стену коридора. Толик кивнул. Аршинов не ошибался. Плач доносился оттуда. То ли женский, то ли детский.

Томский сразу представил себе тесную клетку и запертую в ней узницу. Она рыдает, заламывает руки, лязгает цепями, в которые ее заковали. Ждет своего часа. Фантастично? Отнюдь. В Метро полно свихнувшихся клоунов вроде Диггера. У каждого своя фишка. Свой назойливый таракан внутри черепа. Уж он-то знает.

Первым к решетке приблизился Вездеход. Рост позволял ему заглянуть по ту сторону, не наклоняясь. Носов поводил фонариком по ржавым прутьям.

– Эй, кто там? Отзовись!

Единственным, кто ответил Вездеходу, было эхо.

– Ничего не видно. Только решетку на той стороне могу различить, и все.

Убедившись в том, что карлик прав, Томский вытащил из-за голенища армейский нож и вставил лезвие в головку одного из болтов крепления. Попытка открутить его закончилась тем, что насквозь проржавевшая шляпка болта отломилась. Тогда Толик применил другую тактику: просто потянул за решетку. Конструкция оказалась внушительной только на вид, и с легкостью отделилась от стены. Все это время плач не прекращался ни на секунду. Узница или узник не позволяли забывать о своем присутствии.

Томский уже собирался ударом ноги выбить вторую решетку, но его остановил Шаман.

– Не делай этого, – трагическим полушепотом попросил он. – Там карги.

– Разве твой карги плакса? – улыбнулся Томский. – Для безногого демона с человеческой головой вместо руки он слишком впечатлительный.

– Не смейся над карги, Анатолий. Он может принимать любой облик, разговаривать на всех языках и разными голосами. Наши поверья говорят, что карги использует любые эмоции и страсти, чтобы заманить человека в западню и растерзать. Стяжателя он привлекает кладом, труса – возможностью избежать встречи с опасностью, смельчака, спешащего на подмогу слабому, – плачем.

Сидя на корточках, Томский задумался. Только не хитрый карги занимал его мысли. Он размышлял не о духах, а о людях. Живых и мертвых. С одной стороны, лезть неизвестно куда в тот момент, когда Академлаг совсем близко, не очень-то разумно. С другой… Он причинил людям, которых искренне любил, слишком много боли, поэтому должен искупить свою вину, помогая тем, кто ему незнаком. Логика убийственно проста.

– Хорошо. За мной можете не лезть, сам полюбуюсь на плаксу и вернусь, – Толя достал из кармана пузырек с эликсиром, зубами сдернул пробку. – Мне очень хочется испытать твое снадобье, Шаман. Посмотрим, кто окажется сильнее: карги или Желтый?

Сделав глоток эликсира, Томский лег на спину и уперся ногами в решетку. То ли снадобье подействовало сразу, то ли ржавые болты уже не держали решетку, но она вывалилась после нескольких толчков и с лязгом упала на бетон. Томский пролез в отверстие и поспешил встать, чтобы быть готовым отразить нападение.

Однако атаковать его никто не собирался. Лишь плач зазвучал явственнее. Причем теперь Томский улавливал в нем какие-то странные нотки. Фальшивые, что ли? Толик вспомнил свою преподавательницу из музыкальной школы. Халтурить у нее на занятиях было бесполезно – седенькая старушенция моментально замечала, что ученик не готовился, и принимала соответствующие меры. Сейчас Томский чувствовал себя в роли преподавателя, которого пытаться обмануть фальшивой игрой. Вот только где прячется таинственный ученик?

Быстро осмотревшись, Томский составил для себя представление о месте, куда его занесло. Он стоял на узкой платформе станции метро рядом со сложенными в аккуратный штабель белыми мраморными плитами. Ими был выложен пол и часть путевой стены. На путях застыл единственный вагон. Определить, как он выглядел в молодости, было сложно – прямо над вагоном в своде зияла трещина, напоминавшая свежую рану. Только вместо крови ее края набухли водой. Длительное воздействие сочащейся из трещины влаги превратило вагон в уродливую личинку, опутанную скользкими нитями гнили и рыжими хлопьями ржавчины. Сквозь нее проглядывали остатки колосьев, обвитые красной лентой, – жалкие остатки герба.

Рассматривая окна вагона, Томский непроизвольно дернулся – ему показалось, что из них выглядывают белые, как мел, лица пассажиров. Успокоила их неподвижность. Круглые образования оказались скоплением какой-то пены, тоже гнилостного происхождения. От влаги пострадал только вагон. Все остальное отлично сохранилось.

Правда, на всем убранстве станции лежал отпечаток незаконченности. Начинался он с недоделанной путевой стены, пустых крюков для люстр на потолке и заканчивался разноцветными трубами, тянущимися вдоль всей платформы над отверстием, через которое пролез Толик. Именно трубами. Привычные кабели были спрятаны в них, словно подчеркивая особый статус станции. Из щелей между трубами торчали острые штыри, явно предназначенные для крепления фальш-панелей. Их на станцию, судя по всему, доставить так и не успели.

Привлекали внимание круглые, сантиметров двадцать диаметром отверстия в путевой стене. Он были забраны декоративными решетками, отлитыми из бронзы и изображавшими звезду в лавровом венке. Там, где решетки не установили, отверстия выглядели просто черными дырами, составляя резкий контраст с белым мрамором.

Увлекшись осмотром, Томский совсем забыл о плаче. Теперь он понял, в чем состоит фальшивость этого звука: плач носил четкий механический оттенок, обладал определенным ритмом и повторялся через равные промежутки времени. Люди так не плачут. Просто потому, что не смогут так долго выдерживать темп и не сбиться с дыхания. Люди – нет. А как рыдают духи? Им-то дышать необязательно. Карги может вообще не иметь легких и чувствовать себя прекрасно. Доносился плач из вагона – места, куда Толе входить очень не хотелось.

Подбодрило появление Аршинова. Он, покряхтывая, вылез на платформу и разрядил напряжение ворчанием о Варваре, которая из-за своего любопытства лишилась носа насильственным путем.

Предоставив прапору заниматься осмотром станции, Толя направился к вагону. Дверь в нем была только одна. Чтобы войти, пришлось отодвинуть свисающую с крыши прядь мокрого мха. На ладонях после этого осталась какая-то мерзкая слизь. Томский сунул фонарь под мышку, чтобы вытереть руки о штанины, и тут прогрохотала автоматная очередь. Одновременно с ней раздался звон разбитого стекла. Подхваченные эхом, эти звуки разнеслись по всем уголкам таинственной станции. Толик хотел обернуться, чтобы увидеть, что произошло, но некая невидимая сила втащила его в вагон. Томский выхватил фонарик, но необходимости в нем уже не было: вагон ярко освещался лампами под матовыми плафонами и плавно покачивался из стороны в сторону. За окнами, уже застекленными, проносились параллельные ряды труб и кабелей. Все места были заняты существами с лицами, слепленными из ноздреватой белой пены. Волосы привидениям заменяли жгуты зеленого мха. Были здесь и мужчины, и женщины. Первые – в смокингах, накрахмаленных до хруста сорочках с черными бабочками, в узких и блестящих от избытка ваксы штиблетах. Прекрасный пол нарядился в черные платья с таким глубоким декольте, что пенистые груди лишь чудом удерживались за вырезом. Одинаковые глаза, больше похожие на пластмассовые пуговки, уставились на Толика. Синие губы привидений синхронно растягивались в беззвучных рыданиях.

– Зелье Шамана начало действовать, – произнес Толик как можно громче. – Только и всего.

– Действовать, действовать! – хором запели пассажиры, раскачиваясь. – Только, только, только и всего-о-о-о!

Все они одновременно подняли руки так, что стали видны ржавые цепи, которыми пассажиров адского вагона приковали к сиденьям.

– Это шутки Желтого! – объявил Толик своим страшным попутчикам. – Мне они хорошо знакомы.

– Желтого, Желтого! Ну, конечно, Желтого! Желтого, Желтого! Это нам знакомо!

Мелькание серых стен за окнами замедлилось. Вагон сбавил скорость. Трубы и кабели исчезли. Вместо них со стен смотрели и кривлялись барельефы людей, знакомых Толику еще по Войковской. Подмигивал Гриша, скалился в усмешке Макс, раздувал круглые щеки толстяк Димон, вращал спрятанными за стеклами очков глазами Артур, высовывал язык Коля-каратист, поигрывал бровями Серега.

Томский понял, почему повелитель кошмаров избрал для своих издевок этих ребят. Все просто. Команда анархистов-диверсантов, ушедших вместе с ним на Красную линию. Верные друзья, превращенные профессором Корбутом в гэмэчелов. Этим жутким концертом Желтый намекал, что такая же судьба ждет самого Томского.

– Заткнитесь! – рявкнул Толик хору призраков, передергивая затвор автомата. – Заткнитесь, уроды! А ты, Желтый, перестань прятаться за спинами своих кукол! Выходи, померяемся силами!

Теперь у Толи была возможность выбраться из кошмара в реальность, но он сам этого не хотел. Жаждал поединка. В ответ на вызов вагон дернулся, останавливаясь. От толчка призраки попадали с сидений на пол и остались лежать в позах сломанных кукол.

Центральное окно треснуло и разлетелось на осколки от удара огромного когтя. Желтый влез в вагон через дыру и остановился в проходе, с улыбкой глядя на Томского. На этот раз монстр предстал в образе карги. Скособоченный оттого, что култышки ног были разной длины, Желтый помахивал когтем, заменявшим левой руке кисть. Правую руку он прятал за спиной, словно готовясь сделать сюрприз.

– Пассажир Томский, вы проспали конечную станцию! – объявил демон, подражая голосу машиниста из поездного динамика. – А разве не знаешь, что бывает с пассажирами-сонями? Их вытаскивают из вагонов на особой станции. Заковывают в цепи и заставляют работать на истинных хозяев Метро – Невидимых Наблюдателей! Когда рабы стареют, их отпускают на волю. Они приходят в себя в переполненном вагоне метро и не могут вспомнить, где провели долгие годы. Но ты будешь помнить, обещаю. Каждый день я буду отмечать этим когтем на твоей коже. Превращу тебя в сито!

– Ты никогда не работал в цирке? – поинтересовался Толя, демонстративно опуская вниз ствол автомата.

– Что-о-о?

– На фокусника ты не тянешь, – задумчиво продолжал Томский, наслаждаясь яростью Желтого. – А вот клоун из тебя получится замечательный. Этот хобот, глаза-стеклышки. Прямо человек-слон. Как насчет такого сценического имени?

– Я тебе покажу фокус! – прошипел Желтый. – Фокус, от которого у тебя закипят мозги. Ты ведь хотел знать, кто рыдает на моей станции? Так узнай, гаденыш!

Желтый выставил вперед руку, спрятанную за спиной. Как и предсказывал Шаман, вместо кисти на ней была человеческая голова. Томский не был готов лишь к тому, что это будет голова Мишки.

Мальчик плакал. Из-под закрытых век катились слезы. Собираясь на подбородке в ручеек, они падали вниз и образовывали на полу лужу багрового цвета.

– Мы на пару угробили пацана, – с наигранной грустью в голосе сообщил Желтый. – Ничего не попишешь. Твои руки-ноги, мои мозги. Мы сообщники, товарищ Томский.

Мишка открыл глаза и с осуждением посмотрел Толику в лицо.

– Вы – сообщники, Дядь-Толь…

Поединок. Дуэль?

Да пошло оно все к черту! Не получится поединка. Желтый применил запрещенный прием и положил противника на лопатки. Глаза Толика затянуло мутной пеленой слез. Он не мог больше видеть Мишку и что есть силы ущипнул себя за запястье.

* * *

Боль. Яркая вспышка ламп. Треск. Лампы погасли. Остался лишь конус света, который упирался в лужу на полу пустого вагона. Томский наконец увидел источник плача. Через прореху в крыше вагона тонкой струйкой текла вода. Прежде чем попасть на пол, она ударялась об алюминиевую пластинку. Некогда привинченная к стене вагона, теперь та держалась на двух болтах, подрагивала и служила отличным резонатором. Совокупность эха и звука капели создавали иллюзию чьих-то рыданий.

Томский сбил пластинку ударом приклада. Плач оборвался. Остался лишь звук капающей на пол воды. С иллюзией он разобрался. Осталось узнать причину пальбы на платформе.

Аршинов сидел на краю платформы у въезда в туннель. Вокруг валялись осколки разбитого зеркала. Вездеход и Шестера прогуливались по платформе, а Шаман, присев на корточки, бинтовал прапору запястье.

– Свалял я, Толян, дурака, – виновато бормотал Аршинов. – Треклятое зеркало. Их задолго до Катаклизма перестали ставить на станциях. А тут, вишь ты, осталось. Смотрю – мужик с автоматом на меня прет. Ну я и пальнул. Только осколки и брызнули. Хорошо, что рожу успел рукой прикрыть.

– Ничего, до свадьбы заживет, – Шаман закончил перевязку и встал. – Почему так тихо, Анатолий?

– Это не карги. Просто вода. И эхо.

– А это?!

Голос Носова звучал так тревожно, что все замолкли. В тишине, смешиваясь с перестуком водяных капель, слышались шорохи, что-то похожее на стоны и даже обрывки слов: «Я… Юрлих…»

По напрягшимся лицам товарищей Томский понял, что эти вполне членораздельные звуки слышал не только он.

– По-немецки шпарит, – прошептал Аршинов. – Натюрлих, мать его так…

– Это оттуда, – карлик указал на круглые декоративные решетки.

Толику вспомнились слова Желтого о Невидимых Наблюдателях. Только в легендах Метро они трактовались совсем не как злобные поработители. Таинственные существа, взирающие на жалкие телодвижения остатков человечества через специальные отверстия в стенах туннелей. Создания высшего порядка, которые ни во что не вмешиваются. Вот для чего нужны круглые дыры! Только при чем здесь немецкий? Вопросов было слишком много, а ответов – ни одного.

Томский попятился к упавшей решетке. Остальным тоже не требовалась специальная команда для отхода.

Выбравшись в знакомый коридор, все увидели, что костер погас. Рычание псов Дойля, желтыми облаками выплывающих из темноты, показалось Толику приятной музыкой в сравнении со зловещим шепотом Невидимых Наблюдателей.

Сборы были недолгими. Отгоняя собак светом фонарей, маленький отряд продолжил путешествие. Шли без разговоров, так быстро, как могли. Толик понимал: товарищи, как и он сам, думают о Наблюдателях, спешат убраться подальше от них. Темп был набран такой, что, когда Шаман остановился, все уставились на него с удивлением.

– Все, – проводник указал на распахнутую дверь подсобки. – Сейчас будет поворот.

– Показывай.

Группа разделилась. Аршинов и Вездеход заняли позицию за дверью. Томский с Шаманом отправились осматривать последний переход.

Глава 19

Где твой нож?

Новый коридор длиной в полсотни метров отличался монументальностью конструкции – массивная арка потолка, внушительной толщины ребристые перегородки по стенам. Все, от бетонированного пола до ламп, забранных стальными решетками, было сработано здесь прочно, на века. Эту гармонию солидности нарушали доски, ведра с застывшим цементом и прочий строительный мусор, небрежно брошенный на полу. Коридор упирался в кладку из красного кирпича. В середине этой стены, явно сложенной для того, чтобы отрезать дорогу куда-то, зиял широкий пролом. Кладку разобрали, разбросав вынутые кирпичи. С инструментами обошлись аккуратнее – два тяжелых лома и кирку прислонили к распахнутой настежь двери какой-то подсобки. Из нее торчал край деревянного ящика. Картину завершали свежие следы армейских ботинок на пыльном полу и башенка из трех консервных банок.

Шаман остановился у начала туннеля.

– Вот и все, Томский. Последний коридор выведет вас к «пятерке». Я остаюсь.

– Метрособаки, Шаман, – напомнил Толя. – Стая скоро будет здесь. Тебе лучше пойти с нами.

– Нет. И это не каприз, Толь. Не боязнь духов. Будет разумнее, если я останусь здесь и задержу псов Дойля. За меня можешь не волноваться – дождусь вас, и мы вместе вернемся обратно. Заодно подстрелю пару метрособак. Если хочешь знать, у меня с ними свои счеты – чертовы псы достаточно меня попугали. Настал мой черед. Не трать время на уговоры. Я остаюсь, а вы займитесь тем, ради чего пришли в Академлаг.

И тут Шаман вдруг вытянул шею, как гончая, почуявшая добычу:

– Книга!

На полу действительно валялась какая-то книга. В отличие от алтайца Томского она не заинтересовала. Он направил луч фонаря на цепочку следов, которую заметил раньше. Было в этих следах что-то странное. Они вели в подсобку, из нее. Ребристые отпечатки армейских ботинок виднелись повсюду, но… Их не было в самом коридоре. Создавалось впечатление, что бродившие здесь люди не могли переступить невидимой запретной черты. Почему? Томский попытался поставить себя на место пришельцев. Они вне всяких сомнений приходили через пролом в стене. Подсобка – понятное дело, там – еда. Скорее всего, еще один армейский склад. Но почему бы не пройти по коридору чуть дальше? Будь он на месте охотников за тушенкой, обязательно заглянул бы за угол. Хотя бы из простого любопытства.

Шаман поднял книгу, полистал и разочарованно швырнул на пол.

– Ерунда. Конторский журнал. Пустой к тому же.

Толя поднял фонарик. Провел конусом света по стенам. Какие-то надписи. Буквы и цифры, понятные лишь тем, кто их сделал. Пятна на местах, где осыпалась штукатурка. Следы сажи…

– Эй, Аршинов, поди сюда! Посоветоваться надо.

Прапор оставил свой пост.

– Толян, их все больше. Сбиваются в стаю. Пора сматываться.

– Успеется. Ты не видишь здесь ничего необычного?

– Хм… Вроде нет. Коридор как коридор. О, черт! Растяжка!

И Толик тоже заметил ее – тонкую проволочку, идущую от перевернутого ведра к груде досок. Перерезающую невидимой преградой путь уходящему Шаману.

– Шаман!!! Стой!!!

Раздался щелчок, и коридор содрогнулся от взрыва.

Шамана отшвырнуло к стене. Прежде чем Томский и Аршинов упали на пол, прикрывая головы руками, громыхнуло опять. Подход к Академлагу оказался нашпигован взрывными устройствами.

Когда пыль осела, Томский увидел Шамана, припорошенного осыпавшейся со стен штукатуркой. Его фонарик лежал неподалеку и вопреки всему продолжал гореть. Желтое пятно света плавало в луже крови. Стон. Шаман пошевелился и вскрикнул от боли.

Толик и Аршинов встали. Внимательно глядя себе под ноги, подошли к Шаману. Услышав шаги, тот открыл мутные от боли глаза.

– Диггер, Толь…

– Диггер тут ни при чем. Помер он. Давай-ка с тобой сначала разберемся. Так, что тут у нас?

Томский снял куртку, оторвал от своей сорочки полоску материи и задрал мокрую от крови блузу. Рана на боку выглядела ужасно. Кроме того, мелкими осколками Шаману посекло лицо. Толя попросил прапора приподнять раненого и принялся обматывать его талию обрывком ткани. Из-за угла выглянул Вездеход. Он хотел о чем-то сообщить, но увидев, что приключилось, не проронил ни слова и вернулся на пост.

– Диггер, – настойчиво мычал Шаман. – Он говорил «кровавые»… Кровавые, Томский.

– Ты о метрособаках? – Толя всматривался в лицо Шамана, пытаясь понять, бредит он или нет. – Диггер много чего болтал. Аршинов, бери его за ноги, аккуратненько.

– Кровавые. Это не случайный эпитет. Псы Дойля идут на запах крови.

Шамана вынесли за поворот коридора и положили на пол. Он сразу схватил Томского за рукав.

– Я стал очень опасным попутчиком. Вспомни, Толик. Метрособаки появились в первый раз, когда…

– У меня носом пошла кровь! – догадался Толя. – Второй раз я увидел их, когда отдирал от вас пиявок. Они почти слепы, но обладают отличным обонянием! Как кровососы…

– И сейчас будут здесь, – закончил мысль Шаман. – Оставьте меня и уходите.

– Ну, нет! – Томский посмотрел на дверь маленькой подсобки. – Никого мы оставлять не будем. Аршинов, как думаешь, в коридоре еще есть взрывная хрень?

– Почти уверен, – кивнул прапор. – Первый взрыв – граната. Второй, судя по звуку, – пехотная мина нажимного действия. Обычно таких по несколько штук ставят. Мне понадобится время на разминирование.

– Тебе не придется этого делать.

– Это еще почему?

– Метрособаки разминируют коридор сами. Пусть себе бегут на запах крови. Мы спрячемся в той подсобке, а когда стая пробежит мимо, отрежем ей обратную дорогу светом фонарей. Переборки, если понадобится, защитят от взрывной волны и осколков.

– Хороший план, – едва слышно прошептал Шаман. – Спешите… Кровавые псы… От Кореи до Карелии…

– Толик! – крикнул Вездеход. – Эти твари совсем оборзели. Я открываю огонь!

– Нет, Коля. Забирай Шестеру. Мы прячемся в подсобке.

