Кирилл Ковальджи

Звенья и зёрна

Сборник стихотворений

Художник

Андрей САЛЬНИКОВ

© Издательство «Советский писатель», 1989

Встреча с кометой

Ты примчалась, комета Галлея,

в год положенный, месяц и час,

деловито,

хвостатая фея,

развернешься

и скроешься с глаз.

Расписание есть расписание,

но за каждый твой оборот

на Земле

подлежит списанию

чуть не весь наличный народ.

Я жалею,

комета Галлея,

что на стыке космических трасс

я тебя встречаю, старея,

в первый раз

и в последний раз.

Философски, как должно, подкованный,

с положеньем согласен вполне:

мир единственный,

мне дарованный,

не сошелся клином

на мне.

Бесконечностью человечества

и конкретной улыбкой детей —

чем иначе,

как рана, залечится

быстротечность жизни моей?

Ну а вдруг

мы последние люди? —

двадцать первого века звезда,

прилетишь, а его не будет,

двадцать первого…

Что тогда?

Без тебя, доложу, как за сутки,

в промежутке,

пока вдали

ты носилась,

здесь поступью жуткой

две войны мировые прошли!

А еще в тридцатых проклятых

перелом, перегиб,

перешиб…

Год Победы был —

сорок пятый,

за Победою —

атомный гриб!

Не при Сталине,

не при Гитлере,

а во времени подобрей,

но под знаком всеобщей гибели

молодые

танцуют брейк…

И еще — как тебе, комете,

объяснить,

что едим и пьем,

а голодные черные дети

в двух шагах

на экране цветном?

И мещане списали пророка,

обложились вещами взамен

и не внемлют вещанию рока,

как приемники

без антенн.

И взрывается в небе

«Чэлленджер»,

словно в гневе

на некий грех

вдруг сомкнулись

Вселенной челюсти,

расколов крылатый орех.

Раскаленный уран

в бетоне

захоронен у Припять-реки…

Разве только беда —

синхронный

переводчик на все языки?

Ты, шальное дитя мироздания,

растревожь,

напророчь одно,

что сознанием,

только сознанием

бытие

может быть спасено,

что не зря

на закате века,

словно чуткие пальцы Земли,

погрузились

«Джотто» и «Вега»

в расплетенные косы твои.

Улетаешь по расписанию,

здесь весна,

зеленеет май.

Слышишь голос Земли:

— До свидания! —

И мой голос мгновенный:

— Прощай…

«Что там третья мировая?..»

* * *

Что там третья мировая?

Продолжается вторая.

Ежедневно в каждом доме

отголоски давних дней.

Ее ставят режиссеры,

гримируются актеры,

Вновь на всех телеэкранах

что-то новое о ней.

Не она одна за нами,

а число с семью нулями,

Где лицо войны дробится

в бесконечных зеркалах.

Все расскажут очевидцы.

Все заполнятся страницы,

Умножая смерть на память,

жизнь на случай,

боль на страх.

Это не четыре года,

а эпоха без исхода,

И пока я жив, все вести —

о моих и обо мне.

Вечно почта полевая —

в сердце точка болевая,

Комом в горле чье-то горе,

строчка песни о войне.

«Бомбой с атомной начинкой…»

* * *

Бомбой с атомной начинкой вертится

Шар земной — сам у себя в плену.

Вот реальность. Только мне не верится,

Что решится кто-то на войну.

Я из тех, кто в детстве жил в присутствии

Смерти, взят войною на прицел.

Потому-то кажется: безумствами

Мировыми век переболел.

До сих пор молюсь на мир теперешний,

И, других не требуя судеб,

Беженцу подобно, трачу бережно

Воду, свет, тепло, бумагу, хлеб.

«— Так нежна эта звездная тишь…»

* * *

— Так нежна эта звездная тишь.

Почему же ты, мама, не спишь?

— Потому что приснилась война…

Все умрут, я останусь одна,

побреду по земле, по земле

босиком по горячей золе…

Родословная

Черноморье…

Болгары, армяне…

Сводит их кочевая судьба.

Вот и все:

ни имен, ни деяний,

ни портретов, ни дат, ни герба.

Забывают о предках потомки,

от набегов меняют места,

за спиною — сплошные потемки,

только в той темноте —

полнота.

В каждом веке —

мой родственник кровный,

безначальное длится родство.

Исторический шепот любовный —

родословной моей торжество.

В гуще древности

где моя метка?

Знаю лишь:

ни орда, ни беда

эстафету прямых моих предков

не прервет ни на миг

никогда.

«Ту пристройку, где мы жили…»

* * *

Ту пристройку, где мы жили,

Перемогшую войну,

То гнездо в бивачном стиле

Разобрали по бревну.

На стене остались двери

От второго этажа,

Удивленные потерей,

Словно прошлого душа.

Обнаженные обои

На ободранной стене

Смотрят в небо голубое

Отрешенно, как во сне.

И, галдя, летят рядами

Воробьи на провода.

Жизнь, надышанную нами,

Ветер выдул навсегда.

Но Москва оставит в силе

Как немеркнущий мираж

То пространство, где мы жили,

Стены сбросивший метраж

…Был приезжим я когда-то,

Но в меня вплела Москва

Обретенья и утраты,

Нити личного родства.

Новобранец

Это мой сын в казахстанской степи

ночью стоит на посту,

весточку маме он шлет по цепи

звезд — через их высоту:

— Здесь ни друзей, ни Москвы, никого,

ветер на тысячи верст.

В этом пространстве от мира сего

нет ничего, кроме звезд.

Снег завивается, пусто, темно.

Шапка, шинель, воротник…

Мама, хоть холодно мне, а тепло,

видишь, окно и ночник.

Вечером шел, улыбнулся казах,

яблоко дал и сказал:

«Вот у дороги тот низенький дом.

Ты не смущайся, что рано уснем:

двери открыты всю ночь — для тебя,

чайник на малом огне — для тебя…»

Светит ночник, как земная звезда.

Этого мне не забыть никогда.

«Я своими руками хочу развести…»

* * *

Я своими руками хочу развести

друг от друга подальше

саблю и горло,

пулю и сердце,

топор и тополь,

пламя и знамя,

любовь и кровь, —

постойте, не смейте

притягиваться

и рифмоваться!

«После боя — как до боя — снова…»

* * *

После боя — как до боя — снова

солнце и небес голубизна.

Тишина над полем Куликовым

и над Бородинским тишина…

………………………………………………

Разрушитель всегда расторопней строителя,

но его торжество — поражение:

распадается след разрушений,

и от тысячи войн

на земле не осталось следов,

зеленеет трава,

солнце в окнах домов,

жизнь свои утверждает права.

…если только забыть,

что мы в веке двадцатом

и в руке разрушителя

появился невидимый атом…

Заклятье

У преступника руки не связаны,

он гуляет и пьет вино, —

пусть неузнанным, безнаказанным

до поры остается, но

заражается смертью убийца,

кровь его разъедает ржа,

все дела его тленом отмечены,

а глаза, как лишай, обесцвечены,

и лишается духа душа.

Знак бессмертия в нем изуродован,

и его самого без следа

небо в звездах,

земля и вода

отлучают от хоровода,

исключают из круговорота

мироздания

навсегда.

«Кто за себя любимую любить…»

* * *

Кто за себя любимую любить

поручит?

Но придумано удобство:

другому можно приказать убить…

Какое над зверями превосходство!

Учить моральным нормам с высоты

теории —

не так уж это сложно.

Я посмотрю:

а что позволишь ты

себе,

когда себе позволить можно?

Что может клен себе позволить?

Он

листвой листает собственный закон.

У клена нет проблем. Он без затей

осуществляет то, к чему назначен.

А у людей полным-полно идей

взамен путей к единственной задаче:

наращивать не силу, а добро.

Как это злободневно,

как старо!

Все за прогресс.

Откуда ж черный дым?

Освенцим, Хиросима…

В самом деле —

предела нет возможностям людским,

а в самый раз подумать о пределе!

Двадцатый век

почти изжит и прожит,

но всё для всех

решит его итог:

не то, чего достичь уже не сможет,

а что себе позволить он

не смог.

«Философская шпаргалка…»

* * *

Философская шпаргалка

не рифмуется с душой.

Истина пряма как палка,

мир, однако, — шаровой.

Равновесье — на пределе,

а качанью нет конца,

и качаются качели

и раскачиваются…

«Вот Рим, властитель мира…»

* * *

Вот Рим, властитель мира,

который перерос

себя, свои победы,

окраину не видит,

где в тихом Вифлееме

рождается Христос,

и знать о том не знает

прославленный Овидий.

Певца любви нескромной,

творца «Метаморфоз»,

на край другой забросит

опальная галера…

Христос еще подросток.

В империи склероз.

Незримо

не из Рима

взошла иная эра.

«Как же так случилось, Византия?..»

* * *

Как же так случилось, Византия?

Пестовала прописи святые…

От тебя за все за тыщу лет

Не остался ни один поэт.

Как ты умудрилась, Византия,

Просуществовать бесплодный срок?

Не остался ни один вития,

Ни один ученый и пророк.

Ни тебе Евклида, ни Платона,

Ни тебе Гомера, ни Назона…

Потому ударил час последний

И чужой народ в твоем дому,

Бессловесный призрак потому

Мается тоской тысячелетней…

Исповедь левши

Я был от рожденья левшой,

но приспособился к большинству,

когда стал большой…

Вот так и живу.

Произошла согласовка,

наладилась некая связь,

но переполюсовка

мне даром не обошлась.

Переводчиком приспособлен

к этому и тому,

всех я понять способен,

себя не пойму.

Где левое-правое космоса?

Я мир в голове несу,

как два полушария глобуса,

удерживаю на весу.

Как быть с тобой, непосильная

душа перекрестка дорог,

двойственная, как Россия, —

не запад и не восток?

Гармония недостижима,

но мастер — правша ли, левша —

знает: любовь неделима,

как родина, как душа.

«Эта бесконечная прямая…»

* * *

Эта бесконечная прямая —

времени непостижимый ход…

На меня в упор и не мигая

с любопытством жутким смотрит кот,

мне внушает все наоборот:

— Время завихряется, кругами

ходит проторенною тропой,

кружится, как небо с облаками,

прошлое стирает за собой.

Современник я любого века,

чую время лучше человека,

на меня, как ты, глядел Сенека:

новости — по сути — никакой!

«В автобусах, набитых туго…»

* * *

В автобусах, набитых туго,

сограждане, в час пик

всего мы дальше друг от друга,

когда друг к другу мы впритык.

О человек! Ты царь. Твое величество

толпою стать не смеет!

Когда ты переходишь весь в количество,

любовь к тебе слабеет.

Зря над тобою знаки или числа

выводит в небе тайнописью стриж,

пока в своей неповторимой жизни

отсутствуешь, беспамятствуешь, спишь…

«На перекрестке…»

* * *

На перекрестке,

где вечно визжат тормоза,

бьются машины

в неделю по два раза,

дом панельный стоит стеной,

в сотах сто обитателей

к окнам спиной

глядят в телевизор на матч мировой,

блещут глаза

у болеющих «против» и «за»,

ветер, ночь,

визжат тормоза…

«…Но прогресс…»

* * *

…Но прогресс

упаковывать мастер:

заперты в лифте, в троллейбусе,

в метро и в салоне лайнера,

закрыты в отдельной квартире,

замкнуты в роли,

однако

имеется внутренний свет

и зеркальце мысли, —

кто-нибудь этот солнечный зайчик

пусть попробует шапкой накрыть!

«— Во всем необходимо разобраться!..»

* * *

— Во всем необходимо разобраться!

— Но как тут разберешься, если в жизни,

на шаровидной шахматной доске,

тебе доступен крохотный участок

и черта с два отыщешь верный ход!

Часы твои стучат неотвратимо,

подталкивают: ну, давай ходи,

валяй, не разбирайся, — по догадке,

инстинкту, интуиции, наитью,

наудалую и напропалую,

играй вслепую — говорят, что есть

судьба, везенье — вывезет кривая,

давай ходи, не то тебя пойдут…

«Мужчина с положением…»

* * *

Мужчина с положением

хлопочет,

вверх по ступеням прет,

по степеням,

а женщина прекрасная не хочет

стареть

и глухо плачет по ночам…

Чем ты оброс?

Все совершенней средства,

а цель? Она скользнула стороной.

Как будет выглядеть твое наследство,

когда за той окажешься чертой?

Неужто было голубое детство

и молодости зайчик золотой?