Потерявшего сознание Шамана затащили в тесную комнатенку. Когда внутрь наконец забрался и Вездеход с лаской, Томский закрыл дверь и застыл у нее, приложив ухо к стальному щиту. В течение нескольких минут в коридоре царила полнейшая тишина. Потом послышался шорох, стук когтистых лап по полу и недовольное рычание. Томский напрягся. Одна из метрособак, скорее всего, вожак стаи, остановилась у двери. Толик слышал хриплое дыхание зверя. Что же ты встала? Почему не идешь дальше? Разве не чувствуешь – там, за поворотом, целая лужа свежей крови? Нюхай, чудище! Нюхай и иди прочь!

Что если они недооценили умственное развитие этих тварей? Что если псы не поддадутся на уловку и, сбившись в стаю, станут дожидаться людей у двери? Тогда придется вступить с ними в бой. Фактор неожиданности будет утерян. Останется рассчитывать только на пули и свет.

Пес словно услышал увещевания. Толя вновь различил перестук лап. Теперь метрособак было больше.

И тут застонал Шаман. Аршинов сразу прикрыл ему рот ладонью, однако чуткие твари что-то услышали. В коридоре вновь стало тихо, а затем… Дверь содрогнулась от удара. Когти проехались по стали с противным визгом.

Прапор и Томский переглянулись. Аршинов с его горячностью хотел атаковать, но Толя все еще не терял надежды и прижал палец к губам. Ему почему-то казалось, что вожак стаи пребывает в неуверенности. Все еще не решил, куда приложить усилия, и терпеливо дожидается, пока люди себя обнаружат.

– Вездеход, возьми у Аршинова фонарик, – прошептал Толик. – Будешь светить им в глаза.

Вновь потянулись минуты ожидания. Томский уже было подумал, что вся стая собралась у двери, когда тишину разорвал грохот взрыва. Метрособаки все же вошли в заминированный коридор! Пора!

Томский толкнул дверь и оказался лицом к лицу с огромной собакой. Вожак стаи все-таки остался в засаде у подсобки. Он без предисловий прыгнул на Толика. Лапы с крючковатыми когтями опустились, ударили по плечам. Разверстая пасть оказалась в нескольких сантиметрах от лица, горячее зловонное дыхание обожгло кожу. Томский нажал на курок. Прогремевшие выстрелы были глухими – ствол «калаша» упирался в брюхо твари.

Пронзительный визг. Щелчок зубов. Лапы сползли с плеч, разорвав ткань куртки. Пес Дойля упал к ногам Томского. Прогремело еще несколько взрывов. Из коридора выскочили еще две собаки. Они не пытались нападать – убегали в панике, но наткнувшись на свет фонарей Вездехода, жалобно заскулили и повернули обратно. Для порождений вечного мрака свет оказался страшнее, чем перспектива гибели на минах. Новые взрывы сменила полная тишина.

Толик повернул за угол. Куски мяса, покрытые светящейся зеленым шерстью, были разметаны по всему коридору. Одна из метрособак еще билась в агонии. Томский приставил ствол автомата к уродливой голове. Выстрел. Собака дернулась в последний раз и затихла.

Аршинов прошел по коридору, подсвечивая себе дорогу фонариком. Заглянув во все углы, он кивнул Томскому и Вездеходу:

– Собачки отдали свою жизнь не зря. Все чисто.

Он первым вошел в подсобку и присвистнул:

– Ну и ну! Я-то думал, здесь только жратва. Толян, Коля, взгляните на это!

Помещение на самом деле оказалось складом, и не только продовольствия. С правой стороны высокие стеллажи были уставлены картонными ящиками с тушенкой. Слева на полках громоздилось не столь безобидное армейское имущество. В деревянных ящиках и просто так, россыпью лежали гранаты, маслянисто поблескивали горки патронов. Были тут похожие на аршиновские цилиндры динамитных шашек, бухты огнепроводных шнуров, мины знакомых и невиданных конструкций. Отдельно хранились новенькие автоматы, еще с заводской смазкой на стволах.

Склад был организован со знанием дела. Его создатели позаботились обо всем – в дальнем торце высились стопки армейской одежды и стояли несколько десятков пар сапогов разных размеров.

– Я попал в рай! – воскликнул Аршинов, рассматривая богатство. – Море жратвы и арсенал, о котором можно только мечтать! Что еще нужно для полного счастья человеку моих лет и моего размаха? Клянусь Марсом, если бы не дела, я провел бы остаток жизни здесь.

Томский хотел умерить восхищение приятеля какой-нибудь колкостью, но так ничего и не сказал – что-то произошло. Если бы дурное предчувствие можно было сравнить с ушатом вылитой на голову холодной воды, то именно сейчас Толика ею и окатили. Что-то произошло с Шаманом. Его оставили всего на несколько минут, но этого хватило, чтобы свершилось непоправимое.

* * *

Толик вышел за порог и остановился, как вкопанный. Он отчетливо услышал за углом какой-то шорох. Опасаясь спугнуть того, кто шумел, Томский не двигался. Чтобы действовать наверняка, решил дождаться шума и тогда… Прошла минута, другая. Ни одного нового подозрительного звука. Значит – почудилось. Да и откуда взяться звукам? Псы Дойля мертвы. По крайней мере, самые прыткие из них. Да и не только псы. Они не оставили позади себя никого и ничего, что могло бы представлять опасность. Или оставили?

«Это Метро-2. Здесь ни о чем нельзя говорить с уверенностью. На смену одним тварям приходят другие. Ужасы рассеиваются только для того, чтобы принять иную форму и вновь навалиться на людей, которые посмели нарушить покой духов Нижнего мира…»

Томский подошел к подсобке. Все же предчувствие его не обмануло. Первым сигналом близкой опасности была прикрытая дверь, у которой лежал издохший вожак стаи.

«Ты ведь сам распахнул ее, Томский, помнишь?»

Потом – стычка с метрособаками. Все были заняты делом. Ни у кого не было времени прикрыть дверь. Разве что Шаману стало лучше… Чушь! Не может стать ему лучше. Даже если он призовет на помощь всех духов, они не справятся с такой раной. Шаман умирал. Он не мог закрыть дверь, да и не стал бы этого делать.

Толик приоткрыл дверь. Обвел взглядом подсобку. Шаман был один. Уже не лежал, а сидел, привалившись к стене.

Увидев Томского, он улыбнулся. Из уголка его рта потекла тонкая струйка крови.

– Что случилось?! – Томский вошел, поводил фонариком по сторонам и, убедившись, что вокруг никого нет, рухнул на колени рядом с Шаманом. – Ты можешь говорить?

– Могу.

И стал заваливаться набок. Толик обхватил его, чтобы поддержать. Пальцы наткнулись на торчащую из спины рукоятку армейского ножа.

– Слушай внимательно, Томский, – прохрипел Шаман. – Со мной все кончено. Не пытайся помочь, а лучше слушай и не перебивай. Если остановлюсь, вряд ли смогу начать снова…

– Хорошо, Шаман, но…

– Книги. Это – самое важное. Ты вернешь все мои книги в Полис. Надеюсь, Хранители простят меня хотя бы за это. Там есть очень ценные экземпляры. Я завещаю их Полису и прощаю всех… по чьей вине я стал изгоем. Уходить, Толь, надо с чистой совестью. Тот, кто думает, что смерть списывает все, жестоко ошибается. Там спросят. Обязательно спросят… И горе тому, кто не сможет дать ответа.

Шаман говорил все тише. Чтобы разбирать слова умирающего, Томскому пришлось наклониться к самому его лицу.

– Ты наблюдательный парень, Томский. И везучий. Даже слишком. Надо же было из всех книг… выбрать «Жизнь двенадцати цезарей»… Светония! Только на ней одной и была… печать браминов. Ее единственную я унес из Полиса. По твоим глазам было видно – ты счел меня вором… Но я не вор. Я сам был Хранителем, и не рядовым… Лично моими стараниями… библиотека Полиса пополнилась парой сотен… редчайших книг… Я занимался бы этим и по сей день… Если б… Если бы привязанность к книгам не стала… для меня важнее любви к людям… Однажды я и… И пятеро лучших сталкеров отправились… В очередной раз отправились в Великую Библиотеку. Нам повезло – удалось добраться до хранилища, где… Где хранилось много изданий, существующих лишь в одном… экземпляре. На обратном пути… отряд попал в засаду. Библиотекари специально позволили нам беспрепятственно войти… А затем обложили. Со всех сторон. Так случилось, что у меня одного был шанс спасти ребят. Передо мной стоял непростой выбор: люди или книги. Я предпочел последнее, хотя знал: в Полисе у меня много… могущественных врагов… которые только и ждут подходящего случая, чтобы учинить… разбирательство. Перестраховался. Спрятал добытые книги в надежном месте… на поверхности. Опасения оправдались – я был признан виновным в гибели группы. Пришлось бежать. Дальше тебе известно все. Или почти все.

– Шаман, сейчас не время…

– Самое время, друг! – Шаман набрался духа, ухватил Томского за рукав и зашептал горячо: – При всем должном уважении… мир живет по законам Космоса. Судьбу не обманешь, ибо нельзя замедлить или остановить движение небесных светил. Я сделал слишком смелое предположение: решил, что законы Метро исходят из другого источника. Попробовал пойти наперекор року, и сам видишь, что из этого получились. Теперь о тебе. Пора открыть одну страшную тайну: я не волшебник. Не мудрый Гудвин, за которого ты принимал меня все это время, а фокусник. Пришлось пойти на мошенничество. Микстура в твоем пузырьке – простая вода с примесью золы из костра. Я не нашел в древних знаниях моих предков ничего, что бы помогло тебе контролировать темную половину, вот и прибегнул к обычной психологии. Не вода с золой вызывают Желтого, а ты сам. Моя микстура – лишь способ внушения. Такой же, как и щипок, прогоняющий монстра. Все это ты можешь делать простым усилием воли…

Шаман замолчал. Глаза его закрылись. Губы посинели.

– Не умирай! – Толик встряхнул Шамана. – Ты не можешь умереть, пока не скажешь, кто это сделал!

Томский едва не вскрикнул от боли – пальцы Шамана впились в запястье, как клещи. Он открыл глаза. Мутные, уже подернутые пеленой смерти.

– Ты еще спрашиваешь? Желтый. Он побывал на Партизанской раньше вас. Пришел в человеческом обличье. Прикинулся едва живым. Попросил помощи. Я лечил его, а потом он исчез… Пропал. Но я постоянно ощущал его присутствие. Ушел с вами, чтобы отделаться от этого дьявола. Не вышло. Все это время я чувствовал, что он следит за каждым моим шагом. И вот настиг…

Шаман затих, и на этот раз навсегда. Толик опустил его обмякшее тело на пол. Желтый. Опять Желтый. Везде и всегда он. Шаман предсказал свою гибель от руки одного из своих спутников в самом начале похода, и не ошибся. Умирая, он назвал того, кто воткнул ему под лопатку нож, Желтым. Не хотел называть своего убийцу настоящим именем.

Толик яростно мотнул головой. Он перестал понимать что-либо. Когда он успел убить Шамана? Ведь совсем недавно был рядом с Аршиновым и Вездеходом. Не притрагивался к пузырьку. Никаких галлюцинаций за этот короткий промежуток времени не наблюдалось, и все-таки Шаман мертв.

«Пытаешься отыскать зерна рационального в иррациональном? Тогда получай. Почему ты вернулся к Шаману один? Почему никто, кроме тебя, ничего не почувствовал? А все потому, мистер Хайд, что тебе было очень нужно вернуться. Под любым предлогом остаться с Шаманом один на один. Раз и навсегда покончить с человеком, который тебе мешал. Ты просто устранил последнее препятствие на пути Желтого, вот и все».

– Нет, – прошептал Толя, опускаясь на пол рядом с мертвым Шаманом. – Я никого не убивал. Этого просто не может быть. Есть другая разгадка тайны. Существует другой ответ!

Предположим, темная половина стала настолько сильной, что могла отделяться и действовать самостоятельно. Если так… Толя вскочил. Передернул затвор автомата и, злобно пнув дверь ногой, вышел из подсобки.

– Эй, ты? Почему прячешься! Выходи, урод!

Заранее зная, что вызов никто не примет, Томский нажал на курок, выпуская очередь в темноту. И тут же пожалел о спешке. Ему показалось, что за мгновение до выстрела он услышал сдавленное хихиканье.

Толя опять выпустил очередь и рванулся в темноту. Остановился уже через десять метров. Никого. Он попусту тратил нервы и патроны, пытаясь догнать самого себя.

– Ты чего палишь, Толян? – Аршинов остановился у подсобки, заглянул внутрь. – В кого стреляешь, спрашиваю, и что с Шаманом?

Томский ответил, только дождавшись Вездехода. Он хотел, чтобы о виновнике нового злодеяния знали все.

– Только что я зарезал Шамана. Не спрашивайте, зачем я это сделал. Ответа у меня нет. Теперь решайте, стоит ли идти дальше, а главное – стоит ли брать с собой такого непредсказуемого парня, как я. Все.

– У тебя нет ответа? – усмехнулся Аршинов. – Так я тебе больше скажу – у меня его тоже нет. И не будет, пока не осмотрю все сам. А ты, Толян, отдохни. Толка от тебя все равно не будет. Раз записал себя в душегубы, говорить с тобой о серьезных вещах бесполезно. У меня тоже все. Сейчас заткнись.

Пока прапор отчитывал Томского, Носов не терял времени даром. Он вышел из подсобки, покачал головой.

– Не все так просто, Толян. Где твой нож?

Свой нож Томский хранил за голенищем сапога. Он наклонился только из уважения к Вездеходу. Откуда взяться ножу за голенищем, если он в спине Шамана? И все-таки пальцы коснулись рукоятки. Еще не веря собственным ощущениям, Толик достал нож и принялся его рассматривать.

– Ты его еще понюхай и зубами прикуси, – язвительно посоветовал Аршинов. – Твой нож у тебя. Спрашивается: а чей же тогда под лопаткой Шамана?

О, черт! Как он не подумал о такой простой вещи, как орудие убийства. Не удосужился проверить свой нож. В полном смущении Толик сунул нож обратно за голенище.

– Вы правы. Но кто-то ведь напал на Шамана!

– Скажу тебе больше, Томский, – Аршинов направил луч фонарика в темноту. – Этот кто-то идет за нами давно. Твои фантазии, мать их так, мешают нам прищучить этого парня! Хватит спихивать все на болезнь. Заруби себе в нос – есть преследователь. Он из плоти и крови. Такой человек, как мы. Пу-ле-про-би-ва-е-мый! Правда, очень хитрый. Если признаешь это, все встанет на свои места.

– Шаман кое-что сказал мне перед смертью, – не унимался Толя. – Он назвал своего убийцу Желтым. А Желтый – это существо, которое приходит ко мне в кошмарах, предвестник приступов.

– Желтый! – Аршинов презрительно сплюнул. – Любого, кто натянет на себя «химзу» такого цвета, ты зачисляешь в монстры! У тебя и впрямь мозги не на месте, Томский! Окстись, паря!

Толик кивнул: Аршинов прав, надо фильтровать свои видения. Перестать быть козлом отпущения. Хватит брать на себя вину за все, что происходит вокруг. Если кто-то пытается его подставить, надо просто быть начеку и при первом удобном случае вытащить этого «кого-то» из темноты на свет.

План решения одной из проблем был намечен. Оставалось решить другую – отдать последний долг Шаману.

Тело решили оставить в подсобке. Уложили на ящики, принесенные со склада, прикрыли найденной там же плащ-накидкой. Томский положил сверху Библию, доставшуюся от Диггера.

Прощальных речей говорить никто не стал. Дверь в последнее пристанище бывшего Хранителя плотно закрыли и завалили вход строительным мусором.

Аршинов и Вездеход направились к складу и уже свернули за угол, а вот Толик задержался. Что-то не позволяло ему покинуть это место.

– Эй, Томский! Ты идешь?

– Уже!

В свете фонарика что-то блеснуло. В двух шагах от мертвой метрособаки лежала пуговица армейской шинели. Толик наклонился, поднял находку. Таких пуговиц здесь могла быть уйма – как-никак рядом армейский склад с обмундированием. Однако Томский знал точно – эта пуговица не оттуда. Совсем недавно – или тысячу лет назад – он лично подарил эту безделушку мальчику Мишке…

Еще одно вещественное доказательство. Только чего? То ли того, что Желтый обрел способность отделяться, то ли того, что есть человек, которому очень хочется свести с ума некоего Анатолия Томского? Что ж, если у таинственного преследователя и впрямь такой план, то он уже близок к цели.

Толя окончательно запутался и, чтобы не забивать голову неразрешимыми загадками, решил сосредоточиться на главной цели – войти через пролом в кирпичной стене. Там – он был уверен – появится куча других забот.

Часть третья

Люди будущего

Глава 20

Конкистадор Томский

За проломом коридор расширился не меньше чем в три раза, превратившись в прямоугольное помещение. Широкое, с низким потолком и множеством электрических щитов на стенах. Центральной же конструкцией была массивная дверь с закругленными углами и окном-иллюминатором. Уважение внушало одно только колесо поворотно-запорного механизма – его диаметр достигал верных восьмидесяти сантиметров. Махина крепилась к бетонной стене гигантскими завесами и, судя по весу, способна была выдержать атомный взрыв.

Дождавшись, пока к нему присоединятся Аршинов и Вездеход, Толик заговорил шепотом, хотя в этом не было необходимости. Во-первых, потому, что подслушать их никто не мог, а во-вторых, потому, что дверь такого типа обладала, помимо всего прочего, отличной звукоизоляцией.

– В общем, так. Открываем дверь. Я иду первым. Вы – за мной. Дистанция – метров десять. Оружие держать наготове. Я считал, что люди в Академлаге в лучшем случае представлены истлевшими скелетами. Но следы на полу…

– Ты прав, Томский, – кивнул прапор. – Здесь нужно держать ухо востро. С мертвыми вообще проще. А вот с живыми, как показывает моя практика, проблем не оберешься.

Вездеход не стал давать комментариев. Просто помог Шестере взобраться себе на плечо.

Прежде чем взяться за колесо, Толик приподнялся на цыпочки и заглянул в иллюминатор. Рассмотреть что-либо через мутное, покрытое толстым слоем пыли стекло не удалось. Томский сжал колесо и принялся медленно его вращать. Устройство не издало ни звука – им, по всей видимости, недавно пользовались. Возможно, даже смазывали. Еще немного усилий, и стальная махина бесшумно сдвинулась с места, образовав узкую щель. Выждав минуту, Толик открыл дверь ровно настолько, чтобы пройти, и переступил через порог. Света фонаря хватило лишь на то, чтобы вырвать у темноты малую часть помещения, но и этого было достаточно. Томский увидел целый лес аппаратов неизвестного назначения, верхние части которых терялись во мраке.

Отлично! Их можно использовать как укрытия на пути к центру зала. Толя еще не знал, что увидит там, но отчего-то был уверен: ему нужно именно туда. На несколько мгновений замерев у какой-то машины, укрытой чехлом из черного дерматина, и собравшись с духом, он быстро и бесшумно пересек открытое пространство и спрятался за новым механизмом – тоже защищенным чехлом от пыли.

Следующая перебежка была длиннее: от зачехленного аппарата к следующей громадине – цилиндру из белого сверкающего металла с двумя окнами-иллюминаторами и дверью толщиной в добрых пятнадцать сантиметров. Дверь была распахнута. Заглянув внутрь, Толя увидел кресло. На дерматиновом сиденье и спинке остались вмятины – судя по всему, здесь совсем недавно кто-то сидел. К алюминиевым подлокотникам были подведены провода с какими-то датчиками, а на устеленном восьмигранными плитками полу лежал шлем из прозрачного пластика. Томский почти закончил осмотр, когда его взгляд упал на вмонтированный в стену термометр. На вид вполне обычный, если бы не одно «но»: на шкале не было плюсовых делений. Только минусовые, от нуля до двухсот семидесяти трех градусов по Цельсию. Толя не мог похвастаться большими знаниями в физике низких температур (равно как вообще какими-либо знаниями в этой сфере), но прекрасно понял – цилиндр из белого металла был большим холодильником, а в кресле сидел тот, кого замораживали. Ответ на вопрос, кого именно, мог дать только дальнейший осмотр Академлага.

Томский собирался выглянуть из своего укрытия, но тут тишину нарушил чей-то кашель.

В это мгновение Толя узнал сокровенный смысл фразы «волосы встали дыбом». Ему на самом деле показалось, что они шевелятся. Странный аппарат для замораживания людей до минус двухсот семидесяти градусов дал толчок воображению. Томский тут же представил себе простуженного зомби – нынешнего хозяина мертвого городка ученых. Кожу, блестящую от инея, синие губы и неподвижные, покрытые голубоватой коркой льда глаза. Судя по звуку, замороженный мертвец был всего в десятке метров от него.

Томский сжал автомат, обернулся и приложил палец к губам. На лице Аршинова, выглядывающего из-за металлического блина двери, было написано недоумение: прапор тоже слышал кашель. Томскому немного полегчало. Если звук и был галлюцинацией, то массовой. Но вот что делать теперь? Выйти навстречу мертвецу? Попробовать вступить с ним в переговоры? Идея была идиотской, но ничего другого в голову не приходило. Новый звук стал еще большим сюрпризом – призрак… высморкался. Томский еще переваривал это, когда замороженный заговорил:

– Отто, иди к черту! Голову даю на отсечение – человеческий организм не может перенести таких нагрузок!

– А я утверштаю – мошет! Oh, mein Gott! Warum schickst du mich diese Tests?[6] Герр Течъенофф, фы не ученый-экспериментатор, фы – трус!

– Твой бог – Гитлер! Я тебе не позволю устраивать второй Освенцим в столице Советского Союза, нацистская ты морда!

– Zum Teufel mit dir![7]

– Спокойно, друзья мои. К чему эти взаимные оскорбления? Не забывайте, что нам выпала честь жить в третьем тысячелетии. Вы же не хотите, чтобы люди будущего приняли нас за дикарей?

Голоса стихли. Толя машинально оперся рукой на стенку цилиндра и тут же ее отдернул – металл оказался очень холодным.

Судя по голосам, призраков было целых три! И болтали они почему-то не о мрачных перипетиях жизни в загробном мире, а вели какой-то научный диспут. Невидимые Наблюдатели? Они ведь тоже говорили на немецком. Томский наконец нашел в себе силы выглянуть из-за цилиндра.

В круге света подвешенной к потолку люминесцентной лампы стоял большой лабораторный стол. На его стеклянной крышке расположились жестяные банки с тушенкой. Такие же, покрытые густым слоем солидола, Томский совсем недавно видел на складе. Сервировку дополнял алюминиевый чайник и стопка пожелтевших галет.

За столом, устроившись на деревянных, выкрашенных в защитный цвет ящиках, сидели три человека в белых халатах. Самому старшему на вид было лет семьдесят. Бледное продолговатое лицо, жидкая бороденка, седые волосы, большие залысины на изрезанном морщинами лбу. Живые, искрящиеся умом и добротой глаза. Несомненно, это он призывал к спокойствию своих коллег-спорщиков. Вид у старика был уж очень покладистый. Такие умеют сглаживать острые углы, находить компромиссы и останавливать конфликты, затеянные другими. Теперь, когда мир был восстановлен, старик сосредоточился на трапезе. Вместо ножа он использовал скальпель. Опускал его в открытую банку тушенки, старательно намазывал дырчатую галету густым слоем жира и мяса, отправлял в рот и повторял процедуру с очередной галетой.

Вторым был мужчина лет сорока. Полное и круглое лицо его уже само по себе выглядело добродушным. Тщательно зачесанные наверх русые волосы, ухоженная бородка-треугольничек. На выбритых щеках играл слишком яркий, даже бабий румянец. Общую картину немного портила красноватая припухлость под правым глазом. Круглолицый потягивал чай из граненого стакана. Если на старика он смотрел очень почтительно, то на третьего члена трапезы, сидевшего к Томскому в полоборота, – с откровенной неприязнью.

Тот был самым молодым в компании. Худощавое лицо, орлиный нос, коротко стриженные волосы с рыжинкой могли быть у представителя любой национальности. Однако Толик был готов биться об заклад – на непонятном, гортанном языке говорил именно этот парень, и это его обозвал «нацистской мордой» обладатель треугольной бородки и красноты под правым глазом. Несмотря на напряженность ситуации, Томский улыбнулся. Судя по всему, споры этой парочки не всегда ограничивались словесной перепалкой. По меньшей мере, однажды старик-миротворец не успел вмешаться, и Отто засветил Теченко под глаз.

Толик поймал себя на мысли, что думает о странной троице как о живых людях, а не о злобных, жаждущих мести духах Академлага. А как же иначе? Разве духи трапезничают с таким аппетитом, что, наблюдая за ними, глотаешь слюнки? Разве обитатели Нижнего мира ссорятся и говорят с акцентом? Нет. Если бы Шаман был жив, он наверняка согласился бы с выводом Томского. Тут другое. Это люди. Обычные, из плоти и крови. То есть, необычные, конечно, но…

Между тем Отто вынул из нагрудного кармана халата очки в тонкой круглой оправе. Когда он водрузил их на переносицу, Толик почувствовал сильное желание вытянуть руку и гаркнуть: «Хайль!». Если Отто без очков просто походил на немца, то Отто в очках можно было смело помещать на плакат и вывешивать в Рейхе.

– Исай Алъександровитч, если съечас я вам не нушен, то займусь своим дьелом.

– Нет-нет, голубчик, ваша помощь мне сегодня не потребуется. Собираюсь, знаете ли, поработать с чертежами.

– Мне тоже не повредит изучить пару-тройку проб, – Теченко отставил стакан и встал. – Думаю, товарищ Куницын, удивить вас своими успехами уже в ближайшие дни.

– А я никогда в вас и не сомневался!

Так Толик узнал полное имя старика, который явно был лидером этой троицы. Данных было вполне достаточно для того, чтобы свести с хозяевами Академлага короткое знакомство, но Томский решил немного повременить. Понаблюдать и подготовиться к контакту. Ведь на деле эти субъекты могли оказаться не столь безобидными, как казались.

За столом остался один Куницын. Он дожевывал свою галету и задумчиво поигрывал скальпелем.

Теченко остановился у другого стола, заставленного колбами и стойками с пробирками. Зажег настольную лампу. Послышался писк.

В клетке на краю стола копошилось несколько крыс. Экспериментатор открыл проволочную дверцу, вцепился пальцами в загривок ближайшей крысы и вытащил ее наружу. Серый зверек отчаянно сучил лапами. Впервые в жизни Томский посочувствовал грызуну. В правой руке Теченко блеснул шприц. Игла вонзилась в спину крысы. Оттянув поршень, Теченко наполнил колбу кровью зверька, потом не глядя сунул крысу в клетку, повозился со шприцом и приник к окуляру большого старомодного микроскопа.

Загадка покраснения под глазом разъяснилась. Зря Толик грешил на несдержанность Отто. А еще он понял: эти люди работали. Занимались своим привычным делом, старались добиться каких-то успехов. Кто же они? Товарищ… Подобное обращение было в ходу у коммунистов. Неужели рука Москвина дотянулась и до Метро-2?

Эта версия выглядела самой логичной. Красные отыскали Академлаг и устроили в нем новую секретную лабораторию. С них станется. Присутствие же здесь немца могло означать, что разработки ведутся совместно с Рейхом.

Томский поморщился. Опять проклятая политика! Он не в том положении, чтобы вновь ввязываться в бесконечные разборки и временные альянсы красных и коричневых. Неужели хоть сейчас нельзя обойтись без всего этого?

Громкий хлопок заставил Толика забыть о теории и сосредоточиться на практике. Он принял звук за выстрел, но ошибся. Хлопок произвел Отто. Он склонился над большим стеклянным сосудом, наблюдая за выплывающим из него облачком пара, и, по всей видимости, остался недоволен увиденным. Скривив губы, немец оставил в покое сосуд и перешел к аптечным весам, где принялся насыпать на одну чашку какой-то серый порошок из миниатюрной пробирки. Маленькими дозами, постукивая кончиком пальца по стеклу.

Томский вернулся на исходную позицию. На вопросительные взгляды Аршинова и Вездехода покачал головой:

– Ничего не понимаю. Их трое. Два русских, один, вроде бы, немец. Ученые. Никакие не духи, живые люди.

– А тебя, я вижу, это не радует? – саркастически хмыкнул прапор. – Понимаю, лучше, конечно, с духами, но… На безрыбье и рак, как говорится. Беру свои слова насчет мертвых и живых обратно. Придется, Толян, иметь дело с людьми. Мои соболезнования.

Толя молчал. Им повезло. Фантастически. В Академлаге жили. А уж откуда взялись эти люди – дело пятое.

– За дело, что ли? – прапор нетерпеливо передернул затвор автомата. – Возьмем парней на мушку, мигом выложат все, что знают.

– Не торопись, Лёха. Вездеход, тебе слово.

– Они вооружены? – карлик нежно поглаживал Шестеру, сидевшую у него на плече. – Представляют угрозу?

– У старика скальпель. Он намазывает им тушенку.

– Тогда никаких «на мушку». Надо спокойно поговорить.

Толя кивнул:

– Правильно. Я иду первым, вы – сзади. Не обнаруживайте себя раньше времени. Если что – прикроете.

– Эх, а лучше бы все-таки на мушку! – разочарованно вздохнул прапор. – По личному опыту знаю. Автомат Калашникова, брат, – самый надежный путь к взаимопониманию!

Под разглагольствования Аршинова Толик передал Носову «инструмент для налаживания взаимопонимания» и, уже не скрываясь, направился к столу, за которым сидел Куницын. Самим коротким путем.

Сначала старик услышал шаги. Подняв голову, встретился взглядом с Томским. Пальцы его задрожали, скальпель упал на стеклянную крышку стола. Блимц!

– Здравствуйте! – Толя приветливо улыбнулся. – Здравствуйте, Исай Александрович! Меня зовут Анатолий Томский.

– З-з-здравствуйте…

Куницын раскрыл рот, но из него вырвалось только какое-то сипение. Продолжить он смог лишь после того, как набрал полную грудь воздуха.

– Здравствуйте, дорогой товарищ Томский. Извините, не вижу, кто вы по званию. Ох, что за ерунду я несу… Друзья мои! Бросайте все. Сюда! Да где же вы?! Скорее сюда! Ох…

Поток слов оказался слишком большим. Старик потерял дар речи. Он просто улыбался. По дряблым щекам текли слезы. Томский хотел сказать что-то, подошел ближе, чтобы успокоить Куницына. Не успел. Старик рухнул на колени и, завладев ладонями Толика, принялся их целовать.

Томский был потрясен не меньше ученого. Он не знал, что делать. В голове вертелись обрывки мыслей. Вспомнилась некогда прочитанная история индейцев майя, которые приняли испанских конкистадоров за богов, спустившихся с небес. Услужливая память тут же отыскала подходящий случаю сюжет из поэтического наследия Гумилева:

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду…

Глава 21

Возврат к жизни

Изрядно повозившись, Томскому удалось, наконец, поднять Куницына с колен и усадить на стул. Старик все еще не мог говорить, лишь тер ладонями мокрые щеки и тряс седой головой. На его зов пришли Теченко и Лютц. Они тоже молчали и с нескрываемым удивлением рассматривали вооруженного незнакомца. Тем временем Аршинов убедился, что обитатели Академлага не представляют опасности, и покинул укрытие. Подошел к Толику и Вездеход. При появлении карлика по лицу Отто пробежала тень. Он поспешил опустить глаза.

Однако самое большое впечатление произвел на ученых выход Шестеры. Почувствовав, что находится в центре внимания, ласка с величавой неторопливостью проследовала к столу, запрыгнула на стеклянную крышку, обвела всю компанию победным взглядом и принялась уплетать тушенку из раскрытой банки. Война войной, а обед по расписанию.

– Über mein Gott! Was soll das[8]? – прохрипел Отто, судорожно подергивая кадыком. – Што это за звер?

– Гм… Интересно, – на лице Теченко отчетливо читалось желание незамедлительно взять у ласки пробу крови, а затем поместить животное в клетку для дальнейшего изучения. – Обратите внимание, товарищи, у него шесть лап!

– Новая порода, выведенная гениальными советскими учеными! – воскликнул обретший дар речи Куницын. – Я знал, я верил, что наша наука шагнет очень далеко! Подумать только: шесть лап!

Вездехода перестал забавлять интерес троицы к ласке. Он подошел к столу, сгреб зверька в охапку и прижал к груди.

– Не он, а она. Ее зовут Шестера. И она вывелась сама по себе. Гениальные советские ученые тут ни при чем.

– Я понимаю. Все понимаю, – поспешно закивал головой Исай Александрович. – Да вы присаживайтесь, товарищи! Мне, признаться, так неловко, что вы застали нас… гм, в рабочем, так сказать, обличье… Отто, друг мой, принесите, пожалуйста, чистые халаты. Да-да. Мы работаем. Продолжаем свои исследования и готовы представить партии и правительству полный отчет об успешном завершении эксперимента. Данные почти готовы. И это поразительно, товарищи! Пульс и давление у всех в норме. Поначалу ощущалась легкая слабость, но уже все прошло. Теперь только – зверский аппетит. Да садитесь же!

Томский принял приглашение и опустился на стул. Какие гениальные советские ученые? Какие партия и правительство, к свиньям собачьим? Старичок, наверное, не в себе. Пульс и давление у него в норме, с аппетитом тоже все в порядке, а вот крыша, явно, протекает. Такое случается у эмоционально-неустойчивых личностей от жизни в замкнутом пространстве.

– Видите ли, Исай Александрович…

– Вдвойне приятно, что вам, представителю власти, известно мое имя! – улыбнулся Куницын. – По известным нам обоим причинам, я, так сказать, на некоторое время выпал из списка московской профессуры и искренне рад, что не забыт в научных кругах…

– Товарищ Куницын, – Томский увидел, что Аршинов собирается заговорить, и наступил ему на ногу. – Для начала мне и товарищам хотелось бы в общих чертах ознакомиться с вверенным вам объектом. И заодно, будьте так любезны, познакомьте нас с вашими коллегами.

– Сию минуту-с, – Исай Александрович так волновался, что никак не мог попасть руками в рукава принесенного Лютцем свежего халата. – Думаю, начать надо с Тараса Арсеньевича Теченко. Выдающийся ученый, зоолог. В прошлом заведующий кафедрой естественных наук Киевского университета. Скажу вам по секрету, работы Тараса Арсеньевича высоко оценивал сам товарищ Несмеянов[9].

– Высоко! Тоже мне сказали! – недовольно буркнул Теченко. – Несмеянов – ортодокс и фарисей. Он зациклился на своей органической химии так, что дальше носа не видел. Да, я считал и продолжаю считать Александра Николаевича гениальным ученым, но… Жаль, что уже не смогу ему сказать все, что думаю, в лицо.

– Ах, оставьте, Тарас Арсеньевич! – Куницын воздел руки к потолку. – Товарищам совершенно неинтересны ваши претензии к Академии наук. Итак, второй мой коллега – Отто Лютц. Известен в научных кругах Германии как специалист по проблемам замораживания живых организмов. Благодаря его смелым экспериментам мы и смогли продвинуться так далеко.

– Вы и про звание его в Вермахте скажите, – язвительно скривился Теченко. – И про заслуги перед Третьим Рейхом. Герр гауптман! Тьфу! Да не забудьте поведать, что свои смелые эксперименты он ставил отнюдь не на лягушках!

– Ты есть – английский шпион! – стекла очков Лютца запотели от гнева; он наклонил голову и двинулся на Теченко со сжатыми кулаками. – Ты – предавал свою Родину! Я слуши́л великий Германия по убьешдениям! Ты – за дьеньги! За тридцать сребреньиков! Йуда!

– Товарищи, немедленно прекратите! – Исай Александрович схватил Отто за плечи и с неожиданной для своего возраста силой оттолкнул его в сторону. – Я тоже шпион. На три иностранных разведки работал. Но это все в прошлом. Я уверен, что наверху давно во всем разобрались. Именно поэтому за нами и прислали товарища Томского! Правда?

Толик пребывал в замешательстве. Теперь выяснилось, что пара людей в белых халатах – шпионы, а третий – вообще офицер гитлеровской армии. Может, по распоряжению Москвина в бывшем городке ученых основали приют для умалишенных? Томский осмотрелся по сторонам, вполне готовый к встрече с Наполеоном и Чингисханом. Какую манеру поведения выбрать? Пока – выжидательную. Узнать о странной троице как можно больше, а уж потом решать, как поступить.

– Правда, – кивнул Томский. – Наверху во всем разобрались. Товарищ Москвин лично занимался вашим делом.

– Товарищ Москвин? – Куницын произнес фамилию генсека с придыханием, свидетельствующим о безграничном уважении к генсеку. – Простите нашу неосведомленность. Сами понимаете – столько лет… Значит, товарищ Москвин. Значит, он сейчас возглавляет КПСС?

– Он руководит Красной линией.

– Линией? – брови Исая Александровича удивленно поползли вверх. – Ах, я понял! Линией партии.

– Колеблется он относительно линии партии, а остальные вместе с линией партии колеблются, – встрял в разговор Аршинов. – А вообще, товарищи, может, обед на первое, а разговоры – на второе? Тут у вас, я смотрю, и тушенка, и галеты, аж слюнки текут. И чай, небось, настоящий?

– Мы не жалуемся на паек, – заверил Куницын. – Правда, после пробуждения нам пришлось искать склад продовольствия. Нас забыли предупредить о точном его местонахождении, но мы не в претензии. Теперь все в полном порядке.

– Я тоже люблю червячка заморить сразу после пробуждения. – Аршинов вооружился скальпелем и нанес на галету слой тушенки сантиметров в пять толщиной. – Отто, братишка, сообрази кипяточку! Вездеход, угощайся! Смотри сколько здесь всего. Люблю повеселиться, особенно…

– Товарищ Аршинов – наш специалист-взрывотехник, – Томский поспешил перебить бесцеремонного и грубого прапора. – Он – большой шутник.

– И почти мой коллега! – с воодушевлением воскликнул старик. – Я ведь, как вы, возможно, знаете, – конструктор стрелкового оружия. В свое время даже возглавлял Тульское ЦКБ. Мои последние разработки касаются холодного оружия на пневматике. Обязательно покажу вам кое-что. Это – очень интересно. Но перед тем, товарищ Аршинов, я намерен вас поругать.

Челюсть прапора не отвалилась лишь потому, что рот был набит до отказа. Аршинов перестал жевать и уставился на Куницына округлившимися глазами, а тот шутливо погрозил пальцем.

– Понимаю, что подходы к объекту были заминированы для нашей же безопасности, но все-таки стоило поставить нас в известность. Ведь если бы не наблюдательность товарища Теченко, мог бы произойти несчастный случай.

«И произошел», – Томский едва не произнес эти слова вслух. Теперь стало ясно, откуда взялись следы у склада. Они оказались менее бдительными, чем товарищ Теченко, и в результате погиб Шаман. Одна загадка разгадана. Но сколько их еще осталось!

– М-да. Тут мы прокололись, – Аршинов кивнул с умным видом. – Со взрывчаткой вообще надо быть поосторожнее. Вот у меня в части случай был…

Толя с опаской слушал рассказ прапора о том, как ушлая солдатня ухитрялась продавать взрывчатку браконьерам. Он боялся, что Аршинов ляпнет что-нибудь такое, отчего их авторитет в глазах Куницына резко упадет. Боялся не напрасно. Лицо Исая Александровича все больше мрачнело. Он явно ожидал услышать от гостей чего-то другого.

Что касается Теченко и Лютца, то их поведение тревожило больше всего. Минуту назад ученые готовы были растерзать друг друга из-за идеологических разногласий, а теперь оживленно перешептывались.

Томский воспользовался болтовней прапора как отвлекающим маневром. Он лихорадочно прокручивал в мозгу все, что говорил Куницын и его друзья, пытаясь понять, откуда взялась вся эта троица… КПСС. Многозначительное, «наверху разобрались». Куницын с товарищами вели себя так, словно свалились с Луны. Или слишком заработались. А почему бы и нет? Непросроченная тушенка, галеты, настоящий чай. О таких деликатесах другие жители Метро давно и прочно позабыли. Можно размышлять об использовании пневматики в стрелковом оружии, принципах замораживания живых тканей и прочей ерунде, когда брюхо набито, ты разгуливаешь в белом халате, а вокруг тепло и светло. И сам ты, судя по всему, палец о палец не ударил ради всего этого. Что и говорить, Москвин умеет создавать условия своим… Стоп! Куницын ничего не слышал о Москвине. И что из этого следует? Идеологическая машина красных дала сбой? Тысячу раз «нет»! Руководитель секретной лаборатории должен быть в курсе такой мелочи, как фамилия генсека Коммунистической партии Московского Метрополитена. Черт! Он вообще говорил о КПСС!

Толя чувствовал, что разгадка странного поведения обитателей Академлага близка. Ответ просто вертелся на языке, но упорно не желал оформиться в слова.

Аршинов, тем временем, закончил свой рассказ и ожидал услышать смех слушателей, но вместо этого воцарилась мертвая тишина. Куницын нервно теребил пальцами край халата. Затянувшуюся паузу нарушил Вездеход:

– Я хочу отправить Шестеру домой. Пусть отнесет Грише записку о том, что у нас все в порядке. А мы заодно узнаем, что новенького на станции.

– Отправляй.

– Елене от тебя передавать привет?

«Черт бы побрал тебя, Носов! Только этого еще не хватало. Куницын принимает их за больших начальников, а ты лезешь со своими посланиями. Отстань. Не видишь разве, что ситуация может выйти из-под контроля?!»

– Не стоит, Ни… товарищ Носов.

– А что, товарищ Томский, ваше животное способно исполнять функции курьера? – оживился Куницын.

– Может, может. Вот товарищ Носов у нас, так сказать, за кинолога… Как насчет осмотра объекта?

– Конечно, товарищ Томский, – Куницын встал. – И все-таки, простите великодушно, кто вы по званию?

– Майор, товарищ Куницын.

– Министерство государственной безопасности?

– Ее самой.

Толя понимал, что врет очень неумело. Это было заметно по напрягшемуся лицу старого ученого. Все-таки не просто какой-то там конструктор. Пожил, знает жизнь и людей. Поймать на лжи такого молокососа Исаю Александровичу ничего не стоит. И все же говорить с ним начистоту пока рано. Томский не знал почему, но чувствовал – рано.

– Значит, попьем чайку и приступим? – Куницын не сводил глаз с Вездехода, который успел написать записку и теперь засовывал ее Шестере под ошейник, нашептывая ласке что-то на ухо. – Товарищ Отто, что там у вас с чаем?

– Все готово, Исай Альександрович!

Из-за махины, похожей на ракету, высунулась голова Теченко.