«После долгой войны…»

* * *

После долгой войны,

голодухи, разрухи —

брюки клеш

и порыв в романтическом духе

молодежь,

«без конца и без краю мечта»…

Убедит ли меня площадей суета,

что сегодняшние

старики и старухи —

это та молодежь,

это именно та?

«Время жизни твоей состоит…»

* * *

Время жизни твоей состоит

из высот и пустот —

не линейка с отметками возраста,

не черта между датой рожденья и смерти,

а тобою творимая

пересеченная местность,

горный пик с твоим именем,

личный рельеф,

уходящий в туман, в неизвестность…

«За окнами холодный ветер…»

* * *

За окнами холодный ветер,

А в комнате темно, тепло.

Сегодня ночью я заметил,

Как много времени прошло…

Давно он светится неброско,

Мой огонек, мой фитилек,

Чем выше он — тем меньше воска,

А вместо неба — потолок.

Что делать? Под ногами бездна.

Когда и как скользнул на край?

Искать таблетку бесполезно.

Не спи, казнись и умирай.

Умри, и смерть тогда коснется

Лишь круга первого судьбы,

А сердце вдруг пробьется к солнцу

Птенцом из косной скорлупы.

«Поскитался, постранствовал…»

* * *

Поскитался, постранствовал,

то ли был, то ли не был узником…

Речь моя, рать моя,

что ж стою пред тобою неузнанным?

Слово стало ослушником,

то ли с воли пришел, то ль из плена…

Слишком длительное отсутствие —

это уже измена.

«Эта птица была не видна…»

* * *

Эта птица была не видна,

далеко пребывала она,

где кружилась, с кем подружилась —

думал, дело мое — сторона.

Не хотел, чтоб она прилетела,

эта птица была черна.

Верил я — разрешатся задачи,

легкий жребий, раздатчик удачи,

будет брошен еще и еще,

но однажды ночь нашептала,

что любил и жалел я мало, —

далеко и долго

печаль летала

и все-таки села ко мне на плечо…

«Тоскуют сегодня ночью быки, коровы и овцы…»

* * *

Тоскуют сегодня ночью быки, коровы и овцы,

которых на бледном рассвете погонят гуртом на убой,

тоскуют ночью в клетках львы, слоны и жирафы,

которых утром снова разглядывать люди придут,

тоскуют сегодня ночью бездомные кошки, собаки,

которых завтра утром не пустят опять на порог,

тоскует сегодня ночью земля, насытившись ливнем,

не в силах больше влагу в себя принимать…

Тоскую сегодня ночью, потому что завтра опять…

«В прекрасное верю, но грустное знаю…»

* * *

В прекрасное верю, но грустное знаю,

единственный друг мой, дневник,

давай помолчим.

Чистый лист оставляю.

Давай-ка прикусим язык.

Давай умолчанием будни исправим,

бездарному быту объявим войну

и жизни ржавеющий лом переплавим

на струны.

И тронем тихонько струну…

Сонет с актерами

Когда Шекспир придумывает роль —

Какой простор актерам и раздолье!

В лицо бессмертьем веет… Но изволь,

Сходи с подмостков в будни поневоле.

Но гению — и радости и боль.

А вы какие выдумали роли

Самим себе? Ни перца в них, ни соли,

Тягучая живучая юдоль.

Вы у безликой роли на приколе,

А гений — на престоле и на воле,

Но долго жить нельзя на высоте.

Что вам сказать? Кому какая участь?

Кому бессмертье, а кому живучесть?

Не знаю… Дождь… Томленье в темноте…

«Терпенье, терпенье, терпенье!..»

* * *

Терпенье, терпенье, терпенье!

Из хаоса первые звуки

возникнут, как слово и пенье.

Терпенье:

из мрамора вырвутся руки,

как после тяжелой разлуки.

Мелькают веселые пчелы,

но медленно меда творенье…

В янтарь превращаются смолы

на тигле терпенья,

как снежные вихри — в березы,

в улыбки — недавние слезы.

Свершается таинство срока,

природа не терпит упрека, —

цветы расцветают всем садом,

когда не торопишь их взглядом.

Есть скорость. Спешащая мимо,

свистит и съедает, что зримо,

но вспомни ты, землю обняв,

терпение леса и трав.

Терпенье способствует чуду —

восходят тогда отовсюду

цветы, и глаза голубые,

и звезды в ночи золотые!

«Ты к рассвету идешь…»

* * *

Ты к рассвету идешь,

поднимается солнце навстречу,

закругляется медленно путь,

и тебя уж идущие следом

наблюдают на фоне заката…

В те дни…

1

Продолжаю по-прежнему жить…

Пусть поэзия — чуткое эхо,

но молчу, но молчу я про это —

есть такое, что ей не вместить.

Это место в душе омертвело,

стало как инородное тело…

Продолжаю по-прежнему жить.

2

Пережил я все и выжил.

С чем остался? Я не знаю.

Оглушительное утро.

Всюду тишь и благодать…

Мне не выспаться вовеки.

Просыпаясь, засыпаю,

Словно в поезде, в котором

можно только спать и спать,

Словно в скором,

словно в скором,

ускоряющемся вспять…

3

Похороны. Полдень

На кладбище «Дойна»

лежал мой отец, красивый, спокойный,

под июньским небом высоким,

перед голубым горизонтом широким,

лежал он смуглый, согретый солнцем, родной,

его седые волосы

ветерок шевелил рукой.

Отец казался крупнее ростом,

выглядел он значительно

и удивительно просто,

и всем видом своим говорил мне отец,

что ничего тут страшного нет

и не значит, что это — конец.

И тогда я впервые почувствовал

свою принадлежность к тому,

от чего оторвался я

когда-то,

родившись для бытия, —

а теперь восстановлена связь

через жизнь,

через солнечный перевал,

когда своего родителя,

плоть родную,

туда передал…

Гибель человека

Памяти Н. Кузьмичева

…Не перечеркнуть, не переправить

и часы назад не переставить,

и, как на скрижалях, навсегда —

с чем нельзя смириться никогда…

………………………………………………

Врач со «скорой помощи» укол

сделал и не то, похоже, ввел.

Дочь вернулась с выпускного бала —

на глазах

отца ее не стало.

Жизнь-халтурщица такой сюжет

выдала — бессмысленнее нет.

Или жизнь — дешевка, графоманка —

это смысла высшего изнанка?

Или из такой белиберды —

и судьба и подлинность беды?

«Знать не дано…»

* * *

Знать не дано и не надо —

сколько листьев у сада,

сколько в кудрях волос,

сколько на небе звезд,

сколько следствий у каждой причины,

сколько дней до твоей кончины…

«— Как умирают деревья…»

* * *

— Как умирают деревья,

знаешь ли ты?

У них между жизнью и смертью

не видно черты.

Сохнет ствол,

а листва жива,

словно смерть не вступает

в свои права,

взмах косы продолжается год,

чтоб не чувствовался переход

в молчаливый строй сухостоя…

Исполать

умирающим стоя!

— Но страшнее, чем смерть, —

умиранье,

то соскальзыванье в увяданье,

обессиливанье — не спеша

убывает душа

и теряет соки

до того, как исчерпаны сроки…

— Да, но как умирают цветы!

Ни смятения, ни суеты.

Пусть слетают, как головы с плеч,

но они-то умеют сберечь

безболезненный свет красоты.

Понимаешь ли ты?

«Я не умру, пока живу…»

* * *

Я не умру, пока живу,

не так уж это глупо.

Бросаюсь в росную траву,

гляжу в бездонный купол,

и в синеву лечу-плыву,

и убеждаюсь наяву,

что не умру, пока живу.

«Смешны обуянные страхом…»

* * *

Смешны обуянные страхом,

Что все мы становимся прахом, —

Кругом происходит иное!

Из праха восходит живое.

Вот пара. Целуются двое.

Беснуется пух тополиный…

Земля — существо шаровое,

Растет, как опара, живое,

В нем главное дух, а не глина!

Есть цель у Вселенной немереной —

Побыть во плоти и мечте,

Недаром ведь матерь-материя

Светло зачала в темноте.

Зарубежное

Поколенья сменила столица,

сорок лет прошло или дней? —

но она повторяется в лицах

тиражами своих типажей.

Я свидетельствую очевидцем —

это воспроизводство людей.

Лишь сменили наряд персонажи,

в исполнителях — нация та же,

за спиной незапамятный стаж,

и вращается сценой история,

обновляется лишь бутафория,

изменяется лишь антураж.

Философическое

Незримо взрослого себя

вокруг себя несет ребенок

и, изнутри его лепя,

лишь довершает свой рисунок.

Душа сперва телесна. Ей

пространство выдано на вырост,

где контуры биополей —

живого будущего выброс.

В себя врастая, как в пальто,

плоть познает предела косность.

Неограничен мир зато

под черепом,

где тоже космос.

Любовь как солнце нам дана,

подобна черным дырам

зависть…

О ты, пространства кривизна

вокруг талантов

и красавиц!

Помножим внутренний объем

на внешний —

выйдет бесконечность,

а если в степень возведем

живую память —

будет вечность!

Мир внутренний тем и велик,

что он — теченье

(тело — русло),

возник в веках его родник,

в просторах будущего —

устье.

Художник, возрасты сплетя,

произошел не от мартышки —

пророк,

поклонник

и дитя

в нем пребывают,

как в матрешке.

«Жизнь прошла, прошелестела…»

* * *

Жизнь прошла, прошелестела,

Коротка и хороша.

Тяжелее стало тело

И возвышенней душа.

Но болит разминовенье

Двух, когда-то слитых сил, —

Ты порог развоплощенья

Невзначай переступил…

«И сейчас Экклезиаст…»

* * *

И сейчас Экклезиаст

сто очков мне фору даст:

не от боли и обид —

от познанья жизнь горчит.

Уравненье было сложным,

человеческим, тревожным,

небывалым, невозможным,

полным счастья и утрат…

Что с того, что было сложным? —

прост летальный результат.

Встанет старость над тобой —

укротительница,

а над нею — та, с косой,

упростительница…

Без следа ль мне тенью тленной

в уравнение Вселенной

затесаться довелось?

Это я — мне нет замены —

мира временная ось.

Сладко жить! И пусть познанье

в чаше — горечью на дне,

отражаюсь в мирозданье

так же, как оно — во мне.

Куда уж проще…

Скажешь — разбежался

радиус Вселенной,

мы над ней не властны,

бывшие цари?

Скажешь — Птолемея

победил Коперник?

Оба проглядели,

я держу пари:

в центре мирозданья

человек разумный —

маленький снаружи,

целый мир — внутри.

«Я не кончаюсь нигде…»

* * *

Я не кончаюсь нигде:

за пределами тела

обстановка квартиры,

очертанья народа и мира,

оболочка Земли,

и когда сжимается Солнце —

сжимается сердце.

Но меня из центра Вселенной

можно выковырнуть без труда!

Простоту такой операции

не пойму никогда…

«Прости меня, Солнце…»

* * *

Прости меня, Солнце,

но в центре Вселенной — Земля,

затем, что жива,

затем, что одна такова,—

а где еще можно увидеть шмеля,

а где еще шепчется с ветром трава,

а где еще я —

лег и руки раскинул,

ресницами синь облаков шевеля!..

«Море работало тысячу лет…»

* * *

Море работало тысячу лет

и обкатало из камня яйцо, —

никогда ничего из него не получится,

если резчик в нем не увидит лицо.

Но путь от яйца до птенца

попробуй-ка повтори:

скульптор долбит снаружи,

а птенец — изнутри…

Когда ты вертишь в руках яйцо,

которое море снесло,

ты похож на творца,

а когда смотришь на птичье яйцо,

ты похож на глупца,

потому что не знаешь,

как жизнь в него забралась

и с какого конца,

и в такие минуты твой творческий гений

не стоит выеденного яйца.

К ЭВМ

Сосчитай человека, компьютер,

вот чело и число

или очи и почки —

на какой они сходятся почве?

Ведь они умудряются точками

объявиться на мочках ушных и на пятках,

непонятно еще, как лицо и все прочее

на самой отпечатаны почке.

Неизвестно, где печень кончается,

может, совмещена с человеком,

а душа — с бесконечностью.

Звездный код отражен в человеке,

как и сам человек в хромосоме, —

что получится в сумме?

Вот такой вот, компьютер, компот.

Неизвестно, где личность кончается

и с чего человек начинается;

сосчитай его предков и пращуров,

и помножь на потомков,

и учти в человеке следы

Льва Толстого, Гомера и «Слова…»,

сосчитай отложенья

сослуживцев, соседей, газет,

приплюсуй упованья, и сны,

и любви дефицитную долю;

сосчитай в композиторе музыку,

корни в темном лесу подсознанья,

мирозданье и мусор в мозгу…

Округляются запросто числа большие,

но заметь, что Россия немыслима

без такой единицы, как Пушкин!

Чет и нечет восходят над числами,

единица же — верх совершенства.

Сосчитай человека, компьютер

Сосчитать единицу нельзя.

«…ах, звезда потеряла планету…»

* * *

…ах, звезда потеряла планету,

спохватилась — единственной нету! —

и лучи в беспросветную тьму

уронила —

светить-то кому?

…от звезды прокатилось к звезде:

когда потеряла и где?

каково ей светиться зря,

никому ничего не даря?

«Прекрасная юная статуя…»

* * *

Прекрасная юная статуя,

завернутая в простыню,

ждет открытия, приуроченного

к исключительно важному дню,

который то ли восьмой в неделе,

то ли в месяце тридцать второй,

но крошится от времени статуя,

осыпаясь под простыней.

«— Если сомкнулась вода…»

* * *

— Если сомкнулась вода

словно бы навсегда,

помни, что правда — ныряльщица,

не утопленница, а выживальщица…

— Утешитель мой, вот беда —

истекают мои года,

потому и тревожу воды

я, не ждущий у моря погоды.

На волнах купальщица,

а на дне утопленница,

а в небе птица…

«— Господи, выслушай исповедь!..»

* * *

— Господи, выслушай исповедь!

— Слушаю, — молвил Господь. —

Ночь.

Микрофон Вселенной

включился,

а что я скажу?

Что-то слишком большой резонанс,

как-то дует из бесконечности,

кто такой я, в конце концов?

И спросил я у Господа:

— Господи,

как себя чувствуешь?

Не устал ли ты помнить все бывшее

и всё знать наперед?

Бог ответил мне по-японски,

я старался его понять…

ЗЁРНА-I

* * *

— Мама, если б ты была

во главе земного шара,

ты б его уберегла

от последнего пожара!

* * *

Прожив солидный срок,

припомнил все подробно,

и был правдив итог:

жизнь неправдоподобна.

* * *

Сердце — где оно?

Скрыто в груди.

Солнце — где оно?

За облаками.

Но освещаются близнецами —

Солнцем и Сердцем —

наши пути.

* * *

Историки умней Наполеона.

Легко судить о линиях судьбы

им после драки. Только до Тулона

кто б угадал его среди толпы?

* * *

Зерно в земле, звезда во мгле,

слова в душе и плод во чреве —

единый код во всем посеве.

* * *

Осознал. Содрогнулся. Привык.

* * *

Снова тщится тень

за день

обойти кругом

мой дом.

* * *

В семи театрах каждый день играю…

В зеркале

Здравствуй я у которого сердце справа

только к тебе удается прижаться

сердцем к сердцу

не наискосок

* * *

Антисолнце —

черные дыры.

Антидоноры —

это вампиры.

* * *

Какое будущее у прошлого?

* * *

Я спросил у камня сколько ему лет

а нисколько — сказал —

чего нет, того нет

* * *

Быть только собой

поэту не удается:

увидит хромого,

и нога сама подвернется.

* * *

Жизни звук

разобрать бы суметь:

свет — смех,

снег — смерть…

* * *

Геометрию в руки взяла

и, поморщась, швырнула обратно:

все неверно — свобода кругла,

а обязанности квадратны!

* * *

Осторожно, упорно

подбирал ты ключи

для дверей, что не думали вовсе

от тебя запираться…

* * *

Если сразу открою вам сумму я,

а слагаемых не назову —

не узнаете, что я думаю,

чем живу.

* * *

Солнце скрывает Вселенную,

свет — золотая завеса,

ночью бездонная истина

в бездне бессонным видна.

* * *

Детство превращается,

юность превращается,

зрелость превращается,

старость прекращается.

* * *

Бытуем в городе, в котором токи

сосредоточены, наведены

на нас и где истории потоки

в истоки наших судеб вплетены.

* * *

Убивался кто-то к ночи:

стала жизнь на день короче!

А другой решил иначе:

стала жизнь на день богаче!

* * *

С возрастом, как с перевала,

я смотрю, и глаза мои сухи:

видел я, из какого прекрасного материала

делаются старухи.

* * *

Не два края, куда направлены

указатели — Правда и Ложь:

зло к добру поперек приставлено,

словно к сердцу нож…

* * *

— Мыслей нет у красотки! — заметил дурак,

подхватила бессильная зависть,

но сама красота — чьей-то мудрости знак,

гениального замысла запись!

* * *

Пусть за равноправие все мы,

но знайте, мои дорогие:

мужчина — создатель системы,

а женщина — это стихия!

* * *

Постарела и та молодежь,

за которой ты думал угнаться…

* * *

Я потерял свою мечту:

она осуществилась.

* * *

А король-то голый!..

Вся земля

убедилась.

Торжествует разум.

Но Поэт невидимое глазом

зрит,

не замечая короля!

* * *

В голове отсутствует

единодержавие,

признавайся, умница,

не таись:

в правом полушарии —

православие,

в левом полушарии —

атеизм.

* * *

Годы годам равны?

Господи, глупость какая!

Горы вот,

вот валуны,

прочие — галька морская.

* * *

Злу нужна стремительность. Быстрее

обокрасть, разрушить, погубить…

Миг жесток. А длительность добрее:

это время строить и любить.

* * *

Кому доро́га мудрости дана

и жизнь длинна — с годами понимает:

смерть издали огромна, но она

по мере приближенья —

исчезает.

* * *

— Гиены, исчадье геенны,

мы худшее в мире зверье!

— Мы — люди, мы песня Вселенной,

мы очи, мы ключик ее!

* * *

Посюсторонним, посюсторонним

мы, окруженные, как на войне,

мертвых на скорую руку хороним,

горько слезу в самолете оброним,

мчимся, не помним, что видим во сне…

* * *

Интравертная длится коррида

в расщепленном мозгу индивида,

в результате — то густо, то пусто,

левый разум и правые чувства…

* * *

Не бессмертье, чей призрак

маячит в бессонной тоске:

бесконечная партия —

два короля на доске.

Где ж судья-судия,

где волшебник, не знающий правил,

кто б фигуры вернул,

а не то чтобы время прибавил…

* * *

Очевидец ничего не видит,

времени не чует современник,

ясность наступает после жизни,

вечно длится мертвое мгновенье…

* * *

Потомки радуются ломке,

а повзрослеют — заболеют

тоской-любовью к древним стенам

и глухотою к переменам.

* * *

Что ответишь ты мне,

если я ничего не скажу?

* * *

Я видел, как церковь плодила безбожников,

а безбожники — к Богу толкали…

Парижские голоса

1

Многое сбывается

через много лет,

лишь бы в сердце теплился

терпеливый свет.

Памяти прибавилось

у платанов старых,

и сменились девочки

на Больших бульварах,

спит Эдит на кладбище,

а поет — Мирей,

и Париж — он светится,

он не стал старей…

2. Шансонье

Под международной

водородной бомбой

йогу постигает гуманист,

про разоруженье

с пафосом и помпой

говорит с трибуны террорист.

Торжество абсурда,

электронный разум,

самолет охотится на львов,

сигареты с фильтром,

бог с противогазом,

быстрорастворимая любовь.

Трудные подростки,

легкие девицы,

острый и хронический психоз,

к солнцу, обезумев,

улетают птицы

от экологических угроз.

Только пострашнее

СПИДа или ада,

что перед развязкою дорог,

стал на четвереньки

посредине стада

Господом отмеченный пророк.

3. Сентиментальная ода

Памяти Э. Хемингуэя

Я выпью вина и заплачу,

Скажу, что я видел Париж,

Скажу, улыбнусь виновато,

Ты это поймешь и простишь.

Немыслимый город с Монмартра,

Художницы юной лоток,

Сиянье осеннего света,

Веков золотой холодок.

Живительный воздух Парижа,

Где музыка прежде всего,

Где шорох бумажного сора

И тот по ночам — волшебство,

Где шляться бродягой завидно,

Где быть одиноким светло,

Где что-то все горести жизни

С дыханьем искусства свело.

На воле — пускай несвободный,

На празднике — немолодой,

Я словно проснулся и вспомнил

Забытое в жизни другой.

Я понял: в Париж я вернулся

Неузнанный, как Одиссей,

Стою, узнаю, собираю

Огни Елисейских полей.

И больше просить я не смею.

Прощай, я мгновенье постиг:

Жизнь делится скупо на годы,

А множится щедро — на миг.

Я вижу Париж, и глазами

Счастливыми, полными слез

Гляжу на пустые ладони,

В которых Париж я унес.

4. Прощание Сент-Экзюпери

Покуда есть Париж,

еще я жив и молод,

Пусть не вернусь к нему

из дальней стороны,

Мне только надо знать,

что существует город,

Бессонный свет, и бред,

и странный звук струны.

Осенний терпкий вкус

трагической свободы,

Всеведенье и смех,

любовь и слепота…

Его бессонный свет

проплыл под самолетом,

Бездонная вокруг

открылась чернота.

Покуда есть Париж,

еще я жив и молод,

Где б ни был —

встрепенусь

и потянусь к нему,

Но и во сне боюсь,

что подступает холод,

Что брошен он один

во тьму, во тьму, во тьму…

«Под рок-музыку аварийности…»

* * *

Под рок-музыку аварийности

век идет к своему завершению:

перевыполнен план трагедийности,

переполнена чаша терпения,

а там-там

и днесь:

— Атом там

и здесь!

Мировой бедлам

сочинен

адом:

был сперва Адам,

чтоб в конце —

атом?

Где Орфей? Где его искусство,

чтоб на лире серебряной месяца

подтвердить, что такое безумство

и в безумных мозгах не уместится!

Африканская мозаика

1

…Голый негр

на пальму взбирается быстро,

на закорках

грохочет битлами транзистор,

и московский мой быт,

он не так одинаков,

если Африка в нем

восклицательным знаком,

ах, лагуну добавь,

деревушку на сваях,

за моторкой угнавшихся вплавь

чертенят-попрошаек,

это было — когда? —

над Москвою морозной

черный блик —

африканский мираж светоносный.

2

…Разгоняется лайнер,

и в небо, и вскоре

под крылом, как открытка,

Средиземное море,

а под вечер

над джунглями пар, словно вата,

в океан

кипятильником брошен экватор.

Что за ночь! В Дуала —

это порт в Камеруне —

приземляется «Боинг» парной —

в июне —

воздух душно пахнет

французским мылом,

дождь дымится, как душ —

не вчера ль это было? —

только время — не то,

что считает Европа,

а вращенье вселенского

калейдоскопа,

его вертят клешнями

гигантские крабы:

костяные,

сухие, как смерть, баобабы.

3

…По пустынной саванне

спешит голубая машина —

это в Африке было,

посредине Бенина —

вдруг, как радужный смерч,

толпясь и блистая,

налетает безумная бабочек стая —

от песков до небес,

ни конца ей, ни края,

но с налета — о господи! —

горе немое:

смерть цветасто пятнает

стекло ветровое.

«Тормози!

Мы врываемся в рай, как убийцы!..» —

это в Африке было,

в Москве повторяется, снится —

мчатся бабочки снова,

большие, как птицы,

золотые, лиловые, алые, черные,

небывалые,

обреченные…

«Вдруг, проснувшись в казенной постели…»

* * *

Вдруг, проснувшись в казенной постели,

Не поймешь, где какая страна…

Забываешь названья отелей,

Мимолетных знакомств имена.

Роль уюта во временном доме

Исполняют диван и плафон.

Говоришь «чемоданы в мой номер»,

Через день выметаешься вон.

Ни к приемнику, ни к одеяльцу,

Ни к цветам, ни к пейзажу в окне

Привязаться нельзя постояльцу —

В сроке истина здесь и в цене.

Расщепляется миг, где обратный

Счет ведется отпущенным дням…

По путевке Париж однократный

Выдается до вторника нам.

Выдается до пятницы море,

Вырывается время из рук.

И гостиница, и санаторий —

Краткий курс философских наук.

Сдай ключи, не ищи милосердья.

Репетиция смерти — отъезд

Или сон. Но, быть может, бессмертье,

Как бессонница, нам надоест.

Так да здравствует жизнь, где начало

И конец застолбит божество

Расписания. Времени мало?

Будем жить. Это лучше всего!

Полоумный

Я научен теперь, я научен

я прикинусь нормальным, иначе

будут снова ловить и настойчиво мучить.