– Товарищ Куницын, срочно требуется ваша помощь.

– Другого времени не нашел?

– На одну минутку!

– Простите, товарищи. Таков уж ученый народ – если что втемяшат себе в голову… Я моментально!

* * *

Оставшись наедине с Аршиновым и Вездеходом, Томский дал волю душившей его ярости:

– Вы, что не можете помолчать? Один несет бред о солдатах-жуликах, другому приспичило письма отправлять! Разве не доперли? Мы под подозрением! Эти люди ждали важных гостей, а тут заявились три оборванца.

– Плевал я на их подозрения! – буркнул Аршинов. – Что эти крысы лабораторные могут нам сделать? Им только ствол покажешь – мигом в обморок свалятся.

– Идиот. Ладно, проехали! – Томский зло отмахнулся. – Что вы думаете обо всем этом?

– Думаю, парни немного не в себе, – пожал плечами прапор. – Слыхал о таком. Горячкой замкнутого пространства называется.

– Странные они, – поддакнул Носов. – Но… умные. А что тебе до их странностей? Пусть помогут тебе вылечиться, и мы уйдем, оставив их наедине со своими тараканами.

Появился Куницын в сопровождении Лютца. Отто нес на каком-то лабораторном подносе три стакана чая. Он поставил их на стол и даже поклонился. Томскому этот жест напомнил забегаловки на Черкизоне, где каждый официант из кожи вон лез, чтобы заработать в качестве чаевых пару патронов.

– Мы тут посовещались и решили, что экскурсию по объекту начнет Отто, – объявил Куницын. – Как-никак именно его разработки сделали возможным постановку столь грандиозного опыта. Теперь, когда он успешно завершился, именно товарищ Лютц получает право, так сказать, пожать лавры.

Речь Куницына заставила немца зардеться. Он стыдливо опустил глаза, снял очки и принялся протирать стекла полой халата. Затем откашлялся:

– С вашьего позволения несколько слоф о теории заморашивания. Что мы понимаем под анабьиозом? Это есть состояние полного, но обратьимого прекрасчения шизнедеятельности. Тьермин «анабьиоз» был предлошен в конце дьевьятнадцатого века моим земляком, великим немецким ученым Вильгельмом Прейером в его трудах по исследованию феномена временного прекрасчения шизнедеятельности. Греческие слова «ана» – «вверх» и «биос» – «шизнь» в софокупности переводятся как «возврат к шизни». Впрочем, этот тьермин считается не очень удачшным, и вместо него часто используют тругие названия. Например, «биостаз», «абиоз», «криптобиоз», «мнимая смерть», «скрытая шизнь» и так далее, товариши…

Томский потягивал ароматный чай и смотрел на Лютца, который явно оседлал любимого конька. Свою лекцию немец читал быстро, подкрепляя каждое слово жестами. Даже его акцент стал не так заметен.

Поначалу Толик порывался прервать лекцию, но быстро увлекся рассказом Отто о высушенных червях, которых некий Левенгук оживлял при помощи воды, об успехах других приверженцев анабиоза, ухитрявшихся высушивать и замораживать отдельные органы и ткани уже не червей, а позвоночных.

Лютц оказался отличным рассказчиком. Он даже сделал экскурс в древнюю историю, отметив упоминания египетских светил науки о том, что некоторые замороженные рабы оживали после оттаивания.

– Тьем не меньее, все успешно проветенные опыты не сводились к полному заморашиванию. Вода в клетках не замерсать полностью, а лишь сильно охлашталась, приводья не к прекрасчению шизнедеятельности, а лишь к ее замедлению. Мы шагнули значьительно дальше…

Лекция захватила не только Толика. Вездеход и Аршинов тоже слушали с раскрытыми ртами, Куницын беспрестанно кивал головой и улыбался, а Теченко оставил свой микроскоп в покое и присоединился к остальным, встав за спиной Томского.

– Мы сделали радикальное предполошение! – с нескрываемым торжеством в голосе объявил Лютц. – Шизнь чьеловека можно продлить на любой срок, путем его цьиклического заморашивания и оттаивания. Перед нами открылись… Die riesigen Perspektiven![10] Прошу прошенья… Громадные пьерспективы по ошьивлению и омолашиванию людей.

– Ничто так не омолаживает, как возвращение к ошибкам молодости, – шепотом сообщил прапор, наклонившись к уху Толика. – Интересно, куда клонит герр гауптман?

Последние слова прапора оказались тем самым включателем, который привел Томского к пониманию того, что происходит вокруг. Гауптман. Звание в армии нацистской Германии. Армии, разгромленной почти девяносто лет назад! Продление жизни путем циклического замораживания и оттаивания. Нет, эти люди не свалились с Луны. Куницын не знал генсека Москвина по той простой причине, что…

– А сьейчас предлагаю осмотреть установку, которая так блистательно доказала правильность моих теоретических наработок! Ich bitte![11]

Толик хотел встать, но не смог: внезапно все поплыло перед глазами. Пальцы разжались, стакан с недопитым чаем упал на стол. Томский сделал новую попытку, но почувствовал, как руки Теченко легли ему на плечи и прижимают к стулу.

– Сидеть, товарищ Томский! В вашем положении дергаться бесполезно.

Толик увидел, как прапор уронил голову на стол, а Вездеход схватился руками за горло и судорожно раскрывает рот, словно ему не хватает воздуха. Чай! Такой ароматный и приятный на вкус. С настоящим сахаром и еще чем-то, менее съедобным. Куницын с дружками их перехитрили. Пришельцы из прошлого сумели отравить всезнающих людей будущего. Теряя сознание, Толя увидел улыбающееся лицо Лютца. Нацистского ученого, который ставил свои опыты не только на лягушках.

Глава 22

С позиции силы

– Привет!

Томский открыл глаза и тут же зажмурился.

– Смотреть на чистый свет всегда немного больно. Люди так привыкли к полутонам. Все, что не содержит примеси, вызывает у них отторжение. Смотри, Томский, смотри и ничего не бойся. Чистый свет выжигает глаза лишь тем, чей груз слишком велик.

Голос Шамана. Но он ведь умер? Или эта смерть только приснилась? Нет. Воспоминания о ней были слишком яркими для сна. Взрывы. Обильно кровоточащая рана на боку. Нож под лопаткой. Не могло такое присниться. Жизнь может быть утопией, смерть – всегда реальна.

Толик послушался совета и открыл глаза. Свет вновь полоснул по ним своим сверкающим лезвием, но уже не так сильно, как в первый раз.

– Вот ты и у меня в гостях. Как видишь, россказни о том, что за гранью ничего нет, – ложь. Здесь есть все.

Шаман в своем балахоне с тряпичными змеями и с повязкой на лбу сидел у подножия огромного дерева. Гладкая кора исполина выглядела, как черный камень. Ствол толщиной в два метра, крона теряются в сиянии ослепительно-белого, не имеющего источника света. Он был настолько ярким, что насквозь пробивал изумрудные листья каплевидной формы, делая видимыми каждую прожилку на них. Все ветви подчинялись строгой симметрии и отходили от ствола через равные расстояния. Листва, довольно редкая внизу, в вышине становилась такой густой, что не было видно веток. Дерево не бросало тени на окружавшую его зеленую траву. Не отбрасывал тени и Шаман. Толя взглянул себе под ноги, обернулся. У него тоже не было тени. По всей видимости, таково было свойство чистого света.

– Жизнь, как видишь, продолжается и здесь, – рассуждал Шаман. – Выглядит немного искусственно, как и все то, что является чистым. Ведь ничего абсолютно чистого в реальности не существует. Даже обычную аш-два-о можно получить только в лабораторных условиях. Отсюда и легенды о хождении по воде. Если ее касается человек, чьи помыслы чисты и прозрачны, вода становится абсолютно чистой. С точки зрения физики ее поверхностное натяжение увеличивается в разы. Такой воде ничего не стоит выдержать вес взрослого человека.

– К чему все это говоришь? – Толя осматривался, пытаясь зацепиться взглядом хоть за какой-то ориентир. Бесполезно. Вокруг гигантского дерева простиралось зеленое поле без конца и края. – Чем мне может помочь знание поверхностного натяжения чистой воды?

Шаман улыбнулся. Только сейчас Томский заметил неземную безмятежность в каждой черточке его лица.

– Ах, Толя, Толя! Тебе бы все разжевать да в рот положить. Я всего лишь хотел сказать, что в реальной жизни нельзя отделить свет от тени, добро от зла, а доктора Джекила от мистера Хайда. Это будет противоестественно. Инь и ян. Отрицательный и положительный полюса магнита. День и ночь. Единство и борьба противоположностей поддерживают всемирное равновесие. Твоя проблема не уникальна. Тень есть у всех, а избавиться от нее можно лишь здесь – под сводами Мирового Дерева.

– Ты хочешь сказать, что присутствие в моей голове какого-то маньяка нормально?!

– Более чем. До тех пор, пока он не пытается нарушить равновесие. К сожалению, именно это с тобой и случилось. Гармония вернется после того, как Желтый перестанет претендовать на контрольный пакет акций твоего мозга.

– И что же мне делать?

– Указать темной половине на ее место. Что еще непонятно? Борьба с нею продлится до конца твоих дней. Оружие Желтого – страх. Твое – свет путеводной звезды. Шансы равны, Анатолий.

– Свет путеводной звезды? Ты имеешь в виду…

Толик сунул руку в карман, и в этот момент из гущи листвы раздался хриплый смех. Веревка с петлей на конце скользнула под подбородок Шамана. Рывок, и алтаец повис на аркане, как тряпичная кукла. Еще один рывок, и он исчез в ветвях Мирового Дерева.

Вместо него вниз спрыгнул Желтый. На нем была головная повязка Шамана и его балахон, вот только змеи из полосок ткани ожили, превратившись в безглазых червей. На повязке же вместо причудливого рисунка появился орнамент из черепов и скрещенных костей.

– При всем должном уважении, Томский, ты забываешь о равновесии! Наша дуэль должна проходить честно, по-мужски, один на один. А ты опять обращаешься за помощью к посторонним. Где же, спрашивается, гармония и всемирный баланс?! Мне постоянно приходится кого-то изолировать! Непорядочно, Толян. И, тем не менее, твоих надоедливых дружков уже нет. Одного я распял, второго скормил карги. Счет два ноль в мою пользу!

Желтый, как всегда, использовал чужую манеру поведения, принадлежащие другим слова, трансформируя их в свои уродливые образы.

– Прекрати!

Рука Томского все еще оставалась в кармане. Пальцы нащупали шнурок; Толик потянул за него и достал пуговицу. Желтый кругляш обжигал пальцы. Не задумываясь над своими действиями, Томский вытянул руку в направлении Желтого. Пуговица превратилась в раскаленный добела шар. Сгусток чистого света. Толик не видел, как и в какой момент исчез Желтый. Его просто не стало.

Вместо гладкого ствола Мирового Дерева Томский увидел перед собой шершавую бетонную стену и круглое отверстие, прикрытое литой декоративной решеткой. Звезда в лавровом венке. Окно в мир Невидимых Наблюдателей. Толик ожидал услышать шепоты и вздохи, но вместо этого раздался голос Отто:

– Пьять. Самое большее дьесять минут. Они придут в себя и смогут отвьечать на вопросы.

* * *

Голос доносился вовсе не из-за решетки. Лютц стоял где-то за спиной, но повернуться к нему лицом Толик не мог: руки были связаны за спиной, а лодыжки прикреплены к ножкам металлического стула несколькими витками толстого кабеля в белой изоляции. Ах, да! Он в Академлаге. В плену у людей, которые должны были умереть много лет назад, но оказались живее всех живых благодаря циклическому замораживанию и оттаиванию.

Томский закрыл глаза. Не стоит показывать Куницыну и компании, что он пришел в себя. Сначала необходимо собраться с мыслями и быть готовым отвечать на вопросы, которые, по словам Лютца, ему собираются задавать.

«А чего, собственно, собираться? Зачем юлить? Может, взять, да и выложить все начистоту? Нет никакой КПСС, не будет указаний сверху. Партия и правительство забыли о вас, граждане замороженные, еще до того, как сами канули в небытие. Ваши блистательные разработки нужны скрипучей телеге под названием Метро как пятое колесо. Это ж надо так проколоться! Совершить длиннющий прыжок во времени и попасть не в светлое коммунистическое будущее, а в кромешный ад! Наши соболезнования, Исай Александрович!»

Томский поморщился и мысленно перечеркнул воображаемые строчки своего выступления перед публикой из благословенных пятидесятых. Неизвестно, как они отреагируют на сообщение о том, что мир ухнул в пропасть, а вместо красных флагов на зданиях министерств сидят птеродактили. Могут решить, что над ними издеваются. Могут получить такой шок, что поддадутся первому порыву и прикончат гостей из будущего. На Руси всегда предвзято относились в гонцам, приносящим дурные вести. Иногда ругали матерными словами, иногда заливали в глотку расплавленный свинец. Нет уж. Пусть первыми переговоры начнут они, а Томский заговорит лишь после того, как будут обозначены куницынско-лютцевские позиции.

Толя вдруг поймал себя на мысли, что испытывает дежавю. Он опять в секретной лаборатории. Щиколотки и запястья вновь скручены проволокой. Отличие лишь в том, что профессор Корбут предпочитал работать с лежачими пациентами, а профессор Куницын привязывал подопытных к стульям. Разница весьма и весьма несущественная.

«Так-то, Томский. За что боролся, на то и напоролся. Может статься, товарищ, что вместо лечения от генетического модификатора ты получишь полный курс оттаивания-замораживания сроком лет на пятьдесят…»

– Толик. Эй, Толян! Ты как?

– Нормально, – прошептал Томский в ответ на шепот прапора. – Если бы не твоя любовь к халявному чаю, то было бы еще лучше.

– Хрен с ним с чаем. Ты на эти решетки погляди!

– Уже видел.

– Выходит, что на той станции мы этих клоунов слышали.

– Ага. И учти, эти клоуны могут тебе сейчас клизму поставить, а ты и не пикнешь.

– Пусть только попробуют!

Аршинов сидел справа от Томского и тоже был тщательно привязан к стулу. Вездеход занимал левый стул. Толик забеспокоился. Случайно или намеренно ему отвели почетное место в центре? Ученые явно считают его главным, и если что-то будет не так, то пыхтеть всерьез придется в первую очередь именно ему…

Послышались шаги, и перед пленниками появился Куницын. Выглядел он очень взволнованно, хотя и пытался это скрыть.

– Анатолий Томский – ваши настоящие имя и фамилия?

– Не вижу необходимости скрываться за псевдонимом. Я не настолько известен.

– Хорошо. Только один вопрос, Анатолий. Он не имеет отношения к делу, но… Как он умер? Это было покушение?

– Кого вы имеете в виду, Исай Александрович?

– Его. Самого, – Куницын пригнулся, словно опасаясь удара палкой по спине. – Сталина.

– Своей смертью он умер, – ответил за Томского Аршинов. – Удар его хватил. На ближней даче. Сутки на полу провалялся. Два дня без врачебной помощи – тут хошь не хошь, а умрешь.

Куницын нервно ломал пальцы.

– Легкая смерть. Он такой не заслужил…

– Мы-то здесь при чем? – не унимался прапор. – Не вижу связи между легкой смертью Сталина и тем, что нас привязали к стульям. Может, хватит дурака валять, товарищ Куницын? Освободите нас, и мы забудем об этом досадном происшествии.

– Решать это не мне, – покачал головой старик. – Все будет зависеть от степени искренности, с которой вы будете отвечать на вопросы. После смерти Сталина во главе страны, конечно же, встал Лаврентий Павлович?

– Не встал, – буркнул Аршинов. – Расстреляли его в конце пятьдесят третьего. Как врага народа. Так что можете смело нас развязывать.

Куницын приблизился к Толику, наклонился над ним.

– Ваш друг лжет? Меня не проведешь. Если Берию расстреляли, наш проект должны были закрыть, а он успешно завершился. Честно Анатолий: Лаврентий Павлович ведь стал генсеком?

– Аршинов сказал правду. Как это ни печально, но ваш проект действительно закрыли.

– Исай Александрович, о чем вы болтаете с этими шпиками? – подошел Теченко. – Я их насквозь вижу. Из СМЕРШа, правильно? Или теперь ваша контора по-другому называется?

Толик промолчал. Не потому, что его поразил вопрос Теченко. Неприятно удивило другое: на плече зоолога висел трофейный автомат. Томский узнал свое оружие. Раз ученые начали вооружаться – дело плохо.

– Молчите? – Теченко обошел вокруг трех стульев. – Ничего. Я смогу вас разговорить. Чай – это еще цветочки. Ягодки будут после того, как мы вколем вам сыворотку правды. Не стройте жалостливую гримасу, товарищ Куницын. Вы забыли о том, что делали с вами деды этих молодчиков? Тогда у вас короткая память. У меня подлиннее будет.

Теченко в упор посмотрел на Томского. Было в этом взгляде столько ненависти, что Толик невольно опустил глаза. Зоолог истолковал это как признание вины.

– А-а-а, помнишь! Все помнишь, гад. Сначала вы отобрали у меня свободу. Разлучили со всеми, кого я любил. Потом вам показалось, что этого мало. Вам захотелось отнять даже время, в котором я жил. Заставили подписать липовую бумажку о том, что я соглашаюсь на опыт добровольно. Думали, что не выживу? Поставили на мне крест?!

– Тарас Арсеньевич, остановитесь, ради бога! – попытался успокоить коллегу Куницын. – Мы ведь еще не знаем точно, кто эти люди. Не в курсе решений партии, принятых за это время…

– Заткнись! – рявкнул Теченко, переключаясь на Куницына. – Ты настолько слеп, что веришь, будто они могли измениться за это время? Видел, во что эти извращенцы превратили несчастного зверька? Ничего ты не видел! Из-за таких вот мечтателей и утопистов, как ты, они пришли к власти и стали творить все, что подсказывали их больные мозги. «Мы не знаем, мы не в курсе!» Да мне хватит одного взгляда на эти лубянские морды…

– Слышь, ты… зоологическая морда! Трепись, да меру знай…

Выдав эту тираду, Аршинов сплюнул себе под ноги и замолчал.

– Ага. Вот ты себя и выдал, – закивал головой Теченко. – А я еще не соглашался с Отто, когда тот предложил вас заморозить. Теперь вижу – надо. От себя лично я бы пришил каждому по шесть лап, чтоб знали, как издеваться над живыми существами!

Толик понял – молчать больше нельзя. Иначе их обвинят во всех смертных грехах, начиная от развала Советского Союза до развязывания Последней Войны.

– Тарас Арсеньевич. То, что я скажу вам сейчас…

– О-о, ты скажешь. Обязательно. Только не сейчас, а чуть позже. Пойдемте, Исай Александрович. Там у Лютца какие-то проблемы с заправкой установки.

Пленники остались одни. Оставалось лишь ждать, пока их соизволят выслушать, и надеяться, что им поверят. Томскому даже стало смешно. Над их головами, самое большее в сотне метров, находится мир, которому вряд ли суждено восстать из руин и пепла. Давно перестали существовать понятия, которые обитатели Академлага впитали с молоком матери. Все изменилось раз и навсегда. А здесь время словно замерло.

«И почему, собственно, “словно”? Поставь себя на их место. Люди, помещенные в морозильные установки в далеких пятидесятых, выходят из них, чтобы через восемьдесят лет рапортовать партии и правительству о том, что они выжили. Они не знают о том, что произошло наверху. Готовятся к встрече с потомками. А тут заявляются три оборванца. Один из них – молчаливый карлик с невиданным зверьком, а второй – грубиян-солдафон, позволяющий себе насмехаться над линией партии. Как бы ты сам повел себя на их месте? И не помешает учесть: эти люди – узники, наказанные за преступления, которых не совершали. Есть откуда взяться и недоверию, и злобе…»

– Толян, они – то, что я думаю? – спросил Аршинов. – Их действительно законсервировали в этих блестящих банках во времена незабвенного Лаврентия Палыча?

– Как ты догадлив, Алексей, – наконец подал голос Вездеход. – Теперь они хотят сунуть в одну из блестящих банок тебя.

– Ну, на это они не пойдут…

– Если речь зашла о заправке установки, всякое может случиться, – разочаровал прапора Толя. – Хочешь не хочешь, а придется им все рассказать.

– Теперь не поверят, – покачал головой Носов. – Будут думать, что мы обманываем их ради спасения собственных шкур. Потом, конечно, им все станет ясно, но мы к этому времени… Короче, Толян, пока мы в положении пленников, никто нас слушать не станет. Говорить с этими парнями теперь надо на равных, а лучше – с позиции силы.

– Это точно! – согласился прапор. – Между прочим, я с самого начала предлагал сразу на мушку брать, а не муси-пуси разводить. А сейчас попробуй, выкрутись! Стальной проволокой, суки, связали…

Толик посмотрел на проволоку, которой были связаны его ноги. Действительно, стальная. Это было заметно по цвету металла на торце кабеля. Стальная проволока толщиной в три миллиметра. Затянули на совесть. Наверняка пользовались плоскогубцами.

Томскому не хотелось вспоминать лабораторию профессора Корбута, но ничего поделать с собой он не мог. Ведь там тоже людей прикручивали к кроватям-рамам стальной проволокой.

«Раз уж начал вспоминать, Толян, вспоминай до конца. Разве забыл об обрывках этой проволоки и о том, как ты удивился силе гэмэчелов? Имеются и более поздние воспоминания. Таль в Зале Червей. Ты ведь радовался, что удалось применить таящуюся в тебе темную силу во благо. Почему бы не попробовать еще разок? Понятное дело – принять такое решение трудно. Советчиков больше нет. Решайся, Томский! Куницын с коллегами могут образумиться, а могут и выполнить свои угрозы. Вариант “пятьдесят на пятьдесят” тебя устраивает?»

Такой вариант Толика не устраивал, но и в очередной раз позволять мистеру Хайду управлять собой он не хотел. Опасность навсегда остаться в шкуре монстра была вполне реальна.

Решение помогли принять обрывки фраз из разговора академлаговцев. Толик не смог расслышать того, что говорил Куницын, не удалось разобрать и в сбивчивой, обильно сдобренной акцентом речи Отто. Зато одно слово из ответа Теченко он услышал очень отчетливо. И слово это было: «ненавижу!».

Томский закрыл глаза, расслабился и несколько минут ждал наступления изменений. Ничего не происходило. По всей видимости, одной ненависти Тараса Арсеньевича было мало для превращения в гэмэчела. Может, надо не расслабляться, а напрягаться? Жаль, что он не может дотянуться до бутылочки с эликсиром. Дешевый трюк, но все-таки…

Толик попробовал развести кисти рук в стороны. Кабель впился в кожу, и ничего больше.

«Чтоб ты сдох, Желтый! Где же твое маниакальное желание верховодить роботом по имени Томский? Приходи, урод, для тебя освободили местечко!»

Толик открыл глаза. Не выходит. То ли он не может вызвать приступ одним только усилием воли, то ли Желтый слишком горд, чтобы откликаться на первый зов.

«Остается смириться и ждать милости от этих замороженных особ. Они ведь добрые. Если упадешь на колени – простят. Проклятые умники. Очкастые интеллигенты. Педерасты, придумавшие атомную бомбу и приведшие мир к гибели! Душить их, не передушить…»

За мгновение до того, как Томский понял, что в его голове вертятся чужие, насквозь пропитанные ненавистью мысли, он увидел – листья на медной декоративной решетке зашевелились. Потом они сделались очень похожими на каплевидные листья Мирового Дерева, а звезда трансформировалась в лицо профессора Корбута. Медные глаза его уставились на бывшего пациента. Преображенный Томский улыбнулся своему создателю. Захотел выпрямиться во весь рост, а когда он понял, что мешают связанные за спиной руки, с легкостью разорвал кабель.

Под ошеломленными взглядами Аршинова и Вездехода, Томский освободил ноги, встал и осмотрелся.

– Толян, быстро развязывай нас! Сейчас мы им покажем!

Не обращая внимания на просьбу прапора, Толик направился к блестящим цилиндрам морозильных установок. Он еще не видел ученых, но отлично слышал их голоса. Каждое слово. Малейшие оттенки интонаций. Несмотря на приличное расстояние, звуки били по ушам, словно академлаговцы вопили во всю мощь легких.

Первым Томского увидел Теченко. Пока тот удивлялся, пытался непослушными руками сорвать с плеча автомат, Толик уже оказался рядом. Удар в челюсть отбросил зоолога к стене установки. Новым ударом Томский окончательно вырубил ученого, поднял и повесил свой автомат на плечо. На шум прибежал Лютц. В отличие от коллеги, гауптман умел управляться с оружием. Он даже успел выстрелить, но мишень оказалась слишком быстрой. Пока Отто соображал, куда мог подеваться Томский, тот, лавируя в дебрях аппаратов, оказался у противника за спиной. Точный прием свалил Лютца на пол. Толик вырвал из рук немца «калаш» и отшвырнул его далеко в сторону.

– Встать! Хенде хох!

Куницын не пытался оказывать сопротивление. Просто поднял руки и с выражением покорности на лице ждал приказов.

– Помогите дружку, – Толик поразился хриплости собственного голоса. – И освободите тех двоих… Быстро!

Куницын с Лютцем подняли Теченко. Он слабо держался на ногах и мог передвигаться, лишь опираясь на плечи товарищей.

Томский наблюдал, как ученые развязывают Аршинова и Вездехода, и никак не мог понять, когда его ребята успели стать для него «теми двоими»?

Необходимости в быстрых и четких действиях больше не было. Толик не знал, что ему делать дальше. Совсем недавно у него была какая-то цель, а теперь в голове извивались, сплетались в причудливые клубки странные мысли. О Мировом Дереве, которое не отбрасывает тени; о чистом свете и раскрепощенном разуме. Томский чувствовал, что должен выйти из транса, пока не случилось непоправимое. Но как? Ущипнуть себя за руку? Толик поднес руки к лицу. На запястьях виднелись глубокие, кровоточащие ссадины. Вспомнил. Он разорвал стальную проволоку. Сделал то, что под силу только гэмэчелу. Он и есть гэмэчел. Или все-таки охотник, который должен найти дорогу к своей избушке? Нить Ариадны… Путеводная звезда… Томский сунул руку в карман и тут же выдернул ее обратно. Что-то обожгло ему пальцы. Что-то, чего не следовало касаться гэмэчелу.

Когда Толик попытался вновь добраться до пуговицы в кармане, пальцы на руке одеревенели и отказывались сгибаться. Лишь страшным напряжением воли Томский добрался до пуговицы и сжал ее в ладони. Боль от ожога сменилась ноющей болью в запястьях. Яркие краски померкли. Звуки стали тише. Добро пожаловать в реальность!

Толик разжал ладонь. Хватит таскать пуговицу в кармане. Она, как и положено оберегу, должна висеть на груди.

Глава 23

Как нам обустроить метро

Аршинов толкнул Лютца в грудь, усаживая его на свой стул. Обвел взглядом всю троицу и улыбнулся:

– Что, братцы-кролики, поменялись мы с вами местами? То-то! В другой раз будете думать, прежде чем обижать прапорщика российской армии… Установка готова, хер Отто?

– Зачьем она фам? – скривился немец.

– Затем, господин гауптман, что будем вас по-новой замораживать. Не созрели вы для нового времени, отсталые элементы. Гостям в чай отраву подсыпаете. Ну никакого воспитания!

– Фы не сделаете этого!

– Успокойся, Лютц! – Теченко потер подбородок и скривился от боли. – Это у товарищей чекистов шутки такие…

Толику надоело слушать пререкания. Он еще не совсем пришел в себя после перевоплощения, но ждать, пока Аршинов наболтается с академлаговцами, не мог.

– Нам не до шуток, – Томский прошел мимо Теченко и Лютца, остановился рядом с Куницыным. – Исай Александрович, если я скажу вам, что КПСС больше не существует, вы ведь мне не поверите?

– Коммунистическая Партия Советского Союза не прекратит своего существования, ибо ее ядро составляют трудящиеся нашей страны. Пока они живы – будет жить и наша партия!

– А если я скажу, что страна, о которой вы говорите, распалась еще в начале девяностых годов прошлого века? И что не только ее, но и всего прежнего мира нет и в помине?

– Сочту вас сумасшедшим! Коммунизм – светлое будущее всего прогрессивного человечества. С чего бы миру исчезнуть? И вообще, Анатолий, если вы проверяете нас на готовность гармонично влиться в новое общество, то делайте это не так примитивно. Что за…

– Чепуха, товарищ Куницын? Вы не хотите верить мне, так поверьте фактам. Сколько лет вы провели в анабиозе?

– Мы дали свое согласие на опыт в начале тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Установка была запущена ровно на восемьдесят лет. Эксперимент завершился точно день в день.

– А вас не удивило, что на объекте никого не осталось?

– Ничуть. Установка Лютца была спроектирована так, что отключалась автоматически, после того как испарится весь хладагент. Товарищи наши были прощены и выпущены на свободу. Не скрою – поначалу мы запаниковали, оказавшись в полной темноте. Но потом заправили генератор и… В конце концов, для нас оставили продовольствие, одежду!

– И зачем-то отгородили все это кирпичной стеной. Если не ошибаюсь, вам пришлось разбирать кладку?

– Черт возьми, товарищ Томский, к чему вы клоните?!

Толику стало жалко старика. Куницыну так хотелось верить в то, что его друзья-ученые умерли свободными людьми, а через восемьдесят лет справедливость восторжествовала окончательно. И все же горькую правду сказать было необходимо.

– Товарищи… Друзья! Академлаг прекратил свое существование в конце пятьдесят третьего года – сразу после расстрела Берии. Ваших коллег никто не освобождал. Они по-прежнему остались врагами народа и были уничтожены. Вы выжили совершенно случайно – о поставленном эксперименте знал только Берия и узкий круг его приближенных. Отто, твои установки герметичны?

– Absolut[12]. Это – ньеобходимое условье опыта…

– Вот и ответ, Исай Александрович. Все остальные были отравлены газом.

Теченко вскочил, нервно прошелся вокруг стула. Опять сел.

– Складно поешь, Томский! Вот только одного ты не учел. Нас должны были обнаружить, когда вытаскивали отсюда тела, так? Почему же этого не произошло?

– Наверное, потому, что тела остались здесь…

– Здесь! – истерично выкрикнул Теченко, вскидывая руки к потолку. – Где здесь?!

– А ты искал?

Спокойный голос Аршинова прогремел для академлаговцев, как трубный глас.

Куницын опустил голову, Теченко замер с раскрытым ртом, а Лютц снял очки и начал их протирать с таким рвением, что, казалось, вот-вот протрет в стеклах дыры.

– А действительно, Исай Александрович, после своего пробуждения вы осмотрели весь объект? – поинтересовался Томский.

– Нет, – признался Куницын. – На склад мы не заглядывали. Пока, знаете ли, в этом не было необходимости.

– Ну так теперь она появилась. Пойдемте, посмотрим, что творится на вашем складе?

* * *

Первым к складу рванулся Теченко. По его суетливым движениям было заметно – уверенность зоолога в то, что Томский врет, основательно поколеблена. Лютц следовал за товарищем, постоянно оглядываясь – он все еще ожидал, что пришельцы заговаривают им зубы и готовят подвох. Лишь Исай Александрович не дергался. Просто шел рядом с Толиком и смотрел в пол.

Томский наконец получил возможность осмотреть другие уголки Академлага и вновь поразиться количеству и разнообразию встречающегося на пути оборудования. Одни установки были похожи на космолеты из фантастических романов, другие выглядели как танки, третьи напоминали пушки, а назначение четвертых не помогла бы определить и самая буйная фантазия.

– Анатолий, я многое повидал на своем веку и даже не удивлюсь тому, что увижу на складе, – тихо сказал Куницын. – Но объясните, как вам удалось разорвать стальную проволоку? Я видел – она именно разорвана, а не размотана. Ваши ученые нашли возможность активировать скрытые возможности человека? Включать их усилием воли?

– Эти скрытые возможности, Исай Александрович, мне хуже кости в горле. Я, собственно говоря, и пришел сюда, чтобы от них избавиться. А насчет наших ученых… Ваши тоже постарались на славу.

– Что вы говорите, товарищ Томский! – всплеснул руками Куницын. – Избавиться от такого уникального дара? Зачем? Идея сделать человека равным богу будоражила умы с древности. Только десять процентов нашего мозга включены и используются по назначению. Вы только вдумайтесь в эту цифру! Десять! Ваша уникальная сила свидетельствует о том, что людям удалось сделать большой прорыв в этом направлении. Ах, если бы я не был технарем! К чему изобретать и совершенствовать оружие, если человек уже сам по себе винтовка со взведенным курком?!

– Спустили этот курок, Исай Александрович. Спустили…

– О чем вы?

– Скоро узнаете. Сначала – склад.

Теченко остановился у широкой стальной двери. Она была сдвинута, словно приглашая заглянуть внутрь, но у Тараса Арсеньевича уже пропало желание докапываться до истины. Он не горел желанием заглядывать в темноту склада и решил предоставить эту почетную возможность своему немецкому коллеге.

– Лютц, у тебя и без того грехов столько, что в аду будешь чувствовать себя своим парнем. Глянь-ка.

– Опьять ты за свое?! – возмутился Отто. – Почьему я?

Хрупкое перемирие между недругами закончилось после того, как пропал общий противник. Лютц принял стойку бойцовского пса. Стекла его очков, этакий барометр ярости, начали запотевать, предвещая бурю.

– Ну, хватит, приспешники дьявола! Вы бы еще жребий бросили, – прапор шагнул в черный прямоугольник первым, пошарил там лучом фонарика и обернулся: – Вижу только одного. Мужик в белом халате. Пролежал тут точно лет восемьдесят.

Томский вошел в склад. От человека, о котором говорил прапор, мало что осталось. Скелет, облаченный в лохмотья, некогда бывшие белым халатом, лежал прямо на полу. Рядом стоял запыленный патефон. Судя по сложенным на груди рукам и сплюснутому картонному ящику под головой, о мертвеце кто-то позаботился. Или… Он позаботился о других, а потом лег умирать. Теченко заглянул через плечо Толика и ахнул:

– Божечки святы! Берг! Исай Александрович, здесь профессор Берг!

– И не он один, – фонарик Томского осветил запыленные крышки контейнеров, бумажные цветки на них. – Здесь все ваши коллеги, товарищ Куницын. Это не склад, а… кладбище.

Руки Исая Александровича затряслись, лицо залила бледность, а губы посерели. Вобрав голову в плечи, он приблизился к останкам.

– Это он. Аркадий Семенович Берг. Что ним случилось?

– С ним-то – как раз ничего, – ответил прапор. – Сам умер. После того, как похоронил остальных. Ну, так кто был прав, Тарас Арсеньевич?

Теченко наклонился к ближайшему контейнеру, щелкнул замком, приподнял крышку. Бумажный цветок упал на пол. Вслед за ним с грохотом упала крышка. Зоолог попятился, тыкая пальцем в направлении контейнера.

– Лютц, ты помнишь капитана? Ну, того из эмгэбэ…

– Aber ja![13]

– Он там, в ящике. Господи, они не пощадили даже своего!

– Вот те и господи, – вздохнул Аршинов. – Думаю, в другие ящики заглядывать не станем, господа ученые?

Шатаясь, как пьяный, Куницын двинулся к двери.

– Не могу в это поверить! Не могу! Восемьдесят лет мы провели рядом с мертвецами. Нет, не могу! Этого просто не может быть! Бред!!!

– И чего теперь истерики закатывать? – пожал плечами Аршинов. – Радоваться надо, что вас вовремя законсервировали. Пойдем отсюда, граждане непогребенные!

– Не смей нас так называть! – завопил Теченко. – Кто ты такой, чтоб издеваться?! Еще неизвестно, откуда вы сами свалились на наши головы!

Резко повернувшись, Аршинов схватил зоолога за отвороты халата, притянул к себе и прошипел:

– Кто я такой? Я тебе скажу, кто я такой. Прапорщик российской армии. Для тебя, падла, это то же самое, что генералиссимус. Будешь трепыхаться – приговорю к расстрелу и погребу так, что и через двести лет не отыщут. Я те не Берия, цацкаться не стану!

Теченко замолк. Лютц, тоже пытавшийся высказать свою точку зрения на поведение Аршинова, решил не злить Алексея и робко протиснулся к выходу.

Томский нагнал Куницына.

– Исай Александрович! К сожалению, то, что вы видели – еще не самое страшное…

– Что может быть страшнее мысли о том, что тебя запихнули куда-то и напрочь забыли?

– Может. Поверьте мне еще раз. Третья мировая война превратила землю в пустыню, где могут жить лишь мутанты. Метро – все, что у нас осталось. Двадцать лет остатки человечества ютятся под землей. Все мы – ископаемые…

– Войну, конечно, развязали империалисты? – Куницын добрался до стола и даже не сел, а скорее рухнул на свой ящик. – Значит, они все-таки добились своего…

– Уже неважно, кто развязал войну. Просто вам необходимо уяснить – мира, который вы помните, больше не существует.

– А другие государства? Неужели…

– Неизвестно. Жители Метро пытаются выйти на связь с другими городами России. О других странах пока еще никто не задумывался. Возможности наши очень ограничены, ресурсы – тоже. Да и вообще проблем полно: нехватка топлива, голод, болезни, атаки мутантов…

– Но ведь вы говорили о партии, о товарище Москвине! Если партия существует, то еще не все потеряно! Она способна исправить любое, даже самое плачевное положение! Или… Это неправда?

– Правда. Дождемся остальных, Исай Александрович. Думаю, пришел наш черед прочесть вам лекцию на тему «Положение в мире».

* * *

Томский долго думал, с чего ему начать, но как только произнес первые слова, стало ясно – остановиться он сможет не скоро. Накипело. Слишком многое должны были узнать те, кто не имел ни малейшего понятия о Метро как таковом. Толик попытался смягчить удар, однако ничего путного не вышло. Странное дело! Оказалось, что в новом образе жизни человека двадцать первого века нет ничего, чему могли позавидовать даже зэки из прошлого. Рассказывать пришлось о мутантах, эпидемиях, политических и экономических дрязгах, разрывавших и без того микроскопическое сообщество на еще более мелкие кусочки.

Толик поведал о группировках, контролирующих различные станции Метро. Особо остановился на Полисе, но не забыл и Гуляй Поле, бывшую Войковскую. По мере рассказа выражения лиц Теченко и Лютца не менялись – на них застыло изумление. А вот Куницын воспринимал услышанное очень эмоционально: попеременно краснел и бледнел, хмурился и с грустью покачивал головой.

Томский вошел в раж и от конкретных нюансов подземного существования перешел к теме улучшения жизни в Метро. Начал сыпать цитатами из трудов Кропоткина и Бакунина. Привел, как пример, несколько удачных экспериментов народовластия по Махно. Увы, но увлечь слушателей этими речами не удалось – они начали перешептываться и явно не интересовались прогрессивными идеями. Толик попытался рассказать о пламенном кубинском революционере, в память о котором назвал свою станцию, но Куницын прервал его нетерпеливым взмахом руки:

– Спасибо, товарищ Томский, тут нам все ясно. Да и Алексей, как мне кажется, давно порывается что-то сказать.

Аршинов действительно хотел внести посильную лепту в просвещение ученых, но из-за своих маргинальных взглядов потерял аудиторию окончательно и бесповоротно. Он бесцеремонно обозвал коммунистов красными суками, фашистов – суками коричневыми, после чего призвал к свержению тиранических режимов и установлению во всем Метро безоговорочной диктатуры демократии.

Увидев, что ученые искренне недовольны сумбурными речами прапора, Томский шикнул на друга:

– Хватит, Лёха! Люди могут подумать, что человечество двадцать первого века сплошняком состоит из таких головорезов, как ты.

– Ну вот так всегда! – развел руками прапор. – Слова не дадут сказать!

Тут вперед выступил Куницын. Приосанившись, он с негодованием посмотрел на друзей и отчеканил срывающимся голосом:

– Вы. Оба. Оскорбительно. Отзываетесь о коммунистах. Не имея. На это. Никакого. Морального. Права!

– Исай Лександрыч, окстись! – воскликнул Алексей. – Не коммунисты ли тебя под землю запихали, а потом и в морозильник засунули?! И всех коллег твоих потравили к чертям свинячим?! Это не я, ты крыть их должен! Тройным флотским загибом!

– То, что я был арестован по ложному доносу, – досадная ошибка, товарищ Аршинов. В ряды КПСС проникло много врагов, чистка была жизненно необходима. А когда лес рубят – щепки летят. Ошибка руководства в том, что чистку доверили негодяям вроде Берии. Но ведь его все же, как вы нам только что поведали, расстреляли! Партия может самоочищаться, друзья мои, и с успехом это делает, а ниспосланные испытания помогут коммунистам сплотить свои ряды. Может, именно сейчас, в Метро, и зарождается новое общество, чье появление предсказал Карл Маркс, о котором мечтал Владимир Ильич Ленин! Сталин и Берия сгинули, как кошмарный сон. Мы учтем ошибки. Трудности жизни в Метро очистят наши ряды от приживал и карьеристов. Окончательно исчезнет номенклатурная бюрократия, а отсутствие необходимости финансировать чужие режимы позволит направить все силы и средства в нужное русло. Да, даже если мы наберемся мужества признать: двадцатый век и третья часть двадцать первого уже проиграны человечеством, – оно все-таки выжило. Я уверен – в конце концов справедливое общество будет создано! И главную роль сыграем в этом мы – потомки декабристов и народовольцев, истинные коммунисты!

– Не ожидал от вас такого услышать, – констатировал Томский, когда вскочивший от возбуждения Куницын закончил свою пламенную речь.

– А чего вы ожидали? И, раз уж на то пошло, молодой человек, если бы я ополчился на партию, это еще можно было бы хоть как-то объяснить. Но вам, Анатолий, не познавшему ужаса репрессий и вообще родившемуся уже после развала великого Советского Союза, зачем носить чужой камень за пазухой? Вам лично партия и коммунисты чем насолили?

– Вы, кажется, интересовались, как мне удалось разорвать стальную проволоку? – тоже начал закипать Томский. – Так вот, как раз ваша родимая партия об этом и позаботилась! Сделала из меня суперчеловека, как-то позабыв поинтересоваться: а хочу ли я этого? Во имя будущего, Исай Александрович, меня разорвали на две половины. И с репрессиями я знаком не по наслышке, и в лагере похуже их Освенцима, – кивок в сторону Отто, – один п… пламенный партиец мою жену держал. Беременную! В клетке!!!