Делать нечего. Поутру

просыпаюсь, иду умываться,

хлещет кровь из открытого крана,

ничего, я беру полотенце,

отпечаталось красным лицо,

всё в порядке, я к вам выхожу,

напевая игривый мотив,

все довольны, и завтрак на столике, —

в этом мире никто не убит.

Хеппи-энд

Все кончилось благополучно.

Волков почуя, бараны

еще теснее сплотились

вокруг своего пастуха,

когда он вскинул двустволку,

и волк закружился, раненый,

бросился пес на хищников,

и те ушли от греха.

Все кончилось благополучно,

как я вам сказал заранее.

Садилось кровавое солнце,

лучи посылая вкось.

Пастух в тулупе овчинном

задумчиво ел баранину,

и преданный пес лениво

глодал баранью кость…

«Ах, Кавказ! Это слишком красиво…»

* * *

Ах, Кавказ! Это слишком красиво.

Расписной, как рекламный буклет,

Где магнолия вышла счастливо

За самшит, кому тысяча лет,

Где для пальмы, мимозы и розы

Просветляется моря хрусталь,

Где поэзией выглядит проза

И блаженством зовется печаль,

Где друзья тебе трижды воздали

За весь род и еще наперед…

Обжигаючи пальцы, хинкали

(И урча) отправляешь ты в рот.

Цепи гор — в три ряда перспектива,

И классический туч караван…

Ах, Кавказ, это слишком красиво!

Но картинка надорвана криво:

Ветер, холод, — ночной ураган,—

Шторм буянит, как пьяный погромщик,

Хлещет ливень по окнам, все громче,

Дребезжит на балконе стакан…

Конец сезона

Последние дары календаря —

Минуту солнца упустить досадно.

О, этот лунный климат сентября! —

Одной щеке тепло, другой прохладно.

На пляже общество. Но от и до…

Вот убыл тот. Вот появилась эта.

Здесь не укореняется никто:

Заказаны обратные билеты.

Здесь глубже понимаешь: всё течет.

Уже закрыто лето на учет.

Мы сходимся, любезно тараторя,

Временщики у вечных гор и моря.

Дни осени прощально хороши,

Но пляжники расставлены все реже,

И наконец у моря — ни души,

Лишь ветер подметает побережье.

«Закончив дела и не споря…»

* * *

Закончив дела и не споря

с моей сухопутной судьбой,

последние годы у моря

провел бы с самим я собой.

И в солнце и в дни непогоды

я стал бы у моря бродить,

чтоб все мои годы, все годы

додумать, довспомнить, забыть.

Отзвуки юности

I

Юность — это варианты рая,

Впереди дорог не перечесть,

И мне сладко медлить, выбирая,

Ведь пока не выбрал — выбор есть.

Мой он, расширяющийся личный

Мир. Со всеми поделиться рад

Я своим богатством неприличным,

Ведь пока не выбрал — я богат.

Так себя я тешил для отвода

Глаз, призваньем на заметку взят.

Все же — безответственность, свобода,

Молодость — бессмертье напрокат!

II

Как за тобой я хожу?

А вот так и хожу и на скрипке играю,

на незримой — оставить тебя не могу

без музыкального сопровождения.

Так иду за тобой до самой границы,

до незримой — закрытой лишь для меня,

и в разлуке всю ночь

я держу тебя нитью мелодии,

чтоб ты завтра вернулась

и все повторилось сначала.

III

Никто тебя не видел такой,

ни ночью, ни днем, ни в толпе городской,

никто никогда, ни зимой, ни весной,

ни мать, ни отец, ни даже сама ты

на фото ли, в зеркале — с той красотой

все свыклись, но, боже, из пены морской

кто видел рождалась какая, объята

свечением, аурой зыбкой, любовью

в тот миг… до сих пор ослепляются болью

глаза — только я тебя видел такой!

IV

Это молодость, вдохновение,

Очертания чуда вчерне,

Это музыка возникновения,

Это крылья и слезы во сне.

Мир открылся, назвавшись тобою

И твои обретая черты.

Мы расстались на миг, и с тоскою

Я смотрю: это ты и не ты…

Может, свет пропадает в алмазе,

Ускользают лучи с озерца,

Может, словно стихи в пересказе,

Остаются черты лица?..

V

Юность. Радуга. Это ненадолго.

Я не думал совсем о веках,

но хотел сохранить я радугу

в набегающих к сердцу словах,

чтоб, не та́я, простая и светлая,

пребывала, тайну тая,

потому что была семицветная,

потому что была — моя…

«В чем дело?..»

* * *

В чем дело? Все при мне.

Но лишь прошла ты —

открылось чувство острое утраты.

В метро, в толпе, когда туда-сюда

снуют —

кому какая карта? —

как жалко, девочка, что ты из кадра

уходишь навсегда!

Когда бы не Москва, а лес и вместо улиц

тропинка,

мы б с тобой не разминулись,

когда б еще да не мои года…

«Вижу стреляных, тертых, прожженных…»

* * *

Вижу стреляных, тертых, прожженных,

с каждым часом они все мудрей,

но давно не встречаю влюбленных,

озаренных любовью людей.

Все знакомцы добром обзаводятся,

тяжелеет в домах благодать,

в тех местах, где влюбленные водятся,

не приходится больше бывать…

ЗЁРНА-II

* * *

Урок анатомии. Тело:

почки, печень, гемоглобин,

но это решительно не имело

отношения к той, кого я любил…

* * *

Мрак забываю, светлое коплю,

а как легко — чуть что — сплеча ты рубишь!..

Не веришь ты, что я тебя люблю,

не верю я, что ты меня не любишь.

* * *

Он полюбил ее. Она была согласна.

Но стал поэт накручивать сюжет:

Где нет препятствий, там искусства нет…

Все правильно. Они теперь несчастны.

* * *

Протянут канат между бездной и тьмой.

Кто по канату ходит

вниз головой?

* * *

В неразберихе несусветной,

не помня истины и лжи,

он весь любил тебя — то светлой,

то темной стороной души.

* * *

В чистом поле, где возможность всех дорог,

я мысленно провел черту:

ее не перейду.

* * *

Посумасбродничай,

побудь жестокою,

поймешь со временем

простой секрет:

прекрасной женщине

прощают многое,

несчастной женщине

пощады нет…

* * *

Половинка моя, половинка моя,

что ж до встречи тебя обломали?

И теперь в этом мире едва ли

половинок сойдутся края…

Бессонница

Как устал я от этой травы!

Этот зуд — затянувшийся суд.

Ах, скосите траву с головы,

мне кузнечики спать не дают.

* * *

— Оставь меня… —

И я ее оставил.

И этого она мне не простила.

* * *

…и душа от меня в час ночной

отделилась на миг, воспарила

и увидела сверху, что будет со мной.

Спохватилась. Очнулась. Забыла.

* * *

Естественность нарушена,

и в раковине — резь.

Зато растет жемчужиной

прекрасная болезнь.

* * *

Ах, эти ночи зеленые

с луною и без луны,

они коротки для влюбленных,

а для одиноких длинны…

* * *

Ночь вернется к своим сочинениям

и дневной черновик зачеркнет:

вижу сон с продолжением,

дни не в счет.

* * *

Надоело любить.

Полюби меня —

дай передышку.

* * *

И настало молчанье

и печали свеченье.

Это было прощанье,

это было прощенье…

* * *

Начнутся годы без тебя.

Хотя ни разу не была ты

по-настоящему со мной.

* * *

Луна всплыла в окне, и я проснулся.

Затосковал.

Душа перегорает…

* * *

Раздвоился: в глазах полусонных

безразличье и полный покой,

а душа его, как подсолнух,

шею вывернула за тобой!

* * *

Задохнулась любовь. До последнего вздоха

несвободна была и бесплотна…

— Слава богу, что кончилось плохо,

а не подло.

* * *

Сдуру да смолоду жаждешь

быть непременно любимым,

грустно с годами поймешь —

надо любить и прощать.

* * *

К свету шел. А сплетни — тенью

за тобою и за ней…

Пробирались по сплетенью

этих черно-белых дней.

* * *

— Чтоб любовь не дошла до беды,

отношенья должны быть простыми.

Просто: как выпить стакан воды…

— В пустыне, в пустыне, в пустыне…

* * *

— Благодари судьбу,

что я тебя любила,

перстами легкими лепила

морщины первые на лбу…

* * *

Везде из года в год

одна и та же пара

идет по тротуарам

с руками впереплет.

* * *

Одно только слово

тебя и меня связало,

тысячи слов

нас отдаляют теперь.

* * *

Пусть годы все круче, отвесней,

но с первой весной не расстаться:

твой голос — предвестие песни,

походка — предчувствие танца.

* * *

— Я любовью не занимался,

я любил…

* * *

В который раз, а мне опять — как внове…

* * *

Никто. Нигде. Никогда.

Вот оно — одиночество.

Нет у него ни отчества,

ни имени. Пустота.

* * *

Спросишь, что со мной происходило?

Подтасовка в памяти и ложь.

Ну а как на самом деле было —

Этого уже не разберешь.

* * *

Вот любовь. Ее вносят в дом,

чтоб испытывать на совместимость,

растворимость и растяжимость,

на износ, на разрыв, на излом…

* * *

Шторм разыгрался ночной,

море бьет залпами пушек,

но и сквозь гневный прибой —

визг молодой хохотушек!

* * *

Скверик у Большого театра.

Яблони в цвету.

Вдруг ливень —

на черном асфальте

нетающий снег лепестков.

* * *

В Кишиневе, пронизанном светом,

охваченном пламенем,

в Кишиневе, где лето в апреле,

где зной, — в Кишиневе,

одурманенном синью весенней,

под солнцем расплавленным,—

как тигрица, влюбленность

таится в кустах наготове…

Девочки

Бантики,

ботики,

ботинки…

Батеньки мои!

* * *

С утра покидаешь дом —

пора на службу идти,

где с девяти до шести

себя ты сдаешь внаем.

* * *

Переплывши океаны,

обнаружил удивленно

берег не обетованный,

а бетонный.

* * *

Поражены: — Какая женщина!.. —

Но вот проходит бабий век,

И про нее — слегка торжественно:

— Какой хороший человек!

* * *

Ветер и листопад,

Листья и птицы летят,

Листья летят по ветру,

Птицы — куда хотят.

Поэты

Прародитель Авель вам оставил

горькое призвание любить

и завет — превыше всяких правил:

лучше быть убитым, чем убить.

* * *

Что мне небо без конца и края,

ангел справа или слева черт,

если ты меня не принимаешь,

как аэропорт?

* * *

Во чреве твоем — узелок,

где с устьем завязан исток,

чтоб вспыхнуло новое «я»

из теплого небытия…

* * *

«До 16-ти запрещается…»

Мне теперь предостаточно лет,

но зато на меня налагается

в мир шестнадцатилетних запрет…

* * *

Есть мгновение радуги

перед ночью любви:

этой радугой ранены

на всю жизнь соловьи.

* * *

Защищенная стенами дома,

сына ты отпускаешь с утра

в город, где за углом гастронома

незнакомые дуют ветра…

* * *

Набегают дела за делами,

думать некогда, некогда жить.

Мы встречаемся ночью телами —

больше нечем любить.

* * *

Я весной зазевался на миг —

оказался во власти зимы…

Убыстряется время, старик.

— Нет, старик,

замедляемся мы.

* * *

Старого мастера

полуулыбка:

девочка — веточка,

женщина — скрипка…

* * *

Пускай твердит писучий —

без строчки, мол, ни дня,

но лозунг есть получше:

ни строчки без огня!

На улице

Так на нее посмотрел,

что она, как во сне, полетела.

Так воспарила она,

что за нею и он полетел.

Где они? Господи, там,

где ни тяжести нет, ни предела,

над мешаниной машин и толпящихся тел.

* * *

Выпила снова с утра?

Сплетники пусть позабавятся.

Те же — и ум, и талант;

имя ее в чести.

Те же манеры и голос, но бремя бывшей красавицы,

кинозвезды и прелестницы

все тяжелее нести…

* * *

Бабник циником стал, сквернословом.

А за что ненавидит он баб?

А за то:

с каждой женщиной новой

он по-прежнему слаб.

* * *

Говоришь, скучала? Но ни разу

ты меня не видела во сне…

* * *

Мне приснилась тоска по тебе.

* * *

Это осень за моим окном,

небеса с березкой молодою:

белое

и нежно-золотое

на — как детство — чисто-голубом…

* * *

Неизбежно перед нами,

коль мы сильно влюблены,

мухи топают слонами,

вьются мухами слоны!

* * *

Я счастлив вот уже два года.

Но сколько этот может продолжаться?

Мне страшно.

* * *

Красота приучила тебя

к обороне —

нелегко быть приманкой

и жить напоказ,

но в опасном кругу

и в негласной погоне

презираешь того,

кто заране поверил в отказ.

* * *

Влюбленность — карнавал,

любовь — девятый вал,

от шепота — обвал

и сотворенье

гор!..

* * *

Делается счастье, как вино.

Потому оно сначала бродит,

Но в подвалах памяти доходит,

Там, где одиноко и темно.

* * *

Никогда художником я не был,

но тоску бы кистью написал:

море неподвижное, как небо,

и повиснувшие паруса…

* * *

И часы труда

и в тихий час ночной,

усталым вечером

и на рассвете

мне грустно потому,

что нет тебя со мной,

я счастлив потому,

что ты живешь на свете.

* * *

На перроне дальнего вокзала

Говорила, мучась и любя,

Те слова, что ты мне не сказала,

Те, что ждал я только от тебя…

Сон

— Что ты наделал! — всплеснула руками.

Действительно, я уронил календарь

и листки рассыпались по полу.

— Видишь, праздников нету совсем! —

сказала она и заплакала.

Я листки подобрал, и действительно —

одни только черные числа…

Стою виноватый

среди листопада.

«С покаянной улыбкой…»

* * *

С покаянной улыбкой

он протянул ей гвоздику,

а она отдернула руку,

как от черной змеи.

С виноватой ужимкой

он открыл ей свою незажившую рану,

а она закричала:

— Этот красный цветок

ты припас для другой!

Он сказал:

— Обернись,

вот наш дом,

где полжизни мы прожили вместе! —

А она застонала:

— Застенок,

и на окнах решетки.

— Нет, — сказал он, — двери открыты

и окна до блеска промыты тобой

и распахнуты…

— Боже мой! — содрогнулась она, —

какие окна и двери

на пепелище?

И тогда он увидел дым,

горький дым

и свою искаженную тень на развалинах,

а она увидела дом,

уцелевший дом

среди миров, по ветру развеянных,

и молчанье прошло между мужчиной и женщиной,

прошло, и вернулось,

и еще раз прошло между ними,

а потом — от нее к нему

и к ней от него…

«Все началось с разлуки и смятенья…»

* * *

Все началось с разлуки и смятенья:

почувствовав, что больше не могу

терпеть, молчать, я передал тоску

стихотворенью, а стихотворенье,

которое на славу удалось,

тоску, как эстафету, передало

через года, и ты затосковала,

а я забыл, откуда что взялось…

«Пусть, как птицы из клетки…»

* * *

Пусть, как птицы из клетки,

улетают года,

их спектральной расцветки

не забыть никогда:

золотую завязку

невозможной любви,

мир, менявший окраску

от волненья в крови;

синий, розовый, алый —

пережитого спектр…

Пусть сюжет сериала

превратится в конспект —

полустертые титры,

черно-белый монтаж…

Но любви светофильтры,

словно в храме — витраж.

«Люби, пока не отозвали…»

* * *

Люби, пока не отозвали

меня. Люби меня, пока

по косточкам не разобрали

и не откомандировали,

как ангела, за облака.

Пока меня на вечной вилле

не прописали и господь

не повелел, чтоб раздвоили

меня на душу и на плоть.

Люби, пока земным созданьем

живу я здесь, недалеко,

пока не стал воспоминаньем,

любить которое легко…

«Согласен быть покинутым тобой…»

* * *

Согласен быть покинутым тобой,

согласен, чтоб меня ты разлюбила,

согласен на безвыходность и боль,

согласен на разлуку до могилы;

перед людским неправедным судом

предстать и яд испить со дна фиала

согласен я, но лишь потом, потом —

была б любовь,

была бы жизнь сначала!

Перекресток

Осторожно: сигналов атака

на земле, в небесах.

Знак дорожный и знак зодиака —

зарябило в глазах.

Знаки поданы. Как их понять?

Озираюсь тревожно:

что там с подлинным верно, что ложно?

Слишком сложно — любить и страдать…

Но одно суждено непреложно:

не любить — невозможно!

Сонет с кодой

Ты была ли Джульеттой, старуха?

Превратила Ромео в раба…

Дульсинея в душе потаскуха.

Дон Кихот, где твоя худоба?

В этом веке романтику худо.

Катастрофа. Провал. Не судьба…

Ты хотел не победы, а чуда.

А любовь — то игра, то борьба,

Где охотник бывает и дичью, —

Ночь у них гениально-груба…

О, двуликость любви и двуличье!

Но тому, кто отпрянул, — труба.

Лишь в таланте сокрыто величье,

Лишь на Данте бежит Беатриче, —

На ловца, говорю, и добыча.

Сонет разорванный

Любовь — рывок в неведомость от пристани.

Плыви и все на свете забывай,

Но ветер чувств не выдавай за истину,

А истиной любовь не забивай.

Что истина? Январский лес безлиственный

Или цветеньем заметенный май?

Любовь и ненависть не путай с истиной,

Но истине любовь предпочитай.

…Зачем всерьез нанизывать сентенции? —

В чести у молодой интеллигенции

Для плоти — секс, для духа — парадокс.

Неоднозначна нравственность новатора:

Кто в шахматах надеется на бокс,

Кто с флейтой вышел против гладиатора…

Сонет неправильный

Русская тяжелая любовь!

Гибель ей понятнее, чем убыль,

Танец ей милее — среди сабель,

А паденье — в купол голубой.

Мир ей братец, а сестрица — боль,

Мастерица быль менять на небыль;

Но ограбил небо, кто пригубил

Русскую тяжелую любовь.

Кипень яблонь, ливень, песнь и вопль,

Гордости и горя коромысло,

Против равновесия и смысла

Здравого… О ней не смолкнет молвь.

Любящий и в пламя льющий масло,

Дай тебе любовь, чтоб не погасло!

Любовь и лингвистика

По-русски

любовь действительно зла:

она не любит множественного числа,

с ней играть — сыграешь трагедию,

ей доступное невыносимо,

невозможное — по плечу.

По-русски

любовь легко рифмоваться не любит,

кровь — это очень серьезная рифма,

и не зря откликаются эхом

повелительные глаголы —

не прекословь, славословь, приготовь,

бровь мелькает порой, прочие рифмы не в счет,

ведь свекровь и морковь —

для пародий.

Ах, сочинять бы стихи на языке Эминеску,

где любовь выступает в трех лицах:

амо́р, юби́ре и дра́госте.

Первые два обнимаются с сотнями слов,

от рифм глаза разбегаются:

какая прелесть соединить

юби́ре (любовь) — немури́ре (бессмертье)!

И только драгосте — славянского древнего корня —

и там чурается переклички.

По-русски

мужчина рифмуется запросто,

наверное, он —

не слишком уж верная доля любви,

то есть он — иногда молодчина,

иногда дурачина, личина, добивается чина,

а женщина — исключительность в слове самом!

Дальше всех от нее звуковые подобья,

вроде военщины, деревенщины,

потому-то поэты

избегают с ней встреч на краю стихотворной строки,

а если приходится, то исхитряются,

измышляя тяжелые рифмы:

трещина, раскрежещена, уменьшена и так далее.

Ну а девушка — и подавно

рифмованию не поддается, —

где уж там разгуляться среди неуклюжих

денежка, дедушка, никуда не денешься…

Запрещая расхожий размен,

русский язык указал

на единственность, неповторимость,

уникальность — имейте в виду

эту любовь, эту девушку, эту женщину,

их неразмениваемость, незаменимость,

невыговариваемость,

неизреченность…

Читая Тютчева

Молчи, скрывайся и таи…

1

Быть только мастером — невелика заслуга,

Заслуга — исповедь и проповедь души,

Когда ты несвободен от любви, от друга,

От звезд и от земли… Всему принадлежи.

Но с современностью мучительна разлука,

Когда согражданам в коснеющей тиши

Не вырваться из заколдованного круга,

А ты на новые выходишь рубежи.

Толпа торопится, кружным путем влекома.

Ты отклонился? Одиночество отлома

Сноси безропотно, будь верен высоте.

Когда разлом прошел и через стены дома,

Себе принадлежи. В застойной суете

Остаться мастером — учиться немоте.

2

…Как тихо! Мир замерший чуток,

Но тишь тишине не равна.

Не дай тебе бог перепутать

молчание скрипки

с молчаньем бревна.

Пока не созрела

молитва подкупольная,

ты колокол зря за язык не тяни,

молчание, как возлюбленную,

ты от посягательств храни.

3

И это с ней умрет.

Она молчать умеет.

Однажды бедных душ

коснулся звездный час…

От бездны немоты

отступничеством веет,

а Слово — это дар,

что продолжает нас.

О музыке смолчать?

Душа окаменеет.

Зачем сама себе

она зажала рот?

Кто песне волю даст,

тот в ней не постареет,

чем более отдаст,

тем менее умрет.

Увидевший цветок

смолчит — цветок увянет,

смолчавший про маяк

потопит корабли,

узревший божество

смолчит — и нас не станет,

пустыни подойдут,

подходят,

подошли…

«…но с облаков упав на камень…»

* * *

…но с облаков упав на камень,

крыло стиха ты повредил,

теперь все мелкое подробно

В глаза соломой, но смотри —

Не ты один — такое время,

теряющее высоту.

Что делать? Есть еще в газетах

кроссворды — время убивать…

Что делать? Стало все иначе,

все снизу выглядит не так:

любовь — с изнанки, ум — с исподу

и памятники — с сапогов,

и звезды ржавые как гвозди

в подошве неба…

1981

«В московском декабре…»

* * *

В московском декабре

нет солнца по неделям,

и тянет подземельем,

и сыро, как в норе.

Туман густой и влажный

размазал вдалеке

Останкинскую башню,

как ложку в молоке.

На душу монолитный

небесный свод налег,

как в малогабаритной

квартире потолок.

И жизнь в таком настрое,

и лозунга лоскут

к периоду застоя

потомки отнесут…

«Детству нужен маленький тайник…»

* * *

Детству нужен маленький тайник,

Тайна изначальная — природе.

Личность перпендикулярна моде,

Как огласке уличной — дневник.

Что на людях сочиненье книг,

Что любовь, что роды при народе?

Что душа в подстрочном переводе

На расхожий будничный язык?

Умный в переводе на дурацкий,

Женский в переводе на мужской,

Трезвый в переводе на кабацкий,

Гениальный стих — на никакой?

Тайну бережет первоисточник,

Точно балерина — позвоночник.

Занавес

За спиною не падает занавес.

Оглянись —

на безмолвный запрос

все, что было,

на сцене заново

возникает подряд и вразброс.

Но всегда перед носом — занавес,

эта пьеса вперед не видна.

Проступает ли радость, как зарево,

или кровь —

как сквозь марлю бинта?

Не один бросался на занавес,

как на штурм лотерейных удач,

но предательски

перед глазами

матадор

полощет свой плащ…

Кто-то ищет зазор среди заповедей,

подсмотреть — старается зря,

кто целует краешек занавеса,

за молчание благодаря,

но художник не знает зависти,

верный замыслам вещего сна,

вдаль глядит

и не видит занавеса,

как не видит в кино полотна…

Мастер

1

— Молодой был, красивый и ярый,

было творчество и торжество,

а теперь он настолько старый,

точно он никогда ничего…

Налетало ли дерзкое чувство,

обдавая прибоем его?

— Но взыскательней, строже искусство

и все выше его мастерство,

с тихой мудростью тысячелетней

создает каждый стих как последний,

удивляясь ему

как единственному…

Сын природы, невидимо юн,

он летает во сне — этот горный валун.

Улыбается старый колдун.

2

Суждено горячо и прощально

повторять заклинаньем одно:

нет, несбыточно, нереально,

невозможно, исключено…

Этих детских колен оголенность,

лед весенний и запах цветка…

Недозволенная влюбленность —

наваждение, астма, тоска.

То ли это судьба ополчается,

то ли нету ничьей вины…

Если в жизни не получается,

хоть стихи получаться должны.

Комом в горле слова, что не сказаны,

но зато не заказаны сны…

Если руки накрепко связаны,

значит, крылья пробиться должны.

«…но пуля Дантеса…»

* * *

…но пуля Дантеса

на смену поэта повергнутого

на сцену вызвала Лермонтова —

такая вот пьеса.

Но что за финал,

когда не нашлось современника

спросить с того соплеменника,

что руку на своего

поднимал!

И с тех пор уже

не от француза

погибала русская муза…

Роль

Защитилась тогда от поэта,

отстояла себя…

Гору лет

после выстрела из пистолета

перешла —

продолжения нет.