Почувствовав, что еще немного, и он набросится на оппонентов с кулаками, Толя закрыл глаза и медленно выдохнул. Потом, мысленно досчитав до пяти, вновь заговорил – уже спокойнее:

– А насчет ошибок… За этим я сюда и пришел. Помогите исправить одну, допущенную вашей партией в отношении меня.

– О чем вы, товарищ Томский? – судя по всему, яростная отповедь молодого человека произвела на Куницына немалое впечатление.

– Присаживайтесь, Исай Александрович. Рассказ будет длинным…

Уже с первых минут повествования о Корбуте и его опытах по созданию людей будущего особый интерес начал проявлять Теченко. Он раз за разом заставлял Толика останавливаться и вновь повторять отдельные подробности. Когда же Томский дошел до описания барокамеры, Тарас Арсеньевич не выдержал:

– Это же усовершенствованный вариант ИВС-установки! Лютц, ты помнишь?!

Отто кивнул.

– ИВС-установка? Значит, в Академлаге все-таки занимались чем-то подобным? – воскликнул Томский.

– Занимались, Толя! Как раз профессор Берг и твой покорный слуга, – отчего-то страшно гордый, ученый сам не заметил, что перешел с Томским на «ты». – Правда, после эксперимента, который Аркадий Семенович поставил на себе, пришлось признать: мы добрались только до середины и зашли в тупик. Работы пришлось приостановить, а потом перед нами и вовсе была поставлена другая задача. М-да, Томский, твой Корбут нас перещеголял. Вот уж не думал, что…

– Да плевать на Корбута! – взмолился Толик, тоже отбрасывая этикет. – Скажи, ты можешь мне помочь?!

– В чем? Насколько я понял… ты ведь не прошел эксперимент до конца?

– Мне хватило и части! Недавно начались приступы. Я не могу контролировать себя в этом состоянии. Желтый…

– Что еще за Желтый? Рассказывай, Толик. И учти, перед тобой – доктор. Так что – со всеми подробностями.

Глава 24

Крысогэмэчел

Выслушав Томского, Теченко задумался. Толику надоело ждать.

– Можно мне помочь?

– Думаю, да.

– Да, возможно, – повторил Теченко. – Мы не добились запланированных результатов, но с помощью ИВС-установки в принципе можно остановить процесс модификации и даже повернуть его вспять. Не думаю, что наш последователь, профессор Корбут, мог изобрести что-то в корне отличающееся от разработок Берга-Теченко. Логичнее предположить, что он просто довел их до ума.

– Ясно, Тарас, мне все ясно! – Толя сгорал от нетерпения. – Значит, ты запустишь установку и…

– Мне понадобятся записи Аркадия Семеновича, а он их всегда носил с тобой. В кармане халата.

– Раз так – не проблема. Его записи и сейчас у него. Пойдем, возьмем!

– Прости, Томский, но лично я больше на тот склад – ни ногой.

– Тогда я мигом!

Толю не требовалось упрашивать дважды. Он добился своего! Путешествие в Академлаг было не напрасным! На свою станцию он больше не вернется, но, по крайней мере, избавится от проклятия!

С этими мыслями Томский влетел в склад. Опомнившись, замедлил шаг. Покой мертвецов нужно уважать.

Скелет профессора Берга лежал на том же месте и в том же положении, но лишь сейчас Толик заметил, какой умиротворенной была эта поза. Он попытался представить, какими были последние минуты этого человека. Взгляд Томского упал на патефон. Пластинка, опущенный звукосниматель. Умирая, Берг слышал музыку! Эта догадка заставила Толика смотреть на останки профессора по-другому. Перед ним была уже не просто иссушенная годами мертвая плоть. Берг был не только выдающимся ученым – другие сюда, судя по всему, просто не попадали, – но и очень мужественным человеком. Остаться одному среди горы трупов. Не сойти с ума от безысходности. Позволить себе умереть лишь после того, как были похоронены друзья… Томский переступил через патефон и осторожно потянул за край тетрадки, торчавшей из кармана халата.

– Спасибо, профессор…

Как только Толик вернулся, Теченко набросился на тетрадку, как коршун, и начал лихорадочно перелистывать страницы.

– Да! Это он! Дневник Берга. Вот чертежи ИВС-установки, вот…

– Кстати, а почему ИВС? – поинтересовался прапор. – Уж очень напоминает изолятор временного содержания…

– Нет, изолятор тут ни при чем, – усмехнулся Тарас Арсеньевич, захлопывая тетрадь. – И что за дурацкие аналогии приходят тебе в голову, Аршинов? Иосиф Виссарионович Сталин! Свою установку мы назвали в честь его.

– Вот балда! И как я мог забыть, что вы все на Сталине помешаны! Точно: и, вэ, эс. Вот хохма!

– Посидел бы ты с мое, тогда бы не хохмил! – буркнул Теченко.

– Тьфу! Еще одну хохму вспомнил. Вы как к Ленину относитесь? Наверное, тоже с ба-альшим уважением. Так вот: я…

– Лёха! Не надо сейчас про себя и Ленина, – взмолился Томский, всерьез опасаясь, что после рассказа о посмертной судьбе Ильича в лечении ему будет отказано. – Тарас Арсеньевич, пойдем лучше к установке.

* * *

Оказавшись на месте, где Берг и Теченко проводили свои опыты, Томский не увидел ничего, что говорило бы о масштабности работ. Стол со стеклянной крышкой, заставленный пробирками и колбами, пара стульев, сама ИВС-установка, чьи формы скрывал брезентовый чехол, и складной хирургический стол, обтянутый коричневым дерматином. Пока Теченко включал несколько ламп и отдавал указания коллегам, Толик с неприязнью смотрел на складной стол. Его уже укладывали на что-то похожее, и до добра это не довело.

– Мне лечь?

– Зачем? Я же не собираюсь вырезать тебе аппендицит, – Теченко наклонился, подкрутил какие-то шарниры и одним движением превратил стол в кресло, а потом заботливо смахнул куском ветоши пыль. – Садись и закатывай рукав.

Ученик профессора Берга развернул рулон из белой ткани, и Томский увидел множество кармашков, из которых торчали хирургические инструменты. Некоторые – весьма устрашающего вида. Теченко взял в руки шприц и вдруг прищурился:

– Товарищ Томский, в чем дело?

– В смысле?

– Да на тебе лица нет. В детстве прививок, случаем, не боялся?

– Не боялся. Ты собираешься мне что-то вколоть?

– Позже, может, и вколю, а пока – просто возьму образец крови. Перестань дергаться!

Толик стиснул зубы. Укол иглы в вену не был болезненным, боль вызывали воспоминания о белом кафеле на стенах, рядах пробирок и колб, привязанных к стальным рамам людях и хищной ухмылочке профессора Корбута. Ох уж эти профессора! Теперь вот Берг. Оставалось лишь надеяться, что метод Берга не будет иметь далеко идущих последствий, присущих методу Корбута. «Мы не планировали делать из людей роботов». Вот спасибо тебе, Теченко, за то, что ничего такого ты не планировал!

Чтобы не видеть, как шприц наполняется кровью, Томский стал следить за действиями Куницына и Лютца. В этом эксперименте им пришлось довольствоваться ролью подручных, или как там это называется у ученой братии? Лаборантов? Исай Александрович зажег две спиртовки, поставил на них блестящий ящичек для стерилизации инструментов и переключился на какое-то непонятное приспособление, напоминавшее миниатюрную карусель. Лошадок на ней заменяли специальные крепления, а ездоков – стеклянные пробирки. Отто была поручена более ответственная задача: он с видом заправского иллюзиониста сдернул брезентовый чехол с ИВС-установки, выглядевшей как помесь гильотины и электрического стула. Круглая платформа. Прямоугольная рама из труб высотой в человеческий рост. На уровне рук и ног – штоки с регулируемыми обручами для запястий и щиколоток. Главный обруч, для головы, крепился к верхней перекладине рамы на двух пружинах. В отверстия, просверленные на этом обруче, были продеты провода. Они обвивались вокруг боковых стоек рамы и ползли к прибору, привинченному к специальной стойке. При взгляде на него Толик почувствовал панику. Если сама установка выглядела вполне фантастически, то прибор, ответственный за управление ею, мало чем отличался от лампового приемника из музея радио. Десяток тумблеров весьма примитивного вида, четыре датчика с круглыми шкалами да несколько лампочек, спрятанных под разноцветные колпачки.

«Неужели они собираются препарировать твой мозг с помощью этого примитивного, тупого, как каменный топор, инструмента? Да ты и впрямь сумасшедший, если согласился на лечение с применением технологий пятьдесят третьего года!»

Поведение Лютца тоже не добавляло оптимизма. Встав на платформу, он вооружился отверткой и, насвистывая какой-то немецкий марш, регулировал болты на обруче для головы. Все бы ничего, но Отто еще и поглядывал на Томского, явно оценивая диаметр черепа пациента.

«Вот нацистская морда! Наверное, в своем Освенциме ты тоже так насвистывал…»

Теченко наконец вытащил иглу, полюбовался на свет содержимым колбы шприца и направился лабораторному столу.

– Что ты собираешься делать с моей кровью?

– Была ваша, стала наша. Серологический анализ, Толя.

– Это еще что за хрень?

– Для кого хрень, а для кого метод изучения антител или антигенов в сыворотке из крови больного, – Тарас Арсеньевич перелил кровь в пробирку и размешал ее стеклянной палочкой. – Эта хрень, дорогой пациент, основывается на реакциях твоего иммунитета. Я должен поймать антитела, бактерии или вирусы в твоей крови. Потом мы их выделим и попробуем нейтрализовать. То есть, создать сыворотку, способную уничтожить корбутовский модификатор без вреда для твоего организма. Если получится – честь мне и хвала.

– А если нет?

– Тогда ты болен неизлечимо, Анатолий. И других способов помочь тебе просто не существует, – Теченко явно относился к типу докторов, не привыкших вселять в пациентов надежду. – Да не волнуйся так. Сначала я испытаю свою сыворотку на крысах.

– Это просто чудесно, Тарас! Мне сразу стало легче жить! Что-нибудь еще я должен знать перед тем, как позволю себя распять на вашей дыбе?

– Ты и так знаешь достаточно, – Теченко принялся перелистывать тетрадку с записями Берга, но поняв, что за ним наблюдают, рассердился. – Шли бы вы, больной… погулять! Мешаете сосредоточиться.

– От больного и слышу! – буркнул Томский, и зоолог сменил гнев на милость:

– Поверь, это совсем не игра, – развел он руками. – Все слишком серьезно. Если я в чем-то ошибусь, тебе не сдобровать. Предлагаю пока посмотреть арсенал Куницына. Уверен, тебе понравится. Исай Александрович, товарищ Томский жаждет увидеть ваши стрелы и копья! Отто, а ты, будь любезен, принеси мою клетку с крысами.

Толик обрадовался возможности отвлечься от зловещих приготовлений, а про Куницына и говорить было нечего. И он повел Томского, Аршинова и Вездехода на другой конец Академлага.

* * *

Было заметно: здесь когда-то хозяйничали уже не представители естественных наук, а инженеры и конструкторы. На пути попадались раскрытые и зачехленные кульманы, свернутые в рулоны и закрепленные на чертежных досках листы, остро отточенные карандаши в алюминиевых стаканчиках… Несмотря на толстый слой пыли, все выглядело так, словно ученые покинули свои рабочие места на несколько минут и вот-вот вернутся, чтобы продолжить работу.

Куницын провел гостей мимо металлообрабатывающих станков, в барабаны которых еще были зажаты заготовки, и остановился у длинного стола.

Теченко явно шутил, когда говорил о стрелах и копьях. В основном на столе лежали ножи каких-то особых конструкций, пара стальных арбалетов, пистолеты с короткими толстыми стволами и широкими рукоятками.

– Мое научное подразделение работало по заказам, предназначенным для войск специального назначения, выполняющих разведывательные и диверсионные операции. Бесшумные пистолеты, стреляющие ножи и так далее, – Куницын взял со стола один из пистолетов. – Вот над этой штуковиной работал… Впрочем, сейчас уже неважно, кто. Бэпэ. Бесшумный пистолет. Приличная масса этого оружия в сочетании с относительно слабым патроном, глушителем и специальным прикладом позволяет вести из него автоматический огонь короткими очередями с достаточно высокой кучностью и точностью, надежно поражая цели на дистанции до пятидесяти метров.

– Слыхал о таком, но вижу в первый раз! – восхитился прапор. – Нежели и впрямь бесшумный?

– Конкретно этот – не совсем. Звук его выстрела хотя и значительно тише, чем звук выстрела обычного пистолета калибром девять миллиметров, но сравним по громкости со звуком выстрела… ну, например, малокалиберного пистолета. Правда, несколько отличается от него по тону. Использование глушителя в данном случае позволяет лишь затруднить обнаружение стрелявшего, но не скрыть полностью факт выстрела, по крайней мере, на небольших дальностях.

– Все равно круто!

– Есть и другие пистолеты скрытого применения. Они значительно тише. Взять хотя бы этот. Он разрабатывался по заказу НИИ точного машиностроения. Имеет следующие характеристики…

Пока Аршинов с восхищением ловил каждое слово Исая Александровича, Толик с Николаем рассматривали пружинные ножи. Томскому они очень понравились, а Вездеход, взвесив на руке пару штук, покачал головой:

– Слишком сложно, да и бесшумность под большим вопросом. Один лязг таких пружин чего стоит. Не-а, по мне, так лучше резиновая трубка с отравленной иглой. Дешево и сердито!

Аршинов присоединился к друзьям, сияя улыбкой.

– А мне пистолет подарили! Спецназовский!

– Анатолий, а вы себе подарок выбрали? – поинтересовался Куницын.

– Уж и не знаю. Глаза разбегаются.

– Тогда осмелюсь порекомендовать свою разработку, – Исай Александрович взял со стола один из ножей. – ПАК-3. Пружинный арбалет Куницына.

– Совсем на арбалет не похож…

– Это потому, что роль стрелы играет клинок ножевого типа. Я взял за основу древний образец, созданный на Востоке, и усовершенствовал. Там оружие представляло собой бамбуковую трубку с пружиной и стрелой. Использовали его тайно – прятали в рукав. Моя конструкция, также предполагает скрытое ношение в рукаве и предусматривает два типа клинков: один для выстреливания, а другой – для применения в качестве обычного ножа. Специальный фиксатор гарантирует безопасность. Позже я занялся ножами, использующими вместо боевой пружины сжатый воздух, но этот так и остался моими любимым детищем. Да вы, Анатолий, не стесняйтесь, испытайте его!

– С удовольствием!

Куницын помог закрепить свой нож на руке с помощью простого механизма из двух эластичных ремней и тонкой пружины, а затем подвел Толика к деревянному щиту. Вся поверхность его была испещрена следами испытаний восьмидесятилетней давности.

– Оцените расстояние до мишени. Теперь руку вверх. Отлично. Сдвигаем фиксатор. Опускаем руку. Выстрел!

Лезвие воткнулось в щит с такой силой, что деревянная конструкция вздрогнула. Томский был поражен простотой и эффективностью стреляющего ножа и от души поблагодарил Куницына за подарок. Старик помог Толику закрепить на руке новый, еще не использованный нож.

– Берите, берите. Все равно это уже никому не понадобится…

В голосе Куницына слышалась такая грусть, что Томский поспешил отвлечь его вопросами о вариантах использования пружинного ножа и возможных его усовершенствованиях. Исай Александрович оттаял. На обратном пути он выдал целый поток информации о различных видах оружия, просто ошеломив слушателей своими энциклопедическими познаниями в этой области.

Теченко и Лютц, как оказалось, времени даром не теряли. Почти соприкасаясь лбами, они сидели над клеткой с тремя крысами и чего-то ждали. Услышав шаги, зоолог поднял голову.

– Молись на меня, Томский!

– Ты поймал антитело?

– Еще как поймал! Как ты, говоришь, Корбут называл своих суперлюдей?

– Гэмэчелами.

– Ага! Что ж, полюбуйся! Перед тобой – крысогэмэчел.

Толик посмотрел на клетку. Все три крысы вели себя странно. Две забились в угол и с опаской смотрели на третью. Крысогэмэчелом была явно эта особь. Она неторопливо, с невыразимым достоинством расхаживала в центре клетки, доказывая сородичам свое право на большее, чем у них, жизненное пространство.

Лютц взял со стола пинцет, просунул его через прутья и подтолкнул одну из обычных крыс.

– Auf geht’s![14] Вперьод!

Крыса крайне неохотно двинулась к центру клетки и тут… Крысогэмэчел сорвался с места. Шерсть твари встала дыбом, голый хвост хлестнул по дну клетки. Подпрыгнув, она вцепилась зубами в загривок нарушителя границы.

Томский отвернулся. Для него происходящее было не просто возней хвостатых грызунов. Злющий крысогэмэчел – его собрат. Теперь Томский видел, как выглядит со стороны во время своих приступов.

«А способен ли Теченко на что-нибудь, кроме устроения крысиных боев?»

* * *

Чтобы не встречаться с сочувственными взглядами товарищей, Толик решил прогуляться по Академлагу. Старался сосредоточиться на рассматривании диковинных машин и аппаратов, но мысли постоянно возвращались к крысогэмэчелу. Обуреваемый переживаниями, Томский напрочь забыл о времени, и когда кто-то взял его за руку, дернулся, словно от удара электрическим током.

– Пора, Анатолий, – Куницын выглядел так, словно в чем-то провинился. – У Тараса Арсеньевича все готово. Хочу пожелать вам удачи.

Прежде чем встать на платформу, Толик взглянул на клетку. Три крысы теперь держались вместе, и понять, кто из них подвергся эксперименту, было уже невозможно.

Лютц помог продеть руки и ноги в нижние обручи, после чего зафиксировал на лбу Томского верхний. Подошел Теченко со шприцом, наполненным мутноватой жидкостью.

– В плане сыворотки тебе не о чем беспокоиться. Как видишь, крыса чувствует себя неплохо. С другой стороны, она – всего лишь животное, тебе же предстоит преодолеть психологический барьер… Ну, как любили говаривать враги народа, с Богом!

Игла воткнулась в вену, и Толик сразу почувствовал жжение. С каждой секундой оно усиливалось. Когда сделалось совершенно невыносимым, Томский собирался крикнуть об этом Теченко, но было поздно.

Он оказался в центре пустынной площадки с бетонным полом и сводчатым потолком, лишь по круглым декоративным решеткам на стенах опознав Академлаг. Все устройства и механизмы исчезли. Толик услышал мерный перестук. Шаги. Из распахнутых настежь ворот склада выходили мертвецы. Все как один – в желтых костюмах химзащиты, с бумажными цветками в руках. Из-под капюшонов виднелись белые черепа с темными провалами глазниц и ощеренными в жуткой улыбке ртами. Войско Желтого возглавлял мертвец, бережно несший на руках патефон. Вместо музыки игла звукоснимателя издавала противный визг.

Толик попытался закрыть уши ладонями, но к своему ужасу обнаружил, что вместо рук у него набор рычагов, ремней и пружин, а кисти заменены пружинными ногами. Мертвецы приблизились, обступили Томского тесным кольцом и застыли, словно в ожидании чего-то. От визга адского патефона задрожали стены и потолок, на пол посыпалось бетонное крошево, а потом из облака пыли показались чьи-то ладони. Толик отпрянул, чтобы не позволить мертвецу коснуться своего лица, и…

– Товарищ Томский, открывай глаза! Хватит жмуриться!

– Тарас, это ты?

– Я, конечно. А ты-то Томский?

– Сомневаюсь…

– Молодцом! Лютц, да развинти ты эти чертовы обручи! Это в твоем Освенциме торопиться было некуда, а тут…

Томский улыбнулся мрачной шутке зоолога и, тяжело ступая, сошел с платфомы. Он не чувствовал ничего, кроме усталости. Опыт, судя по всему, удался. Так почему же у всех такие растерянные лица? И куда подевался прапор? Уж он-то мог бы дождаться возвращения друга из путешествия по загробному миру!

– Мужики… А что случилось?

– Землетрясение, Толян, – сообщил Вездеход.

Глава 25

Пружинный арбалет Куницына

Прапор, которого отправили на разведку, появился уже через минуту и с очень мрачным выражением лица кивнул Томскому:

– Уже очухался? Это хорошо. Дел у нас по горло. Тут, братки, такая байда… Никакое это не землетрясение. Взрыв. Дверь намертво завалило и, думаю, туннель за ней – тоже.

– Über mein Gott! – воскликнул Отто. – Нам отсъюда не выбраться!

– Заткнись, Лютц, и без тебя тошно! – прошипел прапор. – Я так мыслю, Толян: подорвал нас тот сучонок, который всю дорогу по пятам шел. Теперь ему точно от меня не уйти!

– Опомнитесь, Аршинов! – Куницын нервно теребил пальцами бороду. – Кому не уйти? Мы в ловушке! Из Академлага только один выход, и если он завален…

– Эх, дядя! – Аршинов покровительственно похлопал Исая Александровича по плечу. – Пистолеты и ножи ты хорошие делаешь, а в остальном – сущее дитя. В общем, слушай мою команду: десять минут на сборы. Брать только самое необходимое. Мы уходим. Толян, Вездеход, потопали со мной. Выломаем одну решетку. Что вылупились? Зуб даю, что через полчаса максимум будем на станции, где я зеркало расстрелял.