Защитилась,

себя отстояла,

родилась, мол, актрисой на свет,

но актриса тогда почему-то

за минуту,

за четверть минуты

до финала

в лицо не узнала

настоящую роль…

Застрелился поэт.

Говорили потом:

ухватился

за отказ — в оправданье себе,

застрелился поэт,

уклонился

от того, что чернело в судьбе,

упредил середину тридцатых,

с женским именем гибель связал,

написал он, что нет виноватых,

отчего погибал —

не узнал,

потому в полный рост, как бывало,

молодой, упоенный Москвой,

он на площади

весь из металла

с непокрытой стоит головой,

но в глазах у нее

и сегодня:

дымка пороха… стон…

и опять —

с пулей в сердце

он голову поднял,

смотрит,

силится что-то сказать…

«Они любили друг друга…»

* * *

Они любили друг друга

и оба с собою покончили…

Правда, он застрелился почти на глазах у другой,

а она полстолетья еще погодила

и многих еще любила,

но все-таки верно лишь то, что в стихах:

Маяковский и Лиля.

«Стариковский семейный досуг…»

* * *

Стариковский семейный досуг

ставит ту же пластинку на круг.

Ах, какая привычная мука

повторяться от звука до звука,

завтра снова вчерашняя скука,

лишь бы только не помнить, что вдруг —

та последняя в мире разлука…

«Страсть не зря укротилась…»

* * *

Страсть не зря укротилась —

Горек привкус предела.

Будущее укоротилось,

Сущее потускнело.

Оно и в зное и в стуже

Все хуже, по мнению старцев.

Не спорь.

Мир становится хуже,

Чтоб легче с ним было расстаться.

«Ожил в сумерках магнитофон…»

* * *

Ожил в сумерках магнитофон,

ленту старую сводит судорога,

воскресает веселая сутолока,

хохот, тост, хрусталя перезвон,

голоса…

словно чертик из ящика,

прямо в комнату — праздничный час.

Чудеса! Только в то настоящее

не пускают из этого нас.

Там не ведают все, что последует.

Мы-то знаем.

Пускать нас не следует.

Еще раз прокрути,

еще раз…

«Пространства и времени нет…»

* * *

Пространства и времени нет

для памяти.

Память — арена,

где вольно направленный свет

из тьмы вырывает мгновенно

любой по желанью сюжет.

Но старость — обратная смена,

и детство, как купол вселенной,

свободной от боли и бед,

растет и встает постепенно

над жизнью, над сценою лет.

«Ты умнеешь год от году…»

* * *

Ты умнеешь год от году,

постигая жизнь с исподу,

недоверием к восходу

обставляешь свой уход.

Эта мудрость — не поется,

поздней правдою зовется,

в срок просроченный дается,

впрок живущим не идет.

Это выгоревший уголь,

наступление песка,

эта мудрость — жизни убыль,

белый холод ледника.

«Есть беспамятства ученье…»

* * *

Есть беспамятства ученье,

Где не храм, а кабинет.

Есть секрет переключенья,

Отключения завет.

Дело сделано, и — к черту!

Отводи скорей глаза.

День ушедший перечеркнут,

Вспоминать его нельзя.

Никаких итогов зряшных!

След стирает пустота.

Совесть, враг всех дел вчерашних,

Исторически чиста!

«И возраст, и авторитет…»

* * *

И возраст, и авторитет,

И располагающий вид…

Заходит он в свой кабинет,

Уверен, умен, деловит.

И личный решился вопрос,

Хватило уменья и сил,

И женщину он перерос,

Которую боготворил…

Как улитка

Как улитка — сладость воли

находил он взаперти:

жизнь опасна, жизнь — как поле

минное — не перейти, —

каждый шаг непоправимый,

роковой, необратимый,

неисповедимы все пути…

Страшно быть религиозным,

атеистом — страх двойной.

Опасался быть серьезным,

как паяц — перед судьбой,

у часов он стрелки отнял,

чтоб ни холод, ни жара,

чтобы завтра — как сегодня,

а сегодня — как вчера:

«Как улитка — медленно, уютно

в раковине сны свои смотрю,

потому что понимаю смутно

века двадцать первого зарю…»

«Прет прямолинейно, и нелепо…»

* * *

Прет прямолинейно, и нелепо,

И беспрекословно, как приказ,

По пути, начертанному слепо,

Пращур паровоза — Китоврас.

Не скажу: догматик одиозный

Или же фанатик-еретик,

Знаю —

плут петляет виртуозно,

Простодушье

рвется напрямик!

«Удивляйтесь Вселенной…»

…да скроется тьма!

А. С. Пушкин

* * *

Удивляйтесь Вселенной

и живому всему,

говорите спасибо

неизвестно кому.

Удивляйтесь поэту,

одолевшему тьму,

говорите спасибо,

говорите — ему!

Михаил Лунин. 1845

— Россия, боль моя,

к чему мне ум и зренье?

Меня вот-вот сметет

наплыв небытия.

Кругом самообман

и самообольщенье,

А я себе не лгу,

Россия, боль моя,

Не вышло, не сбылось,

не состоялось снова.

Все кончено. Тянусь

в грядущие века,

Как через пропасть мост,

и вновь рукой слепого,

Опоры ищет в воздухе

строка.

«В стране Пушкина и Блока…»

* * *

В стране Пушкина и Блока

называться поэтом —

это редкое мужество

или полный провал.

В стране Пушкина и Блока

на стихи я решился,

ибо жил далеко на окраине

и поэтом себя не считал…

«Бояться тебе не пристало…»

* * *

Бояться тебе не пристало,

Что скажет завистник и хам:

Чужие слова не пристанут

К твоим беззащитным стихам.

Никто ничего не прибавит

К поэзии, не пристегнет —

Хулой отличит и прославит,

Потомков к тебе привлечет.

«Лирой или секирой…»

* * *

Лирой или секирой —

лирикой или сатирой —

стихи должны быть поэзией

или, напротив, пародией,

только не просто стихами,

рифмами-бубенцами…

«Читателю достаточно общенья…»

* * *

Читателю достаточно общенья

с моим стихотворением, а мне

на встречу не поспеть уже,

ревную

к своим созданьям — будто не мои,

дорогами, друзьями и врагами

они со мной не делятся совсем,

когда тоскую по обратной связи

здесь и сейчас,

шагая с москвичами,

спешащими в метро, в универсамы,

на площадь, где задумался поэт,

что к цоколю признанием прикован.

«Там, за высотным зданьем на Смоленской…»

* * *

Там, за высотным зданьем на Смоленской,

Выглядывает солнце в пол-лица.

Горит пролет Садового кольца —

Закат изобразил пожар вселенский.

На площади шаг уходящий женский

Поэт чугунный ловит без конца.

(Тень — под колёса… из-под колеса…)

Из «Юности» выходит Вознесенский,

Он старше Маяковского. Но он

Все ж младше… Над окном кулинарии

Осваивают голуби балкон.

Метро толкает скопища людские,

Но огненный распахнут небосклон

Над буднями. Как и судьба России.

«И дым над городом, и чад…»

* * *

И дым над городом, и чад,

И вместо ангелов-хранителей

И трубочистов-чертенят

Плакат над крышей

мирных жителей

Зовет хранить в сберкассе вклад.

А на асфальте сказкам холодно,

А бабушки в могилках спят,

И нет путей назад. Нет Воланда

В квартире номер пятьдесят.

И я, служить общенью призванный,

Я сам люблю, хоть и не рад,

Компьютеры, и телевизоры,

И телефонный аппарат…

Голубь городской

Между дышащей угаром

мостовою и толпой

по бордюру тротуара

ходит голубь городской.

Ходит голубь городской

тупо, словно заводной,

и глаза его стеклятся

деловитою тоской.

Он на крошки, на окурок

смотрит косо, как придурок,

он не видит и не слышит

ни колес, ни каблуков,

перегаром пыльным дышит,

существует, будь здоров.

Я, спешащий на автобус,

так на голубя гляжу,

как господь на этот глобус,

где, как голубь, я хожу

на краю планеты ломкой,

ах, по лезвию, по кромке,

по черте, по рубежу…

«Пассажир умылся, выбрился…»

* * *

Пассажир умылся, выбрился

И себе не находит места:

Скорый поезд из графика выбился,

Где стоит — неизвестно.

Предусмотрено было заранее,

Как положено в важном вопросе,

В 3 прибытие, в 5 заседание,

Выступление в 8.

Но застыли березы, ели

И корней пятерни,

Синий свод, сияние, зелень,

Птицы, лужи зеркальные, пни…

И лесок, и пчела, и поляна

Вызывают недоумение

Неуместностью — выглядят странно,

В другом измерении.

Эта вставка не значилась в плане,

Растет беспокойство покоя,

И глядит, как пришелец, землянин

Через стекло двойное.

ЗЁРНА-III

* * *

Точно братья, похожи поэты,

лишь за пазухой — разные речки, поляны,

имена, времена и страны

той же вечности, той же планеты.

* * *

Мастера поодиночке

тук-тук-тук и день и ночь:

всё хотят, чеканя строчки,

прозу жизни истолочь.

* * *

Плотник

в сосне различает доски,

мастер

в доске прозревает лицо.

* * *

Известно место, где произойдет

восхода предначертанное чудо.

Какой мудрец укажет наперед:

поэзия —

когда взойдет? откуда?

* * *

Жизнь не воспроизводится

в любом произведении,

она к чему-то сводится

при воспроизведении.

* * *

Слово сильнее меня.

* * *

…и переходят в сновиденья

незавершенные стихи.

* * *

…пытался я избыть стихотвореньем

тоску. Но настоящая тоска

непоэтична. Музыки не стоит.

Не дай вам бог…

* * *

Слова заботливо беречь,

охапки стрел копить в колчане?

«Чем продолжительней молчанье»,

тем затруднительнее речь…

* * *

Какие прекрасные вижу стихи,

когда собирается буря:

качаются в рифму деревьев верхи

и катится гром, каламбуря.

* * *

Ты ночами не спишь, переводчик,

хочешь Пушкина перевести,

хочешь в лодочке, как перевозчик,

берег с берега перевезти…

* * *

Не переводится гранит

на языки другой породы.

Лишь равный с равным говорит,

все остальное — переводы.

* * *

Является гений когда —

обычно тогда и не узнан.

— Звезда через светогода…

— Возможно, но все-таки грустно.

* * *

По генам, по снимкам рентгеновым,

по анатомическим данным

нет разницы между гением

и графоманом…

* * *

Средние стихи неинтересно

сочинять. Печатать их легко.

* * *

Кому эстетство,

кому естество…

по какому ведомству

ведовство?

* * *

Вчера стихи писали грозно,

сегодня пишут их красиво.

Подумаем о завтрашних стихах.

* * *

Сойди с горы, сними

венец свой горделивый —

несчастный и счастливый,

как человек с людьми.

* * *

Таланты — варианты,

а гении — мутанты.

* * *

Напрасно в предчувствии гроз

столичные стонут витии:

не в Риме родился Христос,

помазанник периферии!

* * *

Где находится инферно,

преисподняя? — Наверно,

примостился ад хитро

меж асфальтом и метро.

* * *

Твой дом не на земле,

а на другом жилище,

над потолком

не солнце, а соседи,

перед окном

не горизонт, а дом…

И поделом.

* * *

Я обнимаю их, утешаю,

родители стали детьми.

* * *

В несодеянном каюсь…

* * *

Молодость вторая

у сорокалетней…

Будет только старость

первой и последней.

* * *

И я скользнул по разным странам,

как отраженье по стеклу…

* * *

Поэзия уходит с площадей,

расходится без шума по квартирам,

чтобы взойти через сердца людей

мерцающими звездами над миром.

«Там жили поэты…»

Живут здесь поэты. Народ не простой,

сплошная наглядность удачи:

не косы, не тучки, не век золотой,

а премии, звания, дачи…

* * *

Материшься в этой компании,

обсуждаешь доклад в другой,

замолкаешь в кругу мироздания,

где Данте, Шекспир, Толстой…

* * *

Талантом дерзким превозмог

ты миф, где аист и капуста,

и сдал в музей киноискусства

последний фиговый листок.

* * *

Кружится легкий осенний лист, —

кем он приходится дальней звезде?

«Здесь и сейчас!» — говорит дзен-буддист,

поэт переводит:

«Всегда и везде!»

* * *

Ночь в лесу! О, как ты хороша!

Сердцу больше ничего не надо,

только б слушать, слушать не дыша

шорохи и шепот снегопада.

«Где плоть философии серой?..»

* * *

Где плоть философии серой?

Где кровь бестелесных идей?