Томский покачал головой. Действительно, командовать парадом следует прапорщику. Сам он, видать, еще не пришел в себя после лечения, если забыл о секретных ходах Невидимых Наблюдателей.

С решеткой удалось справиться лишь с помощью лома, который откуда-то приволок услужливый Лютц. Аршинов так торопил всех, что способность обдумать происходящее появилась у Толика, только когда он оказался в узком коридоре по ту сторону решеток. Ход явно предназначался для каких-то технических нужд: по потолку и левой стене шли ряды тонких труб, а в полу, через каждые десять метров были проделаны квадратные, забранные решетками отверстия. Справа не было ничего, кроме уже знакомых круглых решеток. Толик шел вслед за прапором. Когда попытался поделиться с ним своими соображениями насчет назначения хода, услышал в ответ злобное шипение:

– Тихо, Томский! Сейчас главное – до нашего подрывника добраться. Всю лирику на потом оставим.

О том, что группа вышла к станции, стало ясно по не закрытому решеткой отверстию. Аршинов выбрался из межстенного прохода первым. Не дожидаясь остальных, перебежал через пути и направился к выходу в памятный коридор.

Теперь и Томский чувствовал, что заразился желанием преследования. Он неприязненно смотрел на троицу академлаговцев, которые мешкали и тормозили движение. Когда эта компания попыталась выразить бурную радость по поводу выхода на свободу, пришлось даже пригрозить содержанием под домашним арестом в Академлаге.

Через десять минут прапор остановился. На лице его играла торжествующая улыбка.

– Все, Толян! Теперь будь начеку. Гляди-ка, наш парень даже костерок разложил. Не ожидает, морда протокольная, атаки с тыла!

Атаки, впрочем, не получилось: у завала, ведущего к Академлагу, их встретил только костер. Походив возле него кругами, Лёха и Толик переглянулись.

– Мы, случаем, не слишком быстро шли? – раздосадованно буркнул прапор. – Может, он позади остался?

Толя пожал плечами:

– Кто ж его знает? У костра надо посмотреть. Может, следы какие остались…

Но смотреть следовало не на костер. Когда Толя понял это, было слишком поздно. За спиной, в заваленном бетонными обломками коридоре, послышался шорох, и тут же громыхнула автоматная очередь. Стайка пуль врезалась в потолок. Осыпавшаяся пыль запорошила Томскому глаза. Ослепленный, он все же обернулся и нажал на курок, хотя заранее знал, что только зря потратит патроны. Не успело затихнуть эхо выстрелов, как из темноты раздался властный голос:

– Оружие на пол! Считаю до трех. Р-р-раз… Два!

Томский бросил автомат первым. Рыпаться в их положении глупо. Определить местоположение стрелка было сложно, к тому же его защищали бетонные глыбы. Раздался стук падающих автоматов. Товарищи последовали его примеру.

– Отлично, братцы! Теперь все – десять шагов вперед!

Знакомый голос. Хрипловатый тембр. Желтый? Очень может быть. В голосе существа из видений тоже прорезывались такие вот истерические нотки.

«Неужели, Толян, ты, наконец, добрался до точки пересечения иллюзий и реальности?»

Приходилось это признать. Желтый обрел плоть. Он больше не пугал замогильными картинками, а палил из «калаша».

– Дальше так…

Фразу прервал взрыв кашля. Толик насторожился. Не слишком ли реальным сделался Желтый? Если призрак кашляет, то…

– Дальше так, – справившись с приступом, продолжил стрелок. – Все, кроме Томского, – морды в пол и грабли за голову. Одно неправильное движение – стреляю!

Послышались шаги. Стрелок обошел лежащих на полу людей, остановился у костра и обернулся.

– Сколько же у тебя жизней, дорогой анархист?

И тут мозаика, наконец, сложилась!

– То же самое я хотел спросить у тебя, – процедил Томский.

– О-о-о, никак, ты меня узнал?

– Разве я мог забыть твой светлый образ, Чеслав? – Толик старался не выглядеть удивленным. – Хотя не могу сказать, что рад тебя видеть…

«“Думаю, тебе будет интересна судьба ЧЕСЛАВА КОРБУТА?”, – вот что хотел тогда, в темном туннеле, сказать Яков Берзин!» – отчаянно билось в голове.

– Отчего так? А я вот, представь, рад! – кошмарно оскалился старый враг. – Да что там «рад», просто счастлив оттого, что могу разделаться с тобой собственными руками! Очень медленно, как я люблю.

Корбут вновь закашлялся. Поднес ко рту обрывок тряпки. Вытер губы. На ткани появились красные пятна. Кровь. Дырка в легком, которую Чеслав получил во время их последней встречи, явно давала о себе знать. Да и вообще, комендант Берилага сильно изменился: осунулся, постарел и расстался со своим длинными волосами. Наголо бритая голова не добавила ему привлекательности. И без того бледное лицо казалось мраморным на фоне ядовито-желтого костюма химзащиты. Прежними остались только глаза. Они гипнотизировали, сверкали фанатизмом.

– Ты ведь не добил меня, мой благородный и глупый враг, или просто решил остаться чистеньким. А может, и впрямь не подозревал, что в теле коменданта Берилага, которое выдал представителям Красной линии, еще теплится жизнь… Как бы там ни было, спешу тебя обрадовать: товарищ Москвин пожалел для меня пули. Верного сына партии Чеслава Корбута, не щадившего ни сил, ни здоровья в борьбе с ее врагами, просто выбросили на поверхность! На съедение мутантам!! Так вот, ОНИ МНОЮ ПОДАВИЛИСЬ!!!

Томский оценил расстояние до коридора, в котором можно было бы спрятаться. Метров пятьдесят открытого пространства. Он не успеет сделать и пары шагов. А если предположить, что добежать до спасительного поворота все же удастся, то шансы этим не уравняешь. Корбут расстреляет остальных, а потом все равно доберется до своего главного врага. Тухлое дело.

Слегка успокоившийся к тому времени Чеслав вытер окровавленные губы, перехватил взгляд Томского и покачал головой:

– Не надо. Ты свое отбегал.

– А ты нет? Судя по всему, подыхаешь.

– Из вежливости пропущу тебя вперед. Как жаль! Мне так хотелось свести тебя с ума! – мечтательно проворковал Корбут. – Я жаждал растянуть удовольствие, старался продлить охоту. Ты очень скользкий тип, Томский, но теперь тебе не ускользнуть.

Чеслав подошел к Толе вплотную, резко повернул автомат. От удара прикладом в живот Томский согнулся пополам. Сквозь звон в ушах он услышал выстрелы.

– Лежать, гном! Рылом вниз! – рявкнул Корбут. – Еще раз дернешься, и ты покойник!

Ничего не скажешь, лихо. Реакция у Чеслава была отменной: обрабатывая одного, он ни на секунду не выпускал из поля зрения остальных. Вездеход, наверное, попытался пустить в ход свою трубку, но недооценил противника. Номер не прошел.

Корбут сделал шаг назад. Как выяснилось через секунду – для того, чтобы половчее ударить ногой. Мысок ботинка врезался Томскому в подбородок. Толя упал на спину. За болью последовала вспышка ослепительного света.

* * *

Когда зрение вернулось, он увидел над собой ребристый потолок с остатками креплений для люминесцентных ламп, колонны, облицованные белым мрамором. Станция имени Че Гевары. Как он здесь очутился?

Томский попытался перевернуться на спину и охнул. Кровь прилила к голове и ударила в темя, сосредоточившись в очаге боли. И все же Толик нашел в себе силы встать на колени. После короткой передышки выпрямился во весь рост. В десяти метрах стоял Чеслав Корбут в своем желтом костюме химзащиты. Согнутая в локте рука замком охватывала шею Мишки. Чеслав держал мальчика перед собой – так, чтобы Томский видел мальчика. Мишка яростно отбивался: царапался и молотил кулаками по ногам Чеслава. Один раз ему даже удалось пройтись ногтями по запястью Корбута. Однако сопротивление с каждой секундой слабело – душитель со сладострастным выражением усиливал давление. Пальцы Мишки в последний раз скользнули по прорезиненной ткани. Руки бессильно обвисли. Глаза закатились. Лицо залила синева. Мальчик что-то прохрипел. Толику показалось, что Мишка произносит его имя.

– Отпусти пацана, подонок!

Томский бросился на Чеслава, но сделал всего лишь пару шагов. Пол качнулся, накренился под таким углом, что удержаться на ногах было невозможно. Толик упал, в плечо вонзились шипы обрывка колючей проволоки. Мозг просто зафиксировал этот факт, а тело никак не отреагировало: были проблемы и поважнее, чем пара царапин. Чеслав оттолкнул Мишу. Переступил через его неподвижное тело. Исподлобья поглядывая на Толика, поднял автомат и сумку с противогазом.

– Ты выглядишь нездоровым, Томский. Зачем так болезненно реагировать на какую-то шишку? Впрочем, это все – лирика. Будем прощаться. Я бы поболтал еще, но вынужден откланяться.

Ствол «калаша» уперся в голову Анатолия. Палец Чеслава лег на курок. Томский ждал выстрела, но услышал лишь тихий смех:

– Знаешь, а я передумал. Тебя расстреляют свои. За убийство этого мальчишки.

На прощание Корбут пнул Томского ногой под ребра. Удар был весьма болезненным, но терять сознание Толик начал не из-за него. Что-то случилось с головой. Ее словно обхватили невидимые щупальца спрута. Холодные и скользкие, они сжимали череп, явно собираясь его раздавить. Сквозь мутную пелену, застилавшую взор, Толик увидел, как Чеслав натягивает противогаз. И тут… Резина приняла цвет кожи. Гофрированный шланг врос в лицо, а губы сделались фиолетовыми. Корбут превратился в Желтого и окончательно растворился в клубах тяжелого тумана, наполнившего голову Томского.

* * *

– Эй, ты будешь меня слушать или хочешь, чтобы я отрезал тебе уши?!

Толя поднял глаза. Теперь он стоял в коридоре, ведущем к Академлагу. По-прежнему горел костер. Чеслав из плоти и крови держал его мушке.

– Буду, сволочь! Ты хочешь исповедоваться?

Голос Томского дрожал от ярости. Он вспомнил все. Стена, перегораживающая память, рухнула. Толик пробил ее сам, без помощи людей и духов. Чеслав напал на Мишку, а он пытался защитить мальчика. Дрался, но из-за проклятой болезни не смог помешать убийце. Настоящему убийце. Виртуозу провокации и изощренной мести.

Сознание собственной невиновности не вызвало у Томского радости. Ярость заглушила чувство облегчения.

– Исповедоваться?! – взревел Корбут. – Я заставлю тебя самого исповедоваться и молить о смерти!

Кулак Чеслава врезался Толику в губы. Рот наполнился солоноватым привкусом крови, но Томский даже не покачнулся. Корбут отступил на шаг. На лице его читалось легкое удивление. Он что-то увидел в глазах врага.

– На колени!

Автоматная очередь прочертила борозду в бетонном полу у самых ног Толика. Чеслав старался напрасно – на лице Томского не дрогнул ни один мускул. Он лишь пренебрежительно сплюнул кровью, перестав чувствовать страх. Да и все другие, присущие человеку эмоции, – тоже. Сейчас им владело только одно желание – убивать и крушить все на своем пути. Разумом Томского полностью завладела его темная половина – не знающий пощады и жалости гэмэчел. Глаза сузились, превратившись в щелки, лицо окаменело. Толя сделал шаг навстречу Корбуту. Тот вскинул «калаш», но выстрелить не успел: молниеносным движением Томский схватил автомат за ствол. Приклад ударил Чеслава в живот. Враг едва не упал в костер, но, пригнувшись и раскинув руки, все же сумел восстановить равновесие.

Томский держал «калаш» в руках и смотрел на него с таким видом, словно видел в первый раз. Корбут наконец справился с потрясением. Сунул руку в карман и вытащил пистолет, но никак не мог прицелиться дрожащей рукой. Толю мало интересовали телодвижения Чеслава. Он взмахнул автоматом. От удара о бетон приклад разлетелся в щепки. Выпавший рожок отскочил от пола и плюхнулся в костер. Корбут, наконец, выстрелил. Промах! В следующую секунду угли и обгоревшие доски костра разлетелись в разные стороны – начали рваться патроны. Чеслав пригнулся, прикрыв голову руками. А вот Толя вновь никак не отреагировал на кавардак. Просто стоял, наблюдая за мельканием оранжевых искр. Они слились в несколько концентрических окружностей, которые с бешеной скоростью вращались в разные стороны. Беспорядочный треск патронов и визг пуль сменился заунывным пением Шамана. Мертвеца, пересекшего черту между миром людей и обителью духов. Он вернулся, чтобы помочь.

Ни слов, ни даже членораздельных звуков различить было нельзя, но Толя все понял. Окружности образовывали бесконечный коридор, в который он должен войти. Томский шагнул вперед и очутился в туннеле, озаренном красными сполохами. Тут же на его горле сомкнулись две ладони в желтых перчатках. Мелькнул вросший в лицо шланг противогаза, фиолетовые губы и круглые глаза-стекла монстра. Теперь они не были черными – в них полыхал огонь.

Толик впервые чувствовал прикосновение Желтого. Его переполняло отвращение. То, что казалось перчатками, было… кожей! Скользкой, горячей и дурно пахнущей.

– Вздумал использовать мою силу? – шипел Желтый, сдавливая горло Томского. – Не по Сеньке шапка! Ты сдохнешь!

Толик не хотел, да и не мог отвечать. Он пытался оторвать ладони Желтого от своего горла. Хватка призрака оказалась слишком сильной. Толик выпустил запястья и надавил большими пальцами на глаза Желтого. Стекла с хрустом треснули, брызнула черная жидкость. Давление на шею ослабло. Уронив руки, Желтый зацепил шнурок с армейской пуговицей и сорвал его с груди Томского.

От вопля ослепленного чудища содрогнулись стены туннеля. Желтый вертелся на месте и шарил руками в воздухе, пытаясь отыскать врага. Когда монстр наконец замолчал и туннель поглотил эхо его вопля, Желтый замер, рассчитывая теперь только на слух. Толик затаил дыхание. Глаза его искали хоть какое-то подобие оружия. Справиться с Желтым голыми руками Томский уже не рассчитывал – шея ныла так, словно побывала в стальных тисках.

Пауза помогла Анатолию понять, что он уже бывал в этом месте. Забыть его было невозможно: чернильная мгла в одном конце и пламя в другом, дрезина без рукояток ручного привода. Все выглядело, как и в первый раз. Вот только рельсы раскалились добела. Первым напряженную тишину нарушил Желтый. Он тряхнул головой, разбрызгивая вокруг себя капли черной слизи.

– Хи-хи! Доктор Джекил ослепил мистера Хайда и собирается сбежать! Тебе от меня не спрятаться, дружок. Сейчас я сделаю то, что давно обещал: запру тебя здесь. Глаз у меня много – есть даже на затылке!

В руке Желтого блеснул армейский нож. Кроваво-красные отблески заиграли на остром, как бритва, лезвии.

– Ну же, Томский, обозначь себя!

Толя не собирался выполнять просьбу Желтого, но тут увидел ее – пуговицу с порванным шнурком. Она лежала на шпале, совсем близко. Оставить здесь амулет Мишки Анатолий не мог. Не имел права. Не задумываясь ни секунды, Томский сделал шаг вперед. Желтый отреагировал молниеносно и с торжествующим ревом прыгнул на шум. Толик успел поднять пуговицу, но как только выпрямился, Желтый оказался рядом и вонзил нож в плечо Томского. Тут же выдернул, собираясь ударить вновь. Толя защищался чисто механически – ткнул кулаком в лицо врага. Просто чтобы оттолкнуть, на большее он даже не рассчитывал. Однако произошло невероятное: на щеке монстра появилась рваная рана. Ее края вывернулись наружу, обнажив черные, с синими прожилками мышцы. Изо рта Желтого вырвался сдавленный стон. Толик взглянул на свою руку, неожиданно превратившуюся в смертельное оружие. Дело оказалось в зажатом между пальцев обереге. Он сработал не хуже кастета с заточенными гранями!

Сделав шаг назад и сжимая ремешок амулета в кулаке, Томский наотмашь хлестнул Желтого по лицу. Отвалился рассеченный пополам хобот противогаза. Из обрубка ударил фонтан черной слизи. Монстр выронил нож и попятился. А Толя все бил и бил врага. Бил до тех пор, пока желтый костюм того не превратился в лохмотья. Чудовище рухнуло на раскаленные рельсы, из-под его спины повалил черный дым. Воздух наполнился запахом жженой резины.

– Ты не убьешь меня, Томский! – прошипел Желтый, извиваясь всем телом. – Ты не сможешь. Ведь я – это ты! Мы – одно целое!

– Придется разделить.

Наклонившись, Толя поднял Желтого и швырнул его на дрезину, после чего толкнул ее ногой. Колеса пришли в движение. Дрезина покатилась навстречу бешено прыгающим языкам пламени. Желтый корчился, пытаясь скатиться с платформы, но было слишком поздно: чертову колымагу и ее пассажира поглотил огонь. Желтый, темная половина Томского, его персональный мистер Хайд, отправилась в свой персональный ад.

Толя поднял руку, собираясь смахнуть катившиеся в глаза капли пота, но не смог этого сделать: рука одеревенела. Скосив глаза, Томский увидел, что рукав набух от крови. У ног растеклась багровая лужа. Голова закружилась. Толя упал на одно колено.

– Ну вот, я всегда знал: девятиграммовая свинцовая пилюля – прекрасное лекарство от гордыни. На колени, Томский, или я прострелю тебе ногу, которую ты не желаешь сгибать!

* * *

Голос Чеслава. Жуткая боль в плече. Он вновь стал человеком.

Толик поднял голову. Корбут целился в него из пистолета. В воздухе плавал пороховой дым. Все верно. Желтый не мог его ранить, поскольку не существовал в реальности. В отличие от бывшего коменданта Берилага. Он-то существовал, мог и прекрасно справился с задачей.

«При всем должном уважении, монстры из видений – одно, а убийца-психопат с пистолетом в руке – совсем другое. Его пуговицей на шнурке не проймешь. Тут надо что-то посолиднее…»

Нож! Пружинный арбалет Куницына! Поднять руку. Большим пальцем сдвинуть фиксатор. Нажать кнопку. Так мало и так много. Если приводить план в исполнение, то теперь. Еще совсем чуть-чуть, и он потеряет сознание из-за потери крови. Сейчас или никогда.

Не сводя глаз с Чеслава, Томский поднял руку. Какой будет ответная реакция? Выстрел в голову или…

Корбут расплылся в улыбке. По всей видимости, он воспринял жест как просьбу продлить переговоры или даже, чем черт не шутит, пощады.

Нож скользнул в ладонь. Нащупывая фиксатор, Толик тоже улыбнулся в надежде отвлечь Чеслава. Не тут-то было: Корбут обладал звериным чутьем на подобные штуки. Он почувствовал неладное, но не успел разгадать, в чем подвох. Прежде чем враг смог что-либо сделать, лязгнула пружина. Белой молнией сверкнуло лезвие. Томский целился между глаз и промахнулся совсем немного. Клинок вонзился Корбуту в горло.

Будь на его месте кто-то другой, он бы выронил пистолет. Инстинктивно поднес бы руки к ране. Чеслав не сделал ни того, ни другого. Лишь покачнулся, и Томский понял: он выстрелит раньше, чем свалится. Крепкий мужик, черт бы его подрал!

А головокружение все усиливалось. Глаза застилал туман. Губы Чеслава шевелились – он что-то говорил, но Анатолий ничего не слышал. Прежде чем отказало и зрение, Толя увидел, как в желтом защитном костюме появились рваные дыры. Корбут все-таки выстрелил, но ствол пистолета к этому времени уже смотрел в пол. Чеслав рухнул на горку догорающих углей, два раза дернулся и затих.

Толя обессилел окончательно. Лег на спину, вытянул ноги. При всем должном уважении, ему нужен отдых. Кто-то приподнял его голову, подложил под нее что-то мягкое. Из тумана выплыло лицо Аршинова. Улыбаясь во весь рот, прапор распорол ножом рукав куртки Томского. Сквозь гул в ушах Толик услышал обрывки фраз. «Ничего страшного… Не задета… Навылет…»

Что ж, спасибо и на этом. В руке прапора появилась фляжка с самогоном. Сначала Алексей отхлебнул из нее сам, а затем плеснул на рану. Томский вскрикнул.

– Ну-ну. Чё дергаешься? – Аршинов начал перевязывать рану. – Герои так не вопят.

– Он умер?

– Сдох! – прапор поморщился. – Ребятки, давайте-ка эту падаль куда-нибудь подальше. Воняет!

Толик сел. Плевать на слабость! Нужно лично убедиться в том, что на этот раз Чеслав мертв окончательно.

Аршинов прошел мимо догорающих остатков костра. Наклонился над трупом. Поднял обмякшую руку Корбута и почему-то застыл в таком положении. Толик увидел что-то блестящее. Пальцы Чеслава сжимали кольцо гранаты.

– Ложись! – крикнул Аршинов. – Ложись, вашу мать!

Все попадали на пол. Лишь Томский остался сидеть. Это позволило ему увидеть, как прапор, раскинув руки, упал на распростертое тело Корбута.

Глава 26

Хорошее русское имя

Все, что происходило дальше, Толик видел сквозь мутную пелену тумана, застилавшую взгляд. Взрыв прозвучал глухо. Лежавший на Чеславе Аршинов дернулся, откатился в сторону. И остался лежать. Томский никак не мог понять, почему Лёха не шевелится. Контужен? Ну, конечно! Взрыв гранаты – не хаханьки. Чтобы очухаться, потребуется время.

Первым к Аршинову подбежал Вездеход. Опустился на корточки. Наклонился и тут же встал. Когда карлик обернулся, лицо было бледным, как у покойника. Он шевелил губами, обращаясь к кому-то, однако Томский ничего не слышал. Он потер уши ладонями. Не помогло. Окружающие звуки разбивались о какую-то невидимую стену. К Вездеходу подошли Куницын, Теченко и Лютц. О чем-то поговорили. Потом ученые сели рядом с Аршиновым. Что они делают? Спрашивают у прапора о самочувствии? Что отвечает им Лёха? Нет, так дело не пойдет! Надо поговорить с прапором самому. Услышать еще одну его шутку и убедиться, что Аршинов скоро будет в норме. Ведь все кончилось. Пора отпраздновать победу. Хватит использовать фирменный Лёхин самогон как антисептик. Раны заживут быстрее, если принимать его внутрь!

Томский встал. Чудом было уже то, что он мог держаться на ногах. Правда, уже на первом шаге чудеса и закончились: пол качнулся под ногами и накренился так, что сохранить вертикальное положение стало немыслимой задачей. Толя забил руками по воздуху и упал, больно ударившись головой. В ушах загудело, зато через несколько секунд гудение распалось на отдельные звуки. Это вернулся слух. Теперь Томский слышал встревоженные голоса спутников. О чем они болтают? О каких несовместимых с жизнью ранах говорит Куницын? Несовместимые с жизнью! Что за мерзкое врачебное выражение!

Оттолкнувшись руками от пола, Томский встал. При падении он ухитрился расквасить нос. Пришлось вытереть кровь рукавом. Толик медленно, опасаясь новой волны полотрясения, пошел вперед. Пока он боролся с головокружением и гравитацией, все успели встать и теперь смотрели на него. С каким-то одинаковым каменным выражением на лицах. Вездеход двинулся навстречу Томскому. На полпути почему-то остановился и закрыл лицо руками, издав какой-то странный звук. То ли вздох, то ли всхлип. На мгновение Толик решил, что карлик плачет, но тут же отбросил эту мысль как заведомо ложную. Никто из живущих в Метро… да что Метро, никто в мире не видел плачущего Николая Носова, и не увидит никогда!

– Что с тобой, Вездеход?

– Лёха…

– Что Лёха? Контузило?

– Он…

Томский понял, какое слово произнесет сейчас карлик. И даже успел приготовить несколько вариантов ответов: «не говори ерунды», «чушь», «вздор», «абсурд».

– Умер.

Толя забыл все свои заготовки. Его хватило лишь на дурацкое: «Почему?»

– Граната, – ответил Вездеход, отрывая ладони от мокрого лица. – Он накрыл ее собой. После такого не выживают.

– Вздор! Это же Аршинов, Коля. Думай, что болтаешь! Чтоб Лёха… от какой-то гранаты…

Теперь уже Томский, не договорив, закрыл лицо руками. Он не плакал. Просто так, отгородившись от всего, было легче соображать. Лёха погиб. Взорвался сам, спасая остальных. Граната не видит разницы между Аршиновым и кем-то еще. Бездушной смеси металла и тротила глубоко плевать на то, кто выдернет чеку и в чью плоть вопьются осколки. А кто выдернул чеку? Перед глазами Томского появились пальцы Корбута с зажатым в них кольцом. Вот сука! Это он!

Толик оттолкнул Вездехода и бросился к Чеславу. Ничего, что дважды сдох. Такую тварь следует пинать ногами даже после смерти!

Увидев бегущего Томского, академлаговцы расступились. Остановился и Толик. Он увидел, что Аршинова до пояса прикрыли квадратным куском брезента. На ткани уже проступили пятна крови. Брезент, конечно же, взяли из вещмешка прапора. Волшебного «сидора», таившего в своих недрах неистощимые запасы полезных вещей. Такое объяснение удовлетворило бы любого здравомыслящего человека. Но Толик уже видел этот окровавленный брезент. В своих видениях. Вещих снах.

При виде бледного лица Аршинова ярость отступила. Труп Чеслава его уже больше не интересовал. Томский рухнул на колени.

– Как же так, товарищ прапорщик? Вот бы не подумал, что ты сможешь уйти так, не прощаясь. Хоть бы слово. Хоть бы ухмылка. Знаю, ты всегда относился к смерти с презрением. Наверное, поэтому и решил: долгое прощание – лишние слезы. Всегда, старый черт, все делал по-своему. Прости, что реву, как теленок… Ты бы этого не одобрил. А?

Томский всматривался в застывшие черты друга, словно надеясь, что ресницы дрогнут и он откроет глаза. Не вздрогнули. Не открыл. Толику осталось прикоснуться губами к еще не остывшему лбу. А вот самостоятельно подняться он уже не смог и благодарно кивнул Отто, который подхватил его под мышки и поставил на ноги.

И что теперь? Он воспринимал существование Аршинова как нечто само собой разумеющееся. Лёха всегда был рядом, в горе и радости. Томский даже представить себе не мог, что жизнь будет продолжаться без прапора. Но вот она продолжалась, разделившись на «до» и «после». Теперь все, что с ним будет происходить, станет укладываться в эту простую матрицу: с Лёхой и без него.

Томский отошел в сторону от сбившихся в кучку ученых. Поискал взглядом Вездехода. Единственный, кто знал, кем на самом был Лёха Аршинов, куда-то делся.

* * *

Носов появился минут через десять. Принес свернутую в рулон плащ-накидку и аккуратно расстелил ее рядом с телом прапора.

– Я ее на складе взял… Как мыслишь, Толян, Лешку там и похороним?

Толик кивнул. Лучшего места для последнего пристанища Аршинова и придумать нельзя.

– Правильно. Он сам говорил, что на складе есть все, что нужно для полного счастья человеку его лет и его размаха.

Прапора уложили на плащ-накидку. Отмахнувшись от уговоров поберечь силы, Томский на пару с Вездеходом взялся за углы. Груз показался удивительно легким. Может, это неотъемлемая часть ощущений, которые ты испытываешь, навсегда прощаясь с близким человеком? Не приведи Господь проверять это на деле. Гибель Аршинова – знак. Послание от судьбы. Она слишком много позволяла Томскому, отсюда – иллюзия вседозволенности. Пули долго пролетали мимо, и вот неумолимый снайпер по имени Рок слегка подкорректировал угол стрельбы. Ударил совсем рядом. Его следующий выстрел будет самым точным и последним. Берегись, Томский!

На пути к складу попадались следы, оставленные Чеславом – отпечатки его ботинок, ведущие в разных направлениях, обрывки промасленной бумаги, в которую были завернуты запалы и детонаторы. Подготавливая взрыв, Корбут проделал большую работу за очень короткий срок. Его – больного, почти умирающего – подгоняла ненависть.

Дожидаясь, пока Лёху поудобнее устроят на ящиках в помещении склада, Томский думал о последнем подарке для друга. Когда дверь закрыли, он понял, что должен сделать. Пуговица. Она не уберегла Мишку, но с лихвой искупила свою вину. Теперь пусть охраняет сон Лёхи. Неплохой надгробный знак для того, кто всегда считал себя воином Советской армии. Толик снял оберег и повесил на дверную ручку.

– До, встречи, Лёха!..

Он обернулся к Носову:

– Пошли отсюда.

– Анатолий, я все-таки смыслю кое-что в медицине и очень рекомендовал бы тебе отдохнуть, – с искренней тревогой в голосе сказал Теченко. – Твое состояние…

– Ты о ране, Тарас? До свадьбы заживет, – отрезал Томский. – Так любил говорить в подобных случаях Аршинов. А еще… Я просто хочу убраться отсюда подальше!

– Рана – не главное. Ты перенес тяжелейший стресс, сражаясь с Желтым.

– Что? Откуда ты…

– Мы все видели. И все слышали. Не заметить то, что происходило с тобой во время схватки с этим Чеславом, не мог только слепой. Случай подарил тебе лучший из способов навсегда закрепить эффект, которого мы добились на ИВС-установке. Но… Организм выдохся. До предела.

– Я полностью излечился?

– Об этом я и говорю.

– Хоть одна хорошая новость. Знаешь, Теченко, сейчас ты дал моему организму столько подпитки, что я могу без остановки пройти всю дорогу до дома! Не делай умного лица, Тарас. Вперед!

* * *

Первый большой привал сделали после того, как миновали Зал Червей. Как ни бодрился Томский, но к этому времени он окончательно вымотался. Помимо всего прочего, ему пришлось поочередно переносить спутников через болото с пиявками на своих плечах. В обычном состоянии такое упражнение не доставило бы особых хлопот, а сейчас… Теченко был прав, потрясения не прошли бесследно. Когда разожгли костер и вскипятили чай, Толик почувствовал, что просто донести чашку до рта стоит ему больших усилий.

Академлаговцы пили чай молча и смотрели на Томского, явно ожидая, что он заговорит первым. Толик понял – назрело время окончательного разговора о будущем трех ученых из прошлого. Он обвел взглядом задумчивые лица.

– Что ж, товарищи… Мы с Вездеходом возвращаемся домой и приглашаем вас с собою. На станции имени Че Гевары ваши знания очень пригодятся.

Куницын откашлялся, погладил бороду и заговорил. Медленно с расстановкой:

– Видите ли, Анатолий… Мы начали обсуждать этот вариант еще в Академлаге и уже приняли окончательное решение. Не обижайтесь, но изменять своим принципам мы не собираемся. С анархистами нам не по пути, а что касается героя-революционера из Латинской Америки… Можете считать меня Фомой Неверующим, но я не знаю, существовал ли он на самом деле… Раз есть коммунистическая партия, я и Теченко должны быть в ее рядах.

– После того, как они с вами обошлись?! – в который уже раз ужаснулся Томский. – Это же… ни в какие ворота…

– Восемьдесят лет – большой срок, – ответил Исай Александрович. – Мы надеемся… нет, мы уверены в том, что коммунисты осознали и исправили свои ошибки. Как я уже говорил, испытания всегда укрепляли нашу партию.

– Куницын прав, Толик! – поддержал коллегу Теченко. – Бакунин, Кропоткин и остальные горе-мыслители не для нас, а Махно вообще гнида последняя и…

– Хватит, Тарас! – Куницын сурово сдвинул брови. – Без оскорблений! И все же, Анатолий, мы идем на Красную линию. Точка!

– А ты, Отто? – горько усмехнулся Томский. – Наверняка тоже к своим единомышленникам, в Рейх лыжи навострил?

– Natürlich[15], Анатоль, – бледное лицо Лютца сделалось пунцовым, а голос задрожал. – И ничьего смешного в этом не вижу. Фюрер предвидел появление Четвертого Рейха. Раз он сущьествует – мое мьесто там.

– Значит, разбегаемся, – подытожил Толик. – Жаль, а я уж грешным делом подумал, что мы можем стать командой…

Перед выходом решили отдохнуть. Наступила тишина, нарушаемая лишь треском горящих досок.

Вдруг Вездеход вскочил. Пристально всмотрелся в темноту коридора. Толик потянулся к автомату, но тут карлик улыбнулся:

– Отбой тревоги. Это Шестера!

Носов не ошибся. Через пару секунд проворная ласка заняла свое коронное место – на плече у карлика. Из-под полоски кожаного ошейника зверька торчал свернутый в трубочку огрызок бумаги.

– Так-так, наш почтальон доставил письмецо, – Вездеход вытащил записку. – Гм… Анатолию Томскому. Держи!

Толик сразу узнал почерк жены. Встал, отошел от костра и только после этого развернул записку. Строчки сразу запрыгали перед глазами. Томский прочел все, но никак не мог уловить смысл прочитанного. У него опять начались галлюцинации? Теченко ошибся, и победа над темной половиной оказалась Пирровой? Он видит то, что хочет, а не то, что на самом деле?

Толик вернулся к костру, протянул записку карлику:

– Прочти. У меня что-то с глазами.

Носов взял листок, нахмурился, зашевелил губами. Взглянул на Толика, потом вернулся к чтению.

– Что там? – Томский сгорал от нетерпения. – Ну же, Колян, читай, чтоб тебя!..

– А чё тут читать, Толян? Сын у тебя родился. Лена спрашивает, как его назвать. Считает, что ты будешь настаивать на имени Эрнесто. Вот, собственно, и все.

– Ответ будем давать?

– Как скажешь. Я считаю, не помешает – Шестера окажется дома точно раньше нас.

– Тогда пиши: «Сына назовем Алексеем. Хорошее русское имя!»

Эпилог

«…Умрет ли Хайд на эшафоте? Или в последнюю минуту у него хватит мужества избавить себя от этой судьбы? Это ведомо одному Богу, а для меня не имеет никакого значения: час моей настоящей смерти уже наступил, дальнейшее же касается не меня, а другого. Сейчас, отложив перо, я запечатаю мою исповедь, и этим завершит свою жизнь злополучный Генри Джекил».[16]

Анатолий дочитал последнюю страницу и захлопнул книжку. Жаль, что ее придется вернуть в библиотеку Полиса. «Странная история» была написана не просто великим знатоком человеческой натуры. Она перекликалась с собственной историей Томского. Правда, в отличие от несчастного доктора, ему удалось обуздать темную половину своего сознания, но чувство вины осталось. Не случайно его излюбленным местом для чтения стали могилы Мишки и его матери – два едва заметных бугорка в дальнем углу станции.

Этих людей можно было спасти, научись он справляться со своим собственным Хайдом немного раньше. Грустно осознавать подобное, но так уж устроен Анатолий Томский: для того, чтобы начать действовать, ему нужна хорошая взбучка. Гремучая смесь из безысходности и потрясения.

Толя услышал шаги, обернулся и увидел Колю Носова. Вид у него был усталый, на губах играла фирменная вездеходовская улыбочка.

– Все читаем, ума-разума набираемся? – карлик сел рядом с Томским. – Правильно, Толян. Ученье – свет, неученье…

– Все бродяжничаем? – ответил Толик, подражая интонации карлика. – Где на этот раз шлялся?

– Долго рассказывать. Зато новости – закачаешься! Вчера красные поставили к стенке Куницына и Теченко. За троцкистскую пропаганду и подстрекательство к свержению законно избранного правительства.

– Шутишь?

– Если бы! Наши академлаговцы додумались прилюдно объявить Москвина ренегатом, предавшим ленинские идеи. Ну, их естественно и того-ентово…

– Жаль. Хорошие были ученые…

– Лютц, по слухам, тоже на этом свете не задержался. В Рейх я не совался, но из достоверных источников знаю: фашисты не поверили ни единому слову Отто и признали его шпионом красных. А со шпионами у наци разговор короткий…

Вездеход встал, положил руку на плечо Томского:

– Ну, а ты как? Не надоело еще на станции киснуть? Засиделся ты, Толян. Если куда соберешься, меня позвать не забудь.

Томский в ответ улыбнулся и покачал головой:

– Извиняй Коля, мне сына растить надо. Да и других дел здесь невпроворот.

– Ха! Зарекалось ведро воду не носить. Ладно, пойду супец хлебать. Чуешь, какой запах? Аж челюсти сводит!

Вездеход ушел, оставив Томского наедине с его невеселыми мыслями. Толик думал о том, сколько пользы могли принести Куницын, Теченко и Лютц жителям Метро, попади они, к примеру, в Полис. Не сумел он их убедить, не нашел нужных аргументов и вот – плачевный итог. Идеология в очередной раз взяла верх над здравым смыслом. Простая и убийственная в прямом смысле красно-коричневая пропаганда оказалась куда действеннее человеколюбивых рассуждений Кропоткина и Бакунина.

Окончательно погрузиться в трясину большой политики Томскому помешала жена. Она пришла вместе с маленьким сыном. Села рядом, приложила палец к губам.

– Т-с-с. Парень пообедал и уснул.

Толик осторожно отвернул край пеленки. Младенец мирно посапывал. Розовые, пухленькие его щеки, казалось, светились изнутри, а уголки миниатюрных губ были опущены вниз. Это придавало малышу чересчур серьезный и поэтому очень комичный вид. Словно почувствовав на себе взгляд отца, Алексей Анатольевич Томский нахмурился и причмокнул.

– Ему снятся сны? – шепотом спросил Толик.

– Конечно. Хорошие сны. Он ведь пока не знает, что родился под землей…

– Смотри-ка, просыпается!

Младенец открыл глаза и тут же схватил протянутый палец отца. Поначалу Томский улыбался, но потом от взгляда сына ему сделалось не по себе. Алёшка смотрел на окружающий мир слишком уж внимательно, словно изучал его своими маленькими голубыми глазенками. Да и хватка у малыша была не по-младенчески крепкой. «Неужели…», – сполохом сверкнула в голове страшная мысль. Толик с трудом высвободил палец.

– Ничего страшного, – улыбнулся он. – Прорвемся! Один умный человек как-то сказал мне, что рельсы могут блестеть даже в темных туннелях…

Сноски

1

Тератология (греч.) – наука об уродствах.

2

Фрагмент песни «Я бы так хотел любить» (стихи Н. Михайловой).

3

Shooter (англ.) – стрелок.

4

Фрагмент песни «От Кореи до Карелии» (стихи Э. Шклярского).

5

Здесь и далее – песня «Случайный вальс» (стихи Е. Долматовского).

6

О мой бог! За что мне все эти испытания? (нем.)

7

Пошел к черту! (нем.)

8

О боже! Что это? (нем.)

9

Несмеянов А. Н. (28.08(09.09)1899—17.01.1980) – выдающийся советский физик-органик, дважды Герой Социалистического Труда, в 1951–1961 гг. – Президент Академии наук СССР.

10

Огромные перспективы! (нем.)

11

Прошу! (нем.)

12

Абсолютно (нем.).

13

Да, конечно! (нем.)

14

Вперед! (нем.)

15

Конечно (нем.).

16

Стивенсон Р. Л. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». (Пер. с англ. И. Гуровой).

Content

Сергей Антонов
Метро 2033. Московские туннели (сборник)

Темные туннели

Часть первая Метро и воля

Глава 1 Предчувствие перемен

Глава 2 Красный Никита

Глава 3 Фульминат ртути

Глава 4 Цербер

Глава 5 Клаустрофобия

Глава 6 Лекция с продолжением

Часть вторая Территория зверя

Глава 7 Профессор Корбут

Глава 8 Птицы атакуют

Глава 9 Осмотр тел

Глава 10 Краб из ямы

Глава 11 Черви

Глава 12 Харон

Глава 13 Театр сатаны

Глава 14 Жабдар

Часть третья Стрелки судьбы

Глава 15 Шерстуны

Глава 16 Петля Ганзы

Глава 17 Возвращение на Тверскую

Глава 18 Идеальное оружие

Глава 19 Перестройка отменяется

Глава 20 Судьба фараона

Эпилог

В интересах революции

Часть первая Явление мстителя

Глава 1 Счастливый отец

Глава 2 Комендант Берилага

Глава 3 Семя профессора Корбута

Глава 4 ЧК собирает гостей

Глава 5 Завещание профессора Корбута

Глава 6 Корбут во сне и наяву

Глава 7 Ich sterbe!

Глава 8 Встреча на Лубянке

Глава 9 Предложение Корбута

Часть вторая Путь на Берилаг

Глава 10 Иглы вездехода

Глава 11 Чеслав нажимает на клавиши

Глава 12 Звезда по имени солнце

Глава 13 Пещерники

Глава 14 Комендант разбушевался

Глава 15 Серый кардинал Берилага

Глава 16 Под флагом Че Гевары

Глава 17 Земляные работы

Глава 18 Прорыв блокады

Глава 19 Встреча с команданте

Глава 20 Королева голода

Часть третья Час Терминатора

Глава 21 Город мастеров

Глава 22 Псы Чкаловской

Глава 23 Политбюро выносит приговор

Глава 24 Хозяин Яузы

Глава 25 Рой

Глава 26 Измайловский парк

Глава 27 Прощен и отпущен

Глава 28 Рычаги управления

Глава 29 Экипаж машины боевой

Глава 30 Прыжок Шестеры

Непогребенные

Пролог Москва. Июль 1953 года

Часть первая Без права на помилование

Глава 1 Темная половина

Глава 2 В лапах кошмара

Глава 3 Совет заклятого друга

Глава 4 Доктор Джекил, мистер Хайд

Глава 5 Клетка

Глава 6 Шутер

Глава 7 Лицо в окне

Глава 8 При всем должном уважении

Глава 9 Ария московского гостя

Часть вторая Призраки метро-2

Глава 10 Сделка с дьяволом

Глава 11 Притчи Соломоновы

Глава 12 Рука славы

Глава 13 Мистер неваляшка

Глава 14 Карты таро

Глава 15 Вибрация

Глава 16 Аршинов танцует вальс

Глава 17 Украденная дорога

Глава 18 Эликсир шамана

Глава 19 Где твой нож?

Часть третья Люди будущего

Глава 20 Конкистадор Томский

Глава 21 Возврат к жизни

Глава 22 С позиции силы

Глава 23 Как нам обустроить метро

Глава 24 Крысогэмэчел

Глава 25 Пружинный арбалет Куницына

Глава 26 Хорошее русское имя

Эпилог

Сноски