Народы прощаются с верой,

Поэзия — веры прочней.

Поэзия — мать мифологий,

И музыка мира — она.

Тогда лишь бессмертны боги,

Когда в поэтическом слоге

Скрепляются их имена.

Не чудом ли величайшим

Поэзия людям дана?

Она непочатою чашей

И неосушимой до дна,

Щедрейшая, ходит по кругу —

Чем больше ты делишься с другом,

Тем больше с тобою она.

Сонет с анаграммами

От чуда отправляются на дачу,

Торги сокрыты в прелести гитар…

Я не хочу, я все переиначу —

Кентавр преобразуется в нектар.

Слова сулят негаданные встречи,

И шепчет страсть про старость, и пчела

Печали жалит согнутые плечи,

Из чрева дней сосет мое вчера.

Перетасуй провидческие звуки:

Русалки промелькнут на дне разлуки

И ласку ловко превратят в скалу…

Но не спеши волхву воздать хвалу.

Все это блажь. И шутовские муки.

Клочки стихотворенья на полу.

«Умножайте прекрасное!..»

* * *

Умножайте прекрасное!

Мы не праздные бражники,

мы, заслуженно празднуя,

перемножить стараемся праздники.

Умножайте прекрасное!

Размножайте пластинки Бетховена,

в массы — массу искусств

от Некрасова

до Пика́ссо

(для самых подкованных).

Умножайте прекрасное!

Только вот не до степени вредности,

и Джокондами не забрасывайте,

потому что прекрасное — в редкости!

Потому что прекрасное прячется,

если слишком оно увеличится,

потому что строптивое качество

переходит обратно

в количество!

Гений среди нас

— Кто масштабы сумел перепутать,

сделал, чтоб, неприметен и сер,

лилипутом среди лилипутов

заколдованный жил Гулливер?

— Но величие чуждо гордыни!

Сам Господь нам пример показал

и в несчастное общество

сына,

Бога среднего роста послал!

«— Прекрасное, как крест на храме…»

* * *

— Прекрасное, как крест на храме, —

не для того, чтобы руками

хватать, а чтобы в высоте

рассвет на золоте лучами

играл…

— Зачем же в простоте

сидит ворона на кресте?

«Осторожнее — ритм не нарушь…»

* * *

Осторожнее — ритм не нарушь

и с природою слова не балуй:

в хороводе блуждающих душ

есть свой строй, или лад. И пожалуй,

надо просто прислушаться и

подчиниться тому, что нисходит,

и дарует напевы свои,

и свеченье из мрака выводит.

Диалог

1

— Как поэт интеллигентный,

соучастник бытия,

между фактом и легендой

разрываюсь я —

между правдой и искусством,

между разумом и чувством,

между силою и кривдой,

между Сциллой и Харибдой…

2

— По границе, по кромке, по краю

я иду и на флейте играю,

по канату, по бревнышку — справа

пресмыкается фактов орава,

зваться правдой имеющих право;

по карнизу, по лезвию — слева

ложь, воздушных палат королева,

как сирена с отравой напева;

или справа — неправды посевы,

или слева — целебные травы,

или молнии рока и гнева

между скал государства и права;

но к груди прижимаю надежду,

что ни вправо, ни влево, а между

проскочу я, невидим, неслышим,

между бывшим и ненаступившим,

как взлетает над ложем Прокруста,

между фактом и ложью —

искусство.

«Вы умны, говоруны…»

* * *

Вы умны, говоруны,

Ненормально опытны,

Бесподобные вруны,

Демагоги-роботы,

Вы от имени страны

Пламенны и пафосны…

Боже мой, говоруны,

До чего ж вы пакостны!

«Если вас одолеет хандра…»

* * *

Если вас одолеет хандра,

наберите друзей номера,

только будьте, прошу, деликатны

и друзьям не звоните с утра.

Может статься, легли они в два,

с недосыпу болит голова…

На работу в течение дня

не звоните — у них беготня.

Не звоните друзьям вечерком —

все вернулись усталые в дом,

дайте им посмотреть телевизор,

повидаться с семьей перед сном.

Гарантирован отклик друзей,

но учтите здоровье детей,

отношенья начальства и жен…

Друг — не друг, если он раздражен.

«Я стесняюсь наряженных женщин…»

* * *

Я стесняюсь наряженных женщин,

как заморских диковинных птиц,

не могу среди мимо прошедших

отличить блудниц от цариц.

От нарядов, мундиров и званий

я всегда в удивленной тоске,

быть могу, извиняюсь, как в бане,

лишь с нагими — на равной ноге.

Пусть от форм и от формы шалею,

постарею — не стану мудрей,

но все чаще красавиц жалею,

как прекрасных и редких зверей…

Машина времени

С первобытным человеком разговаривать не о чем —

закавыка из закавык.

Но если первобытный человек — девочка,

то найдется общий язык.

Где отсталость и одичалость?

От Брижит Бардо она не отличалась,

потому что молчала, потому что купалась

и улыбалась.

Вся история зря на эпохи размечена.

Мне поведал девственный лес:

совершенной была и останется — женщина,

остальное — регресс.

В застойные дни

Примелькались мне встречные лица.

Пусть я тысячу раз не прав,

моя милиция,

позволь тебя потянуть за рукав

и признаться,

что небо над городом пасмурно

и что весна не близко,

и такое чувство,

будто ходишь без паспорта

или с паспортом без прописки.

Погоди, не дуди в свою дудочку,

лучше ты намекни слегка,

где найти мне веселую дурочку,

чтобы с ней повалять дурака.

Брадобрей

День за днем, день за днем, день за днем

Атакую я сотни щетин,

Этой бритвой моей, как лучом,

Высветляю я щеки мужчин.

Так работаю годы подряд,

Но не будет конца никогда,

Ведь, пока парикмахеры спят,

У клиентов растет борода…

Горе от ума

Пародия, ирония! Спасите!

Я от своей серьезности загнусь.

Я проиграл:

я мыслил, существуя,

проверил факты, факторы учел…

О истина! Ты хоть кого угробишь!

Вот тополь перед домом.

Я сказал:

— К чему цветешь? Тебя спилить решили!.. —

Он содрогнулся, понял и увял.

Увидел я пантеру в зоопарке,

она пружинно облетала прутья,

в бессчетный раз

искала лаз, который

не мог там быть. Я ей глаза открыл

на истину…

Она слегла и сдохла.

Друзьям, знакомым, встречным-поперечным

стараюсь лишнего не говорить,

но от себя не скрыться мне — я мыслю

и этим наношу себе ущерб…

ЗЁРНА-IV

* * *

Купил себе красок масляных

и холст… И в чаду ночей

забыл, что на каждого мастера

приходится сто портачей.

* * *

Поэзию, чтоб ахнула толпа,

подчеркиваешь позой и эстрадой,

как веки синькой, как уста помадой,

как ноги — мини-юбкой до пупа.

* * *

Он всю ночь корпел угрюмо,

кулаками тер виски,

думал, думал и придумал

две зачеркнутых строки.

* * *

Извивается, робея,

развиваются суставы,

и со временем, грубея,

превращается в удава.

* * *

Провозгласил: «Я все могу!

Добьюсь, мне никого не жалко…»

Кто наследил в твоем мозгу?

Наполеон и коммуналка.

Галилей

Все еще запрет провозглашается.

Пусть грозит ослушнику клеймо:

то, на что никто не соглашается,

делается исподволь само.

Сексреволюция

Стремятся радикально

себя освободить:

похвально спать повально,

но стыдно полюбить!

Савонарола

Боже, люди портят, как злодеи,

лучшую из мыслимых идей.

Люди не годятся для идеи,

хорошо бы вовсе без людей!

* * *

Пришел в алфавитную:

— Дайте мне гласную.

— Нет гласных.

Все — согласные.

Максимализм

— Я не пророк,

пока вон тот стоит спиной,

пока не все пошли за мной —

я одинок.

* * *

Надгробий странное соседство:

оставил всяк по мере сил

наследие или наследство,

а кто-то просто наследил…

* * *

Сладкая жизнь подытожена:

стопкой слайдов сквозных

друг на друга наложены

лица наложниц твоих…

Ханжа

За плотиною тихая заводь,

благодать — ни страстей, ни измен.

Я отлично усвоил, что Запад

начинается выше колен.

* * *

Ты человек фанерный,

а я живой и нервный.

* * *

Истина шероховата.

Он шлифует ее воровато:

вот теперь хороша,

зеркалится,

отражает хозяина,

скалится.

* * *

Один плюс одна

получается три

или больше.

* * *

Советовали лайнеру в полете

«остановиться, оглянуться»…

* * *

Смотрю я в оба, но не всякий раз…

О зоркости поговорим особо.

Когда я целюсь — закрываю глаз.

Когда целуюсь — закрываю оба.

* * *

Как некрасива красавица,

Когда ей никто не нравится!

* * *

У французского у народа

не всегда французская мода:

Жанне д'Арк, например, не надо

ни духов, ни губной помады.

* * *

Рыцари наши ослабли:

раньше усы и сабли

обозначали мужчин,

нынче — машина и чин…

* * *

Совершенный дурак

обожает свое совершенство,

круглый — с ног не собьешь,

взял, катясь, над некруглыми шефство…

* * *

Милый мой лектор, жеватель речей,

в зале храпит большинство…

Время отнять у десятков людей

проще, чем у одного.

* * *

В коридоре весь день

ждет врача инвалид,

санпросветбюллетень

перед носом висит.

* * *

Если в будущем только зиянье,

только прочерк, изъятье, изъян,

я воскликну: назад к обезьяне!

…О, безъядерный мир обезьян!

* * *

Гонка была: при жизни

кто воспоет искусней?

Гонка теперь: мертвеца

кто посмелее лягнет?

Я говорю о поэтах. Это, конечно, грустно.

Всем по заслугам, однако,

жизнь в свой черед воздает.

* * *

— Возродим Россию,

но без инородцев

и напьемся сами из своих колодцев… —

Не сказал, однако, сей миссионер:

выйдет ли Россия

из СССР?

* * *

Начинаются муки:

издается указ,

что отныне за Буки

принимается Аз…

* * *

…Но уже не противники,

в драке орущие, —

входит новое в моду

для каждой страны:

настоящий мужчина —

кто против оружия,

настоящий герой

не допустит войны.

* * *

Не смотри в небеса вопросительно, —

никого там не снимут с поста:

снова звезды,

как члены президиума,

занимают свои места.

* * *

Переименованный город

пахнет кличкой, и прозвищем,

и переменой фамилии

не по любви…

* * *

У пса сторожевого

реакция на чужого

одна — он с лаем кидается

на жулика и на Толстого.

* * *

Дивимся твоему уму,

ты выше нас, тебе виднее,

но это, милый, потому,

что ты сидишь у нас на шее!

* * *

Европейские страны,

где мелькал я, где был, —

полюбите Россию,

как я вас полюбил!

* * *

Если нос у тебя — картофель,

вряд ли глаз — как алмаз,

если ты Мефистофель в профиль,

вряд ли ангел анфас…

* * *

Нам такое наследство оставлено,

что надолго за нами увяжется:

сталинизм отказался от Сталина,

больше ни от чего не откажется!

1961

* * *

От Востока у Толстого много,

но сильней российское во Льве:

никогда не занимался йогой,

не стоял на голове!

* * *

По стране разрастается Город,

переменишь две буквы — Народ,

завтра будем писать — Горожанин

вместо прежнего — Гражданин.

* * *

Сколько ни дави на доски

под водой —

не взрастишь у них присоски

никакой.

* * *

Усмехается дьявол криво:

— Дети Большого Взрыва,

что ж испугались вы малого,

атом раскалывая?

* * *

Кровь не пролита — дело чисто?

Это вещи отнюдь не подобные:

есть же разница, люди добрые,

между донорством и вампирством!

* * *

Кто защищает природу,

женщин и редких зверей,

кто улучшает породу

пуделей и королей…

* * *

Он сделал открытие очень простое,

но в этом открытии мало хорошего:

дешевая женщина — дорого стоит,

дорогая женщина — дешево…

«Мы любим новизну…»

* * *

Мы любим новизну,

А больше — повторенье:

За волнами волну,

За ночью — пробужденье.

Молитва или песнь,

Признанье или праздник,

Раз повторенье есть,

То жизнь еще прекрасна!

Как молнии разряд

Влюбленность. Что откуда?

Как будто первый взгляд

Мгновенно вспомнил чудо.

За миг и мир возник!

Любовь и вдохновенье —

Неповторимый миг,

А словно — повторенье.

И жизнь, и жизнь сама,

Вселенной блик случайный,

Еще сведет с ума

Своей бессмертной тайной.

Пусть, как в засаде рысь,

Готовит смерть развязку,

Мы жизнь, как в детстве сказку,

Попросим: повторись!

«На Ваганьковском храм Воскресения…»

* * *

На Ваганьковском храм Воскресения

видит, как ручейками течет

от Высоцкого до Есенина

нескончаемый русский народ.

Та гитара и та березка

ни на площади, ни в метро

не представлены, как Маяковский,

приравнявший к штыку перо.

Но и он молодым кремирован, —

что с того, что отлит в чугуне?..

Кто состарился — тот премирован.

Жизнь улучшилась в нашей стране.

Всё ж какому-то юноше Муза

«Присягни, — говорит, — полюблю,

как Есенина,

как Маяковского,

как Высоцкого,

погублю…»

Осип Эмильевич

Прекрасный дар невзрачного еврея

отвергла, погубила, приняла

Россия,

о содеянном жалея…

Но дух не просит места у стола.

Он возвратился, и, как сын России,

он здесь,

среди сегодняшних людей,

и удивляется: где идолы литые?

Куда они девались с площадей?

Марина Цветаева

На Родину вернулась…

Сон дурной:

муж, дочь, сестра —

заложники ареста.

Нет кислорода на земле родной,

на необъятной

нет под солнцем места.

На Родину вернулась…

Немота

возмездием.

Теперь молчок. Могила.

Живые опечатала уста,

отпрянула от белого листа:

— Не дай Господь, чтоб я заговорила!

Не дай Господь… —

В опасности Москва,

к ней рвется враг

и дым ползет прогорклый…

Чтоб не прорвались

страшные слова,

самой себе перетянула горло.

…Как больно, что смертельная беда

неизлечима завтрашним лекарство

бессмертия —

не путать с государством,

на Родину вернулась —

навсегда!

«От границы до границы…»

* * *

От границы до границы

Не объять отчизну-мать,

И со всем, что в ней творится,

Ум не в силах совладать,

И таких пространств, как эти,

Без концов и без начал,

Ни один народ на свете

Никогда не получал.

От подобного размаха

В доме ветер и сквозняк,

Эхо праздника и страха,

Слева свет, и справа мрак.

Удалой играя силой

На Днепре и на Оби,

Ты сынов своих, Россия,

Одиноких не губи.

Хоть сбиваешься со счета,

Всех учти до одного,

Всех вбери в свою заботу,

А не только большинство:

Кто вдали и кто под боком —

Взор в просторах не топи

И пророка ненароком,

И младенца не приспи!

Свобода

— Мы вспоминаем постепенно:

Предначертаниям верна,

Из моря крови — красной пены

Явилась светлая она.

Ей гибель с первых дней грозила,

Над ней кружило воронье;

Мы стали знаменем и силой,

Мы стали голосом ее.

Пока мы мерли и боролись,

Чтоб только выжила она,

Ее доверили мы воле

Сурового опекуна.

Мы для нее недоедали,

Мы ей несли свое житье,

Дворцы из мрамора и стали

Мы воздвигали для нее.

Когда потребовались штурмы,

Мы не жалели сыновей,

Когда потребовались тюрьмы,

Мы даже тюрьмы дали ей.

Любой ценой мы побеждали,

Нам становилось все трудней,

Чем больше мы о ней кричали,

Тем меньше думали о ней.

Мы славословили и гнулись,

Мы чашу выпили до дна,

Когда ж внезапно оглянулись,

Мы спохватились: где она?

1956

«Люди любят возмущаться…»

* * *

Люди любят возмущаться

то соседом, то женой,

то соседнею страной…

Вождь умел распоряжаться

этой склонностью дурной.

Долго вождь невозмутимый

возмущаться нас учил:

без огня, мол, нету дыма…

Сколько дыму напустил!

Дым дурманящий и горький

до сих пор нам ест глаза,

до сих пор спирает горло, —

закрывать окно нельзя.

Диалектик

Дальше, больше, громче, выше!

Вся страна взяла разбег.

Мудрый кормчий песню слышит:

вольно дышит человек.

Вождь принес для сверхэпох

симбиоз даров и пыток,

награждая нас за вдох,

нас карая же за выдох!

«От имени павших героев…»

* * *

От имени павших героев,

от имени славной страны

и ее священных устоев

внушали нам чувство вины:

народ, меняющий русла рек,

строил ГЭС в миллион киловатт,

а маленький человек

кругом виноват.

Судьи властью сильны,

ларчик просто у них открывается:

невиновный легко проникается

чувством вины,

если судит вождь-победитель,

созидатель, освободитель,

обожаемый обвинитель,

мастер вечной гражданской войны.

Выставляли тебя лжесвидетели

блудным сыном великой семьи,

чтоб забыл, что твои благодетели —

это платные слуги твои.

«Учителя уходят постепенно…»

* * *

Учителя уходят постепенно

За горизонт. Скрывает их земля…

Как велика большая перемена!

Где вы теперь, мои учителя?

Вот я стою один, уже я — старший.

Прошли непредусмотренно года,

Такие здесь предприняли демарши,

Какие вам не снились никогда.

Хоть собирай вас и сажай за парты,

Давай заданья, вызывай к доске…

С историей новейшею — запарка:

Учебники забросите в тоске.

Был ясен путь. Он с расстановкой, с толком

Шел к цели — только руку протяни:

Все истины расписаны по полкам,

Все, как по нотам, — завтрашние дни.

Свет впереди, а за спиною — страшно.

Худая гимнастерка в орденах…

Вы веру проповедовали страстно,

Списав со счета боль свою и страх.

Вот я стою, сторонник перестройки,—

Вам не судья, но постараюсь я,

Чтоб в свой черед не ставили мне двойки

Мои ученики и сыновья.

Начало века

Двадцатый век. Распутин… Что за бред?

Страницы невозможного романа,

Шальное сочиненье графомана,

Где не наложен ни на что запрет.

От океана и до океана

Империя, которой равной нет,

Вдруг распадется, но из мглы дурмана

Преображенной явится на свет.

Россия не двуглавой, но двуликой,

Растоптанной, великой, безъязыкой,

Отмеченной судьбою мировой

Встает до звезд и валится хмельной,

И над ее последним забулдыгой

Какой-то гений теплится святой.

«В час пик мировой перегрузки…»

* * *

В час пик мировой перегрузки,

о люди, услышьте меня:

евреи родственны русским,

а негры японцам родня,

и сердце у каждого слева,

двуногие братья мои,

потомки Адама и Евы

или обезьяньей семьи —

на ветках Вселенского Древа

единственные соловьи!

К анкете

1

Когда объявился я в мире,

он был свежим, с иголочки, новым,

как большая игрушка — готовым:

солнце, бабушка, дом и речка —

все закончено, прочно и вечно,

время расписано в календаре,

вечная кошка шалит во дворе,

мать и отец, как все, неизменные,

неразлучные, несомненные,

изначально, как мир, их родство,

и любовь ко мне —

неизменней всего.

2

В середине счастливого детства

оказалось, что мир поразительно хрупкий,

дома раскалываются, как скорлупки,

и железо свистит,

и внезапно навек

перестал быть живым человек;

отец на фронте, не возвращается,

мама плачет всю ночь напролет,

мир кончается, разрушается,

по развалинам голод идет…

3

Когда началась моя молодость,

первая молодость после войны,

от вчерашней трагедии сердце отпрянуло,

очарованно глянуло в очи весны,

полюбил — потерял я голову

и весь окружающий мир,

среди поля голого, как Адам и Ева,

мы вкусили плоды незапретного древа,

и мир, как напев, начинался с нас,

возникал в первый раз, сейчас…

4

Когда оказался я взрослым,

мир предстал предо мной мастерской,

и я в ней работал…

5

Только взглядом

в три четверти жизни длиной

мир увидишь как таковой,

и не кадры отдельные — цельную съемку,

где теперь превратилось в давно, —

непрерывно от предка к потомку

на глазах моих делалось это кино.

……………………………………………

Содержание жизни и форму

постигая достаточно долго,

я, пожалуй, выполнил норму

основного житейского долга.

Что сказать вам, идущие следом?

Окончательный вывод — неведом,

кроме вкуса полыни и меда.

Я стою на пороге, смущенный

запоздалым чувством свободы,

чувством ветра, весны зеленой,

удивленный, как в первые годы.

Детской веры своей не откину,

не отрину и опыт прозренья…

Созерцающий видит картину,

созидающий видит творенье.

Content

Кирилл Ковальджи
Звенья и зёрна
Сборник стихотворений

Встреча с кометой

«Что там третья мировая?..»

«Бомбой с атомной начинкой…»

«— Так нежна эта звездная тишь…»

Родословная

«Ту пристройку, где мы жили…»

Новобранец

«Я своими руками хочу развести…»

«После боя — как до боя — снова…»

Заклятье

«Кто за себя любимую любить…»

«Философская шпаргалка…»

«Вот Рим, властитель мира…»

«Как же так случилось, Византия?..»

Исповедь левши

«Эта бесконечная прямая…»

«В автобусах, набитых туго…»

«На перекрестке…»

«…Но прогресс…»

«— Во всем необходимо разобраться!..»

«Мужчина с положением…»

«После долгой войны…»

«Время жизни твоей состоит…»

«За окнами холодный ветер…»

«Поскитался, постранствовал…»

«Эта птица была не видна…»

«Тоскуют сегодня ночью быки, коровы и овцы…»

«В прекрасное верю, но грустное знаю…»

Сонет с актерами

«Терпенье, терпенье, терпенье!..»

«Ты к рассвету идешь…»

В те дни…

Гибель человека

«Знать не дано…»

«— Как умирают деревья…»

«Я не умру, пока живу…»

«Смешны обуянные страхом…»

Зарубежное

Философическое

«Жизнь прошла, прошелестела…»

«И сейчас Экклезиаст…»

Куда уж проще…

«Я не кончаюсь нигде…»

«Прости меня, Солнце…»

«Море работало тысячу лет…»

К ЭВМ

«…ах, звезда потеряла планету…»

«Прекрасная юная статуя…»

«— Если сомкнулась вода…»

«— Господи, выслушай исповедь!..»

ЗЁРНА-I

Парижские голоса

«Под рок-музыку аварийности…»

Африканская мозаика

«Вдруг, проснувшись в казенной постели…»

Полоумный

Хеппи-энд

«Ах, Кавказ! Это слишком красиво…»

Конец сезона

«Закончив дела и не споря…»

Отзвуки юности

«В чем дело?..»

«Вижу стреляных, тертых, прожженных…»

ЗЁРНА-II

Сон

«С покаянной улыбкой…»

«Все началось с разлуки и смятенья…»

«Пусть, как птицы из клетки…»

«Люби, пока не отозвали…»

«Согласен быть покинутым тобой…»

Перекресток

Сонет с кодой

Сонет разорванный

Сонет неправильный

Любовь и лингвистика

Читая Тютчева

«…но с облаков упав на камень…»

«В московском декабре…»

«Детству нужен маленький тайник…»

Занавес

Мастер

«…но пуля Дантеса…»

Роль

«Они любили друг друга…»

«Стариковский семейный досуг…»

«Страсть не зря укротилась…»

«Ожил в сумерках магнитофон…»

«Пространства и времени нет…»

«Ты умнеешь год от году…»

«Есть беспамятства ученье…»

«И возраст, и авторитет…»

Как улитка

«Прет прямолинейно, и нелепо…»

«Удивляйтесь Вселенной…»

Михаил Лунин. 1845

«В стране Пушкина и Блока…»

«Бояться тебе не пристало…»

«Лирой или секирой…»

«Читателю достаточно общенья…»

«Там, за высотным зданьем на Смоленской…»

«И дым над городом, и чад…»

Голубь городской

«Пассажир умылся, выбрился…»

ЗЁРНА-III

«Где плоть философии серой?..»

Сонет с анаграммами

«Умножайте прекрасное!..»

Гений среди нас

«— Прекрасное, как крест на храме…»

«Осторожнее — ритм не нарушь…»

Диалог

«Вы умны, говоруны…»

«Если вас одолеет хандра…»

«Я стесняюсь наряженных женщин…»

Машина времени

В застойные дни

Брадобрей

Горе от ума

ЗЁРНА-IV

«Мы любим новизну…»

«На Ваганьковском храм Воскресения…»

Осип Эмильевич

Марина Цветаева

«От границы до границы…»

Свобода

«Люди любят возмущаться…»

Диалектик

«От имени павших героев…»

«Учителя уходят постепенно…»

Начало века

«В час пик мировой перегрузки…»

К анкете